Боб Шоу

Свет былого

Венок из звезд

Глава 1

Иногда Гилберт Снук думал о себе как о неком аналоге нейтрино в человеческом обществе.

Будучи по профессии авиамехаником, он никогда не изучал ядерную физику специально, но тем не менее знал, что нейтрино — это почти неуловимая частица, так слабо взаимодействующая с нормальным адронным веществом Вселенной, что она способна пройти Землю насквозь, не задев и даже не потревожив ни одного атома. Снук, двигаясь по жизни своим прямолинейным курсом от рождения до смерти, намеревался поступить так же и в возрасте сорока лет весьма преуспел в выполнении этой программы.

Родители его, незаметные и не обремененные друзьями люди со склонностью к одиночеству, умерли, когда Снук был еще ребенком. В наследство они оставили ему немного денег, но не передали никаких родственных связей. Образование, предоставленное Снуку местными властями, носило технический характер, видимо, потому что это считалось быстрым и надежным способом превращать потенциальные потери общества в людей, приносящих этому обществу пользу. Но его такое положение дел устраивало. Он старательно занимался, с легкостью удерживая свои позиции в классе, а в мастерской был бесспорно первым. Собрав соответствующее количество аттестатов, он решил стать инженером-авиамехаником, главным образом потому что эта работа гарантировала частые поездки за пределы страны. Унаследовав от родителей склонность к одиночеству, он вовсю пользовался этой профессиональной мобильностью, чтобы избегать больших концентраций людей. Почти два десятилетия он мотался по Ближнему и Среднему Востоку, продавая свои услуги всем без рабора: нефтяным компаниям, авиалиниям или военным организациям — всем тем, кто до предела эксплуатировал свои самолеты и готов был платить, чтобы они продолжали летать.

В те годы шел болезненный процесс дробления Африки и Аравийского полуострова на все более мелкие государства, и нередко перед Снуком возникала опасность, что его имя окажется связанным с деятельностью той или иной проигравшей политической группировки. Подобная связь могла кончиться чем угодно: от необходимости поступить на постоянную работу до возможности очутиться перед автоматом палача, перебирающим свои смертоносные четки из меди и свинца. В каждом случае, подобно нейтрино, он успевал ускользнуть без всякого вреда для себя еще до того, как ловушка захлопнется. Когда появлялась необходимость, Снук на короткие периоды менял имя или брался за другую работу. Он всегда пребывал в движении, и, казалось, ничто не задевало его.

В микрокосме ядерной физики единственной частицей, которая действительно может представлять опасность для существования нейтрино, является антинейтрино. По иронии судьбы, однако, именно облако этих самых частиц летом 1993 года резко повлияло на судьбу человека-нейтрино, Гила Снука.

Впервые облако антинейтрино было замечено, когда оно пересекало орбиту Юпитера 3 января 1993 года, и, поскольку трудности уже при его выявлении существовали немалые, даже астрономы в своих ранних докладах без особых угрызений совести называли объект «облаком». Лишь через месяц этот термин выпал из употребления, и появилось более точное, хотя и не совсем верное, определение — «псевдопланета».

Уточнение природы феномена стало возможным благодаря достижениям в области только-только родившейся магнилюктовой оптики — дисциплины, которая, как это часто случалось в ходе истории научных открытий, появилась именно в тот момент, когда она потребовалась.

Магнилюкт выглядел как обычное голубое стекло, однако на самом деле представлял собой нечто вроде квантового усилителя изображения, действовавшего подобно камере для съемок в темноте, но без сложной электроники. Очки с магнилюктовыми линзами позволяли отлично видеть ночью, создавая у одевшего их впечатление, будто все вокруг освещено голубым светом. Прежде всего их стали использовать в военных областях, что принесло изобретателю и промышленникам огромные доходы, но вскоре благодаря рекламе новый материал получил применение и в других областях. Горняки, сотрудники фотолабораторий, спелеологи, ночная охрана, полиция, дежурные в театральных залах, водители такси и поездов — все, кому приходилось работать в темноте, превратились в потенциальных покупателей. Сотрудниками астрономических обсерваторий магнилюктовые очки оказались особенно полезными: с их помощью можно было эффективно работать в темноте, не мешая светом коллегам и приборам.

Также в полном соответствии с классическими традициями научных открытий было и то обстоятельство, что первым человеком, заметившим, как псевдопланета приближается к Солнцу, стал астроном-любитель, работавший в самодельной обсерватории в Северной Каролине.

Клайд Торнтон считался хорошим астрономом, хотя и не в современном значении этого слова, что означало бы, что он прекрасно знал математику и астрофизику. Просто он любил наблюдать за небом и знал его лучше, чем район Эшвилла, где жил с рождения. В своей маленькой обсерватории он мог найти любой предмет в темноте на ощупь, а магнитолюктовые очки купил неделей раньше скорее из любопытства, чем с какой-то практической целью. Торнтон любил и ценил технические новшества, и прозрачный материал, способный превращать ночь в день, сразу заинтриговал его.

Он навел свой телескоп, чтобы заснять интересовавшую его туманность с тридцатиминутной выдержкой, и, довольный проделанной работой, возился теперь рядом с инструментом в новых магнитолюктовых очках. Фотопластинка тем временем продолжала впитывать свет, начавший свое путешествие к Земле еще до того, как предки человека открыли возможности применения дубины. Чтобы убедиться, что основной инструмент точно отслеживает цель, он решил взглянуть во вспомогательную трубу для наведения и, забывшись на минуту, сделал это, не сняв новых очков.

Торнтон был скромным человеком шестидесяти с небольшим лет, мягким по складу характера и вполне свободным от коммерческих амбиций, но, как и все другие тихие звездочеты, он не переставал мечтать о том самом бессмертии, которое дается открывателям звезд и планет. Увидев объект первой звездной величины, сидящий на горизонтальной нити окуляра, словно алмаз в том месте, где алмазу быть не положено, он испытал огромный душевный подъем. Торнтон долго разглядывал яркое пятно, пытаясь убедить себя, что это не рукотворный спутник, потом вдруг заметил раздражающие голубые размывы вокруг него. Он попытался потереть глаза, и тут его пальцы наткнулись на оправу магнитолюктовых очков. Нетерпеливо вскрикнув, он сорвал очки и снова приник к окуляру.

Яркий объект исчез.

Невыносимый груз разочарования продолжал давить на Торнтона, пока он проверял светящиеся лимбы установки телескопа, чтобы удостовериться, что инструмент наведен на прежнюю точку небосклона. Все оставалось, как раньше, за исключением небольшого смещения, вызванного следящим механизмом. Все еще не теряя надежды, он снял с телескопа фотографическую камеру, поставил на ее место маломощный окуляр и взглянул снова. Туманность, которую он фотографировал, была точно в центре поля зрения — еще одно доказательство, что наводка телескопа не изменилась. Но никакой «звезды Торнтона», как этот объект могли бы потом зарегистрировать в каталогах, там не оказалось.

Опустив плечи, Торнтон сидел в полной темноте и ругал собственную глупость. Он позволил себе разволноваться, как это часто бывало с другими астрономами, из-за случайного блика в оптике инструмента. Ночной воздух, с тонким, едва заметным свистом сочащийся в открытую щель купола, показался ему вдруг холоднее, и Торнтон вспомнил, что уже третий час ночи. В это время человеку его возраста следовало бы давно уже лежать в теплой постели. Он поискал магнитолюктовые очки, надел их и в голубом сиянии, которое они, казалось, вызывали сами, принялся собирать многочисленные блокноты и ручки.

Каприз, мимолетное нежелание принимать диктат здравого смысла заставили его вернуться к телескопу. Не снимая очков, он взглянул в окуляр: новая звезда по-прежнему горела на горизонтальной нити.

Торнтон присел перед трубой наводки своего большого телескопа и долго смотрел в нее то в очках, то без очков, прежде чем поверить наконец в реальность феномена звезды, которую видно только через магнитолюкт. Он снял очки и, придерживая их дрожащими пальцами, нащупал выдавленное на пластиковой оправе название торговой марки «АМПЛИТ», затем его охватило желание снова и повнимательнее взглянуть на свое открытие. Опустившись на низкий стул, Торнтон приник к окуляру большого рефрактора. В магнитолюктовых очках очертания объекта неизбежно размывались, но сам он был ясно виден, причем выглядел так же, как и в маломощную трубу наводки. И что странно — не ярче.

В удивлении сдвинув брови, Торнтон попытался осмыслить увиденное. Он ожидал, что объект окажется значительно ярче, поскольку двадцатисантиметровый объектив основного телескопа собирает значительно больше света, чем труба наводки. То, что он не выглядит ярче, означает… Разум Торнтона боролся с незнакомой информацией. Это означает, что объект не излучает света и он видит его посредством какого-то другого типа излучения, улавливаемого очками «Амплит».

Решив проверить свою догадку, он поднялся на ноги, стараясь не задеть станину телескопа, и вышел из купола на мягкую травяную лужайку позади дома. Зимняя ночь колола холодом сквозь одежду, словно кинжалы из черного стекла. Торнтон взглянул на небо и при помощи одних только очков нашел участок, который его интересовал. Волосы Вероники — созвездие не очень заметное, но он знал его с детства и сразу же увидел новый бриллиант в локонах девы. Когда же он снял очки, звезда исчезла.

Тут Торнтон совершил нечто для него совершенно несвойственное. Невзирая на опасность подвернуть ногу, он бегом бросился к дому, стараясь добраться до телефона, не теряя ни одной лишней секунды. У большинства жителей Земли есть ночные магнитолюктовые очки, многие носят их с собой постоянно, и каждый, взглянув вверх, в любой момент может заметить на небе новый объект. А Торнтону страстно хотелось, чтобы этот объект носил именно его имя.

Последние несколько минут были самыми восхитительными за все его сорок лет в практической астрономии, но ночь приготовила ему еще один сюрприз. В полной темноте дома он снова надел очки и, не выключая света, двинулся к телефону в прихожей. Взяв трубку, он набрал номер своего старого друга Матта Коллинза, профессора астрономии в Университете Северной Каролины. Ожидая, пока его соединят, Торнтон машинально взглянул вверх примерно в том же направлении, куда был нацелен его телескоп.

И там, сверкая, словно голубой бриллиант, горела его звезда, ясно видимая сквозь потолок и крышу дома, как будто перекрытия, стропила и черепица превратились в прозрачные тени. Пока он не снимал очки, звезду было отлично видно: с такой же незменной яркостью она светила даже сквозь плотные предметы.

Доктор Бойс Амброуз пытался спасти остаток неудавшегося дня.

Проснулся он рано и, как иногда случалось, с тягостным ощущением, что жизнь не сложилась. Больше всего в приступах этого ощущения его раздражало то, что он не знал заранее, когда они нахлынут, и даже не мог объяснить, что их вызывает. Почти всегда он бывал доволен своим постом директора карлсенского планетария с его превосходным современным оборудованием и постоянным притоком посетителей. Часть посетителей составляли люди с высоким положением в обществе, а часть — просто привлекательные молодые женщины, которые желали услышать все, что он знает о звездах, и порой увлекались до такой степени, что с интересом слушали его экскурсы в астрономию даже на следующее утро за завтраком.

Как правило, ему доставляли удовольствие и неторопливая административная деятельность, и возможности порассуждать обо всех событиях, происходящих в пространстве от границы атмосферы до пределов наблюдаемой Вселенной, постоянно предоставляемые местными газетчиками, и круг общественных обязанностей, и вечера с коктейлями, на которых камера редко не запечатлевала его присутствие, хотя он не делал ничего особенного — просто был высок, молод, хорош собой, образован и богат.

Однако иногда приходили другие дни, когда он видел себя самым презренным существом на свете — популяризатором астрономических знаний. В такие дни, случалось, он вспоминал, что звание доктора присуждено ему университетом, известным тем, что там не отказывались от частной финансовой помощи. Или что его диссертация была подготовлена с помощью двух нуждающихся в средствах, но весьма сведущих в науке «личных секретарей», нанятых его отцом. Или что его работа в планетарии могла достаться любому, чья семья согласилась бы выложить деньги для закупки нового оборудования. В ранней молодости Бойс был захвачен идеей доказать, что он сможет построить карьеру без помощи состояния Амброузов, но позже пришло понимание, что у него для этого не хватает необходимых качеств. Будь он беден, может быть, ему было бы гораздо легче тратить долгие часы на занятия в одиночку, но ему мешало то, что он мог позволить себе любое из возможных увлечений. Рассудив таким образом, он в конце концов пришел к выводу, что единственным логичным ходом в данной ситуации будет использовать деньги для противодействия влиянию, которое они же оказывают на его академическую карьеру, то есть купить то, что они помешали ему завоевать трудом.

И с подобной философской основой Амброуз жил вполне счастливо. За исключением тех дней, когда, например, неосторожный взгляд, брошенный на страницу одного из научных журналов, выхватывал уравнение, которое он должен был понимать, но… В таких случаях он часто принимал решение активизировать свою работу в планетарии, и именно поэтому в тот день он предпринял раннюю трехчасовую поездку к Матту Коллинзу лично вместо того, чтобы связаться с ним по видеофону.

— Я не специалист в данной области, — сказал ему Коллинз за чашкой кофе в его профессорском кабинете со стенами цвета загара. — Это чистое совпадение, что Торнтон и я — старые друзья, и он позвонил мне первому. Я вообще сомневаюсь, что такой человек, как «специалист по Планете Торнтона», существует.

— Планета Торнтона, — повторил Амброуз, почувствовав укол зависти к неизвестному дилетанту, чье имя войдет в историю астрономии только потому, что ему нечего было больше делать по ночам, кроме как просиживать их в жестяном сарайчике на лужайке за домом. — Мы точно знаем, что это планета?

Коллинз покачал головой.

— Нет еще. Слово «планета» в данном случае не определяет сути. Правда, теперь, когда объект ясно виден в форме диска, мы смогли оценить его диаметр примерно в 12 000 километров, а это размер, характерный для тела планетного типа. Но не исключено, что в своей собственной системе размеров он может быть и карликовой звездой, и кометой, и… чем угодно.

— А как насчет деталей поверхности?

— Пока ничего неизвестно. — Коллинзу это отсутствие точного знания, по-видимому, доставляло какое-то извращенное удовольствие. По обычным человеческим меркам его можно было бы назвать великаном, и порой казалось, что все заботы, осаждающие людей нормальных размеров, его просто не трогают.

— Моя проблема заключается в том, что я должен найти какую-то форму популяризации Планеты Торнтона в планетарии, — сказал Амброуз. — Как насчет магнитолюктового телескопа? Разве из этого материала нельзя делать линзы?

— В том, чтобы изготовить из магнитолюкта предмет в форме линзы, нет никаких трудностей. И такая линза будет выполнять свою задачу, если использовать ее для концентрации обычного света. Однако, если ты попытаешься получить увеличенное изображение Планеты Торнтона, ничего не выйдет.

— Вот этого я не понимаю, — сказал Амброуз, в отчаянии решившись признать свое неведение. — Директор планетария должен быть экспертом по поводу всего, что происходит там, наверху, но я в полной растерянности. Репортеры звонят мне каждый день, а я даже не знаю, что им сказать.

— Не беспокойся, в одной лодке с тобой оказалось множество так называемых экспертов. — Коллинз улыбнулся, и это чуть смягчило выражение его сурового, грубого лица. Достав две сигары из кармана своей белой рубашки, он метнул одну из них через стол Амброузу. — Если у тебя есть время, я вкратце расскажу тебе то немногое, что знаю сам.

Благодарный за его дипломатичность, Амброуз кивнул и развернул обертку сигары, курить которую в общем-то не хотел.

— У меня масса времени.

— Отлично. — Коллинз зажег обе сигары и откинулся назад в кресле, отчего оно громко заскрипело. — Прежде всего замечу, что про магнитолюктовые линзы я сказал тебе чистейшую правду.

— Я не сомневаюсь, что…

Коллинз поднял тяжелую розовую руку, жестом призывая Амброуза к молчанию.

— Я лучше сразу выложу физику, поскольку для меня это тоже все ново, и я понимаю ее вот здесь, но совсем не понимаю тут. — Он по очереди постучал себя по лбу и по груди, потом начал лекцию. — Магнитолюкт — это прозрачный материал с высокой концентрацией атомов водорода. Относительно недавно появились сообщения, что он может быть полезен в качестве некоего суперсцинтиллятора для обнаружения нейтрино, но, насколько я знаю, никто не проявлял к этому делу интереса, пока в Солнечную систему не вошла Планета Торнтона. Эта планета не излучает в известной нам области спектра, поэтому ее невозможно увидеть обычным путем, — зато она активно испускает нейтрино. Когда нейтрино попадает в линзу магнитолюктовых очков, оно взаимодействует с протонами, в результате чего появляются нейтроны и позитроны, которые возбуждают другие атомы в материале, а те в свою очередь излучают в видимом спектре. Поэтому в данном случае нельзя сфокусировать излучение и получить увеличенное изображение: нейтрино проходят по прямой. Более того, Планету Торнтона можно увидеть как немного размытое пятно только из-за некоторого рассеивания частиц относительно направления движения нейтрино. Ну, как я? — Коллинз выглядел словно ученик, ожидающий похвалы.

— Очень хорошо, — сказал Амброуз, — особенно если учесть, что физика элементарных частиц не твоя специальность.

— Не моя.

Амброуз решил не упоминать, что ядерная физика была как раз его специальностью. Возможно, Коллинз уже понял, что его слушатель знает гораздо меньше, чем от него ожидают. Он стряхнул первую колбаску пепла со своей сигары и задумался об услышанном несколько минут назад.

— Значит, излучение представляет собой поток нейтрино, — произнес он медленно. — Насколько я понимаю, на основании этого был сделан вывод, что Планета Торнтона состоит из антинейтринной материи?

— Видимо, да.

— То есть планета представляет собой что-то вроде мира-призрака. И для нас она практически не существует.

— Верно.

— Вот незадача! — произнес Амброуз, криво улыбнувшись. — Как я буду демонстрировать ее в планетарии?

— А это, рад сказать, уже твоя проблема, — с симпатией в голосе, несколько контрастирующей с вложенным в слова содержанием, произнес Коллинз. — Хочешь увидеть, где сейчас находится наш пришелец?

— Не откажусь.

Пока Коллинз вводил в терминал компьютера на своем столе команды, вызывающие на настенный экран диаграмму Солнечной системы, Амброуз продолжал потягивать свою сигару. Когда же на экране возникло изображение, он заметил, что его собеседник искоса наблюдает за ним, явно рассчитывая на какую-то реакцию. Амброуз взглянул на экран с двумя пунктирными зелеными линиями, обозначающими орбиты Юпитера и Марса, и пересекающей их сплошной красной линией траектории Планеты Торнтона. Примерно это он и ожидал увидеть, но что-то на диаграмме было не так, что-то связанное с теми данными, которые он только что получил от Коллинза.

— Это испрвленный вид, так сказать, сверху, перпендикулярно плоскости эклиптики, — сказал Коллинз, не сводя глаз с Амброуза. — Мы получаем точки орбиты методом триангуляции, и эти данные довольно точны, поскольку мы использовали лунную колонию в качестве второй расчетной точки. Базовое расстояние, конечно, меняется, но…

— Стоп! — остановил его Амброуз, внезапно поняв, что именно на компьютерной диаграмме не так. — Красная линия искривлена!

— И что?

— Антинейтринная планета не должна подвергаться влиянию притяжения Солнца. Она должна пройти Солнечную систему по абсолютно прямой линии.

— Ты довольно быстро все уловил, — сказал Коллинз. — Поздравляю.

Амброуза поздравление не обрадовало.

— Но что это означает? Как видно из диаграммы, Планета Торнтона захвачена притяжением нашего Солнца, но то, что мы знаем, говорит о невозможности подобного явления. Насколько точно известно, что планета состоит из антинейтрино?

— Если на этот счет и есть какие-то сомнения, они разрешатся через несколько месяцев, — после короткой паузы ответил Коллинз.

— Ты, я чувствую, убежден в этом. Откуда такая уверенность? — спросил Амброуз.

— Все очень просто, — ответил Коллинз спокойно. — Из тех данных, которыми мы располагаем уже сейчас, почти на сто процентов следует, что Планета Торнтона пройдет прямо сквозь Землю.

Глава 2

Утром 25 марта 1993 года человек-нейтрино по имени Гилберт Снук сидел в баре, неторопливо наслаждаясь сигаретой и слегка охлажденным джином с водой. Роста он был среднего. Короткие черные волосы. Твердые черты лица. Четкий рельеф мышц, предполагавший значительную физическую силу. Но больше Снук, пожалуй, ничем не выделялся.

Его чувство удовлетворенности складывалось из целой комбинации составляющих, и одной из них служил тот факт, что впервые за две недели у него выдался свободный день. Обслуживание самолетов днем при тех температурах, что царят на юге Аравийского полуострова, само по себе предполагало способность наслаждаться возможностью просто посидеть в прохладе. Внутри самолета жара стояла непереносимая, а металлические поверхности приходилось застилать тряпками, чтобы не получить ожога. Машинное масло становилось настолько текучим, что опытные механики обычно пренебрегали рекомендациями изготовителей и заменяли его составами, которые при нормальных обстоятельствах ведут себя как патока.

Условия работы в Малакке отнюдь не способствовали тому, чтобы иностранные специалисты оставались там надолго, но вполне соответствовали темпераменту Снука. Малакк образовался после распада бывшего Оманского султаната на несколько мелких государств, и страна эта привлекала Снука главным образом плотностью населения — не более двух человек на квадратную милю. Все те давящие на психику факторы, которые раздражали его в густонаселенных районах, в Малакке практически отсутствовали. Здесь ему удавалось игнорировать даже газеты, бюллетени новостей и радиопередачи. От него требовалось только поддерживать в рабочем состоянии принадлежащую правителю небольшую эскадрилью военных транспортных самолетов и стареющих реактивных истребителей, за что он квартировался в единственном отеле государства и получал щедрое жалованье, не облагаемое налогом. По привычке почти все деньги он переводил в банк своего родного Онтарио.

День для Снука начался хорошо. Он проснулся посвежевшим после долгого сна, отведал завтрак в западном стиле, пару часов пробултыхался в бассейне и теперь наслаждался джином в ожидании ленча. Аэродром и прилегающий к нему городок, расположенный в пяти километрах от отеля, прятались за низкими холмами, отчего Снуку легко верилось, что в этом мире нет ничего, кроме отеля, огромного голубого океана и полумесяца белого песка, огибающего по обеим сторонам залив. Время от времени он вспоминал, что вечером у него свидание с Евой, переводчицей из западногерманской технической консультационной миссии, но сейчас мысли его сосредоточились на состоянии легкого и приятного опьянения.

И стоит ли говорить, что он был удивлен, обнаружив растущее в нем чувство беспокойства, которое возникло после того, как солнце перевалило зенит. Снук привык верить своим предчувствиям; иногда он даже подозревал, что обладает крохотным даром ясновидения. Но сейчас, обводя взглядом просторный и почти пустой бар, он не мог понять, что вызвало у него подсознательную тревогу. Со своего места у окна Снуку было видно маленькое подсобное помещение за стойкой бара, и он очень удивился, заметив, как бармен зашел внутрь и нацепил на нос что-то похожее на магнитолюктовые очки. Молодой, неизменно вежливый араб замер на мгновение, глядя вверх, затем снял очки и вернулся к стойке, пробормотав что-то темнокожему официанту. Тот взглянул на потолок, и его глаза сверкнули на темном лице.

Снук задумчиво отхлебнул из стакана. Теперь ему вспомнилось, что он видел у бассейна группу европейских туристов в магнитолюктовых очках и что еще тогда у него мелькнула мысль, зачем это им понадобились усиливающие свет очки под таким ослепительным солнцем. В тот момент происшествие показалось ему просто еще одной странностью представителей слишком цивилизованного человечества, но теперь возникли новые мысли.

Май близился к концу, и Снук припомнил, что скоро должно произойти какое-то важное астрономическое событие. Астрономия мало интересовала его, и из разговоров между пилотами он получил смутное представление о том, что к Земле приближается какое-то протяженное небесное тело малой плотности, даже менее плотное, чем хвост кометы. А узнав, что его еще и нельзя увидеть иначе как с помощью какого-то хитрого свойства магнитолюктового стекла, Снук отнес это явление к классу оптических иллюзий и больше о нем не задумывался. Оказалось, однако, что у других оно вызывает немалый интерес, и это лишний раз доказывало, что он идет не в ногу со всем остальным человечеством.

Впрочем, в ощущении, что он шагает под звук другого барабана, не было для него ничего нового. Снук сделал еще один большой глоток из запотевшего стакана, но понял, что тягостное предчувствие не уходит. Легкое полуденное опьянение, доставлявшее ему столько удовольствия, внезапно прошло. И это его еще больше расстроило. Он встал, подошел к окну и выглянул на улицу, сощурив глаза от обилия света, исходящего от песка, моря и неба. Группа европейцев все еще толклась у бассейна. Снук уже решил было подойти к ним и спросить, не произошло ли что-нибудь новое, о чем следовало бы знать, но для этого пришлось бы лишний раз вступать с кем-то в контакт, и он тут же передумал. Уже отворачиваясь от окна, он заметил, как с севера, с той стороны, где располагались город и аэродром, приближается облако пыли, видимо, от идущей с большой скоростью машины. Меньше чем через минуту стало ясно, что это закамуфлированный под пустыню джип вооруженных сил султаната.

«Вот оно, — с каким-то странным удовлетворением подумал Снук. — Это за мной».

Он вернулся на свое место, закурил новую сигарету и попытался представить, что могло произойти. Из прежнего опыта он знал: случиться могло все что угодно. От птицы, попавшей в воздухозаборник истребителя и повредившей его металлический «пищевод», до погасшего габаритного огня на личном «боинге» султана. Снук сел поглубже в кресло и решил, что откажется двигаться с места, если только там не случилось что-нибудь действительно серьезное. Он как раз докурил сигарету, когда в зал вошел пилот одного из «скайвипов» [1] лейтенант Чарлтон — с багровым лицом, но форма пшеничного цвета, как всегда, с иголочки. Этот австралиец лет тридцати, нанявшийся по контракту три года пилотировать боевые машины султана, относился к механизмам самолетов с наименьшим уважением, чем все те, кого Снуку доводилось знать. Он подошел прямо к столику Снука, уперся в белый пластик голыми коленками, поросшими светлыми волосками, и уставился на Снука красными от ярости глазами.

— Почему ты до сих пор сидишь тут, Снук? — раздраженно спросил он.

— Потому что предпочитаю пить сидя, — ответил Снук, неторопливо обдумывая вопрос.

— Прекрати… — Чарлтон сделал глубокий вдох и, очевидно, решил переменить тактику. — Разве дежурный не передал тебе мое сообщение?

— Он знает, чем бы это для него обернулось, — сказал Снук. — У меня первый свободный день за две недели.

Чарлтон беспомощно посмотрел на Снука, затем опустился в кресло и, осторожно оглядевшись вокруг, сказал:

— Гил, ты нам очень нужен там, на поле.

Снук обратил внимание на то, что его назвали по имени, и спросил:

— Что случилось, Чак?

Чарлтон, всегда настаивавший, чтобы обслуживающий технический персонал обращался к нему формально, на секунду прикрыл глаза.

— Назревает мятеж. Существует опасность, что самолеты будут повреждены, и командование приняло решение перекинуть их на север до тех пор, пока здесь не станет спокойнее.

— Мятеж? — удивился Снук. — Вчера, когда я уходил, все было спокойно.

— Это случилось в одну ночь. За то время, которое ты здесь провел, вполне можно было успеть понять, что такое малаккцы.

— Ну хорошо, а султанская милиция? Фиркват? Они что, не в состоянии справиться?

— Этот чертов фиркват и раздувает огонь. — Чарлтон утер пот с бровей. — Гил, идешь ты или нет? Если мы быстро не уберем к чертовой матери отсюда все эти самолеты, тогда скоро вообще не будет никаких самолетов.

— Ну если так… — Снук встал одновременно с Чарлтоном. — Я переоденусь и через минуту вернусь.

Чарлтон поймал его за руку и потянул к дверям.

— Нет времени. Поехали так.

Через тридцать секунд Снук уже сидел в джипе рядом с Чарлтоном и крепко держался за поручень. Джип рванул с места, выбрасывая из-под колес гравий. Чарлтон вывел машину на прибрежную дорогу, едва удерживая ее под контролем, и погнал на север, разгоняясь до предельной скорости на каждой передаче. Горячий ветер, столь разительно отличающийся от кондиционированной прохлады отеля, с ревом бился в наклонное ветровое стекло и мешал дышать. Слева за равниной дрожали в раскаленном воздухе голые, похожие на крепостные валы холмы. Снук понял, что на этот раз позволил оторвать себя от более чем заслуженного отдыха для того, чтобы совершить поездку с крайне неосторожным водителем, даже не узнав причину всей этой спешки.

— Стоит ли это дело того, чтобы рисковать жизнью? — спросил он Чарлтона, дернув его за рукав.

— Нет, конечно. Я всегда так вожу машину. — Чарлтон заметно повеселел, видимо, потому, что выполнил свою миссию.

— Из-за чего беспорядки?

— Ты что, никогда не слушаешь новости? — Чарлтон на мгновение отвел глаза от дороги и взглянул на своего пассажира. Джип тут же повело к песку и булыжникам на обочине.

— Нет. На свете есть масса других способов отравить себе существование.

— Может быть, ты прав. Но все началось из-за этой Планеты Торнтона. Не только здесь, это по всему миру.

— А из-за чего шум? Насколько я понял, планеты просто не существует.

— Попробуй объяснить это простому австралийскому аборигену. Или, если на то пошло, простой итальянской домохозяйке. Большинство людей рассуждают… А, черт! — Чарлтон вернул джип на середину дороги и возобновил попытку перекричать несущийся навстречу ветер. — Они думают, что, раз ты видишь, как она приближается, значит, ты почувствуешь, когда она будет здесь.

— Я думал, что ее нельзя увидеть без «амплитов».

— Но они теперь всюду, чудак. Вторая по скорости роста отрасль промышленности; первая, разумеется, секс. В бедных странах импортеры ломают очки надвое и продают как монокли.

— Все равно не понимаю. — Снук несколько секунд задумчиво разглядывал прыгающую линию горизонта. — Как можно заводиться из-за оптической иллюзии?

— Ты в последнее время сам на нее смотрел?

— Нет.

— Держи, — Чарлтон порылся в нагрудном кармане, достал очки с голубыми стеклами и передал их Снуку. — Посмотри… Вон там, к востоку.

Снук пожал плечами и надел очки. Как он и ожидал, освещенные солнцем поверхности выглядели через эти линзы невыносимо ярко, но небо было чуть темнее. Он запрокинул голову, и тут его сердце словно остановилось. Планета Торнтона сияла прямо над ним; огромный стремительно несущийся шар, почему-то вдруг застывший в своем смертоносном падении, заливал почти все небо устрашающим голубым свечением. Древний суеверный страх охватил Снука, лишая его способности рассуждать, предупреждая, что весь старый порядок будет вот-вот сметен. Он сорвал очки и вернулся в успокаивающе-нормальный мир.

— Ну? — явно довольный произведенным эффектом, спросил Чарлтон. — Что ты думаешь об этой оптической иллюзии?

— Я… — Снук снова взглянул на небо, радуясь его пустоте и пытаясь примириться с мыслью о двух несовместимых реальностях. Он хотел было снова надеть очки, но передумал и отдал их Чарлтону. — Она выглядела вполне реально.

— Она столь же реальна, как Земля, но одновременно иллюзорна, как радуга. — Чарлтон подпрыгнул на сиденье, словно всадник, погоняющий коня. — Надо быть физиком, чтобы все это понимать. Я сам не понимаю, но я и не беспокоюсь, потому что верю всем этим парням с учеными званиями после имени. Они, впрочем, тоже не все думают одинаково. А эти вообще считают, что она разрушит мир.

Он показал на деревянные хижины на окраине города, возникшего из-за диагональной линии холмов, где посреди лоскутных домиков мелькали женщины в черных покрывалах и маленькие дети.

Снук кивнул, преисполненный теперь, когда он взглянул на чужое небо, нового понимания.

— Они будут обвинять нас, разумеется. Мы сделали ее видимой — значит, мы вызвали ее к существованию.

— Я знаю только, — прокричал Чарлтон, — что нам нужно перегнать самолеты, а пилотов не хватает. Ты справишься с одним из старых «летающих грузовиков»? Сумеешь?

— У меня нет лицензии на управление самолетом.

— Сейчас это никого не волнует. Твой шанс на медаль, чудак!

— Блеск, — мрачно произнес Снук и ухватился покрепче за поручень джипа, когда Чарлтон свернул с прибрежной трассы на дорогу к аэродрому, проходящую к западу от города. Чарлтон гнал, не обращая внимания на то, что дорога стала хуже, и Снука несколько раз чуть не выбросило из машины, несущейся по ямам и булыжникам. Он был рад, увидев наконец ограду аэродрома, и с облегчением заметил, что у въездных ворот собралась лишь горстка мужчин в национальных костюмах, хотя все они держали в руках современные винтовки, свидетельствовавшие об их принадлежности к султанской милиции. Когда джип приблизился к воротам, он увидел по ту сторону забора людей в обычной солдатской форме с винтовками на изготовку. Его надежды на то, что ситуация окажется менее опасной, быстро растаяли. Чарлтон посигналил и яростно замахал рукой, чтобы люди у ворот очистили дорогу.

— Лучше сбавь немного, — прокричал ему Снук.

Чарлтон дернул головой.

— Если мы снизим скорость, нам вообще не прорваться.

И он продолжал гнать на полной скорости до самых ворот, пока люди в белых одеждах не отпрыгнули в сторону с возмущенными криками. Чарлтон притормозил в самый последний момент и повернул джип к двум ободранным врытым в землю хвостовым опереньям самолетов, служащим столбами ворот. Уже казалось, что его тактика себя оправдала, когда престарелый араб, стоявший до того на огромной бочке из-под смазочного масла, вдруг спрыгнул на землю с поднятыми руками перед самым автомобилем. У Чарлтона просто не было времени отреагировать. Джип вздрогнул от удара по живому, и старик исчез под колесами. Чарлтон резко, с разворотом остановился за линией солдат и посмотрел на Снука с искренним негодованием во взгляде.

— Ты видел? — выдохнул он, бледнея. — Старый дурак!

— Кажется, мы его убили, — сказал Снук. Он обернулся и, увидев, что вокруг лежащего тела собралась тесная толпа, попытался было выбраться из машины. Но неизвестно откуда появившийся бородатый сержант грубо толкнул его обратно на сиденье.

— Туда не ходи, — сказал он. — Они тебя убьют.

— Но нельзя же… — Слова Снука потонули в шуме двигателя, и Чарлтон, разогнавшись, повел джип к ангарам, выстроившимся вдоль южной стороны шоссе. — Что ты делаешь?

— Сержант не шутил, — мрачно ответил Чарлтон, и, словно в подтверждение его слов, послышался неровный дробный звук выстрелов. Рядом с джипом несколько раз фонтанчиками взметнулся песок.

Снук пригнулся к сиденью. Хотя действия Чарлтона много раз вызывали у него протест, в данном случае он оказался прав. В Малакке было так мало машин, что люди до сих пор не могли примириться с неизбежностью несчстных случаев на дорогах. Родственники пострадавшего в дорожном происшествии всегда относились к его смерти как к случаю преднамеренного убийства идаже в спокойные времена мстили тем же. Снук знал одного авиамеханика, который год назад случайно сбил ребенка. Чтобы спасти провинившемуся жизнь, пришлось вывозить его из страны тайком на самолете.

Когда джип въехал за земляной вал и наконец остановился у одноэтажного здания диспетчерской, Снук выпрямился. Командир эскадрильи Гросс, бывший летчик Королевских военно-воздушных сил, а ныне заместитель командующего авиацией султана, выбежал им навстречу и остановился, без слов глядя на три взлетающих с ближней полосы почти один за другим истребителя. Капли пота стекали по его чисто выбритому, но перепачканному пылью лицу.

— Я слышал выстрелы, — сказал он, как только стих грохот взлетающих «скайвипов». — Что случилось?

Чарлтон поерзал на сиденье и, глядя на свои руки, сжимающие руль, ответил:

— Они стреляли в нас, сэр. Один из местных… э-э-э… он выскочил перед машиной, когда я проезжал ворота.

— Мертв?

— Он совсем старик.

— Доверяй тебе после этого, Чарлтон, — с горечью произнес Гросс. — О господи! Как будто у нас без этого мало неприятностей!

Чарлтон прочистил горло.

— Мне удалось найти Снука, сэр. Он согласился переправить «летающий грузовик».

— Их осталось только два, и те уже никуда не полетят. — Гросс махнул рукой в сумрак ближайшего ангара, где стояли два старых неуклюжих грузовых самолета. Правый пропеллер одного вгрызся в крыло другого — видимо, в результате неумелого разворота в узком пространстве.

Снук выпрыгнул на горячий асфальт.

— Я осмотрю повреждения.

— Нет. Весь гражданский персонал я перевожу на север до тех пор, пока здесь не поутихнет. Тебе лучше отправиться с Чарлтоном на его «скайвипе». — Гросс смерил Чарлтона недружелюбным взглядом. — Счастливого пути.

— Благодарю. — Снук повернулся и побежал за Чарлтоном, который был уже на полпути к ожидающему его самолету. Забравшись на заднее сиденье, Снук тут же нацепил наушники интеркома, а Чарлтон тем временем завел двигатель. Самолет рванулся вперед почти сразу, жестко подпрыгивая на шасси, потом вырулил на взлетную полосу. Снук все еще дергал ремни безопасности, когда прекратившиеся толчки подсказали ему, что они уже в воздухе. Он вспомнил о своей одежде и поразился, сколь неуместно темно-голубая рубашка, голубые шорты и легкие сандалии выглядят на фоне многочисленных приборов управления в кабине самолета. Часы показывали 01.06. Выходит, всего каких-то девять минут назад он сидел за столиком в баре отеля со стаканом разбавленного джина.

Даже Гилу Снуку, человеку-нейтрино, абсолютно свободной микрочастице человечества, такая скорость смены событий показалась слишком высокой. Он застегнул наконец последнюю пряжку, поднял голову и тут же понял, что они летят на юг. Решив убедиться, что он не ошибается, Снук подождал, пока самолет без изменения курса не набрал высоту 7000 метров, и только тогда обратился к пилоту.

— В чем дело, Чак? — холодно спросил он.

Ясный голос Чарлтона в наушниках не оставлял никаких сомнений в преднамеренности его действий.

— Слушай, что я тебе скажу. Мы оба конченные люди в Малакке. У этого старого пугала, что выскочило на дорогу перед машиной, не меньше тридцати или сорока сыновей и племянников. Куда бы ти ни пошел, они будут пытаться прикончить тебя из своих «мартини» и «ли-энфилдов». Большинство из них стрелки паршивые, но когда-нибудь они подберутся достаточно близко и едва ли станут рассуждать, что ты был всего лишь пассажиром. Поверь мне, я эти дела знаю.

— И куда мы теперь?

— В любом случае я больше не летаю у Госса. Нас называют «ударной группировкой», но все, что мы делаем…

— Я спросил: куда мы летим?

Над верхним краем катапультирующего механизма появилась рука Чарлтона и ткнула указательным пальцем в направлении полета.

— Перед нами вся Африка. Можем выбирать.

Снук недоверчиво покачал головой.

— Мой паспорт остался в отеле. А твой?

— Тоже дома. — Тем не менее голос Чарлтона звучал уверенно. — Ни о чем не беспокойся. В нашем радиусе действия по крайней мере шесть свежеиспеченных республик, где нам с радостью предоставят политическое убижещие. В обмен на самолет, разумеется.

— Разумеется.

Снук, нахмурившись, взглянул на восточный небосклон. Планета Торнтона, хотя невидимая и нереальная, уже сыграла роль дурного знамения, как любое другое небесное явление.

Глава 3

К весне 1996 года прохождение Планеты Торнтона уже почти исчезло из памяти тех людей, которые были наиболее встревожены ее приближением к Земле. Планета прошла в «космическое игольное ушко», представлявшее собой пространство между Землей и Луной, но, как и предсказывали эксперты, на человека это не оказало никакого физического воздействия. Пока объект удалялся, уменьшаясь до размеров обычной планеты из тех, что видны на небосклоне, с такой же быстротой уменьшалось и значение этого явления для среднего человека, перед которым по-прежнему стояла задача выжить в этом все более голодном и раздробленном мире. Планету Торнтона до сих пор мог увидеть любой, кто наденет магнитолюктовые очки и потратит время, чтобы отыскать ее, но даже тот удивительный факт, что иногда можно было посмотреть под ноги и увидеть новую звезду, просвечивающую сквозь толщу Земли, казался всего лишь трюком. От этого не было, как говорится, ни тепло, ни холодно, и вообще никак с практической точки зрения. Поэтому планету очень быстро занесли в тот же разряд астрономических чудес, к которому причисляют северное сияние и падающие звезды.

Для ученых же всего мира ситуация складывалась иная. Сама природа небесного пришельца в какой-то степени препятствовала его наблюдению и изучению, но еще задолго до того, как Планета Торнтона пронеслась мимо Земли, стало ясно, что она захвачена притяжением Солнца. Войдя под углом в плоскость эклиптики, она нырнула внутрь орбиты Меркурия, постоянно набирая скорость, обернулась вокруг Солнца, а затем опять ушла к границам Солнечной системы. Ее поведение несколько отличалось от поведения планеты из нормальной адронной материи, но вычисления показывали, что она теперь движется по сильно вытянутой прецессирующей эллиптической орбите с периодом обращения вокруг Солнца чуть больше двадцати четырех лет. Элементы орбиты позволяли считать, что Планета Торнтона вновь окажется в окрестностях Земли только через четыре оборота, то есть примерно через сто лет после первого ее появления.

Информация встретила различный прием среди ученых, но все они, окажись в их распоряжении начальные данные в качестве теоретического упражнения, в один голос заявили бы, что антинейтринное тело должно пройти сквозь Солнечную систему по прямой и притяжение Солнца не может влиять на него никоим образом. Большинство при виде угрозы бастионам земной науки, вызванной случайным беспечным пришельцем из бесконечности, впали в отчаянье. Другие приняли новый вызов человеческому интеллекту с восторгом. И лишь немногие наотрез отказывались как-то интерпретировать полученные данные, утверждая, что Планета Торнтона вообще не является объективной реальностью.

Гилберту Снуку, со своей стороны, не приходилось сомневаться в реальности Планеты Торнтона. Он видел ее бледно-голубое слепое лицо и ощутил, как рушится вся его жизнь.

В его новой карьере в республике Баранди, существующей всего девять лет, многое было ему не по душе, хотя справедливости ради он признавал, что большинство трудностей создал себе сам. Первая возможность для этого представилась через какую-то минуту после того, как истребитель «скайвип» совершил посадку на главном военном аэродроме Баранди, располагавшемся на северном берегу озера Виктория.

После коротких переговоров на местной волне лейтенант Чарлтон договорился о благоприятном приеме для себя. А когда внизу поняли, что он преподносит в дар Баранди боевой самолет, предназначенный для карательных операций, плюс свои услуги в качестве пилота, прием вырос до размеров миниатюрной государственной церемонии с присутствием нескольких высокопоставленных офицеров и их жен.

Запоздалое открытие алмазов в западной Кении резко обострило идущий в этом регионе процесс дробления стран мелкими сепаратистскими группировками. Сильное централизованное управление тем временем становилось все проблематичнее. Баранди, одно из крохотных новых государств, образовавшихся в этом регионе, существовало, как и все остальные, на грани законного признания, и там готовы были принять любую боевую технику, которая помогла бы республике укрепиться. Поэтому прием происходил в атмосфере самопоздравлений и веселья среди группы высокопоставленных лиц, собравшихся поприветствовать своих благодетелей, спустившихся с северных небес.

К несчастью, Снук испортил торжество. Едва оказавшись на земле, он набросился на Чарлтона, и врезал ему так, как он никогда никого не бил. Если бы ему хотелось просто лишить Чарлтона сознания, он бы, наверное, ударил его в солнечное сплетение или в подбородок, но Снука охватило ошеломляющее желание оставить пилоту след на физиономии, и он врезал ему прямо по переносице. В результате Чарлтон заполучил два черных пятна вокруг глаз, как у гималайского медведя, и чудовищно распухший нос, что в значительной степени подпортило образ молодого привлекательного воздухоплавателя.

Это произошло почти три года назад, но в те дни, когда на душе у Снука скребли кошки, воспоминание о том, как первая неделя светской деятельности Чарлтона в приютившей его стране была начисто загублена безобразными синяками на физиономии, помогало ему справиться с тоской.

Его же собственная жизнь после этого происшествия сильно осложнилась. Два дня, пока Чарлтон решал, мстить или нет, Снука продержали в тюрьме, потом целый день допрашивали с целью выяснения его политических настроений и еще на месяц продлили заключение после того, как он наотрез отказался обслуживать и «скайвип», и любой другой барандийский самолет. В конце концов его выпустили, запретили покидать страну, и, зная о его инженерных способностях, заставили обучать неграмотных африканцев, работавших в глубоких шахтах к западу от Кисуму.

Снук считал, что его пост просто фикция, часть плана, цель которого придать Баранди хотя бы видимость статуса в глазах ЮНЕСКО, но тем не менее ему удалось наладить вполне приемлемые отношения с окружавшими его людьми и даже обнаружить некоторые стороны жизни, делавшие ее приятной. Одной из них оказался огромный запас превосходного арабского кофе, и Снук завел привычку выпивать каждое утро по четыре большие чашки. Только после кофе он начинал думать о работе.

Именно в это время, на заре, Снук получал от жизни наибольшее удовольствие, и поэтому, когда до него донесся какой-то шум у входа в шахту, он спокойно продолжал допивать четвертую чашку. Неприятности, в чем бы они там ни заключались, не казались ему достаточно серьезными. В общем гомоне голосов выделялся один высокий крик — видимо, кто-то впал в истерику. Снук решил, что этот кто-то либо заболел лихорадкой, либо просто перепил. Ни то ни другое его не касалось: вшей в Баранде всегда хватало, а валяющиеся на улицах пьяные тоже никого не удивляли.

Мысль об алкоголе напомнила Снуку о его собственном вчерашнем переборе. Переходя из маленькой кухни его бунгало в жилую комнату, он обнаружил две пустые бутылки из-под джина и стакан. Вид второй бутылки вызвал у него мгновенный приступ отвращения к себе: Снуку казалось, что вчера обе бутылки были уже неполные, но какие-то сомнения все же оставались, и это доказывало, что пить он стал слишком много. Видимо, пришла пора двигаться куда-нибудь в другое место, невзирая на отстутствие паспорта и прочие трудности.

Снук прошел за дом и во время ставшего уже церемониальным битья зеленых бутылок о гору блестящих осколков в баке для отходов вдруг понял, что до сих пор слышит вдали одинокий голос, и только сейчас уловил звучащие в нем нотки страха. Снова в нем шевельнулось знакомое, но каждый раз пугающее ощущение, что он уже знает будущее. С другой стороны дома донесся звук торопливых шагов, и Снук увидел Джорджа Мерфи, мастера с шахты. Мерфи был кенийцем по происхождению, но новое правительство Баранди не поощряло использование древних имен народа суахили, слишком тесно связанных с прошлым, как, впрочем, и ритуальные танцы, и вырезание деревянных фигурок для туристов. Каждый житель страны получил новое имя на английский манер.

— Доброе утро, Гил, — слова приветствия Мерфи произнес спокойно, но по тому, как вздымалась под отсвечивающей серебряными нитями рубашкой его грудь, Снук понял, что Мерфи бежал. Как всегда от него пахло мятной жевательной резинкой.

— Джамбо, Джордж. Какие проблемы? — Снук опустил на место крышку бака, закрывая свою сокровищницу искусственных изумрудов.

— Гарольд Харпер.

— Из-за него поднялся весь этот шум?

— Да.

— А в чем дело? Мучают кошмары?

— Я не уверен, Гил. — Мерфи выглядел обеспокоенным.

— Что ты имеешь в виду?

— Харпер много не пьет, но он говорит, что видел призрака.

Было хорошо заметно, что такому взрослому умному человеку, как Мерфи, не очень удобно об этом говорить, но он, видимо, решил довести дело до конца.

— Призрак! — Снук хмыкнул. — Чего только не увидишь через донышко стакана!

— Я не думаю, что он пил. Сменный мастер бы заметил.

Снук заинтересовался.

— Ты хочешь сказать, что он был на шахте, когда это случилось?

— Да. Возвращался с ночной смены по нижнему уровню.

— И как этот призрак выглядел?

— Ну, сам понимаешь, от Харпера в том состоянии, в каком он сейчас, многого не добьешься…

— Но ты хоть что-то ведь понял? Речь идет о даме в длинной белой одежде? Что-то вроде этого?

Мерфи сунул руки поглубже в карманы брюк, сгорбился и покачался на каблуках.

— Харпер говорит, что из пола появилась голова, а потом она снова опустилась.

— Это что-то новое. — Снук никак не мог прервать потока язвительности. — Я знал одного парня, так он видел, как из-под его кровати чередой выходят длинношеие гуси.

— Я же говорю тебе, что Харпер не пил.

— Вовсе не обязательно хлестать до того самого момента, когда начнется белая горячка.

— Ну, не знаю. — Мерфи начал терять терпение. — Может, ты сходишь и поговоришь с ним? Он сильно напуган, а врач уехал на Четвертую.

— И что я буду делать? Я не медик.

— Почему-то Харпер хочет видеть именно тебя. Почему-то он считает, что ты его друг.

Снук видел, что мастер начинает злиться, но ему по-прежнему не хотелось вмешиваться. Харпер проходил у него несколько курсов и иногда оставался после занятий, чтобы обсудить особенно заинтересовавший его вопрос. Учеником он был старательным, но среди шахтеров не один Харпер отличался жаждой знаний, и Снук никак не мог понять, почему он должен бежать куда-то всякий раз, как кто-нибудь из них расшибет себе нос.

— Мы с Харпером неплохо ладим друг с другом, — сказал он, защищая свою позицию, — но я не уверен, что смогу помочь ему в такой ситуации.

— Я тоже так не думаю. — Мерфи повернулся, чтобы уйти, в голосе его явно слышалось осуждение. — Может, Харпер просто рехнулся. Или что-нибудь случилось с его «амплитами».

Снук почувствовал озноб.

— Стой, подожди… Харпер был в очках, когда увидел это… эту штуку?

— Какая разница?

— Не знаю. Однако странно… Что может случиться с магнитолюктовыми стеклами?

Мерфи колебался. Он понял, что заинтриговал Снука, и теперь мелко мстил, оттягивая ответ.

— Не знаю. Возможно, брак материала. Какие-нибудь чуднЫе отражения. Всякое бывает.

— Это ты о чем, Джордж?

— Это уже второй случай за неделю. Во вторник утром двое рабочих, возвращаясь с ночной смены, видели, как что-то вроде птицы летало на нижнем уровне. И сразу скажу, они-то как раз прикладываются к бутылке. Ладно, не буду отнимать у тебя время.

Мерфи двинулся прочь.

Снук подумал о том унизительном страхе, который он испытал три года назад, взглянув в покрытое пятнами светящееся лицо Планеты Торнтона, приближающейся к Земле. Инстинкт подсказывал ему, что, может статься, Гарольд Харпер, будучи столь же неподготовленным, тоже столкнулся с неведомым.

— Если ты подождешь, пока я обуюсь, — крикнул он Мерфи, — я пойду с тобой к шахте.

Национальная шахта номер три республики Баранди представляла собой одну из самых современных шахт в мире и была почти лишена тех примет, которые обычно ассоциируются с традиционными методами добычи полезных ископаемых. Ствол шахты пробили с помощью мобильного паразвукового излучателя, превращавшего глину и камень в мономолекулярную пыль. Если не считать подъемных механизмов, главной приметой шахты служило огромное количество змеящихся вакуумных труб, отсасывающих пыль от ручных излучателей на рабочих уровнях. Пыль потом перекачивалась на расположенный неподалеку перерабатывающий завод, где ее использовали в качестве сырья для выпуска превосходного цемента.

Лишь одна черта роднила эту шахту с другими, где добываются ценные минералы, — жесткая система охраны. Преподавательская работа позволяла Снуку свободно посещать внешний круг административных зданий и складов, но он никогда не был за единственными воротами в ограде, окружающей место спуска под землю. Пока вооруженные охранники просматривали его документы, он с интересом оглядывался вокруг. Около пропускного пункта для шахтеров стоял военный джип со звездой и мечом на борту — эмблемой барандийского правительства.

— Высочайший гости? — спросил Снук, показав Мерфи на машину.

— Приехал полковник Фриборн. Он бывает здесь примерно раз в месяц и лично проверяет состояние охраны. — Мерфи раздраженно двинул себя по скуле. — Именно сегодня мы могли бы, конечно, обойтись и без этих неприятностей.

— Это такой здоровенный тип с вмятиной на черепе?

— Он самый, — Мерфи удивленно взглянул на Снука. — Ты с ним встречался?

— Один раз. И довольно давно.

По прибытии в Баранди Снука допрашивали несколько армейских офицеров, но особенно ему запомнился полковник Фриборн. Он подробно расспрашивал его о причинах отказа обслуживать барандийские самолеты и задумчиво кивал каждый раз, когда Снук давал намеренно глупые ответы. В конце концов, сохраняя доброжелательность в голосе, Фриборн сказал:

— Я важный человек в этой стране, я друг президента, и у меня нет времени, чтобы тратить его на белых иноземцев, на тебя тем более. Если ты не начнешь отвечать на мои вопросы нормально, тебя вынесут отсюда с таким же черепом, как у меня.

В подтверждение своих слов он взял трость с золотым шаром на конце и аккуратно приложил его к вмятине на своей бритой голове. Эта маленькая демонстрация тут же убедила Снука, что в его же интересах будет подчиниться. Воспоминание о том, как его мгновенно запугали, все еще было живо в памяти, и он попытался выкинуть эти мысли из головы как непродуктивные.

— Я уже не слышу Харпера, — сказал Снук. — Может, он успокоился.

— Надеюсь, — ответил Мерфи и повел его через площадь из твердой утоптанной глины к трейлеру с красным крестом на боку.

Они поднялись по деревянным ступенькам в приемную, где, кроме складных кресел и плакатов Всемирной организации здравоохранения, ничего не было. Гарольд Харпер, широкоплечий, но очень худой мужчина лет двадцати пяти полулежал в одном из кресел, а через два кресла от него, сохраняя профессиональную невозмутимость, сидел чернокожий санитар с внимательными глазами. При виде Снука Харпер криво улыбнулся, но ничего не сказал и не пошевелился.

— Мне пришлось сделать ему укол, мистер Мерфи, — сказал санитар.

— В отсутствие врача?

— Полковник Фриборн приказал.

Мерфи вздохнул.

— Власть полковника не распространяется на медицинские проблемы.

— Шутите? — Лицо санитара исказила карикатурная гримаса возмущения.

— Мне совсем не улыбается получить вмятину в башке.

— Может быть, укол не такая уж плохая идея, — сказал Снук, подходя к Харперу и опускаясь рядом с ним на колени. — Эй, Гарольд, что случилось? Что там насчет призраков?

Улыбка Харпера растворилась.

— Я видел его, Гил.

— Тебе крупно повезло. Я за всю свою жизнь не видел ни одного.

— Повезло? — Взгляд Харпера ушел в сторону, сфокусировавшись, казалось, на чем-то вне пределов комнаты.

— Что ты видел, Гарольд? Рассказывай.

Харпер заговорил сонным голосом, изредка срываясь на суахили.

— Я был на восьмом уровне, в дальнем конце южного коридора… Пошла желтая глина, потом камни… Нужно было переналадить проектор, но я знал, что скоро конец смены… Обернулся назад и увидел что-то на полу… Маленький купол, как верхушка кокосового ореха… Светящийся, но я мог видеть сквозь него… Попробовал коснуться, а там ничего… Снял «амплиты», чтобы лучше разглядеть, ну, знаешь, как это бывает? Машинально. Но там почти нет света… Без очков ничего не видно… Я их снова надел и… И там… — Харпер умолк и тяжело, размеренно задышал. Его ноги чуть шевельнулись, словно мозг еще не совсем подавил желание бежать прочь.

— Что ты увидел, Гарольд?

— Там была голова, а моя рука оказалась внутри нее…

— Что за голова?

— Не как у человека… Не как у зверя… Размером примерно вот такая. — Харпер раздвинул руки и согнул пальцы, словно держал футбольный мяч. — Три глаза… Все три около макушки… Рот внизу… Гил, моя рука была прямо внутри этой головы. Прямо внутри…

— Ты что-нибудь почувствовал?

— Нет, я сразу же ее отдернул… Я был в тупике, деться некуда… Так что я просто сидел там…

— И что случилось?

— Голова чуть повернулась, рот шевельнулся… Но звука не было… Потом она снова опустилась в камень. И исчезла…

— В камне была дыра?

— Нет, там ничего не было. — Харпер взглянул на него укоризненно. — Я видел призрака, Гил.

— Ты мне можешь показать точное место?

— Могу. — Харпер закрыл глаза, и голова его склонилась в сторону. — Но не буду… Черта с два я туда еще спущусь… Никогда… — Он откинулся назад и захрапел.

— Эй, Флоренс Найтингейл! — Мерфи ткнул санитара в плечо. — Сколько ты ему вкатил?

— Не волнуйтесь, ничего с ним не будет, — ответил тот обиженно. — Мне уже приходилось вводить снотворное.

— Не дай бог с ним что случится, парень. Через час или около того я зайду проверю. Ты уложи его получше и присмотри за ним.

Большой и уверенный в себе Мерфи по-настоящему беспокоился о Харпере, и Снук неожиданно для себя почувствовал к нему уважение и симпатию.

— Послушай, — сказал Снук, когда они вышли на улицу. — Ты извини, что я не сразу среагировал там, дома. Я тогда еще не понимал, с чем столкнулся Харпер.

Мерфи улыбнулся, окончательно возвращая тепло доверия между ними.

— Ладно, Гил. Ты веришь тому, что он рассказал?

— Чертовщина, конечно, но, похоже, верю. Меня убедили именно очки. Сняв их, он не видел ни головы, ни чего-нибудь еще.

— Я, было, подумал, что с очками что-то неладное.

— А я подумал, что увиденное Харпером как раз весьма реальное явление, только я не могу тебе объяснить, в чем тут дело. Шахтеры все носят «амплиты»?

— Да, это стандартная модель. Очки позволили снизить расход электроэнергии на девяносто процентов, а ты сам знаешь, каково положение после того, как остановили строительство атомной электростанции.

— Знаю.

Снук, сощурив глаза, наблюдал, как из-за гор на востоке начало свой вертикальный подъем солнце. Одной из неприятных для него сторон жизни на экваторе было то, что солнце независимо от времени года проходило дневной путь всегда по одному и тому же маршруту. Иногда ему казалось, что оно движется, словно по нарезанной на пластинке дорожке, постепенно углубляя ее до канавы. У входа в шахту выстроилась около подъемника очередь людей, идущих на смену, и Снук увидел, что многие из них машут ему и улыбаются. Один из шахтеров предложил ему свою желтую каску, показывая на вход в шахту, и, когда Снук, отказавшись, затряс головой, все остальные рассмеялись.

— Они заметно бодрее, чем вечером, — сказал Снук. — В классе большинство из них ведут себя потише.

— Они напуганы, — ответил Мерфи. — Среди шахтеров слухи распространяются быстро, а те двое, что утверждали, будто видели птицу во вторник утром, с того самого дня только и делают, что чешут языками. История с Харпером тоже уже облетела лагерь, а когда он вечером доберется до бара и немного выпьет, то…

— Чего они боятся?

— Десять лет назад почти все эти люди были скотоводами и земледельцами. Президент Огилви согнал их с насиженных мест, наградил английскими именами, запретил языки банту, заставив пользоваться английским, надел на них штаны и рубахи, но на самом деле нисколько их не изменил. Им никогда не нравилось спускаться под землю и никогда не понравится.

— Но можно подумать, что после десяти лет…

— Для них там, внизу, просто другой мир. Мир, куда их никто не приглашал. Все, что им нужно, это один-единственный намек на то, что законные обитатели того мира возражают против их присутствия, и они больше не пойдут в шахты.

— И что тогда случится?

Мерфи достал из кармана пачку сигарет и протянул Снуку. Они закурили, разглядывая друг друга через замысловатые кружева дыма.

— Только одна эта шахта, — сказал Мерфи после короткого молчания, — дала в прошлом году более сорока тысяч метрических каратов. Что, по-твоему, случится?

— Полковник Фриборн?

— Именно. Случится полковник Фриборн. Сейчас правительство платит людям прожиточный минимум, предоставляет им медицинскую помощь, хотя на четыре шахты всего один квалифицированный врач, и бесплатное образование, хотя учителем служит безработный авиамеханик… — Мерфи улыбнулся, когда Снук иронически поклонился, потом продолжил: — Все это обходится довольно дешево, и, кроме того, советники президента извлекают из такого положения дел еще и кое-какую пропагандистскую выгоду. Но если шахтеры откажутся работать, полковник Фриборн введет другую систему. Сам знаешь, эта страна никогда на самом деле далеко не уходила от рабства.

Снук взглянул на свою плохо набитую ароматизированную сигарету.

— Тебе не кажется, что ты рискуешь, говоря со мной на эту тему?

— Нет. Я просто не говорю с тем, кого не знаю.

— Приятно это слышать, — устало произнес Снук. — Но ты не обидишься, если я буду продолжать думать, что у тебя есть причина так говорить?

— Не обижусь. Может, буду разочарован. — Мерфи хохотнул высоким голосом, совсем не характерным для человека с таким крупным торсом, и до Снука снова донесся аромат мяты. — Люди любят тебя за то, что ты честен. И за то, что ты никому не подчиняешься.

— Ты опять льстишь мне, Джордж.

Мерфи развел руками.

— Все, о чем я говорил, имеет прямое отношение к делу. Если бы ты взялся расследовать, что это за призрак, и как-то это разумно объяснил, люди приняли бы твое объяснение. И ты оказал бы им большую услугу.

— Учитель не ошибается?

Мерфи кивнул.

— В данном случае — да.

— Согласен. — Снук повернулся лицом к сборной стальной конструкции, скрывавшей вход в трехкилометровую вертикальную шахту. — Но, я думал, туда запрещено пускать посторонних.

— Для тебя сделано исключение. Я переговорил с Аленом Картье, управляющим шахтой, и он уже подписал специальный пропуск.

Глава 4

Снук попросил не зажигать лишнего света, поэтому темнота в конце южной штольни восьмого уровня была почти полная. Ему представлялось, что он стоит на дне колодца с черными чернилами, который не только лишал его света, но и вытягивал из тела последнее тепло. На поясе у него висел фонарик, но Снук лишь изредка позволял себе скинуть давление ночи, нажимая на кнопку подсветки наручных часов. Мелькание угловатых красных цифр, подсказывающих, что в мир наверху приходит заря, создавало по крайней мере иллюзию тепла. Кто-то тронул его за руку.

— Что мы будем делать, если ничего не произойдет? — Голос Мерфи, хотя он стоял всего в двух шагах от Снука, был едва слышен.

Снук улыбнулся в темноту.

— Почему шепотом, Джордж?

— Черт бы тебя… Гил! — Мерфи замолчал, потом повторил вопрос чуть громче.

— Придем завтра, разумеется.

— Тогда я прихвачу термос и флягу с супом.

— Извини, но ничего не выйдет, — сказал Снук. — Никаких источников тепла. В одной из камер инфракрасная пленка, и мне бы не хотелось рисковать. Я не особенно силен в фотографии.

— По-твоему, магнитолюктовый фильтр поможет получить изображение?

— Не вижу, почему бы и нет. А ты?

— Я вообще ни черта не вижу, — мрачно ответил Мерфи. — Даже в «амплитах».

— Ты их не снимай. Если что и произойдет, то, похоже, перед восходом солнца у нас больше всего шансов что-нибудь увидеть.

Сам Снук очки не снимал, но, как и Мерфи, почти ничего не видел. Магнитолюктовые стекла предназначались для того, чтобы усиливать мизерные отблески света до ощутимого уровня, но там, где сила света была ниже пороговой чувствительности магнитолюкта, линзы оказывались не очень эффективными. Прислонившись к стене шахты, Снук внимательно вглядывался в окружающую его тьму, боясь пропустить даже малейшие проявления чего-нибудь необычного. Время от времени он снимал очки и сравнивал зрительные ощущения. Прошло минут десять, прежде чем Снук решил, что какая-то разница все-таки есть: в очках темнота казалась менее густой. Никаких конкретных форм он различить не мог, даже не мог указать точно, где это псевдосвечение ярче, и все же был почти уверен, что в очках поле зрения становится чуть-чуть ярче, словно откуда-то в туннель проникает слабосветящийся газ.

— Ты заметил что-нибудь, Джордж? — спросил он.

— Нет, — сразу же отозвался тот.

Снук продолжал вглядываться в темноту, проклиная про себя отсутствие необходимой аппаратуры: доказать, что замеченное им увеличение яркости не мерещится ему из-за длительного пребывания в темноте, он был не в состоянии. Внезапно слева возникла и лениво проплыла в поле зрения маленькая светлая точка, блеклая, как едва заметная звезда на небе. Снук нажал кнопку, которая с помощью устройства, собранного днем, подавала сигнал на затворы сразу четырех камер. Щелчки затворов, почти слившиеся в один, и шум переводящего ленту механизма буквально ошеломили его своей громкостью в напряженной атмосфере туннеля. Он взглянул на часы, запоминая время.

— Ты видел? — спросил он. — Что-то вроде маленького светлячка?

Мерфи ответил не сразу.

— Гил, посмотри на пол!

На полу возникло маленькое пятнышко света. Потом оно превратилось в диск, и наконец, когда оно выросло до размеров ладони, Снук понял, что на самом деле видит перед собой прозрачный светящийся купол, увенчанный пучком растительности, словно макушка кокосового ореха. Борясь с волнением, он задержал дыхание и нажал кнопку, подающую сигнал на камеры. Через несколько секунд купол вырос над полом и превратился в неровный сферический предмет размером с человеческую голову, на котором едва угадывались искаженные черты лица. Из-под камня внизу просвечивало само тело.

У макушки размещались два глаза, а между ними, чуть ниже, — третье отверстие, вероятно служившее носом, но без ноздрей. Ушей видно не было, зато в самом низу угадывался щелевидный рот, огромный и подвижный. Прямо на глазах Снука рот начал изгибаться и шевелиться, принимая формы, которые на человеческом лице могли бы означать смену таких чувств, ка равнодушие, досада, удивление, нетерпение плюс еще что-то, чему у людей даже нет соответствующего названия.

Хриплое дыхание Мерфи вернуло Снука к действительности, напомнив о деле. Он нажал на спуск еще раз и, даже не отдавая себе в этом отчета, продолжал снимать каждые несколько секунд по мере того, как призрак поднимался все выше и представал перед камерами все полнее.

За головой неизвестного существа последовали узкие покатые плечи и странно сочлененные руки, торчащие из-под сложного переплетения накидок, оборок и лямок, разобраться в которых было совершенно невозможно из-за их полупрозрачности, так как в поле зрения попадали детали одежды как спереди, так и со спины. Размытые очертания внутренних органов двигались и пульсировали под складками одежды существа, а оно тем временем продолжало в полной тишине подниматься сквозь пол с той же неизменной скоростью, пока не оказалось на виду целиком. Ростом с обычного невысокого человека существо стояло на двух непропорционально тонких ногах, смутно различимых среди свисающих складок одежды. В ступнях, плоских и похожих на птичьи лапы, просвечивал веер тонких костей, переплетенных ремешками напоминающей сандалии обуви.

Полностью поднявшись в туннель, существо чуть повернулось и удивительно похожим на человеческий жестом приставило ко лбу ладонь, словно защищая глаза от яркого света, но ничем не показало, что знает о присутствии людей. Наакатывающийся волнами страх почти лишил Снука способности рассуждать, но неожиданно он понял, что еще способен удивляться. Привыкший к незыблемости физических законов, управляющих его жизнью, он ожидал, что светящаяся фигура прекратит движение вверх, когда поднимется до его уровня, но она продолжала подниматься с такой же скоростью, пока сначала голова, а потом и очерченное голубыми контурами полупрозрачное тело не прошли сквозь своды туннеля.

Распространяясь в горизонтальном направлении, на уровне ног Снука возникла похожая на призрачный пол сияющая поверхность, которая тоже стала подниматься вверх, создавая иллюзию, будто туннель заполняется какой-то светящейся жидкостью. Когда уровень ее достиг глаз Снука, ему показалось, что он весь окутан клубящейся, наполненной светом субстанцией, и, поддавшись внезапному приступу паники, он резким движением сорвал «амплиты».

Туннель сразу же погрузился в темноту, и Снук с облегчением вздохнул, мимолетно обрадовавшись простой возможности ничего не видеть. Тяжело дыша, он некоторое время стоял совершенно неподвижно, потом включил фонарик.

— Как ты, Джордж? — спросил он.

— Не очень, — ответил Мерфи. — Мутит.

Снук схватил Мерфи за руку и оттащил от тупиковой стены туннеля.

— Меня тоже, но сейчас время дорого.

— Почему?

— Я не знаю, как высоко собрался подниматься наш гость, но, думаю, тебе следует убрать людей со следующего уровня. Если они увидят то, что видели мы, шахту придется закрыть.

— Я… Что это, по-твоему, было? — По голосу Мерфи ясно чувствовалось, что ему не терпится, чтобы Снук тут же дал происшествию научное толкование и объявил его совершенно безвредным.

— Призрак, Джордж. По всем классическим канонам это был призрак.

— Это не человек.

— Я и говорю, призрак.

— Я имею в виду, что это призрак не человека.

— Сейчас не время об этом думать. — Снук снова надел «амплиты» и обнаружил, что туннель все еще залит клубящимся сиянием, частично скрывающим детали окружения даже при включенном фонарике. Он снял очки и проверил время. — Так-так… Этот туннель имеет высоту два метра, и то, что мы видели, прошло его примерно за шесть минут.

— Всего за шесть минут?

— Да. Прямо над нами есть туннель?

— Только система 7-С.

— Высоко?

— По-разному, в зависимости от расположения пластов глины, кое-где всего пять-шесть метров. — Голос Мерфи звучал как-то механически и отдаленно. — Ты заметил его ноги? Как у птицы. Утиные ноги.

Снук посветил фонариком прямо в лицо Мерфи, пытаясь хотя бы через раздражение вернуть его к необходимости действовать.

— Джордж, если эта чертовщина будет подниматься с такой же скоростью, она окажется на следующем уровне меньше чем через десять минут. Нужно удалить оттуда людей, прежде чем это произойдет.

Красными, полупрозрачными от света пальцами Мерфи прикрывался от луча фонарика.

— Я не имею права снимать их с работы.

— Ну, тогда подожди и посмотри, как они сами себя снимут с работы. Я займусь камерами.

— Будет паника. — Мерфи внезапно очнулся. — Я лучше позвоню управляющему. Или самому полковнику.

Он включил свой фонарик и торопливо двинулся прочь, пробираясь через сплетения вакуумных труб, изгибающихся на полу.

— Джордж, — крикнул ему вслед Снук, — главное, чтобы они сняли «амплиты» и выбирались при электрическом освещении. Так они не увидят ничего необычного.

— Попробую.

Когда Мерфи скрылся из виду за поворотом туннеля, Снук принялся за разборку своего наспех смонтированного фотооборудования. Настоящих треножников у него не было, и пришлось устанавливать камеры на маленьком складном столике. Он торопился, надеясь успеть перетащить все на следующий уровень, чтобы перехватить там появление призрака, но в туннеле было холодно и пальцы его не слушались. На то, чтобы уложить камеры и соединяющие их сервомеханизмы в картонную коробку, собрать столик и добежать до ствола шахты, ушло несколько минут. И как раз, когда он оказался у подъемника, сверху донеслись первые крики.

В окружающей ствол шахты галерее восьмого уровня электрическое освещение было ярче, но Снуку мешала коробка, и он чуть не споткнулся у входа в поднимающуюся клеть. Оперевшись на стену из стальной сетки, он приготовился к выходу на уровне 7-C. За те несколько секунд, что клеть поднималась к следующей галерее, крики стали громче, а когда Снук попытался выйти, дорогу ему преградили трое мужчин, которые пытались втиснуться внутрь. Толкая друг друга, они вскочили в клеть и на какое-то мгновение загородили проход, так что, когда Снук пробрался наконец к выходу, клеть поднялась над уровнем каменного пола больше чем на метр. Он неуклюже спрыгнул, с силой ударившись о пол, и уронил складной столик.

Группа шахтеров — большинство из них в «амплитах» — вырвалась из южного туннеля и устроила свалку у следующей клети. Снук услышал треск растоптанного легкого столика.

Прижимая к себе коробку с фотоаппаратурой, он протиснулся сквозь накатившую волну перепуганных людей к входу в выработанный туннель. Тяжело дыша, он нащупал в кармане магнитолюктовые очки и надел их. Окружавшее его пространство тут же заиграло яркими контурами, и Снук увидел, что он сам и рабочие уже по пояс погрузились в разлитое сияние. Еще раньше он решил, что это какая-то основа, пол, на котором стоял призрачный гость, и, увидев его вновь, убедился в том, о чем уже догадался по поведению шахтеров: неизвестное существо успело подняться до седьмого уровня.

— Снимите «амплиты»! — закричал он людям, бессмысленно толкающимся у подъемника, но его голос утонул в наплыве криков и стонов. Из боязни, что ему разобьют камеры, Снук решил не забираться в южный туннель. Он прислонился спиной к стене, ожидая, когда безостановочное движение подъемника унесет шахтеров наверх, и тут заметил еще одну деталь таинственного феномена: ровная голубоватая поверхность свечения призрачного пола начала оседать к каменному полу. Прямо на его глазах два уровня слились, и так совпало, что бегство шахтеров из южного туннеля в этот момент тоже прекратилось.

Снук бросился в туннель и обнаружил, что он довольно круто уходит к западу. Миновав первый поворот, он пробежал вдоль длинного прямого участка с переплетением вакуумных труб, где повсюду валялись брошенные излучатели, миновал второй поворот и застыл на месте при виде по крайней мере десяти светящихся фигур.

Все они с заметной скоростью оседали сквозь пол, но одновременно еще и перемещались в горизонтальном направлении. Двигаясь какой-то странной, «индюшачьей» походкой, некоторые парами, фигуры появлялись из одной стены туннеля и растворялись в другой. Сложное переплетение полупрозрачных одежд колыхалось при движении вокруг тонких ног, глаза, слишком близко расположенные к увенчанным пучками какой-то растительности макушкам, медленно поворачивались из стороны в сторону, а невероятно широкие щелевидные рты, выглядевшие неестественно и дико в своей подвижности, морщились и изгибались в молчаливой пародии на человеческую мимику.

Парализованному страхом Снуку никогда не доводилось видеть ничего настолько чужеродного, хотя в то же время увиденное живо напоминало ему картинку из учебника, на которой были изображены неторопливо прохаживающиеся и беседующие о делах империи римские сенаторы. За те несколько минут, пока он не отрываясь следил за происходящим, призраки медленно погрузились в пол туннеля, и вскоре сквозь переплетение вакуумных труб можно было разглядеть лишь одни светящиеся головы. Затем они исчезли, и в туннеле остались только обычные предметы, свидетельствующие о том, что здесь недавно работали люди.

Когда пропала последняя светящаяся точка, у Снука возникло ощущение, будто кто-то снял с его груди стягивающий обруч. Он глубоко вздохнул и повернул назад, стремясь поскорее вернуться в мир на поверхности, в знакомое окружение. По пути к подъемнику он вдруг вспомнил, что ни разу не сфотографировал подсмотренную им удивительную сцену. Вернувшись на восьмой уровень, он, пожалуй, еще мог бы это сделать, но, покачав головой, двинулся дальше, прижимая к себе коробку с фотокамерами. В кольцевой галерее никого не было, и Снук без труда забрался в пустую клеть. На четвертом уровне к нему присоединились двое молодых шахтеров, один из которых занимался английским в классе Снука. Они поглядывали друг на друга и нервно улыбались.

— Что случилось, мистер Снук? — спросил тот, который у него занимался. — Кто-то говорить, все подниматься наверх на какой-то особый собрание.

— Ничего особенного не произошло, — ответил Снук спокойно. — Кому-то что-то померещилось, и все.

Выбравшись из клетки в яркий утренний мир солнца, цвета и тепла, Снук почувствовал мощный прилив уверенности, ощущения, что жизнь продолжается, как и прежде, независимо от того, какие ужасы таятся под землей. Лишь через несколько секунд до него дошло, сколь необычная и напряженная обстановка складывается у входа в шахту. Почти две сотни человек собрались у здания пропускного пункта, со ступеней которого, в раздражении мешая английский, суахили и время от времени крепкие словечки на своем родном французском, обращался к ним Ален Картье. Часть шахтеров внимательно его слушала, остальные, разбившись на группки, спорили о чем-то с начальниками участков, передвигающимися в толпе. Администрация настаивала на том, что шахтеры обязаны без промедления вернуться к работе, а последние, как Снук и Мерфи и предполагали, наотрез отказывались спускаться в шахту.

— Гил! — послышался совсем рядом голос Мерфи. — Где ты был?

— Хотел еще раз взглянуть на наших призрачных визитеров. — Снук пристально взглянул на Мерфи. — А что?

— Полковник хочет тебя видеть. Прямо сейчас. Пошли, Гил. — Мерфи чуть не пританцовывал от нетерпения, и Снук почувствовал, как в нем закипает смутная злость на людей, обладающих властью. Властью, которая влияет на других, более достойных людей подобным образом.

— Не позволяй Фриборну давить на себя, Джордж, — сказал он намеренно твердо.

— Ты не понимаешь, — понизив голос, торопливо ответил Мерфи. — Полковник уже вызвал из Кисуму войска. Я слышал, как он разговаривал по радио.

— И ты думаешь, они будут стрелять в своих?

Мерфи взглянул на Снука в упор.

— В Кисуму стоит полк «леопардов». Эти, если полковник прикажет, перережут собственных матерей.

— Ясно. И что я должен делать?

— Ты должен убедить полковника Фриборна, что сможешь все уладить и вернуть людей на работу.

Снук скептически рассмеялся.

— Джордж, ты же сам видел внизу призраков. Они реальны, и никто не убедит этих людей, что призраков там нет.

— Я не хочу, чтобы кого-нибудь из них убили, Гил. Нужно что-то придумать. — Мерфи прижал тыльную сторону руки к губам, как это делают дети, и Снук почувствовал к нему прилив симпатии, удививший его самого своей силой.

«Вот так это и случается, — подумал он. — Именно так люди и наживают себе неприятности». А вслух произнес:

— У меня есть одна идея, и я могу предложить ее полковнику. Возможно, он прислушается.

— Идем к нему. — В глазах Мерфи засветилась благодарность. — Он ждет в своем кабинете.

— Ладно. — Снук сделал несколько шагов вслед за мастером, потом вдруг остановился и прижал руки к низу живота. — Пузырь, — прошептал он.

— Где тут туалет?

— С этим можно подождать.

— Хочешь пари? Ей-богу, Джордж, из меня получится плохой адвокат, если мне придется стоять в луже мочи.

Мерфи указал на низкое здание с ящиками на подоконниках, в которых росли красные цветы.

— Там есть комната отдыха для мастеров. Пройдешь в первую дверь налево. Давай подержу камеры.

— Ничего, справлюсь.

Снук прошел в здание, вбежал в туалет и, к своему облегчению, увидел, что он пуст: похоже, мастера все еще не могли утихомирить рабочих. Он заперся в кабинке, поставил коробку на крышку унитаза, достал из нее камеру с магнитолюктовым фильтром и извлек кассету с самопроявляющейся пленкой.

Бегло просмотрев ее, Снук убедился, что придуманное им устройство себя оправдало, и сунул кассету в карман: на пленке оказалось несколько удивительно четких изображений призрака, которого они видели в туннеле. Затем он торопливо зарядил в камеру чистую кассету и, прикрыв ладонью объектив, нажал на спуск двенадцать раз: именно столько кадров было отснято в других камерах. Положив камеру обратно в коробку, Снук спустил воду и вышел к ожидающему его Мерфи.

— Что-то ты долго, — проворчал Мерфи, очевидно уже полностью успокоившийся.

— В таких делах спешить не следует. — Снук вручил ему коробку с камерами и прочими приспособлениями, словно он к ним не имел никакого отношения. — Ну, где нас ждет фюрер Фриборн?

Мерфи привел его к сборному зданию, частично скрытому кустами олеандра. Они прошли в приемную, где Мерфи обратился к сидящему за столом армейскому сержанту, и их тут же провели в большую комнату, из-за множества карт на стенах отдаленно напоминающую войсковой штаб.

Полковник Фриборн остался таким же, каким он запомнился Снуку: высокий, худой, твердый, как тиковое дерево, из которого его, казалось, вырезали. Каким-то образом ему удавалось выглядеть безукоризненно опрятным и одновременно суровым и загрубевшим. Сбоку на выбритом черепе блестела круглая вмятина. Фриборн оторвался от бумаг и остановил взгляд внимательных карих глаз на Снуке.

— Ну, — рявкнул он, — что вы там обнаружили?

— Вам также доброго утра, — ответил Снук. — Как ваше здоровье?

Фриборн устало вздохнул.

— А, да. Я вас помню. Авиаинженер с принципами.

— Мне нет дела до принципов, но я не люблю, когда меня похищают.

— Однако, если вы помните, в Баранди вас доставил ваш друг Чарлтон. Я просто предложил вам работу.

— И отказали в разрешении на выезд.

— С людьми, которые попадали в нашу страну нелегально, случались вещи и похуже.

— Не сомневаюсь. — Снук взглянул на трость со сферическим золотым набалдашником, лежавшую на столе.

Фриборн поднялся из-за стола, подошел к окну и остановился, глядя туда, где все еще бурлило собрание шахтеров.

— Меня информировали, что вы проводите большую просветительскую работу среди рабочих этой шахты, — произнес он на удивление мягким тоном. — И на данной стадии очень важно, чтобы шахтеры продолжали получать образование. В частности, они должны усвоить, что призраков не существует. Примитивные суеверия могут принести им вред… Если вы понимаете, что я имею в виду.

— Я понимаю, что вы имеете в виду. — Снук уже собрался было сказать полковнику, что он предпочел бы, чтобы тот говорил прямо, но вовремя заметил умоляющий взгляд Мерфи. — Однако я ничего не могу поделать.

— Что вы хотите сказать?

— Я только что был на нижних уровнях шахты. Призраки действительно существуют. Я их видел.

Фриборн резко повернулся на каблуках и ткнул в сторону Снука пальцем.

— Перестаньте, Снук. Перестаньте умничать.

— Я не умничаю. Вы можете увидеть сами.

— Отлично. Мне будет очень интересно. — Фриборн подхватил свою трость. — Ведите меня к этим призракам.

Снук откашлялся.

— Дело в том, что они появляются только перед самым рассветом. Не знаю почему, но они поднимаются на нижние уровни шахты именно в это время. А затем опускаются и исчезают из виду. Но, похоже, каждый день они поднимаются все выше и выше.

— Значит, предъявить призраков вы мне не можете? — Губы Фриборна искривились в улыбке.

— Не сейчас, но они, вероятно, появятся завтра утром. Мне кажется, это уже установившееся явление. И вам нужно будет надеть «амплиты».

Понимая, сколь невероятно звучит его рассказ, Снук продолжал тем не менее описывать все, что он видел, особенно подробно остановившись на самих призраках и использованном им фотооборудовании. Закончив, он призвал Мерфи подтвердить его слова. Однако Фриборн глядел на него с сомнением.

— Я не верю ни единому вашему слову, — сказал он, — но мне нравятся все эти подробности. Значит, ваших пришельцев из преисподней нельзя увидеть иначе как через магнитолюктовые очки?

— Да. И в этом решение всей проблемы. Распорядитесь, чтобы все рабочие сдали «амплиты», и больше никто не увидит никаких призраков.

— Но как же они будут работать?

— Придется провести освещение, как это делали до изобретения магнитолюкта. Не спорю, это дорого, но гораздо дешевле, чем вообще закрывать шахту.

Фриборн поднял трость и в задумчивости приложил набалдашник к вмятине на черепе.

— Вот что я вам скажу, Снук. О том, чтобы закрыть шахту, не может быть и речи, но я все же восхищен придуманной вами историей. Кстати, как насчет камер? Я полагаю, вы не додумались использовать самопроявляющуюся пленку?

— Вообще-то додумался.

— Открывайте, и давайте посмотрим, что получилось.

— Идет. — Снук принялся открывать камеры и извлекать кассеты. — Я не очень рассчитываю на поляризующий и инфракрасный фильтры, но магнитолюктовый должен что-то зафиксировать, если повезет. — Он размотал пленку, посмотрел на свет и разочарованно причмокнул. — Похоже, здесь ничего нет.

Фриборн постучал Мерфи по плечу своей тростью.

— Вы хороший человек, Мерфи, — сказал он ровным голосом, — и поэтому я не стану наказывать вас за то, что сегодня вы злоупотребили моим временем. Но сейчас забирайте отсюда этого психа с его камерами, и чтоб я больше никогда его не видел. Ясно?

Мерфи, явно напуганный, все же решился возразить:

— Я тоже видел что-то там внизу.

Фриборн взмахнул тростью. Ее увесистый набалдашник проделал совсем короткий путь, но, когда он ударил по тыльной стороне руки Мерфи, послышался такой звук, словно треснула ветка. Мерфи судорожно втянул в себя воздух и закусил нижнюю губу. На руку он даже не взглянул.

— Я вас не задерживаю, — сказал Фриборн. — И отныне любого, кто будет способствовать раздуванию начавшейся здесь массовой истерии, я буду расценивать как изменника Баранди. Вы знаете, что это означает.

Мерфи кивнул, повернулся и быстро пошел к двери. Снук обогнал его, открыл перед ним дверь, и они вышли вместе. Шахтеры до сих пор не разошлись и шумели пуще прежнего. Мерфи поднял руку, и Снук увидел, что она уже начала распухать.

— Тебе лучше показаться врачу. По-моему, у тебя сломана кость.

— Я знаю, что у меня сломана кость, но это подождет. — Мерфи схватил здоровой рукой Снука за плечо и остановил. — Что все это значит? Мне казалось, у тебя была идея, которой ты хотел поделиться с полковником.

— Попытался. Освещение в шахте. Нет магнитолюкта — нет призраков.

— И все? — На лице Мерфи появилось разочарованное выражение. — Я думал, ты собираешься доказать ему, что призраки реальны. Целая коробка аппаратуры!

Снук молчал, раздумывая. Чем больше людей будут знать о его планах, тем больше риск, но между ним и Мерфи установилась такая редкая духовная связь и он, не желая ее терять, решился.

— Послушай, Джордж, — Снук прижал пальцами ткань на боковом кармане куртки, отчего обозначились контуры кассеты. — В туалете я подменил пленку в одной из камер. Вот на этой сфотографированы наши призраки.

— Как?! — Мерфи еще крепче сжал плечо Снука. — Это же то, что нужно! Почему ты не показал ее полковнику?

— Успокойся. — Снук высвободил плечо. — Ты все провалишь, если поднимешь шум. Просто верь мне, ладно?

— Что ты собираешься делать? — Коричневое лицо Мерфи исказилось злостью.

— Изменить положение. Это наша единственная надежда. Фриборн сейчас на высоте, потому что здесь его собственная маленькая вселенная, где он, если захочет, может приказать устроить резню, и ничего ему за это не будет. Если бы он увидел доказательства существования призраков, он бы их просто похоронил, и, возможно, нас тоже. Ты видел, какой интерес он проявил к камерам? Он ведь не поверил тому, что мы рассказали, но на всякий случай хотел взглянуть на пленки. Людей вроде Фриборна очень устраивает, когда все остается, как есть, когда никому в большом мире нет никакого дела до республики Баранди и того, что в ней происходит.

— А что ты можешь сделать? — спросил Мерфи.

— Если мне удастся передать пленку человеку из «Ассоциации Прессы» в Кисуму, обещаю тебе, что завтра же утром весь мир будет смотреть через плечо Фриборна. Ему придется отозвать своих «леопардов», и у нас появится шанс узнать, что все-таки представляют собой наши призраки.

Глава 5

День начался плохо, и Бойс Амброуз понял это еще за завтраком.

Его невеста, Джоди Ферриер, осталась с ним в доме его родителей близ Чарлстона на весь уик-энд, и это вполне устраивало Амброуза, хотя из уважения к пуританским взглядам матери они спали в разных спальнях. Иными словами, он провел больше двух суток в компании Джоди, лишенный возможности предаваться любовным играм, которые ей так восхитительно удавались. И не то чтобы Амброуз отличался чрезмерной эротичностью: два дня и три ночи воздержания не особенно его беспокоили. Просто за это время у него появилась возможность обратить внимание на один тревожный факт.

Джоди Ферриер, девушка, с которой он намеревался связать свою судьбу, слишком много говорила. И дело даже не в том, что она много говорила, — главное темы, захватывавшие воображение Джоди, совершенно его не интересовали. Причем всякий раз, когда он пытался перевести разговор на более увлекательную тему, она с необычайной легкостью возвращала его к прихотям моды, ценам на местную недвижимость и генеалогии наиболее уважаемых семей Чарлстона. Подобные разговоры, ведись они один на один в его квартире, Амброуз быстро заглушил бы старым добрым отвлекающим маневром «распускания рук». Но за этот уик-энд он начал подозревать, что их отношения, казавшиеся ему столь привлекательными в сексуальном плане, были всего лишь затянувшейся борьбой, направленной на то, чтобы Джоди молчала.

В воскресенье к вечеру размышления по поводу планируемого брака привели к тому, что он совсем помрачнел и замкнулся в себе. Он рано лег спать и утром, к своему удивлению, обнаружил, что с нетерпением ждет начала рабочего дня в планетарии. Однако сюрпризы на этом не кончились. Джоди, будучи девушкой не только обеспеченной и красивой, но еще и сообразительной, безошибочно угадала его настроение. За завтраком, впервые с тех пор, как они познакомились, она вдруг заявила, что всегда испытывала жгучее желание узнать про «все астрономическое» и решила удовлетворить свою любознательность, проведя целый день в планетарии. Едва зародившись, эта идея бурно зацвела в ее головке.

— По-моему, будет просто замечательно, — сказала она матери Амброуза, — если я каким-то образом смогу помочь Бойсу в его делах. На сугубо добровольных началах, разумеется. Скажем, два-три раза в неделю после полудня. Какая-нибудь маленькая крохотная работа. Для меня даже не имеет значения, насколько она будет важна, лишь бы помогать людям знакомиться с чудесами Вселенной.

Мать Амброуза с энтузиазмом отнеслась к идее Джоди, радуясь, что сын и его будущая жена проявляют такую общность интересов. Она тут же выразила уверенность, что в планетарии наверняка найдется какая-нибудь полезная работа для Джоди, например по связям с общественностью. Что же касается Амброуза, то он лишь еще больше разочаровался в Джоди. Он всегда считал, что по части притворства ему нет равных — в конце концов вся его карьера была построена именно на этом, — и прежде отдавал должное Джоди за то, что она совершенно честно не уделяла его работе ни малейшего внимания. «Ладно, — подумал он, — с этим можно мириться. По крайней мере, если она никогда не будет говорить „в будущем, через несколько световых лет"“.

Полдороги до планетария Амброуз молчал, и это позволило Джоди продемонстрировать свои философские представления о Вселенной.

— Если бы только люди понимали, сколь мала и незначительна Земля, — говорила она. — Если бы они поняли, что это всего лишь пылинка в огромной Вселенной, тогда было бы меньше войн и мелочных раздоров. Разве не так?

— Не знаю, — ответил Амброуз, умышленно с ней не соглашаясь. — Может быть, наоборот.

— Что ты имеешь в виду, милый?

— Если люди станут думать, что Земля не имеет никакого значения, они могут решить, что их действия ничего по большому счету не изменят, и начать насиловать и разорять планету пуще прежнего.

— О Бойс! — Джоди недоверчиво рассмеялась. — Ты ведь шутишь?

— Отнюдь. Иногда меня всерьез беспокоит, не подталкивают ли человечество к самоубийству все эти представления в планетарии.

— Ерунда. — Джоди на какое-то время замолчала, пытаясь разобраться в настроении Амброуза, и он, словно только сейчас услышав речь, доносящуюся из радиоприемника, переключил свое внимание на передаваемые новости.

«…уверяет, что призраки — вполне реальные существа и их можно увидеть с помощью магнитолюктовых оптических приборов. Алмазные копи находятся в Баранди, одной из небольших африканских республик, еще не принятой в ООН. Независимо от того, реальны они или нет, призраки вызвали…»

— Я десятки раз слышала от тебя самого, что единственное, что оправдывает существование астрономии, это…

— Я хочу послушать, — оборвал ее Амброуз.

«…по мнению нашего научного обозревателя, Планета Торнтона, прошедшая близ Земли весной 1993 года, пока является единственным примером подобного…»

— Да и твоя мать говорила, что лекции, которые ты читал о Планете Торнтона, были лучше…

— Бога ради, Джоди! Дай мне послушать!

— Хорошо, хорошо. Совсем не обязательно кричать.

«…новые теории об атомной структуре Солнца. Южная Америка. Конфликт между Боливией и Парагваем приблизился к войне еще на один шаг вчера вечером, когда…»

Амброуз выключил радио и сосредоточился на управлении машиной. Ночью выпал снег, и дорога, очищенная до самого асфальта, выглядела словно линия, проведенная тушью через исцарапанный ландшафт.

Джоди положила руку на его бедро.

— Слушай радио. Я помолчу.

— Нет, лучше ты говори. Я не буду слушать радио. — Амброуз решил, что был чересчур резок, и добавил: — Извини, Джо.

— Ты всегда по утрам такой ворчливый?

— Не всегда. Просто в жизни «популярного» астронома есть одна отрицательная сторона: я не выношу, когда мне напоминают, что другие занимаются настоящей работой.

— Я тебя не понимаю. Твоя работа тоже важна.

Рука Джоди скользнула чуть выше, вызвав у него волну приятных ощущений. Амброуз покачал головой, хотя и был благодарен за этот интимный жест, означающий, что в жизни помимо академических есть и другие ценности. Заставив себя расслабиться и наслаждаться остатком пути, он через некоторое время подъехал к приятному на вид современному зданию планетария. Морозный воздух был кристально чист после снегопада, и к тому времени, когда они добрались от машины до его кабинета, прилепившегося сбоку от купола, настроение Амброуза улучшилось. На щеках Джоди появился румянец, отчего она стала похожа на девушку с рекламы здоровой пищи, и, представляя ее своей секретарше и управляющей Мэй Тэйт, Амброуз испытывал какое-то нелепое чувство гордости.

Оставив женщин, он прошел в свой кабинет, чтобы ознакомиться с информацией, которая поступила по различным каналам и теперь ждала его на столе. Поверх кипы бумаг лежал лист полученных по фототелеграфу сообщений. Одну из главных статей Мэй обвела светящимися чернилами. Амброуз тут же прочел слегка ироничный отчет о том, как некий канадский учитель с неблагозвучным именем Гил Снук спустился в шахту на алмазных копях Баранди и сфотографировал гротескных «призраков».

Стоя в центре своего уютного теплого кабинета, он вдруг снова почувствовал себя нехорошо, и за этим внезапным уходом ощущений благополучия крылись сразу несколько причин.

Одной из них было чувство вины за то, что он похоронил свой научный потенциал. В прошлом это чувство проявлялось у него в виде ревности к астроному-любителю, который в награду за долгие годы тихого прилежания и упорства получил возможность назвать своим именем новое небесное тело. А сейчас всего несколько машинописных строк явили ему пример еще одного такого же случая. «Как могло случиться, — спрашивал себя Амброуз, — что никому не известный учитель с таким безобразным именем оказался в нужном месте в нужное время? Откуда он знал, какие шаги надо предпринять? Шаги, которые впоследствии сделают его известным всему миру». В заметке не упоминалось ни о каких ученых степенях Снука; так почему же из всех людей именно его судьба избрала совершить столь важное открытие?

Амброуз не сомневался в важности происшедшего в далекой африканской республике, хотя, в чем именно заключается значение события, он пока сказать не мог. В сообщении содержалось два факта, не дававших его мыслям покоя. Во-первых, призраков видели непосредственно перед восходом солнца. Амброуз неплохо помнил географию, и ему не составило труда вспомнить, где именно республика Баранди оседлала земной экватор.

Хотя он и не занимался какой-либо узкой дисциплиной, Амброуз как астроном также знал, что Земля, словно огромная бусина, как бы скользит вокруг Солнца по невидимой проволоке, представляющей собой ее орбиту. Но эта «проволока» в отличие от обычных бус пересекала поверхность планеты отнюдь не в двух фиксированных точках. Из-за суточного вращения Земли вокруг оси и наклона оси к плоскости орбиты эти две точки систематически перемещались то к северу, то к югу по тропическому поясу планеты. И в это время года, когда в северном полушарии конец зимы, с наступлением рассвета в Баранди — и появлением призраков — «передняя» точка невидимого пересечения орбиты с поверхностью Земли будет находиться именно в этой крохотной республике. Все инстинкты Амброуза твердили ему, что здесь не просто совпадение.

Второй же факт заключался в том, что призраков можно было увидеть лишь с помощью магнитолюктовых очков, а это, по мнению Амброуза, каким-то образом связывало их с прохождением Планеты Торнтона три года назад.

Наполненный ощущением чего-то огромного и неотвратимого, он продолжал сидеть за столом, чувствуя озноб, презрение к себе и одновременно какой-то необъяснимый душевный подъем. Что-то происходило в его сознании, прямо за окнами глаз. Какое-то удивительное и редкое явление, о котором ему доводилось только читать в жизнеописаниях великих ученых. Опустив голову на руки, он застыл в неподвижности. Впервые в своей жизни доктор Бойс Амброуз столкнулся с феноменом вдохновения. И когда он наконец поднял голову, он знал совершенно точно, почему на нижних уровнях национальной шахты номер три в республике Баранди начали появляться призраки.

Когда минутой позже в кабинет вошла Джоди Ферриер, она застала бледного Амброуза застывшим за столом.

— Бойс, дорогой, — с тревогой спросила она, — тебе нехорошо?

Он взглянул на нее отрешенным взглядом и медленно произнес:

— Все в порядке, Джо. Разве что… Я думаю, мне придется отправиться в Африку.

Даже для Бойса Амброуза с его деньгами и обширными семейными связями добраться до Баранди оказалось нелегко.

Вначале он собирался вылететь рейсом компании «ССТ» из Атланты до Найроби, а затем попробовать нанять небольшой самолет, чтобы преодолеть оставшиеся до места назначения три сотни километров. Однако по рекомендации туристического бюро этот план пришлось оставить, так как отношения между Кенией и недавно образовавшейся Конфедерацией Восточно-Африканских Республик сильно осложнились. Неудачу Амброуз воспринял стоически, припомнив, что Кения и несколько других стран потеряли при создании конфедерации часть ценных территорий. Он решил отправиться в Аддис-Абебу, но ему сообщили о намерениях Эфиопии силой восстановить свою южную границу, в связи с чем все коммерческие рейсы между двумя государствами будут вот-вот отменены.

В конце концов Амброуз вылетел в Танзанию на переполненном неудобном самолете компании «ССТ» рейсом до Дар-эс-Салама, где ему пришлось семь часов ждать места в потрепанной турбовинтовой машине, доставившей его в новый «город» Матса одноименной республики, западного соседа Баранди. Там снова пришлось ждать в аэропорту местного рейса до Кисуму, и Амброуз уже начал сомневаться, стоило ли ему вообще покидать Штаты.

С приходом бурных девяностых годов великая эра туризма кончилась. Амброуз был состоятельным человеком, но даже он редко выезжал за границу, и то только в признанно стабильные страны, такие, как Англия и Исландия. Стоя под обжигающими лучами солнца в зале ожидания с его диорамами горных хребтов и дрожащих в раскаленном воздухе бетонированных взлетных полос, он все сильнее ощущал поднимающуюся в нем волну ксенофобии. Среди ожидающих своих рейсов пассажиров было много журналистов и фоторепортеров, которых влекло в Баранди, по-видимому, тем же магнитом, что и Амброуза. Но слабое чувство единения, которое они у него вызывали, то и дело таяло из-за частых появлений чернокожих солдат в форме с короткими рукавами и с автоматами. Даже сияющая новизна самого здания беспокоила Амброуза, постоянно напоминая ему, что он находится в той части света, где не чтут устоев, где то, чего вчера еще не было, завтра может исчезнуть с такой же легкостью, как и появилось.

Он закурил и, не выпуская из поля зрения свой багаж, продолжал в одиночестве бродить кругами по залу, потом вдруг заметил высокую блондинку в белой кофточке и бледно-зеленой, явно сшитой на заказ юбке. Держалась она спокойно и уверенно, но выглядела настолько неуместно здесь — словно манекенщица, демонстрирующая изысканные британские фасоны, — что Амброуз невольно обернулся, ожидая увидеть поблизости фотокамеры и осветительную аппаратуру. Однако девушку никто не сопровождал, и, похоже, взгляды разношерстной мужской компании вокруг совершенно ее не трогали. Очарованный и охваченный желанием назначить себя защитником прекрасной дамы, Амброуз, не удержавшись, также уставился на нее. В этот момент девушка достала сигарету, зажала ее вытянутыми губками и, чуть заметно хмурясь, принялась копаться в сумочке. Амброуз шагнул вперед и предупредительно щелкнул зажигалкой.

— Я столько раз видел, как это делается в старых телевизионных фильмах, — произнес он, — что сейчас чувствую себя несколько смущенно.

Она прикурила, оценивая его спокойным взглядом серых глаз, потом улыбнулась.

— Все в порядке. У вас это хорошо получается. И мне просто необходимо было закурить.

«Английский акцент. Хорошее английское образование», — подумал Амброуз и, чувствуя, что его не отвергают, сказал:

— Знакомое ощущение. Меня торчание в аэропортах тоже всегда угнетало.

— Мне приходится делать это так часто, что я уже почти не замечаю.

— О? — Никогда не общавшийся с английскими девушками, Амброуз тщетно пытался угадать, кто его собеседница. Актриса? Стюардесса? Манекенщица? Богатая туристка?

Его размышления оборвались, когда незнакомка очаровательно рассмеялась, показав при этом превосходные, чуть скошенные внутрь зубы. Амброуз растерялся еще больше.

— Извините, — сказала она, — но у вас был такой озадаченный вид. Вероятно, вам хотелось бы, чтобы все носили на груди карточки с указанием профессии.

— Виноват. Я просто… — Амброуз повернулся, но она остановила его, тронув за руку.

— Вообще-то у меня есть карточка. Вернее, значок. Но я никогда его не ношу, потому что это глупо, и потом в одежде всегда остаются дырочки от булавки. — Голос ее потеплел. — Я сотрудница ЮНЕСКО.

Амброуз изобразил на лице одну из своих самых лучезарных улыбок.

— Значок… Какие-нибудь исследования?

— Можно и так сказать. А зачем вы направляетесь с Баранди?

— Тоже исследования. — Амброуз, сражаясь с совестью, никак не мог решиться, кем себя отрекомендовать — физиком или астрономом, но в конце концов остановился на более общем определении. — Научные.

— Как интересно! На розыски призраков? — Полное отсутствие иронии в ее голосе вызвало в памяти Амброуза воспоминание о недоверии и насмешках со стороны Джоди и его матери, которые ему пришлось вынести, когда он объявил о своем намерении отправиться в Баранди.

Он кивнул.

— Но сейчас я с гораздо большим удовольствием разыскал бы что-нибудь прохладительное. Как вы к этому отнесетесь?

— Согласна. — Она улыбнулась Амброузу открытой улыбкой, мгновенно изменившей его мнение об Африке, поездках за границу и аэропортах. Решив, что потенциальные выигрыши, ждущие тех, кто странствует по планете, значительно перевешивают все опасности и неудобства, он оставил багаж на произвол судьбы и отправился вместе с девушкой в бар на втором этаже, испытывая поистине мальчишеское наслаждение от завистливых взглядов мужчин, на чьих глазах произошло их знакомство.

За охлажденным кампари с содовой он узнал, что ее зовут Пруденс Девональд. Родилась она в Лондоне, изучала экономику в Оксфорде, много путешествовала с отцом, сотрудником министерства иностранных дел, и три года назад начала работать в ЮНЕСКО. В настоящее время в рамках программы Экономической комиссии по делам Африки посещала молодые африканские государства из числа тех, что выразили желание вступить в ООН, и следила за тем, чтобы деньги, получаемые из фондов на образование, тратились по назначению. Амброуз с удивлением узнал, что причиной ее поездки в Баранди, не планировавшейся ранее, стало сенсационное сообщение о событиях на шахте номер три.

Республика Баранди рекламировала себя как одного из наиболее прогрессивных членов Экономической комиссии по делам Африки с высоким уровнем образования для всех граждан. И разумеется, начальство Пруденс было весьма удивлено, узнав, что некий Гилберт Снук, человек, по-видимому, без каких бы то ни было прав преподавания, к тому же замешанный в угоне боевого самолета из другой страны, руководит школой при шахте. Задание носило деликатный характер, ибо определенные круги пытались приостановить дотации на образование в Баранди. Пруденс поручили разобраться в ситуации, обратив особое внимание на деятельность Гилберта Снука, и представить конфиденциальный доклад.

— Довольно большая ответственность для столь молодой женщины, — прокомментировал Амброуз. — Может быть, вы скрываете, что у вас каменное сердце?

— Я этого не скрываю. — Выражение лица Пруденс вдруг стало строгим и официальным, как у красивого, но в высшей степени функционального робота. — Видимо, мне следует сразу пояснить, что это я вас «подцепила» несколько минут назад. Отнюдь не наоборот.

Амброуз моргнул.

— Разве кто-то кого-то «подцепил»?

— А как это называется? Как принято говорить у вас в Америке?

— Пусть так. Но зачем я вам понадобился?

— Мне нужен был сопровождающий до Баранди, чтобы не тратить силы на отваживание всякого рода нежелательных элементов. — Она сделала глоток, не спуская с него пристального взгляда серых глаз.

— Благодарю. — Амброуз обдумал ее слова и обнаружил в них крупицу утешения. — Приятно сознавать, что я не отношусь к нежелательным.

— О, напротив, и даже в гораздо большей степени, чем обыкновенный ученый.

— Если предположить, что существует такая категория людей, как «обыкновенные ученые», — сказал Амброуз, испытывая чувство вины, словно выдавал себя за кого-то другого, — что заставляет вас думать, будто я к ним не отношусь?

— Ну, во-первых, ваши часы стоят по крайней мере три тысячи долларов. Продолжать?

— Не стоит. — Захваченный врасплох Амброуз не сумел справиться с собственным самомнением и добавил: — Меня привлекает ценность вещей, а не их цена.

— Уайльд.

Амброуз на секунду растерялся, решив, что он не расслышал, потом догадался.

— Это сказал Оскар Уайльд?

— Да, что-то вроде этого, — кивнула Пруденс. — В «Веере леди Уиндермир».

— Жаль. Я много лет подряд выдавал это изречение за свое. — Амброуз смущенно улыбнулся. — Бог знает, скольких людей я убедил в своей необразованности.

— Не беспокойтесь. Я уверена, у вас масса других достоинств. — Пруденс чуть наклонилась и неожиданно коснулась его руки. — Мне нравится ваше чувство юмора.

Настороженный открытием, что в таком безукоризненно женственном существе скрывается на самом деле сложная, сильная, трезвомыслящая личность, Амброуз взглянул на Пруденс в упор. Ее лицо не дрогнуло, но теперь он увидел в нем некую двойственность, открывающую ему два различных характера, словно на картине, построенной на оптической иллюзии, где, присмотревшись, можно заметить, как высота превращается в глубину. Пруденс интриговала его, восхищала и манила одновременно, и именно поэтому мысль о том, что его просто «подцепили», а потом, быть может, используют и бросят, терзала его все сильнее.

— А что случилось бы, откажись я играть роль чичероне, сопровождающего вас до Баранди? — спросил он.

— С какой стати бы вы отказались?

— Потому что я вам не нужен.

— Но я же объяснила, что нужны: отваживать нежелательных. Чичероне для этого и существуют.

— Я знаю, но…

— Какую-нибудь другую девушку вы бросили бы в такой ситуации?

— Нет, но…

— Тогда почему меня?

— Потому что я… — Амброуз запнулся и беспомощно затряс головой.

— Я могу сказать вам почему, доктор Амброуз, — произнесла Пруденс тихим, но твердым голосом. — Потому что я отказываюсь играть по старым правилам. Вы знаете, о чем я говорю. Всякий раз, когда нуждающаяся в помощи женщина принимает услугу от галантного мужчины, ситуация подразумевает — хотя это редко воспринимается всерьез — что, если все сложится удачно, она отблагодарит его соответствующим образом. Вы мне нравитесь, поэтому не исключено, что мы станем близки, если пробудем в Баранди достаточно долго, и вы не утратите интереса в моих глазах. Но это случится отнюдь не потому, что вы, скажем, открыли передо мной дверь или помогли донести чемодан до самолета. Я достаточно прозрачна?

— Прозрачна, как джин. — Амброуз сделал большой глоток. — Это, кажется, английское выражение?

— Да, но вы можете свободно употреблять американизмы. Я немало поездила по свету. — Пруденс одарила его еще одной из своих безукоризненных, ошеломляющих, лукавах улыбок.

Амброуз прочистил горло и окинул взглядом пропеченный солнцем пейзаж за окнами.

— Отличная погода, не правда ли?

— Ладно уж. Равенство действительно дало нам неравные шансы. — Пруденс достала новую сигарету и прикурила, позволив Амброузу поднести огонь. — Расскажите мне лучше, что вы собираетесь делать с этими дУхами. Изгонять?

— В данном случае это невозможно, — серьезно ответил Амброуз.

— В самом деле? У вас есть теория?

— Да. И я намерен проверить ее здесь.

Пруденс смотрела на него, не скрывая изумления, и это польстило Амброузу.

— А она объясняет, почему их можно увидеть только с помощью этих специальных стекол? И почему они поднимаются и опускаются?

— Однако вы следили за новостями.

— Разумеется. Но не томите же меня.

Амброуз прикоснулся кончиками пальцев к запотевшему от холода бокалу.

— Мне немного неловко. Вы ведь знаете, как художники не любят показывать свои картины до тех пор, пока не закончат работу. Примерно такие же чувства испытывают ученые к своим излюбленным теориям. Не хотят оглашать их до тех пор, пока не разложат все по полочкам.

— Понимаю. — Пруденс приняла отказ на удивление спокойно. — Придется подождать, когда об этом расскажут по радио.

— А, черт, так и быть, — сказал Амброуз. — В конце концов, какая разница? Я уверен в своей правоте. Объясняется все довольно сложно, но, если хотите, я попытаюсь.

— Хочу. — Пруденс привстала в кресле и пересела так, что ее колени коснулись колен Амброуза.

— Помните Планету Торнтона? — спросил он, стараясь не отвлекаться.

— Так называемый «призрачный мир», прошедший вблизи Земли около трех лет назад?

— Я помню беспорядки. В то время я была в Эквадоре.

— Беспорядки помнят все. А вот физиков больше задело то, что Планета Торнтона была захвачена Солнцем. Она состоит из антинейтрино, следовательно, должна была пройти Солнечную систему по прямой, и мы никогда бы ее больше не увидели. То, что Планета вышла на орбиту вокруг Солнца, расстроило множество ученых, и они до сих пор пытаются выдумать новый комплекс сил взаимодействия, объясняющий ее поведение. Но самое простое объснение заключается в том, что внутри нашего Солнца находится еще одно, состоящее из того же вида материи, что и Планета Торнтона. Антинейтринное солнце внутри нашего адронного.

Пруденс нахмурилась.

— Иными словами, вы хотите сказать, что два объекта занимают одновременно одно и то же место. Это возможно?

— В ядерной физике — да. Если на поле пасется стадо овец, что мешает загнать туда еще и стадо коров?

— Пожалуйста, не надо сравнений в духе Билла Роджерса.

— Виноват. Не всегда легко определить, где следует остановиться в привлечении аналогий. Короче, я хочу сказать, что внутри Земли тоже располагается антинейтринная планета. Кстати, кто такой Билл Роджерс?

— Древняя история… Вы это всерьез насчет еще одной планеты внутри нашей?

— Абсолютно. Она чуть меньше Земли, и поэтому мы раньше не знали о «внутреннем мире», хотя магнитолюкт уже давно известен. Поверхность этой планеты намного ниже уровня поверхности Земли.

Пруденс бросила недокуренную сигарету в пепельницу на подставке.

— И этот внутренний мир населен призраками?

— Призраки — слишком ненаучный термин, но идея именно такова. Впрочем, обитателям этого мира призраками можем казаться мы. Вся разница в том, что Земля больше, то есть мы живем в их стратосфере, поэтому у них вряд ли была возможность нас заметить.

— А что теперь изменилось? Это связано с…

Амброуз кивнул.

— Планета Торнтона состоит из того же вещества, что и наша внутренняя планета. Следовательно, она должна была оказать на нее сильное воздействие. Достаточно сильное, чтобы вызвать возмущение ее орбиты. И теперь внутренняя планета начала проникать за пределы земной поверхности: два мира разделяются.

Он взглянул мимо взволнованной Пруденс, на лице которой застыло мечтательное выражение, и заметил вдали дрожащий в горячем воздухе контур приближающегося самолета.

— Кажется, наш самолет.

— Время еще есть. К тому же вы рассказали мне не все.

Пруденс смотрела на него, казалось, с нескрываемым восхищением. Амброузу не хотелось разрушать очарование момента, хотя память подсказывала ему, что есть еще и другая Пруденс Девональд, движимая личными интересами, прагматичная и, возможно, подыгрывающая ему из каких-то своих соображений.

— Вас интересует астрономия? — спросил он.

— Очень.

— Вы когда-нибудь говорите, «в будущем, через несколько световых лет»?

Пруденс вздохнула и улыбнулась.

— Это что-то вроде вашего личного теста?

— Пожалуй. Прошу прощения, если я…

— Не извиняйтесь, доктор. Достаточно будет, если я скажу, что световыми годами измеряется расстояние, или мне нужно выразить его в метрах?

— Что вас интересует еще?

— Все, — ответила Пруденс. — Если, как вы утверждаете, из Земли выходит внутренняя планета, почему тогда призраки поднимаются до уровня, где их можно увидеть, а затем опять скрываются из виду?

— Я надеялся, что вы не зададите этого вопроса.

— Почему? Он не вписывается в вашу теорию?

— Нет. Но трудно объяснить это без схем. Если вы нарисуете круг, а затем еще один внутри первого, но не по центру, а так, чтобы они касались друг друга с левой стороны, то сможете представить себе теперешнее положение двух планет относительно друг друга.

— Ну, это достаточно просто.

— Просто, потому что диаграмма статична. Но дело в том, что Земля совершает за сутки один оборот вокруг совей оси и, очевидно, внутренняя планета тоже. Значит, оба этих круга должны вращаться. Если пометить точку их касания, а потом повернуть их на одинаковые углы, то будет видно, что отметка на внутреннем круге опускается относительно отметки на внешнем. Когда оба круга сделают пол-оборота, отметка на внутреннем удалится от отметки на внешнем на максимальное расстояние, а если продолжать их поворачивать, точки снова приблизятся друг к другу. Именно поэтому призраков можно наблюдать лишь на рассвете: отметки соприкасаются с интервалом в двадцать четыре часа.

— Понятно, — сказала Пруденс голосом удивленного ребенка.

— Кроме вращения нужно также придать внутреннему кругу движение влево от центра внешнего. Это означает, что вместо совпадения точек один раз в сутки точка внутреннего круга будет выходить все дальше и дальше за пределы внешнего.

— Блестяще! — выдохнула Пруденс. — Все сходится!

— Я знаю. — Амброуз снова почувствовал себя вознагражденным.

— Вы первый высказали эту гипотезу?

Амброуз рассмеялся.

— Перед отъездом я отправил пару писем, чтобы, так сказать, застолбить идею, но скоро все это станет достоянием гласности. Дело в том, что призраки начнут распространяться. Их можно будет видеть на поверхности и незачем станет спускаться в шахту, а потом круговая область видимого проникновения начнет расти очень быстро. Поначалу увидеть призраков можно будет в экваториальных районах, на Калимантане, в Перу, а затем они расползутся на север и на юг через тропики в зоны умеренного климата.

— Видимо, кое-где это вызовет волнения.

— Это, — заметил Амброуз, сделав последний глоток из своего бокала,

— еще слишком мягко сказано.

Глава 6

В бунгало Снука зазвонил телефон, и в тот же момент кто-то громко постучал в дверь. Снук прошел к окну гостиной, раздвинул две шторки жалюзи и выглянул во двор. На веранде стояли трое чернокожих военных: лейтенант, капрал и рядовой — все в пятнистых беретах полка «леопардов». Капрал и рядовой были при автоматах, и на их лицах Снук заметил выражение, которое ему часто приходилось видеть в других частях света: они разглядывали дом оценивающе, чуть даже собственнически, как люди, которым разрешено применять любые меры, необходимые для выполнения их миссии. Пока он смотрел, лейтенант ударил в дверь еще раз и отступил на шаг, ожидая, когда ее откроют.

— Подождите минуту! — крикнул Снук, подходя к телефону, снял трубку и назвался.

— С вами говорит доктор Бойс Амброуз, — произнес голос в трубке. — Я только что прибыл в Баранди из Штатов. Моя секретарша сообщила вам причину моего приезда?

— Нет. В этой части света международная связь работает не очень хорошо.

— Э-э-э… Ладно. Я думаю, вы догадываетесь, что привело меня в Баранди, мистер Снук. Могу я приехать к вам на шахту? Мне очень… — Конец фразы Снук не разобрал из-за громкого стука в дверь. Судя по всему, стучали уже прикладом, и Снук понял, что через несколько минут они просто выломают дверь.

— Вы в Кисуму? — торопливо спросил он в трубку.

— Да.

— В «Коммодоре»?

— Да.

— Оставайтесь пока там, я сам попытаюсь вас разыскать. А сейчас у меня, кажется, гости.

Не слушая возражений, Снук положил трубку. В данный момент его больше беспокоила нетерпеливая группа у дверей. Он ожидал какой-то реакции со стороны полковника Фриборна на свое сообщение в прессе, и теперь оставалось только узнать, насколько страшным окажется шторм.

Снук подбежал к двери и рывком открыл ее, заморгав от яркого солнечного света.

— Гилберт Снук? — надменно спросил молодой лейтенант, уставившись на него злобным взглядом.

— Да, это я.

— Вы слишком долго открывали дверь.

— Вы тоже долго стучали, — ответил Снук с отшлифованной за долгие годы деланной простотой в голосе, которая, он знал, всегда раздражает людей, облеченных властью, особенно тех, для кого английский язык не родной.

— Это не… — Лейтенант замолчал, очевидно, догадавшись о том, что рискует ввязаться в длительный спор. — Следуйте за мной!

— Куда?

— От меня не требуется давать подобную информацию.

Снук улыбнулся, словно учитель, разочарованный непонятливостью ребенка.

— Сынок, я только что ее от тебя потребовал.

Лейтенант оглянулся на своих людей. Выражение его лица свидетельствовало о том, что ему нелегко принять решение.

— Мне приказано доставить вас в Кисуму к президенту Огилви, — сказал он наконец. — Мы должны ехать прямо сейчас.

— С этого и надо было начинать, — упрекнул его Снук.

Сняв с крючка легкую куртку, он шагнул за порог и закрыл за собой дверь. В джипе с брезентовым верхом его посадили на заднее сиденье рядом с капралом, и машина тут же рванула с места. Снук успел заметить два «лендровера» с надписью «Панафриканская информационная служба». Когда джип миновал проходную шахты, он с интересом отметил, что четыре бронемашины, стовшие у ограды еще прошлым вечером, исчезли. Между зданиями на территории шахты сновали люди, но уходящие к югу трубы, обычно темные от несущейся в них пыли, сегодня просвечивали насквозь — свидетельство того, что под землей никто не работал.

Зная, что прежде работа на шахте не прекращалась ни на один день, Снук понимал, что это, несомненно, оказывает влияние на всю экономику страны. Возникший конфликт был конфликтом между новой Африкой и старой, между современными амбициями и древними страхами. Президент Поль Огилви и полковник Фриборн — люди одной породы, авантюристы. Их выдержка и отсутствие принципов помогли им вырвать лакомый кусок из тела Африки. Огилви прилагал немалые усилия, создавая образ Баранди как республики с широко развитой экономикой, экспортирующей лекарственную ромашку, инсектициды, кофе, кальцинированную соду и кое-какую электронику. Но именно алмазные копи «сделали» страну, и именно они поддерживали ее существование. Снуку не составило труда представить ярость президента по поводу закрытия национальной шахты номер три.

Однако самое интересное заключалось в том, что ни Огилви, ни Фриборн до сих пор не представляли в полной мере, что им противостоит и сколь сильна решимость шахтеров не спускаться больше в шахту. Одно дело, не видя призраков, счесть их результатом массовой истерии, и совсем другое, находясь в темном туннеле в нескольких километрах от поверхности, наблюдать за процессией молчаливых светящихся фигур, медленно поворачивающих головы и кривящих рты, выражая тем самым какие-то свои, неизвестные людям эмоции. Рокот мотора, запах бензина, облупившаяся краска автомашины, утренняя свежесть ветра — все это казалось Снуку квинтэссенцией нормальной жизни, а в такой обстановке даже ему самому с трудом верилось в существование призраков.

За всю поездку по тряской дороге до Кисуму и дальше, к новому комплексу правительственных зданий, раскинувшемуся на восьмидесяти гектарах парка, Снук не проронил ни слова. Архитектурные ансамбли в кубистском стиле слегка смягчались островками джакаранд, пальм и пышных южно-африканских каштанов. Почти в центре комплекса располагался дворец президента, окруженный небольшим озером, достаточно, впрочем, живописным, чтобы скрыть тот факт, что оно с успехом выполняет функции крепостного рва. Джип пересек мост и остановился у входа в резиденцию. Минутой позже Снука проводили в кабинет с высокими окнами, отделанный полированным деревом и венецианским стеклом. У стола неподалеку от окна стоял президент Огилви. Выглядел он лет на пятьдесят. Тонкие губы, узкий нос и высокие скулы делали его в глазах Снука похожим на европейца в темном гриме. Одет он был совершенно так же, как на всех фотографиях, что доводилось видеть Снуку: синий костюм строгого покроя, белая рубашка с жестким воротником и узкий галстук из синего шелка. Снук, обычно не обращавший на такие вещи внимания, вдруг застеснялся своей неряшливой одежды.

— Садитесь, мистер Снук, — сухо, бесцветным голосом сказал Огилви.

— Насколько я понимаю, с полковником Фриборном вы уже знакомы.

Снук повернулся и увидел Фриборна. Тот стоял в затененном углу, сложив руки на груди.

— Да, я встречался с полковником, — ответил он и сел в кресло.

Фриборн разнял руки. Мускулы под короткими рукавами форменной рубашки чуть напряглись, золотой набалдашник трости блеснул, как маленькое солнце.

— Когда вы разговариваете с президентом, следует обращаться к нему по форме.

Огилви поднял тонкую руку.

— Оставь, Томми, мы здесь по делу. Мистер Снук, — Гилберт, если не ошибаюсь, — как вы понимаете, у нас возникла проблема. Очень дорогостоящая проблема.

— Я понимаю, — кивнул Снук.

— Существует точка зрения, что в этом повинны вы.

— Это не так, — Снук бросил взгляд на Фриборна. — Более того, разговаривая с этой, как вы выразились, «точкой зрения» два дня назад, я дал полковнику хороший совет, как решить эту проблему. Но его мой совет не заинтересовал.

— И в чем же заключался ваш совет?

— Призраков можно увидеть только через магнитолюктовые очки. Если забрать у шахтеров очки и провести в шахте освещение, призраков не будет. Впрочем, сейчас уже поздно об этом говорить.

— Вы по-прежнему утверждаете, что призраки существуют?

— Господин президент, я не только видел их, но и сфотографировал. — Снук, увлекшись, слегка наклонился вперед, но тут же откинулся на спинку кресла, сожалея, что упомянул о снимках.

— Об этом я тоже хотел поговорить. — Огилви достал из коробки тонкую сигару и облокотился на край стола, потянувшись за зажигалкой. — Полковник Фриборн утверждает, что вы извлекли пленку из фотоаппарата в его присутствии, и на ней ничего не было. Как вы можете это объяснить?

— Никак, — просто ответил Снук. — Я могу только предположить, что излучению, посредством которого мы видим этих призраков, требуется больше времени для проявления на фотопленке.

— Чушь! — спокойно произнес Огилви, разглядывая Снука сузившимися помутневшими глазами.

Снук отчетливо понимал, что предварительное собеседование закончилось и сейчас начнется серьезный разговор.

— Я слабо разбираюсь в этих вещах, — сказал он, — но теперь, когда в Кисуму начали прибывать ученые из Штатов, быть может, мы лучше поймем, что происходит.

— Вы разговаривали с кем-нибудь из этих людей?

— Да. Чуть позже сегодня я должен буду встретиться с доктором Амброузом. — Снук едва удержался, чтобы не добавить: не появись он в назначенное время, это вызовет разговоры. Но он понимал, что с Огилви они говорят на двух разных уровнях, один из которых слов не требует.

— Доктор Амброуз. — Огилви сел за стол и сделал пометку в блокноте.

— Как вы знаете, я всецело одобряю визиты туристов в Баранди, но было бы крайне неразумно заманивать их сюда преувеличенными сведениями о том, что страна может предложить. Признайтесь, Гилберт, вы подделали эти фотографии?

Снук разыграл оскорбленное достоинство.

— Я понятия не имею, как это можно сделать, господин президент. И даже если бы я знал, зачем мне это?

— Этого я тоже не понимаю, — Огилви улыбнулся, словно соболезнуя ему. — Если бы я мог предположить мотив…

— Как фотографии попали к представителям прессы? — спросил из своего угла Фриборн.

— О, вот это моя вина, — ответил Снук. — В тот вечер я отправился в город выпить и встретил Джина Хелига из «Ассоциации прессы». Мы заговорили о призраках, и тут я вспомнил, что сунул пленку в карман. Достал, и можете себе представить мое удивление, когда Джин заметил там изображения.

Огилви мрачно усмехнулся.

— Могу.

Снук счел более безопасным вернуться на твердую почву.

— Главная проблема заключается в том, господин президент, что так называемые призраки действительно существуют, и шахтеры ни за что не пойдут туда, где они появляются.

— Это мы еще посмотрим, — произнес Фриборн.

— Я не верю в сверхъестественные явления, — продолжал Снук. — Думаю, тому, что я видел, должно быть простое объяснение, и единственным эффективным способом исправить положение будет найти это объяснение. Сейчас весь мир смотрит на Баранди…

— Не перегибайте палку. — В голосе Огилви послышалась скука. — Вы и так слишком много суетесь туда, куда вам соваться не следует… Готовы ли вы действовать в качестве официального посредника, если я дам разрешение на проведение в шахте научных исследований?

— Буду рад. — Снук с трудом скрыл удивление.

— Хорошо. В таком случае отправляйтесь на встречу с вашим доктором Амброузом и свяжитесь с управляющим шахтой Картье. Держите полковника Фриборна полностью в курсе ваших дел. Это все. — Огилви повернулся в своем вертящемся кресле и выпустил облако сигарного дыма в направлении ближайшего окна.

— Благодарю вас, господин президент. — Снук поднялся и, не оглядываясь на Фриборна, поспешно вышел из кабинета.

Беседа с президентом прошла лучше, чем он надеялся, и все же у него осталось тревожное ощущение, что его переиграли.

Подождав, когда Снук удалится из кабинета, Фриборн вышел из своего угла.

— Это плохо кончится, Поль, — сказал он, — если любая грязная обезьяна вроде этого типа будет безнаказанно уходить, отдавив нам пальцы.

— Думаешь, его следует пристрелить?

— Зачем тратить пулю? Достаточно полиэтиленового мешка на голову: это оставляет им время на раскаяние.

— Да, но, к сожалению, наша «обезьяна» — случайно или намеренно — сделала все необходимое, чтобы остаться в живых. — Президент Огилви встал и прошелся по комнате, оставляя за собой облака голубого дыма. Больше всего в этот момент он был похож на сотрудника крупной корпорации, занятого обсуждением плана сбыта продукции.

— Что тебе известно о его биографии?

— Только то, что мне следовало поставить на ней точку три года назад, когда у меня была такая возможность. — В забывчивости Фриборн поднял трость и приложил набалдашник к вмятине на голове.

— Он не так плох, Томми, как ты думаешь. Например, его предложение о том, чтобы отобрать у шахтеров магнитолюктовые очки, заслуживает внимания.

— Пришлось бы проводить освещение в шахте. Ты представляешь, сколько это стоит в наши дни? Если бы еще твоя атомная электростанция начала работать, когда планировалось!

— Новая система освещения обошлась бы значительно дешевле, чем полная остановка работ. И потом, дело не только в деньгах. — Огилви крутанул кресло и ткнул сигарой в сторону полковника. — Деньги для меня не много значат, Томми. У меня их больше, чем я смогу истратить. Единственное, чего я теперь хочу, это полноправное членство в ООН для Баранди, для страны, которую я создал. Я хочу, подходя к зданию ООН в Нью-Йорке, видеть среди всех остальных свой флаг. И поэтому алмазные шахты должны работать. Без них Баранди не протянет и года.

Взгляд Фриборна бегал по комнате, пока он подбирал слова для ответа. Давно зная о президентской мании величия, он не испытывал к его идеям никакой симпатии. Лидер государства, мечтающий о том, чтобы вывесить кусок тряпки в чужом городе за океаном, когда на границах страны, всего в нескольких километрах отсюда, стоят враги… Эти мысли наполняли Фриборна презрением и нетерпением, однако он привык скрывать их и ждал своего часа. Он приучил себя сдерживаться, даже когда президент развлекался с белыми и азиатскими шлюхами. Но близится день, когда он наконец сможет дать Баранди твердое военное руководство, по которому страна давно плачет. А пока нужно сдерживаться и укреплять свои позиции.

— Я разделяю твои мечты, — спокойно сказал он, вложив в эти слова всю искренность, на которую был способен. — И именно поэтому нам следует предпринять решительные шаги прямо сейчас, до того, как ситуация станет еще хуже.

Огилви вздохнул.

— Поверь, Томми, я вовсе не размяк. Я не стал бы возражать, если бы ты выпустил своих «леопардов» на эту рвань на шахте номер три, но сейчас, когда в стране находятся сторониие наблюдатели, этого делать нельзя. Прежде всего их надо убрать отсюда.

— Но ты только что дал им разрешение на посещение шахты!

— А что мне еще оставалось делать? Снук был совершенно прав, когда сказал, что сейчас на нас смотрит весь мир. — Огилви вдруг расслабился и улыбнулся, потом взял со стола коробку с сигарами и предложил ее Фриборну. — Однако ты сам прекрасно знаешь, как быстро миру надоедает следить за каким-то там клочком земли на краю света.

— А пока? — спросил Фриборн, принимая сигару.

— А пока я бы хотел — все это неофициально, разумеется, — чтобы ты устроил нашим ученым гостям из-за границы трудную жизнь. Ничего явного и скандального — просто кое-какие трудности.

— Ясно. — Фриборн почувствовал возврат доверия к президенту. — Теперь об этом парне из «Ассоциации прессы», о Хелиге. Устранить?

— Не сейчас. Ту ошибку исправлять уже поздно. Но в будущем держи его под наблюдением.

— Ладно. Я обо все позабочусь.

— Позаботься. И еще… Надо закрыть въезд в страну всем другим желающим. Найди какую-нибудь вескую причину отменить визы.

Фриборн, нахмурясь, задумался.

— Эпидемия оспы?

— Нет, это повредит торговле. Лучше какая-нибудь военная угроза. Например, нападение одного из наших соседей. Детали обсудим за ленчем.

Фриборн раскурил сигару, глубоко затянулся и, улыбнувшись с видом почти истинного наслаждения, произнес:

— Операция «Гляйвиц»? У меня есть несколько заключенных, от которых следовало бы избавиться.

Президент Огилви, в своем консервативном синем костюме выглядевший олицетворением образцового руководителя крупной корпорации, кивнул.

— Да. «Гляйвиц».

Улыбка Фриборна перешла в довольную ухмылку. Он никогда не изучал историю Европы, но название Гляйвиц, принадлежавшее маленькой точке на карте у границы Польши с Германией, осталось у него в памяти. Именно в Гляйвице нацисты провели операцию, опыт которой и Огилви, и Фриборн не раз использовали в своей карьере. Там в августе 1939 года гестаповцы инсценировали нападение поляков на немецкую радиостанцию и в качестве доказательств «преступления» своих соседей оставили трупы людей, которых одели в польскую военную форму и тут же застрелили. Нацистская пропаганда не замедлила использовать этот инцидент в качестве оправдания нападения на Польшу.

Полковник Фриборн всегда считал эту операцию превосходным образцом тактического искусства.

Когда около полудня Снук выбрался из такси у отеля «Коммодор», он все еще находился во власти подозрений к замыслам президента Огилви. Солнце висело прямо над головой, словно лампа без абажура. Он нырнул в призму тени от навеса у входа в отель, прошел через фойе, разделенное балюстрадой на два яруса, и, не обращая внимания на жест дежурного клерка, двинулся в бар. Старший бармер Ральф, едва завидев его у входа, молча поставил на стойку большой стакан, налил в него до половины джина «Танкерей» и разбавил ледяной водой.

— Спасибо, Ральф. — Снук сел на стул, уперевшись локтями в кожаную обивку стойки, и сделал несколько больших целительных глотков, ощущая, как внутри растекается прохлада.

— Тяжелое утро, мистер Снук? — Ральф изобразил на лице скорбную симпатию, как он всегда делал, общаясь со страдающими похмельем клиентами.

— Да, неважное.

— После этого вы почувствуете себя лучше.

— Знаю. — Снук сделал еще один глоток.

Такая сцена с точно таким же диалогом повторялась уже много раз, и Снуку всегда нравилось, что у Ральфа хватает понимания и такта не разнообразить устоявшийся ритуал: в подобные моменты общение на других уровнях отнюдь не доставляло ему удовольствия.

Ральф наклонился через стойку и, понизив голос, сказал:

— Вон те двое хотели вас видеть.

Повернувшись в указанном направлении, Снук увидел мужчину и женщину, которые разглядывали его с выражением сомнения и надежды на лицах. В уме мгновенно возникла оценка: красивые люди. Что-то в них было общее: оба молодые, безупречного вида, с ясными приятными лицами, словно сработанными талантливым скульптором. Но особое внимание Снука привлекла женщина. Изящная, с умными серыми глазами и полными губами, хладнокровная и чувственная одновременно. При виде ее у Снука возникла пугающая мысль о том, что вся его прежняя жизнь была сплошной ошибкой, и что именно такой приз он заслужил бы, избери он жизнь в сияющих городах цивилизованного мира. Снук взял со стойки свой стакан и двинулся к их столику, чувствуя себя неловко от укола ревности, который он испытал к поднявшемуся навстречу мужчине.

— Мистер Снук? Я — Бойс Амброуз, — произнес мужчина, пожимая его руку. — Я вам звонил.

Снук кивнул.

— Можно просто Гил.

— Позвольте представить вам Пруденс Девональд. Мисс Девональд работает в ЮНЕСКО, и, насколько я понимаю, у нее тоже к вам дело.

— Сегодня мне везет, — Снук произнес это автоматически, присаживаясь за столик. Мысли его в этот момент были заняты перевариванием информации о том, что они не муж и жена, как он почему-то предположил. Заметив, что девушка окинула его откровенно оценивающим взглядом, Снук во второй раз за этот день осознал, что одежда его едва-едва прилична, да и то только потому, что ткань, из которой она сшита, практически вечная.

— Сегодня вам не совсем везет, — сказала Пруденс. — Скорее даже наоборот. Одна из моих задач в Баранди состоит в том, чтобы проверить вашу квалификацию как преподавателя.

— Какую еще квалификацию?

— Вот это мое заведение и интересует, — произнесла она, не скрывая своей враждебности, что расстроило Снука и одновременно вызвало у него привычную ответную реакцию.

— Вы работаете в слишком любопытном заведении, — произнес он, глядя ей в глаза.

— В английском языке, — сказала Пруденс вызывающе назидательным тоном, — слово «заведение» может означать помимо всего прочего и коллектив его сотрудников.

Снук пожал плечами.

— Оно с равным успехом может означать «сортир».

— Я только что собирался заказать для нас парочку коктейлей, — быстро вмешался Амброуз, обращаясь к Снуку. — «Кэмп Харрис», например… Вы не откажетесь?

— Спасибо, Ральф знает, что мне нужно.

Амброуз двинулся к бару. Снук откинулся в кресле и, взглянув на Пруденс, решил, что она одна из самых красивых женщин, которых он когда-либо встречал. Единственное, что в какой-то степени нарушало совершенство ее лица, были верхние зубы, слегка скошенные внутрь, но почему-то Снуку казалось, что это даже подчеркивает аристократизм ее облика. «До чего хороша, — подумал Снук. — Она, конечно, высокомерная дрянь, но до чего хорошо!»

— Может, нам следует начать все сначала, — сказал он. — Где-то мы не туда…

Голос Пруденс слегка потеплел.

— Наверное, это моя вина. Мне следовало догадаться, что необходимость отвечать на вопросы в присутствии третьего лица вас смутит.

— Не смутит, — Снук сделал вид, что подобное предположение его несколько удивило. — Но чтобы у вас не было на этот счет никаких иллюзий, скажу сразу: я не собираюсь отвечать на ваши вопросы.

Она смерила его недовольным взглядом, но в этот момент к столику вернулся Амброуз, держа в руках бокалы со спиртным. Он сел и с удивлением взглянул на счет.

— Здесь какая-то ошибка, — сказал он. — Этот заказ стоит втрое дороже предыдущего.

— О, это я виноват, — Снук поднял свой стакан. — Я обычно заказываю джин пивными стаканами, чтобы не бегать каждый раз туда-сюда. — Он взглянул на Пруденс и добавил: — Мне, право, неловко.

Пруденс поджала губы.

— Интересно было бы узнать, как вам удается столько пить и работать учителем?

— Гораздо интереснее, — вставил Амброуз нетерпеливо, — было бы услышать из первых уст рассказ…

Снук прервал его, подняв руку.

— Подождите минуту, Бойд.

— Бойс.

— Извините. Бойс. Мне тоже очень интересно было бы услышать, почему эта молодая особа все время лезет в мои личные дела?

— Я сотрудник ЮНЕСКО. — Пруденс достала из сумочки серебряный значок. — А это означает, что ваш заработок…

— Мой заработок, — перебил ее Снук, — состоит, как правило, из одного ящика джина и одного пакета кофе на каждые две недели. Ту наличность, что у меня есть, я зарабатываю ремонтом автомобильных двигателей на шахте. И между делом учу шахтеров английскому в те вечера, когда у них нет денег на плотские удовольствия. Одежду, что я ношу, мне выдали, когда я попал сюда три года назад. Часто я ем консервы прямо из банок, а зубы чищу солью. Я нередко напиваюсь, но в остальном я образцовый заключенный. Что-нибудь еще вас интересует?

Пруденс несколько смутилась, но не сдалась.

— Вы утверждаете, что вас держат в плену?

— А как еще это называется?

— Например, предоставлением политического убежища. Насколько я понимаю, вы причастны к исчезновению боевого самолета из Малакка.

Снук выразительно покачал головой.

— Политическое убежище получил пилот самолета. Я же был пассажиром и полагал, что самолет направляется в противоположную сторону. Отказавшись обслуживать эту машину для армии Баранди, я стал пленником.

— Снук с тревогой обнаружил, что открывается перед женщиной, которую встретил всего несколько минут назад.

— Я включу эти сведения в свой доклад, — Пруденс поднесла значок к губам, из чего стало понятно, что это еще и записывающее устройство. Губы ее чуть скривились в усмешке. — Ваша фамилия пишется так же, как произносится?

— Забавная фамилия, верно? — парировал Снук, невольно возвращаясь к привычному для себя способу обороны. — Вы очень мудро поступили, родившись в семье с фамилией Девональд.

Пруденс покраснела.

— Я не хотела…

Снук отвернулся от нее.

— Бойс, что происходит? Вы что, тоже из ЮНЕСКО? Я думал, вы приехали, потому что вас интересует, что я увидел в шахте.

— Я независимый исследователь, и меня крайне интересует то, что вы видели. — Амброуз укоризненно посмотрел на Пруденс. — Вместе с мисс Девональд мы оказались случайно, и, может быть, нам стоит договориться об отдельных встречах?

— Не надо. Я на какое-то время заткнусь, — сказала Пруденс, и, внезапно увидев в ней школьницу, которой она была много лет назад, Снук устыдился собственной грубости. Право же, он вел себя не лучше ветерана-легионера, срывающего зло на молодом рекруте.

— Гил, вы имеете представление о том, что именно вы видели в шахте?

— Амброуз притронулся рукой к коленке Снука, чтобы привлечь его внимание. — Вы сами понимаете, что вы открыли?

— Я видел каких-то существ, похожих на призраков. — Снук только что сделал более важное открытие: в состоянии спокойной задумчивости профиль Пруденс Девональд вызывал у него смутную грусть, как-то связанную с размышлениями о скоротечности красоты и самой жизни. До сих пор ничего подобного с ним не случалось, и возникшие теперь мысли были не особенно приятны.

— Вы видели обитателей другой вселенной, — торжественно заявил Амброуз.

Прошло несколько секунд, прежде чем до Снука дошел смысл сказанного. Потом он начал задавать вопросы. Минут через двадцать он откинулся на спинку кресла, глубоко вздохнул и только тут понял, что начисто забыл о своем стакане. Он сделал глоток джина и попытался примириться с мыслью о том, что сидит на перекрестке двух миров. Уже во второй раз за последний час обстоятельства заставляли его мыслить новыми категориями.

— Тому, что вы рассказали, — произнес Снук, — я верю. Но что будет дальше?

В голосе Амброуза появилась твердость, которой раньше за ним никто не замечал.

— Я полагаю, следующий шаг достаточно очевиден. Нужно вступить с этими существами в контакт, найти способ общения с ними.

Глава 7

Амброуз пожелал начать наблюдения той же ночью, и Снук с готовностью согласился: после всего услышанного его воображение просто запылало. Однако практические последствия этого решения немного раздражали его.

Исходя из теории Амброуза, появления призраков следовало ожидать перед самым рассветом, хотя со временем они стануть появляться раньше и исчезать позже. Дорога от Кисуму до шахты была тяжелой и долгой, особенно для не знакомого с ней человека, и Снуку ничего не оставалось, как предложить Амброузу переночевать у него в бунгало. Как следствие его ожидала перспектива находиться в компании другого человека большую часть дня и ночь, и все существо Снука восставало против подобного насилия. А то обстоятельство, что Пруденс, переодевшись в некое представление парижского модельера о костюме для сафари, без приглашения отправилась с ними, отнюдь не упрощало его жизнь.

После трений, ознаменовавших их знакомство, она разговаривала с ним вежливо, но безразлично, и Снук отвечал ей тем же. Однако он постоянно ощущал ее присутствие. Какое-то объемное, словно радарное, восприятие происходящего позволяло ему, даже не глядя на Пруденс, всякий раз знать, где она и что делает. Это вторжение в его мысли задевало и беспокоило Снука; когда же он поймал себя на том, что увлеченно изучает такие мелочи, как рисунок на пуговицах ее кофточки или строчку на туфлях, охватившее его чувство досады только усилилось. Развалившись на просторном заднем сиденье в полумраке машины, которую Амброуз взял напрокат во второй половине дня, Снук погрузился в воспоминания о девушках, с которыми ему доводилось встречаться прежде. Взять хотя бы Еву, немку, переводчицу в Малакке, отлично понимавшую принцип сексуальной независимости… Они встречались каких-нибудь три года назад, но Снук, к своему огорчению, вдруг осознал, что уже не помнит ее лица.

— … нужно дать планете имя, — донесся до него голос Амброуза с переднего сиденья. — Она всегда в полном смысле этого слова была подземным царством, но мне кажется, будет неправильно назвать ее Гадес.

— Геенна даже хуже, — возразила Пруденс. — Можно Тартар, но, если не ошибаюсь, это еще глубже, чем Гадес.

— Едва ли подходящее название в теперешней ситуации. Из рассказа Гила о расположении уровней шахты следует, что антинейтринная планета полностью выйдет за пределы Земли примерно через семьдесят лет. — Амброуз повернул руль, объезжая яму на дороге, и на мгновение свет фар залил придорожные деревья. — При условии, разумеется, что планеты будут продолжать расходиться с такой же скоростью.

— Вспомнила! — Пруденс придвинулсь к Амброузу, и Снук, наблюдавший за ними из полутьмы своего уединения, понял, что она схватила его за руку. — Авернус!

— Авернус? Впервые слышу.

— Я знаю только, что это один из мифологических подземных миров, но его название гораздо более благозвучно, чем Гадес. Даже чуть пасторально, а?

— Пожалуй, — согласился Амброуз. — Отлично! Вы только что окрестили свою первую планету.

— Теперь осталось разбить о нее бутылку шампанского. Я всегда об этом мечтала!

Амброуз рассмеялся, оценив шутку, Снук же помрачнел еще больше. Ситуация на шахте складывалась напряженная и опасная, в такой ситуации неплохо иметь за спиной батальоны солдат, а он возвращался туда в компании аристократа-ученого, быть может, последнего такого типа в мире, и его новой подружки. Вдобавок Снука беспокоило, что ему, возможно, придется слушать их болтовню всю ночь, и такая перспектива его совсем не радовала. Он принялся довольно громко насвистывать, выбрав старую, всегда нравившуюся ему своей грустью мелодию «Радости любви». Пруденс выдержала несколько тактов, затем наклонилась и включила радио. Звуки мощного оркестра, исполняющего ту же мелодию, заполнили машину.

— Как это вам удалось? — спросил Амброуз, полуобернувшись к Снуку.

— Что именно?

— Вы начали насвистывать мелодию, а затем ту же самую мелодию мы услышали по радио. — Проблема явно заинтересовала Амброуза. — У вас что

— приемник в ухе?

— Нет. Я сам начал насвистывать. — Снук никак не мог взять в толк, почему его попутчика заинтересовало это совпадение: ничего исключительного он здесь не видел.

— Вы когда-нибудь задумывались, насколько такое совпадение невероятно?

— Ну, видимо, не так уж и невероятно, — сказал Снук. — Со мной это иногда случается.

— Так вот, вероятность его на самом деле фантастически мала. Я знаю кое-кого, кто занимается исследованиями экстрасенсорного восприятия, и полагаю, они с удовольствием прибрали бы вас к рукам. — Амброуз разошелся. — А вам не приходило в голову, что вы обладаете способностью к телепатии?

— На радиочастотах? — съязвил Снук, раздумывая, не следует ли ему пересмотреть свою оценку положения Амброуза в научном мире. Он уже знал, что тот защитил диссертацию по ядерной физике и занимает должность директора планетария, но только сейчас до него дошло, насколько эти достижения несовместимы. Возможно, он связался просто с гладкоречивым фанатиком.

— Нет, не на радиочастотах, тут ничего не выйдет, — ответил Амброуз. — Но если тысячи людей вокруг слушают эту мелодию по радио, вы, возможно, воспринимаете ее прямо от них.

— Я стараюсь жить подальше от людей. — У Снука уже появились сомнения относительно всей теории антинейтринной вселенной. Там, в отеле, под действием джина и увлеченности Амброуза, он почти поверил в ее логичность и естественность, но…

— У вас бывают какие-нибудь другие проявления? — не унимался Амброуз. — Предчувствия, например? Вам не случалось ощущать приближение чего-то еще до того, как событие действительно произойдет?

— Я… — Вопрос вдруг вызвал у Снука какое-то подсознательное беспокойство.

Неожиданно в разговор вступила Пруденс.

— Я когда-то читала про человека, который обладал способностью принимать радиопередачи, потому что у него были металлические пломбы в зубах.

Снук благодушно рассмеялся, подыгрывая ей.

— Несколько зубов у меня и в самом деле похожи на стальные тумбы для швартовки, — солгал он.

— Когда человек находится близко от мощной радиостанции, — упорствовал Амброуз, — возможны всякие эффекты, но это не имеет ничего общего с… — Он не докончил фразы, так как музыка по радио неожиданно прервалась и зазвучали позывные станции.

— Мы прерываем нашу передачу, — произнес взволнованный голос, — так как к нам только что поступило сообщение о серьезном столкновении на границе Баранди и Кении неподалеку от магистрали из Кисуму в Накуру. Сообщается, что перестрелка возникла между барандийскими силами обороны и подразделением кенийской армии, вторгшимся на территорию республики. Соглсно поступившему из президентского дворца коммюнике, захватчики понесли тяжелые потери и были отброшены. Гражданскому населению Баранди опасность не угрожает. Национальная радиокорпорация Баранди обращается ко всем гражданам страны, где бы они ни находились.

Снова прозвучали позывные, а потом вернулась музыка.

— Что это означает, Гил? — Амброуз выглянул в боковое окно, словно ожидал увидеть вспышки взрывов. — Нас это как-нибудь коснется?!

— Нет. Похоже, очередная выходка Фриборна. — И Снук рассказал, что знал, о структуре вооруженных сил Баранди, закончив рассказ краткой характеристикой полковника Томми Фриборна.

— Вот уж правду говорят, — прокомментировал Амброуз, — что в каждом психе прячется полковник, которому не терпится выбраться.

— Здорово! — Пруденс рассмеялась и придвинулась поближе к Амброузу.

— Поездка получается веселее, чем можно было ожидать.

Устроившись поудобнее на заднем сиденье, Снук закурил, размышляя о том, как трудно быть хозяином собственной жизни. В данном случае он мог точно указать, когда ситуация стала выходить из-под его контроля: все началось с того момента, когда, поддавшись на уговоры Джорджа Мерфи, он согласился поговорить с шахтером, впавшим в истерику. С тех пор он втягивался все больше и больше. Казалось бы, сейчас самое время вернуть свою непричастность к тому, что происходит с человечеством, начав новый виток жизни в каком-нибудь другом далеком уголке планеты. Для этого человеку-нейтрино следовало бы только ускользнуть, но слишком сильны стали удерживающие его узы. Он сам позволил себе взаимодействовать с другими элементарными частицами человеческого общества, и теперь, похоже, оказался в сфере его притяжения…

Когда они подъехали к бунгало Снука, лучи фар выхватили из темноты фигуры троих людей, сидящих на ступеньках у входа. Памятуя об утреннем визите солдат, Снук вышел из машины первым, но, узнав среди гостей Джорджа Мерфи, облегченно вздохнул. Двое других были ему незнакомы. Белокожие, на вид почти мальчишки, оба с усами песочного цвета. Принарядившийся в серебристые вельветовые джинсы Мерфи подошел, улыбаясь, и помахал забинтованной рукой.

— Гил, — сказал он радостно, — не представляю, как тебе это удалось.

— Что удалось?

— Научная комиссия. Мне позвонил Ален Картье и сказал, что шахта официально закрывается до окончания исследований. А мне приказано оказывать содействие тебе и твоей группе.

— Говоришь, группа… — Снук обернулся к машине, где Амброуз и Пруденс собирали вещи. — Сам видишь, у нас здесь не совсем Манхэттенский проект.

Мерфи взглянул в том же направлении.

— Это все?

— Пока — да. Насколько я понял, пресса проявила значительный интерес к нашим призракам, но то, как они обошлись с сообщением Хелига, должно быть, не очень впечатлило научные круги. А кто это с тобой?

— Двое парней с завода электроники. Бенни и Дес. Они так хотели увидеть призраков, что прибыли из города на мотоцикле еще в полдень. Как раз перед этим я разговаривал с Картье и предложил им подождать, пока ты вернешься. Может, они будут полезны?

— Это пусть решает доктор Амброуз, — серьезно сказал Снук, — но лично я полагаю, что любая помощь для нас будет нелишней.

Как и предполагал Снук, Пруденс Девональд даже не подумала заглянуть на кухню, так что следующие несколько часов ему пришлось почти непрерывно варить кофе. Изредка он заходил в комнату, внимательно наблюдая за тем, как Амброуз объясняет свою теорию Мерфи, Бенни Калверу и Десу Квигу. Молодые люди, как оказалось, новозеландцы с солидной подготовкой в области электроники, прибыли в Баранди, привлеченные высокими заработками, которые предлагал завод, созданный четыре года назад по инициативе президента Огилви для укрепления экономики страны. Присмотревшись, Снук пришел к выводу, что они неглупы, и с интересом отметил, что после хаотичного обсуждения оба полностью согласились с теорией Амброуза, о чем свидетельствовал их неподдельный энтузиазм.

Джордж Мерфи, также увлеченный новыми идеями, по просьбе Амброуза отправился в административный корпус за схемами расположения туннелей шахты. Когда он вернулся, Амброуз клейкой лентой прикрепил схемы к стене и подробно расспросил Мерфи о точном положении тех мест, где появлялись призраки, после чего прочертил на разрезе шахты две горизонтальные линии. Измерив расстояние между ними, он через равные промежутки провел еще несколько линий над двумя первыми. Восьмая линия оказалась как раз над уровнем земли.

— Нижняя линия расположена примерно там, где авернианцев впервые заметил этот шахтер, Харпер, — сказал Амброуз. — Вторая линия показывает уровень, которого они достигли на следующее утро, когда Гил их сфотографировал. Как следует из масштаба схемы, это на пятьсот с лишним метров выше. Если предположить, что скорость расхождения Земли и Авернуса постоянна, мы можем предсказать уровни, куда они поднимутся в следующие дни. С момента последнего наблюдения прошло более двух суток, значит, можно ожидать, что завтра на рассвете авернианцы поднимутся вот до этого уровня. — Амброуз коснулся пятой снизу линии, которая проходила сразу сквозь множество туннелей.

— Можно, конечно, ждать их на любом из нижних уровней, но, как свидетельствует геометрия движения, по достижении наивысшей точки подъема должен быть период, когда они почти останавливаются относительно нас. Из схемы видно, что, по счастью, этот уровень хорошо разработан. Нам следует разойтись как можно дальше в горизонтальном направлении, лучше по одному человеку в туннель, и высматривать, где появятся здания. На данной стадии нас интересуют не столько сами авернианцы, сколько их постройки.

— Похоже, я что-то пропустил, — сказал Снук, ставя на стол кофейник. — Почему такой интерес к зданиям?

— Они лучше всего помогут установить с авернианцами контакт, хотя и это не наверняка. Мы ведь смогли увидеть их лишь потому, что в шахте очень темно; как говорится, идеальные условия для появления призраков. Днем их бы никто не заметил.

— Но Планету Торнтона было видно и днем, — возразил Калвер.

Амброуз кивнул.

— Да, но в своей собственной вселенной Планета Торнтона — это очень плотное скопление антинейтрино, и она весьма интенсивно испускает нейтрино. Авернус — менее плотная планета в своей собственной вселенной, поэтому ее поверхность видится нам тем самым молочным сиянием, что описывали Гил и Джордж. А обитатели Авернуса имеют еще меньшую плотность

— как, например, моя рука по сравнению со стальной балкой. Значит, исходящий от них поток нейтрино еще слабее, и увидеть их гораздо труднее. Понятно?

— Кажется, я понял, но объясняет ли это, почему авернианцы возникали из пола постепенно? Если мы видим их благодаря испускаемым ими нейтрино, они должны быть видны более или менее постоянно. Мы должны видеть их даже сквозь землю, разве нет?

— Нет. Во всяком случае, не в такой степени. Плотность потока нейтрино уменьшается обратно пропорционально квадрату расстояния, а если источник излучения с самого начала слабый, как обитатели Авернуса, плотность потока быстро достигает нижнего порога чувствительности «амплитов», и изображения не возникает. Эти очки — не самый надежный способ наблюдения за авернианской вселенной — в лучшем случае мы в них отчаянно близоруки.

— Зато они чрезвычайно эффективны в нашей Вселенной, — вставил Квиг. — Даже в темноте они позволяют хорошо видеть пол, а это мешает разглядеть слабые очертания того, что находится под ним.

— Верно, — согласился Амброуз, кивая. — Примерно так же, как днем мы не видим на небе звезд, хотя на самом деле они там. А постройки нам нужны, — продолжал он, обращаясь к Снуку, — по той причине, что внутри авернианских зданий может быть темно, следовательно, у авернианцев будет больше шансов нас разглядеть. Не забывайте, что для них мы — призраки, и даже сейчас, сидя в этой комнате, мы проплываем в их атмосфере. Благодаря вращению наших двух планет мы как бы движемся по скользящей траектории, которая пересечет их эквивалент Баранди где-то перед рассветом.

Пруденс вскинула голову.

— На Авернусе сейчас ночь?

— В этом полушарии — да.

— Тогда, может быть, они о нас знают. Может, видят нас в своем небе.

— Нет. Если вы снова посмотрите на эти два круга, то заметите, что авернианцы находятся под поверхностью Земли, поэтому если они и видят что-либо, то всего лишь свечение вокруг. Так же было, когда Гил и Джордж оказались под их поверхностью. Единственное время, когда мы будем в состоянии вступить с ними в контакт, наступит при совпадении поверхностей обеих планет.

— Черт побери! Мне только что пришло в голову мысль, которая ломает все наши планы, — вмешался Калвер, хлопнув себе по лбу. — Мы бы вообще никогда не обнаружили авернианцев, если бы шахтеры не носили магнитолюктовые очки. Значит, и авернианцам нужны будут какие-то оптические приборы, чтобы нас увидеть, верно? Слишком мало шансов на то, что они окажутся у авернианцев под рукой в нужный нам момент.

— Верно подмечено, — Амброуз улыбнулся Калверу, явно довольный, что затронули эту проблему. — Но, к счастью, две вселенные не симметричны, и на нашей стороне преимущество. В том смысле, что мы — более мощные излучатели. Я проделал кое-какие вычисления, и получается, что, если мы создадим вокруг себя переходное векторно-бозонное поле, результатом будет довольно сильное свечение в их вселенной.

— Бозоны?.. Это тот самый вид излучения с непонятными свойствами?..

— Да. Но для авернианцев это эквивалент протонного душа.

— Понадобится генератор Монкастера? У нас с Десом есть друг на электростанции, он иногда с ним работает.

— Лабораторная модель имеет большой вес и размеры. Я захватил с собой из Штатов кое-какое портативное оборудование. Оно генерирует маломощное поле, но для наших целей его должно хватить. Правда, генератор только один, так что в шахте нам понадобится хорошая связь друг с другом. Любой, кто увидит что-то похожее на авернианское здание, должен будет подать остальным сигнал, и мы по возможности быстро постараемся перетащить туда генератор.

Дес Квиг поднял руку, словно старательный ученик.

— Если понадобятся переговорные устройства, я смогу собрать что-нибудь на заводе.

— Спасибо, но у нас слишком мало времени. Потому-то я и привез все оборудование, какое только мог купить за несколько часов до отлета: аналого-цифровые модуляторы и…

— Ого! Похоже, вы собираетесь говорить с призраками.

Амброуз взглянул на него с удивлением.

— Конечно! Технически ведь это возможно! Если они нас видят и мы их видим, значит, происходит обмен световыми волнами. Достаточно промодулировать излучение, и можно передавать речь.

— При условии, что авернианцы пользуются речью. При условии, что их техническая цивилизация достигла того же уровня развития, как наша, или выше. При условии, что мы сумеем передать им идею превращения света в звук. И все это, если нам вообще удастся сделать так, чтобы они нас видели.

— Верно. Я понимаю, что тороплю события. Если мы ошибаемся хотя бы в одном из упомянутых вами предположений, весь наш план рухнет, но мы должны попытаться, и начать нужно сегодня же.

Квиг расхохотался.

— Боже, с чего я взял, что все астрономы терпеливые, медлительные люди? Но к чему такая спешка?

— По той простой причине, что лишь чисто случайно авернианцы впервые были замечены в глубокой шахте, и это дало нам несколько дней, в течение которых мы должны попытаться вступить с ними в контакт.

Амброуз постучал пальцем по схеме разреза шахты.

— Позвольте напомнить вам, что происходит. Мы имеем дело с двумя типами движения. Во-первых, разделение двух миров: Авернус расходится с Землей со скоростью свыше пятисот метров в сутки. Одно это уже создает проблемы, потому что при каждой встрече авернианцы будут подниматься все выше и выше. Сегодня утром они будут на глубине около полутора тысяч метров от поверхности, завтра — около километра, послезавтра — пятисот метров, а еще через сутки их можно будет увидеть на поверхности, прямо там, среди деревьев и зданий шахты, или здесь, в комнате.

Амброуз замолчал и улыбнулся Пруденс, которая в этот момент задрожала, разыгрывая испуг.

— На этой стадии поверхность Авернуса совпадает с поверхностью Земли, но по мере разделения планет авернианцы начнут подниматься в небо с каждым днем на пятьсот метров выше. Одно это уже неудобно, но суточное вращение двух миров еще больше осложняет ситуацию, так как оно приводит к вертикальному разделению точек на поверхностях обеих сфер.

— Здесь я чего-то не понимаю, — признался Мерфи, качая головой.

— Ну вы же сами видели. Мы находимся на поверхности вращающейся сферы, на Земле. Прямо под нами есть еще одна вращающаяся сфера меньшего размера, которая смещалась от центра первой до тех пор, пока с одной стороны их поверхности не соприкоснулись. При вращении сфер соответствующие точки на поверхностях будут сближаться, пока не сойдутся в зоне контакта, но, так как вращение продолжается, они снова начнут расходиться. Через двенадцать часов, то есть через половину суток, они окажутся на максимальном удалении друг от друга, и внутренняя точка будет находиться глубоко под внешней. Именно поэтому авернианцы поднимаются из пола, а затем снова оседают. Лучше всего вступать с ними в контакт, когда они на вершине траектории, а движение вниз еще не началось. Как называется положение поршня в верхнем конце хода?

— Верхняя мертвая точка, — ответил Снук.

— Вот когда мы должны попытаться наладить с авернианцами первый контакт. Когда они будут в верхней мертвой точке. И именно поэтому у нас нет лишнего времени. Завтра утром и еще три утра после этого мертвые точки будут находиться в более или менее удобных для нас местах, а затем с каждым днем все выше и выше над шахтой.

— Четыре попытки, — сказал Квиг. — Если трезво оценить ситуацию, Бойс, чего вы надеетесь достичь, даже если с первого раза нам повезет? За четыре короткие встречи у авернианцев едва ли будет время на то, чтобы отреагировать.

— Ну, мы не обязательно ограничимся четырьмя встречами, — беззаботно ответил Амброуз.

— Но вы только что сказали…

— Я сказал, что надеюсь установить с ними контакт, пока верхняя мертвая точка находится или под землей, или на поверхности. Когда она переместится в воздух над шахтой, у нас будет достаточно времени для длительных встреч.

— Но как, черт побери?

— Подумайте сами, Дес. Если вы хотите медленно подняться над землей, зависнуть, а потом снова опуститься, какая машина для этого понадобится?

— Вертолет! — догадался Квиг, удивленно раскрывая глаза.

— Вот именно. И я предусмотрительно оформил сегодня прокат. — Амброуз обвел слушателей сияющим взглядом, словно любящий отец, удививший своих детей необычным подарком. — Ну а теперь, поскольку мы все выяснили, давайте обсудим стоящие перед нами проблемы.

Прислушиваясь к разговору, Снук снова изменил свое мнение о Бойсе Амброузе. Категория, к которой он его отнес, — плейбой-ученый — все еще казалась уместной, но, с другой стороны, Амброуз взялся за дело всерьез, как человек, поставивший перед собой определенную цель и решивший преодолеть любые препятствия для ее достижения.

Хотя работы на шахте были прекращены, ограда все еще освещалась прожекторами и охрана исправно несла службу. Приближаясь к воротам в компании Джорджа Мерфи и остальных четырех членов их группы под пытливыми взглядами охранников, Снук чувствовал себя уязвимым и неловким. Ему выпало нести шесть тяжеленных плакатов, которые они подготовили по настоянию Амброуза, и справляться с ними оказалось не так-то легко. Предрассветный бриз едва задувал, но даже от малейшего движения воздуха гладкие картонные листы изгибались и вырывались у него из рук. Снук про себя проклинал Картье, который запретил провести на территорию шахты машину.

Охранники хорошо знали Мерфи в лицо, но тем не менее ему пришлось остановиться и предъявить бумагу, подписанную Картье. Только тогда всю группу пропустили за ворота. Нагруженные всевозможными ящиками с оборудованием, которое привез Амброуз, они двинулись дальше. Пруденс все время держалась возле Амброуза и о чем-то тихо с ним говорила, что вызывало у Снука смутное раздражение. Он пытался объяснить это себе тем, что Пруденс, если не помеха, то по крайней мере наименее полезный член их группы, и ей не следовало бы отнимать столько времени у руководителя. Однако другая часть его разума, которую невозможно было обмануть, с презрением отметала такое объяснение.

— Я смотрю, они вняли твоему совету. — Мерфи подтолкнул Снука локтем и указал на новые, отпечатанные красным объявления, которые требовали, чтобы все работающие под землей сдали магнитолюктовые очки в связи с установкой на шахте новой осветительной системы.

— Оправдание для закрытия шахты, — сказал Снук, думая о чем-то другом. Он только что заметил в темноте у ворот два армейских джипа, в каждом из которых сидели по четыре человека из полка «леопардов». Завидев Пруденс, солдаты принялись улюлюкать и свистеть. Водители включили фары и направили пучки света на ее ноги, а один солдат выскочил из машины под радостные вопли товарищей и подбежал поближе для более детального изучения. Пруденс, не глядя по сторонам, спокойно продолжала идти вперед, держа Амброуза под руку. Тот тоже игнорировал поведение солдат.

Снук достал из нагрудного кармана «амплиты», надел и взглянул в сторону машин. В голубом псевдосвечении он разглядел в одном из джипов лейтенанта, того самого, что предыдущим утром был у него дома. Лейтенант сидел, сложив руки на груди, и, похоже, не собирался вмешиваться в действия своих солдат.

— Что делают, подонки?!.. — гневно прошептал Мерфи и повернулся к подбежавшему солдату.

Снук придержал его за руку.

— Это не наша проблема, Джордж.

— Но этот мерзавец просто просит пинка под зад.

— Бойс привез ее сюда, — твердо произнес Снук, — Бойс о ней и позаботится.

— Что с тобой, Гил? — Мерфи уставился на Снука, потом, усмехнувшись, прищелкнул языком. — Все ясно. Мне показалось, что ты поглядываешь в ту сторону, но я не был уверен.

— Тебе показалось.

После того как солдату наскучила забава и он вернулся к товарищам, Мерфи некоторое время шел молча.

— Думаешь, никаких шансов, Гил? Иногда эти аристократки клюют на парней погрубее, знаешь, так, для разнообразия.

— Как в полку «леопардов» с дисциплиной? — спросил Снук ровным голосом. — Я считал, что их крепко держат в узде.

— Так оно и есть. — Мерфи задумался. — Там был офицер?

— Да.

— Впрочем, это еще ничего не значит.

— Я знаю, что это ничего не значит.

Они достигли входа в шахту, и беспокойство Снука по поводу поведения солдат мгновенно испарилось. Он понял, что совсем скоро ему предстоит еще одна встреча с молчаливыми призрачными существами, бродящими в глубинах шахты. Хорошо Амброузу, который никогда этих призраков не видел, с умным видом рассуждать о геометрических соотношениях и движении планет. Совсем другое дело, когда встречаешься с голубым привидением лицом к лицу. Снук вдруг обнаружил в себе острое нежелание спускаться под землю, но ничем не выдал этого, когда группа собралась у подъемника и Мерфи включил механизм. Больше всего ему не хотелось снова увидеть рты авернианцев, эти нечеловечески широкие, нечеловечески подвижные щели, которые порой, казалось, выражали совершенно непостижимую для него печаль. И Снуку вдруг подумалось, что Авернус, названный в честь мифологического ада, возможно, не очень счастливый мир.

— Я пойду первым, потому что знаю, какой уровень нам нужен, — заявил Мерфи. — Подъемник движется безостановочно, так что придется соскакивать быстро, когда вы меня увидите. Не волнуйтесь, это так же просто, как сойти с эскалатора. Если не успеете вовремя, дождитесь нижней галереи, там сойдете, обойдете вокруг и подниметесь на идущей вверх клети. До сих пор мы не потеряли ни одного гостя.

Все облегченно рассмеялись, сбрасывая с себя чувство неловкости, навеянное едва не произошедшим у ворот инцидентом. По двое в клетях они спустились вниз. Снук со своей неуклюжей охапкой плакатов был последним. От долгого лязгающего спуска у него заложило уши, и, когда он наконец выбрался на кольцевую площадку третьего уровня, Амброуз уже вел совет, назначая людей в различные радиальные туннели. Генератор излучения размером с небольшой чемоданчик оставили у подъемника с тем, чтобы позже быстро доставить его к тому, кто первый крикнет, что нашел авернианское здание.

— Я хочу, чтобы каждый взял у Гила по плакату, — сказал Амброуз. — Конечно, шансы на контакт невелики, но мы позволили себе столько допущений, что еще одно вряд ли что-нибудь изменит.

Он взял один из плакатов и поднял его над головой. На плакате толстыми черными линиями была нанесена синусоидальная кривая, стрелка от которой указывала на другую, гораздо более пологую волну.

— Это полотнище со знаками символизирует трансформацию света в звук. — Амброуз взглянул на Квига и Калвера. — Я полагаю, значение его понятно?

Квиг неуверенно кивнул.

— Если у авернианцев есть глаза, если они имеют хоть какое-нибудь представление об акустике, если они разработали волновую теорию света, если пользуются электроникой и если…

— Не продолжайте, Дес. Я уже признавал, что шансы на успех у нас невелики. Но слишком многое от этого зависит, и поэтому я готов попробовать все, что угодно.

— Ладно. Я не против того, чтобы тащить плакат, — сказал Квиг. — Но меня больше интересует возможность фотосъемки. — Он потрогал рукой камеру, висящую на ремне. — Я думаю, это самое большее, на что мы можем рассчитывать.

— Очень хорошо. На данной стадии я с благодарностью принимаю любую помощь. — Амброуз взглянул на часы. — У нас осталось около четверти часа. Авернианцы уже, вероятно, на нижних уровнях шахты, так что пора по местам. Звук в туннелях должен разноситься хорошо, но здесь акустика неважная, так что не уходите дальше, чем на сотню метров от центральной шахты. «Амплиты» не снимайте, через десять минут выключите все фонари и не забудьте кричать во весь голос, если обнаружите то, что нам нужно.

Все снова рассмеялись. Снук злорадно усмехнулся, подумав: многие ли из них сохранят веселье, когда (и если) авернианцы все же появятся. Он двинулся к южному туннелю и тут заметил, что Пруденс идет рядом, направляясь в смежный туннель. В руках она несла фонарь и картонный плакат. На фоне каменных стен и шахтного оборудования ее изящная фигурка в изысканной одежде выглядела как-то неуместно. Снука неожиданно для него самого вдруг кольнуло беспокойство.

— Вы идете туда одна? — спросил он.

— А вы думаете, мне не следует этого делать? — Выражение ее лица за голубыми стеклами «амплитов» разобрать было невозможно.

— Откровенно говоря, да.

Губы ее чуть изогнулись.

— Я что-то не заметила, чтобы вы проявляли заботу о моей безопасности, когда ваши друзья развлекались там, у ворот.

— Мои друзья?! — Снук так растерялся от несправедливого обвинения, что даже не успел сформулировать ответ, а Пруденс тем временем скрылась в туннеле. Беззвучно шевеля губами, он поглядел ей вслед, затем пошел своей дорогой, ругая себя за то, что вообще с ней заговорил.

Отложения алмазоносной глины были здесь широкие и глубокие, и после того, как глину удалили, осталось некое подобие подземной пещеры. Паразвуковые излучатели, превращавшие камень и глину в пыль, не причиняли вреда алмазам; к тому же они не вызывали трещин в породе и не создавали остаточных напряжений. Поэтому туннели почти не приходилось укреплять. Следуя по изогнутому просторному коридору, Снук прошел, как ему показалось, метров сто, затем остановился и закурил. Место, где он стоял, почти не освещалось флуоресцентными лампами в стволе шахты, но «амплиты» превращали эти жалкие отблески в зримую светящуюся стену, которая, решил Снук, может помешать ему разглядеть призраков. Он повернулся к свету спиной, встав лицом к самой темной части туннеля. Но даже в таком положении светящийся кончик сигареты показался ему невыносимо ярким, когда он взглянул на него через магнитолюктовые очки. Снук затоптал окурок и замер в ожидании.

Потянулись минуты, долгие, как часы, затем вдруг — без предупреждения — из стены на уровне его головы выпорхнула большая светящаяся птица, бесшумно пронеслась мимо Снука и исчезла в изломах камня на другой стороне туннеля. Изображение было слабым, но у него сложилось впечатление, что еще секунду после того, как птица исчезла в стене, он ее видел, словно сам камень стал прозрачным и нематериальным.

Судорожно вздохнув, Снук обернулся и взглянул в направлении ствола шахты. Стена голубоватого сияния все еще оставалась на месте, но теперь в ней проглядывали какие-то прямоугольные участки. Задумавшись, как он мог не заметить эти прямоугольники раньше, Снук нахмурился, затем вдруг понял, что перед ним изображения окон.

— Сюда! — закричал он, потом несмотря на охвативший его страх, не удержался и бросился вперед. — Южный туннель! Здесь что-то есть!

Снук подбежал к одному из темных прямоугольников на светлой стене, задержался там на мгновение и нырнул сквозь мерцающий вертикальный барьер. Прямо перед ним стоял авернианец с каким-то предметом в руках. Сложное переплетение его одежд чуть колыхалось от движений авернианского воздуха. Глаза медленно вращались почти у самой макушки, увенчанной пучком растительности, широкий рот приоткрылся.

— Скорей! — кричал Снук. — Я в комнате с одним из них!

— Сейчас, Гил! — эхом прокатился по туннелю обнадеживающий ответ.

Звук человеческого голоса помог Снуку справиться с замешательством. Заставив себя напрячь внимание, он заметил, что этот авернианец значительно выше других. Снук взглянул на свои ноги и увидел, что голубое сияние авернианского пола поднялось ему до колен. Прямо у него на глазах уровень пола становился все выше. При такой скорости подъема призрачное сияние скоро поглотит его, Снука, с головой. Он обежал взглядом помещение, замечая предметы, в которых без особого труда угадывалась мебель: стол и стулья необычных пропорций. Авернианец чуть покачивался, словно в каком-то танце, и совершенно не подозревал, что его уединение нарушено наблюдателем из другой вселенной.

— Ради бога, быстрее! — крикнул Снук. — Где вы там, Бойс?

— Уже здесь, — голос раздался совсем рядом, и Снук увидел движущиеся фигуры людей. — Машина оказалась гораздо тяжелее, чем я думал. Стойте на месте. Я попробую вас подсветить. Так! Теперь поднимите плакат над головой и покачайте его.

Снук совершенно забыл про плакат. Уровень голубого сияния достиг уже его груди, но скорость подъема теперь уменьшилась. Он поднял плакат над головой и двинулся чуть в сторону, чтобы оказаться лицом к лицу с авернианцем. Взглянул на него в упор. Глаза авернианца, казалось, смотрели прямо на него. Но ничего не произошло.

«Я не реален для него, — подумал Снук. — Не существую».

— Не вышло, — обратился он к Амброузу. — Он не реагирует.

— Подождите. Я увеличу напряженность поля.

— Хорошо.

Откуда-то из темноты слышались щелчки фотокамер. Снук заметил, что уровень пола призрачной комнаты начал опускаться, и тут до него дошло, что авернианец уже несколько секунд стоит неподвижно, не отводя от него взгляда. Широкая щель его рта зашевелилась.

— Кажется, что-то происходит, — сказал Снук.

— Возможно. — Амброуз прошел в комнату из иного измерения и встал рядом со Снуком.

Внезапно авернианец повернулся (Снук впервые увидел, как представитель их расы делает что-то быстро), прошел через комнату, сел на стул, и его руки с непривычными сочленениями забегали по поверхности стола. Просвечивающий пол продолжал оседать, пока не слился с каменным полом туннеля, после чего перепончатые ноги авернианца стали уходить в землю.

— Времени осталось немного, — сказал Амброуз. — Видимо, нам не следовало ожидать какой-то реакции.

Не отрываясь от видоискателя фотокамеры, подошел Квиг.

— На всякий случай я снимаю на пленку все, что успеваю.

В этот момент авернианец медленно, плавно встал и повернулся к ним. Выпростав руки из складок одежды, он протянул их вперед, держа перед собой едва заметный прямоугольник из какого-то тонкого материала. Из-за полупрозрачности самого авернианца и всего, что его окружало, Снук не сразу заметил, что на прямоугольном листке изображены какие-то знаки. Сощурив глаза, он с трудом разобрал почти невидимые символы: сжатая синусоида, стрелка, растянутая синусоида.

— Это наш рисунок, — выдохнул Амброуз. — Мы прорвались к ним! И так быстро!

— Там есть еще что-то, — сказал Снук.

Чуть ниже располагался второй рисунок: два не очень ровных круга почти полностью один в другом.

— Это астрономия! — Амброуз даже охрип от возбуждения. — Они знают, что происходит!

Снук, не отрываясь, смотрел на второй набросок, и где-то глубоко внутри у него зарождалось холодное предчувствие. Символы на верхнем рисунке были выполнены безукоризненно: правильные синусоиды и совершенно прямая линия стрелки, что свидетельствовало о графических способностях авернианца. И тут же ниже две неуверенно вычерченные, наложенные друг на друга окружности, по мнению Амброуза, символизирующие две почти правильные сферы. Там даже есть какие-то помарки в середине…

Между тем авернианец вместе со своим миром медленно погружался в пол туннеля. Двигаясь почти по колено в камне, он приблизился к Снуку и вытянул вперед просвечивающие перепончатые руки, пытаясь обхватить дрожащими длинными пальцами его голову.

— Нет! — закричал Снук, потеряв контроль над собой, и кинулся назад от протянутых к нему рук. — Нет! Никогда!

Потом он повернулся и бросился бежать к стволу шахты.

Глава 8

— Гил, я не понимаю, почему вы не хотите принять случившееся, — нетерпеливо произнес Бойс Амброуз, швырнув на стол пачку фотографий. — Еще по дороге сюда, через каких-нибудь несколько часов после того, как мы познакомились, я предположил у вас телепатические способности. В наши дни телепатия считается вполне реальным и достоверным с научной точки зрения явлением. Почему вы этого никак не признаете?

— А почему вы хотите, чтобы я это признал? — сонным голосом спросил Снук, грея в руках стакан с джином.

— Мне кажется, тот факт, что вы первый правильно поняли рисунок авернианца, тогда как я принял его за схему расположения планет, достаточно убедительно доказывает, что у вас есть телепатические способности.

— Вы все еще не сказали, почему вам так хочется, чтобы я это признал, — настаивал Снук.

— Потому что…

— Продолжайте, Бойс.

— Я бы сделал это, — сказал Амброуз, и в голосе его послышались нотки горечи. — Сделал бы, если бы обладал таким даром.

Снук раскрутил стакан, заставив джин двигаться в миниатюрном водовороте.

— Это потому, что вами движет дух ученого, Бойс. Вы из тех людей, что запускают воздушных змеев в грозу, невзирая на опасность. Я же не намерен позволять какому-то голубому чудовищу совать свою голову в мою.

— Они — люди. — Пруденс осуждающе взглянула на Снука.

Снук пожал плечами.

— Пусть так. Я не намерен позволять каким-то голубым людям совать свои головы в мою.

— Меня, например, это вовсе не смутило бы.

— Здесь просто напрашивается в ответ что-нибудь неприличное, но я слишком устал. — Снук сел в кресло поглубже и прикрыл глаза, успев заметить, как сжались губы Пруденс. — «Счет сравнялся», — обрадованно подумал он, одновременно удивляясь собственному ребячеству.

— Скорее слишком пьян.

Не открывая глаз, Снук поднял стакан в сторону Пруденс и сделал еще один глоток. Надвигающееся полупрозрачное голубое лицо до сих пор стояло у него перед глазами, и от этого в животе Снука все сжималось в плотный узел.

— По-моему, — озабоченно произнес Амброуз, — всем нам неплохо было бы отдохнуть. Мы не спали целую ночь и явно устали.

— Мне надо на завод, — сказал Калвер. Потом, повернувшись к Десу Квигу, который в этот момент разглядывал отснятые фотографии, спросил: — Ты поедешь, Дес? Могу подбросить.

— Я остаюсь, — ответил Квиг, задумчиво поглаживая свои белесые усы.

— Здесь слишком интересно.

— А как же ваша работа? — спросил Амброуз. — Я, конечно, благодарен за помощь, но…

— Пошли они с этой работой!.. Знаете, чем я там занимаюсь? Проектирую радиоприемники. — Несколько порций неразбавленного джина на голодный желудок, да еще после бессонной ночи, сделали свое дело, и язык у Квига начал заплетаться. — Это бы еще ничего, потому что я проектирую хорошие радиоприемники, но они передают их коммерческим специалистам. И знаете, что эти паразиты делают? Начинают вытаскивать из приемника по одной детали и продолжают делать это до тех пор, пока он не перестанет работать. Потом ставят последнюю деталь на место и в таком виде запускают в производство. Меня от этого воротит. Нет, я обратно не поеду. Будь я проклят, если…

Услышав этот крик души, Снук открыл глаза и успел заметить, что Квиг уронил голову на руки и тут же заснул.

— Ну, я пошел, — сказал Калвер. — До вечера.

Он вышел из гостиной, и вместе с ним ушел Джордж Мерфи, устало махнув на прощание забинтованной рукой. Снук поднялся, помахал рукой в ответ и повернулся к Амброузу.

— Что вы собираетесь делать?

Амброуз замялся, но потом ответил:

— За последние три дня я спал в общей сложности не больше четырех часов. Чертовски неудобно, но мысль о том, что сейчас придется ехать в Кисуму…

— Оставайтесь, — сказал Снук. — У меня две спальни, но только по одной кровати в каждой. Десу, похоже, и здесь удобно. Если я лягу в этой же комнате на диване, вы с Пруденс можете занять отдельные спальни.

Пруденс тоже встала.

— Ни в коем случае. Выгонять человека из его собственной постели… Я пойду с Бойсом. Думаю, ничего плохого со мной не случится.

Амброуз улыбнулся и потер глаза.

— Беда в том, что я чертовски устал. Поэтому, боюсь, с тобой вообще ничего не случится.

Он обнял ее за плечи, и они двинулись в спальню через коридор, прямо напротив гостиной. Закрывая дверь, Пруденс выглянула наружу, и на мгновение ее взгляд встретился со взглядом Снука. Он попытался улыбнуться, но губы ему не повиновались.

В окно другой спальни светило с востока яркое утреннее солнце, и Снук опустил штору, отчего в комнате воцарился мягкий золотистый полумрак. Не раздеваясь, он лег на постель, но усталость, такая настойчивая еще несколько минут назад, оставила его, и лишь через какое-то время ему удалось избавиться от одиночества, уйдя в сон.

Проснулся Снук уже за полдень от звука нового громкого голоса, проникавшего в спальню из гостиной. Поднявшись, он расчесал пятерней волосы и вышел узнать, кто их посетил. Посреди комнаты, беседуя о чем-то с Амброузом, Пруденс и Квигом, стоял Джин Хелиг из «Ассоциации прессы», стройный седеющий англичанин с тяжелыми веками. Он окинул Снука критическим взглядом и сказал с чувством:

— Ты отвратительно выглядишь, Гил. Я никогда тебя таким не видел.

— Благодарю. — Снук попытался подыскать что-нибудь в ответ, но пульсирующая головная боль мешала думать. — Я пойду сварю кофе.

Дес Квиг тут же вскочил.

— Я уже сварил, Гил. Сиди, я принесу тебе чашку.

Снук благодарно кивнул.

— Четыре чашки, пожалуйста. По утрам я всегда выпиваю четыре чашки.

Он рухнул в освободившееся кресло и огляделся. Амброуз смотрел на него озабоченно. Пруденс делала вид, что не замечает его присутствия. Хотя на ней был вчерашний костюм, выглядела она так же безукоризненно, как всегда, и Снук отвлеченно подумал, удалось ли Амброузу хотя бы однажды за то время, которое они провели в одной постели, нарушить ее отработанную невозмутимость.

— На этот раз ты, что называется, запустил кота в голубятню, — прогремел Хелиг. — Знаешь, после того, как я опубликовал твою информацию, за мной постоянно ходят два человека Фриборна.

— Ради бога, Джин, — Снук сдавил ладонями виски. — Если ты будешь говорить нормальным голосом, я вполне тебя расслышу.

Хелиг перешел на пронзительный шепот.

— Это убедило меня в том, что здесь кроется что-то важное. Раньше я не был уверен, и, боюсь, это заметно по тому, как я написал статью.

— Все равно спасибо.

— Не за что, — снова произнес Хелиг своим громоподобным голосом. — Теперь, когда твои призраки появились в Бразилии и на Суматре, все стало по-другому.

— Что? — Снук вопросительно взглянул на Амброуза.

— Я же говорил, что это должно случиться, — кивнул Амброуз. — Случилось, правда, немного раньше, чем я ожидал, но было бы неверно считать земной экватор правильным кругом. Планета деформирована приливными силами, и, кроме того, Земля колеблется относительно орбиты за счет движения барицентра системы Земля — Луна. Я не знаю, насколько точно Авернус повторяет эти движения, к тому же эффект либрации…

Амброуз замолчал, потому что Пруденс протянула руку и закрыла ладонью его рот. Заметив это прилюдное проявление интимности, Снук почувствовал укол ревности и быстро отвел взгляд.

— Извините, — закончил Амброуз. — Я иногда увлекаюсь.

— Интерес во всем мире к здешним событиям чертовски вырос, — сказал Хелиг. — Сегодня утром имя доктора Амброуза уже не раз упоминалось в передачах главной спутниковой системы.

Пруденс радостно рассмеялась и шутливо толкнула Амброуза.

— Наконец-то слава!

Снук, по-прежнему внимательно наблюдавший за Пруденс и всем, что вокруг нее происходило, успел заметить, как на лице Амброуза промелькнуло выражение мечтательности и торжества одновременно. Через мгновение оно сменилось обычной для него насмешливой внимательностью, но Снук почувствовал, что ему удалось увидеть истинного Амброуза. Плейбой-ученый, похоже, жаждал славы. Или уважения. Уважения своих коллег.

— Означает ли это, что скоро здесь будет много народа? — спросил Квиг, входя с кофе для Снука.

— Сомневаюсь, — ответил Хелиг томно, всем своим видом напоминая видавшего виды колониста, давно привыкшего к причудам аборигенов. — Из-за беспорядков на границе с Кенией канцелярия президента отменила все въездные визы на неопределенный срок. Кроме того, теперь нашим ученым парням есть куда поехать. Из Штатов гораздо легче смотаться в Бразилию, чем добиратья сюда, верно? Опять же меньше шансов получить под зад. — Хелиг оглушительно расхохотался, отчего даже чашка в руках у Снука задрожала.

Снук прикрыл глаза, стараясь не отвлекаться от воплощенного в кофе аромата и вкуса разумности, и мысленно пожелал, чтобы Хелиг куда-нибудь провалился.

— Кстати, у вас-то как тут дела? — продолжал Хелиг, твердо встав в центре комнаты. — Если эти призраки и в самом деле обитатели другого мира, как, по-вашему, найдем ли мы когда-нибудь способ общения с ними?

— Мы надеемся, — осторожно ответил Амброуз, — что нашли такой способ, но, разумеется, здесь не все просто.

Снук поднял глаза над краем чашки, и его взгляд встретился с взглядами Амброуза и Пруденс.

Хелиг смотрел на индикаторы наручного магнитофона.

— Полно, доктор, исповедь облегчает душу.

— Слишком рано, — сказал Снук, неожиданно для себя приняв решение.

— Возвращайся завтра или послезавтра, тогда, возможно, у нас будет для тебя неплохая история.

Когда Хелиг уехал, Амброуз прошел вслед за Снуком на кухню, где тот готовил новую порцию кофе.

— Я правильно понял, что вы имели в виду? — спросил он спокойно.

— Видимо.

Снук занялся споласкиванием чашек в раковине.

— Спасибо. — Амброуз взял полотенце и принялся неумело вытирать чашки. — Послушайте, я не хотел бы, чтобы вы меня неправильно поняли, но те, кто работает на науку, как и все остальные, получают деньги. Я знаю, что у вас есть свои причины на участие в этом деле, однако я был бы счастливо поставить наши отношения на соответствующую деловую основу, если вы…

— Вы можете кое-что для меня сделать, — перебил его Снук.

— Слушаю.

— Где-то в Малакке находится мой канадский паспорт. Я хотел бы получить его обратно.

— Думаю, я смогу это организовать.

— Это, видимо, обойдется вам в немалую сумму — как это говорится? — комиссионных.

— Не беспокойтесь. Мы так или иначе вытащим вас из Баранди. — Вытерев две чашки, Амброуз, очевидно, решил, что славно потрудился, и отложил полотенце в сторону. — Кстати, завтрашний эксперимент будет совсем не такой, как сегодня.

— Почему?

— Я смотрел планы и вертикальный разрез шахты, и там, где завтра будет верхняя мертвая точка, разработок нет. Нам придется перехватить авернианца на ходу там же, где в прошлый раз. На этом этапе он будет подниматься довольно быстро, но, если захотите, у вас будет еще одна возможность при спуске.

Снук принялся вытирать оставшиеся чашки.

— Вы исходите из того, что он будет ждать нас там…

— Из всех предположений, что мы делали, это пока наименее рискованное. Авернианец отреагировал очень быстро, ни один человек не сумел бы дать такой быстрый и решительный ответ. Я думаю, мы имеем дело с расой, превосходящей нас во многих отношениях.

— Это меня не удивляет. Но вы и в самом деле полагаете, что я получу какое-то телепатическое сообщение, когда мой мозг и его будут занимать один и тот же объем?

Амброуз пожал плечами.

— Кто может предсказать, что произойдет, Гил? В соответствии с нашими научными представлениями — если иметь в виду ортодоксальные научные представления — скорее всего, вообще ничего не получится. В конце концов ваша голова некоторое время занимала один и тот же объем с авернианским грунтом, и тем не менее у вас не было никаких головных болей.

— Не самый удачный пример. — Снук слегка прикоснулся кончиками пальцев к бьющейся вене на виске, словно проверял пульс.

— Зачем вы так много пьете?

— Это помогает спать.

— В этом лучше поможет женщина, — сказал Амброуз. — Результат тот же, но побочные эффекты только положительные.

Снук с трудом отогнал от себя мучительное видение: Пруденс на его левой руке лицом к нему…

— Мы говорили о телепатическом эксперименте. Вы полагаете, ничего не получится?

— Я этого не говорил. Просто мы слишком мало знаем об этом явлении. Я имею в виду, что возможность телепатического общения между людьми была доказана всего несколько лет назад, когда наконец перестали заниматься глупостями с угадыванием карт. Да и сейчас многие сказали бы, что структура мозга, мыслительные процессы и структура языка инопланетных существ настолько отличны от наших, что ни телепатического, ни какого другого общения с ними просто быть не может.

— Но авернианцы не инопланетяне. Скорее наоборот, — сказал Снук, сражаясь с незнакомыми концепциями. — Если они существуют уже миллионы лет в нескольких сотнях километров у нас под ногами и если телепатия действительно возможна, то какая-то связь, видимо, уже есть. Что-то вроде резонанса… Симпатического резонанса… Может быть, именно существование авернианцев объясняет…

— Общие элементы в религиях? Плутоническую мифологию? Повсеместные представления о том, что ад находится под землей? — Амброуз покачал головой. — Гил, эти вещи явно за пределами нашей работы. Не стоит с ними связываться. Не забывайте, что, хотя авернианцы и в самом деле существуют внутри нашей планеты, во многих отношениях они дальше от нас, чем Сириус. Самая далекая звезда, которую вы можете разглядеть в небе, все-таки часть нашей Вселенной.

— Но вы тем не менее думаете, что стоит попытаться?

Амброуз кивнул.

— Тут есть один момент, не позволяющий упустить такую возможность.

— Какой? — Снук даже перестал вытирать посуду в ожидании ответа.

— Сам авернианец, похоже, считал, что из этого что-то получится.

Когда их группа в предрассветной темноте отправилась к шахте, Снук обнаружил, что Пруденс осталась в бунгало, и с интересом отметил, что ни она, ни Амброуз ни словом об этом не обмолвились. Днем они ездили в Кисуму переодеться и пообедать в отеле, и, когда вернулись, их можно было принять за новобрачных. После их возвращения времени для обсуждения приготовлений оставалось достаточно, однако вопрос об участии Пруденс даже не затрагивался, по крайней мере в присутствии Снука. Возможно, ее решение было продиктовано здравым смыслом: она осталась, чтобы избежать лишних неприятностей с охранниками у ворот. Но Снук подозревал, что Пруденс просто не пожелала участвовать в событиях, где ему предстояло играть главную роль, особенно после того, как она открыто осудила его бегство в прошлый раз. Снук сознавал, что это ребячество, но тем не менее происходящее доставляло ему какое-то непонятное удовольствие: события доказывали, что Пруденс выделяет его среди других, постоянно на него реагирует, пусть даже отрицательно.

У ворот к их четверке — Снуку, Амброузу, Квигу и Калверу — присоединился Джордж Мерфи, который о чем-то разговаривал там с охранниками.

— Не хочется, чтобы вчерашнее повторилось, — сказал он, выходя им навстречу. — Я себя чувствую просто какой-то развалиной.

— По-моему, ты выглядишь отлично. — Снуку никогда прежде не доводилось видеть Мерфи таким уверенным в себе и некротимым, и присутствие этого здоровяка придавало ему сил. — Чем ты занимался?

— Просиживал штаны на совещаниях. Картье продолжает втолковывать рабочим, что никаких призраков нет, потому что теперь они не могут их увидеть, и что это вообще никакие не призраки. А шахтеры твердят, что лучше него знают, что такое призраки, и что, даже когда они их не видят, они их чувствуют. Я думаю, на Картье давит полковник Фриборн.

Проходя в ворота, Снук подобрался поближе к Мерфи и, шагая в ногу с ним, тихо сказал:

— Я думаю, он на всех давит. Сам знаешь, дела идут совсем не так, как мы ожидали.

— Знаю, Гил. Но все равно спасибо.

— А ты не смог бы втолковать шахтерам, что авернианцы не принесут им никакого вреда?

Мерфи задумался.

— Ты сам в этом уверен, однако…

— …однако я убежал. Ясно, Джордж.

Миновав освещенный участок у пропускного пункта, Снук заметил два джипа с солдатами на том же месте, что и вчера. Он надел «амплиты» и в возникшем голубом сиянии увидел уже знакомого ему надменного молодого лейтенанта. Глаза лейтенанта скрывали «амплиты» военного образца для ночных дежурств, но на его лице, словно высеченном скульптором из эбенового дерева, застыло выражение свирепой, беспощадной настороженности. От этого наблюдения у Снука по спине пробежали мурашки.

— Вот тот лейтенант, — спросил он, — он не родственник полковника?

Мерфи надел свои магнитолюктовые очки.

— Племянник. Курт Фриборн. Держись от него подальше. Если возможно, даже не вступай с ним в разговор.

— Господи! — вздохнул Снук. — Сколько же их?!

В этот момент двигатели обоих джипов взревели, фары пучками света ударили по группе идущих, отбрасывая на землю длинные тени. Подкатив ближе, машины принялись медленно объезжать группу кругами, иногда подбираясь так близко, что два-три раза людям пришлось уступать дорогу. С лиц всех сидящих в машинах, за исключением лейтенанта, во время этих маневров не сходили широкие ухмылки, но никто из них не проронил ни слова.

— Из такой открытой машины, — негромко проговорил Мерфи, — ты или я запросто можем вытащить водителя…

— Ты или я запросто можем получить пулю в лоб. А оно того не стоит, Джордж.

Снук продолжал ровным шагом двигаться к входу в шахту, и через некоторое время джипы вернулись на прежнее место. Вскоре вся группа собралась у освещенного флуоресцентными лампами подъемника. Амброуз с тяжелым стуком поставил на землю излучатель.

— Утром первым делом, — произнес он негодующе, — доложу об этих безобразиях властям. Мерзавцы начинают мне надоедать.

— Давайте-ка спускаться, — сказал Снук, обменявшись взглядами с Мерфи. — На встречу с дьяволом, которого мы еще не знаем.

— Право же, не следует о них так думать. — Амброуз подхватил свой черный ящик и двинулся впереди всех к подъемнику.

На сей раз похожий на пещеру туннель третьего уровня не оказал на Снука такого гнетущего действия, как он ожидал. Главным образом потому, что сейчас он ощущал себя частью группы, действующей заодно. Амброуз метался по туннелю, проверяя сделанные им светящиеся отметки на полу, настраивая излучатель и то и дело пробегая пальцами по клавиатуре карманного компьютера. Калвер занимался аналого-цифровым модулятором, Квиг — камерами и магнитолюктовыми фильтрами. Мерфи убирал со сцены ожидаемого «действия» мелкие обломки камней. Снук невольно почувствовал себя лишним.

— Еще минут десять, — сказал ему Амброуз, отрывая взгляд от компьютера. — И помните, пожалуйста, Гил, я не вынуждаю вас. Это, скажем так, вспомогательный эксперимент. Я лично больше верю в модулятор. Так что не заставляйте себя терпеть больше, чем сможете. Идет?

— Договорились.

— Ладно. Следите внимательно, не появится ли в поле зрения какое-либо подобие крыши. Из вашего рассказа я понял, что вчера вы этот момент пропустили, а нам нужно быть готовыми заранее. — Амброуз заговорил громче, в голосе его снова послышались нотки удовлетворенности. — Если будет время, делайте наброски на листках, что я вам дал. Даже устройство крыши сможет рассказать нам что-то об авернианцах, например идут ли у них дожди. Так что прошу всех быть внимательными к деталям.

Прислонившись к стене туннеля и наблюдая за последними приготовлениями, Снук достал сигареты, но Амброуз строго покачал головой, и он с обреченным видом спрятал пачку, искренне желая оказаться в данный момент где-нибудь совсем на другом конце света и заниматься чем-то совсем иным. Например, лежать в тихой комнате в тени золотистых от света штор, и чтобы голова Пруденс Девональд покоилась на его руке — на левой руке, как записано в «Песне песней» Соломона, главы вторая и восьмая, — так, чтобы правой удобно было касаться…

На каменном полу туннеля появилась светящаяся голубая линия. Через несколько секунд она превратилась в треугольный конек крыши, и Снук в оцепенении двинулся к назначенному ему месту. Пол туннеля выглядел необычно прозрачным.

Снук так увлекся возникающими образами, что даже не заметил, как к нему подошел Джордж Мерфи. Большая сухая рука Мерфи отыскала его руку и вложила в ладонь какой-то маленький светлый предмет, на ощупь похожий на полированную слоновую кость.

— Возьми, — прошептал Мерфи. — Это поможет.

— Что это? Амулет? — ошарашенно спросил Снук.

— Ты меня совсем дикарем считаешь? — В голосе Мерфи послышалось шутливое осуждение. — Это жевательная резинка.

Он торопливо шагнул в сторону. Из камня постепенно поднялась слегка светящаяся крыша, своим переплетением стропил и балок удивительно похожая на земную.

Снук засунул резинку в рот, с благодарностью ощущая ее знакомую мятную теплоту, по мере того как он погружался в смутно различимые контуры квадратной комнаты, где, изгибая губы двигающихся щелевидных ртов, его ждали трое авернианцев. Двое из них держали в руках какие-то продолговатые аппараты, и внезапно туннель наполнился звуками — печальными, мяукающими, странными звуками из прибора в руках Калвера. Рядом послышался человеческий голос, но Снук не разобрал, кем и что было сказано, потому что в этот момент третий авернианец, вытянув руки, двинулся к нему.

«Я не могу, — пронеслась у Снука паническая мысль. — Это слишком…»

Вкус жевательной резинки во рту увилился, напоминая Снуку, что он не одинок в этом испытании, и, когда уровни пола сошлись, он послушно шагнул навстречу авернианцу.

Призрачное лицо становилось все ближе, туманные глаза все больше… Снук наклонил голову, отдавая себя, и слияние произошло.

Он удивленно выдохнул, почувствовав, как растворяется его сознание… 4 Покоя глубины тебе волны бегущей!

Меня зовут Феллет. Моя функция в нашем обществе — Ответчик. Это означает, что я должен давать советы другим. Советовать, как поступать или что нужно будет сделать. Нет, твоя концепция оракула не подходит. Наоборот. Оракул предсказывает события, предоставляя слушающим строить свои, возможно, неверные планы. Поскольку концепция предсказания теряет свой смысл, когда пытаешься пойти дальше простых причинно-следственных заключений, например о том, что растущее семя достигнет зрелости или падающий камень упадет на грунт, необходимо оценить значение того, что уже произошло, и дать безупречный совет, как поступать…

Оракул. Логическая стрелка, указывающая на близкую концепцию… Предсказания по звездам… Непогрешимые, как звезды над головой. Звезды… Взрывы…

Катастрофа!

Стой, подожди! Мне больно.

Звезды на своих курсах… Планеты? Во множественном числе? Циклическое движение? Что такое год?

Нет! Твои представления о времени неверны. Время — прямая нить, натянутая между Бесконечностью Прошлого и Бесконечностью Будущего, в ней сплетены черные и светлые волокна, ночи и дни. Кажется, что они чередуются, но они непрерывны. Непрерывны и изогнуты…

Подожди! Боль все сильнее…

Солнце — даритель дня… Планеты, эллипсы, осевое вращение. Отсутствие крыши облаков, чистое небо, много солнц. Логическая стрелка, указывающая на близкую концепцию… Частицы, античастицы. Верно. Наша взаимосвязь определена почти правильно, но есть что-то еще… Планета из античастиц над крышей облаков… В году 1993…

Смятение. Непонимание. Время невозможно измерить иначе, как в терминах «минус — сейчас» и «плюс — сейчас». И все же…

Тысячу дней назад вес наших океанов уменьшился. Воды поднялись в небо, почти достигая крыши облаков. А затем смели Людей. И дома Людей…

Ты говоришь, я должен был знать. Должен был предсказать.

Ты говоришь…

НЕТ!

Снук снова ощутил во рту теплый вкус мяты и понял, что стоит на коленях на твердом камне в кругу озабоченных лиц, и несколько рук удерживают его от падения. «Амплитов» на нем не было, и кто-то включил переносной фонарь, отчего испещренные следами обработки резко очерченные стены туннеля показались ему какими-то искусственными и нереальными.

— Ты в порядке, Гил? — Голос принадлежал Мерфи. Вопрос был задан почти непринужденным тоном, но именно это свидетельствовало о том, что Мерфи по-настоящему обеспокоен.

Снук кивнул и встал с колен.

— Надолго я отключился?

— Вы не отключались, — сказал Амброуз строгим профессиональным голосом. — Вы просто упали на колени. Джордж включил свет — вопреки моему распоряжению — и тем самым прервал эксперимент, чуть нас всех не ослепив. — Он повернулся к Мерфи. — Джордж, вы же прекрасно знаете, что инструкция к магнитолюктовым очкам однозначно запрещает включать яркий свет там, где в них работают люди.

— Я думал, Гилу плохо. — Мерфи упорно отказывался признать свою вину.

— С чего ему могло быть плохо? — Амброуз снова перешел к делу. — Ладно, сейчас бессмысленно устраивать разбирательство. Остается только надеяться, что те несколько секунд записи, что мы получили, оправдают…

— Подождите… — перебил его Снук неуверенно, все еще не придя в себя после возвращения в знакомую ему Вселенную. — А Феллет? Вы видели, как он реагировал?

— Кто такой Феллет?

— Авернианец. Феллет. Разве вы…?

— О чем вы говорите? — Пальцы Амброуза вцепились в плечи Снука. — Что такое?.

— Я хочу узнать, как долго голова авернианца была… ну… внутри моей?

— Почти и не была вовсе, — отвтил Калвер, вытирая глаза. — Мне показалось, что он отскочил от тебя, и в этот момент Джордж чуть не сжег мне сетчатку своим…

— Тихо! — выкрикнул Амброуз взволнованно. — Неужели получилось, Гил? У вас создалось впечатление, что вы знаете его имя?

— Впечатление? — Снук устало улыбнулся. — Гораздо больше. На какое-то время я стал частью его жизни. Потому-то я и хотел узнать, сколько длился контакт: мне показалось, что минуты, а может, часы.

— Что вы запомнили?

— Это не очень хорошее место, Бойс. Что-то там не так. Странно, но, когда мы спускались сюда, у меня появилась мысль…

— Гил, я хочу получить от вас максимум информации прямо сейчас и записать все на пленку, пока ничего не забылось. Вы в состоянии начать? Какие-нибудь болезненные ощущения остались?

— Я немного выбит из колеи, но в остальном все в порядке.

— Отлично. — Амброуз поднес свой наручный магнитофон к губам Снука.

— Вы уже сказали, что его зовут Феллет. Он назвал как-нибудь свою планету?

— Нет. Похоже, они ее никак не называют. Это единственный мир, о существовании которого они знают, так что, может быть, им и не нужно название. И потом все произошло не так, как вы думаете. Мы не разговаривали.

Снук начал сомневаться в своей способности передать истинный характер контакта, и в этот момент до него наконец дошло, сколь огромно и невероятно случившееся с ним. Обитатель другой вселенной, «призрак» прикоснулся к его разуму. Их жизни перемешались…

— Ладно. Попробуйте начать все с начала. С самого первого, что вы помните.

Снук закрыл глаза и произнес:

— Покоя глубины тебе волны бегущей…

— Это приветствие?

— По-моему, да. Но для него, я думаю, это нечто более важное. Их мир почт весь покрыт водой. И ветер может поднять волну до… Я не знаю…

— О'кей. Пропустите приветствие. Что было дальше?

— Феллет назвал себя Ответчиком. Это что-то вроде вождя, но он сам о себе так не думает. Потом был спор об оракулах и предсказаниях, но спорил только он. Он сказал, что предсказания невозможны.

— Спор? Я понял, что вы не разговаривали.

— Все так, но он, должно быть, каким-то образом воспринимал мои представления.

— Это важно, Гил, — живо заметил Амброуз. — Как вы думаете, он получил от вас столько же информации, сколько вы от него?

— Не знаю. Процесс, вероятно, был двусторонний, но как я могу сказать, кто из нас получил больше?

— Вам не показалось, что он принуждает вас к разговору?

— Нет. Ему даже было плохо. Он что-то говорил про боль.

— Ладно. Дальше, Гил.

— Его потрясла информация о звездах. У них, насколько я понял, не существует астрономии. Там постоянный облачный покров, и Феллет воспринимал его как какую-то крышу. Он не знал о связи звезд и планет.

— Вы уверены? Они вполне могли вывести астрономические закономерности.

— Но как? — Снук словно оправдывался.

— Я понимаю, что это не так просто, но есть множество наводящих фактов: цикличность смены дня и ночи, времена года…

— Они все это воспринимают не так. Феллет не подозревал, что его мир вращается. День и ночь они воспринимают как белые и черные участки на нити времени. У них нет времен года. Они не знают, что такое летоисчисление. Для них время линейно. У них нет дат и календарей, как у нас. И время они отсчитывают вперед и назад от настоящего.

— Довольно неудобная система, — прокомментировал Амброуз. — Нужны постоянные точки отсчета.

— Откуда вы знаете? — Снук, все еще взволнованный происшедшим, не сумел справиться с раздражением, которое вызвала у него самоуверенность Амброуза. — Откуда вы знаете, как они думают? Вы даже не знаете, как думают другие люди…

— Извините, Гил. Но прошу вас, не отвлекайтесь. Что еще вы помните?

— Амброуз был невозмутим.

— Единственное, пожалуй, что его не удивило, это объяснение двух вселенных, которое я усвоил от вас. Он так и сказал: «Частицы. Античастицы. Верно. Наша взаимосвязь определена почти правильно».

— Любопытно. Ядерная физика есть, а астрономии нет. Он так и сказал. «Почти правильно»?

— Да. Потом было что-то про время. И про Планету Торнтона… — Снук запнулся.

— Что такое?

— Я только что вспомнил. Именно здесь он по-настоящему разволновался… Он сказал, что тысячу дней назад что-то случилось. Я запомнил цифру по тому, как ее воспринял. У меня создалось впечатление, что он имел в виду не ровно тысячу дней. Примерно, как мы говорим «около года назад», когда имеем в виду одиннадцать, двенадцать или тринадцать месяцев.

— Что случилось, Гил? Он упоминал приливы?

— Вы знали?! — Несмотря на смятение, Снук понял, что его мнение об Амброуз снова меняется.

— Выкладывайте, что он говорил. — Тон Амброуза был мягок и убедителен, но в то же время требователен.

— «Тысячу дней назад вес наших океанов уменьшился. Воды поднялись в небо, почти достигая крыши облаков. А затем смели Людей. И дома Людей».

— Это подтверждает все мои гипотезы, — умиротворенно сказал Амброуз. — Я буду знаменит. Отныне я буду знаменит.

— Кто говорит о вас? — Сбитый с толку и рассерженный, Снук почувствовал, как в нем зарождается непонятный страх. — Что случилось на Авернусе?

— Тут все просто. Планета Торнтона состоит из того же вещества, что и Авернус. Вот почему она изменила орбиту Авернуса. Разумеется, возникли сильные приливные явления, а мы уже знаем, что значительная часть Авернуса покрыта водой.

Снук прижал ладони к вискам.

— Большинство из них утонули.

— Разумеется.

— Но они же люди! Вас, похоже, это совершенно не волнует.

— Это не так, Гил, — произнес Амброуз ровным голосом. — Просто мы ничего не можем сделать. Никто ничем не может им помочь.

Что-то в этой последней фразе еще больше усилило смятение, охватившее Снука. Качнувшись, он шагнул вперед и ухватился за куртку Амброуза.

— Вы не все сказали?

— Гил, вы возбуждены, — Амброуз не двигался с места и не пытался вырваться. — Возможно, сейчас не время для этого разговора.

— Я хочу знать. Сейчас.

— Ладно. В любом случае мы не выслушали вас до конца. Что произошло после того, как авернианец узнал о Планете Торнтона?

— Я не… Кажется, он говорил что-то о предсказаниях. Последнее, что я помню, это его крик «нет!». Крик — неверное слово, не было никакого звука, но я почувствовал его боль.

— Поразительно, — сказал Амброуз. — Восприимчивость и легкость понимания, присущие вашему другу Феллету, просто… Другого слова, кроме как «сверхчеловеческие», не подберешь. А его способность к телепатическому общению… Мы открыли новую область для изучения.

— Почему Феллет закричал?

Амброуз осторожно высвободился из рук Снука.

— Я пытаюсь объяснить вам, Гил. Это только догадка, но главный вопрос заключается в том, сколько он мог от вас узнать. Вы когда-нибудь интересовались астрономией?

— Нет.

— Но вы помните хотя бы что-то из услышанного или прочитанного о том, что Планета Торнтона захвачена нашим Солнцем? Что-нибудь о ее новой орбите?

— Не знаю. — Снук попытался собраться с мыслями. — Было что-то о прецессирующей орбите… Планета должна вернуться. Через девяносто восемь лет, так?

— Продолжайте. Нам важно понять, есть ли в вашем сознании информация о том, что должно произойти.

Снук задумался на секунду, нейроны связались между собой, и его охватила глубокая печаль.

— В следующее прохождение Планеты Торнтона, — произнес он глухо, — по расчетам, она должна будет пройти сквозь Землю.

— Верно, Гил, вы в самом деле знали.

— Но Авернус уже удалится от Земли.

— На очень небольшое расстояние, и то, если отделение будет происходить с теперешней скоростью. В любом случае это не имеет значения: при столь малом промахе катастрофа будет не менее страшная, чем при лобовом столкновении. — Амброуз обвел взглядом молчаливых, внимательных людей. — Земли, конечно, это не коснется.

— Вы думаете, Феллет все это понял? — спросил Снук, будучи не в силах заглушить траурную фугу, звучащую у него в голове. — Вы думаете, он поэтому и закричал?

— Думаю, да, — сказал Амброуз, глядя в глаза Снуку. — Вы сообщили ему, что его планета вместе со всеми ее обитателями погибнет меньше чем через столетие.

Глава 9

Как и прежде, выход из-под земли на чистый пастельный свет нового дня подействовал на Снука успокаивающе, позволил ему мысленно увеличить расстояние между собой и авернианцами.

Наполнив легкие пронизанным солнцем воздухом, он почувствовал, как к нему возвращаются силы, оставившие его после контакта с обитателем другого мира. Мир, его мир, казался ему теперь добрым, безопасным и устойчивым, отчего мысль о том, что совсем скоро на свет начнет появляться еще один мир, легко забывалась.

Впрочем, тут же поправлял он себя, говорить о том, что Авернус и его обитатели «появятся на свет», было бы неверно: для них земное желтое солнце просто не существует. На Авернусе останется та же самая облачная крыша, такая плотная, что днем мрак над головой лишь слегка тает. Залитый водой, туманный, слепой мир… Дома с высокими крышами из красновато-коричневого камня, словно моллюски, прилепившиеся к цепи экваториальных островов…

Это видение в духе Тернера возникло в сознании Снука с необычайной ясностью, и он мгновенно понял, что пришло оно от Феллета. Последействие, след удивительного контакта разумов, связавшего на миг две вселенные, две реальности. Он остановился, пытаясь осознать, сколько знаний об Авернусе он получил в момент этой полнейшей близости и сколько отдал взамен.

— Что с вами, Гил? — спросил Амброуз, глядя на него с озабоченностью собственника.

— Все в порядке. — Желание избежать роли подопытного животного заставило Снука умолчать о своем новом открытии.

— У вас на лице было какое-то мечтательное выражение…

— Думал об авернианской вселенной. Вы доказали, что внутри нашего солнца есть антинейтринное… Означает ли это, что все другие звезды в нашей Галактике устроены так же?

— У нас нет достаточных данных в поддержку этой гипотезы. Есть, правда, такое понятие — принцип усреднения; он гласит, что местные условия нашей Солнечной системы следует рассматривать как всеобщие. Соответственно, раз есть антинейтринное солнце, конгруэнтное нашему, все остальные звезды галактики с большой долей вероятности устроены так же. Но это всего лишь принцип, и я понятия не имею, какова средняя плотность распределения материи в авернианской вселенной. Не исключено, что таких солнц, как у них, на всю нашу Галактику лишь горстка.

— Едва хватит на венок.

— Венок? — На лице Амброуза отразилось недоумение.

— Авернианцы ведь погибнут?

— Не надо считать себя лично за все ответственным, Гил. Ни к чему хорошему это не приведет, — сказал Амброуз, понизив голос.

Ирония ситуации, в которой кредо всей своей жизни он услышал из уст другого, да еще в обстоятельствах, столь полно продемонстрировавших справедливость высказанного принципа, показалась Снуку забавной. Он сухо рассмеялся, делая вид, что не замечает встревоженного взгляда Амброуза, после чего двинулся к воротам. Как он и ожидал, оба джипа стояли теперь с подветренной стороны от пропускного пункта, но, судя по всему, дежурные сменились, и их группа беспрепятственно миновала машины. Они почти завернули за угол здания, когда позади разбилась об асфальт брошенная кем-то из солдат пустая бутылка. Множество прозрачных осколков, брызнувших во все стороны, разбежались в дорожной пыли подобно юрким стеклянным насекомым. Солдат в одной из машин издевательски захохотал, словно гиена.

— Не обращайте внимания. Обо всех инцидентах я сообщу, — сказал Амброуз, — и кое-кто из этих горилл еще пожалеет о своем поведении.

После того как Мерфи перебросился парой фраз с охранниками, вся группа вышла за ворота и, свернув налево, направилась по пологому склону к бунгало Снука. Среди деревянных хибар и сараев небольшого горняцкого поселка царила обманчивая тишина, но слишком много людей стояло на перекрестках. Некоторые из них весело приветствовали проходящих мимо Снука и Мерфи, но сама их беззаботность служила показателем сгущавшейся в воздухе тревоги.

Снук шагнул к Мерфи и сказал:

— Странно, что здесь до сих пор так много народу.

— У них нет выбора, — ответил Мерфи. — Все дороги патрулируют «леопарды».

У самого бунгало Снук с ключом в руке чуть опередил группу, но, едва он поднялся на порог, дверь распахнулась, и к ним вышла Пруденс, спокойная, элегантная, всем своим обликом олицетворяющая недоступное другим совершенство. В короткой блузке, подвязанной узлом, она, словно порыв дорогих духов, светлых волос и затянутой в шелк груди, прошелестела мимо Снука навстречу Амброузу. Снедаемый ревностью, Снук увидел, как они поцеловались, но, сохраняя непроницаемый вид, решил оставить увиденное без комментариев.

— Трогательная встреча, — услышал он собственный голос, самовольно нарушивший все стратегические планы рассудка. — Нас не было целых два часа!

В ответ Пруденс только еще крепче прижалась к Амброузу.

— Мне было одиноко, — прошептала она ему. — И я хочу есть. Давай позавтракаем в отеле.

На лице Амброуза отразилось замешательство.

— Я думал остаться здесь, Пру. Слишком много работы.

— А ты не можешь работать в отеле?

— Без Гила не могу. Он у нас теперь гвоздь программы.

— В самом деле? — Пруденс с недоверием взглянула на Снука. — Ну, тогда, может быть…

— Я не рискну поехать в Кисуму в таком виде, — сказал Снук, потрогав свою короткую стрижку «ежиком».

Мерфи, Квиг и Калвер заулыбались.

— Мы поедим позже, — торопливо сказал Амброуз, подталкивая Пруденс к двери. — Кроме того, у нас есть что отметить: мы только что вошли в историю науки. Ты сейчас сама все услышишь…

Продолжая уговаривать Пруденс, он увел ее в гостиную.

Снук прошел на кухню, включил перколатор и ополоснул лицо холодной водой над раковиной. Домашняя обстановка на время вытеснила из его мыслей безнадежно серый Авернус. Вернувшись с чашкой кофе в комнату, он застал всю компанию за обсуждением успешного эксперимента. Калвер и Квиг, развалившись в креслах в самых непринужденных позах, спорили о методах анализа тех нескольких авернианских звуков, что им удалось записать. Мерфи стоял у окна, задумчиво пережевывая резинку и устремив взгляд в сторону шахты.

— Есть кофе и джин, — объявил Снук. — Выбирайте сами.

— Мне ничего, — сказал Амброуз. — Столько всего навалилось, что я, право, не знаю, с чего начать, однако давайте прежде всего прослушаем запись Гила.

Он снял с запястья магнитофон, настроил и вложил его в гнездо усилителя.

— Гил, слушайте внимательно, возможно, это вызовет у вас еще какие-нибудь воспоминания. Мы имеем дело с новой формой общения и совершенно не знаем, как воспользоваться ею наилучшим образом. Мне все еще представляется, что аналого-цифровой модулятор надежнее позволит нам связаться с авернианцами, но с вашей помощью мы сможем изучить их язык за несколько дней вместо того, чтобы тратить на это недели или месяцы.

Он включил воспроизведение, и голос Снука заполнил комнату:

«Покоя глубины тебе волны бегущей…»

Пруденс, сидевшая на подлокотнике, кресла Амброуза, неожиданно прыснула.

— Извините, — сказала она, — но это просто смешно.

Амброуз выключил аппарат и укоризненно взглянул на нее.

— Пожалуйста, Пру… Все происходящее очень для нас важно.

Она закивала и вытерла глаза.

— Я знаю и прошу меня извинить, но, похоже, вы доказали всего лишь то, что авернианцы на самом деле кельты. Глупо.

— Что ты имеешь в виду?

— «Покоя глубины тебе волны бегущей» — это первая строка традиционного кельтского благословения.

— Ты уверена?

— Абсолютно. В колледже моя соседка по комнате прилепила его на дверцу шкафа. «Покоя глубины тебе волны бегущей; Покоя глубины тебе струи воздушной; Покоя глубины…» Когда-то я помнила его наизусть. — Пруденс с вызовом взглянула на Снука.

— Никогда его не слышал, — сказал он.

— Непонятно… — Амброуз пристально посмотрел на него. — Хотя я могу предположить, что на самом деле вы когда-то очень давно слышали эти слова, и они отложились в вашем подсознании.

— Ну и что? Я же сказал, что мы с Феллетом не разговаривали. Я просто воспринимал его мысли, и вот в таком виде ко мне пришла первая.

— Удивительное совпадение фраз, но, очевидно, этому есть какое-то объяснение.

— Я могу предложить его прямо сейчас, — сказала Пруденс. — Мистер Снук остался без работы, и, будучи человеком изобретательным, он тут же нашел себе новое занятие.

Амброуз покачал головой.

— Ты несправедлива, Пру.

— Может быть, но ты же ученый, Бойс. Где подлинные доказательства, что этот замечательный телепатический контакт не выдумка мистера Снука?

— Рассказ Гила содержит достаточно доказательств, вполне меня удовлетворяющих.

— Мне наплевать, верите вы мне или нет, — вступил в разговор Снук,

— но я повторяю: у нас с Феллетом был не обычный разговор. Часть информации я получал словесно, иначе я не узнал бы его имени, а часть — в представлениях, ощущениях и образах. Авернус по большей части покрыт водой. Вода там повсюду, не переставая дуют ветры, и авернианцам, похоже, нравится образ волн, постоянно бегущих вокруг планеты. Для них, мне кажется, они символизируют покой, мир или что-то в этом духе.

Амброуз сделал в блокноте какую-то запись.

— Вы не упоминали об этом раньше. Во всяком случае, не в деталях.

— Но так это происходит. Я могу говорить целый месяц, и все равно что-нибудь новое к концу этого срока вспомнится. Чуть раньше я вспомнил, как выглядят их дома. Не тот дом, что мы видели, а общее впечатление об их строениях.

— Продолжайте, Гил.

— Их строят из коричневого камня. Длинные пологие скаты крыш…

— По-моему, это очень похоже на обычные наши дома, — сказала Пруденс, снова улыбаясь. Чуть скошенные внутрь зубы делали выражение ее лица еще более презрительным и надменным.

— А не пойти бы вам… — Снук замолчал, потому что в этот момент новый прилив воспоминаний принес ему яркий образ цепи невысоких островов, каждый из которых был буквально целиком застроен одним сложным зданием. Секции его сходились крышами к пику в центре. Вместе с отражениями жилищ в спокойной серой воде острова казались вытянутыми гранеными алмазами. Один из них особенно выделялся необычной двойной аркой, слишком большой, чтобы она могла быть целиком функциональной. Вероятно, арка соединяла две естественные возвышенности. Несколько секунд видение было настолько четким, что Снук ясно различил прямоугольники окон и двери, у порогов которых ласкался спокойный океан. Маленькие лодки неторопливо кивали, стоя на якоре…

— Так дело не пойдет, — в голосе Амброуза послышалось раздражение.

— Мне тоже так кажется. — Пруденс встала и, бросив на Мерфи надменный взгляд, спросила: — Я полагаю, в этой деревне найдется какое-нибудь заведение, где можно поесть?

— Единственное открытое сейчас место — это «Каллинан Хаус», но вам лучше туда не ходить, — неуверенно ответил Мерфи.

— Я вполне способна сама принимать такие решения.

Мерфи пожал плечами и отвернулся, но тут вмешался Снук:

— Джордж прав, вам не следует ходить туда одной.

— Благодарю за трогательное внимание, но позаботиться о себе я также вполне способна сама. — Пруденс развернулась на каблуках и вышла из комнаты. Через секунду хлопнула входная дверь.

Снук повернулся к Амброузу.

— Бойс, я думаю, вы должны остановить ее.

— При чем тут я? — раздраженно отозвался Амброуз. — Я не просил ее присоединиться к нашей группе.

— Нет, но вы… — Снук решил не ссылаться на проведенную ими в одной постели ночь, чтобы не выдать собственных чувств. — Вы же не отказали ей.

— Гил, если вы еще не заметили, так я вам скажу: Пруденс Девональд в высшей степени своенравная эмансипированная молодая особа, и, когда она говорит, что вполне способна позаботиться о себе в любой ситуации, я ей охотно верю. О господи! — Голос его от раздражения становился все выше. — Перед нами важнейшее научное событие века, а мы спорим из-за того, кто будет опекать эту юбку, которой здесь и быть не следовало! Давайте по крайней мере еще разок-другой пройдемся по пленке, а?

— У меня получился очень удачный снимок устройства крыши, — сказал Квиг, чтобы задобрить его.

Амброуз взял фотографию в руки и принялся внимательно изучать изображение.

— Спасибо. Это все будет нам очень полезно. Однако сейчас давайте снова прослушаем пленку, и каждый пусть записывает вопросы, которые придут ему в голову. — Он включил крошечный аппарат и сел, повернувшись к нему одним ухом и изображая предельное внимание.

Снук расхаживал по комнате, прихлебывая кофе и стараясь сосредоточиться на странных звуках собственного голоса, доносящихся из магнитофона. Минут через десять он наконец поставил чашку на стол.

— Я голоден, — сказал он. — Пойду поем.

Амброуз удивленно посмотрел на него.

— Мы можем поесть потом, Гил.

— Но я хочу есть сейчас.

От окна повернулся Мерфи.

— Мне здесь особенно делать нечего, и я, пожалуй, пойду с тобой.

— Приятного аппетита! — саркастически произнес Амброуз и снова уткнулся в свои записи.

Снук кивнул и вышел. Они неторопливо спустились с холма, наслаждаясь теплым утренним воздухом и видом пламенеющих цветов бугенвиллей. Шли молча, затем свернули на главную улицу, украшенную линялыми вывесками заведений и рекламными плакатами. Тишина и отсутствие людей создавали атмосферу воскресного утра. Снук и Мерфи дошли до перекрестка, где размещался «Каллинан Хаус». Как и ожидал Снук, у здания стоял джип. Обменявшись многозначительными взглядами, но стараясь все же не терять непринужденного вида, они пошли быстрее. Под пыльным навесом у входа на пивной бочке сидел молодой мулат в белом барменском переднике и курил черуту.

— Где девушка? — спросил Снук.

— Там, — ответил парень, нервничая, и указал на дверь слева. — Но я не советую вам туда ходить.

Снук толкнул дверь, и его взгляду представилась картина, мгновенно воспринятая до мельчайших деталей. В прямоугольном зале у дальней стены располагалась стойка бара, все остальное пространство занимали круглые столики и плетеные кресла. Двое солдат с пивными кружками в руках стояли, облокотясь о стойку. Автоматы «узи» лежали рядом на стульях. На одном из столиков, накрытом для завтрака, стояла Пруденс с выкрученными за спину руками. Ее удерживал капрал. Перед Пруденс стоял лейтенант Курт Фриборн. Он замер на миг, когда вошли Снук и Мерфи, потом так же неторопливо, как и раньше, занялся узлом на кофточке Пруденс.

— Пруденс! — произнес Снук укоризненно. — Ты нас не подождала.

Двигаясь к столику, он заметил, как солдаты у стойки взяли автоматы в руки, но решил положиться на то, что его непринужденное поведение не спровоцирует их на поспешные действия. Фриборн бросил взгляд на окна, потом на дверь, и, когда убедился, что Снук и Мерфи пришли одни, озабоченность на его лице сменилась улыбкой. Он снова перевел все внимание на Пруденс и наконец распутал узел. Полы кофточки разошлись, открывая взгляду грудь в шоколадного цвета кружеве. Бледное лицо Пруденс застыло.

— Мы с вашим другом уже встречались, — сказал Фриборн, обращаясь к Пруденс. — Он шутник.

Голос лейтенанта звучал так отвлеченно, словно говорил зубной врач, успокаивающий пациента. Он положил руки на плечи Пруденс и принялся стягивать кофточку, не сводя с ее лица пристального, хладнокровного, профессионального взгляда.

Снук посмотрел на столик и не нашел ничего, хотя бы отдаленно напоминающего оружие: даже ножи и вилки были из пластика. Но, решив так или иначе избавить Пруденс от этого унижения, он подошел еще ближе.

— Лейтенант, — сказал он бесстрастно. — Я не позволю вам сделать это.

— Шутки становятся все забавнее. — Фриборн ухватился за бретельку бюстгальтера двумя пальцами и потянул ее по изгибу плеча Пруденс. Удерживающий девушку капрал заулыбался в предвкушении долгожданного зрелища.

Мерфи шагнул вперед.

— Ваш дядя едва ли сочтет происходящее здесь забавным.

Взгляд Фриборна скользнул в сторону.

— С тобой, мразь, я разберусь позже.

Воспользовавшись моментом, когда Фриборн отвлекся, Снук прыгнул, обхватил левой рукой его шею и согнул туловище в надежном захвате. Солдаты у стойки рванулись к ним, на бегу передергивая затворы. Снук протянул правую руку, схватил со стола вилку и ткнул ее тупыми зубьями сбоку в выпученный от удивления глаз Фриборна, стараясь причинить ему боль, но не очень серьезно поранить. Фриборн дернулся изо всех сил, пытаясь оторвать Снука от пола.

— Не сопротивляйтесь, лейтенант, — предупредил Снук, — не то я подцеплю ваш глаз, как шарик мороженого.

От боли и ярости Фриборн закричал, и Снук подтвердил свои слова, чуть сильнее надавив на вилку. Капрал оттолкнул Пруденс в сторону; солдаты, распихивая столики с пути, придвигались все ближе.

— И прикажите своим подонкам положить оружие и отойти!

Один из солдат с выпученными белыми глазами поднял автомат и прицелился Снуку в голову. Снук чуть повернул вилку и почувствовал, как по его пальцам побежал теплый ручеек крови.

— Назад, идиоты, — в панике завизжал Фриборн. — Делайте, как он сказал!

Солдаты послушно положили короткоствольные автоматы на пол и отошли. Капрал встал рядом с ними. Руки Фриборна, как два огромных беспокойных мотылька, беспомощно шарили по ногам Снука.

— Всем лечь за стойкой! — приказал Снук пятящимся солдатам.

Мерфи подхватил один из лежащих на полу автоматов.

— Гил, там за баром есть кладовая для спиртного.

— Это еще лучше. И нам будут нужны ключи от джипа. — Снук повернул голову к Пруденс, которая в этот момент дрожащими руками завязывала узел на кофточке. — Если хотите, можете выйти наружу, через минуту мы к вам присоединимся.

Она молча кивнула и побежала к выходу. Все еще сжимая шею Фриборна и удерживая вилку на месте, Снук повел лейтенанта к кладовой. Мерфи только что затолкал в тесное помещение троих солдат. То, как непринужденно он держал автомат, невольно наводило на мысль, что он уже имел дело с подобного рода оружием. Фриборна, шаркающего ногами, словно обезьяна, Снук затащил за стойку бара и спиной вперед стал запихивать в кладовую к его людям.

— Это лучше забрать с собой, Гил. — Мерфи расстегнул кобуру Фриборна и достал автоматический пистолет.

Фриборн вполголоса бормотал ругательства до тех пор, пока Снук не толкнул его в последний раз и не захлопнул тяжелую дверь. Мерфи повернул ключ, швырнул его в дальний конец зала и, выбежав из-за стойки, подобрал два других автомата.

— Зачем они нам? — спросил Снук с сомнением.

— Так нужно.

Снук перебрался через стойку и присоединился к Мерфи.

— Не будет ли хуже, если нам припишут еще и кражу армейского оружия? Я хочу сказать, что до сих пор мы только спасали Пруденс от группового изнасилования.

— Даже если бы мы спасали от изнасилования саму деву Марию, это ничего бы не изменило. — Мерфи улыбнулся и по пути к джипу оглянулся на уставившегося им вслед бармена. — Я думал, ты знаешь эту страну, Гил. Единственное, почему мы — по крайней мере на время — в безопасности, это потому, что молодой Фриборн не посмеет пойти к своему дядюшке и доложить, что один безоружный белый справился с ним и тремя «леопардами» в публичном месте. Потеря оружия довершает его позор — ничего позорнее для «леопарда» и быть не может.

Мерфи бросил автоматы на заднее сиденье и прыгнул в машину. Снук забрался на место водителя рядом с Пруденс и завел мотор.

— Кроме того, полковник — настоящий чернокожий расист. Известно, что он критиковал даже самого президента за то, что тот иногда предпочитает белых женщин. Так что молодой Курт некоторое время будет очень осторожен.

Снук вывел машину на главную улицу.

— Ты хочешь сказать, что он не станет предпринимать никаких действий?

— Когда ты поумнеешь? Я хочу сказать, что его действия не будут официальными. — Мерфи огляделся вокруг, словно генерал, обдумывающий тактическую операцию. — Джип следует оставить здесь, чтобы ни у кого из военных не было причин ходить к твоему дому. Автоматы я положу под заднее сиденье.

— Хорошо. — Снук заглушил мотор, и они выбрались из машины, не обращая внимания на любопытные взгляды редких прохожих.

Пруденс, которая за все это время не произнесла ни слова, казалось, справилась с потрясением, но была все еще бледна. Снуку очень хотелось сказать ей что-нибудь, но он никак не мог подобрать достаточно нейтральных слов. Когда они переходили через главную улицу, мимо них явно с превышением скорости пронеслась спортивная машина, и Снук инстинктивно оттащил Пруденс в сторону. Он ожидал, что она тут же отдернет руку, но, к его удивлению, она как-то обмякла и чуть ли не повисла на нем. Так они и перешли через дорогу, потом зашли в пустой магазинчик, где Пруденс, всхлипывая, прислонилась к стене. От ее плача Снуку стало не по себе.

— Ну что вы… — сказал он неуверенно. — Я думал, у вас нервы крепче.

— Это было ужасно. — Она прислонилась затылком к обклеенной плакатами стене, чуть покачивая головой из стороны в сторону, и по щекам ее побежали слезы. — Этот лейтенант… совсем мальчишка… но я чувствовала себя, словно я никто…

Снук беспомощно взглянул на Мерфи.

— По-моему, нам всем не помешает выпить.

— Меня будто препарировали, — всхлипывала Пруденс. — Прикололи булавками и препарировали, как насекомое…

— У меня есть кофе и джин, — деловито произнес Снук. — В вашем случае я бы рекомендовал джин. Что скажешь, Джордж?

— Джин — это как раз то, что нам надо, — в тон ему ответил Мерфи. — Гил знает: он ведь практически живет на джине.

Пруденс открыла глаза и взглянула на обоих мужчин, словно только что их заметила.

— Я думала, вас убьют. Они же могли вас убить.

— Чушь! — с совершенно серьезным лицом ответил Мерфи. — Просто никто там не знал, что кроме пластиковой вилки у Гила есть другое оружие.

— В самом деле?

Мерфи понизил голос.

— В специальной кобуре под мышкой он носит вилку из нержавеющей стали.

Снук кивнул.

— Раньше у меня была еще и ослиная челюсть, но из-за запаха пришлось ее выбросить.

Пруденс захихикала, к ней присоединился Мерфи, неуверенно рассмеялся Снук, и через несколько секунд они, словно троица пьянчуг, чуть не падали на пол, неудержимо хохоча и подвывая, сбрасывая с себя сковывавшее их напряжение. Поднимаясь по склону холма к дому, они, все еще опьяненные чувством облегчения и бьющей в голову радостью, которая приходит, когда обретаешь настоящих друзей, перебрасывались бесконечными шутками, казавшимися им дико смешными, если в них содержались слова «вилка» или «ослиная челюсть». В отдельные моменты Снук вдруг осознавал с некоторым недоумением, сколь неестественно их поведение, но предпочитал оставаться в состоянии безудержного веселья как можно дольше.

— Я должна сказать кое-что, прежде чем мы войдем, — произнесла Пруденс, когда они оказались у порога бунгало. — Если я не поблагодарю вас прямо сейчас, потом это будет для меня все труднее и труднее. У меня не самый легкий…

— Забудьте это, — сказал Снук. — И пойдемте выпьем.

Пруденс покачала головой.

— Пожалуйста, послушайте. Я столько не смеялась уже долгие годы… Я понимаю, зачем вы меня рассмешили… Но было бы совсем не смешно, если бы Бойс не послал вас за мной.

Мерфи открыл было рот, но Снук, едва заметно покачав головой, заставил его промолчать.

— Пойдемте в дом, — сказал он. — Бойс будет рад вас видеть.

В полдень часть их группы в составе Снука, Амброуза, Пруденс и Квига отправилась обедать в Кисуму в отель «Коммодор». Кроме того, Амброуз решил заказать оттуда несколько телефонных разговоров, поскольку, как обнаружилось, домашний телефон Снука вдруг перестал работать. Пруденс сидела на переднем сиденье рядом с Амброузом и время от времени опускала голову ему на плечо. Ярко расцвеченные кусты и деревья, порой с гроздьями соцветий, непрерывным полотном проносились за окнами машины. Снук, сидевший на заднем сиденье с Квигом, расслабился и позволил мелькающему пейзажу загипнотизировать себя до сонной беспечности, в состоянии которой ему не нужно было слишком глубоко задумываться над сложившейся ситуацией. Оставаться в Баранди стало для него небезопасно, и все же, вместо того чтобы порвать со всем и ускользнуть, он разрешал втягивать себя все глубже и глубже.

— Мне не нравится обстановка, которая тут складывается, — произнес Амброуз, словно откликаясь на мысли Снука. — И без того, о чем вы рассказали, я ощущал явную враждебность во всем. Если бы нам так крупно не повезло в другом, я не задумываясь снялся бы отсюда и отправился в одну из тех стран, где тоже были замечены авернианцы.

— А ради чего тогда оставаться здесь? — выпрямившись, спросил Снук с интересом. — Почему не уехать?

— Это вопрос геометрии. Авернус сейчас как колесо, катящееся внутри другого колеса. Точка контакта при этом постоянно перемещается вдоль экватора. Значит, авернианцы, которых видели в Бразилии, это не те авернианцы, что появляются здесь, и нам просто невероятно повезло, что удалось свести тебя с Феллетом. Вот главное преимущество Баранди. Именно это и позволило мне опередить остальных.

Квиг очнулся от собственных раздумий.

— Чему бы вы еще хотели научиться от Феллета, Бойс?

— Ха! — Амброуз сгорбился над рулевым колесом и устало покачал головой. — Пока я только разучиваюсь.

— В смысле?

— Я не говорил об этом, потому что перед нами стояло слишком много неотложных практических задач, но данное Гилом описание Авернуса и даже фотографии устройства авернианской крыши перевернули множество наших представлений о природе материи. По современным физическим представлениям авернианская вселенная должна обладать очень слабыми связями между элементарными частицами. Я имею в виду, по сравнению с нашей. Если бы меня спросили об этом неделю назад, я бы сказал, что она может существовать только потому, что у них антинейтрино имеют различную массу, которая определяется их энергией, и что в этой вселенной все должно состоять из тяжелых частиц, окруженных облаками более легких. — Оседлав знакомого конька, Амброуз почувствовал себя увереннее. — Это означало бы, что их молекулы и другие соединения атомов должны формироваться совсем не за счет взаимодействия электронов в виде, скажем, ковалентных связей. Слабость взаимодействия предполагает, что все объекты в их вселенной, даже сами авернианцы, должны быть гораздо более… э-э-э… вероятностны, чем в нашей.

— Ого! — возбужденно воскликнул Квиг. — Вы хотите сказать, что авернианцы должны обладать способностью проходить сквозь друг друга? Или сквозь стены?

Амброуз кивнул.

— Так я думал раньше, а сейчас мы узнали, что эти представления неверны. Гил говорил о каменных зданиях, островах и океанах… И все мы видели их подобные земным крыши… Похоже, мир авернианцев для них так же тверд и реален, как наш для нас. Нам чертовски много предстоит еще узнать, и Феллет — лучший из всех возможных источников информации. Я хочу сказать, Феллет в паре с Гилом. Вот почему я и не могу отсюда уехать.

Снук, который прислушивался к разговору с растущим недоумением, неожиданно для себя понял, что связь между миром ядерной физики Амброуза и его миром турбин и коробок передач столь же зыбка, как связь между Землей и Авернусом. Его часто удивляло, какие странные вещи порой необходимо знать людям, чтобы выполнять свою работу, но область знаний Амброуза, где сами люди представляли собой просто передвигающиемя сгустки атомов, казалась ему совершенно чужой и бездушной. В мозгу Снука проснулись какие-то воспоминания о том, что он уловил во время последнего контакта с Феллетом, и он тронул Бойса за плечо.

— Помните, я говорил, что Феллет сказал: «Частицы, античастицы… Наша взаимосвязь определена почти правильно»?

— Да?

— Я только что вспомнил кое-что еще.

— И что же?

— Я не очень в этом разбираюсь, но вместе со словами «частицы, античастицы» ко мне пришло изображение ребра куба, только этот куб был какой-то необычный. Казалось, он расходится сразу во все стороны… или каждое его ребро само по себе куб… Есть тут какой-то смысл?

— Похоже, вы сражаетесь с концепцией многомерного пространства, Гил.

— И в чем здесь дело?

— Я полагаю, — сказал Амброуз задумчиво, — Феллет знает, что связь между нашей Вселенной и его — всего лишь часть целого спектра подобных связей. Вселенная во вселенной… А у нас даже нет действенного математического аппарата, чтобы хотя бы начать думать об этом. Черт! Я просто должен остаться в Баранди как можно дольше!

Мысли Снука вернулись к земным аспектам их положения.

— Ладно, но если утром мы собираемся отправиться на шахту, я думаю, нам следует позвонить в штаб-квартиру «Ассоциации прессы», найти Джина Хелига и взять его с собой. Не то чтобы это было полной гарантией безопасности, но лучше Хелига у нас все равно никого нет.

Глава 10

Входа в шахту они достигли без каких-либо происшествий, главным образом потому, что после полудня Мерфи побывал у Картье и добился специального разрешения провести на территорию шахты машину. У пропускного пункта по обыкновению стояли два джипа, и, когда машина Амброуза проследовала мимо, они включили фары, но не тронулись с места. Снук решил, что кто-то предупредил их о присутствии Джина Хелига. Тем не менее он был рад, что Пруденс предпочла остаться в отеле.

Выйдя из машины в предрассветную мглу, Снук поймал себя на том, что с особым вниманием рассматривает звезды. Словно огни больших городов созвездия горели в небе множеством разноцветных искр. Испытывая странное чувство благодарности просто за то, что они существуют, Снук решил, что это подсознательная реакция на посетившее его видение слепой планеты, с которой даже без облачного покрова невозможно видеть светящиеся звездные очаги других цивилизаций. Стоя с запрокинутой головой, он дал себе слово, что обязательно проявит больший интерес к астрономии, когда ему удастся выбраться из Баранди.

— Там ничего нет, старик, на что стоило бы смотреть, — благодушно заметил Хелиг. — Мне дали понять, что сегодня все интересное под землей.

— Верно.

Снук вздрогнул от дуновения холодного воздуха, засунул руки поглубже в карманы и двинулся за всеми остальными к опускающимся клетям. По вычислениям Амброуза, сегодняшняя верхняя мертвая точка движения Авернуса должна была располагаться как раз над одной из отработанных штолен второго уровня. Не самое удачное место, поскольку авернианцы на несколько минут поднимутся к потолку туннеля, но относительное движение к этому моменту значительно замедлится, и у них будет две возможности встречи, которые Амброуз в нахлынувшем на него порыве хорошего настроения назвал «интервселенскими свиданиями».

Оказавшись в кольцевой галерее второго уровня, Снук с облегчением обнаружил, что настороженность, овладевшая им в такой же ситуации вчера, исчезла. Первый контакт с Феллетом выбил его из колеи, но не столько своей необычностью, сколько эффективностью. Он вошел в чужой разум, живущий в неизвестном континууме, и все же этот разум казался ему ближе и понятнее, чем разум многих землян, с которыми ему доводилось встречаться. Разум, Снук был уверен, не способный на убийство или стяжательство, и эта уверенность усилила его удивление от того, что столь необычный способ общения оказался действенным.

Амброуз отвергал возможность существования телепатических связей между авернианцами и людьми в прежние времена, но в то же время вынужден был признать, когда они ехали в машине, что его знания ядерной физики, в которой он считал себя специалистом, ошибочны. Он же, Гилберт Снук, стал вдруг ведущим специалистом по мысленной передаче информации, хотя совсем к этому не стремился. Его ощущение порядка вещей позволяло предположить, что авернианцы и люди, миллионы лет живущие в концентрических биосферах, безусловно, влияли на мыслительные процессы друг друга телепатически. Такая теория объясняла и удивительное совпадение слов, обнаруженное Пруденс, и широко распространенную у примитивных народов веру в еще один мир, существующий под землей. Более того, и это было, по мнению Снука, особенно важно, теория объясняла совместимость образов мышления, благодаря которой контакт и стал возможен в первую очередь.

Двигаясь по галерее к туннелю, где собрались остальные, Снук спрашивал себя: не попробовать ли ему сыграть роль ученого-исследователя и самостоятельно провести эксперимент, который — кто знает? — продвинет, быть может, его теорию на шаг вперед. Если ему удался первый контакт с Феллетом, то почему бы не попытаться сделать это на расстоянии? Которое, кстати, будет не так уж и велико, поскольку сейчас Феллет поднимается сквозь толщу камня где-то у него под ногами. Можно попытаться доказать хотя бы принципиальную возможность. Снук остановился, снял «амплиты» и закрыл глаза, стараясь полностью отключиться от всех внешних раздражителей. Испытывая чувство вины за то, что по авернианским меркам он, быть может, чудовищно неуклюж, Снук попытался вызвать мысленный образ Феллета и передать имя авернианца через пропасть, разделяющую две вселенные.

Мозг оставался пуст. За экранами век тоже было пусто, если не считать медленно проплывающих пятен света, в последействии воссозданных сетчаткой глаз.

Случайные образы псевдосвета сходились и разбегались, но через некоторое время Снук почувствовал, что видит что-то за их фоном. Высокая зеленая стена, которая на самом деле оказалась не стеной, а чем-то движущимся с бесконечными взлетами, переворотами и падениями составляющих ее элементов. Видение сочетало в себе прозрачность и силу, твердость и текучесть, неизменное состояние вечных перемен… 4 Покоя глубины тебе волны… 5

— Гил! — позвал Амброуз. — Мы почти готовы. Настраиваемся.

Рядом со Снуком стоял Хелиг в свитере до самого подбородка.

— И в самом деле, пойдем, а то какое же представление без клоуна?

Снук заморгал, глядя на них и пытаясь скрыть раздражение. Неужели он все это придумал? Или слова появились у него в голове лишь потому, что он этого очень хотел? Как телепат способен отличить свои мысли от чужих?

— Очнись, старина! — нетерпеливо, но добродушно произнес Хелиг. — Спишь на ходу?

— Что вы меня торопите, черт побери? — разозлился Снук. — Мы все равно ничего не можем сделать, пока авернианцы не поднимутся сюда.

— Ого! — поднял брови Хелиг. — Послушайте, как заговорила наша примадонна! — И он шутливо толкнул его в плечо.

Снук отбил второй удар и, усилием воли заставив себя расслабиться, двинулся по туннелю к месту, которое с помощью планов шахты и рулетки выбрали Амброуз и Мерфи. «Через несколько минут, — подумал он, — у меня будет достаточно возможностей поупражняться в телепатии. Разумеется, если Феллет появится на этот раз». Амброуз, довольный, что ему удалось наконец собрать всю группу вместе, принялся наставлять Квига и Калвера.

— Джин, — сказал Снук тихо, — ты знаешь эту страну лучше других. Как долго, по-твоему, Огилви будет мириться с простоем на шахте?

— Как ни странно, президент переносит все это неплохо. Известность, которую получила Баранди, ему льстит — такие вещи для него важны — и, я думаю, он пока не решил, что делать. А вот Томми Фриборн начинает проявлять беспокойство. — Выражения лица Хелига за стеклами «амплитов» разглядеть было невозможно. — Сильное беспокойство.

— Думаешь, он готовится «внять зову судьбы»?

— Не понимаю, о чем ты.

— Будет тебе, Джин. Все знают, что Фриборн спит и видит, как бы показать ООН кукиш, закрыть границы, а потом перерезать всех белых и азиатов.

— Хорошо, только я тебе этого не говорил. — Хелиг огляделся, словно оиждал увидеть торчащие из стен микрофоны. — Те, кто поумнее, уже переводят деньги за границу. Я не думаю, что Томми Фриборн вытерпит это больше недели.

— Ясно. Ты уезжаешь?

Хелиг взглянул на него с удивлением.

— Это теперь-то, когда начинается настоящая работа?

— Твоя карточка представителя прессы едва ли будет значить что-то для полковника.

— Она значит кое-что для меня.

— Восхищаюсь твоими принципами, — сказал Снук, — но я вряд ли останусь посмотреть, как ты претворяешь их в жизнь.

Они вернулись к остальным членам группы, и Снук отошел в сторону, пытаясь разобраться в своих мыслях. Пришло время менять место жительства. Все признаки налицо, тревожные сигналы звучат громко и отчетливо, и, хотя он позволил вовлечь себя в чужие проблемы, эту ошибку нетрудно исправить. Не остается никаких сомнений, что на шахте произойдет бойня, подобная той, что устроили в Шарпвилле, но здесь он ничего не может поделать, и беспокойство об этом ни к чему хорошему не приведет. Природа еще не создала нервной системы, способной в одиночку выдержать груз вины за действия многих.

Амброуз и Пруденс — еще один аспект. Они утонченные, образованные взрослые люди, и если он порой относился к ним как к малым детям, это вовсе не означает, что он ответствен за их благополучие. Пруденс Девональд просто не станет слушать его советов, и если ей хочется «прицепить свой вагон к поезду Амброуза», то…

Подобный ход мыслей неожиданно заставил Снука усомниться в самом себе. Стал бы он хладнокровно планировать собственное исчезновение, если бы после инцидента в «Калливан Хаус» Пруденс бросилась в его объятья? Если верить книгам, это было бы вполне уместной наградой рыцарю, спасшему даму от опасности, но неужели он, Гилберт Снук, человек-нейтрино, всерьез ожидал, что она может обратить романтические мечты в реальность? И неужели он, пусть даже в порыве ребяческого упрямства, собирался бросить ее здесь на произвол судьбы?

Встревоженный тем, что он погряз в зыбучих песках эмоций, Снук чуть ли не с облегчением вздохнул, заметив, как Амброуз посмотрел на часы и жестом показал, что авернианцы вот-вот появятся. Затем Аброуз произвел последнюю настройку генератора векторно-бозонного поля и принялся объяснять Хелигу предстоящую процедуру. Места здесь было гораздо меньше, чем в туннелях, где происходили прежние встречи, и члены их группы стояли довольно близко друг от друга, когда наконец над каменным полом появилась уже знакомая им светящаяся голубая линия.

— Боковое смещение меньше метра, — пробормотал Амброуз в наручный магнитофон. Позади него защелкала камера Квига.

Снук, весь во власти противоречивых чувств, шагнул вперед и замер. Тем временем линия поднялась и превратилась в вершину треугольной светящейся призмы. Призма становилась все выше и шире, верхнее ее ребро переросло Снука, после чего взглядам открылась призрачная геометрия крыши. Вскоре над камнем появилась горизонтальная плоскость потолка, она поднялась сначала до лодыжек, потом до колен, как поверхность неосязаемого озера. Снук наклонился, чтобы опустить голову в авернианскую комнату. Трое полупрозрачных существ с Феллетом в центре уже ждали его, медленно поднимаясь вверх сквозь твердый камень, словно скульптурные колонны из голубого дыма.

Феллет на пока еще скрытых в полу туннеля ногах двинулся ближе к Снуку и вытянул вперед руки. Снова увеличились сгустки тумана его глаз. Снук наклонил голову и еще до того, как произошел контакт, увидел неровное движение зеленой, как море, стены…

Покоя глубины тебе волны бегущей.

Я прошу прощения, Равный Гил. Я заблуждался, не понимая, что ты непривычен к той самоконгруэнтности, которую вы называете телепатией. Некоторые несчастные члены нашей расы страдают «молчанием, которое разделяет», и, когда ты не ответил на приветствие, я поспешно решил, что у тебя такой же дефект. Меня обрадовало, когда ты попытался вступить в контакт со мной некоторое время назад, ибо я убедился, что моя ошибка не принесла тебе вреда. Во время этой встречи я буду пользоваться чисто последовательной структурой мысли, чтобы не перегружать твои нервные пути. Такая техника, которую мы используем при обучении наших детей, снижает плотность потока информации, но у нее есть и преимущество: твой мозг сможет функционировать почти в обычном режиме.

Прошу прощения также за то, что в своей слепой гордыне я осмелился отвергнуть твой прочный дом проверенных знаний и построить свою тростниковую хижину догадок. Меня извиняет лишь состояние шока и боли, вызванное тем, что в одну секунду я получил больше новых знаний, чем было собрано Людьми за последний миллион дней, и почти вся эта информация носит такой характер, что я предпочел бы ее не иметь. Признаюсь, я также был смущен и встревожен манерой твоего появления. У Людей существует множество мифов о странных существах, живущих в облаках, и, когда ты спустился с неба, я на мгновение решил, что все старые суеверия оказались правдой. Конечно, это слабое оправдание моей реакции, поскольку характер твоего появления сам по себе служил доказательством твоей правоты. Один миг логических рассуждений подтвердил бы, что твое вертикальное перемещение относительно меня было вызвано гипоциклоидальным движением планетарного масштаба. Но когда я сделал этот первый шаг, все остальные выводы стали казаться неизбежными, включая и последний, касающийся судьбы моего мира. Снук: Мне жаль, что я сообщил тебе такие плохие новости.

Не печалься. В интеллектуальном плане это был уникальный опыт, и он еще не закончен. Кроме того, знания, полученные от тебя, принесли пользу. Я, например, смог объяснить Людям некоторые встревожившие их явления, имевшие место в далеких землях, расположенных около линии равного дня, которую вы называете экватором. Кое-кто был напуган видениями и предсказаниями конца нашего мира. Не зная того, поскольку они не могли ничего увидеть, Люди попали в зону конгруэнтности других обитателей вашей планеты, что живут в экваториальных областях, в результате чего случайно возникли частичные телепатические связи.

Почему я могу видеть тебя и твоих друзей?

Не торопись, тебе вовсе не обязательно складывать предложения: у нас мало времени для столь трудоемкого метода. У тебя есть друг, обладающий знаниями ядерной физики, и по его предложению вы освещаете себя, находясь внутри поля, которое он называет «переходным векторно-бозонным». Я хотел бы пообщаться с ним, но он окружен «молчанием, которое разделяет», и это не в моих силах. Жаль, что планетарные перемещения дают нам так мало времени, но ты можешь нам помочь, если захочешь. Снук: Я сделаю все, что смогу.

Я благодарен. Когда мы будем вновь разделены, пожалуйста, запасись материалом для записей и возьми его в руки к моменту нашего воссоединения. Тогда я смогу связаться с Равным Бойсом. Кроме того, у меня есть очень важная просьба к тебе и ко всем членам вашей расы. Я понял, что ваш мир разделен и тревожен. Чтобы моя просьба была правильно понята, я хочу передать тебе достаточно информации о Людях. Это поможет вам осознать, что принятие нашей просьбы не увеличит число ваших проблем. Через несколько секунд мы разделимся, и, чтобы выполнить эту задачу, я прибегну к способу полной самоконгруэнтности. Не тревожься и не пытайся пока обозначить концепции словами.

Просто принимай…

…Люди — млекопитающие, двуполые, вегетарианцы (образы авернианцев, идеализированные/преображенные видением самого Феллета; подводные фермы; пловцы, обрабатывающие посадки похожих на деревья растений).

…средняя продолжительность жизни девяносто два ваших/наших года (незнакомый метод отсчета).

…общение друг с другом телепатическое, дополненное звуками, выражениями лица, жестами (образы лиц авернианцев, идеализированные/преображенные, исполненные значимости и смысла; яростный белый свет истины).

…социальное устройство родственное, гибкое, неформальное — в земных языках отсутствует соответствующий термин (образ философа-руководителя, ведущего совет в огромном коричневом здании, раскинувшемся на двух островах, соединенных двойным арочным пролетом).

…в последнее время случаи массовой агрессии и агрессивности отдельных индивидуумов неизвестны; исправительной процедурой служил добровольный отказ от размножения всех Людей, наделенных теми же генетическими признаками (образ маленьких волн, теряющих разбег и сглаживающихся в единстве океана).

…население планеты сейчас 12 000 000 жителей; до того как вес океана уменьшился, было 47 000 000 (маленькие дети, плавающие в воде лицами вниз, словно опавшие осенние листья, неподвижные, качающиеся на волнах).

— О, господи, — прошептал Снук. — Это слишком… Слишком.

Он почувствовал коленями неровный камень. Руки его придерживали гладкую пластиковую оправу магнитолюктовых очков. Где-то за силуэтами стоящих людей, отбрасывая прыгающие и мелькающие тени на стены узкого туннеля, плясал луч фонаря.

— Будь я проклят! — сказал Хелиг. — Ничего подобного я в жизни не видел!

Мерфи и Хелиг подошли к Снуку и помогли ему встать на ноги. Он огляделся и увидел, что Амброуз тут же рядом, все еще в «амплитах», делает мелом отметки на стенах туннеля и, поглядывая на часы, шепчет что-то в наручный магнитофон. Квиг, направив камеру вверх, продолжал снимать, Калвер склонился над аналого-цифровым модулятором. На мгновение сцена показалась Снуку совершенно бессмысленной, он чувствовал себя потерянным, но что-то переключилось в его восприятии, и чужие вновь стали своими, а их намерения снова понятными.

— Долго сегодня продолжалось? — В горле у Снука пересохло, и от этого голос его звучал хрипло. — Сколько длился контакт?

— Почти минуту вы с Феллетом касались лбами, — сказал Мерфи. — Кстати, это Феллет?

— Да, он.

— Я их не различаю, — сухо произнес Мерфи. — Потом он наклонился, и его голова была внутри твоей, как и вчера, почти секунду.

— Секунду? — Снук прижал тыльную сторону ладони ко лбу. — Я так не могу… Всю жизнь я избегаю людей, только потому что не хочу знать их проблем, а тут…

— Они ушли, — сказал Амброуз твердо. — Всем снять «амплиты» — я включаю свет.

Через мгновение туннель заполнился мраморно-белым сиянием. Все зашаркали ногами, разминаясь и расправляя плечи. Снук нащупал в кармане пачку сигарет.

— Мы можем отдохнуть минут десять, пока авернианцы не пройдут верхнюю мертвую точку и не опустятся снова, — сказал Амброуз.

— На модуляторе никаких сигналов, — сказал Калвер. — Я думаю, сегодня они даже не пытались передать звуковые сигналы светом. По крайней мере, я не видел аппаратуры.

— Да, похоже, они решили работать через Гила. — Амброуз дал Снуку прикурить, и его голос стал неожиданно мягким. — Как вы, Гил? Тяжело было?

Снук вдохнул ароматный дым.

— Если кто-нибудь когда-нибудь засунет вам в ухо шланг компрессора и раздует вашу голову раз в пять больше, чем она должна быть, вы примерно представите, как я себя чувствую.

— Что-нибудь сейчас вы мне расскажете?

— Не сейчас. Мне придется провести все утро у магнитофона. — Тут память его всколыхнуло. — Феллет хочет передать вам послание, Бойс. К его возвращению мне понадобятся блокнот и ручка.

— Послание? Вы догадываетесь, о чем?

— Что-то техническое. И очень важное… — Снук почувствовал, как его охватывает холодное ощущение предвидения будущего, но справился с ним усилием воли. — Дайте мне блокнот и ручку, хорошо?

— Конечно.

Снук взял у него письменные принадлежности, прошел по туннелю чуть в сторону от остальных и, стоя в одиночестве, сосредоточенно продолжал курить уже вторую сигарету. Желание оказаться где-нибудь далеко, на поверхности, под лучами солнечного света, не оставляло его. Главное, чтобы было солнце. И чистое бездонное небо — простое средство от чувства безысходности, которое вызывает слепое серое небо Авернуса. Снуку с невероятной силой захотелось бежать от этого тесного, обреченного, никогда не знавшего приливов мира с его низкими островами, отражающимися, словно бриллианты, в водах океана, и телами маленьких инопланетян, гонимыми волнами, как осенняя листва…

— Мы готовы, Гил, — позвал Амброуз, и в этот же миг туннель снова погрузился в темноту.

Снук надел «амплиты». В ложном голубом сиянии кончик сигареты светился ослепительно ярко. Затоптав окурок каблуком, Снук двинулся на прежнее место.

Покоя глубины тебе волны бегущей.

Тебе будет интересно узнать, Равный Гил, что, хотя система транспортного сообщения Людей была уничтожена катастрофой, случившейся тысячу дней назад, это никак не повлияло на нашу связь. С возможностью использования электрических явлений для передачи сигналов на большие расстояния мы знакомы давно, и в чисто научных целях этот метод применялся, но для постоянной связи друг с другом мы полагаемся на самоконгруэнтность, которую вы называете телепатией.

Таким образом, информация, полученная от тебя вчера, уже известна Людям. Ответчики объединились, дали свои рекомендации, и в конце концов было принято решение. Сдаваться силам энтропии противоречит нашей философии, но мы решили, что не хотим, чтобы дети наших детей рождались в мир, который ничего, кроме смерти, им предложить не может. Следовательно, мы прекратим зачинать потомство.

Для нас это не трудно: логическим следствием нашей формы телепатии стала возможность управлять проторазумом зародыша. Отсюда способность заранее планировать пол будущего ребенка и возможность оставаться стерильными, если мы того пожелаем.

Нам повезло — некоторые бы даже сказали, что это рука Провидения, ибо оставшееся нам время чуть больше средней продолжительности жизни членов нашей расы. Соответственно небольшая часть Людей все еще будет производить потомство в течение последующих четырехсот дней. Грустной обязанностью этого последнего поколения будет забота обо всех остальных, об их уходе из жизни, и организация сокращающихся ресурсов таким образом, чтобы в последние дни Люди не испытывали ни голода, ни страданий, ни унижения. Когда снова восстанет океан, он никому не принесет страха или смерти, потому что нас уже не будет.

Снук: Как вы могли прийти к такому единодушному решению за столь короткое время?

Наши Люди не похожи на ваше человечество. Я не хочу сказать, что мы выше. Просто от любого телепатического общества можно ожидать, что здравый смысл в нем, всегда укрепляющий себя и становящийся все сильнее за счет распространения истины, в конце концов победит заблуждения, слабеющие и теряющие убедительность по мере того, как отдельные их носители изолируются в собственных нереальностях. В этом последнем испытании Люди будут единодушны, как и в менее серьезных испытаниях, выпадавших на нашу долю в прошлом.

Снук: Но как они смогли принять это решение так быстро, если еще два дня назад у вас даже не было астрономии? Откуда они знают, что сказанное мной верно?

Я не знаю, сможешь ли ты понять разницу между нашими философскими системами, но астрономии мы не имели, только потому что в ней не было необходимости. Ей просто не было приложения. И наша физика отличается от вашей. Из твоего запаса знаний я понял, что у вас есть радиоастрономия, и ее средствами можно было бы узнать о существовании других планет и звезд, даже если бы Землю постоянно окутывали облака. Но, хотя волновые явления в моей вселенной аналогичны вашим, таких средств у нас тоже нет, потому что у нас никогда не возникало необходимости их использования. Однако, ознакомившись с твоим личным опытом, мы воспользовались им как основой для соответствующих логических построений. Людей убедил не ты, и не я. Их убедила истина. Снук: Но так быстро!

Тебя поражает не скорость принятия решения, а само решение. Но ты ошибешься, если будешь думать, что мы приняли его без печали. Мы не пассивны и не покорны. Люди не хотят склоняться перед угрозой смерти. Мы понимаем, что большинство из нас перестанут существовать, но до тех пор, пока останутся в живых хотя бы несколько, наша волна жизни сохранит свой разбег и когда-нибудь она снова обретет силу.

Снук: Это возможно? Я понял, что ваш мир будет полностью уничтожен. Как вы сможете выжить?

Есть только один путь, Равный Гил. Перейти в ваш мир.

От имени всех Людей… И во имя Жизни… Я прошу твою расу дать нам место на Земле.

Снова вспыхнул яркий свет, превращая туннель в пантомиму с участием все тех же незнакомых актеров. Снук поочередно оглядывал их, пока не вернулись воспоминания о том, кто они такие. Мерфи смотрел на него чуть нахмурясь, остальные стояли у осветителя, внимательно изучая какой-то плоский прямоугольный предмет. Лишь через несколько секунд Снук сообразил, что это блокнот, который давал ему Амброуз.

— Что это, Гил? — спросил Амброуз, окинув Снука долгим внимательным взглядом. — Что там случилось?

Снук несколько раз сжал пальцы правой руки, приходя в себя.

— Извините. Феллет, должно быть, забыл передать послание или ему не хватило времени.

— Но я получил его послание! Посмотрите! — Амброуз сунул блокнот под нос Снуку. Весь верхний лист был исписан текстом и математическими формулами, вытянувшимися в строгие, словно машинописные, строчки.

Снук коснулся листа кончиками пальцев, ощущая выдавленные на бумаге углубления от ручки.

— Это я написал?

— Примерно за тридцать секунд, старина, — сказал Хелиг. — И скажу тебе, я в жизни не видел ничего подобного. Я слышал об автоматическом письме, но никогда в эти дела не верил. Должен заметить…

— Это позже, — перебил его Амброуз. — Гил, вы знаете, что это такое?

Снук с трудом сглотнул и, пытаясь выиграть время, чтобы подумать, спросил:

— А вам это что-нибудь напоминает?

— Похоже, эти уравнения описывают использующий бета-распад процесс, с помощью которого можно превратить антинейтринную материю в протоны и нейтроны, — сказал Амброуз обеспокоенным тоном. — И на первый взгляд — это предложение перевести предметы из авернианской вселенной в нашу.

— Почти угадали, — ответил Снук, с облегчением услышав из чужих уст подтверждение того, что начало казаться ему собственной выдумкой. — Но Феллет имел в виду не предметы. Он хочет послать нам людей.

Глава 11

Молча, словно каждый из них укрылся в крепости собственных мыслей, они вернулись к машине и погрузили оборудование. Выбравшись на поверхность, Снук даже не удивился, обнаружив, что небо заволокло облаками в преддверии «травяных» дождей, которые обычно тянутся в этих краях недели две. Мир словно пытался подстроиться под его видение Авернуса, готовясь к встрече гостей. Снук передернул плечами и, потирая ладони, почувствовал, как устала и онемела правая рука. Все сели в машину, Амброуз занял место за рулем, но тяжелое молчание не оставляло их до тех пор, пока машина не выехала за ворота шахты.

— Телефон Гила не работает, — сказал Амброуз, поворачиваясь к Хелигу. — Первым делом, я полагаю, мы должны доставить вас к исправному аппарату.

Хелиг самодовольно улыбнулся, и его веки, казалось, набухли чуть больше обычного.

— Вовсе не обязательно, старина. Последнее время там, где я нахожусь, телефоны по какой-то причине вдруг перестают работать. Я к этому успел привыкнуть и купил радиопередатчик. — Он похлопал себя по карману пиджака. — Свое сообщение я передам через коллегу в Матса. Мне нужно лишь посидеть где-нибудь в спокойном месте минут двадцать.

— Это не проблема. Вы хотите переписать сообщение, чтобы я его просмотрел?

— Извините, это не мой метод.

— Я думал, вам будет спокойнее, если я проверю научную сторону.

— Я уже перепроверил все, что нужно. — Хелиг бросил на Амброуза насмешливый взгляд. — Кроме того, наука тут не самое главное. Это прежде всего новости.

Амброуз пожал плечами и, когда в пыльное лобовое стекло ударили первые капли дождя, включил стеклоочистители. Пыль мгновенно размыло в два коричневатых сектора, исчезающих по мере того, как ливень становился сильнее. В машине снова воцарилось молчание, и только остановившись у бунгало, Амброуз повернулся на сиденье и постучал Квига по коленке. Квиг, сидевший с опущенной головой и закрытыми глазами, вздрогнул от неожиданности.

— Помнится, вы говорили, что у вас есть друг в лаборатории на новой энергостанции? — спросил Амброуз.

— Да. Джек Постлвейт. Он приехал в то же время, что и мы с Бенни.

— Вы точно знаете, что у них в лаборатории есть генератор Монкастера?

— Да. Это ведь что-то вроде генератора сигналов, только он может создавать любые радиационные поля?

— Он самый. — Амброуз вытащил ключ зажигания и бросил его прямо в руку Квига. — Дес, я хочу, чтобы вы с Бенни взяли мою машину, съездили на энергостанцию и уговорили вашего друга расстаться на время с генератором.

У Квига отвисла челюсть.

— Но эта штука стоит целое состояние, а, кроме того, генератор — собственность энергостанции.

Амброуз раскрыл бумажник, достал тысячедолларовый банкнот и бросил его Квигу на колени.

— Это для вашего друга за прокат генератора на пару дней. Столько же вы получите на двоих, когда вернетесь. Разумеется, если привезете генератор. Идет?

— Спрашиваете! — Калвер энергично закивал, а Квиг выскочил из машины, бегом обогнул ее и остановился, подпрыгивая под дождем от нетерпения, у дверцы водителя.

— Не так быстро, — сказал Амброуз, выбираясь из машины. — Нам еще нужно выгрузить аппаратуру.

Снук, с интересом следивший за сделкой, продолжал наблюдать за Амброузом, пока разгружали машину. Ему казалось, что всего за одну ночь Амброуз стал старше: чуть жестче стали морщины у глаз и вокруг рта, и двигался он теперь энергично, словно человек, сжигаемый какой-то идеей. Когда машина с Квигом за рулем скатилась вниз по холму, Амброуз посмотрел на Снука и губы его искривились в улыбке.

— Пойдемте в дом, — сказал он. — Вам еще предстоит бог знает сколько рассказывать.

Снук не трогался с места, прислонившись к деревянному столбу веранды.

— Подождите минуту.

— Зачем?

— Затем, что здесь разговаривать удобнее, чем в доме. Вы прекрасно понимаете, что Квигу, Калверу и их приятелю грозит тюрьма или еще что-нибудь похуже, если их поймают. Энергостанция — собственность государства.

— Они не попадутся, — небрежно ответил Амброуз, раскрывая пачку сигарет и предлагая Снуку.

— Генератор нужен вам, чтобы перетащить авернианцев на Землю?

— Да. Сами они не смогут осуществить переход, если мы не создадим здесь требуемые условия. Сегодня же мне нужно будет достать где-то запас водорода.

— Почему такая спешка? — Снук посмотрел Амброузу в глаза над прозрачным голубым факелом пламени зажигалки. — Почему вы торопитесь сделать все именно сейчас, когда условия хуже некуда?

— Насчет условий, Гил, я с вами не согласен. Лучше они никогда не будут. Вы сами знаете, что завтра верхняя мертвая точка будет всего в двух метрах над уровнем грунта, а впоследствии Авернус будет постоянно расти над поверхностью Земли. Словно приплюснутый купол, с каждым днем вырастающий на полкилометра. Это не так много, но мы имеем дело с углом касания, практически равным нулю, из чего следует, что края купола будут расползаться во все стороны с огромной скоростью. Правда, к северу и к югу от экватора появятся две вторичные верхние мертвые точки, но они будут постоянно удаляться от экватора. Установить оборудование в одной из них, сохраняя при этом положение относительно соответствующей точки на Авернусе, очень трудно. Сейчас и только сейчас у нас есть возможность учитывать движение лишь в одном направлении… — Под взглядом Снука Амброуз оборвал поток слов. — Но вы имели в виду не эти условия.

— Да.

— Вас интересует, почему я хочу сделать эту попытку, когда мы застряли в самом центре этой богом забытой земли в окружении штурмовиков, готовых пристрелить нас при первой же возможности?

— Что-то вроде.

— Одна из причин заключается в том, что сегодня никому на всей Земле не придется по вкусу мысль о расе инопланетных суперменов, пытающихся примазатья к остаткам наших природных ресурсов. ООН, скорее всего, запретит это мероприятие из одних только карантинных соображений, так что вернее будет поставить их перед свершившимся фактом. Такой шанс упускать нельзя.

Амброуз ткнул пальцем в куполообразную дождевую каплю на перилах веранды и размазал ее по поверхности.

— А вторая причина?

— Я первый додумался до всего этого. Я первый сюда прибыл. Это мое, Гил, это нужно мне. Это мой единственный шанс стать тем, кем я мечтал стать давным-давно… Вы можете меня понять?

— Видимо, да. Но неужели это так много для вас значит, что вам безразлична судьба других людей?

— Я никому не хочу зла и, кроме того, полагаю, Деса и Бенни отсюда пушкой не выгонишь.

— Я больше имел в виду Пруденс, — сказал Снук. — Почему бы вас не использовать свое влияние на нее и не отправить ее из страны?

— Она самостоятельная женщина, Гил, — беззаботно ответил Амброуз, поворачиваясь к дверям. — И с чего вы взяли, что я могу как-то на нее повлиять?

— Но вы же спали с ней, верно? — с горечью спросил Снук, не справившись с собой. — Или это теперь не в счет?

— Вот именно — спал. И только. Я был так измотан в то утро, что ни на что другое просто не годился. — Амброуз взглянул на Снука с пробудившимся интересом. — Оно и к лучшему, ибо это избавило меня от довольно неловкой сцены.

— В смысле?

— Наша мисс Девональд далеко не так легкомысленно относится к сексу, как хочет это показать. Когда пытаешься вести себя с ней как с женщиной, она начинает действовать как мужчина. И не какой-нибудь, а сам генерал Джордж С. Паттон, я бы сказал. — Амброуз дошел до двери, потом вернулся и спросил: — А вы, Гил? Вы собираетесь дать ходу?

— Нет. Я остаюсь.

— Спасибо. Но почему?

На лице Снука промелькнула улыбка.

— Вы же не поверите, если я скажу, что мне просто нравится Феллет?

К последней декаде двадцатого столетия уровень жизни даже в наиболее развитых странах стал понятием весьма расплывчатым. Предсказание Оруэлла о том, что люди смогут позволять себе лишь предметы роскоши, полностью оправдались. Например, становилось все труднее промышлять рыбу, которую можно было бы без опаски употреблять в пищу, и Всемирная организация здравоохранения официально и с полной видимостью убежденности вдвое уменьшила рекомендованную ею же в середине века ежедневную норму животных белков, необходимых взрослому человеку для поддержания здоровья.

С другой стороны, связь стала превосходной. Геосинхронные спутники и германиевие транзисторы создали такие условия на планете, что практически каждый ее житель мог получить информацию о каком-либо важном событии буквально через несколько минут после того, как оно произошло. Однако появилась возможность лишь передавать и получать информацию. Понять и оценить ее — это совсем другое дело, и многие считали, что людям в большинстве своем было бы гораздо лучше (во всяком случае, они жили бы более счастливо) без этого сумбурного потока новостей, который обрушивается на них с небес. Сторонники такой точки зрения утверждали, что главное, чего добилась телекоммуникационная индустрия это невероятная скорость возникновения беспорядков, которые вспыхивали в считанные минуты там, где раньше требовалось несколько дней.

Сообщение Джина Хелига о событиях на национальной шахте номер три в Баранди попало в руки его коллеги в соседнем крохотном государстве Матса еще до восьми утра по местному времени, а еще через десять минут тот передал его в родезийский центр «Ассоциации прессы» в Солсбери. Поскольку оба репортера обладали высочайшей профессиональной репутацией, сообщение было принято на веру и тут же передано через спутник в несколько крупных центров, включая Лондон и Нью-Йорк. Оттуда оно попало в другие информационные агентства с различными этническими, культурными, политическими или географическими интересами. До этого момента сообщение ничем не отличалось от крохотного ручейка электронов на сетке электронной лампы. Но теперь его характеристики внезапно усилились полной мощью всепланетных служб новостей, и оно пошло гулять от полюса к полюсу, заполняя собой все новые каналы средств массовой информации. Как и в случае с электронной лампой, чрезмерное усиление неизбежно привело к искажениям.

Реакция последовала почти мгновенно.

Положение в тех экваториальных странах, где были замечены авернианцы, и без того оставалось напряженным, а когда последовало сообщение о том, что бестелесные «призраки» собираются превратиться в материальное и вполне ощутимое «вторжение», люди повалили на улицы. Терминатор — линия, отделяющая день от ночи и, кроме того, указывающая место появления призрачной планеты и ее обитателей, — неторопливо двигался на запад со скоростью на экваторе всего лишь 1700 километров в час, и, разумеется, слухи о якобы надвигающейся с ним опасности легко его опережали. В то время как утренний свет едва сочился сквозь дождевые облака над Баранди, ночная тьма, все еще укрывающая Эквадор, Колумбию и три новых государства, расположенных в северной части Бразилии, была потревожена классическими симптомами паники. Далеко на севере, в Нью-Йорке, прямо с постелей поднимали членов специальных комитетов при ООН.

Президент Поль Огилви внимательно ознакомился с выборкой новостей, подготовленной для него личным секретарем, после чего нажал клавишу интеркома и потребовал:

— Полковника Фриборна ко мне, немедленно.

Достав сигару из серебряной шкатулки на столе, он занялся неторопливым ритуалом, состоящим из снятия ленточки, обрезания запечатанного конца сигары и закуривания ее таким образом, чтобы табак горел совершенно ровно. Руки его двигались уверенно и спокойно, хотя он и отдавал себе отчет в том, что новости действительно его напугали. Его второе «я», то самое, что упорно цеплялось за племенное имя, с которым он начал свою жизнь, ощущало глубое беспокойство при мысли о «призраках», прячущихся среди деревьев на берегу озера, а перспектива их материализации вообще казалась настоящим колдовством. Тот факт, что дело не обошлось без ядерной физики, отнюдь не мешал колдовству оставаться колдовством, так же как понимание, что шаманы-лекари используют в своем ремесле психологические приемы, вовсе не означает, что к ним можно относиться легкомысленно.

На другом уровне сознания Огилви беспокоила настойчивая мысль о том, что события на шахте каким-то образом угрожают его теперешнему благосостоянию и всем планам на будущее. Ему нравилось иметь пятьдесят дорогих костюмов и целый гараж престижных автомашин; он уже давно привык к превосходным блюдам, винам и экзотическим женщинам, которых он ввозил в страну, как любой другой товар; но более всего он упивался растущим признанием Баранди среди других стран и приближающимся вступлением страны в ООН. Баранди была его детищем, и официальное признание в ООН стало бы исторической печатью одобрения на Поле Огилви, человеке.

Он мог потерять больше, чем любой другой в этой стране, и соответственно его чувство опасности было острее. Теперь он понимал, что недооценил события на шахте номер три. Быстрые крутые меры в самом начале, безусловно, положили бы им конец, но теперь этот путь непригоден, и опасность заключалась в том, что Фриборн может сорваться с поводка на виду у всего мира. И вообще, если подумать, полковник Фриборн быстро становился анахронизмом и помехой сразу в нескольких отношениях…

Мягко прожужжал интерком, и секретарь объявил о прибытии полковника.

— Пусть войдет, — сказал Огилви, на время закрывая мысленное досье.

— Здравствуй, Поль. — Фриборн влетел в просторный кабинет с едва скрываемым раздражением. Его длинные, мускулистые, словно у раба на галерах, руки блестели под короткими рукавами форменной рубашки.

— Ты видел это? — Огилви ткнул пальцем в листки, лежащие в его бюваре.

— Я получил копию.

— И что ты об этом думаешь?

— Я думаю, что мы слишком долго ходили на цыпочках, и вот тебе результат. Пришло время двинуться туда…

— Меня интересует, что ты думаешь о существах из другого мира, которые якобы должны появиться из какой-то машины?

Фриборн взглянул на него с удивлением.

— Ничего не думаю — отчасти потому, что не верю в сказки, но главным образом потому, что собираюсь вышвырнуть этих белых вабва с шахты, пока мы не потеряли еще больше времени и денег.

— Мы не можем действовать так поспешно, — сказал Огилви, разглядывая пепел сигары. — Я только что получил информацию из Нью-Йорка о том, что ООН высылает группу наблюдателей.

— ООН! ООН! В последнее время, Поль, я только это от тебя и слышу!

— Фриборн сжал в руке свою трость с золотым набалдашником. — Что с тобой случилось? Это наша страна, и мы не обязаны пускать сюда кого-то, кто нам не нужен.

Огилви вздохнул, выпустив плоское облачко серого дыма, заклубившегося на полированной поверхности стола.

— Все можно сделать гораздо дипломатичнее. Люди из ООН хотят, чтобы доктор Амброуз прекратил свои эксперименты, а нас это вполне устраивает. Кстати, твой друг Снук информировал тебя о ходе работ, как мы условились?

— Я не получал от него никаких сообщений.

— Вот видишь! Снук нарушил нашу договоренность, следовательно, я вправе приказать, чтобы он и доктор Амброуз убирались с шахты. И это полностью совпадает с пожеланиями ООН.

Фриборн уселся в кресло и подпер лоб рукой.

— Черт побери, Поль, меня от всего этого тошнит. Мне наплевать на Амброуза, но Снук мне нужен. Если я пошлю туда своих «леопардов»…

— Ты уверен, что они справятся с ним, Томми? Я слышал, будто Снук, вооруженный одной пластиковой вилкой, стоит целого взвода «леопардов».

— Я узнал об этом инциденте совсем недавно, и у меня не было времени разобраться, но, очевидно, произошло недоразумение, банальное недоразумение с тремя моими солдатами.

— С тремя солдатами и одним офицером, не так ли?

Фриборн не поднял головы, но на его бритом черепе начала пульсировать вена.

— Чего ты от меня хочешь?

— Восстанови телефонную линию Снука, — сказал Огилви. — Я хочу переговорить с ним прямо сейчас.

Полковник достал из кармана рубашки маленький армейский коммуникатор и произнес в микрофон несколько слов. Откинувшись в кресле, Огилви с удивлением отметил, что даже для такой мелочи полковник воспользовался заранее оговоренной кодовой фразой. Минутой позже Фриборн кивнул и спрятал коммуникатор в карман. Огилви приказал секретарю соединить его со Снуком. Задумчиво разглядывая дождевые капли, стекающие по оконному стеклу, он старательно изображал человека, полностью контролирующего обстоятельства. Зазвонил телефон.

— Добрый день, Снук, — сказал Огилви. — Доктор Амброуз у тебя?

— Нет, сэр. Он на шахте. Устанавливает какое-то оборудование.

Фриборн беспокойно заерзал, когда до него донесся усиленный выносным динамиком голос Снука.

— В таком случае, — продолжал Огилви, — мне, видимо, придется иметь дело с тобой.

— Что-нибудь не так, сэр? — В голосе Снука звучала услужливость и готовность помочь.

Огилви одобрительно рассмеялся, оценив его манеру обращения.

— «Не так» сразу несколько вещей. Прежде всего, я не люблю узнавать о том, что происходит в моей стране, из сообщений Би-би-си. Где же наша договоренность о том, чтобы держать полковника Фриборна в курсе событий на шахте?

— Виноват, сэр, но все происходило так быстро, а мой телефон не работал. Ваш звонок первый за эти несколько дней. Право, не знаю, в чем дело, сэр, но до сих пор у меня никогда ничего с телефоном не случалось. Видимо, это…

— Снук! Не переигрывай. Что там насчет плана материализовать этих так называемых призраков?

— Вы имеете в виду то самое, о чем говорили по радио?

— Ты сам знаешь.

— Честно говоря, это скорее по части доктора Амброуза, сэр. Я даже не представляю, как это можно сделать.

— Я тоже, — сказал Огилви, — но, очевидно, кое-кто из советников по науке при ООН считает, что здесь есть рациональное зерно, и им это не нравится — так же, как и мне. Они высылают комиссию, которой я намерен оказать полное содействие. До ее прибытия доктор Амброуз должен прекратить всякую деятельность. Понятно?

— Понятно, сэр. Я сейчас же передам все доктору Амброузу.

— Надеюсь. — Огилви положил трубку на место и, постукивая по ней ногтем, сказал: — Этот твой друг Снук скользок как угорь. Ты заметил, сколько раз он назвал меня «сэр»?

Фриборн поднялся, взмахнув тростью.

— Я лучше отправлюсь на шахту и удостоверюсь, что они оттуда убрались.

— Нет. Я хочу, чтобы ты снял с шахты «леопардов», а сам, Томми, оставайся в Кисуму: Снук слишком быстро достает тебя до печенок, — сказал Огилви, окинув Фриборна задумчивым взглядом. — Кроме того, мы ведь договорились, что все эти пришельцы из другого мира — просто сказки.

Глава 12

Снук только начал спускаться с холма к шахте, когда рядом с ним, плеснув веером грязной желтоватой воды, затормозила незнакомая машина. Дверца напротив водительского места открылась, и он увидел перегнувуюся через пустое сиденье Пруденс.

— Где Бойс? — спросила она. — Его машины нет на месте.

— Он на шахте, устанавливает какую-то новую аппаратуру. Я как раз иду к нему.

— Садитесь в машину, Гил, я подвезу, а то вымокнете. — Когда Снук сел в машину, Пруденс неуверенно спросила: — Мне не опасно будет появляться на шахте?

— Нет. Теперь все в порядке. «Мои друзья» отбыли на своих джипах примерно с час назад.

— Они не ваши друзья, Гил. Мне не следовало так говорить.

— А мне, видимо, не следовало об этом напоминать. Просто… — Усилием воли Снук сдержал слова, способные сделать его уязвимым.

— Что «просто»? — Пруденс смотрела ему прямо в глаза. Она все еще сидела вполоборота к нему, отчего юбка и блузка плотно облегали ее тело диагональными складками. Неяркий послеполуденный свет проникал в машину лишь настолько, что создавалось впечатление сумерек; затуманенные дождем окна отгораживали весь остальной мир, и Пруденс улыбалась своей мечтательной, безупречной улыбкой.

— Просто, — сказал Снук, и сердце его забилось медленными мощными ударами, — я думаю о вас постоянно.

— Придумываете новые колкости?

Снук покачал головой.

— Я ревную вас, а этого со мной никогда не случалось. Увидев вас в «Коммодоре» рядом с Бойсом, я испытал первый укол ревности… Все это, конечно, глупо, но я чувствовал себя так, словно он меня ограбил. И с тех пор… — Снук замолчал, не в силах подобрать слова.

— Что, Гил?

— Знаете, что сейчас со мной происходит? — Снук улыбнулся. — Я пытаюсь вас обнять, не касаясь руками. А это не легко.

Пруденс тронула его за руку, и он увидел, как на ее лице появляется то самое незабываемое, нежное выражение. Губы Пруденс медленно, словно против воли, дрогнули, и Снук наклонился вперед… Но тут заднюю дверцу рывком открыли, и с шуршанием пластика, брызгами дождя и запахом мяты в машину ввалился Джордж Мерфи. Когда он рухнул на сиденье, машина качнулась.

— Ну, мне повезло, — сказал Мерфи, тяжело дыша. — Я уж думал, придется тащиться под дождем до самой шахты. Чертова погода!

— Привет, Джордж. — Снука охватило чувство утраты, словно перед ним только что с грохотом захлопнулись двери в будущее.

— Вы на шахту?

— Куда же еще? — Пруденс пустила машину под горку и с внезапной переменой настроения, наполнившей Снука необъяснимой болью, добавила: — Гил хочет испытать новый пластиковый топор.

— Он должен быть гораздо эффективнее обычного топора из стали и дерева, — хмыкнул Мерфи. — Если только… Как насчет того, чтобы сделать ручку из дерева, а лезвие из стали, а?

— Слишком революционно, — улыбнулась Пруденс через плечо. — Все знают, что топоры должны иметь деревянное лезвие.

Не в силах поддерживать разговор в таком легкомысленном тоне, Снук сказал:

— Мне недавно звонил Огилви. Он приказал нам убираться с шахты.

— Почему?

— Ну, с его точки зрения это вполне законное требование. — С каким-то похожим на злорадство чувством Снук принялся отстаивать доводы президента. — В конце концов Бойса пустили на шахту, чтобы он изгонял духов, а не материализовывал их.

Амброуза и Квига они нашли в трехстах метрах южнее спуска в шахту посреди ничем не примечательного ровного участка земли, куда раньше сваливали пустые ящики, обломки древесины и испорченное оборудование. По расчетам Амброуза, авернианцы должны были достичь высоты максимум два метра над уровнем земли, и для размещения аппаратуры он соорудил временную платформу соответствующей высоты. И Квиг, и Амброуз промокли насквозь, но продолжали работать с каким-то бесшабашным энтузиазмом, напомнившим Снуку снимки солдат Великой войны, смертельно усталых, но перед фотокорреспондентом делающих вид, что у них все отлично. На платформе уже стоял массивный куб, закрытый пластиковой пленкой, и Снук решил, что это и есть генератор Монкастера. Амброуз подошел к машине и, увидев Пруденс, неуверенно улыбнулся.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он, открывая водительскую дверцу.

Пруденс достала из рукава носовой платок и вытерла ему лицо.

— У меня сильно развито чувство истории, друг мой. И я не собираюсь пропускать представление. Если оно, конечно, состоится.

— Что ты имеешь в виду? — нахмурился Амброуз.

Мерфи выбрался из машины, и, пока он раздавал голубые пластиковые плащи, Снук пересказал Амброузу содержание разговора с президентом Огилви. Амброуз принял от Мерфи плащ, но так и продолжал держать его в руках. Губы его сжались в тонкую суровую линию, и, еще не дослушав рассказ Снука до конца, он начал покачивать головой, медленно и ритмично, словно автомат.

— Они меня не остановят, — произнес он неожиданно резким чужим голосом. — Ни президент Огилви, ни кто-либо другой.

Лейтенант Курт Фриборн слушал эти слова, испытывая чувство удовлетворения, которое в значительной степени смягчало уже давно сжигающую его душу ярость.

Острожно, чтобы не задеть повязку на правом глазу, он снял наушники телемонитора и уложил их в чемоданчик рядом с видеокамерой. Иноземцы находились в сотне шагов от него и за своими делами не замечали ничего вокруг, но, покидая свой наблюдательный пост, он тем не менее прополз какое-то расстояние на четвереньках, чтобы исключить риск быть замеченным. Выбравшись из угловатых джунглей свалки, Фриборн поднялся на ноги, отряхнул с колен грязь и траву и быстрыми шагами направился к воротам шахты. Никто из охранников на пропускном пункте не осмелился бы поинтересоваться, что он тут делал, но, выходя за ворота, Курт на всякий случай дружелюбно помахал им рукой. Теперь он располагал сведениями, оправдывающими жесткие меры против Снука и его компании, и от этого его настроение заметно улучшилось. Более того, добытые сведения станут доказательством его предприимчивости и значимости как офицера полка «леопардов», доказательством, которое его дядюшка вынужден будет принять.

Перейдя через залитую лужами улицу, он остановился в подъезде здания и достал из внутреннего карамана коммуникатор. Всего несколько секунд потребовалось оператору местной релейной станции, чтобы соединить его с кабинетом дяди в Кисуму.

— Это Курт, — сказал он коротко, услышав голос полковника Фриборна.

— Ты можешь сейчас со мной поговорить?

— Могу, лейтенант, но не имею желания. — Голос дяди звучал словно голос чужого человека, и то, что он обратился к нему столь официально, показалось Курту дурным предзнаменованием.

— Я только что в одиночку провел разведку на шахте, — торопливо заговорил Курт. — Я подобрался достаточно близко, чтобы слышать, о чем говорят Снук и дактари, и…

— Как ты это сделал?

— Э-э-э… Я воспользовался направленным микрофоном К.80.

— Ясно. Он у тебя с собой?

— Конечно, — ответил Курт. — А почему ты спрашиваешь?

— Я просто подумал, что, может быть, мистер Снук или его дружок Мерфи решили тебя от него избавить. Ходят слухи, ты снабжаешь их армейским снаряжением.

Курту показалось, будто множество острых льдинок впилось ему в лоб.

— Ты уже слышал…

— Я думаю, в Баранди уже все слышали об этом, даже президент.

Леденящий холод распространился по всему телу Курта, его била дрожь.

— Я не виноват. Мои люди…

— Не скули, лейтенант. Тебя потянуло на белую бабу, хотя ты прекрасно знаешь, как я отношусь к такого рода поведению, и ты позволил двум паршивым штатским обезоружить себя в публичном месте.

— Через несколько минут я вернул наши автоматы. — Курт решил не упоминать о том, что его пистолета в джипе не оказалось.

— Твои блестящие успехи после стычки мы обсудим в другой раз, когда ты объяснишь мне, почему сразу не доложил о случившемся, — рявкнул полковник Фриборн. — А сейчас проваливай с линии и не мешай мне работать.

— Подожди, — в отчаянии сказал Курт, — ты же не слышал моего сообщения о шахте.

— И что там?

— Они не уходят. Они намерены продолжать работу.

— Ну?

— Но президент хотел, чтобы они убрались. — Реакция полковника на его сообщение обескуражила Курта. — Он ведь дал четкий приказ…

— Четкие приказы вышли в Баранди из моды.

— У тебя — возможно. — Курт понимал, что говорит лишнее, но тем не менее продолжал: — Однако не все у нас размякли от непрерывного сидения за столом.

— С этой минуты ты отстраняешься от своих обязанностей, — холодным отдаленным голосом сказал полковник.

— Ты не сделаешь этого со мной.

— Я сделал бы это раньше, если бы знал, где ты прячешься. Троих солдат, которых ты заразил своей глупостью, я велел бить кнутом и разжаловать в кухонный наряд. Ты же, я думаю, заслуживаешь трибунала.

— Нет, дядя, нет!

— Не смей называть меня так!

— Но я могу убрать их с шахты, — произнес Курт, борясь с пробивающимися в голосе льстивыми нотками. — Президент будет доволен, и все поймут…

— Подотри нос, лейтенант, — приказным тоном сказал полковник. — А когда закончишь, отправляйся в казарму. Это все.

Несколько секунд Курт Фриборн недоуменно смотрел на коммуникатор, потом разжал пальцы и уронил его под ноги на бетон. В сгущающейся темноте маленький, с горошину, индикаторный огонек продолжал гореть, словно кончик сигареты. Курт растоптал аппарат кованым каблуком и с лицом, похожим на резную маску из эбенового дерева, вышел из укрытия под дождь.

Ближе к ночи Амброуз объявил перерыв, и все забрались под платформу попить кофе, который он разливал из огромного термоса. Дождь чуть поутих, и, когда выдалась возможность немного отдохнуть и перекусить в дружеской обстановке, грубый навес, под которым они укрылись, показался им даже уютным. Вскоре появился Джин Хелиг, добавивший к праздничной обстановке «пикника» бумажный пакет с шоколадом и бутылку южно-африканского бренди. Калвер и Квиг захмелели почти сразу.

Дважды за время этой веселой суеты Снук оказывался рядом с Пруденс. Застенчиво, словно школьник, он пытался коснуться ее руки в надежде вернуть недавно возникшую между ними близость, но всякий раз она отходила в сторону, казалось, совершенно его не замечая, и он снова оставался один на один со своими мыслями и желаниями.

Совершенно машинально Снук обратился к защитному приему, не раз выручавшему его во многих странах мира: выплеснув из чашки остатки кофе, он до краев наполнил ее бренди, отошел в дальний конец навеса и закурил. Спиртное разожгло в нем огонь, но и он проигрывал сражение с темнотой, подступающей снаружи. Снука охватила мрачная убежденность, что в продуманном Амброузом эксперименте вот-вот что-то пойдет совсем не так, как планировалось. Он равнодушно оглянулся и обнаружил, что Амброуз стоит рядом.

— Крепитесь, — сказал Амброуз. — Утром мы даем отсюда ходу.

— Вы уверены?

— Полностью. Сначала я намеревался двигаться за последующими расположениями верхних мертвых точек не вертолете, но обстановка здесь становится слишком напряженной: сегодня я отменил заказ на вертолет. В любом случае я сомневаюсь, что нам позволили бы им воспользоваться.

Снук отпил из чашки.

— Бойс, а с чего вы взяли, что Феллет будет готов к попытке перехода завтра к утру?

— Он ученый. И так же, как я, отлично понимает, что завтра утром для эксперимента будут оптимальные условия.

— Оптимальные, но не уникальные. Я думал о том, что вы говорили, и, насколько мне удалось понять, когда поверхность Авернуса окажется выше поверхности Земли, появятся две верхние мертвые точки — одна, движущаяся к северу, другая — к югу, и это только на нашей долготе. Но даже если они будут смещаться в сторону, с международным финансированием и некоторыми затратами времени на эту проблему можно решить. Ведь есть еще полюса. Там должно быть лишь небольшое смещение за счет разделения планет.

— А вы действительно все обдумали. — Амброуз приподнял свою чашку в шутливом тосте. — Только откуда возьмется это международное финансирование? Сейчас нас пытается остановить именно ООН.

— Но это их первая реакция.

— Хотите пари?

— Ладно. Как насчет других моих выводов?

— А могут сами авернианцы перемещаться у себя по экватору? Есть ли у них материки в зонах умеренного климата? В состоянии они добраться до своих полюсов?

Снук погрузился в свои фрагментарные воспоминания.

— Я не думаю, но…

— Поверьте мне, Гил, лучших условий для эксперимента, чем завтра утром, не будет.

Снук поднес было чашку к губам, но тут до него дошло значение сказанного Амброузом.

— Постойте-ка. Уже второй раз я слышу слово «эксперимент». Выходит, вы не уверены в результате?

— Да. — Амброуз натянуто улыбнулся. — Тот листок бумаги, что вы исписали, безусловно, продвинет нашу ядерную физику лет на двадцать вперед, когда я привезу его в Штаты. Но ваш друг Феллет явно на пределе своих теоретических познаний в этой области. Я просмотрел его уравнения и выкладки, по правде говоря, я недостаточно силен, чтобы предсказывать, выйдет из этого что-нибудь или нет. На мой взгляд, там все правильно, но я не уверен, что Феллет сможет осуществить переход. Кроме того, остается опасность, что переход удастся, но сам он не выживет.

— И тем не менее вы хотите попытаться? — спросил Снук, ошарашенный новой информацией.

— Я думал, вы поймете, Гил, — сказал Амброуз. — Феллет просто должен воспользоваться этой возможностью и доказать, что переход осуществим. Его людям нужен луч надежды, и нужен сейчас. Поэтому мы не можем отступать.

— Тогда… Вы полагаете, что, получив доказательства работоспособности такой схемы, Земля со временем позволит им перейти к нам?

Амброуз обаятельно улыбнулся, наклонив сигарету губами на манер популярного киноактера.

— Учитесь думать масштабно, Гил. Времена меняются, а впереди еще почти целый век. Кто знает, может, через каких-нибудь полсотни лет мы будем перевозить авернианцев на космических кораблях.

— Будь я прок… — Снук невольно схватил его за руку. — А я-то считал вас самовлюбленным сукиным сыном!

— И не ошиблись, — успокоил его Амброуз. — Просто в данном случае так удачно сложились обстоятельства, что мне удается это скрывать.

В этот момент, придерживая здоровой рукой забинтованную, к ним подошел Джордж Мерфи.

— Пройдусь-ка я к медицинскому корпусу, поищу какое-нибудь обезболивающее, а то этой руке слишком достается.

— Я вас подвезу, — сказал Амброуз.

— Не надо, я доберусь пешком за пару минут, да и дождь почти перестал.

Мерфи двинулся в темноту.

— Я пойду с тобой, — крикнул Снук, догоняя его.

Там, куда не доставал свет от установки Амброуза, пробираться стало труднее, и даже в «амплитах» им пришлось двигаться очень осторожно, пока они не вышли к туманному зеленому сиянию, окружавшему здания шахты. У медицинского корпуса было так же темно и безлюдно, как и у всех остальных.

— Вот ключи. — Мерфи подал Снуку звякающую связку. — Найдешь номер восемь?

— Надо думать. Если уж я в состоянии отремонтировать авиамотор, я должен… — Снук замолчал на мгновение, всеми своими чувствами зондируя окружающую их темноту, затем, понизив голос, добавил: — Не оборачивайся, Джордж. Позади тебя кто-то есть.

— Забавно, — прошептал Мерфи, пытаясь левой рукой расстегнуть плащ.

— То же самое я хотел сказать тебе.

— Не двигаться! — скомандовал высокий молодой мужчина, появляясь из-за угла приземистого здания. На нем были армейские брюки и каска с полосками лейтенанта. Правый его глаз закрывала белая повязка.

Тоскливое предчувствие охватило Снука, когда он узнал Курта Фриборна. Пытаясь оценить шансы на побег, он оглянулся и увидел, что их окружают трое солдат с длинными широкими ножами.

Это были те самые люди, с которыми Снук и Мерфи столкнулись в «Каллинан Хаус», и на сей раз они, похоже, рассчитывали на иную развязку.

— Какая удача! — сказал Фриборн. — Сразу два человека, которых я люблю больше всего на свете: белый шутник и его «дядя Том».

Снук и Мерфи молча переглянулись.

— У вас пропало желание шутить, мистер Снук? — Фриборн заулыбался.

— Вы нездоровы?

— Хотел бы я знать, — сказал Мерфи, все еще пытаясь левой рукой справиться со скользкой пластиковой застежкой плаща, — почему это так называемые «леопарды» ползают в темноте, как крысы?

— Я не с тобой разговариваю, мразь.

— Не горячись, Джордж, — озабоченно сказал Снук.

— Нет, все же интересно, — продолжал Мерфи. — Сам полковник, например, вломился бы сюда в полном боевом порядке. Похоже…

Фриборн чуть заметно кивнул, и в тот же миг Мерфи получил удар в спину. Движение слилось с треском рвущегося пластика, и в первый момент Снук подумал, что капрал просто ударил Джорджа лезвием ножа плашмя. Но Мерфи повалился на колени, и краем глаза Снук успел заметить, что капрал с трудом выдернул нож из его спины. Он подхватил Мерфи, чувствуя страшную расслабленность его мышц, мертвый вес, неумолимо тянущий тело к земле. Опустившись на колени и поддерживая Мерфи левой рукой, Снук рывком расстегнул его плащ и приложил правую руку к груди, пытаясь уловить сердцебиение, но с ужасом обнаружил, что, хотя удар был нанесен в спину, вся грудь Мерфи залита теплой липкой влагой. Мерфи открыл рот, и даже в момент смерти от него пахло мятой.

— Ты поторопился, — с бесстрастным лицом за стеклами «амплитов» произнес Фриборн, укоризненно обращаясь к капралу. — «Дядя Том» умер слишком быстро.

— Ты… — Снук попытался что-то сказать, но горло его сдавило, да и не могли слова выразить всю его печаль и ненависть. Он обнял тело Мерфи, и его правая рука, скользкая от крови, наткнулась на твердый, знакомой формы предмет. И этот предмет в его металлическом совешенстве, превосходящем совершенство любого самого бесценного произведения искусства, показался Снуку в тот момент прекраснейшей вещью в мире. Не поднимая головы, он огляделся и увидел четыре пары ног. Все четыре, словно его молитва была услышана, стояли недалеко друг от друга сбоку от Снука. Одним движением он опустил тело Мерфи, встал, держа пистолет в руке, и повернулся лицом к ним.

Пульсирующая, звенящая тишина длилась, казалось, бесконечно.

— Мы можем договориться, — спокойно произнес лейтенант Фриборн. — Я знаю, ты не нажмешь на курок, потому что слишком долго ждал. Такие, как ты, действуют либо под влиянием момента, либо вообще не действуют. Я признаю, что случившееся сейчас неприятно, но не вижу причин, почему бы нам…

Снук выстрелил ему в живот. Молодой Фриборн, согнувшись вдвое, отлетел к стенке, и Снук повернулся к бросившимся бежать солдатам. Твердо держа пистолет обеими руками, он навел его на капрала и нажал на курок. Пуля попала в плечо, и капрала развернуло на месте лицом в ту сторону, откуда он бежал. Снук выстрелил еще дважды, каждый раз замечая, как пластиковый плащ капрала бьется при попадании, словно парус в шторм. Когда капрал упал на землю, он продолжал стоять в том же положении для стрельбы до тех пор, пока не осознал, что больше делать ничего не надо: двое оставшихся солдат успели скрыться.

Все замерло.

Когда окружающий мир вернулся к Снуку, он глубоко, с дрожью вздохнул, положил пистолет в карман и, не оглядываясь на Мерфи, пошел в ту сторону, где его ждали остальные члены группы. Увидев Снука, они настороженно двинулись ему навстречу.

— Что случилось? — спросил Амброуз. — Где Джордж?

Снук шел, не останавливаясь, пока не оказался рядом с Квигом и не забрал из его несопротивляющихся пальцев бутылку.

— Джордж мертв. Мы наткнулись на Фриборна-младшего с тремя людьми, и они убили Джорджа.

— О нет… — пробормотала Пруденс, и Снук успел подумать: «Догадывается ли она, что это те самые, с которыми довелось столкнуться ей?»

— Но этого не может быть. — Бледное лицо Амброуза стало суровым. — Зачем им стрелять в Джорджа?

Снук отпил из бутылки и покачал головой.

— Джорджа они убили ножом. Стрелял я. Вот из этого. — Он достал из кармана пистолет и поднес к свету, где все могли его видеть. Руки его были темными от крови.

— Ты попал в кого-нибудь? — спросил Хелиг деловым тоном.

Пруденс взглянула Снуку в лицо.

— Попали, да?

Снук кивнул.

— Я стрелял в Фриборна-младшего. И в человека, который убил Джорджа… Убил их обоих.

— Не нравится мне все это, старик. Позволь-ка… — Хелиг взял у него бутылку, отлил немного себе в чашку и отдал бутылку обратно. — Через полчаса здесь будет полно солдат.

— Ну вот, — тупо произнес Амброуз. — Все кончено.

— Особенно для Джорджа.

— Я знаю, о чем вы думаете, Гил, но Джордж Мерфи тоже хотел, чтобы наш проект осуществился.

Думая о Мерфи, человеке, который стал ему по-настоящему близок всего несколько дней назад, Снук с удивлением понял, что знает о нем очень мало. Он не знал, где жил Мерфи, не знал даже, есть ли у него семья. Он знал только, что Мерфи убили, потому что тот был смел и честен, потому что он по-настоящему заботился о своих друзьях и шахтерах, работавших с ним. Джордж Мерфи хотел, чтобы проект перехода осуществился. Чем необычнее оказался бы результат, тем, он считал, было бы лучше: чем больше мир проявил бы интереса к событиям в Баранди, тем меньше возникло бы у правительства возможностей расправиться с шахтерами.

— Может быть, время еще есть, — сказал Снук. — Не думаю, чтобы молодой Фриборн и его банда действовали по приказу. Если это была их личная инициатива, возможно, их не хватятся до утра.

Хелиг нахмурился в сомнении.

— Я бы не рассчитывал на это, старик. Охранники у ворот, должно быть, тоже слышали выстрелы. Всякое может случиться.

— Все, кто хочет уйти, свободны, — сказал Амброуз. — Я остаюсь, пока возможно. Вдруг нам повезет.

«Повезет!» — подумал Снук, осознавая, сколь относительным стал смысл этого слова. В бутылке еще оставалось на треть бренди, и Снук с общего молчаливого согласия забрал ее с собой в тот самый угол, где всего десять минут назад они разговаривали с Амброузом. Десять минут — короткий промежуток времени, но Снуку он показался длиной в годы, даже века. Эти десять минут отделяли его от той эпохи, когда Мерфи был жив. Собственное везение Снука кончилось в тот день в Малакке, три года назад, когда он отправился по вызову на аэродром. Если вглядеться в цепь событий попристальнее, становилось понятно, что тогдашняя напряженная обстановка, вызванная прохождением Планеты Торнтона, не была явлением обособленным. Снук быстро забыл всего один раз виденный им бледный шар в небе, но и древние, и современные примитивные народы не даром мудро считали подобные события знамением грядущих бед. Тогда пострадал Авернус: его сорвало с орбиты. Но и Снук, сам того не подозревая, оказался захваченным тем же гравитационным вихрем. Бойс Амброуз, Пруденс, Джордж Мерфи, Феллет, Курт Фриборн, Хелиг, Калвер, Квиг — все это не что иное, как названия астероидов, втянутых в смертоносный вихрь, движущая сила которого исходила из другой вселенной.

Вглядываясь в темноту и потягивая из бутылки мелкими глотками, Снук никак не мог согласиться с тем, что именно астрономия — самая отвлеченная от человеческих проблем наука — оказала на его судьбу столь разрушительное влияние. Хотя теперь едва ли было бы справедливо считать астрономию отвлеченной наукой. Теперь, когда вдоль всего экватора врывается в жизнь эра новой астрономии, когда люди могут увидеть чужой мир с расстояния, измеряемого метрами. А еще через несколько лет, когда над поверхностью Земли вырастет массивный купол Авернуса, астрономия, возможно, станет просто популярным развлечением. Стоя в «амплитах» ночью на вершине какого-нибудь холма, можно будет увидеть огромный светящийся купол чужой планеты, заполняющий небо до самого горизонта. Вращение Земли будет нести наблюдателей все ближе и ближе к полупрозрачной громаде планеты, открывая взору детали материковых плит, дома, их жителей и в конце концов увлекая с собой под ее поверхность, чтобы через какое-то время вынести их на дневную сторону, где Авернус станет уже невидим.

Эти непривычные мысли, обнаружил Снук, в какой-то мере облегчили его боль, вызванную смертью Мерфи. Он попытался представить себе взаимное расположение планет лет через тридцать пять, когда оба мира будут пересекаться лишь на половину диаметра меньшей планеты. В экваториальных районах поверхности будут сходиться почти под прямым углом, и в этом случае зрители увидят вертикальную стену, несущуюся на них со сверхзвуковой скоростью. А на поверхности стены с такой же огромной скоростью бьющим в небо фонтаном будут появляться очертания ландшафта Авернуса, видимые зрителю будто бы с высоты. Пожалуй, не у каждого достанет выдержки не закрыть глаза в момент бесшумного столкновения. Но еще более величественное зрелище предстанет глазам людей по прошествии следующих тридцати пяти лет, когда два мира разделятся полностью. В точке последнего контакта направление вращения планет будет противоположным. Может быть, к тому времени магнитолюктовая оптика сделает шаг вперед и авернианцев можно будет видеть, как обычные твердые тела. Если такое случится, людям доведется испытать удивительные незабываемые минуты, когда прямо над головой можно будет увидеть висящий «вверх тормашками» мир, поверхность которого проносится мимо зрителей со скоростью свыше трех тысяч километров в час. Мир с перевернутыми домами и деревьями, врывающимися, несмотря на их нематериальность, в человеческое сознание, как зубья циркулярной пилы космических размеров.

А позже, в 2091 году, наступит грандиозный финал с возвращением Планеты Торнтона.

К тому времени расстояние между двумя планетами увеличится почти до четырех тысяч километров, следовательно, для человека в «амплитах» Авернус заполнит собой все небо. Земля станет своего рода зрительным залом вокруг арены, где должен погибнуть целый мир…

Внезапно Снук вернулся к действительности, где у него было достаточно своих проблем. Понимают ли все остальные, особенно Пруденс, что он скоро умрет? Если да, то ни она, ни кто другой не подают вида. Пожалуй, он обошелся бы без соболезнований всех остальных, но было бы неплохо, совсем неплохо, если бы Пруденс подошла к нему со словами сожаления и любви и прижалась своей золотистой головкой к сгибу его левой руки…

Вспоминая так сблизивший их недавно разговор в машине, Снук даже усомнился, было ли это на самом деле. Или, может быть, она повела себя так под влиянием момента, как люди, бывает, не задумываясь, приласкают потерявшегося несчастного щенка и тут же об этом забудут. Какой парадокс

— он, предположительно, обладал редким телепатическим даром, но угадать ход ее мыслей ему удавалось не лучше, чем какому-нибудь неопытному подростку на первом свидании. «Если ты не окружен подобными себе, — подумал он, — телепатия только усиливает одиночество. Ни одна квартира не бывает более одинокой, чем та, в которой слышны звуки веселья за стеной».

Снук понял, что быстро пьянеет, но продолжал отхлебывать из бутылки. Окутывающий сознание туман позволял легче принять тот факт, что живым из Баранди ему уже не выбраться. И так же легко пришло нужное решение. Когда появится полковник Фриборн, он станет искать Гилберта Снука, а не других членов группы, и, заполучив Снука, он, надо полагать, займется им надолго, что даст Амброузу возможность закончить его великий эксперимент.

Решение, безупречное по своей логике, было одно: когда на шахту прибудут «леопарды», ему нужно будет пойти и сдаться самому.

Глава 13

Солдат был настолько пьян, что не держался бы на ногах, если бы двое людей из военной полиции не поддерживали его под руки. При взгляде на форму солдата становилось ясно, что он не раз падал и что недавно его сильно тошнило. И в таком вот жалком, беспомощном состоянии, до смерти напуганный присутствием полковника Томми Фриборна, он докладывал о происшедшем с ним бессвязными отрывочными фразами, то и дело срываясь на суахили, отчего смысл рассказа был понятен только тем, кто уже знал, о чем идет речь. Когда солдат рассказал наконец все, полковник уставился на него тяжелым презрительным взглядом.

— Ты уверен, — спросил он, выдержав паузу, — что пистолет был у белого, у Снука?

— Да, сэр. — Когда он говорил, голова солдата валилась то влево, то вправо. — Но я делал только то, что мне приказывал лейтенант.

— Уберите, — распорядился Фриборн.

Пока полицейские в красных фуражках волокли солдата к дверям кабинета, сержант, сопровождавший их, обернулся и вопросительно взглянул на полковника. Тот кивнул и изобразил руками такой жест, словно натягивал шляпу на уши. Сержант, человек опытный и знающий, что невидимая шляпа означает полиэтиленовый мешок, четко отсалютовал и вышел из кабинета.

Оставшись в одиночестве, полковник Фриборн опустил голову и задумался о сыне своего брата, затем включил коммуникатор и отдал несколько приказов, целью которых было собрать у ворот национальной шахты номер три боевое подразделение численностью около сотни человек. Затем взял в руки трость, стряхнул пылинку с форменной рубашки с короткими рукавами и твердым, размеренным шагом направился к ожидающей его машине. До рассвета оставалось два часа, задувал холодный ночной ветер, но он жестом отказался от плаща, предложенного шофером, и уселся на заднее сиденье.

Всю дорогу от Кисуму он сидел неподвижно, сложив на груди обнаженные руки, и мысленно делил вину за смерть своего племянника. Одну часть он приписал себе: в стремлении искоренить слабости Курта он перегнул палку, пригрозив ему слишком суровым наказанием. Чуть большая порция досталась Полю Огилви, без чьего вмешательства на шахте просто не было бы никаких нежелательных иностранцев. Но самую большую долю вины он возложил на этого наглого ловкача, Гилберта Снука, которого следовало пристрелить как собаку еще в тот день, когда он впервые ступил на землю Баранди.

Для Огилви время еще не настало, но Снук скоро, очень скоро пожалеет, что его не придушили три года назад. При мысли о Снуке в голове Фриборна словно открывалась дверца пылающей печи, и по мере приближения к шахте он чувствовал себя так, будто обжигающие потоки воздуха поднимают его все выше и выше. Поэтому вид одного из президентских лимузинов у входа на территорию шахты подействовал на него как падение в ледяную воду. Сияющие лощеные обводы лимузина выглядели нелепо рядом с армейскими грузовиками в окружении солдат. Полковник вышел из машины и, понимая, чего он него ждут, направился прямо к лимузину, открыл заднюю дверцу и сел рядом с Полем Огилви.

Не поворачивая головы, президент сказал:

— Я хотел бы услышать объяснение всему этому, Томми.

— Ситуация изменилась с тех пор, как мы… — Тут полковник оставил официальный тон, что было ему совсем несвойственно, и добавил: — Снук убил Курта.

— Я слышал об этом. И тем не менее я хочу знать, что здесь делают все эти люди.

— Но… — Фриборн почувствовал, как в висках у него забилась кровь.

— Я же сказал, убит мой племянник.

— Тот факт, что твой племянник и трое его солдат отправились на шахту вопреки моему приказанию, не объясняет, почему ты собрал здесь целое армейское подразделение, также вопреки моему приказу, — сухим, холодным тоном выговаривал Огилви. — Ты что же — отказываешься повиноваться мне?

— Ни в коем случае, — ответил Фриборн, вложив в свой голос всю искренность, на которую был способен, и одновременно взвешивая в уме факторы, столь часто определяющие судьбу наций. Свой автоматический пистолет он мог легко достать правой рукой, но для этого нужно расстегнуть кобуру. Вряд ли президент отправился сюда без телохранителей, хотя, судя по всему, после получения сигнала от информаторов он действовал довольно быстро. Сейчас, в полумраке машины, могло бы произойти поворотное для Баранди событие, и тогда смерть Курта еще принесла бы пользу…

— Хотел бы я знать, о чем ты думаешь. — Нотка самоуверенности в голосе президента сообщила Фриборну все, что ему было нужно: президента охраняют, и до поры до времени положение должно оставаться таким, как есть.

— Если отбросить личные мотивы, — сказал Фриборн, — полк «леопардов» — основа нашей внутренней безопасности. Эти люди понятия не имеют о международной политике и дипломатии, но они знают, что двое их товарищей были хладнокровно убиты белым иностранцем. Они не так уж много думают, но если им придет в голову, что за подобными действиями не обязательно следует быстрое наказание…

— Не надо объяснять мне прописные истины, Томми. Но завтра здесь будут люди из ООН.

— Ты полагаешь, на них произведет хорошее впечатление тот факт, что убийцы в Баранди остаются безнаказанными? — Чувствуя, что он нашел правильный подход, Фриборн продолжал гнуть свою линию. — Я не предлагаю перерезать здесь всех невиновных, Поль. Мне нужен только Снук. Он, я полагаю, и у них поперек горла. Они охотно избавятся от него.

— Что же ты предлагаешь?

— Чтобы ты разрешил мне отправиться туда с парочкой моих людей и потребовать сдачи Снука. Мне достаточно лишь намекнуть, что всем остальным от этого будет только лучше. Включая девицу.

— Ты думаешь, этого будет достаточно?

— Думаю, достаточно, — сказал Фриборн. — Снук на это клюнет.

Расправившись с бренди, Снук взобрался на платформу посмотреть, как идут дела. После известия о смерти Мерфи все продолжали работать с каким-то мрачным упорством. Разговаривали редко, только когда было необходимо. Амброуз, Калвер и Квиг почти все время ползали на коленях у панели управления на задней стенке генератора Монкастера. Даже Хелиг и Пруденс были заняты делом: сколачивали деревянное ограждение, на чем из соображений безопасности настоял Амброуз. На платформе появилось новое сооружение из досок и прозрачных листов пластика, напоминающее кабину для душа. Внутри кабины стояли два баллона с водородом.

Все эти действия, в которых Снук не принимал участия, еще более усилили охватившее его ощущение отчужденности, и, когда вдали послышался шум двигателей, он даже почувствовал какое-то облегчение.

Кроме Снука, никто, похоже, не обратил внимания на шум, и он промолчал. Медленно тянулись минуты, но солдаты не показывались, и Снук уже решил, что принял за шум двигателей порывы ветра. Наверное, сейчас правильнее всего было бы неторопливо двинуться к воротам шахты, но ему страшно не хотелось просто так вот растаять в темноте. Он вроде бы уже и не был членом группы, но альтернатива его совсем не радовала.

— Ну вот. — Амброуз выпрямился, потирая руки. — Мини-реактор даст нам столько энергии, сколько потребуется для эксперимента. Теперь, кажется, все готово. — Он взглянул на часы. — Оставалось меньше получаса.

— Сильная машина, — произнес Снук, внезапно осознав всю значительность задуманного.

— Еще бы. Всего десять лет назад для создания такого радиационного поля, какое мы можем получить здесь, потребовался бы ускоритель километров пять длиной. — Амброуз ласково погладил генератор по крышке, словно перед ним стояла любимая собака.

— Это не опасно?

— Опасно, если встать прямо перед ним, но ведь то же можно сказать и про велосипед. Именно эти машины так помогли развитию ядерной физики за последнее десятилетие, а с тем, что мы узнаем от Феллета… Осторожней с кабиной! — крикнул он Хелигу. — Не порвите пластик. Кабина должна быть герметичной.

Снук с растущим сомнением обследовал хлипкую постройку.

— Феллет должен материализоваться здесь?

— Именно здесь.

— Ему придется оставаться внутри? Откуда вы знаете, что он дышит водородом?

— Водород нужен не для дыхания, Гил. Такая среда, по мысли Феллета, необходима для осуществления перехода. По крайней мере, это одно из условий. Его знания гораздо глубже моих, но я полагаю, что таким образом можно обеспечить приток протонов, которые…

— Доктор Амброуз! — прогремел усиленный мегафоном голос из окружающей их темноты. — С вами говорит полковник Фриборн, глава Управления внутренней безопасности Баранди. Вы меня слышите?

Снук двинулся к лестнице, но Амброуз с неожиданной силой схватил его за руку.

— Я слышу вас, полковник.

— Сегодня днем президент Огилви распорядился о прекращении ваших работ. Вам передали это распоряжение?

— Да.

— Почему вы не подчинились?

Помедлив, Амброуз ответил:

— Я не собираюсь противиться этому распоряжению, полковник. Но дело в том, что один из наших приборов содержит миниатюрный ядерный реактор, и его пульт управления вышел из строя. Последние шесть часов мы пытались погасить реакцию.

— Довольно удобное объяснение, доктор Амброуз.

— Если вы захотите подняться сюда, я покажу вам, что я имел в виду.

— Пока я верю вам на слово, — продолжал греметь голос Фриборна. — Надо полагать, Снук с вами.

— Да, мистер Снук здесь.

— Я прибыл, чтобы арестовать его за убийство двух военнослужащих вооруженных сил Баранди.

— За что? — От крика голос Амброуза стал хриплым.

— Я думаю, вы прекрасно слышали меня, доктор.

— Да, но это было так неожиданно, что я… Мы действительно слышали какие-то выстрелы, но я понятия не имел, что произошло. Это ужасно… — Амброуз отпустил руку Снука и отошел чуть в сторону.

— Я разговариваю с вам на расстоянии, потому что Снук вооружен. Это, разумеется, не спасет его от ареста, но я бы предпочел обойтись без стрельбы. Мне бы не хотелось случайно задеть кого-нибудь из непричастных к убийству членов вашей группы, и этого легко будет избежать, если Снук сдастся добровольно.

— Благодарю вас, полковник. — Амброуз взглянул на Снука, но тень скрывала выражение его лица. — Вы, конечно, понимаете, что все это несколько неожиданно для меня и моих товарищей по работе, как вы сами сказали, непричастных к убийству. Мы понятия не имели, что произошло. Могу я попросить у вас время на обсуждение?

— Пятнадцать минут. Не больше!

Наступило молчание. Видимо, Фриборн счел разговор оконченным.

— Отличная работа, Бойс, — сказал Снук, понизив голос на тот случай, если на них направлено подслушивающее устройство. Он прекрасно понимал, что Амброуз поступил весьма разумно, отрекшись от него, чтобы обезопасить себя и остальных, но вместе с тем его не покидала мысль, что его предали. Он кивнул Пруденс, троим мужчинам и повернулся к лестнице.

— Гил, — яростно прошептал Амброуз, — куда вас черт понес?

— Куда еще может унести черт? В ад. Теперь уже все равно.

— Стойте здесь. Я намерен вытащить вас из этой заварухи.

Снук грустно усмехнулся.

— Едва ли это возможно. И потом этот маленький маневр даст вам как раз достаточно времени для завершения эксперимента. Сейчас на повестке дня это главный пункт, не так ли?

Амброуз покачал головой.

— Гил, мы ведь договорились, что я самовлюбленный сукин сын, однако не настолько же! Признаюсь, я надеялся, что меня оставят в покое хотя бы до окончания запланированного эксперимента, но сейчас ситуация изменилась.

— Послушайте… — Снук ткнул себя в грудь. — Я не хочу показаться героем мелодрамы, но я уже покойник. Вы ничего не сможете сделать.

— Я знаю, что вы уже покойник, — сердито произнес Амброуз. — Иначе я не рискнул бы предложить единственный оставшийся у вас выход.

— Выход? — Снук взглянул на куб генератора и почувствовал уже знакомый ему холодок предвидения. — Какой?

— Вам действительно ничего больше не остается, — ответил Амброуз. — Только Авернус.

Снук невольно отступил назад, затем взглянул на удрученные лица собравшихся вокруг него людей. Все с искренним удивлением смотрели на Амброуза.

— Конечно, риск есть, — сказал Амброуз, — и я могу сделать это только с вашего согласия и с вашей помощью. Я не решился бы на такой вариант, будь у вас хоть какая-то надежда отсюда выбраться.

Снук проглотил болезненный комок в горле.

— Что вы намерены сделать?

— Сейчас нет времени на то, чтобы читать вам курс ядерной физики, Гил. Если в самых общих чертах, то это процесс, обратный тому, что предложил Феллет. Насыщение тела нейтронами… Короче, вам придется поверить мне на слово. Согласны?

— Согласен, — ответил Снук, и в его воображении всплыли вытянутые граненые формы авернианских островов. — Но ведь вы планировали другое?

— Неважно. В такой ситуации я не могу пойти на риск материализовать здесь Феллета или любого другого авернианца: кто-нибудь наверняка его пристрелит. — Амброуз умолк и, не сводя взгляда со Снука, закурил сигарету. — Но доказать принципиальную возможность перехода мы все же можем. Феллет останется доволен.

— Ладно. — Снук вдруг понял, что боится предстоящего еще больше, чем боялся смерти. — Что я должен делать?

— Прежде всего вы должны связаться с Феллетом и сообщить ему об изменении плана.

— Бойс, вы… У вас что, есть номер его телефона?

— Ему потребуется время, Гил. У него достаточно опыта, но даже он должен знать заранее, чтобы подготовиться к вашему переходу. — Лицо Амброуза оставалось бесстрастным, но Снук чувствовал, что его мозг работает с невероятной скоростью, словно мозг первоклассного профессионала-картежника.

— Вы полагаете, он успеет? — Снук понимал, что ответ на этот вопрос требовал объема знаний, не существующих на Земле, но все-таки не удержался.

— В этой области Феллет выше нас на голову, кроме того, энергетические соотношения благоприятствуют переходу из нашей Вселенной в его. Я думаю, если он будет сильно тянуть, а мы немного подтолкнем, все получится, как задумано.

Снук внезапно ощутил, что потерял всякий человеческий контакт с Амброузом. Он даже не мог сказать с уверенностью, просто ли тот по-дружески успокаивает его или печется о собственном эксперименте. Впрочем, для Снука это уже не имело значения: его выбор лежал между предопределенностью смерти на Земле и возможностью жизни на Авернусе. Он обернулся к Пруденс, но она сразу отвела взгляд в сторону, и Снук понял, что она боится. У него тут же возникла новая беспокойная мысль.

— Бойс, допустим, все получится, и я вроде как исчезну… — сказал он. — Что случится здесь потом? Вряд ли Фриборну это понравится.

Амброуз невозмутимо ответил:

— Проблема решится своим ходом. Но вы потеряете свой шанс на переход, если не побеспокоитесь о контакте с Феллетом прямо сейчас. — Он взглянул на часы, пощелкав кнопками на корпусе. — Через четыре с небольшим минуты он будет проходить пункт, отмеченный нами на втором уровне.

— Я иду, — спокойно сказал Снук, поняв, что время для обсуждения кончилось.

Все спустились по лестнице и собрались плотной группой под платформой, чтобы заслонить Снука, когда он выскочил и побежал по направлению к спуску в шахту. Он бежал изо всех сил, надеясь, что «амплиты» помогут ему вовремя разглядеть преграды, и молясь, чтобы Фриборн не окружил свалку своими людьми. Ему вдруг пришло в голову, что Фриборн почему-то действует неожиданно мягко, но размышлять о причинах такого его поведения было некогда.

Приближаясь к спуску в шахту он старался как можно дольше оставаться под прикрытием вакуумных труб, тянущихся от входа, словно щупальца огромного осьминога. Повторив все действия, которые обычно производил Мерфи, он включил подъемник. Благодаря судьбу за то, что он работает бесшумно, Снук прыгнул в опускающуюся клеть и доехал до второго уровня. Когда он выскочил в кольцевой галерее, его на мгновение охватила паника, оттого что он не может найти вход в южный туннель. Затем он справился с собой и бросился в нужном направлении, рассекая холодный, свистящий в ушах воздух.

Добежав до отмеченного Амброузом места, Снук обнаружил, что Феллет и еще несколько авернианцев уже на месте и поднялись из пола туннеля до пояса. С каждой секундой они поднимались все выше и выше, непрерывно двигая губами неестественно широких ртов. Их полупрозрачные фигуры накладывались на очертания предметов, напоминающих блоки приборов и высокие прямоугольные шкафы.

Авернианцы никак не отреагировали на его появление, и Снук догадался, что без специальной подсветки с помощью аппаратуры Амброуза они его не видят. Он остановил взгляд на Феллете, успев удивиться, что узнал его, и двинулся вперед. Феллет резко поднял перепончатые руки к голове, и Снуку почудилось изображение живой зеленой стены на фоне знакомых контуров туннеля. Он наклонил голову к Феллету, снова увидев перед собой его туманные глаза. Глаза становились все больше и больше, пока наконец не поглотили его целиком.

Покоя глубины тебе волны бегущей.

Я понял тебя, Равный Гил. Можешь приходить.

Покоя глубины тебе волны бегущей.

Снук обнаружил, что стоит на коленях на сыром неровном каменному полу туннеля и видит сквозь «амплиты» — помимо нормального окружения — лишь слабое размытое сияние. Это означало, вспомнил он, что уровень поверхности Авернуса уже поднялся выше его головы. Взглянув на обтесанный по дуге потолок, Снук попытался определить, сколько времени он потерял. Чтобы спасти свою жизнь, ему нужно будет встретиться с Феллетом и Амброузом в точке непосредственно над его теперешней позицией. Феллет уже движется, прямо через несуществующие для него геологические пласты, а Снуку ничего не оставалось, кроме как вернуться тем же путем, что привел его сюда.

Он встал, стряхивая с себя ощущение уже знакомой ему слабости, наступающее после телепатического контакта, и побежал к стволу шахты. Оказавшись в галерее, он вскочил в клеть подъемника и, вцепившись в сетчатую стенку, добрался до поверхности. Пригнув голову, побежал к платформе, уже не беспокоясь, что его кто-нибудь остановит. Вскоре в лишенной звезд темноте впереди показались огни, окружающие платформу. И одновременно к Снуку пришло понимание, что где-то здесь могут прятаться враги. Он сбавил шаг, пригнулся и бесшумно добрался до платформы, где у основания лестницы его ждали Амброуз и Хелиг.

— Феллету сообщил… — проговорил он, тяжело дыша. — Все в порядке.

— Отлично, — сказал Амброуз. — Пора подниматься и начинать. Времени осталось мало.

Они поднялись на платформу, где их ждали остальные. У Снука создалось впечатление, что они совещались о чем-то шепотом и прервали разговор при его появлении. Все чувствовали себя неловко, отводили взгляд, и Снук понял, что между ними возник барьер, как бывает, когда становится известно, что один из членов семьи или кто-то из близкого круга друзей должен скоро умереть. Как бы они ни старались, люди, знающие, что у них есть будущее, не могут не чувствовать отчуждения, вызываемого аурой, которая окружает стоящего на пороге смерти человека. Теоретически колдовство с элементарными частицами спасало Снуку жизнь, но практически переход на Авернус обрывал его существование на Земле столь же окончательно, как могила, и подсознательно все это чувствовали.

— Это нам не понадобится, — сказал Амброуз, спихивая пластиковую водородную палатку с платформы и устанавливая на ее место небольшой деревянный ящик. — Вам лучше сесть сюда, Гил.

— Хорошо.

Снук изо всех сил старался выглядеть уверенно и непринужденно, но внутри у него собирался смертельный холод. Чувствуя, как дрожат колени, он пересек платформу и пожал руку Хелигу, Калверу и Квигу, не совсем понимая, почему эта формальность вдруг показалась ему необходимой. Пруденс сжала его руку в своих, но лицо ее, когда Снук на миг коснулся губами ее щеки, осталось неподвижным, словно маска жрицы. И только когда он уже отворачивался, она произнесла его имя.

— Что, Пруденс? — спросил он, и у него вдруг мелькнула надежда, что она скажет ему сейчас что-то важное, подарит какие-то слова, которые он возьмет с собой в другой мир.

— Я… — Голос ее был едва слышен. — Извините, что я смеялась над вашей фамилией.

Снук кивнул, неожиданно умиротворенный и от волнения не способный сказать ничего в ответ, потом перешел на край платформы и сел на ящик. Единственный случай, когда Пруденс позволила себе посмеяться над его фамилией, произошел при их первой встрече, и в его состоянии острой тяги к простому человеческому теплу Снук решил для себя, что этим странным извинением она хочет очистить всю цепь последовавших событий. «Ничего другого ты и не получишь, — подумал он. — Наверное, при данных обстоятельствах даже это больше, чем ты мог бы ожидать». И он оглянулся вокруг, стремясь вобрать в себя то, что — если не принимать в расчет какого-нибудь гротескного поворота событий с нежелательной развязкой — должно было стать его последним впечатлением о Земле.

Пятеро его товарищей неотрывно смотрели на него, но голубые стекла «амплитов», помогающие видеть в темноте, делали их похожими на слепых. Окружающая деревянный помост завеса ночи начинала понемногу растворяться, и Снук понял, что близится рассвет. Только плотный покров низких облаков, так напоминающих облака Авернуса, помогал сохранять мрак. Амброуз подошел к генератору Монкастера и занялся пультом управления, но в этот момент из темноты прогремел голос Фриборна.

— Пятнадцать минут истекли, доктор. Мне надоело ждать.

— Мы не закончили обсуждение, — прокричал Амброуз в ответ, не прерывая работу.

— Что тут еще обсуждать?

— Вы должны понять, что требуете от нас слишком многого, когда настаиваете на выдаче человека, доказательств вины которого мы не имеем.

— Не советую вам играть со мной, доктор. — Усиление и отражающееся отовсюду эхо создавали впечатление, что голос Фриборна гремит одновременно со всех сторон. — Вы пожалеете об этом. Если Снук не сдастся немедленно, я сам приду за ним.

Эти слова вернули Снука к действительности: несмотря на возможный поворот судьбы, он пока еще оставался обитателем Земли со всеми вытекающими отсюда моральными обязанностями.

— Мне надо идти, Бойс, — сказал он. — Нам не хватит времени.

— Сидите на месте! — приказал Амброуз. — Дес, вырубите свет!

Квиг наклонился, выдернул соединительный кабель, и слабый свет расположенных по кругу ламп внезапно погас.

— Какой в этом смысл?

Снук привстал, но тут же опустился обратно. С наступлением темноты у края платформы вдруг стали видны призрачные голубые пальцы. Обитатели Авернуса, полупрозрачные, молчаливые и ужасные на вид, двигались сквозь кучи мокрых досок, вращая невидящими глазами и беззвучно шевеля широкими ртами. Через несколько секунд послышались испуганные крики, потом выстрелы, но стреляли не в людей, и в конце концов снова вернулась тишина. Авернианцы продолжали бродить по свалке, не замечая того, чего не было в их вселенной.

— Я был уверен, что таким образом мы выиграем немного времени, — сказал Амброуз, судя по всему довольный ролью главного волшебника, когда над ними показались неясные очертания здания. — Начинаем, Гил. Феллет достигнет этого уровня через несколько минут, и я должен вас подготовить.

Теперь, когда одна опасность миновала, Снуком овладели прежние страхи, и он снова попытался найти утешение в разговоре.

— Что вы собираетесь со мной делать? — Какой-то инстинкт заставил его вынуть пистолет из кармана и оттолкнуть ногой в сторону по неровным доскам.

— Я окружаю вас нейтронным потоком, и пока все, — невозмутимо ответил Амброуз. — Мне нужно провести насыщение тела нейтронами.

Снук с удивлением обнаружил, что еще способен думать.

— Но различные детали ядерных реакторов годами подвергаются бомбардировке нейтронами и остаются на месте. Разве не так?

— Это не одно и то же, Гил. В реакторах нейтроны живут недолго, а кроме того, они участвуют в других реакциях. — Амброуз продолжал говорить в той же успокаивающе-монотонной манере, когда фигура Феллета, других авернианцев и очертания оборудования поднялись до их уровня. — Большую часть работы делает, разумеется, Феллет: ему предстоит синтезировать ваше тело из существующих в их вселенной элементов. Я знаю только, что свободные нейтроны, из которых вы будете состоять, должны разложиться на протоны, электроны и антинейтрино. Задача Феллета заключается в том, чтобы сохранить антинейтрино…

Снук перестал прислушиваться, когда авернианцы со светящимися туманными кругами на месте глаз установили вокруг него призрачные контуры какого-то шкафа. Он взглянул на Пруденс, но она закрыла лицо руками, и Снук едва успел подумать, что, быть может, она плачет из-за него…

Путешествие в запредельный мир началось.

Глава 14

Комната была около десяти квадратных метров площадью, но казалась гораздо меньше из-за установленной в ней аппаратуры и присутствия авернианцев.

Снук молча, не двигаясь, глядел на них, пока его организм справлялся с ощущениями, похожими на последствия сильного удара. Дышалось нормально, и в целом он чувствовал себя вроде бы как обычно, но нервы все еще вибрировали от парализующей встряски, словно туннели, в которых бьется эхо пронзительного крика.

Авернианцы тоже внимательно его разглядывали, и тоже молча. Снук обнаружил, что их уже знакомый внешний вид, воспринимаемый с Земли как контурные наброски в светящемся тумане, совсем не подготовил его к твердой трехмерной реальности. Во время прежних встреч его всегда поражало сходство авернианцев с людьми, теперь же, когда он оказался в одной с ними комнате и дышал тем же, что и они, воздухом, его с огромной силой охватило чувство отчуждения.

Где-то в глубине души Снук испытывал к ним молчаливую благодарность за то, что он жив, но с каждой уходящей секундой эта мысль теряла свою важность и все большую значимость приобретал тот факт, что он оказался один в мире неизвестных, непонятных существ с близко посаженными ко лбу глазами и носами, существ, чьи губи изгибались и шевелились с пугающей подвижностью. Кожа авернианцев, бледно-желтая у глаз и рта, была медно-коричневого оттенка на руках и ногах и отсвечивала восковым блеском. Запах, окружавший их, отдавал чем-то похожим на формальдегид или, может быть, кардамон, и от этого непривычный внешний вид авернианцев вызывал у Снука легкую тошноту.

«Пять секунд, как тридцать лет… — подумал он, и с приходом этой мысли его охватила паника. — Почему Феллет молчит? Почему он не поможет мне?»

— Я… пытался говорить с тобой, Равный Гил… — произнес Феллет натужным, хриплым голосом. — Все сложилось не так удачно… Мы чувствуем твои мысли… Но наши ты не воспринимаешь… И ты не хочешь, чтобы я… подошел ближе…

— Нет! — Снук вскочил на ноги и покачнулся, задев плечом шкаф, окружавший его с трех сторон. Шкаф откатился назад на колесиках. Снук посмотрел под ноги и увидел, что ящик, на котором он сидел, стоит на неровном куске мокрой доски, совсем неуместный на полированном белом полу. Слова «Пиво „Дженнингс“, отпечатанные на боковой стенке ящика, простые, домашние слова, остро напомнили ему, что все знакомое и привычное осталось теперь по другую сторону бесконечности.

— Мне надо назад, — сказал он. — Отправь меня назад, Феллет. Куда угодно, но только на Землю.

— Это невозможно… Энергетические соотношения неблагоприятны… Нет приемного устройства… — Грудь Феллета тяжело вздымалась, очевидно, от усилий, требующихся для воспроизведения человеческой речи. — Тебе нужно время… Ты привыкнешь…

— Я не смогу. Ты не понимаешь…

— Мы понимаем… Мы чувствуем… Мы знаем, что кажемся тебе отвратительными…

— Я ничего не могу с собой поделать.

— Постарайся понять, что нам тяжелее, чем тебе… Мы чувствуем твои мысли… Ты убил…

Снук взглянул на авернианцев в длинных балахонах, и до него постепенно дошло: им для того, чтобы оставаться с ним в одной комнате, требуется гораздо больше смелости. Авернианцы, вспомнил он, дружелюбная, невоинственная раса, и он должен казаться им опасным дикарем. Снук невольно бросил взгляд на свою правую руку и увидел, что на ней до сих пор остались следы крови Джорджа Мерфи. Его ксенофобия тут же уступила место стыду.

— Извини, — сказал Снук.

— Я думаю, тебе нужно отдохнуть… Оправиться после душевного потрясения и усталости от перехода… — Срываясь на присвист, тяжело дыша, Феллет превращал в звуки слова, выхваченные из мозга Снука. — Это не жилое помещение… Но в соседней комнате… мы приготовили постель… Следуй за мной…

Ровной, скользящей походкой Феллет направился к сужающемуся вверху открытому проему в стене. Снук, не двигаясь с места, несколько секунд смотрел ему вслед. Сама мысль о том, что сейчас он завалится спать, казалась ему неуместной, но, сообразив, что это позволит ему наконец остаться одному, он двинулся за Феллетом, потом вернулся и забрал с собой ящик из-под пива. Феллет провел его по короткому коридору, в конце которого было окно с видом на серый океан и серое небо, светлеющее с приходом рассвета. Последовав за своим провожатым, Снук оказался в маленькой комнате, единственным предметом обстановки которой служила простая койка. Одно окно. Стены, окрашенные чередующимися без всякого видимого порядка горизонтальными полосами нейтральных цветов.

— Мы увидимся позже… — сказал Феллет. — Тебе станет лучше…

Снук кивнул, все еще не выпуская ящик из рук, и подождал, пока Феллет выйдет. Дверной проем здесь был такой же трапецеидальной формы, но он закрывался двумя вертикальными створками, выезжающими из пазов в стене. Снук подошел к окну и выглянул в мир, которому предстояло стать его домом. Из окна открывался вид на ступенчатую, спускающуюся к океану панораму коричневых черепичных крыш, изредка прерываемую аллеями и площадями, где по своим таинственным делам неторопливо двигались Люди. Почти все носили белые или голубые ниспадающие одежды и издалека напоминали жителей Древней Греции. Ни экипажей, ни фонарных или телефонных столбов, ни антенн Снук не увидел.

Океан начинался сразу же за домами и тянулся до самого горизонта. Сотни островов, разбросанных по водной глади, казались флотилией кораблей на якоре. Большинство из них сходилось крышами к невысоким центральным пикам, отчего вместе со своими отражениями в воде они делались похожими на вытянутые граненые алмазы. Но неподалеку располагались два острова, соединенные в единое целое двойной аркой. Все это Снук уже видел в переданных Феллетом образах.

Насмотревшись на чужой пейзаж, Снук отвернулся от окна и подошел к койке, поставил выкрашенный в оранжевый цвет ящик рядом, снял часы и положил их на ящик, создав для себя маленький уголок знакомого и привычного. Затем снял голубой плащ, до сих пор влажный от земного дождя, свернул его и положил рядом с ящиком. Чувствуя невыразимую усталость во всем теле, он прилег на койку, но далеко не сразу к нему пришло спасительное забвение.

Снуку снилось, что он вместе с Пруденс Девональд и они покупают кофе и сыр в маленьком магазинчике какого-то провинциального городка. За стеклами витрины с золотыми буквами жила своей жизнью центральная улица с красными автобусами, шпилем собора и опавшими листьями, гонимыми октябрьским ветром. От кристальной чистоты этого видения сон казался ему настоящей жизнью, и простое счастливое чувство, которое он испытывал, тоже казалось совсем подлинным. Когда сон стал ускользать, Снук цеплялся за него изо всех сил — какая-то крохотная часть его сознания, не поддавшаяся обману, твердила, что, когда он проснется, ему снова станет плохо и одиноко.

Так и произошло.

Опустив голову, Снук сел на край койки, но через какое-то время устоявшаяся за всю жизнь привычка к иронии взяла свое. «Парень девушку повстречал, парень девушку потерял… — пронеслось в голове. — А сейчас парню нужно узнать, есть ли в этом доме туалет».

Он встал, обвел пустую комнату взглядом и взял с ящика часы, сообщившие ему, что время уже перевалило за полдень. Усилившийся поток света от единственного окна подтвердил то, что Снук и так уже знал: на Авернусе время шло, как и на Земле. Он подошел к дверям и попытался раздвинуть створки, но они даже не подались, а разделяющая их линия оказалась слишком узкой, чтобы уцепиться за края пальцами. Мысль о том, что его заперли, даже не пришла Снуку в голову. Он был уверен, что дверь открывается очень просто для того, кто знает, как это делается, и потому просить у кого-то помощи не хотелось. Он потоптался у порога, пытаясь обнаружить скрытую педаль, но вскоре у него созрела новая мысль. Стараясь не думать ни о чем постороннем, он ровным шагом пошел прямо на дверь, внушая себе уверенность, что она откроется.

Створки мгновенно отъехали в стороны, и, даже не успев осознать, что произошло, Снук оказался в коридоре. Он взглянул на дверь одновременно удивленно и оценивающе, потом решил, что его представления об уровне авернианской технологии явно нуждаются в пересмотре. Несколько фраз, брошенных Амброузом, создали у него впечатление, что Феллет и его коллеги намного опередили землян в области ядерной физики, но до сих пор он полагал, что все эти передовые знания на Авернусе скорее просто накапливаются, нежели используются. Его первое впечатление от острова, на котором он оказался, утвердило его во мнении о нетехнической культуре авернианцев, но, вероятно, суждение это было слишком поспешным, и только того, что он видит, для выводов было недостаточно. Может быть, это цветное пятно на стене — эквивалент обогревательного устройства, а скругленный камень, отличающийся ото всех остальных прямоугольных, — на самом деле приемник-распределитель энергии…

Снук прошел до конца коридора и спустился вниз по короткому лестничному пролету с непривычными размерами и странным наклоном ступеней, от которого ему казалось, что он вот-вот упадет вперед. Внизу оказалась просторная комната, гораздо больше тех, что он видел здесь до сих пор, хотя и в ней не было мебели. За расположенными вдоль двух стен окнами с матовыми стеклами колыхались тени похожей на кустарник растительности, и Снук понял, что он уже на первом этаже. То тут, то там на зеленоватом каменном полу виднелись более светлые пятна. Вероятно, совсем недавно отсюда что-то вынесли. Снук вспомнил, как Феллет сказал, что это нежилое помещение, и у него тут же возник целый ряд вопросов. Что было здесь раньше? Какое-нибудь хранилище? Библиотека? Что подумал авернианец, когда впервые увидел, как он появился в маленькой комнате на втором этаже всего неделю назад?

Дверь в одной из стен открылась, и в комнату вошел Феллет. Своими большими бледными глазами он взглянул на Снука, и тому показалось на мгновение, что он видит перед собой образ вздымающейся и опадающей в брызгах полупрозрачной зеленой волны. Молча он попытался сфокусировать образ, представляя океан символом покоя и бесконечного могущества.

— Я верю, что ты научишься слышать и говорить, — произнес Феллет натужным шепотом.

— Спасибо. — Снук почувствовал какое-то удовлетворение, потом понял, что раз уж у него появилась способность отвечать этому странному ящероподобному существу в классическом средиземноморском одеянии положительными эмоциями, значит, он начинает принимать свое положение.

— Мы приготовили для тебя туалет и ванную комнату. — Феллет указал перепончатой рукой на вторую дверь. — Они не сообщаются с внешней средой… и, следовательно, не самого высокого качества… Но это временно.

В первый момент Снук не понял, о чем идет речь, потом все же сообразил:

— Ясно. Я на карантине.

— Это ненадолго.

Только сейчас Снук осознал, что, торопясь выбраться из Баранди живым, он, не задумываясь, многое об Авернусе принял на веру. Атмосфера, например, могла оказаться совершенно непригодной для человека, а местные микроорганизмы, возможно, уже создали в его легких смертоносные поселения. Не исключено также, что и он представляет для авернианцев опасность с точки зрения медицины. Надо полагать, поэтому у всех помещений такой выскобленный вид.

— Я не перевел бы тебя к нам… если бы не был уверен, что ты сможешь здесь жить, — ответил Феллет на его мысли. — В любом случае я мог бы подготовить газы, пригодные для дыхания, и маску.

— Ты обо всем думаешь заранее. — Снук вспомнил, что Феллет считается на Авернусе своего рода эквивалентом ведущего философа/ученого.

— Не обо всем. Есть важные дела, которые мы обсудим… пока ты будешь есть.

Воспользовавшись предоставленными ему удобствами в комнате из полированного металла, Снук присоединился к Феллету в другом помещении, где были установлены стол и стул, похоже, совсем недавно изготовленные из незнакомой плотной древесины. На столе стояли керамические тарелки с овощами, какой-то кашей и фруктами, а также бутыль с водой. Осознав, что ел он в последний раз уже давно, Снук тут же сел к столу. Вкус у пищи оказался странный, но, впрочем, вполне приятный, и ему не понравилось лишь, что все, даже фрукты и овощи, имело слабый привкус соли и йода.

— Должен сказать, Равный Гил, — начал Феллет, — что, доставив тебя сюда, я неправильно оценил одни факторы… и совсем не учел другие.

— Это на тебя не похоже, Феллет. — Снук попробовал мысленно отвечать на реплики авернианцы, но решил, что говорить вслух гораздо проще, ибо речь требует меньше умственных усилий.

— В настоящее время моя репутация не очень высока… Ни у коллег Ответчиков, ни у остальных Людей… Потому что я дал рекомендации, касающиеся очень важного вопроса… не изучив до конца доступные мне данные.

— Я тебя не понимаю.

— Например, я, не оспаривая, принял все… что узнал об астрономии… из твоих мыслей.

Снук поднял глаза на все еще загадочного для него собеседника.

— На мой взгляд, это едва ли можно считать твоей ошибкой. В конце концов, вы только что узнали о существовании этой науки, а на Земле астрономией занимаются тысячи лет…

— В том-то и дело, что на Земле… ваши астрономы изучают другую вселенную…

— Я все равно не понимаю, что ты имеешь в виду. — Снук отставил тарелку в сторону, чувствуя, что речь сейчас пойдет о чем-то важном.

— Картина нашей вселенной, представленная ими… содержала только известные им элементы… Солнце, этот мир и бродячую планету, названную вами Планетой Торнтона.

— И что же?

— Выполненные ими вычисления орбиты для Планеты Торнтона… базировались лишь на этой упрощенной модели вселенной.

— Извини, Феллет, я не астроном…

Феллет приблизился к столу.

— Ты не астроном, но ты знаешь, что любое тело планетарной системы… подвержено влиянию всех остальных тел.

— Это понятно, — сказал Снук. — Но если других тел нет, то… — Он умолк, внезапно осознав смысл слов Феллета. — Вы начали изучать небо?

— Мы спроектировали радиотелескоп и построим их по крайней мере штук двадцать.

— Но это же отлично! — Снук вскочил и повернулся к Феллету. — Это значит, есть надежда. Я имею в виду, если вы обнаружите где-то там хотя бы еще одну планету, она уведет Планету Торнтона от столкновения с вашей…

— Это-то я и должне был предвидеть… С самого начала…

— Каким образом?

— Люди требуют от Ответчика высочайших стандартов. Это их право.

— Но…

— Равный Гил, твоя память несовершенна по нашим стандартам… но она может содержать информацию, которая позволит мне… вернуть доверие Людей… Исправить ошибку… Пожалуйста, разреши мне еще раз коснуться тебя…

Почти не раздумывая, Снук шагнул к Феллету и, наклонив голову, взглянул на него. Тот подошел ближе и прикоснулся головой ко лбу Снука. Контакт длился всего лишь секунду, потом Феллет сделал шаг назад.

— Благодарю тебя, — сказал он. — Я получил ценную информацию.

— Я ничего не почувствовал. Какую информацию?

— Когда ты впервые услышал о Планете Торнтона… предполагалось, что она пройдет точно через ваш мир… Но она прошла на расстоянии нескольких планетарных диаметров… Это отклонение от предсказанного курса… было отнесено за счет ошибки наблюдения.

— Кажется, я что-то припоминаю… — проговорил Снук. — Это что-нибудь доказывает? Значит, в вашей системе есть другие планеты.

— Это не очень убедительное доказательство.

— Для меня оно вполне убедительно.

— Единственное, что можно сказать определенно, — заключил Феллет, — это то, что я не достоин доверия Людей.

— Да что с тобой? — Снук почти кричал. — Они обязаны тебе всем.

Широкая прорезь рта Феллета изогнулась в эмоциональном сигнале, который Снук был не в состоянии понять.

— Люди обладают умственными способностями, отличными от способностей вашей расы… Но они не выше, как ты полагаешь… Мы успешно избавились от сильных разрушительных страстей… Но искоренить мелкие и незначительные пороки гораздо труднее… Тот факт, что я пользуюсь этими словами, говорит, что я тоже… — Феллет оборвал болезненный для него процесс звукового общения, и в его бледных глазах, глядящих в глаза Снука, застыло удивительно похожее на человеческое выражение беспомощности.

Снук молча смотрел на него, и где-то в его подсознании начали складываться и таять новые догадки.

— Феллет, — спросил он, — ты хочешь сказать мне что-то еще?

Каждый день тянулся, как месяц, каждый месяц — как год.

На выделенном Снуку маленьком острове вполне можно было жить, если старательно обрабатывать землю присланными инструментами и регулярно прочесывать мелководье в поисках съедобных морских растений. Ни табака, ни алкоголя не было — на Авернусе процесс брожения просто не использовался нигде, кроме лабораторий, — но Снук привык обходиться без них. Сами авернианцы, как он узнал, иногда вдыхали пары, испускаемые семенами определенного вида морских растений, и уверяли, что они обладают способностью поднимать дух и обогащать восприятие. Снук пробовал экспериментировать с этими семенами, но всегда с отрицательными резальтатами, что, видимо, объяснялось различиями в метаболизме. «Должно быть, одним из основных законов мироздания, — записал он на клочке бумаги, — является то, что по-настоящему хорошо может быть только дома».

Когда у него оставалось время от работы в огороде, Снук всегда находил для себя другие занятия. Единственный дом на острове постоянно нуждался в ремонте, особенно крыша. Приходилось также чинить одежду и обувь. С обогревом проблем не было: каменные плиты пола по ночам нагревались сами по себе, но Снук иногда жалел, что в доме нет чего-нибудь более примитивного. С камином, например, было бы гораздо веселее. Особенно он пригодился бы в те темные вечера, когда Снук, случалось, неосторожно начинал думать о Пруденс и огни других островов напоминали ему, что жизнь планеты движется без его участия.

«Ни одна квартира не бывает более одинокой, — вспомнил он собственный афоризм, — чем та, в которой слышны звуки веселья за стеной».

Жизнь в заключении на маленьком необитаемом островке, со временем осознал Снук, не так уж много добавляла к выпавшему на его долю испытанию — жизни в заточении в чужой вселенной, хотя Люди оказались гораздо гуманнее, чем можно было ожидать. Узнав одного только Феллета, он создал для себя некий идеализированный образ авернианцев — сверхразумных существ, восстанавливающих свою цивилизацию после одной всепланетной катастрофы и стоически готовящих себя к последнему испытанию.

Он был просто ошеломлен, узнав, что раса, как ему казалось, движимых лишь разумными соображениями существ, не желает присутствия в их мире представителя планеты, отказавшей им в помощи. А известие о том, что Феллет отстранен от своих обязанностей Ответчика, поскольку в глазах авернианцев он с ними не справился, одновременно опечалило и рассердило Снука. Кроме всего прочего Феллета критиковали и за то, что он единолично принял решение о переправке Снука в этот мир.

«Искоренить мелкие и незначительные пороки, — сказал Феллет в тот день, когда Снук оказался на Авернусе, — гораздо труднее».

Обо всем этом Снук старался не думать, неся свой груз забот, состоявший в том, чтобы выдержать от одного дня до другого, потом снова повторить этот процесс, потом снова и снова… Жить в мире, где никто не хочет тебя убить, — одна сторона медали, но у нее была и оборотная: Снук существовал во вселенной, где никто не дарил ему жизнь и где он не мог передать жизнь другим. Мысли эти были особенно болезненными для человека с его жизненной историей, для человека-нейтрино, но свою ошибку он осознал еще в тот день, когда вошел в отель в Кисуму и увидел…

Добираясь в своих размышлениях до этого места, Снук обычно приступал к уже привычному вечернему ритуалу, который заключался в том, что он снимал часы и клал их на оранжевый ящик у кровати. Если он хорошо потрудился днем, спасительное забвение приходило к нему быстро. И иногда ему что-нибудь снилось.

Каждый день тянулся, как месяц, каждый месяц — как год.

Глава 15

По расчетам Снука, минуло уже двенадцать месяцев с тех пор, как он очутился на Авернусе, когда однажды утром он получил мысленное послание: авернианцы подтвердили существование других планет в их солнечной системе.

С самого начала своего пребывания в этом мире он понял, что его способности к телепатической связи здесь, на Авернусе, немногим отличаются от способностей, которыми он обладал, когда жил на Земле и периодически улавливал обрывки мыслей других людей. Как ни парадоксально, полной «самоконгруэнтности» с Феллетом он мог достичь, только когда они находились в разных вселенных и Снук имел возможность совмещать свой мозг в одном объеме с мозгом Феллета. Во время регулярных визитов своего друга на остров Снук пробовал развить способность к телепатическому обмену мыслями, но прогресс тут был едва заметен, если он вообще был.

Однако в этот особенный день он безошибочно уловил настроение Людей. Радость и триумф, усиленные в миллионы раз, разлились на островами, словно золото заката, которого авернианцам никогда не доводилось видеть.

— Неплохо, — вслух произнес Снук, оторвавшись от грядки. — От полного незнания о том, что творится за облаками, до развитой радиоастрономии всего за один год. Неплохо.

Вернувшись к работе, он то и дело окидывал взглядом морской простор в надежде, что Феллет нанесет ему неожиданный визит и расскажет о подробностях открытия. Ведь массы и параметры орбит новых небесных тел должны определить расстояние, которое будет разделять Авернус и Планету Торнтона при ее следующем прохождении, и Снук испытывал к этой проблеме живейший интерес. Понять соответствующие уравнения он не мог, но они повлияли на всю его жизнь, и он хотел знать, что ожидает Авернус: новая катастрофа, большая или меньшая по масштабам, или же планета будет наконец в безопасности. Кроме того, ему казалось, что, обретя уверенность в будущем, Люди будут более терпимы к его пребыванию среди них.

Если так, то он будет просить разрешения перемещаться по планете так же свободно, как он когда-то путешествовал по Земле. Феллет говорил ему, что на востоке и на западе есть большие материки, и их исследование, а возможно, и кругосветное путешествие по планете могли бы придать его жизни какое-то подобие смысла.

В тот день мимо его острова не проходили суда, но, когда опустилась темнота, Снук увидел на других островах множество цветных огней, зажженных в честь торжества. Перед отходом ко сну он несколько часов кряду наблюдал за движущимися яркими точками. Возможно, думал он, еще одним всеобщим законом мироздания является то, что счастье и радость побед все разумные существа празднуют фейерверками, символизирующими рождение космических миров.

На следующее утро мимо его острова на большой скорости прошла на северо-восток флотилия из четырех катеров. Не припоминая, чтобы в этом направлении когда-либо двигались суда, Снук несколько озадаченно посмотрел им вслед. Катера работали от батарей, в которых электролитом служила морская вода; такие суда имели практически неограниченный радиус действия, но там, куда они направлялись, насколько Снук знал, не было суши.

Когда маленькая флотилия проходила неподалеку от острова, кто-то в белых одеждах помахал Снуку рукой с первого катера. Снук помахал в ответ, обрадованный этим простым актом общения. Может быть, это был Феллет? Но зачем ему понадобилось с такой поспешностью плыть в бескрайний океан?.. Через несколько минут катера скрылись из виду среди серых вод.

Даже начинавшийся несколько раз ливневый дождь не прогнал Снука в дом, но в тот день он так и не увидел возвращения катеров. На следующий день происшествие волновало его уже не так сильно, и он почти все время провел дома, поглощенный желанием соорудить печь из найденной на острове глины. Жители Авернуса, помимо того что придерживались строгой вегетарианской диеты, еще и ели все в сыром виде, и Феллет даже не подумал обеспечить Снука приспособлениями для приготовления пищи. Снук в известной мере привык к сырым продуктам, но с недавнего времени его буквально преследовала мысль о горячем супе. А больше всего он мечтал о том, чтобы, перемолов зерно, испечь из муки хлеб и съесть его с вареньем. Снук как раз выкладывал фундамент будущей печи, когда до него донесся шум мотора медленно приближающегося катера.

Он подошел к двери и увидел причаливающее авернианское судно, на носу которого стоял Феллет. Три других катера обогнули остров по крутой дуге и ушли на юг, бороздя гладкую серую воду. Снук двинулся навстречу Феллету и заметил, что авернианец держит в руке какой-то зеленый с белым предмет. Пристально взглянув на Феллета, Снук послал ему традиционное мысленное приветствие и получил в ответ неустойчивый образ вечно бегущей волны.

— Я надеялся, что ты появишься, — сказал он, когда Феллет ступил на древние доски причала. — Хорошие новости?

— Я думаю, их можно оценить именно так, — сказал Феллет. После годичной практики он говорил почти бегло, хотя голос его оставался низким и в нем слышались сиплые нотки.

— Вы нашли еще одну планету.

— Да. — Губы Феллета изогнулись в гримасе, которую Снук никогда не видел и не мог интерпретировать. — Хотя нам помогли.

Снук покачал головой.

— Я тебя не понимаю, Феллет.

— Может быть, это поможет тебе понять.

И он показал Снуку предмет, который принес с собой. Сердце его дрогнуло, когда он увидел, что это зеленая бутылка, в содержимом которой, будь Снук на Земле, он безошибочно угадал бы джин. Вместо этикетки к бутылке был приклеен исписанный от руки листок. Феллет протянул бутылку Снуку, и тот дрожащими руками принял этот неожиданный подарок, наполненный чистой прозрачной жидкостью.

— Феллет, — спросил Снук слабым голосом, — что это такое?

— Не знаю, — ответил Феллет. — Текст написан на английском или еще на каком-то из земных языков, и я не смог его прочесть. Думаю, это прислано тебе.

— Но… — Несколько секунд Снук ошарашенно смотрел на Феллета, потом перевел взгляд на плотно исписанный листок бумаги и стал читать.

«Дорогой Гил, это еще один из моих невероятных проектов, но, Вы ведь знаете, ради науки я готов попробовать все, что угодно. Мы обнаружили две антинейтринные планеты: внутри Плутона и внутри Урана, и они достаточно массивны, чтобы сильно изменить орбиту Планеты Торнтона. В 2091 году на Авернусе будут довольно высокие приливы, но при соответствующей подготовке, я думаю, все обойдется без трагических потерь. Информацию, касающуюся этого вопроса, я изложил в виде диаграмм, разобраться в которых для Феллета не составит труда, и все это я вкладываю в буй, оснащенный радиомаяком. Я знаю, что авернианцы не используют для связи электромагнитные явления, но надеюсь, они так или иначе этот буй найдут. Если, конечно, нам удастся переправить его на Авернус. За прошедший год мы добились больших успехов как в ядерной, так и в „трансвселенской“ физике и, похоже, способны самостоятельно осуществлять перенос небольших предметов между двумя мирами в одном направлении. Это письмо я пишу на корабле в Аравийском море и почти уверен, что мы сможем удержаться в районе северной верхней мертвой точки достаточно долго, чтобы произвести перенос. Если Вы читаете сейчас эти строки, значит, эксперимент увенчался успехом, и я предлагаю Вам отпраздновать это событие содержимым бутылки.

Вам, видимо, небезынтересно будет узнать, что всем нам удалось выехать из Баранди буквально перед самым началом охватившей всю страну народной революции, в которой бесследно исчезли и Огилви, и Фриборн. Пруденс вернулась к своей работе в ЮНЕСКО, но я уверен, что она захотела бы, чтобы я передал Вам привет. Дес Квиг работает теперь со мной и тоже шлет Вам привет.

Вам также, может быть, будет интересно узнать, что я женился на прелестной девушке по имени Джоди: она много говорит, но не позволяет мне слишком раздуваться от внимания, которым последнее время меня одаривает пресса. Весь мир проявляет огромный интерес к самой концепции перехода между двумя вселенными, и деньги на исследования текут рекой. Поговаривают даже о серьезной экспедиции на Авернус через несколько лет, и, если авторитет мой к тому времени не померкнет, я собираюсь принять в ней участие, хотя я и трус. Не хочу обещать слишком много, Гил, но, если Вы получите эту бутылку в целости и сохранности, сделайте из нее подсвечник. И поставьте свечу на своем окне.

Ваш Бойс»

Закончив читать, Снук взглянул на Феллета, стоявшего на фоне покрытых туманом островов. Он открыл было рот, собираясь пересказать ему содержание письма, но тут же понял, что Феллет и так все уже знает из его мыслей. Молча они продолжали смотреть друг на друга, не замечая шепота океанского ветра, страствующего вокруг всей планеты.

— Будущее, похоже, складывается несколько иначе, чем я представлял,

— сказал Снук.

— Настоящее тоже изменилось, — ответил Феллет. — Если ты захочешь жить среди Людей и путешествовать по большим островам, это можно будет организовать. Я могу взять тебя к себе домой прямо сейчас.

— Спасибо, но мне не хотелось бы покидать этот остров до завтра. — Снук взвесил в руке бутылку с джином. — Сегодня мне составит компанию один старый приятель.

Он попрощался с Феллетом и двинулся к своему одинокому дому, осторожно ступая по крутой каменистой тропе.

Головокружение

Крису Присту — советчику и другу

1

Дорога к Чайвенору была долгой и утомительной. Спина у Хэссона болела все сильнее, а с болью ухудшалось и настроение. Сначала появились какие-то тоскливые предчувствия, которые вполне естественно должны были появиться от одного вида этих бесконечных городков и деревень, где не только торговля, но, видимо, и вообще вся жизнь были побеждены холодными серыми мартовскими дождями. Однако к тому времени, как путники достигли Девонского побережья, у Хэссона началась нервная лихорадка. Но вот машина преодолела подъем, и их взорам открылось устье Тоу. Только в этот момент Хэссон понял, что его угнетает сам факт предстоящего путешествия.

«Неужели все это происходит на самом деле? Неужели это я и именно меня ждет бесплатная поездка в Канаду, трехмесячный отпуск с полной оплатой, бесконечное время для отдыха и поправления здоровья?..» — думал он.

— Я всегда думал, что в идее летающей лодки заключено что-то очень правильное, — сказал Коулбрук, полицейский хирург. Он развалился на заднем сиденье рядом с Хэссоном. — Сама идея летать над морем на кораблях и использовать четыре пятых всего земного шара как посадочную площадку!.. И все-таки это вполне естественно… То есть, я хочу сказать: техника и природа идут рука об руку.

— Вы только взгляните на эти штуки. — Могучей мускулистой рукой Коулбрук показал на голубовато-стальную гладь моря и на беспорядочно разбросанные по ней летающие лодки. — Серебряные птицы, как сказали бы наши братья-полинезийцы. Вы знаете, почему они не окрашены?

Хэссон покачал головой, искренне пытаясь заинтересоваться рассказом хирурга.

— Понятия не имею.

— Процент нагрузки. Экономия. Вес краски был бы равен весу лишнего пассажира.

— Правда? — Хэссон безнадежно улыбнулся и тут же увидел, как мальчишеский энтузиазм на лице Коулбрука сменяется чисто профессиональной озабоченностью. Он упрекнул себя за то, что не смог скрыть свои чувства.

— Проблемы, Роб? — Коулбрук повернулся всем телом, чтобы лучше рассмотреть своего пациента. — Как себя чувствуете?

— Немного устал, только и всего. Кое-где побаливает и ноет. Ничего, не рассыплюсь.

— Я не об этом спрашиваю. Вы сегодня принимали транквилл?

— Ну… — Хэссон решил не вилять. — Я не люблю принимать лекарства…

— Какое это имеет значение? — нетерпеливо перебил Коулбрук. — Я не люблю чистить зубы, но если я перестану это делать, то результатом будет сильная боль и полный рот фарфора! Поэтому я чищу зубы.

— Это совсем не одно и то же, — запротестовал Хэссон.

— Это абсолютно то же самое, приятель. Ваша нервная система еще пару месяцев будет причинять вам адские муки — а может, и дольше, но то, что это естественно, отнюдь не значит, что вы должны с этим смириться. За такое медалей не дают, Роб. Не существует Ордена Подавленности или Диплома за Депрессию…

Хэссон поднял палец:

— Это удачная мысль, док. Мне нравится.

— Проглотите пару капсул, Роб. Не глупите. — Коулбрук был слишком опытным врачом, чтобы расстраиваться из-за непослушного пациента. Наклонившись вперед, он хлопнул ладонью по плечу капитана воздушной полиции Нанна. Приподнятое настроение вновь вернулось к нему. — Почему бы нам не поехать в Канаду, Вильбур? Нам всем не помешал бы отдых.

Нанн вел машину почти всю дорогу от Ковентри и заметно устал.

— Без кое-кого здесь просто никак нельзя обойтись, — отозвался он, явно не собираясь подыгрывать шутнику. — Да и вообще, для меня это еще слишком рановато. Я лучше подожду, пока расчистят коридор Исландия — Гренландия.

— На это могут уйти месяцы.

— Знаю, но повторяю, без некоторых из нас никак нельзя обойтись. — Нанн склонился над рулем, давая понять таким образом, что не желает продолжать разговор. Небо впереди слегка расчистилось и приобрело бледно-голубой оттенок, но асфальт оставался мокрым, и колеса машины то и дело надсадно визжали на резких поворотах спуска. Устье реки скрылось за рядами мокрых елок.

Неловко скорчившись на заднем сиденье, Хэссон смотрел в затылок своему начальнику и страдал в связи с тем, что капитан упомянул о расчистке полетного коридора. Самолет должен был вылетать почти через час, и ему меньше всего хотелось думать о возможности столкновения с телами людей, которые могут дрейфовать в низкой облачности и тумане над Атлантикой.

На Западе никто точно не знал, что происходит на огромных просторах восточного полушария от Новой Земли до Сибири. Но каждую зиму редкий, медленный поток замерзших тел, удерживаемых в полете АГ-аппаратами, ставил под угрозу воздушные перевозки между Британией и Северной Америкой.

Принято было считать, что это трупы либо азиатских крестьян, так и не понявших, сколь опасно в условиях континентальной зимы подниматься даже на самую скромную высоту, либо жертв неожиданных перемен погоды. Правда, небольшая, но довольно шумная группа истеричек утверждала, что это тела политически ненужных личностей, специально выведенные в атмосферные потоки, чтобы хоть немного напакостить Западу. Хэссон всегда считал эту мысль достойной внимания, и то, что она сейчас пришла ему в голову, было еще одним показателем состояния его здоровья. Он засунул руку в карман пиджака и сжал пузырек с капсулами транквилла, успокоив себя тем, что они у него есть.

Через несколько минут машина была уже на аэродроме и направлялась к причалам летающих лодок. Высокие серебристые хвосты аппаратов то тут, то там возвышались над скоплением припортовых складов и переносных контор. Между причалом и стоящими в бухте на якорях лодками сновала масса людей. На одежде у многих были вставки-катафоты. От мельтешения этих многоцветных точек у Хэссона зарябило в глазах.

Нанн припарковал машину на автостоянке рядом с огражденным сеткой входом на посадку. На капитане, как на главе участка, лежали основные заботы по контрабандному вывозу Хэссона из страны. Именно он должен был отыскать место, где Роб мог бы неприметно и безопасно прожить в течение трех месяцев. Государство еще не отработало механизм, при помощи которого можно было бы прятать и защищать ключевых свидетелей, чья жизнь оказывалась под угрозой. Капитану Нанну пришлось немало потрудиться, чтобы подобрать за границей подходящего человека, у которого Хэссон мог бы погостить необходимое время. В конце концов он договорился с одним канадским офицером-полицейским, который несколько лет тому назад приезжал по обмену в Ковентри. Нанна выводило из себя все, что нарушало административную рутину, и теперь ему не терпелось поскорее сбыть Хэссона с рук.

— Мы не пойдем с вами, Робб, — сказал он, выключая двигатель. — Чем меньше нас будут видеть вместе, тем лучше. Нет смысла рисковать.

— Рисковать! — фыркнул Хэссон, намеренно показывая свое недовольство.

— Какой риск? Салливен бандит, но он деловой человек и знает, что если начнет убивать полицейских — ему конец.

Нанн побарабанил пальцами по неровному ободу руля.

— Мы не просто полицейские, Роб, мы — ВОЗДУШНЫЕ ПОЛИЦЕЙСКИЕ. И нас все время убивают. Сколько парней из вашего первого отряда осталось в живых?

— Немного. — Хэссон отвернулся, чтобы скрыть непроизвольную нервную дрожь губ.

— Извините, мне не следовало этого говорить. — Слова Нанна прозвучали скорее раздраженно, чем виновато.

Вечно внимательный Коулбрук схватил Хэссона за руку чуть выше локтя и крепко сжал.

— Сию минуту примите две капсулы, Роб. Это приказ.

Смущенный и пристыженный, Хэссон достал из кармана пластмассовую бутылочку, вытряхнул на ладонь две золотисто-зеленые капсулы и проглотил их. Во рту они показались сухими и невесомыми, словно выдутая скорлупа яичек крошечных птиц.

Нанн прокашлялся.

— Я хотел сказать, что дело Салливена ушло из ведения Воздушной полиции, и мы должны делать то, что нам приказывают главные следственные органы. Если они считают, что ваши показания достойны того, чтобы организация Салливена попыталась заставить вас замолчать навсегда, нам приходится им верить.

— Знаю, но все это настолько… — Хэссон огляделся. — То есть… поддельное имя, поддельный паспорт! Как я привыкну называться Холдейном?

— Ну, это как раз пустяки, — отрывисто сказал Нанн, сжимая губы. — Постарайтесь относиться ко всему проще, Роб. Отправляйтесь в Канаду, хорошенько отоспитесь, ешьте, пейте и радуйтесь отдыху, пока есть такая возможность. Мы пошлем за вами, когда надо будет давать показания.

— Как медик подтверждаю, что это вполне разумно. — Коулбрук открыл дверцу, вышел и начал выгружать чемоданы Хэссона из багажника.

— Я не буду выходить, — сказал Нанн, протягивая руку для прощального приветствия. — Берегите себя, Боб.

— Спасибо.

Хэссон пожал протянутую руку и вышел из машины. Небо уже расчистилось и стало ярко-голубым. С Атлантики задул пронзительный ветер. Хэссона передернуло при мысли о тысячах километров открытого моря, лежащего между ним и местом, куда он направляется. Дорога казалась слишком длинной для любого летательного аппарата, а еще более невозможной представлялась мысль, что всего несколько месяцев назад он, Роберт Хэссон, если ему понадобилось бы попасть в Канаду, даже не задумываясь нацепил бы свое антигравитационный ранец и полетел бы один, без всякой защиты, если не считать шлема и обогревающего костюма. При мысли о том, чтобы снова оказаться в небе, откуда можно УПАСТЬ, у Хэссона подогнулись ноги. Он поспешно прислонился к машине и постарался сделать вид, что это произошло случайно.

— Я пойду с вами до места посадки, — сказал Коулбрук. — Никто не обратит внимания на то, что с вами врач.

— Спасибо, я лучше пойду один. Все в порядке.

Коулбрук одобрительно улыбнулся.

— Правильно. Только не забудьте, что говорил вам физиотерапевт о том, как вам следует поднимать тяжести.

Хэссон кивнул, попрощался с хирургом и пошел к зданию вокзала. Он нес два чемодана — большой и маленький — и старался держать спину прямо, а груз — уравновешенным. Боль в позвоночнике и восстановленном коленном суставе была изрядная, но Роб уже знал, что движение — каким бы оно ни было неприятным — это его союзник. Настоящая боль, опустошающая и парализующая, приходила тогда, когда ему доводилось долгое время оставаться в неподвижности, а потом выполнять какое-нибудь совершенно простое действие — например, вставать с постели. Можно было подумать, что его тело, отрицающее волшебство хирургии, мазохистски стремится к инвалидности.

Хэссон прошел в вокзал, где он сам и его багаж подверглись нескольким достаточно небрежным досмотрам. Кроме него летело еще около двадцати человек. Это означало, что места для пассажиров в лодке почти полностью заняты. По большей части это были супружеские пары средних лет. У всех был обеспокоенный, взволнованный вид людей, не привыкших к дальним поездкам. Хэссон предположил, что они отправляются за границу навестить родственников. Он стоял в стороне, потягивая кофе и удивляясь, почему это те, кто мог бы спокойно и безопасно сидеть дома, вдруг отправляются в путешествие через перезимовавший океан.

— Прошу вашего внимания, — обратилась к собравшимся стюардесса с короткой мальчишеской стрижкой и резкими чертами лица. — Борт 162 по расписанию улетает на Сент-Джон примерно через двадцать минут. По причине сильного ветра мы были вынуждены установить летательный аппарат несколько дальше обычного и наши катера вынуждены проходить лишний отрезок. Мы можем избежать задержки, если полетим к аппарату. Кто из пассажиров с посадочными карточками на рейс 162 не в состоянии совершить одиночный перелет в полкилометра?

У Хэссона зашлось сердце. Он бросил вопросительный взгляд на группу и увидел, что все остальные кивают, робко соглашаясь.

— Прекрасно, — сказала стюардесса. — Стандартные АГ-аппараты находятся на стеллаже около…

— Извините, — прервал ее Хэссон. — Мне запрещено пользоваться аппаратом.

Девушка быстро моргнула. Другие пассажиры разочаровано забормотали. Несколько женщин смерили Хэссона любопытными и подозрительными взглядами. Он молча отвернулся и заново ощутил как мимо него с убийственной скоростью проносится воздух и он бомбой падает в переполненные людьми пассажирские уровни Бирмингема. Огни города раскрываются под ним гигантским цветком, усыпанным драгоценными камнями…

— В таком случае лететь бессмысленно, — произнесла стюардесса бесстрастным голосом. — Устраивайтесь, пожалуйста, поудобнее, я приглашу вас, как только освободится катер. Мы сделаем все, чтобы свести задержку к минимуму. Благодарю вас.

Она подошла к переговорному устройству в углу зала ожидания и что-то зашептала в него.

Хэссон поставил свою чашку и, почти физически ощущая на себе взгляды других пассажиров, прошел в туалет. Он заперся в кабинке, мгновение постоял, прислонившись к двери, потом вынул свою баночку с пилюлями и отправил в рот еще две. Предыдущие, проглоченные им в машине, еще не начали действовать. Поэтому Хэссон замер в маленькой замкнутой Вселенной перегородок и кафельной плитки и молился, чтобы ему было ниспослано спокойствие. Только сейчас до него дошло, насколько сильным оказалось его нервное расстройство. Ему доводилось и раньше видеть, как другие ломаются под грузом чрезмерной работы, во время слишком долгих ночных патрулирований при неблагоприятных ветрах, когда опасность столкновения с диким летуном заставляла нервы гудеть, как провода в шторм. Но Хэссон всегда относился к этому с каким-то недоверием. За сочувствием и разумным отношением к заявлениям медиков у него всегда скрывалось легкое презрение, убежденность в том, что обладай бедняги его уравновешенностью, эти скуксившиеся полисмены — эти больные голубки — смогли бы отбросить свои горести и жить, как прежде. Самоуверенность Хэссона была столь велика, что он так и не успел заметить тревожные симптомы в собственном организме: чрезвычайно подавленное настроение, раздражительность, быстро растущий пессимизм. Вот почему Роб оказался так уязвим. Именно в столь неустойчивом состоянии души, практически полностью лишенный какой бы то ни было самозащиты, он вышел против ухмыляющегося врага в черном плаще и с косой за плечами…

Неожиданный приступ клаустрофобии заставил Хэссона открыть дверь кабинки. Он подошел к умывальнику, налил в раковину холодной воды и несколько раз плеснул в лицо. И только тогда Хэссон заметил, что рядом с ним кто-то стоит. Это был один из пассажиров его рейса, мужчина лет шестидесяти с красным лицом и набрякшими веками.

— Стыдиться нечего, — сказал мужчина с северным выговором.

— Что? — Хэссон вытер платком лицо.

— Стыдиться нечего. Я им там сказал то же самое. Некоторые люди просто не могут пользоваться аппаратом, только и всего.

— Наверное, вы правы.

Хэссон подавил желание сказать незнакомцу, что он очень много летал, но временно по рекомендации врачей вынужден этого не делать. Однако если Хэссон начнет оправдываться перед каждым встречным, то ему придется делать это до конца жизни. К тому же это было бы заурядным враньем. Не существовало никаких физических причин избегать полетов.

— С другой стороны, — продолжил краснолицый, — некоторые приходят к этому легко и естественно, как птицы. Мне было почти сорок, когда я надел АГ в первый раз, и уже через неделю я бегал по облакам не хуже других.

— Прекрасно, — согласился Хэссон и попытался незаметно ретироваться.

— Да! И я по-прежнему летаю в трудном районе. Брэдфорд! Тамошние парнишки считают вполне нормальным подкрасться к вам поближе и уронить этак метров на двадцать-тридцать. — Незнакомец зашелся хохотом. — Но это меня не трогает! Крепкий желудок!

— Великолепно! — Хэссон поспешно пошел к двери, но тут ему пришло в голову, что болтливый спутник — это, возможно, как раз то, что ему нужно, чтобы отключить мозги на время перелета через Атлантику. Он приостановился и подождал краснолицего. — Но вы отправляетесь в Канаду легким путем.

— Пришлось, — согласился мужчина, постучав себя по груди. — Легкие больше не выдерживают холода. Иначе я сэкономил бы на билете. Грабеж, вот что это такое!

Хэссон кивнул, и они прошли в зал ожидания. Персональные полеты были и легкими, и дешевыми. С появлением личных АГ-аппаратов обычная авиация пришла в упадок. Сначала дело было только в соображениях экономического характера, потом небеса оказались слишком переполненными людьми: миллионами освобожденных, подвижных, неоправданно рискующих, неуправляемых людей. Самолеты просто не могли безопасно летать иначе, кроме как в специально охраняемых коридорах. Прежде весьма доходные пассажирские перевозки через северную часть Атлантики оказались заменены редкими полетами транспортных самолетов. Заодно они перевозили жалкие горсточки пассажиров, и стоимость одного билета соответственно повысилась.

Еще до объявления посадки Хэссон узнал, что немолодого мужчину зовут Доулиш и что он направляется в Монреаль навестить больного двоюродного брата — возможно, в надежде унаследовать кое-какие деньги. Хэссон поговорил с ним минут десять и за это время почувствовал себя гораздо лучше. Чувство покоя постепенно охватывало все его существо: это начали оказывать свое благотворное действие пилюли с транквиллом. Хотя Хэссон и знал, что ощущение покоя вызвано искусственно, все равно это было великолепно, и к тому моменту, когда пришел катер, чтобы отвезти пассажиров на борт 162, он уже находился в состоянии тихой эйфории.

Во время плавания по неспокойному морю к летающей лодке, Хэссон сел ближе к носу и предался приятному волнению, вызванному перспективой провести несколько месяцев за границей. Лодка показалась ему доисторической — с решетками у воздухозаборников и бронированным покрытием передних стенок, но почти сразу же у Хэссона появилась уверенность, что эта машина способна довезти его куда угодно. Он прошел в лодку, вдохнул всей грудью характерный запах машинного масла, пропитанных морской водой канатов и горячей пищи, и устроился у окна в конце салона. Доулиш сел напротив него, спиной к съемной перегородке, которая позволяла увеличивать или уменьшать по мере надобности грузовой отсек.

— Хорошая машина, — сказал Доулиш с видом знатока. — Конструкции «Эмпайр» тридцатых годов. У них очень интересная история.

Как и ожидал Хэссон, Доулиш начал распространяться о романтичности летающих лодок — бессвязная лекция, в которой он упомянул и об их исчезновении из авиации в пятидесятые по причине трудностей с герметизацией корпуса для работы на больших высотах, столь необходимых для реактивных двигателей, и их вторичное появление в XXI веке, когда в силу необходимости, всем летательным аппаратам пришлось перейти на малую высоту.

В другое время Хэссон очень скоро почувствовал бы усталость или раздражение, но сегодня Доулиш выполнял полезную функцию, и Роб с благодарностью внимал его болтовне. Тем временем запустили двигатели, и лодка развернулась против ветра. Несмотря на принятые пилюли, Хэссон испытал некоторое беспокойство, поскольку пробег перед взлетом показался ему бесконечно долгим и закончился громовым биением гребней волн о днище. Но шум внезапно прекратился, и лодка вошла в устойчивый полет. Хэссон посмотрел на прочный пол под ногами и почувствовал себя надежно.

— …турбины на монотопливе будут работать не хуже и на высоте, — говорил Доулиш, — но если вы летите низко, то любой, с кем вы столкнетесь, окажется относительно мягким, и защита выдержит удар. Только представьте себе столкновение с замерзшим телом при почти тысяче километров в час! «Титаник» по сравнению с этим… — Доулиш умолк и похлопал Хэссона по колену. — Извини, парень, мне не следовало говорить о таких вещах.

— Я в порядке, — сонно отозвался Хэссон, запоздало обнаружив, что при его усталости четыре пилюли транквилла — это слишком много. — Продолжайте, не стесняйтесь. Облегчите душу.

— На что вы намекаете?

— Нет, нет, я так… — Хэссон искренне хотел быть дипломатичным, но ему стало трудно оценивать оттенки смысла собственных слов. — Кажется, вы много знаете о полетах.

Явно раздосадованный тоном Хэссона, Доулиш продолжал:

— Конечно, это не настоящие полеты. Бег по облакам, вот это да! Вы не поймете, что такое настоящий полет, пока не застегнете ранец и-не подниметесь на пятьсот-шестьсот метров, чтобы под ногами у вас не было ничего, кроме воздуха. Жаль, что я не могу объяснить вам, что это такое.

— Это было бы…

Хэссон бросил тщетные попытки поддерживать разговор, и сознание медленно покинуло его.

Он был в трех тысячах метров над Бирмингемом — выше уже нельзя было подняться без специальных мощных обогревателей — в центре освещенного пространства… Неподалеку парило тело его погибшего партнера Ллойда Инглиса; ранец работал, поэтому оно плыло стоймя, исполняя странный воздушный танец. Сразу же за пределами досягаемости осветителей выжидал в засаде убийца Ллойда…

Когда он напал, антигравитационные поля почти сразу же погасили друг друга, и в мертвой тишине, преодолевая возрастающий напор ветра, враги камнем полетели к земле…

Всего за минуту они упали на три тысячи метров — это была отвратительная, иссушающая душу минута, во время которой вой ветра походил скорее на какофонию адских труб. Пассажирские дорожки низких уровней, переливавшиеся десятками тысяч фонариков индивидуальных летунов, расползлись под ним наподобие лепестков цветка-хищника. За эту минуту боль и шок лишили Хэссона способности соображать, вдобавок он никак не мог расцепиться с телом ненормального убийцы…

И потом, когда было уже поздно, так отчаянно поздно, он извернулся, высвободился, а потом бесполезный рывок вверх… и удар… ужасный удар о землю… и кости разлетаются, словно взрывом разносит хрящи позвоночника…

Хэссон резко открыл глаза и непонимающе заморгал. Небесно-яркие иллюминаторы, изогнутые панели потолка, сетки для багажа, приглушенное пульсирование авиадвигателей… «Я на летающей лодке, — подумал он. — Что я здесь делаю?»

Хэссон выпрямился и потряс головой, как боксер, приходящий в себя после нокдауна. Доулиш заснул в кресле напротив, а его рука с посиневшими костяшками все еще сжимала микрочтец. Хэссон сразу же понял, что какое-то время проспал, а потом он вспомнил, что находится на пути в Канаду и что впереди у него новая неизвестная жизнь под чужим именем.

Перспектива была пугающая, но еще больше Хэссона волновало то, что он встречал эти трудности в теперешнем состоянии — беспомощный, с весьма ненадежной опорой в виде психотропных пилюль. Несколько минут Хэссон глубоко дышал, потом поднялся и пошел в туалет, расположенный в передней части пассажирского салона. Звукоизоляция в туалете была не такой хорошей, как в салоне, и на мгновение его ошеломил грохот обшивки корпуса, но Хэссон покрепче уперся в перегородку и достал из кармана бутылочку с лекарством. Сорвав пробку и не давая себе времени передумать, он высыпал золотисто-зеленые капсулы в унитаз, все до одной.

Когда Хэссон вернулся на свое место, он опять расслабился и готов был заснуть, но при этом испытывал спартанское удовлетворение, которое всякий раз появляется при отказе от скверного компромисса. Он останется Робертом Хэссоном, прежним и настоящим. Да, сейчас он ущербен, изуродован, болен — но его будущее, это его будущее! И он примет его с открытым забралом.

2

В связи с техническими неполадками трансконтинентальный коридор к западу от Реджины был закрыт, и Хэссон завершил свое путешествие на поезде.

Добрался он до Эдмонтона утром, около одиннадцати. Выйдя из поезда, Хэссон сразу же изумился холоду залитого солнцем воздуха, который буквально омывал его подобно водам горного потока. Раньше такое сочетание низких температур и солнечного света встречалось Хэссону только при высотном патрулировании над Пеннинами. На мгновение он снова ощутил, что летит на опасной высоте, а далеко под ним ним созвездием мерцает стая чаек. Хэссон вздрогнул и пришел в себя. Он внимательно осмотрел железнодорожный вокзал. Платформа выходила далеко из-под сетчатой крыши и ныряла в испещренный колеями снег. На фоне бескрайних снежных равнин городские строения высились мрачным серым забором. Хэссон не знал встречавшего его человека в лицо, поэтому стал внимательно всматриваться во всех проходящих. Мужчины как на подбор казались громадными и пугающе добродушными. На многих из них были красноватых тонов клетчатые куртки — неукоснительное подтверждение ожидаемой туристами манеры канадцев одеваться.

Неожиданно почувствовав себя подавленным и испуганным, Хэссон взял чемоданы и направился к выходу. В эту минуту симпатичный смуглолицый мужчина с карандашной линией усиков и необыкновенно яркими глазами шагнул ему навстречу и протянул руку. Лицо незнакомца было столь искренне дружелюбно и светилось такой радостью, что Хэссон посторонился, опасаясь помешать встрече близких людей. Он бросил взгляд через плечо и с изумлением обнаружил, что сзади никого нет.

— Роб! — Незнакомец сжал плечи Хэссона. — Роб Хэссон! Как здорово снова встретиться. Просто здорово!

— Я… — Хэссон взглянул в ласковые, полные сочувствия и любви глаза и вынужден был придти к выводу, что это и есть встречавший его канадец Эл Уэрри. — Приятно снова вас видеть.

— Ну, вперед, Роб! Похоже, тебе не помешало бы выпить. — Уэрри принял чемоданы из послушных рук Хэссона и направился к выходу. — У меня в машине есть бутылка виски, и… догадайся, что!

— Что?

— Твое любимое! «Локхарт»!

Хэссон был поражен.

— Спасибо, но как вы…

— Ничего был тот вечерок в пабе! Помнишь? Ну, тот, в десяти минутах езды от здания Воздушной академии. Как он назывался?

— Не могу вспомнить.

— «Гавайский», — подсказал Уэрри. — Ты пил виски «Локхарт». Ллойд Инглис выбрал водку, а я учился пить ваш боддингтонский эль. Ну и ночка!

Уэрри подошел к вычищенной до блеска машине с гербом города на дверце, открыл багажник и начал укладывать чемоданы.

У Хэссона появилась минута, чтобы собраться с мыслями. У него было самое смутное воспоминание о том, что лет семь-восемь тому назад он участвовал в приеме группы канадских полисменов, но все подробности того вечера забылись. Теперь стало очевидным, что Уэрри был одним из гостей, и Хэссон был смущен и встревожен тем, что его новый знакомый способен столь четко помнить такое незначительное событие.

— Прыгай, Роб, и двинули отсюда! Я хочу привезти тебя в Триплтри к ленчу. Мэй готовит для нас отбивные из лосятины, а я готов поспорить, что ты никогда ее не пробовал.

С этими словами Уэрри скинул пальто, аккуратно сложил его и пристроил на заднее сиденье автомобиля. Его шоколадного цвета форма с нашивками начальника городской полиции была безупречно свежа. Сев в машину, он некоторое время приглаживал мундир на спине, чтобы не помять его о спинку сиденья. Хэссон тоже уселся, не менее тщательно проследив за тем, чтобы его позвоночник был прям и имел хорошую опору в поясничном отделе.

— Вот что тебе надо, — сказал Уэрри, доставая фляжку из «бардачка» и вручая Хэссону. Он снисходительно улыбнулся, показав здоровые квадратные зубы.

— Спасибо.

Хэссон покорно принял фляжку и, откинув голову, отхлебнул из нее. При этом он заметил, что на заднем сиденье рядом с пальто Уэрри лежит антигравитационный ранец полицейского образца. Виски было тепловатым, почти безвкусным и чересчур крепким, но Хэссон сделал вид, что наслаждается им. Это оказалось поистине геракловым подвигом, поскольку жидкость обожгла одну из язвочек во рту, тревоживших его уже которую неделю.

— Держись! До Триплтри ехать больше часа.

С этими словами Уэрри запустил турбину автомобиля, и через несколько секунд они уже ворвались в поток направлявшихся к северу автомобилей. Когда машина вынырнула из застроенных кварталов центра, стали видны куски синего неба. Только тогда Хэссон заметил над собой фантастический комплекс воздушных дорог. Световые образы казались и реальными и нереальными одновременно: повороты, эстакады, прямые отрезки, воронкообразные въезды и выезды, — все это было словно сделано из разноцветного желатина и казалось игрушечным, но система эта умудрялась регулировать движение множества людей, которых дела заставили подняться в небо. Тысячи темных точек двигались вдоль нематериальных путей, словно молекулы на иллюстрации в учебнике по физике.

— Славненько, а? Ничего себе системка! — Уэрри подался вперед и с энтузиазмом то и дело посматривал вверх.

— Очень мило.

Хэссон пытался принять удобную позу на слишком мягком сиденье машины и одновременно изучал трехмерные пастельные проекции. Сходные методы управления движением испытывались в Британии в те дни, когда еще была надежда, что удастся оставить какую-то территорию за традиционными летательными аппаратами, но от них отказались, как от слишком дорогих и сложных. При наличии миллионов летающих над маленьким островом людей (причем многие из них яро сопротивлялись попыткам властей ввести регуляцию движения) решили, что разумнее всего ограничиться столбами с обозначением маршрутов и с цветными полосами, соответствующими высоте, а с задачей проецирования этих столбов вполне справлялись самые простые лазерные устройства. Такая система имела еще одно дополнительное преимущество: воздушное пространство оставалось относительно незагроможденным. По мнению Хэссона, конфекцион над Эдмонтоном напоминал внутренности какого-то гигантского полупрозрачного моллюска.

— Как себя чувствуешь, Роб? — спросил Уэрри. — Тебе чем-нибудь помочь?

Хэссон покачал головой.

— Я слишком долго ехал, только и всего.

— Мне сказали, ты совсем расшибся.

— Всего-навсего сломанный скелет, — ответил Хэссон, перефразируя старую шутку. — А вообще-то, что они вам рассказывали?

— Мало что Наверное, так лучше. Я всем говорю, что ты мой кузен из Англии, что тебя зовут Роберт Холдейн, что ты — страховой агент и поправляешься после серьезной автомобильной катастрофы.

— Звучит достаточно убедительно.

— Надеюсь. — Уэрри забарабанил пальцами по рулю, демонстрируя, свое недовольство. — Но все это как-то странно. Я хочу сказать: ведь в Англии отдельная Воздушная полиция. Я никогда не подумал бы, что вы можете связываться с чем-то серьезным.

— Так получилось. Мы с Ллойдом Инглисом разгоняли шайку молодых ангелов, а когда Ллойда убили… — Хэссон замолчал: машина немного вильнула. — Извините. Вам не сказали?

— Я не знал, что Ллойд погиб.

— Я это сам никак не могу осознать. — Хэссон уставился на дорогу, похожую на черный канал со снежными берегами. — Один из членов шайки оказался сыночком одного деятеля, весьма беспокоящегося за свою респектабельность. А у парнишки оказались бумаги, которые могли бы погубить папенькины инвестиции. Это долгая история, и запутанная…

Утомленный разговором Хэссон надеялся, что сказал достаточно, чтобы удовлетворить любопытство Уэрри.

— Ну ладно, забудем все это, кузен. — Уэрри улыбнулся и подмигнул Хэссону. — Я хочу только, чтобы ты чувствовал себя как дома и поскорее пошел на поправку. Ты прекрасно проведешь три спокойных месяца. Поверь мне.

— Верю.

Хэссон незаметно с благодарностью посмотрел на своего спутника. У Уэрри была спортивная фигура с мощными буграми мускулов, говоривших о природной силе, тщательно поддерживаемой тренировками. Казалось, ему доставляет неисчерпаемую радость идеальное состояние его мундира, что вместе с латиноамериканской внешностью делало его похожим на тщеславного молодого полковника какой-нибудь революционной республики. Даже то, как он вел машину — чуть агрессивно, чуть демонстративно — говорило о личности, которая чувствует себя в этом мире совершенно естественно и все трудности встречает с радостной уверенностью. Завидуя его безупречной психологической броне, Хэссон гадал, как это он забыл их предыдущую встречу с Уэрри.

— Кстати, — сказал канадец, — я ничего не говорил своим домашним — это Мэй, Джинни и мой парень Тео — о тебе. То есть, ничего, кроме официальной истории. Решил, что будет лучше оставить все это между нами. Так будет проще.

— Вероятно, вы правы. — Хэссон минуту подумал об этой новой информации. — А ваша жена не слишком удивилась, когда у вас ниоткуда возник совершенно новый кузен?

— Мэй мне не жена. По крайней мере, пока нет. Сибил ушла от меня примерно год назад, а Мэй со своей матерью приехала в прошлом месяце, так что все в порядке. И вообще, для них у меня могут быть кузены по всему белому свету.

— Понятно.

Хэссон почувствовал прилив беспокойства: ведь ему придется встретиться и жить с еще тремя незнакомыми людьми. И он снова осознал, что пополнил ряды ходячих калек. Теперь машина мчалась по прямому шоссе, прорезавшему бесконечные просторы ослепительно сверкающего под солнечными лучами снега. Неловко сунув пальцы в нагрудный карман, Хэссон достал затемненные очки и надел их, радуясь преграде, которую они создали между ним и напором вселенной, с которым ему не по силам было справляться. Он поудобнее устроился на сиденье с ненужной бутылкой виски в руках и попытался как-то свыкнуться с новым Робертом Хэссоном.

Обманчиво заурядный термин «нервное расстройство» объединял в себе множество проявлений физической опустошенности. Сознание же того, что он страдает классическим и излечимым заболеванием, ничуть не уменьшало силы их воздействия на психику. Сколько бы Хэссон ни говорил себе, что в сравнительно недалеком будущем он вернется в нормальное состояние, его подавленность и страхи оставались неумолимыми врагами, скорыми на нападение, цепкими, с трудом разжимающими жестокую хватку. Оказалось, что он эмоционально регрессировал и вновь переживает бури подросткового возраста.

Его отец Десмонд Хэссон был владельцем магазинчика в западной деревушке. Обстоятельства заставили его работать в городе, но он так и не адаптировался к своему новому окружению. Наивный, неловкий, болезненно стеснительный, отец жил жизнью безнадежного изгнанника всего в двухстах километрах от места своего рождения. Он был связан устаревшими взглядами на жизнь и вечно шептал на людях, дабы его непривычный говор не вызвал любопытных взглядов. Его женитьба на решительной городской девушке привела чуждый и непонятный мир фабрик и контор в его собственный дом, и он сделался замкнутым и необщительным. Для отца стало горьким разочарованием, что его сын легко и естественно воспринимал городскую среду, и долгие годы он пытался изо всех сил выправить то, что считал серьезным недостатком. Были долгие скучные прогулки по сельской местности (Десмонд Хэссон удивительно мало знал о мире природы, которую так любил), бессмысленные часы рыбалки в загрязненных речушках, скука насильственной работы в огороде. Юный Роб Хэссон все это любил, но попытки отца перекроить его натуру оставили реальные психологические следы.

Роб был общительным парнишкой и любил высказать свое мнение, и именно на этой почве происходили самые серьезные конфликты. Раз за разом его заставляли замолчать, унижали, опустошали упреками (всегда высказывавшимися обиженным полушепотом) в том, что в результате выбранного им образа действий люди будут на него СМОТРЕТЬ. Он вырос с насажденной в его подсознании уверенностью, что самым скандальным поступком было бы привлечь к себе снимание окружающих.

Были и другие поводы для самокритики, особенно связанные с сексом, но главной и самой неотвязной бедой, столь мощно осложнившей его жизнь, была необходимость казаться незаметным человеком. В колледже и потом, во время недолгой службы в армии, каждый раз, когда Хэссону надо было встать и обратиться к любому собранию, его преследовал и лишал уверенности образ полных паники голубых глаз и родительский шепот: «Все будут на тебя СМОТРЕТЬ!»

В конце концов Хэссон преодолел выработанный в нем условный рефлекс и — поскольку отец его давно уже умер — считал, что навсегда избавился от него. Но удар нервного заболевания, похоже, расколол его взрослый характер, как стеклянную статуэтку. Казалось, отец вновь начинает одерживать теперь уже посмертную победу, возрождаясь в собственном сыне. Теперь Хэссону было чрезвычайно трудно поддерживать любой разговор, а мысль о необходимости войти в дом незнакомых людей наполнила его сердце ледяным страхом. Он мрачно смотрел на разворачивающиеся вокруг чужие снежные пейзажи и отчаянно мечтал снова оказаться в своей двухкомнатной квартирке в Уорвике, за запертыми дверями, в нетребовательном утешающем обществе телевизора.

Эл Уэрри, словно ощутив его настроение, молчал всю дорогу, не считая отрывочных комментариев о местной географии. Время от времени радиотелефон издавал щелкающие и ворчащие звуки, но никаких сообщений по нему не поступало. Хэссон воспользовался возможностью подзарядить севшие духовные аккумуляторы и к тому моменту, когда над горизонтом показалась путаница бледно светящихся воздушных скульптур, сообщившая о приближении Триплтри, чувствовал себя более-менее успокоившимся. Он разглядывал внушительные изгибы системы управления движением, когда его взгляд остановился на силуэте странного строения на окраине города, которое резко выделялось на фоне светящихся пастельных тонов.

— Что это за штука? — спросил Хэссон. — Сомневаюсь, что водонапорная башня… Или все-таки она?

— Твои глаза в полном порядке, Роб. — Уэрри несколько секунд смотрел прямо перед собой, словно убеждаясь, что тоже видит странный объект. — Это наша местная достопримечательности: Каприз Морлачера, известный еще как отель «Чинук».

— Для отеля у него довольно странная архитектура.

— Да, но не настолько, как можно было бы подумать. Ты знаешь, что такое «чинук»?

— Теплый ветер, который бывает у вас зимой.

— Совершенно верно, если не считать того, что он бывает у нас не всегда. В наших местах «чинук» имеет привычку проходить на высоте ста-двухсот метров. Иногда даже всего пятидесяти. На уровне земли может быть минус десять, так что мы ходим и мерзнем, а там, наверху, птицы загорают при плюс десяти или пятнадцати. Вот что имел в виду старый Гарри Морлачер, когда строил этот отель. Жилая часть находится как раз там, где идет поток теплого воздуха. Он был задуман, как дорогой курорт для нефтяников со всей Атабаски.

— Что-то не заладилось?

— Все не заладилось. — Уэрри негромко фыркнул, выражая удовольствие, благоговение или презрение. — Ни одно строительное предприятие в наших местах никогда еще не пробовало строить гигантское эскимо на палочке, поэтому затраты все росли и росли, пока Морлачер не истратил практически все до последнего цента. Потом они разработали новый способ разработки нефтесодержащих песков и за пару лет выгребли все, что оставалось в доступных местах. Потом появились монотопливные двигатели, и никому больше не нужна стала нефть, так что отель «Чинук» так и не принял не одного платного посетителя. — Ни единого! Вот вам дурак и его деньги!

Хэссон, не имевший особого опыта операций с деньгами, прищелкнул языком.

— Ошибиться может кто угодно.

— Но не так. Чтобы так ошибиться, нужен особый талант.

Уэрри ухмыльнулся и поправил фуражку: презрительный, бывалый, здоровый и уравновешенный, воплощение растущего по службе полицейского, человека, совершенно уверенного в своих способностях. Хэссон почувствовал новый укол зависти.

— Ну, по крайней мере, это хороший предмет для разговоров, — сказал он.

Уэрри кивнул.

— Мы будем проезжать «Чинук». Можно остановиться, чтобы посмотреть.

— С удовольствием!

В целом плоская равнина была совершенно однообразна, поэтому Хэссон не отрывал взгляда от необыкновенной конструкции, которая неуклонно росла в рамке ветрового стекла. Но только когда они оказались примерно в километре от нее, Роб начал в полной мере осознавать всю смелость необычной архитектуры. Центральная колонна была невероятно стройной, она возносилась к небесам, чтобы там расцвести множеством радиальных балок, поддерживающих цилиндрическое тело самого отеля. Казалось, вся конструкция выкована из одного куска нержавеющей стали, хотя Хэссон был уверен, что при ближайшем рассмотрении можно будет заметить швы. Солнце сверкало на стеклянных и пластиковых стенах, что делало здание далеким и недостижимым — олимпийским жилищем для богоподобной породы людей.

— Там нет места для лифта, — заметил Хэссон, когда машина уже въехала в Триплтри и мимо замелькали дома богачей, хаотично разбросанные по заснеженным холмам.

— Совершенно верно, — ответил Уэрри. — Планировалось сделать два наружных лифта для обозрения местности, но до этого дело не дошло. Там внизу есть отверстия для них.

Прищурив глаза, Хэссон едва сумел высмотреть два круглых желоба, и тут его взгляд привлекла движущаяся высоко в небе точка.

— Там наверху летун.

— Вот как? — Похоже, Уэрри это не заинтересовало. — Может, это Бак Морлачер, сын старого Гарри. Бак или кто-нибудь из его людей.

— Ведь отель необитаем, не так ли?

— Вот еще! Здесь полно народу, только живут они совсем не так, как планировали Морлачеры, — угрюмо отозвался Уэрри. — У нас здесь тоже есть ангелы, и «Чинук» — отличный птичник для них. По ночам они слетаются на свои сборища со всей провинции.

Хэссон представил себе, как полиция пытается охранять это огромное орлиное гнездо ночью, и в желудке у него появилась ледяная тяжесть.

— А вы не можете закрыть здание?

— Потребуется слишком много стекла. А они могут выбить любое окно, перерезать решетку — и пожалуйста, уже там.

— А как насчет нейтрализаторов гравитационного поля? В таком здании они должны были быть, чтобы любопытные не заглядывали в окна.

— Деньги закончились прежде, чем их установили. — Уэрри взглянул на часы. — Послушай, Роб, ты, наверное, уже как следует проголодался. Я сейчас отвезу тебя прямо домой, чтобы поесть, посмотреть отель мы сможем как-нибудь в другой раз. Согласен?

Хэссон собирался было из вежливости согласиться, как вдруг понял, что совершенно не хочет есть. Кроме того, осмотр этого фантастического здания отсрочит испытание, которым наверняка станет для него встреча с домочадцами Уэрри.

— Я сейчас и думать не могу о еде, — рассеянно сказал он, прощупывая почву. — Для такой высокой колонны должен понадобиться чертовски большой фундамент.

— Угу! Он под землей…

— И только?

— Туристы… — вздохнул Уэрри, поворачивая машину налево, на обсаженную деревьями аллею, ведущую к отелю. На таком близком расстоянии здание представлялось всего лишь серебристой мачтой, резко взлетавшей над домами и головокружительно поднимающейся в какие-то неведомые дали. Мысль о том, что продвинувшись вверх по этой колонне этак на четыреста метров, можно обнаружить мир конференц-залов и танцевальных площадок, коктейль-баров и гостиничных номеров, представлялась совершенно нелепой — такой же сказочной, как и замок великанов на вершине бобового стебля.

Машина выехала на плоский незастроенный участок, который наверняка должен был стать автостоянкой отеля. Его граница была отмечена изгородью с четырьмя рядами колючей проволоки. Тут и там можно было разглядеть старые шрамы, оставленные землеройными машинами. Атмосфера запустения, проигранного сражения, усиливалась внешним видом низкого здания, которое окружало основание колонны. Большинство его окон зияли черными звездами разбитых стекол, а стены представляли собой разноцветную коллекцию надписей, сделанных аэрозольной краской. Полоска почти оторвавшегося от крыши водонепроницаемого покрытия чуть шевелилась на легком ветерке.

Когда машина остановилась, Хэссон заметил на стоянке чей-то автомобиль — дорогостоящую спортивную модель. Он был припаркован вплотную к изгороди. У машины стоял мужчина в меховой шапке и сжимал в руках ружье. На вид ему было лет тридцать. Он был в летном костюме, блестящий черный материал которого перекрещивали флюоресцентные оранжевые ремни АГ-аппарата. Услышав их машину, незнакомец на секунду повернул голову в сторону Уэрри и Хэссона, — сверкнуло солнце, отразившееся в зеркальных стеклах его очков, — потом снова стал сосредоточенно изучать далекую верхнюю часть отеля.

— Это Бак Морлачер, — сказал Уэрри. — Охраняет достояние семьи.

— Правда? С ружьем?

— Ну, это чистой воды показуха. Бак любит воображать себя покорителем дикого севера.

Открывший было дверцу Хэссон вдруг передумал.

— На нем нет корзин. Не говорите мне, что он просто летает с ружьем в руках!

— Ни в коем случае! — Уэрри поправил фуражку. — Впрочем, даже если бы и так. Сюда никто не ходит, упасть ружью не на кого.

— Да, но…

Хэссон умолк, решив, что вмешался в дела, которые его абсолютно не касаются. Общепринятым и очень важным правилом личных полетов было запрещение переносить в воздухе тяжелые твердые предметы иначе, как только в корзинах специальной конструкции. Даже при такой предосторожности ежегодное число смертей по причине падающих с неба тяжестей было неприемлемо большим. Не существовало страны, где бы нарушение этого правила не каралось крупными штрафами. Все инстинкты говорили Хэссону, что Морлачер только что летал с ружьем, или собирался лететь, и он испытывал глубокое облегчение при мысли о том, что задача добиваться соблюдения закона в этот раз на нем не лежит. Это работа для здорового, жесткого, полностью владеющего собой мужчины.

— Ты выходишь? — спросил Уэрри и демонстративно посмотрел на часы.

— Отсюда ничего не увидишь.

Хэссон открыл дверцу, опустил ноги на землю и замер: у него появилось ощущение, будто ржавые позвонки с ненавистью скребутся друг о друга. Он затаил дыхание и начал пробовать ухватиться за край дверцы то так, то этак, решая техническую задачу: как поднять свой скелет в вертикальное положение. Уэрри ничего не заметил. Он вышел из машины, поправил свою фуражку, проверил, как поживают в снегу его сверкающие сапоги, расправил на спине мундир и осторожной походкой подошел к Морлачеру.

— Привет, Бак, — произнес он. — Охотитесь на уток?

— Уходи, Эл! Я занят.

Морлачер продолжал смотреть вверх, глаза его прятались за осколками голубого неба. Это был крупный, чересчур полный мужчина с медного цвета волосами и треугольными розовыми пятнами на щеках. Губы его были раздвинуты в оскале и обнажали зубы, казавшиеся нечеловечески массивными и сильными, с тяжелыми коренными зубами вместо резцов. Хэссон сразу же почувствовал перед ним страх.

— Да, я вижу, что вы заняты, — любезно проговорил Уэрри. — Мне просто стало любопытно, чем это вы заняты.

— Что это не тебя нашло? — На лице Морлачера отразилась нетерпение, он опустил голову и уставился на Уэрри — Ты, же знаешь, что я делаю работу, которую должен был бы делать ты, если бы у тебя не была кишка тонка. Почему бы тебе не вернуться в свою машинку и — не предоставить мне действовать? Договорились?

Уэрри обернулся к Хэссону, который сумел-таки принять положение «стоя», и теперь он крепко держался обеими руками за дверцу автомобиля.

— Ну, послушайте-ка, Бак, — продолжал настаивать Уэрри, — с чего это вы…

— Этой ночью они опять были там, наверху, — перебил его Морлачер. — Устроили свою грязную вечеринку… Ворвались в мое здание — ВОРВАЛИСЬ в него, слышите? И что вы в связи с этим предпринимаете? Ничего. Вот что вы предпринимаете — НИЧЕГО!

Морлачер ощерился и направил свой зеркальный взгляд на Хэссона, словно только сейчас впервые его заметил. Хэссон все еще пытался определить, сможет ли стоять, ни на что не опираясь, и отрешенно смотрел вдаль. Краем глаза он заметил какое-то движение и, подняв взгляд, увидел падающего вниз летуна.

— Там может засесть еще парочка, — продолжал Морлачер, — и если это так, мы со Старром выкурим их и сами ими займемся. По старинке.

— Ни к чему такие разговоры, — запротестовал Уэрри.

Они изумленно смотрел на Морлачера, пока спускающийся летун приближался к нему сверху. Это был юнец с жиденькой бородкой в синем летном костюме с переброшенным за спину помповым ружьем. На глазах у Хэссона он положил руку на пояс и в трех метрах над землей отключил свое антигравитационное устройство. Он тут же упал, но сохранившаяся от спуска по кривой инерция бросила его на Уэрри, и тот растянулся на снегу.

— Извините, Эл. Извините, ради Бога извините. — Юнец помог Уэрри встать и начал отряхивать с него снег. — Это чистая случайность! Меня ослепило солнце. Все так искрится!

По ходу дела он лукаво подмигнул Морлачеру.

Хэссон почувствовал, как в жилах его закипает адреналин. Он неотрывно глядел на Эла Уэрри, ожидая, что тот адекватно отреагирует на сложившуюся ситуацию. Но Уэрри стоял неподвижно и неуверенно смотрел на согнувшегося перед ним гонца, который с наигранной заботливостью отряхивал ему одежду. «Сейчас, — мысленно приказывал ему Хэссон, — сейчас, пока время не упущено. Сейчас, когда он перед тобой со всем своим нахальством».

Уэрри потряс головой и — о, позор! — жалко улыбнулся.

— Знаешь что, Старр Приджен? По-моему, ты так никогда и не освоишь аппарат.

— Знаете, Эл, по-моему, вы правы.

Юнец заржал и тут же, точно так же, как это совсем недавно сделал Морлачер, повернулся и уставился на Хэссона, словно впервые его увидел. Хэссон, ветеран тысячи таких столкновений, опознал подражательную вторичность этой привычки и сразу же догадался, что Морлачер — главный в этой паре. Он по-прежнему опирался на дверцу машины, усилием воли пытаясь унять боль в спине. Приджен направился к нему. Боль в позвоночнике вспыхнула с новой силой: сейчас это были механические подшипники, в которые кто-то подсыпал абразивного порошка, лишив таким образом Хэссона способности двигаться.

— А это, должно быть, кузен Эла из Англии, — сказал Приджен. — Как вам нравится Канада, кузен Эла?

— У меня не было времени составить определенное мнение, — ровным голосом ответил Хэссон.

Приджен оглянулся на остальных.

— Ну не милое ли у него произношение? — Он снова повернулся к Хэссону. — А видели ли вы что-нибудь глупее этого столкновения?

— Я и его как следует не видел.

— Нет? — Приджен несколько секунд критически рассматривал Хэссона. — Вы что, калека, что ли?

К своему ужасу Хэссон почувствовал, что губы его складываются в подобие улыбки.

— Почти.

— Ага.

Приджен с недовольным видом отошел и встал рядом с Морлачером, и Хэссон понял, что это Морлачер подозвал его легким кивком. Догадка об их отношениях подтвердилась, но это знание было бесполезным.

— Ты что-нибудь там увидел? — обратился Морлачер к Приджену, словно они были одни и ничего не произошло.

— Не-а. Если там кто и есть, то он держится подальше от окон.

— Я поднимусь с тобой.

Морлачер стал затягивать ремни своего аппарата.

— Только если вы не будете брать с собой это ружье, — сурово проговорил Уэрри. — Мы не можем допустить, чтобы вы стреляли в людей.

Морлачер продолжал обращаться только к Приджену:

— Я захвачу это ружье с собой, и если кого-нибудь увижу, то буду по ним палить.

— Ну, не знаю, как вы, — вдруг бодро и жизнерадостно сказал Уэрри, повернувшись к Хэссону, — а я проголодался. Пошли, Роб: Мэй на нас рассердится, если мы опоздаем к отбивным.

Полицейский вернулся к машине и буквально рухнул на сиденье, заставив машину закачаться на рессорах. Хэссон, который только что убедился, что теперь может двигаться, снова опустился в машину и захлопнул дверцу. Он положил руки на колени и неподвижно смотрел перед собой, пока Уэрри запускал двигатель, описывал полукруг по неровному снегу и выводил автомобиль обратно на дорогу. Но Хэссон выдержал всего минуту.

— Эл, — сказал он негромко, — вы будете делать вызов?

— Вызов? — Казалось, Уэрри искренне удивлен. — С чего это?

— Вы же видели, как Приджен совершил самое серьезное нарушение: он нес ружье на обычном ремне. И Морлачер тоже собирается это сделать.

— Я бы не стал об этом беспокоиться. Кроме того, это происходило на территории, принадлежащей Баку.

— Это не имеет значения для воздушных законов.

Уэрри расхохотался:

— Расслабься, Роб. Это же не старая добрая Англия. Здесь нет толпы. У нас миллионы квадратных километров дикой местности, где можно ронять хоть целые городские кварталы, и никто даже не обратит внимания.

— Но…

Хэссон покрепче сжал колени, так что костяшки пальцев обозначились сквозь кожу как белые холмики, перерезанные тонкой розовой линией. Он понял, почему не может вспомнить своей первой встречи с Уэрри: человека, которым он считал Уэрри, просто не существовало.

— Знаете, ведь Приджен сбил вас специально, — сказал Хэссон, напоминая себе, что это не его дело, но он не в силах был остановиться.

— Он всегда так балуется, — небрежно отозвался Уэрри. — Весельчак. Это ничего не значит.

«А ВОТ ТУТ ВЫ ОШИБЛИСЬ, — подумал Хэссон. — В ЭТОМ-ТО СУТЬ ДЕЛА».

— Из того, что я видел…

— А я думал, что ты ничего не видел, — смешался Уэрри. — Когда Старр тебя спросил, ты сказал, что ничего не видел.

— Да, но…

Хэссона задело замечание Уэрри, главным образом из-за того, что спорить с ним было бессмысленно, и он погрузился в обиженное молчание. Машина въехала в деловой район Триплтри, и Хэссон стал изучать облик незнакомых магазинов и деловых зданий. Он отметил про себя, насколько по-разному можно сочетать окна, стены и двери, и ностальгически сравнивал увиденное со скромной архитектурой сельских поселков Англии. Наступил обеденный перерыв, и тротуары были запружены людьми. Многие носили яркие летные костюмы, отлично защищавшие от холода. Два полисмена — один толстый и пожилой, другой еле достигший юношеского возраста — дружелюбно кивнули Уэрри, когда машина притормозила на перекрестке. Тот изобразил пародию на официальное приветствие, потом кивнул и ухмыльнулся, снова ощущая себя удобно и надежно в достойной роли — а толстяк показал, что действует воображаемыми ножом и вилкой. Оба полисмена сразу же повернулись и быстро вошли в закусочную.

— Вечно жуют, эти двое, — заметил Уэрри. — Ну, по крайней мере, я всегда знаю, где их найти.

Хэссон изумился тому, насколько неформальны отношения Уэрри с его подчиненными. Он воспринял это как еще один знак того, что он окончательно запутался в чуждом ему мире. Хэссон уже начал тонуть в новых волнах депрессии, когда заметил, что машина, проехав всего три-четыре центральные улицы, въезжает в жилые районы.

— Сколько жителей в Триплтри? — спросил он, оглядываясь по сторонам.

— По последней переписи двадцать шесть тысяч. — Уэрри бросил на него смеющийся взгляд. — Но мы все равно называем его крупным центром. Когда провинции стали автономными и заимели собственные правительства, они захотели по возможности больше напоминать настоящие страны. Поэтому уставы принимали только для городов. В Альберте нет ни деревень, ни поселков. Только города. Сотни.

Он расхохотался и приподнял козырек фуражки. К нему его жизнерадостность явно вернулась.

— Понятно. — Хэссон постарался усвоить эту информацию. — И сколько же человек в вашем отделении?

— Непосредственно на дежурствах четверо. Ты видел, как в столовку Ронни входила половина моего состава. Вторая половина занимается воздушным движением.

— Похоже, что людей маловато.

— Я управляюсь, и это дает мне официальный статус начальника полиции. Если я переведусь в большой город, то только на должность начальника.

Хэссон попытался представить себе, как можно создать эффективную полицейскую службу с помощью четырех полисменов, но его воображение с такой задачей не справилось. Он уже собирался задать очередной вопрос, когда Уэрри притормозил и свернул в небольшой переулок с белыми каркасными домами. Здесь снег не убирали, в отличие от центральных улиц, и он лежал вдоль дороги холмами шоколадного цвета. У Хэссона заколотилось сердце: он понял, что они приехали к Уэрри и сейчас их встретят его домочадцы. Машина с хрустом остановилась в центре переулка, перед домом, наполовину скрытым несколькими молодыми елочками.

— Ну, вот и прибыли, — весело сказал Уэрри. — Роб, ты уже скоро будешь за столом.

Хэссон попытался улыбнуться.

«Не забывайте, — однажды сказал ему доктор Коулбрук, — человек, перенесший нервное расстройство и успешно с ним справившийся, гораздо лучше готов к жизни, чем тот, кто ни разу не пережил этого. Борьба за самообладание вскрывает внутренние резервы и силы, которые при других обстоятельствах остались бы невостребованными».

Вспомнив эти слова, Хэссон попытался найти в них утешение. Не глядя в сторону дома из опасения встретить взгляд незнакомого человека, он открыл дверцу машины и вышел. Недавняя разминка у отеля, оказывается, помогла ему раскрепостить мышцы позвоночника и бедренного отдела, и теперь он встал совершенно нормально. Обрадованный этим, Хэссон настоял на том, чтобы взять из рук Уэрри два своих чемодана и нести их к дому самому.

Уэрри красивым жестом распахнул наружную и внутреннюю двери и провел его в теплый мир ароматов кухни, войсковой мастики и камфары. Справа из маленькой прихожей наверх вела лестница. Прихожая казалась еще теснее из-за старомодной вешалки, топорщившейся многочисленной верхней одеждой, стегаными летными костюмами и АГ-ранцами. На стенах в рамочках висели фотографии и несколько довольно беспомощных акварелей. Все это создавало удивительно домашнюю атмосферу, которая заставила Хэссона еще острее ощутить свое одиночество: этот дом был не его домом.

Подавленный и загнанный в угол, он оглядывался по сторонам.

И вдруг дверь в дальнем конце прихожей открылась и оттуда вышла женщина лет тридцати. Среднего роста, светловолосая, с узкими бедрами и довольно пышным бюстом — точь-в-точь те красотки с пухленькими губками, каких Хэссон видел в старых плоскоэкранных кинофильмах. «Вот, — подумал он, — девушка из бара, любящая свою работу, подружка гангстера, девчонка на заднем сиденье мотоцикла, официантка придорожного кафе, за чью благосклонность водители грузовиков колотят друг друга ножками стульев». Женщина была одета под стать этой многогранной роли: туфли на высоком каблуке, облегающие брюки а-ля тореадор и белая футболка. Хэссон не смог заставить себя посмотреть ей в глаза.

— Мэй, — произнес Уэрри голосом, полным гордости, — я хочу представить тебе моего кузена, Роба Холдейна. Он уже несколько дней в пути и проголодался. Правда, Роб?

— Правда, — согласился Хэссон, смиряясь с тем, что у него нет возможности дипломатично заставить Уэрри понять, что сейчас больше всего на свете ему необходимы одиночество и покой. — Рад с вами познакомиться!

— Взаимно, Роб.

Мэй взяла его протянутую руку и в момент прикосновения внезапно улыбнулась одновременно смущенно и открыто, словно между ними обнаружился какой-то неожиданный магнетизм, заставший ее врасплох. Приемчик был настолько избитый, что Хэссон смутился, но в то же время почувствовал себя польщенным. Уэрри радостно улыбался.

— Нам надо бы выпить. Где бутылка, Роб?

— Вот она.

Хэссон обнаружил, что сунул фляжку с виски себе в карман. Он как раз вытаскивал ее, когда к ним присоединилась остролицая угловатая женщина лет шестидесяти. Одета она была празднично, словно собралась в гости. На ней была масса украшений, а волосы подкрашены в тон костюму из меднотекса.

— А это Джинни Карпентер, мать Мэй, — объявил Уэрри. — Джинни, познакомься с Рабом.

— Очень приятно. — Она посмотрела на Хэссона сквозь прищуренные веки и даже не сделала попытки пожать протянутую ей руку. — Вы тот, кто чуть не кокнулся в машине?

Хэссон был ошарашен.

— Да, конечно…

— Что, у вас в Англии нет хороших больниц?

— Ну, Джинни, — примиряюще влез в разговор Уэрри, — Роб провел в больнице столько, сколько надо было. Здесь он, чтобы отдохнуть и восстановить силы.

— Ему это не помешает, — согласилась Джинни, продолжая критически рассматривать Хэссона. — Посмотрим, каков он будет через два месяца нормального режима.

Хэссон попытался придумать быстрый ответ, который дал бы этой женщине понять, что он всю жизнь предпочитал хорошо питаться и намерен это делать и после того, как уедет из Канады, но резкие манеры старушки смутили все его мысли. Хэссон уставился на нее, онемевший и беспомощный, и пытался найти нужные слова.

— Вы собирались хлебнуть разок? — спросила Джинни, опередив его, и многозначительно посмотрела на фляжку в его руке. — Если вам это необходимо, так давайте, не стесняйтесь. Запах алкоголя меня не беспокоит.

Фраза, которую Хэссон отчаянно пытался сложить в голове, тут же рассыпалась на мелкие кусочки, и он окончательно лишился дара речи.

Уэрри радостно кивал, словно наслаждался поддразниванием давних друзей, Мэй по-прежнему смотрела на гостя с изумленным видом, распространяя волны туманной нежности. Хэссон с трудом подавил желание убежать.

— Это моя бутылка, Джинни, — проговорил наконец Уэрри. — Роб принес ее из машины.

— Так почему он этого не сказал? — рявкнула Джинни, направляясь обратно в комнату, из которой появилась. — Я поставлю жариться отбивные. Идем, девочка! Ты сегодня что-то не очень стараешься, а у нас масса дел.

Мэй послушно пошла за ней и, закрывая дверь, бросила последний влажный взгляд на Хэссона.

— Джинни настоящая чудачка, — со смехом заметил Уэрри. Видел бы ты свое лицо, когда она отпустила эту фразочку насчет того, чтобы заложить за воротник!

Хэссон болезненно улыбнулся, недоумевая про себя, как этот человек может быть настолько нечутким.

— Я немного устал. Если вы не возражаете, я бы хотел подняться к себе в комнату.

— Ты к нему едва прикоснулся, — разочарованно произнес Уэрри, присматривая фляжку на свет. — Я купил специально для тебя.

— Спасибо, но я… Моя комната наверху?

— Иди за мной.

Уэрри подхватил чемоданы и повел Хэссона вверх по узкой лестнице. Они оказались в приятной квадратной комнате с двуспальной кроватью и фотографиями хоккейных команд по стенам. Мебель была современная, за исключением застекленного книжного шкафа, наполненного книгами в темных переплетах, на истертых корешках которых остались отдельные блестки золота и серебра. В комнате было два окна, из которых струился яркий свет; он создавал в комнате ощущение простора, напоминая пассажирский салон летающей лодки, в которой Хэссон пересек Атлантику. Хэссон осмотрел комнату. Итак, на ближайшие месяцы это его крепость. Он проверил, запирается ли дверь, и почти сразу же нашел самое подходящее место для переносного телевизора.

— Ванная и туалет прямо по лестничной площадке, — услужливо подсказал Уэрри. — Как только разберешься, спускайся на ленч. Тео сегодня рано вернется из школы и обязательно захочет с тобой познакомиться.

— Я скоро спущусь, — ответил Хэссон, мечтая только о том, чтобы Эл ушел. Оставшись один, он сразу же лег на постель и стал уговаривать свое тело расслабиться.

«Где они? — думал Хэссон. — Где те внутренние резервы и силы, которые обещал мне доктор Коулбрук?»

Он прижал тыльную сторону ладони к губам и закрыл глаза, чтобы не видеть безжалостное белое сияние, осадившее его крепость со всех сторон.

3

Первая трапеза в жилище Уэрри оказалась еще большим испытанием. На круглом столе в кухне стояло четыре прибора, тот, что предназначался для Хэссона, был обозначен полным стаканом чистого виски, при каждом взгляде на который у Хэссона подступала к горлу тошнота. Он сел с Уэрри и Мэй, а мамаша с повисшей на верхней губе черной сигаретой дирижировала всем, стоя у плиты. Она лично наполняла тарелки из разных посудин, совсем как армейский повар, и не обращала никакого внимания на высказываемые пожелания. Хэссон, который любил хорошо прожаренное мясо, получил клиновидный пласт, дочерна обуглившийся снаружи, но сочащийся розовым из нескольких трещин.

— Мне соуса не надо, — сказал он, когда Джинни потянулась за огромным черпаком.

— Это едят с соусом, — ответила она, залив все, что было на тарелке, илистой жидкостью. Хэссон взглянул на Уэрри, надеясь, что тот выполнит свои обязанности хозяина дома и придет к нему на выручку, но Уэрри был поглощен тем, что строил рожи Мэй и пытался сорвать с ее волос ленточку. На нем по-прежнему была полная форма, только без фуражки, и он походил на солдата, флиртующего с очередной девицей. Мэй в ответ только хмурилась, трясла головой и все время приглаживала обеими руками волосы — жест, вероятно, рассчитанный на то, чтобы продемонстрировать пышность своих кудрей. Хэссон был невольно зачарован и все время смущался из-за того, что взгляд Мэй то и дело с поразительной непосредственностью устремлялся на него. В отчаянии ожидая, пока усядется Джинни, он попытался отвлечься с помощью виски, отхлебывая крошечные глотки, которых едва хватало, чтобы смочить губы. Ожидавшие впереди месяцы внезапно показались ему невыносимыми: испытание на выносливость, которое он явно не выдержит, если безотлагательно не укрепит свою защиту.

— Эл, — проговорил Хэссон, стараясь, чтобы его голос звучал небрежно, — есть ли здесь поблизости магазины, где можно купить или взять напрокат переносной телевизор?

Уэрри поднял брови.

— Что за дикая идея! У нас тут в гостиной новый телик с трехмерным изображением. Двухметровая сцена. Мэй и Джинни вечно его смотрят, и ты можешь сидеть с ними, когда вздумается. Правда же, Мэй?

Мэй кивнула:

— Сегодня идет «Клуб Набиско».

Хэссон попытался улыбнуться, будучи не в состоянии признаться, что собирается запереться в своей комнате и превратить ее в кусочек родной земли. Он намеревался включать только британские программы по спутниковой системе.

— Э-э… Я в эти последние дни плохо сплю. Вернее, в последние ночи. Телевизор в комнате необходим мне на тот случай, если я не смогу заснуть.

— Он будет мешать нам спать, — вставила Джинни Карпентер, присоединяясь к ним с полной тарелкой.

— Я буду пользоваться наушниками. Нет необходимости…

— Зачем эти ненужные траты, когда прямо в гостиной стоит новый приемник с трехмерным изображением и двухметровой сценой, — настаивал Уэрри. — Но вот что я сделаю: я захвачу тебя с собой в город утром во вторник и познакомлю со своим приятелем Биллом Рэтцином. Он тебе это устроит за сходную цену.

Хэссон прикинул про себя и решил, что не сможет ждать четыре дня.

— Спасибо, но если вы не возражаете, я хотел бы…

— Обед стынет, — укорила его Джинни.

Хэссон опустил голову и начал есть. Лосятина оказалась вполне съедобной, но ее вкус, все-таки ощущавшийся через обильный слой соуса, сильно напомнил ему крольчатину. Проглотив несколько кусочков, Хэссон начал тянуть время, выбирая кубики моркови, щедро покрытые коричневым сахаром и напоминавшие ему конфеты. Уэрри первым заметил, что у Хэссона нет аппетита, и стал громко его подбадривать. Замолчал он только тогда, когда Джинни объяснила, что люди, привыкшие к низкому уровню жизни, часто не в состоянии принимать высококалорийную пищу. Хэссону удалось придумать несколько подходящих реплик, но каждый раз, когда он собирался облечь их в слова, перед ним вставали полные паники глаза отца: «Все будут на тебя СМОТРЕТЬ».

Мэй Карпентер по-прежнему бросала на него сочувствующие взгляды и делала демонстративно-тактичные попытки поговорить о том, как он перенес дорогу, но в результате ее усилий Хэссон почувствовал себя еще более неловким и неумелым. Он сосредоточился на том, чтобы не задевать болезненные язвочки во рту, и молил Бога, чтобы ленч поскорее закончился.

— Великолепно, — объявил Уэрри, как только допил кофе. — Я съезжу на часок в участок. Надо удостовериться, что у меня по-прежнему есть участок. Потом я заберу Тео из школы и привезу домой.

Воспользовавшись предоставившейся возможностью, Хэссон вышел вслед за Уэрри в прихожую.

— Послушайте, Эл: я превратился в настоящего телефанатика с тех пор, как появилось это трехмерное изображение. Можно мне поехать с вами в город и купить телевизор сегодня же?

— Если хочешь. — Вид у Уэрри был удивленный. — Берите пальто.

Выйдя на улицу, Хэссон сразу же увидел, что погода переменилась. На небо надвинулась завеса из низких облаков, а в воздухе ощущался холодный металлический запах, обещавший снегопад. На этом свинцовом фоне ярко, как неоновые трубки, сияли прочерченные светом воздушные дороги городской системы управления. Мрачные облака напомнили Хэссону зимние дни в Британии, и это немного улучшило его настроение. В сером мире его спальня станет надежным и теплым коконом. Хэссон запрет дверь, опустит занавески, а общество телевизора и бутылки избавит его от необходимости думать или жить собственной жизнью.

По дороге в город он осматривался с чувством, близким к удовлетворению, замечая одну за другой сцены, словно сошедшие с рождественских открыток. Машина ехала по главной улице, когда радиоприемник громко зашипел и послышался вызов.

— Эл, это Генри Корзин, — произнес мужской голос. — Я знаю, что ты просил сегодня днем тебя не вызывать и все такое прочее, но у нас тут серьезное воздушное столкновение и, по-моему, тебе следует подъехать.

— ВС? — В голосе Уэрри прозвучала заинтересованность. — Кто-нибудь срезал дорогу? Летел вне луча?

— Нет. Какие-то ребята бомбили восточный въезд, и один из них не рассчитал и врезался прямо в какого-то типа. Наверное, оба погибли. Ты бы лучше приехал, Эл.

Уэрри зачертыхался и, выслушав от полисмена подробности, бросил машину в ближайший переулок. Он включил аварийный фонарь и сирену, и редкие машины стали расступаться перед ним в серой дымке.

— Извини, Роб, — сказал Уэрри. — Я постараюсь управиться как можно скорее.

— Ничего, — отозвался Хэссон, и его ощущение отгороженности исчезло. В своей работе он не раз видел результаты неудачных бомбежек и знал, в какую ситуацию сейчас попадет Уэрри. С появлением автомобиля человек превратился в самое быстрое существо на земле, получив таким образом новую степень свободы. Этой свободой не могли разумно распорядиться многие, результатом чего явилась смертность в тех же мрачных масштабах, что и от древних «бичей» — войн, голода и болезней. Потом человек научился по-дзюдоистски распоряжаться силой тяжести, заставив ее работать против самой себя, и стал самым быстрым существом в воздухе, опять получив новую свободу: виться жаворонком, обгонять орла, седлать радугу и идти за закатом по алому краю мира. Пятый всадник на крылатом коне начал свой путь.

Юнец, который прежде укокошил бы себя и нескольких приятелей с помощью мотоцикла или быстрой машины, получил теперь новый набор опасных фокусов. Мальчишки должны были непременно доказать, что они бессмертны — и зачастую доказывали обратное. Любимой игрой молодежи был «воздушный бояка»: двое игроков высоко в воздухе хватали друг друга и камнем падали вниз, поскольку поля их АГ-аппаратов нейтрализовали друг друга. Тот, кто первым разжимал руки, чтобы остановить падение, считался проигравшим, а второй, особенно если он продолжал падение до самой последней секунды, становился победителем, несмотря на то, что на деле победитель часто оказывался проигравшим, не рассчитав высоты и в результате попадая или в инвалидное кресло, или на стол в морге.

«Бомбежка» была еще одной игрой, которой забавлялись в те дни, когда низкая облачность скрывала игроков от глаз блюстителей порядка. Кто-нибудь занимал место в облаке над воздушной дорогой, отключал энергию и падал вниз через поток пролетающих, как правило, совсем не управляя своим спуском. Целью было вселить ужас в души добропорядочных летунов, возвращающихся с работы, и эта цель как правило достигалась, потому что любой человек, трезво задумывающийся над происходящим, понимал невозможность достаточно точной оценки углов сближения, которая гарантировала бы от столкновения. Не раз Хэссону приходилось делать уколы обезболивающего бомбившему и его жертве, но чаща он беспомощно наблюдал, как пятый всадник прибавляет к своему счету новые значки в виде гробиков.

Уэрри включил микрофон:

— Генри, ты нашел удостоверения личности?

— Есть кое-что. Парнишка, который это сделал, проходит как Мартин Прада, с адресом в Стеттлере. — После короткой паузы, этот Генри раздраженно продолжил: — Он, наверное, все утро просидел в «Чинуке». Если там прошлой ночью было сборище, то они могли как раз заскучать. Примерно час назад облака окутали отель, так что они могли свободно лететь, куда им вздумается.

— А как насчет второго типа?

— Могу только сказать, что он не местный. Судя по экипировке, из Штатов.

— Только этого нам не хватало, — с горечью проговорил Уэрри. — Юнец наверняка напичкался наркотиками.

— Эл, он налетел на фонарный столб, — обиженным тоном отозвалось радио. — Я не собираюсь копаться в этом месиве и искать следы уколов.

— Ладно, я приеду через пару минут. — Уэрри отключил связь и искоса взглянул не Хэссона. — Если тут оказался гражданин США, то бумаг будет в три раза больше. Вот ведь невезуха!

«Его или твоя?» — подумал Хэссон. А вслух произнес:

— А что у вас с наркотиками?

— Большая часть традиционных отошла, не считая ЛСД. Им немного пользуются, но эмпатин становится настоящей проблемой. — Уэрри покачал головой и подался вперед, осматривая горизонт. — Вот чего я совершенно не могу понять, Роб. Я могу понять, когда парнишки хотят прибалдеть, но чтобы залезать друг к другу в мозги, думать мысли другого… Знаешь, мы иногда привозим их в отделение ночью, и несколько часов, пока эта штука не выветрится, они на самом деле не знают, кто они. Иногда двое называют одно и то же имя и адрес. Один из них серьезно считает, что он — другой. Почему они это делают?

— Дело в группе, — ответил Хэссон. — Групповое мышление всегда было важным для ребят, а благодаря эмпатину оно стало реальностью.

— Я оставляю такие вещи психиатрам.

На дороге показалась группа автомашин со сверкающими огнями, и Уэрри отключил сирену. Окраины городка остались позади, теперь вокруг расстилалась белая равнина, которую, казалось, люди покинули навсегда. Параллельно дороге, в сотне метров над нею шло два воздушных тоннеля с колоколообразными входами — лазерные проекции желтого и ярко-малинового цвета, направлявшие летунов в город и из него. Внутри этих нематериальных тоннелей двигался постоянный поток летящих. Множество любопытных парило над местом происшествия.

Уэрри остановил машину, вышел и пробрался к группе мужчин, двое из которых были в полицейской летной форме. На земле лежали два предмета, накрытые черными пластиковыми простынями. Хэссон отвел взгляд и старательно начал думать о своем будущем телевизоре. Тем временем кто-то приподнял простыни, чтобы Уэрри обследовал то, что находилось под ними. Уэрри минуту поговорил с остальными членами группы, потом вернулся к машине, открыл заднюю дверцу и достал свои летный костюм.

— Мне придется на некоторое время подняться наверх, — сказал он, натягивая изолирующий комбинезон. — Генри поймал своим радаром пару сигналов и считает, что там может оставаться еще кое-кто из этих прыщей.

Хэссон вгляделся в непроницаемый облачный слой.

— Они просто психи, если это так.

— Знаю, но нам надо подняться, пальнуть пару раз и вообще проявить себя. Пусть добропорядочные жители видят, что мы работаем. — Уэрри застегнул молнию: он снова выглядел решительным и умелым. — Роб, мне страшно неприятно просить тебя, но ты не мог бы проехать на машине через город и забрать моего парня, Тео, из школы?

— С удовольствием, только скажите, как ехать.

— Я бы не стал просить, но я обещал ему…

— Эл, нет проблем, — успокоил его Хэссон, не понимая, почему тот вдруг стал таким неуверенным.

— Есть небольшая проблема. — Уэрри помедлил, странно смущаясь. — Видишь ли… Тео слепой. Тебе придется ему назваться.

— О! — У Хэссона не нашлось слов. — Мне очень жаль.

— Это не навсегда, — поспешно объяснил Уэрри. — Через пару лет они его вылечат. Через пару лет он будет в полном порядке.

— Как я его узнаю?

— Нет проблем! Это не специальная школа. Просто поищешь высокого парнишку с сенсорной палкой.

— Ладно.

Хэссон постарался запомнить, как проехать к школе. Интересно, как могут сложиться его отношения со слепым парнишкой. Тем временем он помимо воли завороженно следил за приготовлениями Уэрри к полету, за тем бессознательным ритуалом, который всегда совершают профессионалы, готовясь вступить во враждебную среду. Все ремни как следует затянуты и застегнуты. Фонари на плечах и лодыжках работают нормально. Аккумуляторы в хорошем состоянии и дают достаточную величину тока. Все сети, веревки и сумки, необходимые для работы воздушного полисмена, на месте и сложены, как полагается. Обогреватель костюма работает. Лицевой щиток закреплен в спущенном положении, радар на шлеме работает. Генератор АГ-поля разогрелся, и все управление на панели поясного ремня стоит на готовности к взлету.

Мысленно выполняя предполетную подготовку, Хэссон на мгновение потерял бдительность и представил себе то, что должно произойти дальше: небрежный прыжок, который превратится в головокружительный взлет, ощущение того, что падаешь ВВЕРХ, под ногами, кружась, уменьшается узор полей и дорог, — и мышцы его желудка резко сжались, выбросив в горло кислую отрыжку. Он с усилием сглотнул и постарался отвлечься, устраиваясь за рулем и разглядывая панель.

— Встретимся дома, — сказал Уэрри, — как только я освобожусь.

— До встречи, — флегматично отозвался Хэссон, стараясь не смотреть, как Уэрри нажимает кнопки на поясе и всплывает в холодное серое небо в центре невидимой энергетической сферы, его собственной Вселенной, в которой не действуют незыблемые законы природы. Двое других полицейских взлетели одновременно с ним: энергично выпрямив ноги, откинув назад головы, они осторожно поднялись в переполненный людьми воздух.

Хэссон включил двигатель, развернул машину и поехал обратно в город. Хотя все еще была середина дня, небо заметно потемнело, облачность сгустилась, и полупрозрачная пастельная геометрия системы управления воздушным движением в Триплтри ярко и аляповато светилась над головой. Он без труда сориентировался и добрался до торгового центра: ему помогла четкая поквартальная планировка города. Хэссон уже выезжал из центра, как вдруг принял неожиданное решение немедленно купить желанный телевизор. Снизив скорость, он принялся рассматривать витрины магазинов, мимо которых проезжал, и уже через несколько секунд обнаружил торговца электротоварами. Он припарковал машину недалеко от полной всевозможных образцов техники витрины и подошел к магазину, робко радуясь перспективе предстоящих безмятежных вечеров. Но когда он попробовал повернуть ручку, стеклянная дверь отказалась открываться.

Хэссон отступил и недоверчиво всмотрелся в освещенные недра магазина. Он был страшно удивлен: как это торговая точка в центре — пусть даже маленькая — могла так рано закрыться. Хэссон проклинал свое невезение и чувствовал себя обиженным и обманутым. Впрочем, вскоре он заметил, что за ним наблюдает какой-то человек из соседнего магазинчика. Не желая отказаться от электронного фетиша, который уже почти был у него в руках, Хэссон вошел в соседний магазин и обнаружил, что тот специализируется на здоровом питании. Полки были заставлены пакетами и бутылочками, воздух переполнен противоречивыми запахами дрожжей, солода и трав. За неопрятным прилавком стоял маленький немолодой азиат и рассматривал Хэссона с пониманием и сочувствием.

— Рядом, — сказал Хэссон. — Что происходит рядом? Почему там никого нет?

— Бен вышел минут на пять. — Маленький азиат говорил четким сухим голосом. — Он сейчас вернется.

Хэссон нахмурился и переступил с ноги на ногу.

— Я не могу ждать. Я должен быть в другом месте.

— Бен может придти в любую минуту, даже в любую секунду. Вы не опоздаете, мистер Холдейн.

Хэссон изумленно посмотрел на продавца:

— Откуда вы узнали мое…

— Вы ведете машину начальника полиции Уэрри и говорите с британским акцентом. — Глаза человечка насмешливо блеснули. — Просто, правда? Я не упускаю возможности показаться таинственным и непроницаемым, но с именем Оливер нет смысла пережимать свое восточное происхождение, правда?

Хэссон серьезно смотрел на человечка, гадая, не издевается ли тот над ним.

— Вы уверены, что он прямо сейчас вернется?

— Абсолютно. Вы можете ждать прямо здесь, если хотите.

— Спасибо, но…

— Возможно, я смогу продать вам то, что вам нужно.

Необычный оборот речи плюс что-то непонятное в голосе продавца разбудили в Хэссоне задремавшего полицейского, заставив его задуматься над тем, что ему могут предложить. В мозгу его промелькнули варианты: наркотики, женщины, азартные игры, противозачаточные средства, краденое имущество — потом он решил, что только дурак мог бы предложить такое родственнику начальника местной полиции при первом же знакомстве. А кем бы ни был Оливер, он явно не принадлежал к числу дураков.

— Мне ничего не надо. — Хэссон взял маленький пузырек с ярко-зелеными пилюлями, без интереса посмотрел на этикетку и вернул его на полку. — Я, пожалуй, пойду.

— Мистер Холдейн! — Тон Оливера оставался легким, манера — спокойной, но что-то в его взгляде тревожило Хэссона. — Ваша жизнь касается только вас, но вам с собой неловко, а я мог бы помочь. Поверьте, я могу помочь.

«Неплохая манера продавать», — недружелюбно подумал Хэссон. Он уже выбирал слова, которыми можно было бы прикрыть отступление, когда мимо витрины прошел коренастый седовласый человек, помахавший Оливеру. Почти сразу же послышался звук открывавшейся двери, и Хэссон направился к выходу, радуясь, что необходимость продолжать разговор отпала.

— Пока, мистер Холдейн. — Оливер улыбнулся скорее сочувственно, чем сожалея о том, что потерял покупателя. — Надеюсь, вы снова зайдете.

Хэссон постоял на морозном воздухе с таким ощущением, словно еле-еле избежал опасности, потом поспешно вошел в магазин электротоваров. Меньше чем за пять минут он купил маленький телевизор с трехмерным изображением, потратив при этом часть долларов, которые ему выдали перед отъездом из Англии. Хэссон отнес его к машине, осторожно пристроил на заднем сиденье и снова поехал на запад, к школе.

Он заметил ее издалека, по двум похожим на деревья лазерным проекциям, соединявшим школу с воздушной системой города. Хэссон увидел, как сотни крошечных фигурок — учащиеся и родители — всплывали вверх по рубиновому стволу и рассредотачивались по разным уровням.

Сама школа оказалась группой не слишком современных строений, окруживших место взлета и автостоянку. Учащиеся и редкие учителя еще выходили из некоторых дверей, и это успокоило Хэссона: он не опоздал. Он остановил машину, вышел (спина болела терпимо) и стал осматриваться в поисках Тео Уэрри. В радиусе пятидесяти шагов было несколько кучек юнцов, буквально брызжущих шаловливой энергией — обычная реакция молодых людей на открытый воздух и свободу от школьных ограничений.

Похоже, большинство из них не обращали никакого внимания на все, что происходило за пределами их сиюминутных интересов, но Хэссон заметил, что его появление в патрульной машине вызвало суетливое движение в одной из группок. Мальчишки за несколько секунд сбились в кучу, потом перестроились так, чтобы наблюдать за его действиями. Тренированный глаз Хэссона автоматически заметил перешептывание, шаркание, и самое главное — чуть заметные движения расправляющихся плеч, подсказавшее ему, что юные герои стремятся показать свою независимость.

Привычка заставила Хэссона прикинуть структуру этой компании и он сразу же выделил рыжеволосого юнца лет восемнадцати в летном костюме. Тот стоял немного не так, как все остальные, и время от времени касался ноздрей, глядя куда-то перед собой. «Почему я это делаю?» — спросил себя Хэссон, разглядывая разукрашенные нестандартные ремни АГ-ранца парня и чуть заметные прямоугольные пятна на летном костюме на месте срезанных нашивок из флюоресцентного материала. Кроме того, костюм казался влажным, словно в нем недавно побывали в облаке. В это мгновение младший парнишка из группы повернулся к Хэссону, и у того нервно сжался желудок. Он увидел в руках у паренька тонкую белую трубку — сенсорную палку. Тео пошел к Хэссону, а его товарищи наблюдали за ним.

Хэссон изобразил приветственную улыбку, которая тут же примерзла к лицу: он вспомнил, что его не могут увидеть. Тео Уэрри оказался высоким темноволосым парнем с тонкими чертами лица, бледной кожей, чуть проглядывающими усиками и бородкой, говорившими о приближающемся взрослении. Глаза его казались ясными и здоровыми, совершенно управляемыми, и только чуть запрокинутая назад голова и неестественное спокойствие лица говорили о том, что он слеп. Хэссон испытал одновременную вспышку ярости и жалости, потрясшую его своей интенсивностью, и поспешно схватился за слова Эла Уэрри, что парнишка скоро будет излечен. Пока Тео шел к нему, Хэссон стоял неподвижно. Парнишка шел медленно, но уверенно, повернув палку так, чтобы получить как можно больше информации о позе Хэссона и его росте.

— Хэлло, Тео, — сказал Хэссон. — Я Роб Холдейн. Твоего отца вызвали по делу, и он попросил меня заехать за тобой.

— Привет.

Тео поправил наушник, который переводил сигналы его палки в звуковые. Он протянул левую руку. Хэссон сжал ее своей левой, постаравшись, чтобы рукопожатие получилось четким.

— Мне жаль, что вас побеспокоили, — сказал Тео. — Я мог бы и сам добраться до дома.

— Никакого беспокойства. — Хэссон открыл пассажирскую дверцу патрульной машины. — Хочешь сесть?

На его удивление Тео отрицательно помотал головой.

— Если вы не возражаете, я предпочел бы лететь домой. Я целый день сидел на одном месте.

— Но…

— Это не страшно, — быстро проговорил Тео. — Мне разрешают взлетать, если я связан с другим летуном. Вы найдете мой аппарат и костюм в багажнике.

— Твой отец об этом не упоминал. — Хэссон начал испытывать неловкость. — Он попросил довезти тебя на машине.

— Но это не страшно, честно. Я часто летаю из школы домой. — В голосе Тео появились нотки нетерпения. — Барри Латц предложил полететь со мной, а он лучший воздушник в Триплтри.

— Это тот рыжий, с которым ты разговаривал?

— Да. Лучший летун в стране.

— Правда?

Хэссон бросил взгляд на Латца, который сразу же отвернулся и уставился вдаль, поглаживая ноздри большим и средним пальцами.

Тео улыбнулся:

— Так мне можно взять костюм и аппарат?

Продолжая оценивающе разглядывать Латца, Хэссон пришел к решению.

— Извини, Тео. Я не могу взять на себя такую ответственность, если не получил прямого согласия твоего отца. Ты же видишь, в каком я оказался положении, правда?

— Я? Я вообще ничего не вижу, — горько проговорил Тео.

С помощью палки он нашел машину, залез в нее и уселся. Под пристальными взглядами остальных парней Хэссон опустился на водительское место, стараясь не морщиться от вдруг вспыхнувшей резкой боли в позвоночнике. Он включил двигатель, отъехал от взлетной площадки и повернул к городу. Тео хранил укоризненное молчание.

— Да и вообще, сегодня отвратительная погода для полетов, — спустя какое-то время заметил Хэссон. — Слишком холодно.

— От чинука на высоте теплее.

— Сегодня нет чинука, только низкая облачность да еще нисходящие потоки с гор. Поверь, тебе не о чем жалеть.

Казалось, Тео немного оживился.

— Вы много летаете, мистер Холдейн?

— Э-э… нет. — Хэссон понял, что не стоит продолжать разговор о полетах в присутствии заболевшего небом парнишки. — По правде говоря, я совсем не летаю.

— Ох. Извините.

— Ничего.

Извинение показало, что мальчишка рассматривает такое признание, как позорное, и несмотря на то, что подсказывал ему здравый смысл, Хэссону вдруг захотелось продолжить эту тему.

— Знаешь ли, нет ничего плохого в желании путешествовать с комфортом.

Тео покачал головой и ответил с хладнокровной уверенностью:

— Летать совершенно необходимо. Когда я снова буду видеть, я буду там просто жить. Только это и есть жизнь.

— Кто так говорит?

— Ну, хотя бы Барри Латц, а уж он-то знает. Барри говорит, что хорошего воздушника узнаешь с первого взгляда.

Хэссон услышал неприятный отголосок идей ангелов — непоследовательного, полуинстинктивного образа мышления, слишком примитивного, чтобы назвать его философией. С этими идеями, возникавшими в умах некоторых «мудрецов», кто подобно суперменам летал высоко над спящей землей, он боролся, кажется, всю жизнь. Хэссон вспомнил сконденсировавшуюся на костюме Латца влагу, и снова, совершенно непроизвольно, сидевший в нем полицейский начал проверять свои впечатления.

— Похоже, Барри рассказывает тебе массу интереснейших историй, — сказал он. — Ты с ним хорошо знаком?

— Достаточно хорошо, — с простодушной гордостью ответил Тео. — Он много со мной разговаривает.

— Он сегодня днем немного побегал в облаках?

Лицо Тео переменилось.

— Почему вы спрашиваете?

— Просто так, — ответил Хэссон, поняв, что выдал себя. — Просто поинтересовался. Был он наверху?

— Барри почти все время проводит наверху.

— Погода не из таких, какие я бы выбрал, чтобы дырявить облака.

— Кто сказал, что он летал в облачности?

— Никто. — Желая закончить разговор, Хэссон осмотрел ряды незнакомых домов. — Я не уверен, что помню, как отсюда добраться домой.

— Нет ли на следующем перекрестке здания из коричневого стекла? — спросил Тео. — Мебельный магазин с проекцией большого кресла на крыше?

— Да, прямо перед нами.

— Сделайте там левый поворот и поезжайте по улице, пока не попадете на северное шоссе. Так чуть дальше, но если вы не знаете города, этот путь проще.

— Спасибо.

Хэссон выполнил указания и с любопытством взглянул на своего пассажира, гадая, сохранились ли у него остатки зрения.

— Я только могу отличить ночь от дня, — объяснил Тео, — но у меня хорошая память.

— Я не собирался…

Тео улыбнулся:

— Всех удивляет, что я не абсолютно беспомощен. У меня в голове карта города и я отмечаю на ней, где нахожусь. Я двигаю точечку по улицам.

— Вот это да!

Стойкость парнишки изумила Хэссона.

— Жаль, что этот способ не работает в воздухе.

— Но ведь через пару лет ты будешь в порядке?

Улыбка Тео стала жестче.

— Вы говорили с отцом.

Хэссон покусал нижнюю губу, еще раз убедившись, что Тео очень наблюдательный человек, не признающий пустых разговоров.

— Твой отец действительно сказал мне, что через два года тебе сделают операцию или что-то вроде того. Может, я его неправильно понял.

— Нет, вы поняли его правильно, — непринужденно проговорил Тео. — Мне надо только подождать еще два года — а это пустяк, верно? Просто пустяк.

— Я бы этого не сказал, — пробормотал Хэссон, жалея, что этот разговор вообще начался и что он не в своей комнате в безопасности, за запертой дверью, опущенной занавеской, что его миром не служит сцена телевизора. Он покрепче ухватился за руль и сосредоточился на разметке дороги, уходившей, петляя, через пригород к северу. Дорога шла по выемке между крутыми снежными склонами, которые скрывали все признаки жилья, и казалось, будто машина едет по безлюдной пустыне.

Хэссон внимательно всматривался в лежащий перед ним темно-серый треугольник неба, как вдруг что-то ударило машину, достаточно сильно, чтобы заставить ее подпрыгнуть на рессорах. Похоже было, что удар пришелся в крышу.

Тео выпрямился.

— Что это было?

— По-моему, у нас гость, — сказал Хэссон.

Он мягко нажал на педаль тормоза, и в то же мгновение на дорогу спланировал летун, приземлившись метрах в ста перед машиной. Это был крупный человек в черном костюме с флюоресцентными оранжевыми ремнями. Несмотря на сумерки, он был в солнечных очках с зеркальными стеклами. Хэссон сразу же узнал Бака Морлачера и одновременно догадался, что партнер, Старр Приджен, в это время сидит на крыше машины, именно он и грохнулся на нее. Машина медленно приближалась к Морлачеру, когда Хэссон с силой вжал педаль тормоза. Фигура в синем костюме съехала по покатому ветровому стеклу, ударилась о капот и соскользнула на землю.

Хэссон тут же пожалел о своем импульсивном поступке. Человек в синем вскочил на ноги, Хэссон узнал узкое, ядовитое лицо Старра Приджена. Приджен распахнул дверцу водителя и широко раскрыл глаза от удивления.

— Эй, Бак, — крикнул он, — тут не Уэрри! Это его чертов кузен из чертовой Англии.

Морлачер постоял мгновение, потом приблизился к машине.

— Все равно, я поговорю с ним.

— Ладно. — Приджен всунул голову в машину, так что его лицо почти коснулось лица Хэссона. — Что за фокусы? — прошипел он. — Что это за идея, вот так скинуть меня на дорогу?

Перепуганный Хэссон потряс головой и почему-то выбрал точно те же слова, которые Приджен произнес утром, когда свалил Эла Уэрри:

— Это была чистая случайность.

Теперь на лице Приджена уже читалась ярость.

— Хочешь, чтобы я тебя отсюда выволок?

— Это была случайность, — повторил Хэссон, глядя прямо перед собой. — Я не привык к таким машинам.

— Если я решу, что у тебя хватило…

— Вылезай оттуда, — приказал Приджену Морлачер.

Хмурый Приджен зашел с другой стороны машины и уставился на Тео Уэрри. Парнишка сидел неподвижно, со спокойным лицом.

Морлачер нагнулся и заглянул к Хэссону.

— Как вас зовут? Холфорд или что-то в этом духе, так?

— Холдейн.

Казалось, Морлачер несколько секунд переваривал эту информацию. На его розовом лице горели два красных треугольника.

— Где Уэрри?

— В восточной части, — ответил Хэссон, словно на допросе. — Там произошло ВС.

— Что? — с подозрением переспросил Морлачер.

— Воздушное столкновение. Двое погибших. Он должен быть там.

— Он должен был там присутствовать ПРЕЖДЕ, чем кого-то убили.

В голосе Морлачера звучала почти не сдерживаемая ярость. Хэссон отметил про себя этот факт и удивился, поскольку Морлачер не произвел на него впечатление гуманиста или человека, болеющего за общественное благо. Он размышлял над этим, когда услышал щелчок справа от себя и, повернув голову, увидел, что Приджен открыл дверцу и с каким-то мрачным, клиническим интересом рассматривает Тео. Но Тео, хоть он и должен был услышать шум и почувствовать струю свежего воздуха, не пошевелился.

Хэссон сделал вид, что ничего не заметил.

— Трудно быть на месте до несчастного случая.

— В жопу такой несчастный случай, — прорычал Морлачер — Никакой это не случай. Эта прибалдевшая юная мразь творит, что хочет. А мы ПОЗВОЛЯЕМ творить, что они хотят.

— Один из них тоже погиб.

— И, по-вашему, это все исправит?

— Нет, — вынужден был согласиться Хэссон, — но это показывает…

— Второй погибший не был неизвестно кем, знаете ли. Это был важный гость нашей страны. Важный гость! И видите, что с ним случилось?

— Вы были с ним знакомы?

Хэссон отвлекся от разговора о погибшем летуне: Приджен расставил пальцы руки и поднес ее почти к самому носу Тео. Парнишка почти сразу же почувствовал ее присутствие и резко отдернул голову. Губы Приджена смешливо задергались под жиденькими усиками, и он повторил свой эксперимент, только на этот раз держа руку чуть подальше. Хэссон уставился на собственные пальцы, сжавшие рулевое колесо, и постарался сообразить, о чем говорит Морлачер.

— …сегодня вся пресса, — возмущался тот, — и что все из этого заключат? Я скажу вам, что все заключат. Они скажут, что летать к северу от Калгари небезопасно. Они будут говорить, что здесь живут ковбои. Скажу я вам, тут любой…

Огромные передние зубы Морлачер громко щелкнули, прервав поток слов: гнев его превзошел выразимый уровень.

Хэссон смотрел не него снизу вверх, немой, беспомощный, растерянный и не знал, чего ожидать от этих хищных незнакомцев. Неужели они применят силу против больного и слепого? Рядом с ним Тео мотал головой, пытаясь избежать близости невидимой руки Приджена.

— Когда увидите Уэрри, передайте ему, что с меня хватит, — наконец сказал Морлачер. — Передайте ему, что я сыт по горло всем этим и что я приду к нему поговорить. Поняли?

— Я ему передам, — ответил Хэссон, с облегчением заметив, что рука Морлачера легла на пояс с пультом управления.

— Пошли, Старр! У нас есть работа.

Морлачер повернул ручку и унесся в небо, за долю секунды исчезнув из ограниченного крышей машины поля зрения Хэссона. По другую сторону машины Приджен громко щелкнул пальцами перед самым носом Тео, вновь заставив паренька отпрянуть, а потом снова уставился на Хэссона мрачным и враждебным взглядом. Не отводя глаз, он попятился, подпрыгнул и исчез. Наступила тишина, которую нарушало только бормотание ветерка в открытых дверях машины.

Хэссон неуверенно засмеялся.

— Что все это должно было означать?

Тео сжал губы, отказываясь разговаривать.

— Очень мило с их стороны заскочить, чтобы повидать нас, — проговорил Хэссон, стараясь избавиться от ощущения беспомощности и стыда. — Дружелюбный народ у вас тут живет.

Тео протянул руку, закрыл дверцу машины и чуть передвинулся на сиденье, давая знать, что хочет ехать домой. Хэссон сделал глубокий вдох, закрыл дверцу со своей стороны и включил зажигание. Они выехали из выемки. Вдалеке показались дома — в некоторых уже светились окна. Во все остальные стороны простиралась незнакомая земля, и покрывавший ее снег в сумерках стал таким же серым, как небо. Хэссон почувствовал себя совершенно одиноким.

— Честно говоря, я растерялся, — решил объясниться он. — Я в городе всего несколько часов… никого не знаю… и не понимаю, как вести себя в этой ситуации.

— Ничего, — ответил Тео. — Вы вели себя точно так же, как вел бы себя отец.

Взвесив эту фразу, Хэссон понял, что его оскорбили, но решил не защищаться.

— Не могу понять, почему Морлачер так себя ведет. Он что, мэр города или еще кто?

— Нет, он просто наш добрый местный гангстер.

— Тогда что он задумал?

— Об этом лучше спросите отца. Он работает на Морлачера, так что должен знать.

Хэссон бросил взгляд на Тео и увидел, что лицо у того побледнело и стало каким-то суровым.

— Ну, это, наверное, немного чересчур, а?

— Думаете? Хорошо, давайте скажем так, — Тео говорил с горечью, которая делала его гораздо старше, — мистер Морлачер устроил моего отца на должность начальника полиции и сделал это потому, что знал: от отца на этом посту не будет никакого проку. Идея заключалась в том, что мистер Морлачер сможет тогда делать в Триплтри все, что только пожелает, без всяких помех со стороны блюстителей закона. Теперь положение изменилось, и мистеру Морлачеру понадобилось, чтобы на него хорошенько поработали. Но это некому сделать. Я уверен, что вы сумеете оценить юмор ситуации. Остальные жители города уже оценили.

Слова парнишки прозвучали как тщательно продуманная и отрепетированная речь, которую повторяли много раз и многим людям, и Хэссон понял, что нечаянно погрузил кончики пальцев в глубокое темное озеро семейных взаимоотношений. Цинизм Тео потряс его, и он решил поскорее отступить, чтобы не быть втянутым в чужие проблемы. Он приехал в Канаду только отдыхать и поправляться, а в конце назначенного ему срока упорхнуть, свободный и ничем не обремененный. Хэссон уже убедился, что жизнь — достаточно трудная штука…

— Кажется, через пару минут мы будем дома, — сказал он. — Впереди видна дорога, похожая на северное шоссе.

— Поверните здесь направо, потом третий поворот направо, — ответил Тео со странной интонацией, словно он был разочарован реакцией Хэссона на его так хорошо отрепетированную речь. Он несколько раз передвинулся на сиденье, угрюмый и умненький. Похоже было, что его что-то сильно беспокоит.

— Сегодняшний несчастный случай, — сказал он. — Это серьезно?

— Достаточно серьезно: двое погибших.

— Почему мистер Морлачер говорил об убийстве?

Хэссон притормозил на перекрестке.

— Насколько я знаю, какой-то дебил начал бомбить восточный подлет. Результат был неизбежен.

— Кто говорит, что он неизбежен?

— Тип по имени Исаак Ньютон. Если кто-то настолько чокнулся, что отключает аппарат в полете, то достаточно семи секунд, чтобы он достиг смертельной скорости в двести километров в час, и какой бы вектор он ни попытался добавить… — Хэссон умолк, почувствовав на себе взгляд невидящих глаз Тео. — Мы такие вещи знаем, ведь мы оформляем страховые выплаты.

— Да, наверное, — озадаченно проговорил Тео.

Хэссон гадал, верны ли слухи о таинственной проницательности слепых. Он следовал указаниям, которые давал ему Тео, и вскоре уже останавливал машину у дома Эла Уэрри. Тео что-то переключил в своей палке, оживив таким образом встроенные в нее рубиновые бусины, вышел из машины и направился к дому. Хэссон снял свой телевизор с заднего сиденья и последовал за ним, радуясь тому, что может повернуться спиной к темнеющему миру.

Прихожая показалась ему еще меньше, чем прежде, потому что посредине ее Тео снимал пальто, а к запахам восковой мастики и камфары на этот раз прибавился аромат кофе. Беспокойство Хэссона усилилось: предстоящая встреча с почти незнакомыми людьми, с которыми придется вести непринужденную беседу, пугала его. Он начал подниматься по лестнице, с трудом справляясь с желанием помчаться через две ступеньки, пока в прихожую никто не вышел.

— Скажи вашим, что я пошел разбирать свои вещи, — негромко попросил он Тео. — Потом я хочу немного привести себя в порядок.

Хэссон уже дошел до площадки, когда снизу донесся звук поворачивающейся дверной ручки. Он тут же бросился в свою комнату, поставил телевизор на кровать и запер за собой дверь. В сумерках комната казалась темной и странной. Лица с фотографий смотрели друг на друга, молча обмениваясь какими-то сведениями, решая между собой, как относиться к пришельцу и следует ли его игнорировать. Хэссон задернул занавески, включил свет и занялся установкой телевизора на столике у кровати. Он включил его, создав миниатюрную сцену, на которой расхаживали и трудились крошечные человеческие фигурки, безупречно имитирующие настоящую жизнь.

Хэссон потушил свет, поспешно скинул с себя верхнюю одежду и, не отрывая взгляда от цветного микрокосма, забрался в постель. Он натянул одеяло так, что почти закрыл голову, создав еще одну преграду между собой и внешним миром. Прохладные простыни, соприкоснувшись со спиной, вызвали приступ боли, заставивший его ворочаться и изгибаться целую минуту, но в конце концов Хэссону удалось найти удобное положение, и он начал расслабляться. Используя дистанционное управление, он велел телевизору показать все британские телепрограммы, которые передавались через спутник, и немедленно обнаружил, что в связи с разницей во времени ему доступны только образовательные программы раннего утра. В конце концов Хэссон выбрал голофильм, который показывала местная станция и пообещал себе, что при первой же возможности вернется в магазин и купит библиотечку с британскими комедиями и драматическими сериалами. Тем временем согрелся и успокоился, боль его отпустила, необходимости думать не было…

Из электронного полусна Хэссона вывел настойчивый стук в дверь. Он сел в постели и осмотрелся. Было уже темно. Хэссону не хотелось покидать кокон одеяла. Стук повторился. Хэссон поднялся, подошел к двери и, приоткрыв ее, увидел Эла Уэрри в полной форме.

— Здесь совершенно ничего не видно. — С этими словами Уэрри включил свет. — Ты спал?

— Ну, скорее отдыхал, — ответил, моргая, Хэссон.

— Хорошая мысль. К приходу гостей будешь в форме.

Хэссон почувствовал, что внутри у него что-то дрогнуло.

— Какие гости?

— Ого! Я вижу, ты-таки купил себе телевизор. — Уэрри подошел поближе и присел на корточки, рассматривая устройство. На лице у него отразилось сомнение. — Изящная штучка, а? Когда привыкнешь к двухметровой сцене, как у нас в гостиной, то ни с чем другим связываться уже не хочется.

— Вы что-то сказали о гостях?

— Конечно. Ничего особенного. Просто несколько друзей зайдут познакомиться с тобой и немного выпить. Но могу обещать тебе, Роб, что ты увидишь настоящее гостеприимство Альберты. Тебе будет очень весело.

— Я… — Хэссон посмотрел на оживленное лицо Уэрри и понял, что уговорить его не удастся. — Не стоило беспокоиться.

— Никакого беспокойства, особенно, если вспомнить, как вы принимали меня в Англии.

Хэссон сделал еще одну попытку припомнить их первую встречу и выпивку, воспоминания о которой так лелеял Уэрри, но в памяти ничего не возникало, и он почувствовал смутную вину.

— Кстати, я сегодня днем встретился с вашим другом Морлачером.

— Да неужто? — Похоже было, что Уэрри нисколько не озабочен.

— Он сказал, что человек, которого сегодня убили, был какой-то шишкой.

— Чушь! Он был ответственным за закупки из Грейт Фоллз. Конечно, он не заслуживал смерти, но это был обыкновенный мужик, приехавший к нам в заурядную деловую поездку. Очередная цифра в статистике.

— Тогда почему?..

— Бак всегда так разговаривает, — сказал Уэрри, но спокойствие его слегка нарушилось. — Он вбил себе в голову, что Комитет по гражданской авиации можно будет уговорить продлить воздушный коридор «север-юг» от Калгари до Эдмонтона, может, даже до самой Атабаски. Он выступает по телевидению, собирает подписи под прошениями, привозит сюда за свой счет всяких бонз… Похоже, Морлачер не может понять, что сюда просто нет срочных грузовых перевозок, которые оправдали бы затраты.

Хэссон кивнул, представив себе стоимость установки серии автоматизированных радарных станций, энергетических барьеров и полицейских постов, которые потребовались бы для того, чтобы довести уровень безопасности на трехсоткилометровом отрезке до уровня, обусловленного ассоциациями пилотов.

— А на что ему это вообще?

— «Чинук». Большое эскимо. Гостиничка на палочке. — Уэрри помолчал. — Бак считает, что мог бы получить обратно деньги своего родителя. Он представляет себе «Чинук» в виде роскошного отеля при аэропорте, центра для конференций, миллиардного борделя, стадиона для Олимпийских игр, здания ООН, планеты Диснея, последней дозаправочной станции для полетов на Марс… Назови что угодно — Бак скажет, что у него это есть.

Хэссон сочувственно улыбнулся горькому красноречию Уэрри: у того тоже были свои болячки.

— Он сегодня днем весь распалился.

— Чего же он от меня ждет?

— Насколько я понял, Морлачер собирается придти и лично сказать вам, чего он ждет. Я пообещал ему, что передам вам это.

— Спасибо! — Уэрри ерошил ворс ковра носком сияющего сапога. — Иногда я жалею, что… — Он посмотрел на Хэссона из-под сдвинутых бровей и неожиданно улыбнулся, вернувшись к роли беззаботного полковника. Пальцы его скользнули по тонкой линии усиков, словно проверяя, на месте ли они. — Послушай, Роб, у нас найдутся темы и поинтереснее, — сказал он. — Ты приехал сюда забыть про полицейские дела, и я собираюсь проследить, чтобы это так и было. Я требую, чтобы через тридцать минут ты спустился вниз, принарядившись к гостям и с хорошей жаждой. Ясно?

— Я бы наверное, не отказался выпить, — согласился Хэссон. Слишком многое произошло с ним за один день, и он по опыту знал, что понадобится по крайней мере четверть литра виски, чтобы ему удалось достаточно легко погрузиться в сон и не видеть во сне полетов.

— Ну, вот это мне нравится.

Уэрри хлопнул Хэссона по плечу и вышел из комнаты, оставив слабый аромат, в котором смещались запахи талька, кожи и машинного масла.

Хэссон с сожалением посмотрел на постель и уютно светящийся телевизор и принялся распаковывать вещи. Какой бы ужасной ни была перспектива встречи с гостями, она предоставляла Хэссону большую свободу действий, чем если бы он проводил вечер с Элом Уэрри и его домочадцами. Хэссон сможет забиться в уголок неподалеку от источника выпивки и смирно сидеть, пока не настанет время улизнуть. Так он доживет до следующего дня, когда можно будет перегруппировать силы и выдержать новые нападения.

Собрав свои туалетные принадлежности, Хэссон чуть приоткрыл дверь и прислушался, чтобы не столкнуться с Мэй или Джинни Карпентер. Потом он крадучись направился к ванной. На полпути он оказался у еще одной чуть приоткрытой двери и заметил, что комната попеременно то освещается, то погружается в полную темноту. Хэссон поспешно прошел мимо, вошел в ванную и потратил пятнадцать минут на то, чтобы принять душ и вообще привести себя в приличный вид. Он еще раз убедился в том, что из незнакомого зеркала на тебя всегда смотрит незнакомец. Единственное объяснение, которое смог придумать Хэссон — это то, что люди всегда бессознательно позируют, стремясь создать в новом зеркале желаемый облик.

На этот раз Хэссон был захвачен врасплох видом темноволосого, мускулистого мужчины, чье лицо портила опасливая напряженность в уголках рта и глаз. Он встал перед зеркалом, сознательно расправил складки лица и постарался уничтожить все следы усталости и жалости к себе. Потом вышел из ванной и направился в свою комнату. Средняя дверь все еще была приоткрыта и за нею по-прежнему то вспыхивал, то гас свет. Хэссон прошел мимо, но тут его стали одолевать опасения, что там какие-то странные неполадки с электричеством, из-за которых может загореться сухой деревянный дом. Он вернулся, приоткрыл дверь и заглянул внутрь. Тео Уэрри по-турецки сидел на кровати, держал перед собой настольную лампу и мерно нажимал на кнопку. Хэссон попятился, стараясь двигаться как можно тише, и вернулся к себе в комнату. Сейчас он со стыдом осознал, что могут быть увечья и похуже лопнувших позвоночных дисков и переломанных костей.

Двигаясь медленно и задумчиво, он надел удобные брюки и мягкую коричневую рубашку. Хэссон был готов как раз к приезду гостей. Их голоса неровными волнами пробивались из прихожей. Они звучали громко, непринужденно, жизнерадостно, как и полагалось членам клуба тех, кто чувствовал себя у Эла Уэрри как дома, клуба, к которому Хэссон не принадлежал. Он три раза открывал дверь своей комнаты и три раза возвращался, прежде чем набрался, наконец, решимости спуститься вниз.

Первой, кого увидел Хэссон, войдя в комнату, была Мэй Карпентер. Теперь на ней было несколько лоскутков белой полупрозрачной ткани, скрепленных тонкими золотыми цепочками. Она повернулась к нему с ясной улыбкой и чуть не погубила гостя своим потрясающим обликом. Хэссон моргнул, стараясь побыстрее придти в себя, и лишь потом заметил других женщин в не менее экзотических нарядах и мужчин в колоритных шитых тесьмой пиджаках. До него дошло, что, вопреки его словам Уэрри, данное событие требовало праздничной одежды. «Все, — укорил его внутренний голос, — на тебя смотрят». Хэссон замялся в дверях.

— А вот и он! — крикнул Эл Уэрри. — Входи и знакомься с компанией, Роб.

С рюмкой в руке, Уэрри, так и не сменивший своего форменного мундира, схватил Хэссона за локоть и подвел к собравшимся.

Не зная, что сказать, Хэссон перевел взгляд на форму Уэрри и спросил:

— Вы сегодня дежурите на вызовах?

Казалось, Уэрри удивился:

— Конечно, нет.

— Я просто подумал…

— Поздоровайся с Франком и Кэрол, — перебил его Уэрри, а потом пошел целый ряд бессмысленных представлений, во время которых Хэссону не удалось запомнить ни одного имени. Одурев от вереницы одинаковых улыбок, рукопожатий и дружелюбных приветствий, Хэссон прибился к столу с напитками, которым командовала Джинни, облаченная все в тот же костюм из меднотекса, который он видел на ней днем. Она уставилась на Хэссона и застыла, неумолимая как рыцарские доспехи.

— Дай человеку выпить, — со смешком сказал Уэрри. — Вон любимое виски Роба «Локхарт». Налей ему побольше.

Джинни взяла бутылку, критически рассмотрела этикетку и налила небольшую порцию.

— К нему что-нибудь нужно?

— Спасибо, содовой.

Хэссон принял из ее рук стопку и под благосклонным наблюдением Уэрри проглотил большую часть ее содержимого. Правда, он все-таки скривился, когда почувствовал, что виски разбавлено тоником.

— Нормально, а? — забеспокоился Уэрри. — Я несколько дней разыскивал эту марку.

Хэссон кивнул.

— Я просто никогда раньше не пробовал его с тоником.

Изумленное восхищение отразилось на лице Уэрри.

— Неужто Джинни долила тебе не то! Ну и тетка!

— Ему бы следовало пить обычное ржаное виски с имбирным лимонадом, как делают все остальные, — бесстыдно заявила Джинни, и Хэссон понял, что она специально испортила ему смесь. Озадаченный и расстроенный ее враждебностью, он отвернулся и молча стоял, пока Уэрри наливал ему новую стопку. На этот раз она оказалась до краев наполнена почти чистым виски. Хэссон ушел в тихий уголок и занялся выпивкой, методично и безрадостно: он надеялся оглушить себя до такого состояния, в котором присутствие незнакомых людей окажется неважным.

Вечеринка продолжалась. Образовывались и рассасывались разные центры и группы, разговоры постепенно становились все громче — пропорционально количеству выпитого спиртного. Эл Уэрри видимо решил, что выполнил свой долг хозяина по отношению к Хэссону, и теперь беспрестанно сновал среди своих друзей, не задерживаясь ни в одной группе больше нескольких секунд: здоровый, щеголеватый, ловкий — и совершенно неуместный в своей шоколадно-коричневой форме. Мэй Карпентер почти все время была окружена не меньше, чем тремя мужчинами. Казалось, она совершенно поглощена ими, но тем не менее ей всегда удавалось перехватить взгляд Хэссона, когда он смотрел в ее сторону.

Хэссону пришло в голову, что у Уэрри с Мэй есть нечто общее: они оба оставались для него абсолютно непонятными. Их физическое присутствие настолько угнетало его, что совершенно заслоняло их внутреннюю сущность. Например, Мэй вела себя так, словно она находит Хэссона привлекательным, хотя он давно поставил крест на себе как на мужчине. Возможно, у Мэй сильны материнские инстинкты, об этом Хэссон просто не мог что-либо сказать. Он пытался решить эту проблему в перерывах между беседами с незнакомыми мужчинами и женщинами, которые по очереди решали облегчить его одиночество. Шум в комнате нарастал. Хэссон упорствовал в поглощении спиртного, пока не допил бутылку и вынужден был перейти на ржаное, которое нашел невкусным, но вполне приемлемым.

В какой-то момент, когда свет был притушен и многие начали танцевать, Хэссон сделал великое открытие — оказалось, что пухленький розовощекий молодой человек, беседующий с ним, вовсе не фермер, как можно было бы решить по его внешнему гаду, а врач по имени Дрю Коллинз. В его сознании тут же всплыло воспоминание, которое Хэссон постарался спрятать подальше: Тео Уэрри сидит один в своей комнате и подносит настольную лампу к глазам.

— Я бы хотел вас кое о чем спросить, — сказал он, сомневаясь относительно этичности вопроса. — Я знаю, что время неподходящее и все прочее…

— Плюньте на эту чушь, — уютно ответил Дрю. — Я вам выпишу рецепт даже на бумажной салфетке.

— Это не обо мне, я подумал, не лечите ли вы Тео.

— Угу, я присматриваю за юным Тео.

— Ну… — Хэссон закрутил в рюмке виски, так что в нем получилась воронка. — Правда, что через два года к нему возвратится зрение?

— Абсолютная правда. На самом деле даже немного раньше.

— Почему надо столько ждать и не сделать операцию побыстрее?

— Дело не столько в самой операции, — объяснил Дрю, видимо, довольный возможностью поговорить на профессиональную тему. — Дело в том, что это кульминация трехлетнего курса лечения. То, чем страдает Тео, известно как осложненная катаракта. Это не значит, что сама по себе катаракта сложная: просто он получил ее в слишком раннем возрасте. Еще двадцать лет тому назад существовал один-единственный способ лечения: удалить помутневшую часть хрусталика. Но это оставило бы его полуслепым, а теперь мы можем восстановить прозрачность. В течение трех лет надо капать в глаз лекарство, но зато по окончании этого срока простой укол специального энзима сделает хрусталик прозрачным. Это настоящая революция в медицине.

— Да, похоже, что так, — согласился Хэссон. — Только…

— Только что?

— Три года — это большой срок для жизни в темноте.

Неожиданно Дрю придвинулся поближе к Хэссону и понизил голос:

— Сибил вас тоже втянула!

Хэссон молча уставился на него, стараясь спрятать смятение.

— Сибил? Нет, она меня не втягивала.

— Я подумал, что могла втянуть, — доверительным тоном проговорил Дрю.

— Она связалась кое с кем из родни Эла и заставила их надавить на него, но, слава Богу, Эл — единственный, кто юридически ответственен за парнишку, и сам он принимает решение.

Хэссон порылся в памяти и смутно вспомнил, что Сибил — имя бывшей жены Уэрри. В его мозгу забрезжило понимание.

— Ну, — осторожно заметил он, — в этом новом методе есть «за» и «против».

Дрю покачал головой.

— Единственное «против» — это трехлетняя отсрочка, но для подростка это небольшая цена за идеальное зрение.

— Не большая?

— Конечно. Ну, как бы там ни было, Эл принял решение, и Сибил следовало бы помогать ему, хотя бы ради Тео. Лично я считаю, что если принять во внимание все соображения, он сделал правильный выбор.

— Наверное…

Хэссон почувствовал, что впереди наметились опасные подводные камни, и стал искать, на что бы переключить разговор. По какой-то непонятной причине ему в голову пришла мысль о человеке, которого он встретил в магазине здоровой пищи в центре города.

— У вас здесь большая конкуренция со стороны альтернативных методов лечения?

— Практически никакой. — Дрю скосил глаза и удивленно поднял брови, когда к ним присоединилась Джинни Карпентер. — Законы Альберты довольно строги на этот счет. А почему вы спрашиваете?

— Да просто так. Я сегодня натолкнулся на интересного типа — азиата, который торгует здоровой пищей. Он сказал, что его зовут Оливер.

— Оливер? — Дрю был явно озадачен.

— Это Оли Фан, — вмешалась Джинни, кудахтая, как ведьма из диснеевского мультика. — Ты держись от него подальше, парень. От всех китаезов надо держаться подальше. Они могут жить там, где любой белый протянет ноги, потому что они только и думают, на чем бы сделать деньги. — Джинни мгновение постояла, раскачиваясь: рюмка в руках, щеки раскраснелись от спиртного. — Хочешь знать, как эти сукины дети делают деньги в своих магазинчиках, когда нет покупателей?

— Что я хочу, так это еще выпить, — отозвался Дрю и попытался уйти.

Джинни схватила Хэссона за руку.

— Я тебе скажу, что они делают. Они не могут стерпеть, чтобы хоть минута прошла без заработка, поэтому просто стоят у прилавка, открывают коробки со спичками и достают из каждого по спичке! По одной спичке из каждого коробка! Никто одной не хватится, но стоит им сделать это пятьдесят раз, и у них для продажи есть лишний коробок. Белый так уродоваться не будет, но китаез просто стоит вот так… По одной спичке из каждого коробка!

Хэссон на секунду задумался над рассказом, поместил его в группу «Сказки с расистским уклоном» и тут же заметил ошибку в его внутренней логике.

— С трудом верится.

Джинни поразмыслила над его словами и, похоже, заметила их двусмысленность.

— По-твоему, я все это выдумала?

— Я не хотел создать впечатление… — Хэссон невинно улыбнулся, не желая столкновения с жесткой старушкой. — По-моему, я тоже хочу еще выпить.

Джинни щедро махнула рукой по направлению к столу.

— Давай, лакай, дружище.

Хэссон придумал несколько ответов, от холодно-саркастического до грубо-непристойного, но опять в его мозгу произошел вербальный затор, осложненный смущением, усталостью и страхом. Он услышал, что бормочет Джинни слова благодарности, и попятился от нее, как придворный, которого отпустил монарх. Хэссон долил себе рюмку и, решив, что пьет сегодня слишком много, взял на вооружение метод Уэрри — постоянно переходить от одной группы к другой, пока не появится возможность сбежать и спрятаться в своей комнате. Очень скоро избыток спиртного в соединении с усталостью привели его в гипнотическое состояние, так что комната показалась Хэссону экраном, на котором проецировались плоские и бессмысленные изображения человеческих фигур, напоминающие тени от угасающего огня.

Вдруг Хэссон с изумлением заметил, что втянут в какую-то пьяную игру, правил которой ему никто не объяснил, но которая сопровождалась постоянным движением в темноте, перешептываниями, хохотом, хлопаньем невидимыми дверями. Ему пришло в голову, что наступил момент побега, что, если ему повезет, он сможет благополучно лечь в постель прежде, чем его отсутствие будет замечено. Хэссон попытался сориентироваться в темноте, но его движению мешали другие, кто, казалось, несмотря на отсутствие света, обладают магической способностью знать, куда идут и что делают. Перед ним открылась дверь, за ней оказалась освещенная комната. Несколько рук толкнули Хэссона вперед. Он услышал, как дверь за ним захлопнулась и тут же понял, что оказался на кухне наедине с Мэй Карпентер. Его сердце неровно заколотилось.

— Ну, вот это сюрприз, — сказала она негромко и подошла к Хэссону. — Какой у вас знак?

— Знак? — непонимающе уставился на нее Хэссон.

В мягком свете низко расположенной лампы ее тончайший наряд, казалось, почти не существовал вовсе, и Мэй превратилась в горячечное эротическое видение.

— Да. У меня весы. — Она протянула карточку, на которой были изображены две чашки весов. — А у вас что?

Хэссон уставился на свою правую руку. Оказывается, он держал карточку, на которой тоже был знак весов.

— Одинаковые, — сказала Мэй. — Это удача для нас обоих.

Без всяких колебаний она обняла Хэссона за шею и притянула его к себе. Перед поцелуем Хэссон увидел ее приоткрытый рот, показавшийся ему огромным — как у кинобогини на увеличенной фотографии, такой же идеализированный, как рот любой воплощенной женственности на киноафише — безукоризненные математические кривые, выпуклая алость и ряд белых плоскостей заполнили поле его зрения. Во время поцелуя Хэссон испытывал ощущение нереальности происходящего, но в то же время руки его и тело получали другие впечатления, напоминая о том, что дело жизни — это жизнь, и что у жизни с ним еще не кончены счеты. Это озарение испугало Хэссона своей силой и простотой и заставило отстраниться от Мэй.

— Это хорошо, — проговорил он, отчаянно пытаясь найти верные слова. — Но я очень устал, мне надо пойти лечь.

— Может, это и к лучшему, — согласилась Мэй с откровенностью, которая показалась Хэссону бесконечно волнующей и лестной.

— Пожалуйста, извините меня.

Он повернулся, сумел определить дверь, которая вела в прихожую, и вышел. Там было пусто и темно, но кто-то пристроил на разбухшей вешалке летный костюм с неотстегнутым шлемом и вспыхивающими сигналами на плечах и лодыжках. Хэссон протиснулся мимо этого гомункулуса, поднялся наверх и запер за собой дверь. Подойдя к окну, он раздвинул занавески и посмотрел в незнакомый ночной мир. Прямо из темноты легко и медленно падал снег. Под окном росло большое дерево, сквозь голые ветви которого лил свое сияние уличный фонарь. Мириады отсветов, искорок и отражений в конусе света создавали странное впечатление, будто заглядываешь в длинный тоннель из паутины.

Хэссон минуту стоял у окна, пытаясь освоиться с мыслью, что впервые посмотрел в него всего двенадцать часов тому назад, что прошло меньше дня его отдыха. Память разбухла от новых лиц, голосов, имен и мыслей. Он подошел к постели, скинул с себя одежду и надел пижаму. Как обычно по вечерам Хэссон двигался легко и без затруднений: длинный период подвижности размял его суставы и мускулы. Впрочем, теперь наступил момент получить порцию боли на сон грядущий.

Хэссон лег в постель, и как только его не защищенная дневной одеждой спина соприкоснулась с матрацем, началась привычная война. Конфликт возник между разными группами мышц, пытающихся получить преимущество в этом новом состоянии расслабленности и устроить более мощный залп мучений. Проигравшим в любом случае оказывался Хэссон. Он молча переносил эту борьбу, пока приступы боли не стихли, и вскоре после этого заснул: раненый воин, измученный, потерпевший поражение во всех столкновениях этого дня.

4

Сон был знакомый — из раннего периода жизни Хэссона, всякий раз заново переживавшего одно и то же событие. Особое событие.

Приготовления шли много дней, причем Хэссон даже себе не признавался в том, что было у него на уме. Сначала было воздушное путешествие на Гебриды, и в том, что он предпочел отправиться туда в одиночку, еще не было ничего необычного. Потом он добыл запасные аккумуляторы и специальные кислородные баллоны увеличенной емкости, но даже это можно было бы истолковать как разумную предосторожность перед дальним полетом над малонаселенной местностью. И Хэссон уже начал свой большой подъем, когда, наконец, понял, что именно он делает.

Некоторые люди, получив в руки новый механизм, обязательно выясняют пределы его возможностей. АГ-аппарат работал, искажая линии гравитационного поля таким образом, что надевший его как бы падал вверх. Ближайшей аналогией может послужить магнитное поле, в котором кусочек металла втягивается в область с наибольшей напряженностью. Поскольку АГ-аппарат получал большую часть своей энергии из самого гравитационного поля, он лучше всего работал на малых высотах. Вблизи поверхности Земли энергия аккумуляторов расходовалась слабо, но когда летун поднимался выше, он обнаруживал, что запасы энергии тратятся все быстрее и быстрее, компенсируя неизбежную потерю коэффициента полезного действия аппарата.

Наиболее очевидным следствием этого было существование предельной высоты, достижимой отдельным летуном, но, как это всегда бывает, предел зависел от определенных технических и индивидуальных параметров. Только что прошедший квалификационную аттестацию воздушный полицейский Роберт Хэссон не больше обычного человека интересовался механикой большого подъема. Однако его снедала беспокойная жажда узнать свои собственные психологические возможности, выяснить, у кого предел подъема окажется выше — у человека или у машины. Хэссон знал, что это навязчивая идея, что в ней нет ничего нового или необычного, и все же этот эксперимент необходимо поставить…

На рассвете летнего дня Хэссон поднялся с полуострова Ай на Льюисе и установил скорость подъема 250 метров в минуту. Для АГ-аппарата эта скорость была достаточно умеренной, но масса Хэссона сильно увеличилась за счет трех дополнительных аккумуляторов, и он вовсе не хотел перегружать какую-нибудь часть механизма, поскольку от этого во многом зависела его жизнь. Максимальная масса, которую можно поднять на АГ-аппарате, ограничена тем, что выше определенной точки он сам начинает генерировать заметное гравитационное поле. Последнее нарушает особую структуру силовых линий, создаваемую антигравитатором. Базовый вес, как называли нагрузку учебники, составлял 137,2 килограмма, и его превышение вызывало эффект, называемый коллапсом поля, в результате которого у летуна появлялись все аэродинамические свойства камня.

Не тратя энергию на горизонтальную компоненту полета, Хэссон позволил легкому западному ветерку отнести его к водам Северного Минча. Со всех сторон разворачивались причудливые комбинации суши и воды. Примерно в шестидесяти километрах к востоку показался берег Шотландии. Растительность мелких островов побережья под лучами раннего утреннего солнца сияла пастельными цветами: полосы бледного дымчато-желтого переходили в ярко-зеленый. Береговые линии белой чертой отделялись от ностальгически-плакатного синего океана, а воздух, который вдыхал Хэссон, казался доисторически свежим.

Через двадцать минут после взлета летун достиг высоты пяти километров — намного больше той, которую обычно использовали для личных полетов. Он закрыл щиток шлема и начал пользоваться кислородом из баллона. Под подошвами его ботинок катилась громадная Земля, уже стала заметна ее округлость, и Хэссон ощутил первые признаки своего одиночества. Ни птиц, ни кораблей, ни каких-либо признаков человеческого присутствия — и никаких звуков. Хэссон был один в безмолвных синих высотах небес.

Через сорок минут после взлета он достиг высоты десяти километров и понял, что двигается на уровне полярной тропопаузы. Во время набора высоты воздух вокруг него постоянно холодел: с каждым километром температура понижалась на шесть или более градусов. Но теперь она останется постоянной или даже чуть повысится, когда начнется стратосфера. Правда, Хэссону от этого теплее не станет. Мощные обогреватели его костюма работали на пределе, нейтрализуя почти пятидесятиградусный мороз, поглощая при этом массу энергии аккумуляторов.

Через десять минут Хэссон увидел, как на восток плывет тонкий слой облаков, закрывая Землю, и понял, что пришло время для в высшей степени незаконного поступка (почему ему и пришлось предпринять свой полет в таком удаленном районе). Хэссон проверил свой аккумулятор, увидел, что тот почти сел, и переключился на следующий. В ту ужасную секунду, когда электрическая цепь прервалась и заново включилась, он ощутил, что падает, но аппарат почти тут же снова подхватил его, и Хэссон понял, что набор высоты продолжается. Он отстегнул севший аккумулятор и, испытав мимолетный укол совести, выпустил его из рук. Тяжелый кубик исчез у него под ногами и бомбой понесся вниз к неспокойной поверхности Минча.

В планы Хэссона входило сбросить второй аккумулятор и, может быть, третий — если представится такая возможность. Это было необходимо для того, чтобы уменьшить нагрузку на оставшиеся источники энергии. Однако для этого требовалось одно условие — идеальная видимость. В данном географическом положении шансы на то, что падающий элемент причинит ущерб чьей-то жизни или имуществу, были минимальными, но глубоко засевший инстинкт не разрешал Хэссону даже подумать о том, чтобы бросить твердый предмет сквозь облако. Ему придется просто смириться с прекращением полета.

Мысль об этом вызвала гораздо меньшее разочарование, чем Хэссон мог бы ожидать час тому назад. Он уже поднялся выше, чем большинство летунов забирается даже в мыслях, и безымянная жажда медленно уходила из его души. С другой стороны он уже достиг той области, где исчезли измерения — когда-то здесь царили большие реактивные самолеты — и лететь вверх, в сгущавшуюся синеву, казалось столь же логичным и естественным, сколь и возвращение в древнюю империю людей. Запрокинув голову, безвольно опустив руки и ноги, Хэссон продолжал набирать высоту. Поза его бессознательно повторила ту, в которой средневековые художники изображали человеческие души, поднимающиеся на небеса. Одинокая светлая точка (возможно, Венера) возникла над ним, поманила к себе, и Хэссон поплыл к ней.

Скорость его подъема с каждой минутой снижалась обратно пропорционально нагрузке на аккумулятор, но еще через час он уже был на высоте двадцати пяти километров. Под ним в перламутровом великолепии изгибалась планета Земля. Мир был неподвижен, если не считать все более быстрого отклонения стрелок датчиков на нагрудной панели. Хэссон продолжал подъем.

На высоте тридцати километров над уровнем моря он проверил свои приборы и увидел, что подъем практически прекратился. Генератор антигравитационного поля с громадной скоростью тратил энергию только для того, чтобы не дать ему упасть. Набрать большую высоту можно было бы только сбросив севшие элементы, а Хэссон уже решил, что этого делать нельзя. Да и в любом случае результат не будет иметь особого значения. Он свершил задуманное!

Неподвижно зависнув в сине-ледяном молчании, на пороге космоса, Хэссон осмотрелся и почувствовал… что абсолютно ничего не чувствует. Не было ни страха, ни эйфории, ни изумления, ни гордости достигнутым, ни общения с бесконечностью: вырванный из контекста человечества, Хэссон перестал быть человеком.

Он завершил обзор небес и понял, что здесь он — чужой. Потом повернул рычажок управления на поясе и начал долгий и одинокий спуск на Землю.

5

Хэссон проснулся в ярко освещенной рассеянным светом комнате и, не глядя на часы, понял, что уже очень поздно. Голова у него так болела, что он буквально слышал пульсацию крови в прижатом к подушке виске, а язык казался сухим и заскорузлым. Кроме того, отчаянно болел переполненный мочевой пузырь.

«Только не похмелье, — взмолился Хэссон. — Мне только похмелья недоставало». Какое-то время он лежал неподвижно, заново знакомясь с комнатой и соображая, что вчера произошло такого, от чего в нем возникла нервная дрожь предвкушения. По крайней мере, Хэссон был уверен, что тут таилось удовольствие — удовольствие от… Он на мгновение закрыл глаза: в его мозгу оформился образ Мэй Карпентер, а за ним следом нахлынули все сожаления и возражения, свойственные его возрасту, воспитанию и темпераменту. Мэй слишком молода, она живет с хозяином дома, в котором он гостит, Хэссон предался фантазиям, как подросток. Мэй не в его вкусе, в высшей степени маловероятно, чтобы он ее интересовал — но Мэй по-особому смотрела на него, и она сказала: «Это удача для нас обоих», и еще сказала: «Может, это и к лучшему», а то, что Хэссон никогда по-настоящему с ней не общался и не знает ее, как личность, не слишком важно, потому что у него масса времени, чтобы…

Внезапно возобновившаяся боль в мочевом пузыре привела Хэссона в чувство, ясно показав, что ему пора решать сложную задачу: привести себя в вертикальное положение после долгих часов, проведенных лежа. Первым шагом этой операции было перемещение в горизонтальном положении с постели на пол, поскольку Хэссону предстояло решать инженерную задачу, прямо-таки циклопических масштабов. Ему требовалась твердая и неподвижная опора. Он начал с того, что руками перетащил свои ноги на край матраца, а потом перекатился, схватился за кровать и совершил нечто похожее на управляемое падение на пол. Неизбежный изгиб позвоночника и резкая смена температуры вызвали жуткую боль, которую Хэссон перенес почти безмолвно, уставившись прищуренными глазами в потолок. Когда спазмы начали стихать, он снова перекатился, чтобы лежать ничком, и теперь смог начать медленный процесс — главным образом, методом проб и ошибок — подъема верхней части туловища, под которую он очень осторожно, как каменщик, ставящий подпорки, чтобы удержать непослушную массу камня, подводил все большие и большие порции скелета, пока не достиг вертикального положения.

Через две минуты Хэссон был на ногах. Он тяжело дышал, измученный перенесенной процедурой, но уже мог двигаться. Прошаркав по комнате, Хэссон надел халат и собрал туалетные принадлежности. Потом он прислушался у дверей, чтобы, открыв их, не подвергнуться мучительной необходимости говорить с посторонними. Площадка была пуста и весь этаж казался безлюдным, только снизу доносились приглушенные голоса. В ванной Хэссон почистил зубы и сделал удручающее открытие: две язвочки во рту, которые, как он надеялся, уже проходили, стали теперь еще более болезненными, чем прежде. Вернувшись в свою спальню, он хотел было лечь снова и включить телевизор, но обезвоживание организма вызвало сильнейшее желание выпить чаю или кофе, и с ним просто невозможно было бороться. Хэссон оделся и спустился вниз на кухню, гадая, как ему реагировать, если он застанет Мэй одну. Негромко постучав, Хэссон вошел и увидел, что за круглым столом сидит только Тео Уэрри. На парнишке были спортивные брюки и красный свитер, на красивом юном лице отражалась печаль.

— Доброе утро, Тео, — поздоровался Хэссон. — Сегодня не учитесь?

Тео покачал головой.

— Сегодня суббота.

— Я забыл. Дни недели теперь для меня не имеют значения, с тех пор, как я… — Хэссон прервал себя и осмотрелся. — Где все?

— Папа на улице сгребает снег. Остальные уехали в город.

То, как Тео построил фразу, и некоторая сухость тона сказали Хэссону, что парнишке не слишком нравятся Мэй и ее мать.

— В таком случае я сварю себе кофе, — сказал Хэссон. — Наверное, никто не будет возражать.

— Я вам сварю, если хотите.

Тео приподнялся на стуле, но Хэссон уговорил его продолжать завтрак. Стоя у плиты, он расспрашивал парнишку о его вкусах и занятиях, и заметил, что разговор с Тео для него не так сложен, как обмен любезностями со взрослыми. Они некоторое время говорили о музыке, и лицо Тео оживилось, когда он услышал, что Хэссон разделяет его любовь к Шопену и Листу, а также к некоторым современным композиторам, пишущим для тонированного рояля.

— Наверное, ты много слушаешь радио, — сказал Хэссон, подсаживаясь к столу со своей чашкой кофе. И сразу же понял, что сделал ошибку.

— Все так думают. — Голос Тео стал ледяным. — Можно быть слепым, если имеешь радиоприемник.

— Никто так не считает.

— Но это считается прекрасным утешением, так? Куда бы я ни приходил, для меня включают радио, а я его никогда не слушаю. Мне не нравится быть слепым! Незрячим, как они называют это в школе… И никто не заставит меня делать вид, что мне это доставляет удовольствие.

— Великолепная искривленная логика, — мягко произнес Хэссон, слишком хорошо узнавая свои трудности.

— Наверное, это так, но мокрица — существо не слишком логичное.

— Мокрица? Я что-то не понял тебя, Тео.

Парнишка невесело улыбнулся. У Хэссон от его улыбки защемило сердце.

— Есть рассказ Кафки о человеке, который как-то утром проснулся и обнаружил, что превратился в гигантского таракана. Все приходят в ужас: вы только подумайте, превратиться в таракана! Но если бы Кафка хотел по-настоящему затошнить читателей, ему надо было бы превратить того типа в мокрицу.

— Почему это?

— Они слепые и такие деловитые. Я всегда их ненавидел за то, что они слепые и такие деловитые. А потом я как-то утром проснулся и обнаружил, что меня превратили в гигантскую мокрицу.

Хэссон уставился на черную горячую жидкость в своей чашке.

— Тео, послушай совета человека, специализирующегося на нежном искусстве бить себя дубинкой по голове, — не делай этого.

— Моя голова — единственное, до чего я дотягиваюсь.

— Твоему отцу это тоже нелегко, знаешь ли, он тоже переживает трудное время.

Тео наклонил голову и несколько секунд подумал над словами Хэссона.

— Мистер Холдейн, — задумчиво проговорил он, — вы совершенно не знаете моего отца. По-моему, вы вовсе ему не кузен, и, по-моему, вы никакой не страховой агент.

— Ну не забавно ли, — парировал Хэссон. — Мой шеф всегда говорил то же самое, когда я показывал ему результаты работы за месяц.

— Я не шучу.

— Он и это тоже говорил, но я удивил его — изобрел новый вид страхового полиса, с помощью которого люди могли страховаться против незастрахованности.

У Тео задрожали уголки губ.

— Я когда-то читал историю про человека, которого звали Безымянный Немо.

Хэссон расхохотался, удивленный тем, как быстро паренек классифицировал его абсурдную историю и нашел подходящую реплику.

— Похоже, ты тоже поклонник Стивена Ликока.

— Нет, я о нем, кажется, не слышал.

— Но это же был канадский юморист! Самый лучший!

Хэссона слегка удивило то, что он может с энтузиазмом говорить о чем-то, связанным с литературой. Многие месяцы он не мог даже открыть книги.

— Я постараюсь не забыть это имя, — сказал Тео.

Хэссон слегка похлопал его по руке.

— Послушай, мне уже пора перечитать кое-что у Ликока. Если мне удастся разыскать пару его книжек, я мог бы прочесть их тебе. Что скажешь?

— Это звучит неплохо. Я хочу сказать, если у вас будет время…

— У меня куча времени, так что мы определенно договорились, — пообещал Хэссон, заметив, что как только он начинает думать о том, чтобы сделать что-то для кого-то, его собственное состояние улучшается. Похоже, в этом был какой-то урок.

Он не спеша пил кофе, морщился время от времени, когда горячая жидкость соприкасалась с язвочками во рту, поощрял Тео обсуждать все, что придет ему в голову, лишь бы это не имело никакого отношения к прошлому Хэссона и его предполагаемому родству с Элом Уэрри. На первый план быстро вышел интерес Тео к полетам, и почти сразу же он начал рассказывать о Барри Латце и местной компании облачных бегунов, известных под кличкой «ястребы». Как и прежде, Хэссона встревожили нотки безусловного восхищения, слышавшиеся в голосе Тео.

— Готов поспорить, — сказал он, — что главаря этого сообщества зовут Черный Ястреб.

Тео был изумлен.

— Как вы узнали?

— Либо так, либо Красный Ястреб. Эти типы всегда должны прятаться за какими-нибудь ярлыками, и ты не поверишь, насколько у них ограниченное воображение. Практически в каждом городе, где я бывал, был или Черный Ястреб, или Красный Орел. Они по ночам порхают над городом и наводят ужас на малышей, но самое смешное, что каждый из них считает, что он — нечто необыкновенное.

Тео встал, отнес свою пустую мисочку из-под хлопьев в мусоропереработку и вернулся к столу. И только потом проговорил:

— Каждый, кто хочет летать по-настоящему, должен прятать свое имя.

— У меня не сложилось такого впечатления, по крайней мере по спортивным выпускам газет и телевидения. Некоторые, между прочим, становятся богатыми и знаменитыми, совершая настоящие полеты.

По лицу Тео Хэссон понял, что его слова не произвели никакого впечатления. Выражение «настоящие полеты» в лексиконе подростков означало полеты опасные и незаконные, не подчиняющиеся никаким досадным правилам, основанные только на инстинктах; полеты ночью без огней, игра в салки в каньонах высотных зданий города… Неизбежным следствием такого сорта «настоящих полетов» был непрекращающийся дождь искалеченных тел, осыпавших землю в результате поломок аккумуляторов. Но для юности характерно прежде всего то, что она считает себя неподверженной бедам. Несчастные случаи всегда происходят с кем-то другим.

За годы работы в полиции Хэссон пришел к выводу, что главная трудность в споре с подростком — необходимость аргументации на эмоциональном, а не на интеллектуальном уровне. Он потерял счет своим разговорам с мальчишками, собственными глазами видевшими, как только что одного из их друзей размазало по стене здания или перерезало пополам бетонной опорой. Во всех беседах ощущался подтекст, похожий на древнее суеверие: погибший сам навлек на себя несчастье, каким-то образом нарушив этикет или правила группы. Он не послушался заводилу, или предал друга, или показал свой страх.

Смерть никогда не объяснялась тем, что юный летун нарушил закон. Ведь тогда допускалась бы мысль, что контроль и управление необходимы. Ночной необузданный летун, темный Икар, был народным героем. В эти моменты Хэссон начинал сомневаться в самой идее полицейской работы, в ответственности за других: может быть, это уже устарело? АГ-аппарат не только поощрял своего владельца к пренебрежению правилами, но и всячески содействовал ему, давая анонимность и несравненную подвижность. Какой-нибудь Черный Ястреб и его летающая команда могли за ночь покрыть тысячи километров и потом исчезнуть без следа, как капля дождя, падающая в океан общества. Почти всегда единственным способом привлечь дикого летуна к ответственности было его выслеживание в небе. Это было трудно и опасно, и число охотников всегда казалось смехотворно малым. И когда Хэссон оказывался рядом с заболевшим небом пареньком, вроде Тео, автоматически предрасположенным боготворить не того героя, ему начинало казаться, что он напрасно тратит свою жизнь.

— …для него ничего не значит подняться до шести или даже семи тысяч метров и оставаться там часами, — говорил тем временем Тео. — Вы только подумайте: поднимается прямо на семь километров вверх, в небо, и для него это пустяк.

Хэссон потерял нить разговора, но догадался, что речь идет о Латце.

— Наверное, для него это что-то значит, — отозвался он, — иначе он не потрудился бы рассказывать об этом.

— А почему бы не рассказать? Это больше, чем… — Тео помолчал, явно переформулируя фразу. — Это больше, чем делают все здешние.

Хэссон вспомнил о своем собственном недолгом пребывании на краю космоса, на высоте тридцати километров, но не испытал желания рассказать о нем.

— А он не считает это ребячеством — называться Черным Ястребом?

— Кто сказал, что Черный Ястреб — это Барри?

— А у вас тут два превосходных летуна? Барри Латц и таинственный Черный Ястреб? Они никогда не встречаются?

— Откуда мне знать? — обиженно парировал Тео, пытаясь отыскать кофейник.

Хэссон удержался, чтобы не помочь ему. Он знал, что в глазах паренька совершил бестактность, пытаясь рассуждать о вещах, в которых взрослые разобраться не могут. Впервые за всю историю человечества молодые люди смогли удрать от наблюдения старших, и от этой удачи они никогда не откажутся. Полная личная свобода сделала мир маленьким и страшно углубила пропасть между поколениями. Джеймс Барри блестяще предвидел, что не может быть нормального общения между Питером Пэном и взрослыми.

Хэссон хранил виноватое молчание, пока Тео, вооружившись памятью и тонким лучом сенсорного кольца на правой руке, нашел чашку и налил себе немного кофе. Хэссон раздумывал над тем, как начать мирные переговоры, когда через заднюю дверь в кухню вошел Эл Уэрри и впустил целый поток холодного воздуха. Хэссон был несколько озадачен тем, что занимаясь работой по дому Эл не снял полицейской формы, но он тут же забыл об этой странности, заметив, что Уэрри кажется сильно встревоженным.

— Иди наверх, Тео, — проговорил он без всяких предисловий. — Ко мне сейчас придут по делу.

Тео вопросительно наклонил голову:

— Мне нельзя допить мой…

— Наверх, — рявкнул Уэрри. — И быстро.

— Иду.

Тео уже тянулся за своей сенсорной палкой, когда хлопнула парадная дверь дома и в прихожей послышались тяжелые шаги. Секунду спустя дверь кухни распахнулась и в комнату вошли Бак Морлачер и Старр Приджен. На обоих были летные костюмы и АГ-аппараты, которые делали их фигуры громоздкими, враждебными и чуждыми. Красные пятна как предупреждающие вымпелы горели на массивных скулах надвигавшегося на Уэрри Морлачера. Тем временем Приджен с насмешливым полухозяйским видом обозревал кухню. Хэссон испытал странную смесь негодования, грусти и паники.

— Я хочу поговорить с тобой, — обратился Морлачер к Уэрри, энергично ткнув его в грудь рукой в перчатке. — Вон там, — он кивнул в сторону гостиной и направился туда, даже не оглянувшись, чтобы проверить, следует ли за ним Уэрри.

Уэрри, бросив расстроенный взгляд на сына, последовал за ним, оставив Приджена на кухне с Хэссоном и Тео.

— Ты знаешь, почему я здесь.

Полный гнева голос Морлачера наполнил обе комнаты.

По контрасту с ним, ответ Уэрри показался чуть слышным.

— Если это насчет вчерашнего ВС, Бак, то я не хочу, чтобы вы думали.

— Одна из причин, по которой я пришел, заключается в том, что тебя никогда нет в твоем чертовом кабинете, когда ты там должен быть! А другая — это вчерашнее убийство на восточной окраине города. Это не ВС, как ты его называешь, это чертово убийство! И я хочу знать, что ты в связи с этим предпринимаешь.

— Мы очень мало что можем предпринять, — примирительно сказал Уэрри.

— ОЧЕНЬ МАЛО ЧТО МОЖЕМ ПРЕДПРИНЯТЬ! — передразнил его Морлачер. — Важная персона прибывает в город по делу, его убивает какая-то чокнутая безмозглая тварь, а мы очень мало что можем предпринять!

Взглянув на выражение лица Тео, Хэссон поднялся, чтобы закрыть дверь в гостиную. Он повернулся, не приготовившись как следует к движению, и застыл: спина напряглась от такого чувства, словно кто-то вонзил стеклянный кинжал ему между позвонками. Хэссон постоял, опираясь на стол, потом осторожно протянул руку к дверной ручке.

— Ну, Бак, это же не важная персона… — говорил Уэрри в соседней комнате.

— Когда я говорю, что сукин сын — важная персона, — прорычал Морлачер, — это значит, что сукин сын действительно важная персона. Он приехал сюда, чтобы…

Хэссон захлопнул дверь, приглушив разговор до невнятного рокота, и постарался выпрямиться. Расхаживавший по комнате Приджен наблюдал за ним с добродушным презрением.

— Ну, ты и вправду не в форме, кузен Эла из Англии, — заметил он, улыбаясь через реденькие усы. Зубы его были почти зеленого цвета, какой бывает у людей, которые их никогда не чистят, а передние зубы у десен почернели от кариеса. — Автомобильная авария, так?

— Правильно. — Хэссон с трудом сдержал льстивую улыбку.

Приджен покачал головой и, сжав зубы, с шипением выпустил через них воздух.

— Не следовало щеголять в машине, кузен Эла из Англии. Надо было шагать по небесам, как полагается взрослому человеку. Посмотри на юного Тео! Тео им всем покажет, как только сможет. Правильно, Тео?

Тео Уэрри сжал губы и не снизошел до ответа.

— Тео собирался вернуться к себе в комнату, — сказал Хэссон. — Кажется, он кончил завтракать.

— Чушь! Он еще не притронулся к кофе. Пей кофе, Тео.

Приджен подмигнул Хэссону, прижал палец к губам, призывая к молчанию, и насыпал чуть ли не пригоршню сахарного песка в чашку паренька. Размешав получившуюся гущу, он вложил чашку в руку Тео. Тео, на лице которого ясно читалось подозрение, сжал чашку, но не стал подносить к губам.

— По-моему, вы положили слишком много сахара, — небрежно произнес Хэссон, испытывая тошноту от собственного безволия. — Мы не хотим, чтобы Тео растолстел.

В ту же секунду игривое выражение исчезло с лица Приджена. Он исполнил свой запугивающий маневр: внезапно пригвоздил Хэссона к месту хмурым, злобным, лешачьим взглядом, а потом двинулся на него, неслышно ступая на пятках. «Не может быть, чтобы это происходило со мной», — думал Хэссон, обнаружив, что кивает, улыбается, пожимает плечами и пятится из кухни. Под угрожающим взглядом Приджена он добрался до лестницы и положил руку на перила.

— Извините, — проговорил он, с ужасом ожидая, какие еще слова произнесут его губы. — Отлучусь по малой нужде.

Хэссон поднялся по лестнице с намерением пройти в спальню и там запереться, но дверь ванной была как раз перед ним и, пытаясь сделать вид, что ему действительно надо облегчиться, он вошел в нее и нажал выгнутую кнопку на ручке. И тут ему стало совсем тошно.

— Отлучусь по малой нужде… — выдохнул он. — О, Господи! По малой нужде!

Прижав руку к губам, чтобы они перестали дрожать, Хэссон уселся на выкрашенное белой краской плетеное кресло и с острым чувством потери вспомнил, как легкомысленно избавился от бесценного сокровища — запаса зеленовато-золотистых капсул транквилла. «Я схожу к доктору и попрошу еще, — подумал он. — Я куплю еще таблеток от утренней депрессии и телевизионных кассет, и все будет в порядке». Хэссон опустил голову на руки и ощутил себя почти как тогда, когда парил под лиловым куполом стратосферы — замерзшим, далеким от всех, покинутым…

Его безмолвное раздумье прервал шум открывшейся внизу двери и громоподобный голос разгневанного Морлачера. Хэссон подождал несколько секунд и, слегка приоткрыв дверь, выглянул в прихожую. Морлачер и Приджен запечатывали свои костюмы и готовились к полету. Дверь в гостиную была закрыта, Эла Уэрри нигде не было видно. Приджен открыл входную дверь, впустив белоснежное сияние отраженного дневного света, и вышел. Морлачер уже собирался последовать за ним, когда произошло еще какое-то движение и в прихожей появилась разрумянившаяся на морозе Мэй Карпентер. Она несла авоську с покупками и была одета в классический твидовый костюм, отделанный мехом, отчего казалась странно скромной. Морлачер посмотрел на нее с явным восхищением.

— Мэй Карпентер, — проговорил он, нацепив лихую улыбку, совершенно не похожую на то выражение лица, которое наблюдал у него прежде Хэссон, — вы хорошеете и хорошеете с каждой нашей встречей. Как вам это удается?

— Наверное, правильно живу, — с улыбкой ответила Мэй, видимо, не смущаясь тем, что Морлачер стоит так близко от нее в тесной прихожей.

— Ну, это надо записать! — хохотнул Морлачер. — Сплошная аранжировка цветов и плетение кружев в дамском клубе, да?

— Не забудьте еще конкурсы на лучший торт. Вам бы посмотреть, на что я способна с кулинарным шприцем в руках.

Морлачер громко расхохотался, обнял Мэй за талию и понизил голос:

— Серьезно, Мэй, почему вы не заходите навестить меня с тех пор, как вернулись в город?

— Была занята. А потом, девушке не положено заходить к мужчине, правда? Что люди скажут?

Морлачер бросил взгляд в сторону закрытой гостиной, потом притянул Мэй поближе и поцеловал ее. Она на мгновение прильнула к нему, и Хэссон заметил легкое покачивание ее бедер, которое вчера его так взволновало. Он замер на своем наблюдательном посту, страшась, что его поймают за подсматриванием, но не мог оторваться.

— Мне пора, — сказал, наконец, Морлачер. — У меня срочное дело в городе.

Мэй взглянула на него сквозь подрагивающие ресницы:

— Может, это и к лучшему.

— Я вам позвоню, — прошептал Морлачер. — Мы что-нибудь придумаем.

Он повернулся и исчез в белом блеске заснеженного мира. Мэй посмотрела ему вслед, закрыла дверь и, не останавливаясь, чтобы снять жакет, направилась вверх по лестнице к ванне. Хэссон чуть было не захлопнул дверь, но успел сообразить, что это будет замечено. С пересохшим ртом, одурев от волнения, он резко отодвинулся от двери и наклонился над раковиной, словно мыл руки. Мэй прошла мимо ванной и скрылась в соседней комнате.

С преувеличенной осторожностью, крадучись как вор в театральном спектакле, Хэссон выскочил из ванной и бросился в свое убежище. Он бесшумно запер за собой дверь и тут же обнаружил, что сердце его колотится, как допотопный двигатель. В ту же минуту Хэссон окончательно решил как можно больше времени проводить у себя в комнате и избегать прямого контакта с остальным человечеством. Он присел на край кровати, включил телевизор и постарался стать частью его уменьшенного и управляемого мирка.

Прошло не более получаса, и в дверь спальни постучали. На площадке стоял Эл Уэрри. Он сменил полицейскую форму на вельветовые брюки и черный свитер и казался теперь значительно моложе.

— У тебя есть минута, Роб? — спросил Уэрри заговорщическим полушепотом. — Я бы хотел переброситься с тобой парой словечек.

Хэссон жестом предложил Уэрри войти.

— В чем дело?

— Разве ты не догадываешься?

Хэссон постарался не встречаться с ним взглядом.

— Я здесь просто проездом, Эл. Вовсе необязательно…

— Знаю, но мне станет легче, если я c кем-нибудь поговорю. Как насчет того, чтобы пойти выпить пару кружечек пива?

Хэссон посмотрел на телевизор, который опять из-за разницы во времени не показывал нужных ему программ.

— А телемагазины будут открыты? Мне надо купить каких-нибудь кассет.

— Мы можем заодно сделать и это, нет проблем. Ну, так как насчет пива?

— Мне после вчерашнего дьявольски хочется пить, — признался Хэссон, протягивая руку за пальто.

Уэрри с обычной своей жизнерадостностью хлопнул его по плечу и, громко стуча каблуками, стал спускаться по лестнице. Через минуту они уже мчались в патрульной машине по улице, мокрое черное покрытие которой придавало ей сходство с венецианским каналом. Когда машина набрала скорость, толстые пласты снега, налипшего ночью на ее капот, начали отламываться под напором ветра и беззвучно разбиваться о ветровое стекло. Хэссон решил, что снег, в отличие от английского, здесь сухой и легкий. Машина свернула на центральную улицу, взяла небольшой подъем, и перед ними развернулась панорама арктически-чистого и идиллически тихого городка, буквально залитого лучами солнца. Любые краски казались здесь значительно ярче по контрасту с окружающей белизной, а окна домов представлялись угольно-черными прямоугольниками. Дальше к югу сияла фантастическая колонна отеля «Чинук». Она походила на стальную булавку, которой кто-то сколол землю с небом.

Хэссон уже познакомился с общим планом Триплтри и теперь внимательно рассматривал систему управления воздушным движением. Ориентируясь по ней, он безошибочно находил общественно значимые строения. Стеклянно-коричневый массив, выделявшийся из группы низких зданий, оказался мебельным магазином. На его крыше, несмотря на яркий солнечный день, сияла гигантская лазерная проекция кровати с пологом. Хэссон нахмурился: на компьютерном пульте его памяти замигала янтарная лампочка тревоги.

— Вон там, — сказал он, указывая Уэрри на магазин. — Вчера там было кресло.

Уэрри ухмыльнулся.

— Это новая игрушка Мэнни Вейснера. Он меняет изображения два-три раза в неделю, просто чтобы позабавиться.

— Значит, она у него недавно?

— Месяца три или около того. — Уэрри не без любопытства посмотрел на Хэссона. — А почему вы спросили?

— Просто так, — ответил Хэссон, стараясь потушить янтарную лампочку.

Вчера проекция показывала кресло, и Тео Уэрри тоже сказал, будучи слепым, что там изображено кресло. Вполне закономерно было предположить, что кто-то ему сказал об этом в прошлый раз, когда над магазином было изображено кресло, и не рассказал о привычке владельца все время менять его рекламу. Кресло — один из обычных предметов в мебельном магазине, поэтому вероятность того, что Тео не ошибется, не так уж и мала. Хэссон постарался выбросить это из головы и даже разозлился на свою неотступную привычку хватать кусочки информации и пытаться сложить из них картинку-мозаику. Гораздо интереснее и важнее был вопрос о том, что хочет обсудить с ним Уэрри. Хэссон надеялся, что не услышит признаний в продажности. В прошлом ему случалось видеть, как полицейские офицеры слишком тесно сближались с людьми вроде Бака Морлачера, и ни у одной из таких историй не было счастливого конца. Мысль о Морлачере потянула за собой воспоминание о его собственном унизительном столкновении со Старром Придженом, и Хэссону пришло в голову, что Морлачер и Приджен — странная пара. Он спросил об этом Уэрри.

— Прекрасный образчик закоренелого преступника, который ни разу не сидел, — сказал Уэрри. — Старр был замешан в чем угодно, начиная от изнасилования до ограбления при отягчающих обстоятельствах, но в материале, который имела на него полиция, всегда была какая-нибудь процессуальная погрешность. Или на свидетелей нападала амнезия. У него ремонтная мастерская в Джорджтауне: стиральные машины, холодильники и все такое прочее, но большую часть времени он увивается вокруг Морлачера.

— А что имеет с этого Морлачер?

— Наверное, компанию. У Бака ужасно вспыльчивый характер, особенно когда опрокинет несколько рюмок, и у него привычка деликатно намекать на свое неудовольствие, лягая окружающих в промежность. Так что если встретишь в Триплтри мужика с ногами колесом, это вовсе не значит, что перед тобой ковбой: он просто работал раньше на Бака, только и всего. Большинство стараются держаться от него как можно дальше, но Старр с ним неплохо ладит.

Хэссон кивнул, чуть заинтригованный упорной привычкой Уэрри называть по имени всех, даже тех, кого должен был бы ненавидеть или презирать. Создавалось впечатление, что Эл относится ко всем человеческим слабостям, от самых пустяковых до самых серьезных, одинаково — небрежно-терпимо. Хэссон трудно было примирить такое качество с профессией блюстителя закона. Он сидел тихо, поглощенный несильной болью в спине и бедре.

Уэрри остановил машину у бара неподалеку от торгового центра Триплтри.

— «Голотроника» Бена сразу же за углом, — сказал Уэрри. — Отправляйся покупать свои кассеты, а я пока закажу пару кружек.

Шагая с напористой легкостью боксера, Уэрри направился в коричневатый сумрак бара. По нему нельзя было бы догадаться, что его что-то гнетет. Хэссон проводил полицейского взглядом и нырнул в яростные струи отраженного витринами солнечного света. Каждые несколько секунд дорогу ему пересекали тени: летуны спускались с неба, приземляясь на плоские крыши зданий — характерная деталь современных городов. Причина заключалась в том, что антигравитационные поля разрушались, когда их силовые линии пересекались с массивными объектами, такими, как стены. Вот почему не существовало самолетов, оборудованных антигравитационными двигателями, и поэтому же современные общественные здания имели плоские крыши или окружались широкими посадочными полосами. Любой приблизившийся к стене летун, вдруг обнаруживал, что он больше не летун, а обыкновенный смертный, хрупкий и испуганный, несущийся к земле с ускорением десять метров в секунду за секунду. Тот же самый эффект происходил и при интерференции двух АГ-полей: именно из-за этого сержант воздушной полиции Роберт Хэссон совершил великое падение над Зоной управления Бирмингема, бесконечное орущее падение, которое чуть…

С трудом вернув мысли к настоящему, Хэссон отыскал магазин, в котором купил свой телевизор, и вошел в него. Владелец Бен приветствовал его сдержанно, но оживился, узнав, что его привела не жалоба. Оказалось, в магазине есть неплохой выбор шестичасовых кассет с программами, и Хэссон купил несколько британских комедийных и музыкальных шоу, причем некоторые были прошлогодние.

Подобно алкоголику, любующемуся на заставленный бутылками буфет, Хэссон взял туго набитый полиэтиленовый пакет и вышел ним из магазина. Он стал теперь самостоятельным, самообеспеченным и сможет спокойно вести свою личную жизнь. Ностальгический запах сушеного хмеля и солода ударил ему в ноздри и заставил с любопытством взглянуть на витрину соседнего магазинчика. Его владелец со странным именем Оливер Фан — интересный и приятный тип с необычной манерой рекламировать свой товар. «Вам с собой неловко». Тут он точно не ошибся! Этот молниеносный диагноз попал в самую точку. Но, может, это просто хорошо подобранный набор клише, вроде тех, какими пользуются предсказатели судьбы и гадалки, рассчитанный на то, чтобы общее место прозвучало как нечто конкретное. Может, это столь же хорошо подходит к любому, входящему в лавку к Оливеру? «Поверьте мне, я могу вам помочь». Скажет ли шарлатан такое? Не употребит ли он более двусмысленный оборот, который позволит ему выкрутиться, если им заинтересуется закон?

— Доброе утро, мистер Холдейн, — произнес Оливер со своего места за прилавком. — Приятно вас видеть.

— Спасибо. — Хэссон нерешительно осмотрел застекленные полки, втянул пьянящий аромат и смешался, не находя слов, как будто пришел покупать приворотное зелье. — Я… я думал, может…

— Да, я говорил серьезно. Я могу вам помочь.

Оливер улыбнулся Хэссону понимающей, сочувственной улыбкой, соскользнул со своего табурета и пошел вдоль прилавка. Он бойкий и пожилой, точно такого же роста, сложения и цвета, как миллионы других азиатов. Но у него была индивидуальность, которая показалась Хэссону такой же надежной, как континентальная плита самого Китая. И наоборот, его глаза были такими же простыми, доступными и веселыми, как, например, у Марка Твена.

— Это довольно общее утверждение, — отозвался Хэссон, пытаясь определить свою позицию.

— Да? Давайте его проверим. — Оливер достал из нагрудного кармашка йодно-коричневые очки и надел их. — Я уже знаю, что вы были серьезно ранены в автомобильной катастрофе, и вы, наверное, знаете, что я это знаю. Так что будем считать это отправной точкой. Не стану утверждать, что я вижу вашу ауру, как это пытаются делать некоторые чудаки, занимающиеся альтернативной медициной. Но, просто глядя на то, как вы ходите и стоите, я могу сказать, что вас довольно сильно беспокоит спина. Я прав?

Хэссон кивнул, отказываясь удивляться.

— Ну вот, пока все идет хорошо. Но дело не только в этом, правда? Физические раны были очень тяжелые, пребывание в больнице было очень тяжелым, выздоровление оказалось медленным, и болезненным, и скучным, но было время, когда вы все это восприняли бы совершенно легко. Теперь этого нет. Вы чувствуете, что вы не тот, кем были. Я прав?

— Безусловно, — парировал Хэссон. — Но найдите мне человека, который был бы тем, кем он был прежде. Вы, например, такой же?

— Слишком общо, да? Слишком туманно? Хорошо, вам ваши конкретные симптомы известны лучше, чем кому-либо, но я перечислю вам некоторые из них. У вас повторяются периоды депрессии, иррациональных страхов, неспособность сосредоточиться на элементарных вещах, вроде чтения, ухудшилась память, будущее видится в черном свете, вы днем вечно дремлете, как ящерица на солнышке, а ночью не можете как следует спать, если не примете лекарство или не напьетесь. Я прав?

— Ну.

— Вам трудно встречаться с незнакомыми людьми? Вам трудно сейчас со мной разговаривать?

Оливер снял очки, словно убирая барьеры, чтобы Хэссону легче было ответить.

Хэссон колебался, разрываясь между опасливой скрытностью и тягой облегчить душу перед незнакомцем, который, казалось, может стать ему ближе многих друзей.

— Предположим, что все это правда. Чем бы вы могли мне помочь?

Казалось, что Оливер чуть расслабился.

— Сначала необходимо понять, что вы и ваше тело — одно целое. Вы едины. Не существует такого физического повреждения, которое не отразилось бы на сознании, и такого умственного дефекта, который не отразился бы на теле. Если оба не здоровы, то оба больны.

Хэссон почувствовал болезненное разочарование: он слышал похожие вещи от доктора Коулбрука и нескольких психоаналитиков, но никто из них, похоже, не понимал, что он утратил способность мыслить абстракциями, что слова, не имеющие абсолютно ясной и недвусмысленной связи с конкретной действительностью, стали для него совершенно бессмысленными.

— К чему все это? — спросил он. — Вы сказали, что можете помочь мне. Что вы можете сделать, чтобы мое сознание перестало воспринимать боль моей спины?

Оливер вздохнул и посмотрел на него смущенно-извиняющимися глазами.

— Извините, мистер Холдейн! Похоже, тут я дал маху. По-моему, я сказал, не то, что следовало.

— Значит, вы ничего не можете сделать?

— Я могу дать вам вот это.

Оливер снял с полки две коробки: одну маленькую, исписанную золотыми китайскими иероглифами по красному фону, другую большую и белую. Он поставил их на стеклянный прилавок.

«Так вот к чему все свелось, — подумал Хэссон, окончательно разочаровавшись. — Знаменитый травяной сбор доктора Добсона для омоложения селезенки».

— Что здесь?

— Корень женьшеня и обычные пивные дрожжи в порошке.

— Понятно. — Хэссон заколебался, сомневаясь, следует ли купить этот товар просто для того, чтобы компенсировать Оливеру время, которое тот на него затратил, потом покачал головой и направился к выходу. — Послушайте, может я в другой раз зайду. Меня ждут.

Он открыл дверь и поспешил выйти.

— Мистер Холдейн!

Оклик Оливера был настоятельным, но в нем опять не чувствовалось раздражения из-за потерянного покупателя.

Хэссон оглянулся:

— Да?

— Как сегодня ваши язвочки во рту?

— Болят! — ответил Хэссон и с изумлением понял, что Оливер намеренно и квалифицированно выбрал такие слова, которые были привязаны к объективной реальности, и сделал он это только по той причине, что Хэссону необходимо было их услышать. — А как вы узнали?

— Я, наверное, все же перейду к таинственности и непроницаемости, — горьковато улыбнулся ему Оливер — Похоже, они дают наилучшие результаты.

Хэссон закрыл глаза и снова вернулся к прилавку.

— Откуда вы узнали, что у меня язвочки во рту?

— Древний восточный секрет профессии, мистер Холдейн. Важно вот что: вам хотелось бы от них избавиться?

— Что я должен делать? — спросил Хэссон.

Оливер вручил ему коробки.

— Просто забудьте то, что я сказал об единстве ума и тела. Эти средства, особенно дрожжи, вылечат ваши язвочки за пару дней, а если вы и дальше будете принимать их, как предписано, то они больше никогда у вас не появятся. Это уже что-то, правда?

— Будет чем-то. Сколько я вам должен?

— Сначала попробуйте, убедитесь в том, что они действуют. Вы можете зайти заплатить за них в любое время.

— Спасибо. — Хэссон внимательно вгляделся во владельца магазинчика. — Мне бы правда хотелось узнать, как вы догадались про язвочки.

Оливер вздохнул с добродушной досадой.

— Врачи никак ничему не научатся. Даже сейчас, в наше время. Они затапливают организм пациентов антибиотиками широкого спектра действия и уничтожают кишечные бактерии, которые вырабатывают витамины группы В. А общим симптомом недостатка витаминов В являются болезни полости рта, вроде этих язвочек. И что же делают в больницах? Поверите ли, в некоторых до сих пор их мажут перманганатом калия! Конечно, это совершенно не помогает. Они выписывают людей в таком виде, словно те глотали румяные струи Иппокрены (у них весь рот фиолетовый), а больные еле могут жевать и почти не в состоянии переварить то, что проглотили. У них упадок сил. У них депрессия. Это еще один симптом нехватки витаминов группы В, знаете ли, а я уже снова начал говорить такое, из-за чего вы с самого начала чуть не ушли.

— Нет, мне интересно.

Хэссон еще немного поговорил с Оливером о взаимосвязи между питанием и здоровьем. На него произвела глубокое впечатление и почему-то показалась успокаивающей рьяная увлеченность его собеседника, но потом он вспомнил о том, что в баре его ждет Эл Уэрри. Хэссон положил свои новые приобретения в пакет поверх телевизионных кассет и ушел из магазина, пообещав Оливеру вернуться в начале следующей недели. В баре он нашел Уэрри в угловом отделении с двумя полными кружками пива и несколькими пустыми.

— Мне нравится пить в начале дня, — сказал Уэрри. — Действует в четыре раза лучше.

Голос его звучал немного невнятно, и до Хэссона дошло, что тот в одиночку опустошил эти полулитровые кружки за удивительно короткое время.

— Так можно сэкономить деньги.

Хэссон пригубил пододвинутую ему Уэрри кружку. Легкий светлый «лагер» он не воспринимал как пиво, но ему была приятна его освежающая и пощипывающая прохлада. Хэссон поглядывал на Уэрри поверх кружки и гадал, о чем тот хотел с ним поговорить. Он надеялся, что с его стороны не потребуется каких-то особых ответов. Ему казалось, что каждый разговор с момента его приезда в Триплтри все усиливает и усиливает стресс, и такое не могло продолжаться бесконечно, вернее, долго.

Уэрри сделал большой глоток и подался вперед с очень серьезным выражением лица.

— Роб, — проговорил он, и в голосе его слышалась искренность, — я по-настоящему тебе завидую.

— Моему несметному богатству или неотразимой внешности? — парировал удивленный Хэссон.

— Я не шучу, Роб. Я завидую тебе потому, что ты — человек.

Хэссон криво улыбнулся:

— А вы — нет?

— Вот именно! — Уэрри говорил с полной убежденностью, как проповедник, старающийся обратить неверующего. — Я не человек.

Озадаченный Хэссон с беспокойством почувствовал, что его тет-а-тет с Уэрри пройдет нелегко.

— Эл, вы любого убедите, что вы — человек.

— Именно это я и делаю: убеждаю всех, что я человек.

— Образно говоря, — отозвался Хэссон, жалея, что Уэрри отказывается говорить более прямо.

Уэрри покачал головой:

— Может, это и образно, а может и нет. Можно ли считать себя человеком, если ты полностью лишен человеческих чувств? Разве не это подразумевает слово «человек»?

— Извините, Эл, — Хэссон решил выказать определенную долю нетерпения, — я совершенно не понимаю, о чем вы говорите. В чем проблема?

Уэрри отхлебнул еще пива. Он не спускал глаз с Хэссона и каким-то образом перекладывал на него всю ответственность за происходящее.

— Ты видел, что сегодня утром произошло в моем доме. Бак вошел, словно он там хозяин, и начал давить на меня в присутствии моего паренька. А я просто стоял и слушал Что бы сделал ты, Роб? Что бы ты сделал, если бы оказался на моем месте?

— Трудно сказать, — ответил Хэссон, передвигая кружку.

— Ну, ладно: ты бы на него разозлился?

— Наверное, да.

— Ну вот, видишь! Я не разозлился, потому что со мной что-то неладно. Я ничего не чувствую. Иногда я слышу внутри какой-то голосок, который говорит мне, что в такой ситуации я должен разозлиться, но он для меня ничего не значит. Я не боюсь Бака, но мне просто совершенно нет дела ни до чего, и нет смысла конфликтовать с ним. Даже из-за моего парнишки.

Хэссон ощутил, что не в состоянии адекватно отреагировать на такое признание.

— По-моему, никто из нас не имеет достаточной квалификации, чтобы проанализировать себя так, как вы пытаетесь это сделать, Эл.

— Я не анализирую, я просто сообщаю определенные факты, — упрямо сказал Уэрри. — Со мной что-то неладно, я какой-то неправильный, и это влияет на все, что я делаю, значительное и пустяковое. Скажи правду, Роб: когда мы вчера встретились на вокзале, ты меня совершенно не узнал, да?

— Память у меня не очень-то, — объяснил Хэссон, чувствуя, что теряет нить разговора.

— Это не имеет отношения к твоей памяти. Просто ты знаешь, что вполне спокойно можно забыть. Ты знаешь, за что не нужно цепляться. Но я так озабочен тем, чтобы убедить людей, что я один из своих, что запоминаю все происходящее, чтобы потом можно было по этому поводу восторгаться и рассказывать всем, как мы прекрасно провели время, но по правде говоря, я не провожу время прекрасно. Я не живу по-настоящему, Роб.

Хэссон начал испытывать смущение:

— Послушайте, Эл, вам не кажется, что это…

— Это правда, — прервал его Уэрри. — Я по-настоящему не существую, я почти все время не снимаю с себя формы, потому что когда я в ней, я могу убедить себя в том, что я — начальник городской полиции. У меня даже чувства юмора нет, Роб. Я просто помню то, над чем смеются другие, и когда слышу это снова, тоже смеюсь, но когда я слышу шутку впервые, то даже не уверен, что это — шутка. Я не могу спорить с людьми, потому что стоит мне услышать точку зрения противника, как она становится моей точкой зрения. Потом, стоит мне встретить кого-то, кто выкладывает мне противоположное мнение, я становлюсь на его сторону. Я даже не… — Уэрри замолчал, отхлебнул еще пива и снова уставился на Хэссона пристальным, мрачным взглядом. — Я даже от секса получаю мало удовольствия. Я читал о восторгах любви, но никогда их не испытывал. Когда я этим занимаюсь и настает главный момент… знаешь, когда люди должны ощущать, что стучатся во врата рая… я могу думать только о том, что забыл выключить фары на автомобиле или что у меня задница замерзла. Вот о таком.

Хэссон вдруг почувствовал жестокое желание расхохотаться. Он взялся за свою кружку и уставился на роящиеся пузырьки пены.

— Отчасти потому Сибил от меня и ушла, — продолжал Уэрри. — У нас были споры по поводу лечения Тео: она хотела, чтобы я разрешил больнице его оперировать, а я об этом не желал слушать. Но по-моему, ей тошно стало жить с кем-то, кто был никем. Вот почему я прекрасно лажу с Мэй. Она еще одно никто. Ее единственное желание — привлекательно выглядеть, и только это она и делает, так что с ней я знаю, что к чему.

Наступила более длительная пауза, и Хэссон почувствовал, что Уэрри сказал, что собирался, а теперь от него ожидается какой-то подходящий к моменту ответ. Он опустил взгляд к пакету, полному кассет его мечты, и ему страстно захотелось оказаться в своей спальне с пергаментным светом, пробивающимся сквозь защитные занавески и чтобы телевизор изливал бы на него сладкое всепрощение. Несправедливость происходящего — вот еще кто-то требует от него невозможного — тяжелым грузом давила на его сознание.

— Эл, — наконец проговорил он, — почему вы мне все это рассказываете?

Уэрри был слегка озадачен:

— Я подумал: после всего, что ты видел а моем доме, ты захочешь узнать, но я, похоже, ошибся.

— Нет, естественно, меня волнуют проблемы друга, но просто я понятия не имею, чем могу помочь.

Уэрри бледно улыбнулся.

— А кто сказал, что мне нужна помощь, Роб? Меня должно волновать, если что-то не так, только тогда у меня могло бы возникнуть желание это исправить.

Он прикончил свою кружку пива и дал знак официанту принести свежего.

Хэссон мгновение смотрел на него, а потом спрятался за классической британской палочкой-выручалочкой:

— Как вы думаете, погода будет меняться?

Как только они вернулись домой, Хэссон поднялся к себе в комнату и запер дверь. Кровать была аккуратно застелена и кто-то раздвинул занавески, впустив яркий снежный свет дня. Он поставил свои покупки на этажерку, выбрал кассету и опустил ее в щель телевизора. Ласкающая душу знакомая музыка просочилась у атмосферу, а не просцениуме крошечного приборчика фигурки начали разыгрывать комедию из семейной жизни, часть серии, которую Хэссон смотрел в Англии год тому назад. Он задвинул занавески, снял верхнюю одежду и забрался в постель, стойко дожидаясь, когда пройдут приступы боли в спине. Искусственный мир телесцены занял Хэссона целиком. Казалось, он вернулся через пространство и время к своей прошлой жизни, и ему стало спокойнее.

Прошло полтора дня его отдыха и восстановления сил, и думать о том, что предстоят еще три таких месяца, было невыносимо. Гораздо лучше было свернуться в чревоподобной пещере пухового одеяла и погрузиться в мечтания других людей.

6

Вопреки ожиданиям и опасениям Хэссона, его новая жизнь в Триплтри внезапно стала вполне терпимой.

Среди того, что пришло ему на помощь, была изменчивость времени. Он замечал ее и раньше, всякий раз, когда выезжал за границу на отдых. У Хэссона была теория, что для личности время измеряется не часами, а количеством отразившихся в сознании новых сенсорных впечатлений. В первые день-два отпуска, особенно в новом, резко отличавшемся от его повседневности окружении, он постоянно чувствовал себя скверно, и эти дни казались почти бесконечными. Казалось, что отпуск будет продолжаться целую вечность. Однако вдруг все, что его окружало, становилось знакомым, количество и частота неожиданных столкновений резко уменьшались, сознание возвращалось к привычному кругу мыслей и действий, и как только наступал этот момент, оставшиеся дни отпуска начинали проноситься подобно кадрам ускоренного показа.

Теория Хэссона всегда немного огорчала его, потому что она и объясняла, и подтверждала существование явления, о котором не раз говорил его отец: субъективное время во второй половине жизни ускоряется. Хэссон всегда обещал себе, что никогда не смирится с оглушающим, одурманивающим миром привычек, что никогда не допустит, чтобы месяцы и времена года просачивались у него между пальцами, но неожиданно оказалось, что он не является исключением. Время пошло быстрее, а усилия, которые требовал от Хэссона каждый день, становились меньше.

Выполняя данное Оливеру Фану обещание, он начал принимать пивные дрожжи. Поначалу ему было почти невозможно проглотить горькое облепляющее язык вещество и приходилось запивать его несколькими стаканами фруктового сока. Первым результатом стало то, что Хэссона раздуло от газов, ему трудно было даже наклониться. Но Оливер заранее предупредил его, что этот симптом будет доказательством того, насколько ему необходим запас витаминов В, содержащийся в дрожжах. Положившись на советы Оливера, Хэссон упорно принимал дрожжи, мысленно повторяя то, что сумел запомнить из лекции относительно их ценности как поставщиков антистрессовых витаминов, биотина, холина, фолиевой кислоты, инозитола, ниацина, нуклеиновых кислот, пантотенатов, железа, фосфора и белка, не говоря уже о полной гамме В-витаминов. Эти химические термины мало что говорили Хэссону, но через два дня после начала лечения он проснулся и заметил, что язвочки во рту, которые мучили его много месяцев, бесследно исчезли. Он решил, что одно только это стоит любых денег, которые может потребовать с него Оливер.

Хэссон начал жевать и крохотные кусочки корня женьшеня — по два раза в день. Цвет у них был темный, красно-коричневый, консистенция противоударного пластика и вкус, чем-то напоминающий траву. Хэссон не понимал, чем они могут ему помочь, но после успеха с язвочками был вполне готов попробовать все, что порекомендует Оливер. У него улучшилось пищеварение, живот освободился от давящих газов, вернулся аппетит, и очень скоро Хэссон заново открыл простое удовольствие — предвкушение момента, когда можно будет сесть за стол.

Еда, которую ставили на стол в доме Уэрри, не всегда приходилась Хэссону по вкусу, но в середине второй недели его пребывания в Канаде Джинни Карпентер, которая по-прежнему относилась к нему с небрежной враждебностью, уехала в Ванкувер по каким-то неопределенным семейным делам. После этого готовила в основном Мэй Карпентер, и хотя у нее были ее собственные кулинарные недостатки, с точки зрения Хэссона их более чем компенсировало отсутствие ее матери. Оказалось, что Мэй Карпентер полдня работает в конторе компании по прокату растений. Она отправлялась туда три раза в неделю, а это значило, что пока Тео был в школе, Хэссон оставался в доме один, что его чрезвычайно устраивало.

Он по-прежнему как можно больше времени проводил в своей комнате у телевизора. Но несмотря на упорное желание не впускать в свою жизнь внешний мир, Хэссон заметил, что все больше и больше думает о реальных проблемах хозяев этого дома. После странной исповеди в баре Эл Уэрри вернулся к своему привычному образу: отправлялся по делам вызывающе-решительной походкой, выглядел подтянуто, жизнерадостно и собранно — само воплощение карьериста-полисмена, прекрасно сжившегося со своей работой. Он c небрежной уверенностью управлял крошечным полицейским отделением, и, казалось, что сказанное Баком Морлачером на него никак не повлияло.

Хэссон с удивлением заметил, что Морлачер, сначала три раза подряд врывавшийся в его жизнь, каждый раз все больше напоминая готовящийся к извержению вулкан, затих и буквально исчез со сцены. Он гадал, объясняется ли изменившееся отношение Морлачера тем, что у великана есть другие деловые интересы и он только время от времени делает Уэрри выволочки, или это имеет какое-то отношение к Мэй Карпентер. У Хэссона не было возможности проверить свои предположения, но ему казалось, что после подсмотренной им сцены в прихожей, отношения этих двоих продвинулись гораздо дальше. Его заинтриговал вопрос: что за личность на самом деле живет в Мэй за фасадом примитивной, ничем не осложненной сексуальности.

Если верить Уэрри, то кроме фасада, ничего и не было. Такое суждение Хэссон счел несправедливым и нечутким, но дни шли, и он начал приходить к мысли, что с Мэй совершенно невозможно вести никаких разговоров. Ему стало казаться, что она — роскошный андроид всего с двумя режимами работы: в первом она демонстрировала романтический интерес к встреченным ею мужчинам, во втором — удовлетворяла этот интерес. Хэссон, возможно из-за того, что не дал ответных сигналов, сбил процесс идентификации, в связи с чем был отнесен к категории, на которую механизм не был запрограммирован. Иногда он испытывал чувство вины, что он так думает о человеческом существе, и решил, что неудача в их общении связана с его собственными промахами и недостатками, а не с тем, что он приписывает Мэй. Но это прозрение (если это было прозрением) не оказывало никакого воздействия на их отношения или их отсутствие. Казалось, что Мэй готова иметь с ним дело только на ее собственных условиях, а эти условия были неприемлемы для Хэссона, отчасти из-за чувства долга по отношению к Элу Уэрри, отчасти из чувства гордости, которое не позволяло ему встать в очередь за Баком Морлачером.

Его отношения с Тео стали такими же пустыми и бесперспективными, но в этом случае Хэссон точно знал, в чем дело. Паренек питал вполне естественное в подрастающем мужчине уважение к силе и мужеству, а его физический недостаток, возможно, еще усиливал это уважение. Было легко догадаться, какое мнение у него сложилось о Хэссоне. Кроме того, между ними зияла пропасть поколений, особенно с того момента, как Хэссон высказал свою точку зрения на ангелов. Их общие интересы в музыке и литературе не перекрывали этой пропасти.

Хэссон решил вести с Тео выжидательную политику, пристально следя, не появится ли какой-то обнадеживающий признак, но мальчишка по-прежнему держался отстраненно, проводя большую часть свободного времени в своей спальне. Несколько раз, проходя по полутемному коридору, Хэссон видел, как дверь Тео высвечивалась короткими вспышками света, но каждый раз он проходил мимо, заставляя себя игнорировать сигнал бедствия. Хэссон знал, что любая его попытка ответить на этот сигнал будет воспринята как вмешательство. Один раз, далеко за полночь, ему показалось, что в комнате Тео кто-то говорит, и он задержался у двери, думая, не снится ли Тео кошмар. Голос затих почти сразу же, и Хэссон вернулся к своему телевизору, опечаленный мыслью, что слепой человек может быть рад даже фальшивым видениям дурных снов.

По мере того, как новый образ жизни становился привычным, Хэссон с радостью приветствовал притупившееся восприятие. Монотонность стала иссушающим мозг наркотиком, к которому он быстро пристрастился. Его утешала все усиливающаяся уверенность в том, что с ним больше никогда не случится ничего заметного, что ночь и день будут по-прежнему сливаться в нетребовательную серость вечности.

Поэтому Хэссон был буквально поражен двумя чудесами, которые произошли с ним с интервалом всего в несколько дней.

Первое чудо случилось без участия Хэссона и касалось погоды. В течение приблизительно недели он смутно ощущал, что на улице происходят крупные перемены свет смягчается, воздух теплеет, а ночную тишину сменяют звуки журчащей воды. По телевизору передавали сообщения о разливах рек в других частях страны, а один раз, выглянув в окно, Хэссон увидел, что в саду поблизости взрослые и дети играют в снежки. Это указывало на то, что изменилась природа самого снега: он перестал быть легким сухим порошком и превратился в тяжелую, пропитанную влагой массу.

А потом однажды утром Хэссон проснулся и обнаружил, что началось длинное лето Альберта.

Он был приучен к растянутым и ненадежным временам года западноевропейского побережья, к неохотному неровному отступлению зимы и не менее нерешительному наступлению более мягкой погоды. Поэтому поначалу Хэссон едва мог понять, что случилось. Он долго стоял у окна и смотрел на преобразившийся мир, преобладающими красками в котором стали зеленые и желтые, и вдруг осознал, что произошло второе чудо.

Не было боли.

Он проснулся и встал с постели без боли, приняв это состояние инстинктивно и бездумно, как дикое существо, зашевелившееся с наступлением рассвета. Хэссон отвернулся от окна и взглянул на себя в зеркало. По его обнаженной спине скользнули теплые лучи утреннего солнца. Хэссон сделал несколько осторожных движений, как гимнаст, разминающийся перед выступлением. Боли не было. Он вернулся к кровати, лег и снова встал, доказывая себе, что он — здоровый человек. Боли не было! Хэссон дотянулся руками до носков, потом повернул туловище так, что смог дотронуться до пятки противоположной рукой. Боли не было!

Хэссон оглядел спальню, глубоко вдыхая воздух и ощущая себя внезапным обладателем несказанных сокровищ, и сделал новое открытие. Комната казалась более приветливой, ее фотографии в рамочках — всего лишь знаками семейной жизни, но она к тому же сделалась слишком мала. Это было подходящее место, чтобы спать ночью, но за ее стенами был гигантский мир, неизведанный и неизвестный, полный незнакомых мест, где можно побывать, увидеть-что-то новое, встретиться с людьми, насладиться едой и питьем, вдыхать свежий воздух…

На Хэссона нахлынула волна радости и благодарности: он обнаружил, что может без страха смотреть в будущее и у него не мрачнеет душа. Он мог предвкушать чтение, музыку, купание, хождение в гости, встречи с девушками, походы в театр, может, даже пристегнутый АГ-ранец, так что…

НЕТ!

Ледяное покалывание во лбу заставило Хэссона понять, что он зашел слишком далеко. На мгновение он разрешил себе полностью вспомнить, каково это: стоять на невидимой вершине пустоты, смотреть на свои обутые в ботинки ноги и видеть, как они четко и резко рисуются на фоне размытой пастельной геометрии земли, а потом поменять фокус зрения и превратить этот фон в головокружительную карту городских кварталов и площадей, раскинувшуюся на много километров внизу, со свинцовыми изгибами рек, расколотых мостами, машин, уменьшенных до пылинок и остановленных расстоянием на белых ниточках бетона. Он потряс головой, прогоняя видение, и начал строить планы, масштабы которых не выходили за пределы его собственных возможностей простого смертного.

Прошло несколько дней, в течение которых Хэссон укреплял свои позиции, всегда оставаясь готовым к моральному или физическому ухудшению. Спальня, которая когда-то была безопасным прибежищем, стала вызывать в нем некоторую клаустрофобию. Он свел проводимое у телевизора время до пары часов перед сном, а вместо этого начал совершать прогулки, которые поначалу были короткими, а потом растянулись на три часа и больше.

Один из его первых походов был в магазинчик здоровой пищи, где Оливер Фан кинул на него оценивающий взгляд и, не дав ему заговорить, сказал:

— Прекрасно! Теперь, когда вы убедились в некоторых благих последствиях правильного питания, я могу начать как следует на вас зарабатывать.

— Постойте-ка, — ответил Хэссон, наивно радуясь тому, что его улучшающееся состояние заметно, — я признаю, что чувствую себя лучше, но почему вы так уверены, что ваши штуки имели к этому какое-то отношение? Откуда мне знать, может, я уже был на пути к улучшению?

— Вы так полагаете?

— Я просто говорю, что должна существовать естественная тенденция к…

— Выздоровлению после болезни или ранения? Существует. То, о чем вы говорите, мистер Холдейн, называется гомеостазисом. Это мощная сила, но мы можем ей помогать или мешать, как в случае тех неприятных лунных кратеров у вас во рту, которые беспокоили вас несколько месяцев и которых у вас больше нет. — Оливер выразительно пожал плечами. — Но если, по-вашему, вы не получили за ваши деньги достаточно…

— Я этого не хотел сказать, — ответил Хэссон, запуская руку в карман.

Оливер улыбнулся:

— Я знаю, что не хотели: вы просто демонстрировали, что больше меня не боитесь.

— Не боюсь?

— Да. В тот день, когда вы впервые сюда вошли, вы боялись всех на свете, включая меня. Пожалуйста, постарайтесь запомнить это, мистер Холдейн, потому что когда совершаешь путешествие, очень важно знать, откуда его начал.

— Я это помню.

Хэссон мгновение пристально смотрел на невысокого азиата, потом протянул ему руку. Оливер молча обменялся с ним рукопожатием.

Хэссон провел в магазинчике больше часа, ожидая в сторонке, пока Оливер обслуживал других покупателей. Он был зачарован его лекциями по альтернативному лечению. Правда, Хэссон все еще не был окончательно убежден в компетентности Оливера и в его сокровищнице случаев из всевозможных историй болезни, но унес с собой пакет с новыми добавками к ежедневному рациону, главными из которых был йогурт и проросшее зерно пшеницы. А еще он унес с собой уверенность в том, что нашел нового друга, и в последующие дни начал регулярно появляться в магазинчике, часто просто для того, чтобы поговорить. Несмотря на то, что Оливер не скрывал своих коммерческих интересов, торговец казался вполне довольным такими визитами, и Хэссон заподозрил, что на его примере готовится еще одно досье по правильному питанию. Он не возражал, ему даже приходилось бороться с синдромом «осуществленного предсказания», преувеличивая в рассказах Оливеру свои успехи.

Однако сами успехи были вдохновляющими и неподдельными. Случались время от времени психологические спады, напоминая о том, что радостный подъем — это не нормальное состояние сознания, но (как и предсказывал доктор Коулбрук) Хэссон обнаружил, что может справляться с ними со все большей уверенностью и легкостью. Он расширил свою программу физической подготовки, включив в нее пешие прогулки, длившиеся по шесть-восемь часов и уводившие его далеко в холмистую местность к северу и западу от города. В такие дни Хэссон брал с собой еду, которую сам готовил, и во время привалов читал и перечитывал «Литературные кляксы» Ликока, которые отыскал в книжном магазине Триплтри.

Он купил книгу, намереваясь в любую минуту быть готовым к примирению с Тео, но парнишка оставался за стеной отчужденности, а Хэссон был слишком занят собой, чтобы пытаться ее разрушить. В процессе выздоровления он стал почти таким же одержимым и себялюбивым, как во время болезни: он с жадностью скупого собирал крохи здоровья, и в этом состоянии духа проблемы окружающих отодвигались на второй план. Например, Хэссон знал, что возвращение тепла превратило фантастическое орлиное гнездо, которым был отель «Чинук», в гораздо более обитаемое место, особенно по ночам, и в связи с этим увеличилась активность молодых летунов, использовавших его в качестве своего центра. Он видел, что Эл Уэрри беспокоится из-за вечеринок с эмпатином и все растущего количества нарушений, которые жаргон воздушной полиции свел к удобному набору букв (ВС — воздушное столкновение, ПТО — перевозка твердых объектов, ВЗ — воздушный захват) и которые оставались реальной угрозой для окружающих… И все это ничего для Хэссона не значило. Он был отделен от остального человечества точно так же, как в то мгновение, когда завис на пороге космоса. Хэссон вел свою личную войну и не имел сил ни на что другое.

Ближе всего к участию в чужой жизни он оказался однажды утром, когда поднимался на высокий перевал к западу от города, поставив себе целью увидеть озера Лессер-Слейв и Ютикума. Над землей лежала великая тишина, не нарушаемая в начале лета даже насекомыми. Не видно было никаких следов человеческой деятельности и можно было представить, что здесь время идет медленнее, что последние ледники плейстоцена только что отступили, а первые монгольские племена еще не перебрались через Берингов пролив.

Хэссон прервал свой подъем и старался охватить взглядом уходящие вниз бескрайние просторы, когда без всякого предупреждения на севере в небе возник яркий источник света. Тут же трава засверкала, подобно множеству крошечных секир, словно Хэссон оказался в центре мощного луча прожектора, установленного на вертолете. Все это происходило в абсолютной тишине. Хэссон заслонил глаза ладонью, и попытался разглядеть непонятный предмет, но тот остался неопределенным центром сияния, окруженного лепестками маслянистых лучей. Небо пульсировало синими кругами.

Пока Хэссон смотрел, рядом с первой возникла вторая обжигающая глаза точка, а за ней еще, и еще, пока не образовался круг из шести крошечных солнц, пригвоздивших Хэссона конусом ослепительного сияния. Трава у его ног светилась, словно вот-вот вспыхнет.

Хэссон испытал почти суеверный ужас, но на помощь ему пришла глубоко укоренившаяся дисциплина мысли. «Зеркала, — подумал он. — Группа из шести летунов. Высота между пятьюстами и тысячей метров, достаточная для того, чтобы сделаться невидимыми на фоне яркого неба. Нарушения: начнем с ПТО. Возможные планируемые нарушения: любые, какие взбредут им в голову — остановить их тут некому».

Он опустил глаза и снова начал подниматься вверх, стараясь уловить какой-нибудь звук — порыв ветра или голоса, — который подсказал бы, что он попал в нечто более серьезное, чем простая мальчишеская выходка. Минуту свет еще мелькал перед ним, потом резко исчез. Хэссон еще некоторое время продолжал подъем и только потом остановился и вгляделся в небо. Там не было ничего необычного, но Хэссон больше не считал себя одиноким и вырвавшимся из XXI века. Небо стало разумным синим глазом.

Вскоре после этого, когда Хэссон сидел на камне и обедал, ему в голову пришла мысль, которая заставила его испытать чуть ли не благодарность к невидимым летунам. Во время их глупой шутки Хэссон чувствовал себя встревоженным, напряженным, насторожившимся, но он не испугался! По крайней мере, не очень испугался. Конечно, холодок по спине, пустота в желудке — но без той массы унизительных симптомов, с которыми он так близко познакомился в последние месяцы. Возможно, его выздоровление зашло дальше, чем он думал.

Хэссон какое-то время размышлял над этим и, придя к логичному выводу, встал и пошел к Триплтри.

— Еще бы! Бери любой аппарат, какой только захочешь: у нас их тут масса валяется, — Уэрри ободряюще улыбнулся Хэссону. — Хочешь мой запасной костюм?

— Зачем, я высоко не поднимусь. — Хэссон улыбнулся в ответ, стараясь не показать свою неуверенность. — Я просто хочу немного поковыряться, только и всего. Посмотреть, как у меня пойдет акклиматизация. Знаете, как это бывает…

— Откуда мне знать. Я думал, у тебя акрофобия.

— Почему вы так решили?

Уэрри пожал плечами:

— Просто такое впечатление сложилось. Тут стыдиться нечего, так? Множество людей не может летать после того, как разобьются.

— Конечно, но ко мне это не относится, — сказал Хэссон, сам не понимая, зачем ему понадобилось лгать.

— Хочешь, чтобы я на всякий случай поднялся с тобой?

Уэрри отложил суконку, которой натирал сапоги и выпрямился. В своем мундире он казался оккупантом в собственной уютной кухне. Вернувшись после прогулки, Хэссон обнаружил его дома и решил не откладывая провести свой эксперимент.

— Я сам справлюсь, — отозвался Хэссон, не сумев скрыть раздражения.

— О'кей, Роб. — Уэрри виновато улыбнулся. — Я не чувствую, где кончается услужливость и начинается назойливость. Извини.

— Нет, это вы меня извините. Просто, я буду стесняться и…

— Вот об этом я тебе и говорил, Роб. Сегодня утром в отделении Генри Корзин начал скулить из-за того, что ему в этом месяце не хватает денег, а Виктор предложил дать ему взаймы. Генри ответил, что у него не настолько плохо с деньгами, так что занимать ему не нужно. И знаешь, что сделал тогда парнишка?

Хэссон моргнул:

— Облегченно вздохнул?

— Нет. Парнишка вынул из бумажника несколько купюр и сунул их в кармашек рубашки Генри, и Генри их не вернул. Сначала сказал, что не будет ни у кого занимать, а потом оставил деньги у себя в кармане!

— Значит, ему все-таки нужно было взять взаймы.

— Вот к этому я и веду, — проговорил Уэрри, и во взгляде его появилось что-то вроде боли. — Наверное, ему нужны были деньги, но он сказал, что нет… Так откуда же парнишка знал? Я бы на его месте просто ушел, а Генри, наверное, ругал бы меня потом последними словами чуть ли не год. Или я ошибся бы в другую сторону, и навязывал бы ему деньги, и обидел бы его, и дело все равно кончилось бы тем, что он меня целый год ругал бы. Вот я и хочу знать: как юный Виктор узнал, чего от него ждут?

— Он принимает эмпатин, — предположил Хэссон.

— Ни в коем разе! Никто из моих… — Уэрри замолчал и серьезно всмотрелся в Хэссона. — Наверное, это была шутка?

— Не слишком удачная, — извинился Хэссон. — Послушай, Эл, ты не единственный. Некоторые люди по природе чуткие, а мы, остальные, можем им только завидовать. Я бы и сам хотел быть таким.

— Я не завидую, я просто удивляюсь. — Уэрри снова уселся и принялся полировать и без того сияющий носок сапога. — Хочешь сегодня пойти на барбекью?

Хэссон поразмыслил над этой идеей и нашел ее привлекательной.

— Звучит приятно. По-моему, я никогда не бывал на настоящем барбекью.

— От этого получишь удовольствие. Бак принимает каких-то приезжих, так что можешь быть уверен — будет масса хорошей еды и выпивки. Он всегда шикует.

Хэссон мысленно вздрогнул.

— Бак Морлачер?

— Угу. — Уэрри взглянул на него глазами невинного дитяти. — Знаешь, Бак устраивает великолепные пикники. Не беспокойся, я могу приводить, кого хочу.

«Что-то не в порядке с одним из нас, — изумленно подумал Хэссон. — Эл, ты ведь представляешь здесь закон».

— Мэй тоже собирается, — сказал Уэрри. — Мы втроем можем явиться туда около восьми и выпить там. Годится?

— Договорились.

Хэссон выбрал АГ-аппарат и проверил его аккумулятор. Знакомое действие подняло в нем волну беспокойства, и прежняя уверенность начала блекнуть. В конце концов, возможно, он слишком спешит, требует от себя слишком многого. Он секунду поколебался, потом закинул аппарат за плечи и вышел из дома. Солнце клонилось к западу, тени заполняли пространство между домами, в воздухе ощущалась прохлада. Хэссон прикинул, что темнеть начнет часа через два, но для его намерений времени вполне достаточно.

Ему понадобилось сорок минут, чтобы дойти до заброшенного места, где старые карьеры так изуродовали землю, что на ней невозможно было вести сельскохозяйственные работы. Вверху видны были редкие летуны, спешащие в город или из него, но Хэссон по опыту знал, что в такой местности будет практически невидим для путешествующих по воздуху. Он внимательно осмотрелся и начал надевать АГ-аппарат.

Это была стандартная модель, и ее ремни Хэссону показались слишком тонкими. При нормальных полетах не было нужды в тяжелой сбруе, поскольку антигравитационное поле окружало и генератор, и того, на ком он был надет. Полицейский аппарат был гораздо тяжелее и крепился прочнее, но по причинам, не имевшим никакого отношения к физическим законам. Это было нужно, чтобы полицейский не остался без своего АГ-аппарата во время воздушного боя, которым иногда сопровождался арест. Хэссон привык к прочным ремням и пряжкам, и хотя они играли бы исключительно психологическую роль, сейчас он предпочел бы полицейский аппарат.

Он закончил приготовления и, чувствуя, что дальнейшее промедление нежелательно, повернул главную ручку на поясе в начальное положение.

Никакого ощутимого эффекта не последовало. Хэссон знал причину: земля пересекла сферу, в которую он теперь заключен, и нарушила многослойную систему силовых линий. Он знал, что стоит ему только подпрыгнуть, и он взлетит, поплывет в геометрическом равновесии над пожелтевшей пыльной травой.

Хэссон согнул колени и приготовился к резкому мышечному усилию, которое превратило бы его из человека в маленькое божество. Шли секунды. Проходили злобные, удушающие, пугающие секунды, а Хэссон все так же оставался частью земли, как любой лежащий неподалеку камень. Звуковой сигнал начал негромко, но неотвязно чирикать у него на поясе, напоминая, что он бессмысленно тратит энергию. Мышцы ног дрожали, а Хэссон все не мог подпрыгнуть. Пот тек у него по лбу и щекам, желудок сжался до тошноты. А Хэссон никак не мог подпрыгнуть…

— К черту! — проговорил он, выпрямляясь.

И в это мгновение какая-то часть его мозга, отвечающая за несгибаемость характера, та частичка, которая считала трусость самым большим позором, предприняла самостоятельное действие. То, что было задумано как обычный шаг, превратилось в неловкий прыжок, и Хэссон почувствовал, что летит и под ногами у него пустота.

Обманутый, обиженный и испуганный, он потянулся к тумблеру, намереваясь отключить АГ-поле. «Стой! — раздался у него в голове внутренний крик. — Не упусти свой шанс. Ты уже взлетел, и с тобой все в порядке, и ты это сможешь пережить. Воспользуйся этим. Лети. Лети же!»

Не веря, что это действительно происходит с ним, Хэссон повернул селектор, перебросив небольшую долю подъемной силы на горизонтальный вектор, и земля потекла у него под ногами. Вот оно. Стоит только чуть передвинуть главный рычаг, и он вознесется в медный солнечный свет, освободится от Земли и ее мелочных ограничений, вокруг него начнут разворачиваться новые горизонты, а над ним, вокруг него и под ним не будет ничего, кроме чистоты воздушных рек…

НЕТ! НЕТ! НИКОГДА!

Он отключил АГ-поле и упал на жесткую траву, неповоротливый, как деревянная кукла. Зеленые силки поймали его ноги. Хэссон покатился по земле и громко вскрикнул, когда резкая боль пронзила его бедро и поясницу. Земля поймала его, и он приник к ней и стал ждать, когда из тела уйдут все ощущения, связанные с полетом.

Когда Хэссон спустя несколько минут встал на ноги, он мог свободно двигаться и был рад этому. Ценой очень короткого периода психического неудобства и физической муки он получил хороший урок, и теперь наверняка знал, что дни его полетов позади. Исходя из этого, он сможет строить разумные и реальные планы на свое отдаленное будущее.

Как и ожидал Хэссон, Эл Уэрри спустился вниз в полной форме начальника полиции, включая пистолет. Обнаружив в гостиной Хэссона, он ухмыльнулся и бочком пошел на него, яростно боксируя с воображаемым противником.

— Где Мэй? — прошептал он. — У нас есть время пропустить на дорожку?

Хэссон кивнул в сторону кухни:

— Она там с двумя парнишками, которые пришли в гости к Тео.

— Тогда мы можем хлопнуть по рюмашке. — Хэссон подошел к буфету и взял бутылку. — Ржаное годится? Мы тебя уже приучили?

— Вполне годится. Побольше воды.

— Вот и умница. — Уэрри налил две довольно большие рюмки и вручил одну Хэссону. — Как прошло сегодня днем? Побегал по облакам?

Хэссон сделал глоток и только потом ответил, прекрасно сознавая, что наступил решающий момент его новой жизни.

— Прошло очень плохо. Я только чуть подпрыгнул, и это было отвратительно.

— Вполне естественно. Необходимо какое-то время, чтобы снова привыкнуть к подъемам.

— Нет, это гораздо серьезнее, — ответил Хэссон, стараясь, чтобы голос его звучал ровно. — Я покончил с полетами. Я больше не буду подниматься.

— Да и вообще, это не настолько приятно, как люди любят представлять, — мрачно отозвался Уэрри, уставившись в свою рюмку. — Тебе дадут административную работу, правда?

— Надо полагать. В воздушной полиции акрофобия считается профессиональным заболеванием.

К Уэрри вернулось обычное жизнерадостное настроение:

— Значит, все не так уж плохо. Пей и забудь об этом.

Он следовал собственному совету, когда из кухни появилась Мэй Карпентер в золотых сапогах, спортивных брюках и стеганой золотой куртке с капюшоном. Она взглянула на Уэрри и у нее отвисла челюсть.

— Господи, — сказала она, — ты что, собрался туда в таком виде?

Уэрри оглядел себя:

— А что в моем костюме не так?

— Что не так? — Она бросила взгляд на Хэссона, потом снова повернулась в Уэрри. — Эл, мы что, на маскарад собрались, или ты намерен их ограбить?

Уэрри помахал свободной от рюмки рукой.

— Золотко, сегодня не просто вечер развлечений. У Бака какие-то важные гости. По крайней мере, он считает, что они важные, и хочет, чтобы они видели, что он дружит с шефом полиции.

Мэй вздохнула с очаровательно безутешным видом.

— Иди на кухню и попрощайся с Тео.

— Ни к чему, — ответил Уэрри. — Он никогда не замечает, дома я или нет. Пошли, ребята. Глупо стоять здесь и пить свое, когда можно пить чужое. Правда, Роб?

Хэссон поставил свою рюмку:

— Ваш довод заключает в себе неопровержимую экономическую истину.

— Я готова, — сказала Мэй. — Мы летим или едем?

— Едем. — Уэрри открыл дверь прихожей и с преувеличенной любезностью провел через нее Мэй. — Разве Роб тебе не говорил, что ему запретили летать?

— Нет, — отозвалась Мэй, направляясь к двери.

— Да, я больше не могу летать, — объяснил Хэссон ее удаляющейся спине, явно практикуясь в этом признании.

Казалось, Мэй не заметила этого. Когда они сели в ожидавшую их патрульную машину, Хэссон одиноко устроился на заднем сиденье и пожалел, что рядом с ним нет женщины. Подошла бы почти любая женщина на свете, только бы ему не быть одному. Пока машина бесшумно скользила по сумрачным улицам, Хэссон ностальгически смотрел на окна домов, мимо которых они проезжали: теплые сияющие прямоугольники, в некоторых были видны немые картины семейной жизни. Быстрота, с которой машина проносилась мимо, заставляла людей застывать посередине движения. Хэссон развлекался тем, что старался придумать характеры и истории для этих восковых фигур, но до него доносился цветочный аромат духов Мэй, и его мысли все время возвращались к ней.

Недели осторожных наблюдений не привели к более глубокому проникновению в ее личность, и Хэссон по-прежнему не понимал, что свело их с Уэрри. Насколько он мог судить, Уэрри предоставлял жилье и пищу Мэй и, иногда, ее матери, а взамен она помогала ему вести хозяйство. Предполагалось, что у них есть и какие-то постельные отношения, но не видно было никакой взаимной привязанности, и именно это Хэссон находил непонятным и озадачивающим.

«Может, жизнь на земле такая и есть?» — подумал он. Инстинкты заставляли его отбросить утверждение Уэрри относительно того, что они с Мэй — нелюди, реалистично выглядящие фигуры, имитирующие жизнь. Но что если эта фантастическая гипотеза верна? В уме Хэссона стали возникать настойчивые и постыдные мысли. Почему не отказаться от всех этих обременительных понятий чести и правды? Почему не рассмотреть проблему, как простую задачку по логике или математике? X — мужчина, к которому вернулось здоровье, и у него все возрастает потребность в отдушине, чтобы избавиться от биологического напряжения. Y — человек, неспособный испытывать любовь, ненависть или ревность. Z — женщина, для которой понятие верности ничего не значит. Существующие сейчас отношения можно выразить в виде X + (Y * Z), но почему не предпринять простое алгебраическое действие из тех, что часто имеют место в задачках, и не изменить его на Y + (X * Z)?

Хэссон всмотрелся в профиль Мэй, на мгновение разрешив себе увидеть в ней машину для любви, человеческий механизм, который выдаст некую заранее известную реакцию, если он нажмет нужные кнопки… Поднявшаяся в нем волна отвращения смыла все символы. Эл Уэрри — человек, а не математический знак, и если то, что он говорит о себе, — правда, значит жизнь дает ему очень мало, и по этой причине его следует защищать, а не грабить. Мэй тоже человеческое существо, и даже если она кажется ему двумерной, то вина заключается прежде всего в его неспособности видеть глубину.

Машина поднималась по пологому склону на западной окраине Триплтри. Вот они завернули в проезд на территории частного владения и углубились в тоннель из рододендронов и еще каких-то кустарников, которые Хэссон не мог назвать. После нескольких секунд полной темноты машина выехала на плоскую вершину холма, где возвышался освещенный прожекторами дом. Сам Триплтри казался отсюда опрокинувшейся шкатулкой с драгоценными камнями, где центральную горку разнообразнейших по цвету и форме камней окружили окраинные ожерелья из бриллиантов и топазов. Воздушные дороги повисли над ним пастельным ореолом, щедро засеянные огнями ночных летунов, а выше всего этого несколько звезд первой величины пронзали светящийся купол города. Из дворика сбоку от дома, где горели китайские фонарики, доносилась музыка. Множество людей столпились там вокруг гигантской жаровни, над которой поднимался столб дыма.

— Мы, наверное, но туда попали, — иронично заметил Хэссон.

— Нет, это определенно дом Бака, — ответил Уэрри, останавливая машину. — Уж я-то должен знать Триплтри.

Они вышли из машины и направились к центру сборища. По пути Мэй приглаживала волосы, а Уэрри расправлял разные места формы до необходимой гладкости. Хэссон чуть приотстал, испытывая странную смесь нерешительности и предвкушения, как всегда было, когда он попадал на вечеринку к моменту ее полного разгара. Он ожидал, что их появление останется незамеченным, но высокая тяжелоплечая фигура Бака Морлачера немедленно двинулась им навстречу. Вокруг его талии был повязан старомодный полосатый фартук, в руке была длинная вилка, а жар от углей оставил красные пятна на его щеках. Он подошел прямо к Мэй, сделав вид, что не замечает Уэрри и Хэссона, обнял ее за плечи и что-то зашептал в ее светлые волосы. Мэй засмеялась.

— Добрый вечер, Бак, — любезно проговорил Уэрри. — Похоже, вечеринка идет как следует. Я захватил Роба, чтобы показать ему, как это бывает в Альберте.

Морлачер холодно осмотрел его, все еще не реагируя на присутствие Хэссона, и сказал:

— Спиртное у фонтана.

Уэрри расхохотался.

— Нам только это и надо было узнать. Пошли, Роб.

Он взял Хэссона я локоть и хотел повести его к фонтану. Но Хэссон не сдвинулся с места.

— Может, Мэй хочет выпить.

— Я сам позабочусь о Мэй, — сказал Морлачер и оценивающе взглянул на Хэссона.

— Вы заняты жарким. — Хэссон обратился прямо к Мэй: — Ваше любимое? Ржаное с имбирным лимонадом?

— Я… — Она уставилась на него широко открытыми растерянными глазами. — Я еще не хочу пить.

Морлачер крепче сжал ее за плечи.

— Я налью леди, когда она будет готова выпить. К чему спешить?

Уэрри сильнее потянул Хэссона за руку:

— Правильно, Роб. Здесь каждый за себя.

Морлачер кивнул, и на его лице неожиданно появилось довольное выражение.

— Кстати, о каждом за себя, начальник полиции Уэрри, я сегодня сделал кое-что, о чем вам следовало бы давным-давно подумать.

— Угу? — Уэрри отпустил руку Хэссона. — И что же?

— Знаешь того моего черного пса? Которого я пытался пристрелить в прошлом году за то, что он откусил у Эдди Беннетта кусок задницы?

— Вы его усыпили, да?

— Нет, я его приспособил к делу. Мы со Старром отправились сегодня на ферму, скрутили его, отнесли в отель и там выпустили на свободу. Вся мразь, которая сегодня попробует туда забраться, выберется оттуда гораздо быстрее.

Морлачер ухмыльнулся, обнажив свои нечеловечески мощные зубы.

Похоже, сказанное произвело на Уэрри должное впечатление.

— Это наверняка подействует. Я скажу своим ребятам, чтобы они каждый день заносили ему поесть.

— Нет, не скажешь. Я хочу, чтобы он оставался голодным и подлым. С сегодняшнего дня он переходит на диету из ангелов. Понял?

— Отличная идея! — расхохотался в ответ Уэрри.

И он направился через дворик, по-восточному приветствуя тех, кого узнавал, словно забыл о существовании Хэссона и Мэй. Чувствуя себя так, словно его предали, Хэссон последовал за Уэрри, а Морлачер и Мэй пошли к дому. Хэссон догнал Уэрри у переносного бара, где двое мужчин в белых смокингах наливали гостям спиртное в тяжелые кубки, украшенные искусственными рубинами.

— Сделай одолжение, — попросил Уэрри у Хэссона, как только они получили выпивку, — постарайся не раздражать Бака. Мне это только осложняет жизнь. Да и вообще, почему ты с ним стал спорить?

— Хороший вопрос, — твердо ответил Хэссон, — но, по-моему, я забыл ответ.

Казалось, Уэрри это озадачило.

— Надеюсь, ты не собираешься сделать из меня посмешище, Роб. Я должен немного пообщаться. Увидимся позже.

Он ушел к компании мужчин и женщин, танцевавших в углу дворика.

Хэссон раздосадованно уставился ему вслед, потом задумался над тем, что ему делать в следующие четыре или пять часов. Всего здесь было человек тридцать. На многих из них были какие-то стеганые пуховики, отлично защищавшие от вечернего холода. В результате вечеринка походила на странную смесь великосветского раута и дружеского пикника на природе.

На нескольких гостях были одинаковые золотые значки. Хэссон заговорил с сухопарым дрожащим от холода пожилым мужчиной, решительно осушавшим одну рюмку за другой, из чего можно было заключить, что он не хочет сохранить воспоминания об этом событии. Он него он узнал, что гости — члены ассоциации торговых палат из западных штатов США. Они приехали в Канаду с дружественным визитом, и, похоже, сухопарый жалел от всей души, что забрел так далеко на север от своей родной Пасадены.

Хэссон некоторое время постоял с ним, обсуждая, как широта влияет на климат. К ним присоединились другие туристы, и когда они услышали британский акцент Хэссона, то разговор превратился в оживленный спор по поводу влияния долготы на климат. Вместо того, чтобы скучать, Хэссон наслаждался обретенной способностью находиться рядом с незнакомыми людьми. Он пил, брал еду у добровольных поваров у жаровни, снова пил, танцевал с несколькими женщинами с золотыми значками и выкурил первую за много месяцев сигару.

Время от времени Хэссон отмечал про себя, что Морлачера и Мэй не было с остальными гостями больше часа, но к этому времени он достиг такого состояния, что готов был допустить, что Мэй рассматривала коллекцию марок хозяина дома, и определенно решил, что проблемы окружающих его не касаются. Похоже было, что земная жизнь может быть совершенно приемлемой, если будешь жить сам и давать жить другим. Эта идея показалась Хэссону, полисмену в отставке и переродившемуся воспитателю, глубочайшей и абсолютно новой философской мыслью, и он принялся размышлять над тем, что из нее вытекало. Вдруг танцевальная музыка смолкла, и все, кто находился поблизости, повернулись и стали смотреть на что-то, происходившее в центре дворика. Хэссон перешел на свободное место, чтобы лучше видеть.

Бак Морлачер с помощью еще двух мужчин выдвигал туда плоский лазерный проектор. Они застопорили его, подладили настройку и над аппаратом возникло светящееся изображение отеля «Чинук». Казавшаяся твердой картинка была почти трехметровой высоты и представляла собой здание в том виде, в каком оно появилось в сознании своего создателя, оснащенное лифтами обзора и садами на крыше. Среди зрителей пронесся восхищенный гул.

— Извините, что прервал ваше развлечение, леди и джентльмены, но, наверное, вы догадывались, что за всем этим что-то должно стоять, — объявил Морлачер с ухмылкой, которая казалась наполовину откровенной, наполовину хитроватой. — Но не беспокойтесь, это не отнимет у вас больше минуты, и, я думаю, вы согласитесь, что это немного для ознакомления с поистине чудесными возможностями, которые центральная Альберта может предоставить бизнесменам, заинтересованным в том, чтобы дойти до новых поставщиков и новых рынков. Я, конечно, знаю, что воздушный коридор Западных Прерий прерывается в нескольких сотнях километров к югу отсюда, однако это мелочь, если принять во внимание, какие возможности для нового бизнеса дает наш регион.

Морлачер достал лист бумаги и начал зачитывать статистические показатели, подтверждающие его утверждение. Казалось, большинство слушателей достаточно заинтересовано, хотя кое-кто из столпившихся гостей тайком улизнул к бару. Хэссон обнаружил, что его собственный кубок опустел. Он повернулся, направляясь за подкреплением, но замер на середине пути: откуда-то послышался жуткий, леденящий кровь вой.

Неожиданный, чужеродный, кошмарный вой — отвратительный гибрид стона и вопля, который неприятно напомнил о демонах и безумцах и от которого холодело сердце.

Морлачер замолчал: рыдающее завывание быстро нарастало, ударив по собравшимся наподобие сирены.

«Это сверху», — подумал Хэссон, но не успел он поднять взгляд к ночному небу, как в центре дворика произошел какой-то влажный взрыв, и несколько женщин в ужасе вскрикнули. Хэссон пробился вперед и увидел, что на каменных плитах лежит что-то черное и кровавое.

Мгновение он не мог определить, что это за отвратительная масса — какая-то безумная и бессмысленная стряпня из кладбищенских кошмаров… Потом Хэссон понял, что смотрит на расплющенное тело большого черного мастифа. Ярко-красные брызги кровавой плоти разлетелись во все стороны. По состоянию останков собаки Хэссон определил, что ее сбросили с высоты в несколько сот метров.

«Такое однажды чуть не случилось со мной, — ошеломление подумал он. — Но теперь я в безопасности. Мне наплевать на этого пса, потому что теперь я в безопасности».

— Ах вы подонки чертовы! — зарычал Морлачер, вскакивая на низкую подставку лазерного проектора. Его одежда была испоганена диагональной полосой красных пятен. Он погрозил кулаком небу и его невидимым обитателям, и его присутствие в конусе лазерных лучей заставило казавшееся твердым изображение отеля «Чинук» замигать и раствориться, подобно потустороннему видению.

— Подлые тухлоголовые сукины сыны! — орал Морлачер, и казалось, его тело распухает от безудержной ярости. — Я с вами за это сквитаюсь!

Он опустил безумный взгляд и, вспомнив про своих иностранных гостей, сделал видимое усилие, чтобы взять себя в руки. Во дворике воцарилась жуткая тишина, которую нарушали только приглушенные рыдания какой-то женщины. Морлачер достал носовой платок и начал вытираться, бормоча извинения тем, кто находился поблизости. Он сошел с подставки и пошел мимо притихших гостей, переводя взгляд с одного лица на другое. Хэссон догадался, что Бак ищет Эла Уэрри.

— Не повезло тебе, Эл, — пробормотал он себе под нос, направляясь к бару. — Доля полицейского нелегка!

7

Спрятавшись в плотный кокон эгоизма, Хэссон продолжал вести тихий образ жизни, посвящая все свое внимание собственному благополучию.

В таком состоянии важность, которую имели для него события, прогрессирующе уменьшалась с их удаленностью от центра его собственного бытия. Например, новости о мировой торговле и перемены в глобальной политике имели столь малое значение, что почти им не замечались. Хэссон сознавал, что Эл Уэрри был сильно занят в дни, последовавшие за вечеринкой с барбекью, но это тоже отстояло далеко от центра вселенной и внушало не больше интереса, чем поступки теней в плохой голопьесе.

Действительно значительными событиями, будившими воображение Хэссона и поглощавшими его мысли, были совершенно другие: открытие, что в результате долгих прогулок на свежем воздухе кожа его покрылась загаром; растущая продолжительность пробежек, которые давались ему все легче и легче; эпикурейское наслаждение, получаемое от таких простых вещей, как правильное дыхание и хороший сон. Хэссон превратил жизнь в самоцель, в нечто такое, что постоянно достигалось, и это позволяло ему с течением дней делаться все уверенней, надежнее, защищеннее…

Пятичасовая прогулка по холмистым окрестностям разгорячила, пропылила и утомила Хэссона. Приняв холодный душ и переодевшись во все чистое, он вспомнил, что сегодня еще не принял полной порции дрожжей. Оливер Фан обещал ему, что со временем он приучится получать удовольствие от вкуса ароматного коричневого порошка, и хотя в этом Хэссон пока мало преуспел, но все равно ежедневно старательно принимал по пятьдесят граммов. Он взял коробку с дрожжами и отправился вниз, но на секунду задержался в тесной прихожей, поскольку услышал из кухни знакомый гнусавый голос. Оказывается, Джинни Карпентер вернулась из Британской Колумбии.

Войдя на кухню, он увидел, что Уэрри и Мэй Карпентер сидят за круглым столом со стаканами пива, а Джинни, все такая же острая и сверкающая стоит спиной к кухонному столику, скрестив руки на груди, и рассказывает о своей поездке.

— Ну, вы только посмотрите, кто пришел, — сказала она. — Тихоня-англикашка.

— Я прекрасно себя чувствую, спасибо, — вежливо отозвался Хэссон. — Как поживаете?

Он повернулся, приветливо кивнул Уэрри и Мэй, потом вынул из шкафчика стакан.

Джинни критически осмотрела его, моргнула и сказала так, словно он уже ушел:

— Ну, по крайней мере, он немного больше стал похож на человека: я вам говорила, что ему и нужно всего только нормально поесть хорошей домашней пищи.

Хэссон улыбнулся:

— Вы поэтому и уехали?

Лицо Джинни застыло, и она возмущенно взглянула на Уэрри, словно требовала от него поддержки.

— Теперь ты Робу палец в рот не клади, — проговорил Уэрри с восхищенным видом. — У него теперь не язык, а бритва. Наверное, связано с этим чертовым порошком, который он вечно глотает.

— Что это такое? — Джинни подозрительно наблюдала, как Хэссон положил в рот столовую ложку дрожжей и запил их водой из-под крана.

— Дрожжи. Он покупает их в магазине здоровой пищи на Второй улице.

— В лавке Олли Фана? — презрительно воскликнула Джинни. — Всякому, кто туда ходит, надо мозги проверить.

— Мам! — прошептала Мэй. — Нехорошо так…

Джинни махнула ей рукой, приказывая ей молчать.

— Я все про этих китаезов знаю. Я сотни раз видела в угловых лавчонках. Знаете, чем они там занимаются?

— Ты уже нам рассказывала, — устало произнесла Мэй, устремляя взгляд в потолок.

— Они открывают коробки со спичками и достают из каждой по спичке. Никто не заметит, что в коробке не хватает одной спички, понимаете? Просто все время стоят там, открывают коробки и достают по спичке. Мы бы такого делать не стали, но когда они сделают это пятьдесят раз, у них заработаны деньги — стоимость одного коробка спичек. — Джинни сделала паузу, завершив свое обвинение, и обвела всех взглядом, в котором торжество смешивалось с негодованием. — Ну, что вы на это скажете?

— В чем они их продают? — спросил Хэссон, думая об Оливере и о его человеколюбии и сострадании.

Джинни нахмурилась:

— Что вы хотите этим сказать?

— Я только хочу узнать, в чем они продают эти лишние спички? Вы говорите, у них появляются лишние пятьдесят спичек, но нет коробка, в котором их можно было бы продать. — Хэссон кивнул Уэрри. — Вам никогда не продавали спички в бумажном пакетике?

— Тут он тебя поймал! — радостно закричал Уэрри, схватив Джинни за ляжку. — Об этом ты и не подумала!

— Послушай меня, Эл Уэрри, и я скажу тебе, что они делают, — отрезала она, сбрасывая его руку.

Джинни несколько раз открыла рот, словно подсказывая Элу, как ему самому сделать должное разъяснение. Наконец, когда стало очевидным, что подходящих слов не находится, Джинни посмотрела на Хэссона помутневшими от ненависти глазами.

— У меня нет времени стоять тут и болтать весь вечер, — сказала она. — Мне надо готовить обед.

«Главное оружие», — подумал Хэссон, но ему уже было чуть стыдно за то, что он вступил в бой с крошечной худенькой женщиной, чья агрессивность, видимо, свидетельствовала о душевной неустроенности.

— Мне не следовало подшучивать над вашей кухней, — с улыбкой извинился он. — Я с удовольствием съем все, что вы нам подадите.

— Выпей пива, Роб, — вставил Уэрри. — Я сегодня на дежурстве, так что позже компанию тебе не составлю.

Он встал, достал из холодильника банку пива и направился в гостиную. Хэссон подмигнул Джинни, отчего на лице у нее появилось недоумение, и пошел следом за Уэрри.

Мужчины просидели за пивом около часа, причем большую часть времени Уэрри говорил о трудностях работы полицейского и насколько лучше было бы ему найти какое-нибудь другое занятие. Он казался спокойным и пугающе подтянутым, но во взгляде его появилось странная сосредоточенность, говорившая о том, что, видимо, Баку Морлачеру удалось пробить его психологическую защиту. Уэрри пространно описывал свои новые усилия по защите отеля «Чинук» от посторонних. Двум его патрульным, Генри Корзину и Виктору Куиггу, было приказано начиная с сумерек летать вокруг верхней части гостиницы, чтобы никого туда не допустить. Сам Уэрри подменял их на четыре часа во время их ночной вахты, вот почему ему надо было отправляться на дежурство сразу после обеда.

— Самое скверное то, что днем у меня тоже масса дел, — жаловался он, постукивая по стакану, чтобы поднять пену. — С возвращением хорошей летной погоды сюда отовсюду слетаются юнцы. «Чинук» притягивает их к себе, как магнит, понимаешь? Мы без устали отсылаем их домой или сажаем за нарушения правил полета, но прибывают новые, и всех их не остановишь. Особенно с наступлением темноты. Иногда мне так и хочется взять тонну сверхдина и выбить палочку из-под этого эскимо. Почему почти вся полиция города вынуждена присматривать за собственностью одного человека?!

— Наверняка это здание опасно из-за своей заброшенности, — подсказал Хэссон. — Может, вы добьетесь решения о его сносе?

— Может, но на это уйдут годы. — Уэрри задумчиво вздохнул. — Понятно, почему «Чинук» так привлекает некоторых ребятишек. У них там собственный мир — мир, который не видит никто из взрослых. Они могут устроить там свое общество, с новыми правилами, и никакие родители туда не сунутся, чтобы все испортить. Родители сидят где-нибудь в ста или двухстах километрах от них, и даже не знают, где их дети, а это нехорошо, Роб.

— Знаю, но единственная надежда снова скрепить ячейки общества так, как это было в дополетное время, — вшить всем радиомаяки. Но такое даже не обсуждается.

— Не знаю, — мрачно откликнулся Уэрри, — по-моему, когда-нибудь дело дойдет и до этого.

Он вскочил и исполнил свою ставшую уже знакомой имитацию военного салюта: в дверях появилась Мэй, сообщив, что обед готов.

Хэссон прошел с ними на кухню и отметил, что стол накрыт на четверых.

— А где Тео? — спросил он, вдруг резко осознав, что в последние дни ничего не делал, чтобы восстановить отношения с пареньком.

— Он взял к себе в комнату молока и холодных закусок, — ответила Мэй. — Хочет спокойно послушать радио.

— Да ну? — Хэссон припомнил давешний разговор с Тео. — Я не знал, что он увлекается радио.

— Он очень часто слушает по ночам, — сказал Уэрри. — Ему это очень помогает, радио.

Мэй кивнула в знак согласия:

— Правда: оно очень много для него значит.

Хэссон уселся, поглаживая подбородок, и переключил внимание на еду, которой так настоятельно требовал его желудок. Главным блюдом была мясная запеканка со специями, которую он нашел вполне приятной, и еще больше обескуражил Джинни, нахваливая еду. На десерт было мороженое и личи. Сочетание ароматных тропических фруктов и можжевелового спиртного показалось Хэссону довольно тошнотворным, но он попросил добавки и к тому моменту, когда был подан кофе, ощутил приятную тяжесть в желудке.

— Когда тебе говорят есть побольше и поправляться, ты времени не теряешь, — добродушно заметил Уэрри. — Кажется…

Он замолчал, раздраженно пробормотав что-то: на его запястье резко запищал полицейский приемничек. Наступила секунда тишины, потом снова послышался писк.

— Извините! — Уэрри нажал кнопку коммуникатора и крикнул в него: — Начальник полиции Уэрри слушает. В чем дело?

— Эл, это Генри Корзин, — проговорило радио тонким настоятельным голосом, — я у «Чинука». Тебе надо бы поскорее приехать сюда.

— Генри, я же сказал, что буду в девять. Неужели нельзя подождать, пока я…

— Это дело не будет ждать, Эл. На нижнем этаже помещения отеля был какой-то взрыв. И по-моему, там начинается пожар.

— Пожар? — Удивленно подняв брови, Уэрри обвел взглядом сидящих за столом. — Но ведь там гореть нечему, разве не так?

— Там полно досок, лесов и перегородок, Эл. Подрядчики просто ушли и оставили все внутри.

— Ну, ты вызвал пожарных?

— Виктор вызвал, но это не поможет. Высота отеля четыреста метров, и у них нет никаких шансов дотянуть туда рукава и пеногенераторы.

— Ты прав! Знаешь что, Генри? Ты абсолютно прав! — Неожиданно лицо Уэрри расплылось в блаженной улыбке. — Как ты думаешь, у нас есть надежда попрощаться с нашей местной достопримечательностью?

Наступила пауза, и когда Корзин ответил, его голос звучал удивительно неуверенно.

— Не знаю, Эл. Я только видел небольшое возгорание, оно может и затухнуть, почем мне знать.

— Ну, будем надеяться на лучшее, — сказал Уэрри.

— Это серьезно, Эл, — снова заговорило радио. — Похоже, там какие-то люди, и они не могут выбраться.

— Люди? — Уэрри резко выпрямился. — О чем ты, к черту, говоришь? Какие люди?

— Я сказал тебе, что там был взрыв, Эл. По крайней мере, мне так показалось. Какого-то парня взрывом выбросило из лифтовой шахты, и он серьезно ранен.

— Господи милосердный!

Уэрри вскочил, опрокинув стул, схватил свой китель и бросился к двери. Хэссон увидел, что Мэй смотрит ему вслед, прижав ладони ко рту, а потом и сам бросился в прихожую и побежал следом за Уэрри. Они выскочили в ветреную, увенчанную звездами тьму, окружившую дом, и помчались к патрульной машине.

Неожиданно Хэссон резко остановился ему пришла в голову пугающая мысль.

— Эл, ты едешь или летишь?

— Собирался лететь. — Уэрри заглянул в машину, где на заднем сиденье лежал его аппарат. — Дьявол! Пока я застегну все эти пряжки, то проеду уже три четверти пути до «Чинука». Прыгай!

Хэссон скользнул на переднее пассажирское сиденье, и через несколько секунд машина уже неслась по главному шоссе, которое вело к центру Триплтри и южным окраинам. Направив автомобиль в сторону огней и спиралей светящихся воздушных дорог, Уэрри вызвал Корзина по радио.

— Я уже еду, Генри, — отрывисто сообщил он. — Повтори-ка снова про парня, который выпал из лифтовой шахты. Он погиб?

— Не погиб, Эл. Переломы и сотрясение. Я вызвал скорую помощь.

— Но если он упал с четырехсот метров…

— Нет, он был там, когда произошел взрыв. Мне кажется, это похоже на бомбу, Эл. И, насколько я понял, его выбросило в шахту и стукнуло о стенку. На его счастье, АГ-аппарат не пострадал, и у него хватило сообразительности включить его. Парень плыл по ветру, как мыльный пузырь, когда мы с Виктором его задержали и спустили вниз.

— Как только сможешь, установи его личность. — Уэрри барабанил пальцами по рулевому колесу. — И вообще, как он туда забрался?

Радиоголос замялся.

— Ну… Мы с Виктором замерзли там наверху, и решили, что ничего дурного не случится, если мы зайдем к Ронни и выпьем чашечку чего-нибудь теплого. Наверное, тогда он и мог забраться.

— Дивно, — проговорил Уэрри. — Это просто дивно, Генри.

— Эл, в «Чинуке» четырнадцать чертовых этажей, а окружность у него метров двести. И мы вдвоем порхаем вокруг него в абсолютной темноте. Разве можно здесь все проконтролировать? Хоть целая свадебная процессия зайдет или выйдет, а мы даже ничего не заметим. — Голос Корзина звучал обиженно и раздраженно.

— Ладно, ладно. — Уэрри посмотрел на Хэссона и скорчил рожу. — А что насчет бомбы?

— Мне кажется, это именно она и была, Эл. Откуда еще взрыв? На некоторых этажах хранилось много краски, но она ведь будет только гореть, правда? Она не будет взрываться.

— Возможно… Как ты думаешь, паренек, которого ранило, мог баловаться со взрывчаткой и случайно себя взорвать?

— Он сейчас без сознания, Эл, но мне кажется, что вряд ли.

— А что ты сам думаешь?

Наступила еще более длинная пауза.

— Этим утром Виктор видел в «Чинуке» Бака Морлачера.

— О, нет! — простонал Уэрри и затряс головой. — Генри, не говори такого по радио. Больше того, вообще не говори такого. Погоди, я буду на месте через пару минут.

Уэрри прибавил газу. Впереди показался массив мебельного магазина Вейснера. Лазерный проектор на его крыше создал сегодня гигантский обеденный стол, призывно светившийся на фоне ночного неба. Это зрелище заставило что-то тревожное шевельнуться в памяти Хэссона, но мысли его были поглощены тем разговором, который он только что услышал. В ночь вечеринки ему показалось, что Морлачер опасно близок к тому, чтобы потерять терпение. Казалось вполне возможным, что Бак преспокойненько, не терзаясь муками совести, установил смертельные ловушки, чтобы освободить таким образом свою собственность от тех, кого он считает вредными тварями.

— Мне не нравится, как это звучит, Роб, — задумчиво сказал Уэрри. — Совсем не нравится.

Хэссон кинул на него сочувственный взгляд:

— Думаешь, Морлачер мог зайти настолько далеко?

— Бак считает, что ему можно все.

— И что ты будешь делать?

— А кто сказал, что я должен что-то делать? — спросил Уэрри, горбясь, как человек, на которого сыплются удары. — Мы даже не уверены, что Бак имеет к этому отношение. Мне нужны хоть какие-то доказательства, прежде чем можно будет думать об аресте такого человека, как Бак.

— Тут с тобой никто не станет спорить, — согласился Хэссон, решая больше не поднимать этого вопроса. Их нагнала «скорая помощь» и в тот момент, когда машины поравнялись, залила полицейский автомобиль кровавым сиянием. Уэрри круто повернул за угол и впереди возник отель «Чинук». Теперь он был похож на нить серого света, окруженную неясными мазками слабого свечения.

Хэссон, ожидавший чего-то внушительного, вынужден был напомнить себе, что само здание отеля находится в четырехстах метрах над землей, что человек, стоящий на самом низком его этаже, смотрел бы сверху вниз даже на знаменитые небоскребы Нью-Йорка. Это фантастическое сооружение, ставшее возможным только благодаря материалам и технологиям XXI века, было памятником одержимости и заносчивости одной семьи. Хэссон мог представить себе и почти посочувствовать ядовитой ярости, которая вскипала в голове Морлачера всякий раз, когда тот смотрел на здание, уничтожившее состояние его отца, и вместо того, чтобы вернуть вложенные деньги в виде богатства и престижа, превратившее его во всеобщее посмешище и ставшее прибежищем шайкам хулиганов, которых он так ненавидел. Вполне возможно, что Бак дошел до края и готов был уничтожить само здание…

Патрульный автомобиль резко затормозил: впереди улица была запружена другими машинами и кучками любопытных, которые, словно затеявшие переселение животные, направлялись к отелю. Уэрри чертыхнулся, опустил стекло у перекрестка, где полицейский в форме рассеянно управлял движением и одновременно перешучивался с двумя девушками.

— Арнольд, — крикнул он, — прекрати заводить знакомства и очисти эту улицу до самого въезда в отель. Ты меня слышишь?

Арнольд дружески помахал рукой:

— Слышу, Эл. Веселенькое дело, а?

— Вот с кем мне приходится работать, — пробормотал Уэрри, включая мигалку автомобиля и на опасной скорости пробиваясь к въезду на территорию отеля прямо через поваленное ограждение. Неподалеку стояло несколько автомобилей и две пожарные машины, прочертившие фарами полосы света на траве. Уэрри остановил патрульную машину рядом с ними и вылез, расправляя мундир и закидывая голову, чтобы посмотреть на отель. Хэссон присоединился к нему как раз тогда, когда подошел неуклюжий пузатый воздушный патрульный по имени Генри Корзин.

— Похоже, там ничего не происходит, — заметил Уэрри.

— Пока не поднимешься, ничего не видно. — Корзин понизил голос и пододвинулся к Уэрри. — Я ничего не сказал телевизионщикам, но, по-моему, несколько ангелов по-прежнему там, Эл. Я подобрался поближе и посветил внутрь. По-моему, там кто-то прячется. Но я не уверен.

— Почему они не улетают? Не боятся поджариться?

— Кто знает, что творится в их головенках? — Корзин передвинулся так, чтобы стать спиной к мужчине, который вертелся неподалеку, нацелив телекамеру в небо. — Кроме того, если там есть погибшие…

Уэрри взглянул на него прищурясь:

— Хочешь меня запугать?

— Это был чертовски сильный взрыв, Эл. Из окон первого этажа с этой стороны вылетели почти все стекла… А эти ребятишки не ходят поодиночке, ты же знаешь. Могло пристукнуть сразу нескольких.

Уэрри отошел на три шага от Корзина, постоял минуту, прижав руку ко лбу, потом вернулся.

— Это вряд ли! Я хочу сказать: остальные попросили бы о помощи.

Корзин пожал плечами.

— Сейчас наверху молодой Терри Франц с телестанции с большим прожектором. Может, он сможет заглянуть туда, куда не смог я.

— Тебе следовало бы подняться с ним, Генри. Постарайся осмотреть все. Захвати мегафон.

— У меня есть с собой.

Корзин прижал нагрудный кармашек, продемонстрировав прямоугольник электронного усилителя голоса, и передвинул руку к пульту управления на поясе. Хэссон, похолодев, отвернулся: он не в силах был наблюдать за взлетом. Подождав секунду, он взглянул вверх. Огни на плечах и щиколотках Корзина походили на короткую очередь трассирующих пуль, летевших к тускло светящейся цели, которой был отель. Съеденный Хэссоном обед неприятным камнем давил на желудок.

— Где Куигг? — прокричал Уэрри, шагая к ближайшей группе зевак. — Кто-нибудь видел Куигга?

— Я здесь, Эл. — Виктор Куигг, которому как-то удавалось казаться худым подросточком даже в летном костюме, отделился от группы зевак у переносного телевизора. Уэрри схватил его за руку и оттащил в сторону для конфиденциального разговора в присутствии только Хэссона.

— Виктор, — негромко сказал он, — ты делаешь несанкционированные заявления представителям прессы?

Куигг взглянул на Хэссона, явно недоумевая, какова его роль в происходящем.

— Ты же знаешь, что я никогда не стану делать такого, Эл.

— О'кей. Ты кому-нибудь говорил, что видел сегодня Бака около отеля?

— Никому, кроме Гарри. Я только ему одному сказал.

— Ты уверен, что видел именно Бака?

Куигг энергично кивнул, тряхнув щитком-увеличителем шлема.

— Это точно был Бак. Я как следует его разглядел, потому что он был весь в корзинах, а он обычно не любит так себя увешивать. Он что-то нес в отель.

Уэрри прищелкнул языком:

— Но ты не попытался узнать, что именно.

— Это же его отель, Эл, — рассудительно возразил Куигг. — Я решил, что он имеет право.

— Ты правильно сделал. — Уэрри невесело посмотрел на молодого полисмена. — Я хочу, чтобы ты помалкивал об этом, пока я не разрешу тебе говорить. Понял?

— Конечно, Эл. Кстати, пока никто еще не связался с родными Латца. Хочешь, чтобы я это сделал?

Уэрри нахмурился:

— Латца?

— Угу. Паренек, который взорвался. Разве Генри тебе не сказал?

— Это Барри Латц?

— Это было бы слишком здорово, — ответил Куигг. — Это его двоюродный брат Сэмми. Семья живет за городом, в направлении Беттсвилля. Они, наверное, вообще не знают, что он сегодня упорхнул из дома.

— Должно быть, нет, — согласился Уэрри. — Вызови отделение, пусть кто-нибудь оттуда оповестит Латцев. Я хочу, чтобы ты оставался здесь и…

— Эй, Эл! — Один из телевизионщиков поманил Уэрри. — Пойди и посмотри на это, ради Бога: старина Генри пытается забраться в отель.

Уэрри выругался и побежал к собравшейся у телемонитора группе. Растерянный Хэссон поспешил следом за ним. Консоль телеустановки была подсвечена зеленоватым светом. Всего было три монитора с объемным изображением. На центральном медленно передвигался на фоне неровно освещенной стены отеля Генри Корзин. Изображение слегка дрожало, потому что его передавала камера, которую держал летун, но зрителям было видно окно с выпиленной решеткой. В образовавшееся отверстие вполне мог пролезть взрослый человек.

Стараясь не обращать внимания на подташнивание, Хэссон зачарованно смотрел как Корзин планирует к окну. Полисмен подлетел быстро, оказался в поле интерференции-от стены и сразу же начал падать. Хэссон прижал пальцы к губам. Корзин потянулся к оконной раме, сумел за нее ухватиться и прервал падение.

— Это его вторая попытка, — восхищенно прокомментировал кто-то. — Кто бы мог подумать, что старина Генри способен на такое?

Тяжело дыша, миниатюрный Корзин на мгновение прилип к раме, потом втянул свое тело внутрь здания. Через секунду его голова и плечи появились снова, и он помахал камере рукой, ухмыляясь, как популярный спортсмен. Хэссон запрокинул голову и попытался разглядеть, что там происходит на самом деле, но смог заметить только крошечную светящуюся вдали точку.

Уэрри поднес браслет с коммуникатором к губам:

— Генри, ты что делаешь? Я тебя туда отправил осматривать помещение, а не грыжу зарабатывать.

— Все в порядке, Эл! У меня все прекрасно. — Голос Корзина звучал прерывисто, но торжествующе. — Это окно, в которое я влез, на втором этаже, так что я выше огня. Да и вообще пожар несильный, даже я мог бы его потушить.

— Это не твоя работа.

— Успокойся, Эл, я собираюсь быстренько осмотреться и убедиться, что здесь никого нет. У меня будет масса времени выпрыгнуть, если огонь усилится. Увидимся попозже!

Уэрри опустил руку с коммуникатором и гневно уставился на мужчину, который его подозвал.

— Это ты виноват, Сек. Генри слишком старый и толстый, чтобы играть героя. Он бы никогда этого не сделал, если бы тебя здесь не было.

— Генри будет в порядке, — беззаботно ответил Сек. — Мы возьмем у него интервью с места происшествия, и он будет счастлив.

— Какой ты добренький!..

Уэрри отошел от телевизионщиков и увел с отбой Хэссона. В ночном небе начали собираться летающие зеваки. Они толпились вверху как светлячки.

— Ну, вот и они, — проговорил Уэрри, — длинноносые ротозеи, известные своей привычкой в больших количествах собираться в местах происшествий, громко гудя и всем мешая. Кажется, через пару минут здесь соберется весь город.

Хэссон проговорил негромко, тщательнейшим образом подбирая слова:

— Один житель города здесь явно отсутствует.

— И я думал о том же. — Уэрри почесал в затылке: этот жест сделал его в неверном свете прожекторов по-мальчишески красивым. — Роб, тут двух вариантов нет, правда?

Хэссон помотал головой и вдруг почувствовал страшную ответственность:

— После тех показаний, которые ты слышал, самое малое, что ты можешь сделать, это допросить Морлачера.

— Наверное, этим рано или поздно и должно было закончиться. — Уэрри запрокинул голову и посмотрел на отель. — Кажется, там довольно тихо. Я поеду и побеседую с Баком прямо сейчас.

Он повернулся и пошел через ряд золотых лучей фар, отбрасывавших многочисленные тени на неровную почву.

Хэссон стоял и смотрел ему вслед, повторяя про себя все доводы в пользу того, чтобы не вмешиваться, а потом тоже направился к патрульной машине.

8

По дороге к дому Морлачера Уэрри достал знак своей должности: фуражку с кокардой. Вероятно, это был запас, который он держал в машине на случай непредвиденных обстоятельств. Он тщательно пристроил ее на голову, наклонившись вбок, чтобы взглянуть на себя в зеркальце заднего вида. Наблюдавший за ним Хэссон подумал, что благодаря этому великолепному головному убору Уэрри чувствует себя куда надежнее, чем с боевым пистолетом на боку.

На первый взгляд Морлачера не было дома: автомобиль на площадке перед зданием отсутствовал. Но падавшие из высоких окон косые лучи света говорили о том, что дом обитаем.

Хэссон вышел из патрульной машины вместе с Уэрри и осмотрелся. Вид с невысокого холма был все такой же прекрасный. Отель «Чинук» отсюда не просматривался, однако грозовая атмосфера, сгустившаяся над городом в результате происшедшей катастрофы, достигла и этих мест. У Хэссона почти мгновенно появилось тревожное ощущение, что за ними наблюдают.

— Как ты думаешь, они знают, что мы здесь? — спросил он.

— Без сомнения! Бак очень любит системы наблюдения.

Уэрри поднялся по каменным ступенькам к двери, по ходу дела подтягивая, расправляя и приводя в порядок форму. Он напомнил Хэссону павлина, занимающегося своим оперением. Хэссон шел следом, но чуть приотстал, поскольку внезапно понял, что его повседневный свитер и спортивные брюки могут только испортить ритуальное явление законной власти в лице Уэрри. Полицейский нажал кнопку звонка и стал ждать, когда откроется дверь. Хэссон ободряюще улыбнулся, но Уэрри смотрел на него холодным невыразительным взглядом незнакомца и не менял выражения, пока они не услышали щелканье замка. Дверь чуть приоткрылась, и показалось обросшее жидкой бороденкой лицо Старра Приджена. Он секунду молча со злобной радостью смотрел на Уэрри и Хэссона.

— Я хочу поговорить с Баком, — сказал Уэрри.

— Бак не хочет с тобой разговаривать. Пока, Эл.

Приджен попытался закрыть дверь, но Уэрри носком сапога помешал ему это сделать. Дверь открылась снова, и на этот раз лицо Приджена все как-то обмякло от возмущения.

— Эл, сделай всем нам большое одолжение и прекрати прикидываться настоящим полисменом, ладно? — проговорил он с притворной убедительностью. — Ты никого не обманешь, так что лучше прыгай в свою игрушечную машинку и отправляйся туда, откуда приехал.

Уэрри чуть подался вперед:

— Я сказал тебе, что хочу поговорить с Баком.

В глазах Приджена что-то промелькнуло.

— Наверное, я не смогу помешать тебе войти, но помни, что тебя никто не приглашал.

Он отступил и широко открыл дверь, оставив проход открытым.

Чутье подсказало Хэссону, что Приджен произнес заранее приготовленную фразу, как начинающий адвокат, цитирующий букву закона, и в тот же момент он заметил странное вальсирующее движение, которым отступал Приджен: поворот в три шага, так, что ноги его не наступали на площадку перед самым порогом. Хэссон схватил Уэрри за руку, но опоздал всего на долю секунды, — Уэрри перешагнул через порог. Раздался резкий удар, и Уэрри упал на колени. Его фуражка откатилась в сторону по полированным деревянным плиткам.

— Боже мой! — ухмыльнулся Приджен. — Боже мой, как неудачно! Кто-то, похоже, не отключил защитный экран. Ох уж эти мне гости.

Он попятился, не пытаясь даже помочь упавшему. Дальше по коридору открылась дверь и в прихожую вышли трое мужчин. У одного из них в руке была кружка с пивом. Толкая друг друга локтями, они подошли с встали за Придженом, с любопытным и чуть встревоженным видом.

— Что случилось со стариной Элом? — спросил один. — На него что, нашло, как бывает?

— Наверное, у него месячные, — ответил Приджен, вызвав взрыв хохота, а потом перевел мрачный взгляд на Хэссона. — Эй, ты! Английский кузен Эла! Забери его отсюда, он тут портит вид.

Хэссон сделал шаг вперед и остановился на пороге.

— Вы меня приглашаете и экран против непрошенных гостей отключен?

— Этот тип не рискует, — бросил через плечо Приджен и снова повернулся к Хэссону. — Экран уже отключен. Это чистая случайность, он сам виноват, что на него наткнулся. Так ему и скажешь, когда он придет в себя.

Хэссон опустился на колени рядом с Уэрри и заглянул ему в лицо. Полицейский был в сознании, но взгляд его потух и пузырьки слюны выступили в уголках рта. Хэссон знал, что Уэрри попал под нейрошок. Некоторое время он будет абсолютно беспомощным и сможет двигаться не раньше, чем через две-три минуты. Взяв Уэрри под мышки, Хэссон оттащил его в кресло с высокой спинкой и не без труда усадил.

— На улицу, — скомандовал Приджен. — Я сказал тебе забрать его отсюда.

— Он пока не в состоянии никуда идти. — Опустившись на колени возле кресла, Хэссон левой рукой похлопал Уэрри по щекам, а правой незаметно расстегнул ремешок кобуры. — Вы по крайней мере могли бы дать ему стакан воды.

Приджен сжал губы.

— Я даю вам обоим десять секунд на то, чтобы убраться отсюда.

— А что вы сделаете потом? Вызовете полицию?

Хэссон возобновил свои усилия, помогая Уэрри вернуть власть над собственным телом, и был вознагражден тем, что руки полицейского слабо шевельнулись. Уэрри помотал головой, потом медленно поднял глаза на Хэссона.

— Извини, Роб, — хрипло проговорил он. — Я… тебе бы лучше вывести меня к машине.

Хэссон наклонился вперед и приблизил губы к уху Уэрри.

— Эл, — прошептал он, — я знаю, как тебе сейчас тошно. Знаю, как тебе не хочется слышать это прямо сейчас, но если ты уйдешь из дома, не поговорив с Морлачером, ты больше не офицер полиции. Слишком много людей видело, что случилось. Пойдут разговоры по всему городу, и тебе конец.

Уэрри чуть улыбнулся:

— А может, мне наплевать?

— Тебе не наплевать! Слушай, Эл, тебе даже не надо ничего делать. Тебе даже не надо подниматься на ноги. Просто поговори с Морлачером так, как ты собирался это сделать. Потом мы можем уехать. Ладно?

— Ладно, но кто же…

— Ну, все! Мне надоели эти два дурачка. — Сзади послышались шаги Приджена. — Никто не скажет, что я вас не предупредил.

Хэссон выпрямился и повернулся к нему:

— Начальник полиции поручил мне действовать от его имени. Мы хотим поговорить с мистером Морлачером.

— Поручил ТЕБЕ! — Приджен изумленно воззрился на Хэссона, потом улыбнулся и на секунду прикрыл глаза, как человек, поймавший долгожданный экстаз. — Вот что я думаю о тебе, калека!

Медленно и мягко, словно собираясь взять драгоценную вазу, он стал поднимать руки к ушам Хэссона. Хэссон резко толкнул Приджена в грудь. Сделано это было так неожиданно, что Приджен не устоял, грохнулся и, высоко задрав ноги, покатился на спине по натертому полу. Один из наблюдавших за происходящим мужчин презрительно хохотнул.

Приджен вскочил на ноги и, что-то разъяренно шепча, бросился на Хэссона. На этот раз он действовал быстро, сощурив глаза и пригнувшись, и явно намеревался жестоко отомстить за только что испытанное унижение. Сделав ложные выпады правой и левой рукой, он попытался рубануть Хэссона по горлу.

Однако Хэссон успел проанализировать все три движения и сразу же понял, что перед ним необученный и самонадеянный противник, из тех, кто небрежно ввязывается в драку примерно раз в год и побеждает только благодаря силе и жестокости. Впрочем, это не мешает им мнить себя превосходными и одаренными бойцами. Легко отклонив удар зарвавшегося драчуна, Хэссон увидел перед собой абсолютно беззащитное тело Приджена, в данную минуту более всего похожее на таблицу с обозначенными красным нервными центрами. И вдруг ему не захотелось приводить поединок к быстрому и изящному завершению. Приджен не раз оскорблял и унижал его, заставлял испытывать стыд. Приджену нравилось мучить слепых пареньков, которые не могли дать ему отпор. Приджену нравилось измываться над калеками. За все это и за тысячу других подлостей, о которых Хэссон понятия не имел, но которые Приджен гарантированно совершил, последнему предстояло дорого заплатить и время платы настало…

Хэссон отклонил кулак и нанес Приджену прямой удар в челюсть, насладившись глухим клацаньем зубов. Кинув Приджена на обшитую деревом стену, чтобы тот не имел возможности получить передышку, оказавшись на полу, он ударил его еще три раза, каждый раз целясь по лицу, каждый раз попадая и пуская кровь…

Безумие откатило так же быстро, как и нахлынуло. Уголком глаза Хэссон заметил движение слева. Он позволил Приджену сползти не пол и резко повернулся лицом к чуть было не забытой троице. Противники надвигались на него стаей и по закону стаи медленно расходились в стороны, чтобы окружить. На их лицах было хорошо знакомое Хэссону выражение: справедливое возмущение, которое всегда испытывает забияка, когда его жертва осмеливается нанести ответный удар. Мужчина с пивом, краснощекий крепыш в клетчатой рубашке, допил свое пойло и теперь держал кружку наизготовку.

Хэссон встал рядом с Уэрри и поднял руки как регулировщик движения, давая им знак остановиться.

— Прежде чем вы в это впутаетесь, — сказал он, заставив себя говорить легко и беззаботно, — вам следует узнать, что начальник полиции Уэрри находится здесь, чтобы задать вопросы относительно убийства. Кто-то подложил мощную взрывчатку в отель «Чинук», и совсем недавно на ней подорвалась группа юнцов. Возможно, погибло несколько человек. Мы пока точно не знаем, но предупреждаю вас, что кое-кто здесь надолго сядет в тюрьму. Ну, вам решать, хотите вы запачкаться в такой истории или нет.

Хэссон помолчал, дыша глубоко и ровно, чтобы унять сердцебиение. Мужчины переглянулись, явно не доверяя Хэссону и не зная, как теперь поступить. Предупреждение подействовало слабее, чем надеялся Хэссон. У него возникло неприятное ощущение, будто он попал в компанию классических преступников, которые не в состоянии оценить будущие последствия своих действий.

— Кто-то же должен был в конце концов привести эту мразь в чувство, — сказал крепыш с кружкой. — Они уже просто вот где!

— Да, но стоит ли вам из-за этого становиться соучастниками убийства?

Похоже, его это не убедило.

— По-моему, ты порешь чушь. Я ничего ни о каком убийстве не знаю, зато я знаю, что мне не нравится, когда полицейские бьют моих дружков.

— Взгляните на это вот как, — посоветовал Хэссон. — Вы приехали сюда сегодня спокойно выпить и, может, в картишки перекинуться. Так? Вы приехали не для того, чтобы впутаться в расследование убийства. Это штука неприятная и станет еще неприятнее, если ко всему присоединить еще вот что…

Хэссон наклонился и вытащил из кобуры пистолет Уэрри, при этом он держал его между большим и указательным пальцами, словно данный предмет внушал ему отвращение. Он позволил всем троим хорошенько на него посмотреть, потом снова вернул в кобуру.

— Не хочется размахивать перед вами пистолетом: вдруг случайно выстрелит, — с легкой улыбкой произнес Хэссон. — Мне бы это было очень неприятно, а вам, наверное, еще неприятнее. Так почему бы вам не отправиться по домам, и пусть начальник полиции займется тем, для чего он сюда приехал.

— Он хочет вам сказать: сматывайтесь, пока можете, — вставил Уэрри, поднимаясь на ноги. — Отличный совет!

— Мы уйдем, если это говоришь нам ты, Эл, — проворчал один из мужчин.

Они подняли АГ-аппараты и костюмы, неаккуратно сваленные на резном дубовом столе, и вышли в ночь. Последний громко хлопнул тяжелой дверью.

Хэссон кивнул Уэрри, который осторожно двигал плечами.

— Спасибо, Эл. По-моему, раньше они меня не понимали.

— Не вздумай благодарить меня, Роб. Я не дурак. — Уэрри отряхнул руками мундир, поднял и надел фуражку. — Я, может, и трус, но не дурак. Договорились?

— По-моему, ты не знаешь, что значит быть трусом. Напомни мне, чтобы я как-нибудь тебе рассказал…

— Оставим этот разговор, — отрывисто сказал Уэрри и посмотрел на свой коммуникатор. — Надо было сказать Генри, чтобы он держал связь. Хотел бы я знать, действительно ли это убийство.

— Грязная ложь! — неожиданно вмешался Приджен, приподнимаясь на локте. Голос его звучал невнятно, слова смазывались распухшими губами, а лицо почернело. Приджен смотрел на Хэссона быстро заплывающими глазами, в которых смешались ненависть, растерянность и возмущение. Хэссон ответным взглядом заставил его отвести глаза, попытавшись скрыть таким образом растущее чувство вины за то, что уступил доисторическим инстинктам. Уэрри поднял Приджена за ворот и кинул в кресло, с которого только что встал сам.

— Он сказал грязную ложь, — пробормотал Приджен. — У вас хватило нахальства явиться сюда и представить все так, будто…

— Он сказал правду, — прервал его Уэрри. — Кто-то поставил мины в «Чинуке», и один парнишка ранен, а другие убиты, может быть, и только одному человеку это могло понадобиться. Где Бак? Он в доме?

— Бак наверху. — Приджен поймал Уэрри за руку и в его голосе появились жалобные нотки. — Эл, ты же не станешь меня разыгрывать, правда?

— Я тебя не разыгрываю, — равнодушно ответил Уэрри. — Это серьезно.

— Ты уверен, что это не были просто пустяковые холостые заряды, или птичьи пугачи, или еще что-нибудь в том же духе?

— Это была сильная взрывчатка. Ты что-то об этом знаешь, Старр? Если да…

— Я сделал запалы, — сказал Приджен, утирая кровь с подбородка. — Но Бак говорил мне, что это только…

— Бак говорил тебе держать язык за зубами. — Морлачер, ужасно старомодный в традиционном шелковом халате, сошел с нижней ступеньки лестницы в конце коридора и направился к ним. — У тебя не хватает мозгов понять, что из тебя вытягивают признание?

Уэрри повернулся к нему.

— Тут ничего не вытягивают, Бак. Ты подложил бомбу?

— Конечно, нет. — Морлачер подошел, заглянул в лицо Приджену и недоверчиво улыбнулся Уэрри. — Это ты сделал? Ты только что уволил себя с работы.

— Это не Эл. — Приджен указал на Хэссона. — Вот он ударил меня, когда я этого не ожидал.

Хэссон кивнул:

— Он четыре раза не ожидал.

— Что тут происходит? — спросил Морлачер, нахмурившись и переводя взгляд с Уэрри на Хэссона и обратно. — Что вы тут затеяли?

— Я задал тебе вопрос, Бак. — Уэрри говорил твердо. — Ты подложил бомбу?

— Я тебе ответил: ничего не знаю ни о какой бомбе.

— Не знаешь? — Глаза Уэрри вспыхнули. — Ну, я тебе кое-что о ней расскажу. Она только что подожгла твой хреновый отель!

У Морлачера дернулись губы.

— Врешь!

— Если у тебя есть бинокль, — беззаботно ответил Уэрри, — то ты можешь посмотреть в окно и понаблюдать, как гостиничка на палочке станет шестком с огоньком.

— Я лечу! — рявкнул Морлачер.

Розовые треугольники резко выделились на внезапно побледневшем лице. Он ринулся к столу с АГ-аппаратами.

Уэрри отошел к выходной двери и прислонился к ней спиной. Жесткий и уверенный в своей безупречной форме, он превратился в человека, которого когда-то представлял себе Хэссон.

— Куда тебе лететь, решать буду я! — спокойно произнес Уэрри. — После того, как ты ответишь на мои вопросы.

— Ты, Эл? — Морлачер продолжал сражаться с ремнями аппарата. — Ты всего лишь шут, а мне сейчас не до смеха!

Он потуже затянул пояс, шагнул к двери и остановился, увидев, что Уэрри достал пистолет.

— Так как насчет бомбы? — повторил Уэрри.

— Теперь это уже превращается в неудачную шутку. Ты этой штукой никого не обманешь.

Морлачер снова двинулся вперед.

Уэрри нажал на спусковой крючок электромагнитного пистолета. Звука не было, но рядом с ногой Морлачера паркетная дощечка разлетелась в щепки.

— Следующую всажу тебе прямо в морду, — пообещал Уэрри. — Ну, так как насчет этой бомбы…

Морлачер сделал глубокий вдох, страшно раздувшись, словно он втягивал в себя какую-то природную силу для демонстрации геркулесовой мощи, потом в нем будто что-то сломалось. Побуждающая к действию энергия была нейтрализована, могущество было отнято. Он сжался и уменьшился в размерах.

— Бога ради, Эл, — взмолился Морлачер, — что ты пытаешься со мной сделать? Выпусти меня отсюда. Мне надо быть в отеле.

— Бомба…

— Это не должно было быть бомбой, — Морлачер говорил быстро, все время взмахивая трепещущими руками. — Ты же не думаешь, что я хотел разрушить отель?

— А что это должно было быть?

— Я просто хотел немного встряхнуть эту мразь. Спугнуть их оттуда. Отпусти меня, Эл.

Уэрри отрицательно помахал пистолетом.

— Какую взрывчатку ты там подложил?

— Просто старый кусок сверхдина, который я взял у Джорджа Норка в карьере Беттсвилля.

— Сверхдина! Ты взял сверхдин, чтобы попугать парнишек?

— Да, но я нарезал его на крошечные кубики.

— Насколько крошечные?

— Крошечные. Совсем крошечные! Что еще тебе от меня надо?

— Сколько они весили? — крикнул Приджен, неуклюже вскочив с кресла. — Ты мне ни о каком сверхдине не говорил! Сколько они весили?

— Откуда мне знать? — нетерпеливо проговорил Морлачер. — Пятнадцать граммов. Двадцать. Что-то в этом духе.

— Ох, Иисусе, — дрожащим голосом произнес Приджен, поворачиваясь к Уэрри. — Эл, клянусь тебе, я об этом не знал. Если в «Чинуке» кто-то есть, тебе надо бы их оттуда вывести. Он велел мне сделать около двадцати запалов.

— О каких запалах идет речь? — спросил Уэрри. — Ты имеешь в виду таймеры?

— Индукционные, Эл. Они срабатывают, если кто-то к ним приближается.

К удивлению Хэссона, Эла озадачили технические подробности, которые он только что услышал.

— Но как же можно работать с таким устройством? Что ему помешает взорваться у тебя в руке?

— Я таймеры тоже использовал. Цепи включаются только в ночное время. — Приджен пошел к Уэрри, прижимая обе ладони к избитому лицу, словно для того, чтобы оно не развалилось. — Эл, я понятия не имел…

— Не подходи, — приказал ему Уэрри, не спуская глаз с Морлачера. — Бак, и сколько этих штук ты в конце концов разместил в отеле?

— Все, — тусклым голосом ответил Морлачер.

— Где именно?

— Повсюду. По одной на каждом этаже и пару лишних в тех местах, где я нашел еду. Знаешь, там, где они развлекались…

— Ты сможешь точно вспомнить место?

Морлачер затряс головой.

— Этажи по большей части просто пустое пространство. Я смогу искать только днем.

— Ну, тут ты действительно дал, а? — Уэрри прикоснулся к кнопкам своего коммуникатора и поднес его к губам. — Виктор? Я пытался вызвать Генри.

— Я тоже пытался с ним связаться. — Голос Виктора Куигга звучал неестественно, и встревоженно. — Первый этаж уже сильно горит, Эл. Свет виден с земли, и если Генри в ближайшие минуты не вылезет в окно второго этажа, то он влип.

Похоже, огонь его отрежет.

— Ты больше не слышал взрывов?

— Взрывов? Нет, Эл. Что, могло бы…

— Виктор, срочно свяжись с Генри, — быстро сказал Уэрри. — Поднимись туда с громкоговорителем, но внутрь не забирайся! Там все заминировано! — Уэрри объяснил положение дел Куиггу, под конец распорядившись, чтобы Генри Корзин прошел точно тем же путем к окну, в которое забрался.

— Я уже лечу, — сказал Куигг. — Когда ты возвращаешься сюда, Эл?

— Скоро. — Холодный беспощадный взгляд Уэрри неотрывно следил за Морлачером. — Мне тут осталось только одно маленькое дельце.

— Пошли отсюда, — сказал Морлачер в своей обычной манере и направился к двери. — Мне надо в отель…

Уэрри продолжал стоять на его пути и качал головой.

— Ты пойдешь в МОЙ отель, Бак. У меня для вас со Старром забронированы соседние номера.

Морлачер ткнул в него дрожащим пальцем:

— Ты только что потерял хорошую работу.

— Это уже второй раз за один вечер. — На Уэрри угрозы Морлачера не произвели никакого впечатления. Он достал из кармана упаковку наклеек для ареста и кинул ее Хэссону. — Руки за спину! Роб, если не возражаешь. Я не хочу рисковать.

Хэссон кивнул, подошел к Морлачеру и завел руки великана за спину. Отодрав обертку с квадратной синей наклейки, он поместил ее между кистями Морлачера и сдвинул их, создав связь, которую невозможно было разрушить. Приджен прошел ту же процедуру почти радостно, стараясь создать образ человека, помогающего закону.

— А теперь едем, — сказал Уэрри.

Он распахнул входную дверь, и они вышли на улицу. Далеко на юге горизонт полыхал тревожными алыми бликами. Это горел отель «Чинук».

9

Как и предсказывал Уэрри, вокруг отеля собралось множество зевак. Как на земле, так и в воздухе. Дороги близ отеля были заполнены автомобилями, а в небе роились все время меняющиеся созвездия огней летунов. С помощью лазерного проектора в воздухе был подвешен громадный знак, ярко-красные буквы которого гласили:

ОСТОРОЖНО! СУЩЕСТВУЕТ ОПАСНОСТЬ ДАЛЬНЕЙШИХ ВЗРЫВОВ!

ОСКОЛКИ СТЕКЛА РАЗЛЕТЯТСЯ НА БОЛЬШОЙ ПЛОЩАДИ!

ДЕРЖИТЕСЬ ПОДАЛЬШЕ!

А над всем этим, в самом центре пестрого хаоса, вознесся в заоблачную высь черный остов отеля «Чинук». Пламя так и не смогло осветить его целиком, и только нижние этажи здания трепетали в гигантском кольце оранжевого ореола.

— Мне почти жаль, что я засадил Бака, — сказал Уэрри, выбираясь из патрульного автомобиля. — Ему бы следовало посмотреть на это.

Хэссон закинул голову, стараясь охватить все зрелище целиком.

— И как ты думаешь, сколько он пробудет в тюрьме?

— Адвокаты должны выудить его оттуда примерно через час.

— Наверное, не стоило трудиться и сажать его.

— Для меня — стоило. За ним был должок. — Уэрри мстительно усмехнулся. — Пошли. Я хочу узнать, как там Генри.

Он направился к бессмысленно торчащим возле отеля пожарным машинам. Телевизионщики все еще работали. Их окружала толпа мужчин и женщин, воспользовавшихся телемониторами, чтобы наблюдать за происходящим в четырехстах метрах над их головами. Когда Уэрри и Хэссон подошли поближе, от толпы отделился Виктор Куигг и пошел к ним навстречу. Глаза у молодого человека расширились и потемнели от тревоги, сделав его юное лицо похожим на мордочку какого-то ночного зверька.

— Все в порядке? — спросил Уэрри. — Где Генри?

— Все еще там, наверху, Эл. Я не смог его отыскать!

— Ты хочешь сказать, что он все еще внутри отеля?

— Наверное. Он не мог бы выбраться оттуда так, чтобы кто-то его не заметил. Генри должен был держать связь.

Голос Куигга звучал устало и испуганно.

— Старый придурок… — Уэрри приподнялся на цыпочки, чтобы увидеть телеизображение отеля. — Похоже, пламя вот-вот прорвется на второй этаж. Как он будет выбираться?

— Я тоже хотел бы это знать. Эл, если с ним что-нибудь случится…

Уэрри жестом велел молодому полицейскому замолчать.

— Из отеля есть еще один выход? Как насчет крыши?

— С крыши обязательно должен быть выход. Ребята пробирались туда именно так, но я не смог его найти, — сказал Куигг. — Там все равно что город, Эл. Всевозможные надстройки для механизмов, водонапорные баки и всякое такое.

— Ну, мы можем послать за ключами или взломать какую-нибудь дверь. — Уэрри задумался. — Только если мы заберемся внутрь и начнем спускаться, то скорее всего наступим на одну из бомб Бака. А может, все-таки рискнуть?

— Генри следовало бы держать с нами связь…

— А как насчет окон? — спросил Хэссон. — Разве там не найдется большого окна, которое можно было бы выбить кирпичом?

Уэрри мрачно помотал головой.

— Они все из взрывостойкого — взрывостойкого, подходяще, а? — мозаичного материала. Считается, что такие окна делают высотные дома психологически приемлемыми или что-то в этом духе…

— Понятно.

Хэссон приблизился к телевизионщикам и всмотрелся в изображение, которое передавал парящий в воздухе оператор. Архитектор отеля «Чинук» распространил художественный мотив на всю наружную поверхность здания, слив стены и окна в единый мозаичный узор. С чисто эстетической точки зрения здание было несомненно удачным, и было бы несправедливым ожидать, чтобы архитектор предвидел ситуацию, при которой кому-нибудь захотелось бы выброситься из окна в жесткие разреженные потоки воздуха, омывавшие небоскреб. Воображение Хэссона, застигнув его врасплох, заставило его столь реально представить подобную ситуацию, что земля покачнулась у него под ногами. Хэссон отвернулся от телемонитора: его подташнивало, дыхание перехватило… И тут он увидел, что со стороны дороги приближается какая-то женщина. В этих необычных обстоятельствах и непривычном окружении он не сразу узнал в ней Мэй Карпентер. Бледная и перепуганная, Мэй поспешно прошла мимо него и остановилась рядом с Элом Уэрри.

Уэрри обхватил ее рукой за плечи и повернул к дороге.

— Тебе нельзя здесь оставаться, золотко. Здесь опасно, и сейчас я…

— Тео исчез, — сказала она напряженным расстроенным голосом. — Я нигде не могу его найти.

— Наверное, улизнул со своими приятелями, — успокоил ее Уэрри. — Я с ним потом об этом поговорю.

Мэй сбросила его руку.

— Я всех обзвонила. Все места, где он бывает. Никто его сегодня не видел.

— Мэй, — нетерпеливо проговорил Уэрри, — разве ты не видишь, что я несколько занят?

— Он там наверху. — Ее слова звучали размеренно и невыразительно, тяжесть уверенности лишила ее голос жизни — Он там, наверху, в отеле…

— Глупости! Я хочу сказать, это же просто… глупо.

Мэй прижала ладонь ко лбу.

— Он иногда ночами летал с Барри Латцем, и они всегда летали в отель.

— Ты сама не знаешь, что болтаешь! — рявкнул Уэрри.

— Это правда.

— Если ты знала об этом, почему ничего не сказала мне? — заорал Уэрри, и лицо его исказилось нечеловеческой гримасой. — Это ты! Ты убила его!

Мэй закрыла глаза и упала бы на землю, если бы Хэссон и Уэрри одновременно не подхватили ее. Они вдвоем пронесли потерявшую сознание женщину несколько шагов и усадили на подножку ближайшего грузовика. Тут же стали собираться любопытные, но Куигг запрещающе раскинул руки и оттеснил их.

— Извини, извини, извини, — шептала Мэй. — Мне так жаль!

Уэрри взял ее лицо в ладони.

— Я не должен был говорить такого. Но только… только, Мэй, почему ты мне раньше об этом не сказала? Почему ты не дала мне знать?

— Я хотела, но не смогла.

— Не понимаю, — проговорил Уэрри почти про себя. — Я этого совершенно не понимаю. Если бы это был кто угодно, но Тео…

Хэссон почувствовал, как что-то поднялось у него из подсознания.

— Он это делал ради наркотиков, Мэй? Он принимал эмпатин?

Она кивнула, и на ее щеках появились тонкие полоски слез.

— Почему он это делал, Мэй? — продолжал Хэссон, и вдруг все стало на свои места. — Он мог видеть, когда его принимал?

— Я никак не могла этого понять, — простонала сквозь слезы Мэй и схватилась за руку Уэрри. — Однажды ночью я застала Тео, когда он выбирался из окна своей спальни и собиралась сказать тебе, но мальчик умолял меня этого не делать. Тео сказал мне, что когда он с другими ребятами и они все приняли эмпатин, он иногда может видеть то, что видят они. Он говорил, это происходит какими-то вспышками. Он говорил о телепатии и тому подобном, Эл, и он был в таком отчаянии и это было так для него важно, а я один раз слышала, как ты говорил, что эмпатин и гестальтин и тому подобное не вредят.

— Я говорил это, да? — медленно прошептал Уэрри и резко выпрямился. Коммуникатор на его запястье начал гудеть, но он этого не заметил. — Наверное, все могут ошибаться.

Мэй умоляюще посмотрела на него:

— Ему так тяжело жить в темноте.

— Ты знаешь, что здесь произошло? — спросил Уэрри, поправляя фуражку и возвращаясь к привычной роли. — Мы спешим делать выводы. Мы чертовски спешим с выводами, ведь нет никаких доказательств того, что в отеле кто-то есть. То есть, кто-то, кроме Генри Корзина.

Виктор Куигг подошел поближе, щелкая пальцами поднятой руки, чтобы привлечь внимание Уэрри.

— Эл, не хочешь ли ответить на радиовызов? По-моему, что-то случилось.

— Ну вот, — с торжеством проговорил Уэрри. — Это Генри Корзин с сообщением, что все проверил.

— По-моему, это не Генри, — пробормотал Куигг, смертельно побледнев.

Уэрри вопросительно посмотрел на него и поднес коммуникатор к губам:

— Говорит начальник полиции Уэрри.

— Вам не следовало это делать, Уэрри. — Голос по радио звучал неестественно, слова произносились с торжественной неспешностью, словно каждое из них надо было рассмотреть и взвесить, прежде чем включить в послание. — Вы сегодня совершили массу нехороших поступков.

Уэрри чуть опустил руку и озадаченно уставился на передатчик.

— Это Барри Латц?

— Неважно, кто это. Я просто хочу вам сказать, что все, случившееся сегодня — это ваша вина. Это вы убийца, Уэрри, а не я. Не я.

Прислушиваясь к мучительно выговариваемым словам и фразам, Хэссон догадался, что говоривший серьезно ранен. А еще он почувствовал мрачную убежденность в том, что к без того уже кошмарной ситуации добавился какой-то новый ужас.

— Убийца? Что это за разговор об убийстве? — Уэрри схватился за борт грузовика. — Погоди-ка минутку! Мой парень там? Тео ранен?

— Он был здесь, когда взорвалась бомба. Вы этого не ожидали, правда, мистер Уэрри?

— Он в порядке?

Наступили долгая пульсирующая тишина.

— Он в порядке? — крикнул Уэрри.

— Он сейчас со мной. — Голос говорил неохотно, неприязненно. — Вам повезло, он в норме.

— Слава Богу, — выдохнул Уэрри. — А как насчет полисмена Корзина?

— Он тоже со мной, но он не в норме.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил Уэрри напряженным голосом.

— Я хочу сказать, что он мертв, мистер Уэрри.

— Мертв? — Уэрри поднял глаза на отель, который теперь походил на черный диск, окруженный тонкой короной, совсем как луна во время солнечного затмения. — Почему у тебя радио Корзина, Латц? Ты убил его?

— Нет, это вы его убили. — Голос заволновался. — Это вы виноваты! Послали толстого, рыхлого старика сюда за мной. Я всего один раз его ударил и… — Наступило недолгое молчание, а когда голос снова заговорил, в него вернулись невыразительные нечеловеческие ноты. — Вам следовало подняться сюда самому и выполнять эту грязную работу, мистер Уэрри. Я бы ничуть не был против схватиться с вами. Ни капельки.

— Поспокойнее, Латц! Давай попробуем вернуть этому разговору смысл, пока еще не поздно, — уговаривал Уэрри — Что, по-твоему, я сегодня сделал? Что ты имеешь против меня?

— Бомбу, мистер начальник полиции Уэрри. Бомбу!

Уэрри топнул ногой.

— Что за глупая шутка! Ты что, все еще глотаешь свои дурные пилюли, Латц? Эту бомбу подложил Бак Морлачер, и тебе это чертовски хорошо известно!

— А в чем разница? Вы ведь на него работаете, разве не так?

— Я на него не работаю, — сказал Уэрри, беря себя в руки. — Я только что посадил его в тюрьму.

— Ах, как смело! — издевался голос. — Он отсидит целый час, а двадцать минут ему скостят за хорошее поведение. Что по мне, так этого слишком мало за то, что он прикончил моего двоюродного брата и сломал мне ребра.

— Сэмми не умер. Он в больнице, и он жив.

Наступила пауза, передышка в словесном поединке, потом невидимый противник сделал следующий логический шаг:

— Толстый полисмен мертв.

Уэрри сделал глубокий вдох.

— Послушай меня, Барри. Если ты не хотел убивать Генри Корзина, то это меняет дело. Мы сможем поговорить об этом позже. Сейчас меня занимает только одно: чтобы больше никто не был ранен или убит. Ты меня слушаешь?

— Да.

— Тебе следует знать, что Бак по всему отелю разбросал около двадцати таких мин. Они есть на каждом этаже, и у них специальные запалы, которые срабатывают, если кто-то близко к ним подходит. Где ты сейчас?

— На третьем этаже.

— Ну, ты должен отвести Тео вниз, к окну второго этажа, в котором есть дыра. Вылезайте через окно, и дальше будем действовать мы.

— Будете действовать вы! — Радио на запястье Уэрри невесело засмеялось, смех перешел в хрип. — Не сомневаюсь, вам это очень хочется, правда?

— У тебя нет выбора, — сказал Уэрри. — Это единственное, что ты можешь сделать.

— Не пойдет, мистер Уэрри. Я даже не уверен, что смогу подойти к тому окну. Внизу становится очень жарко. А если бы и смог, то не думаю, что прыгну достаточно далеко, чтобы высвободить мое поле. Я упаду намного ниже первого этажа, прежде чем получу подъемную силу.

— Никто не будет тебе мешать. Я только хочу вызволить Тео. Клянусь тебе! Я клянусь тебе, Барри! Я готов дать тебе любые гарантии!

— Не тратьте зря усилий, мистер Уэрри. Мы идем на крышу. Я уверен, что улечу оттуда, и уже завтра буду в Мексике.

— Ты этого не сможешь сделать, — сказал Уэрри, начиная отчаянно метаться по кругу. Хэссону больно было на него смотреть. — Включи мозги, парень!

— Именно это я и делаю, — уверил его голос. — Почем мне знать, может тех других бомб не существует? Но даже если они есть, это достаточно большое здание, а у меня есть миноискатель. Тео может идти впереди.

Уэрри остановился.

— Я тебя предупреждаю, не делай этого!

— Ну-ну, я не хочу, чтобы вы волновались, мистер Уэрри — Голос звучал возбужденно, нервно, насмешливо. — Мы с Тео не спеша прогуляемся до крыши. Если все будет удачно, вы сможете его оттуда забрать минут через пять. Только позаботьтесь о том, чтобы никто не пытался взять меня. У меня пистолет толстяка, и я умею им пользоваться.

— Латц! ЛАТЦ!

Уэрри сжал приборчик на запястье, словно пытаясь заставить его ответить, но радиосвязь была прервана. Мэй Карпентер закрыла лицо руками и тихо рыдала. Уэрри молча нарисовал пальцем на своей груди ремни АГ-аппарата и толкнул Куигга к машине. Виктор понимающе кивнул и побежал. Уэрри пошел к телевизионщикам, и собравшиеся вокруг них люди вдруг как будто растворились.

— Как дела на втором этаже? — спросил он. — Я еще смогу забраться в то окно?

— Смотри сам, Эл. — Главный оператор указал на изображение нижней части отеля. Все видимые окна первого этажа полыхали уже не оранжевым, а ослепительно белым огнем. — Ты, наверное, мог бы залезть в него, но похоже, второй этаж в любую секунду может провалиться.

— Лучше я поднимусь повыше.

Уэрри подбежал к пожарной машине и через несколько секунд вернулся с терморезаком, напоминавшим по форме штык. Виктор Куигг, не говоря ни слова, стал помогать ему надевать АГ-аппарат. Хэссон стоял рядом и каждый раз, когда пытался представить себе, что намерен сделать Уэрри, мысленно проваливался в головокружительную пропасть. Он наблюдал, как Эл плотно закрепляет широкие ремни, и ощущал себя слабым, беспомощным и каким-то непонятным образом виноватым в том, что случилось с Уэрри.

Уэрри мрачно улыбнулся и застегнул последнюю пряжку.

— Ну вот оно опять, Роб! Выбора нет.

— Не знаю, — проговорил Хэссон, чувствуя себя Иудой. — Может, не следовало бы действовать силой. Все может повернуться… Я хочу сказать, не лучше ли подождать…

— Ждал бы ты, если бы там был твой сын?

Хэссон попятился, пристыженный и испуганный, а Уэрри включил огни, повернул рычаг на поясе и легко подпрыгнул в воздух. Он начал быстро подниматься, падая в небо: уменьшающийся огонек, звезда, которую позвали заниматься тем, чем обязаны заниматься звезды. Далеко вверху, словно готовясь дать ему бой, черный диск отеля выбросил в небо ленту желтого пламени. Эта вспышка, миниатюрный солнечный протуберанец, почти сразу же померкла, и зрители услышали глухой раскатистый взрыв. Куигг выхватил из кармана громкоговоритель.

— Это взорвалась еще одна бомба! — объявил он. — Осторожнее, берегитесь осколков стекла!

Хэссон бросился под защиту пожарной машины. Прошло достаточно много времени, пока наконец-то вокруг них началось недолгое неравномерное постукивание. Как только опасность миновала, Хэссон вернулся к телемониторам. Форма и сила взрыва говорили о том, что он произошел на первом этаже, но Хэссон хотел удостовериться, что Эл Уэрри благополучно преодолел разбросанный ветром град осколков.

Оператор Сек включил микрофон.

— Терри, следи, как будет подлетать Эл Уэрри. У него резак, и он собирается проникнуть внутрь через одно из верхних окон. Мы тут должны получить немало хороших кадров, так что держись неподалеку. Понял?

— Понял, Сек, — послышался ответ Терри Франца, и изображение на мониторе головокружительно качнулось.

Оно сфокусировалось на фигуре Уэрри, которая промелькнула на фоне адского пламени первого этажа отеля, а потом поплыла выше и выше в сгущающуюся темноту. У Хэссона нелепо перехватило дыхание, когда он заметил, что в нарушение правил полета, на Уэрри вместо шлема надета его нарядная фуражка.

Уэрри завис примерно в пяти метрах от окна пятого этажа и вытащил пистолет. Он прицелился и выстрелил. Камера с ее превосходным разрешением в малом освещении показала, что в одном из квадратов рамы появилось отверстие Уэрри продолжал стрелять, попадая все в тот же квадрат, пока не выбил все стекло. Затем он сунул пистолет в кобуру и включил терморезак, кончик которого почти сразу же засветился ярко-белым огнем. Не колеблясь, Уэрри чуть-чуть отодвинулся от стены отеля и поднялся повыше. Оператор показывал, как далеко внизу, подобно размытым огонькам свечек, поблескивают фары машин.

Уэрри переключил управление и бросился к окну. Как только он попал в зону интерференции полей, тут же началось падение, но Эл правильно рассчитал расстояние и успел просунуть левую руку в подготовленное отверстие. Ноги его заскользили по поверхности окна в поисках опоры. Ему удалось ее найти, он устроился понадежнее и, взяв резак в свободную руку, поднес его к оконной раме. Солнечно-белый клинок легко заскользил по металлу и стеклу, оставляя за собой светящуюся оранжевым линию. Крепко цепляясь за раму, Уэрри начал увеличивать разрез. Ветер ожесточенно рвал его мундир, и в горле Хэссона поднялась волна холодной тошноты.

Он отвернулся, боясь, что его вырвет, но справился с собой и вновь взглянул на экран. В это время во мраке за распластавшимся на окне Уэрри мелькнула мужская фигура в летном костюме без каких-либо опознавательных знаков. Треугольный бледный мазок лица. Вытянутая правая рука. Хэссон невольно вскрикнул: Эл Уэрри сорвался! Терморезак выпал у него из руки и исчез из вида. Уэрри некоторое время падал, но инерция падения вывела его из зоны интерференции, и его тело поплыло по ветру. Руки и ноги слабо и несогласованно двигались, фуражка сорвалась и исчезла в темноте, как улетающая птица.

Зловещий прямоугольный провал окна снова был пуст.

Для Хэссона наступил мучительный период смятения, во время которого он лишь смутно осознал, что Виктор Куигг прыгнул в небо и выпустил пластиковый шнур рулетки на поясе. Рядом с ним кто-то кричал, но голоса казались странно далекими. Мириады ярких точек кружили в ночном небе. Вновь появился какой-то сразу постаревший Куигг, он тащил за собой на привязи неподвижное тело Уэрри, к которому потянулось множество рук. Оно было тяжелым и обмякшим. Эла положили на траву.

Неожиданно оказалось, что Хэссон стоит на коленях рядом с Уэрри и с разрывающим сердце отчаянием смотрит на пулевое ранение в левом плече полицейского Местоположение раны казалось относительно безобидным — чуть выше подмышки. Такое ранение заставило бы персонаж голопьесы только чуть поморщиться, но вся левая часть мундира Уэрри намокла от крови и блестела как кусок свежей печени. Лицо Уэрри было бледно почти до прозрачности. Его блуждающий взгляд вдруг остановился на Хэссоне и губы зашевелились. Хэссон нагнулся ниже.

— Все валится на тебя, — прошептал Уэрри. — Забавно, как все…

— Молчи, — приказал Хэссон. — Не пытайся говорить.

Уэрри слабо пожал его пальцы.

— Ты не поверишь, Роб, но я даже не… даже не беспокоюсь о…

И он умолк. Пальцы его разжались, и рука безжизненно упала на траву.

Хэссон выпрямился и посмотрел по сторонам полными слез глазами. Ожидавший неподалеку мужчина вручил ему фуражку Уэрри, которая почему-то упала в непосредственной близости от них. Виктор Куигг поднялся с колен, схватил фуражку и положил ее Уэрри на грудь. Он несколько секунд постоял над телом, потом повернулся и пошел по направлению к ближайшей полицейской машине, волоча по траве налившиеся свинцом ступни. Хэссон побежал за ним и схватил за руку.

— Куда ты собрался, Виктор? — спросил он.

— Мне нужно ружье, — каменным голосом проговорил Куигг. — Я поднимусь на крышу отеля и буду там ждать с ружьем.

— Латц может даже не добраться до крыши.

— Если доберется, я буду ждать его там с ружьем.

— Подумай лучше о Тео, — проговорил Хэссон, не узнавая своего голоса.

— Дай мне пистолет и запасной АГ-аппарат.

10

«Ничего не происходит. Я еще на земле, в безопасности. Ничего не происходит».

Хэссон смотрел, как нижняя часть отеля «Чинук» расцветает и разворачивает лепестки, подобно какому-нибудь растению. Когда круглое здание заполнило все его поле зрения, он начал различать детали конструкции: пакет горизонтальных консолей, паутину балок и межреберных впадин, два круглых отверстия лифтовых шахт, одно из которых переливалось бликами жуткого красноватого света, что делало его похожим на черный вход в ад.

«Вот видишь, все очень просто. Основание опорной колонны было помещено над геологически слабым слоем или трясиной, и вот теперь все строение погружается в нее наподобие поршня. Я все еще на земле, в безопасности, и наблюдаю, как отель опускается ко мне».

Оказавшись возле нижнего края здания, Хэссон впервые услышал, как ревет и клокочет пламя. Вниз пожар пока не шел, только несколько сверкающих узких щелей свидетельствовали о том, что балки и плиты терзает жар, но пламя и горячие газы прорывались через лестничные и вентиляционные ходы к другим этажам. Их продвижение отмечалось треском дерева, взрывами лопающегося стекла и бочек с краской. Облака дыма, перемешанные с лентами долго не гаснущих искр, уносились ветром вдаль.

«Это совершенно завораживает: это просто честь, хотя и несколько мрачная, стоять здесь на земле и так хорошо видеть все, происходящее в отеле. Нельзя не вспомнить о Содоме и Гоморре. Все же, хоть я и стою в безопасности на земле, это окно второго этажа уже очень близко, и если я собираюсь туда небрежно залезть, просто для того, чтобы быстренько осмотреться, мне пора подумать о том, как я собираюсь…»

Хэссон с силой ударился об оконную раму: инерция пронесла его через зону интерференции почти без потери скорости. Он ухватился за оплавленный металл в том месте, где были вырезаны четыре оконных элемента. Ноги, скользя, нашли опору на краю ничего, и Хэссон неожиданно оказался внутри отеля. Тяжело дыша, он стоял на замусоренном полу из композита. Здесь шум пожара был слышнее, и Хэссон сразу ощутил пробивавшийся снизу жар. Ему вдруг пришло в голову, что пол в этом месте не выдержит такую температуру больше нескольких минут.

Он осмотрелся, краем глаза заметил парящего в воздухе за окнами оператора с телекамерой и различил косые зубцы ближайшей лестницы. Строители закончили только несущие стены, и внутренний вид отеля напоминал огромное ночное поле битвы, где десятки мелких столкновений были отмечены мимолетными искрами и отблесками. Хэссон подбежал к лестнице и бросился вверх.

Терморезак, который он пристроил на поясном ремне — слева, пистолет, который во время бега чуть не выпал из кобуры, Хэссон взял в правую руку. Он был почти уверен, что Латц и Тео Уэрри прошли чуть раньше тем же путем, поэтому он не опасался мин, но пришло время готовиться к встрече с самим Латцем. Парень стрелял в Уэрри с четвертого этажа, но поднимаются они наверняка медленно — Латц ранен, а Тео слеп. Хэссон рассчитал, что догонит их уже на восьмом этаже. Он снял пистолет с предохранителя и стал на бегу отсчитывать этажи.

«Четыре лестничных марша на каждый этаж, значит я. Или их только три? Может, я выше…»

Хэссон и Барри Латц заметили друг друга одновременно.

Латц стоял на широкой площадке, и смотрел вверх, где скрюченная фигурка Тео ощупью пробиралась по очередному маршу ступенек, отвратительно опасных из-за отсутствия перил. Как только Латц заметил Хэссона, он упал на одно колено и начал палить из полицейского пистолета, который забрал у убитого им Генри Корзина. Хэссон еще не успел остановиться, ему негде было укрыться, у него даже не было времени, чтобы вскрикнуть или составить тактический план. Можно было рассчитывать только на основные инстинкты выживания.

Хэссон вскинул пистолет и начал нажимать на спусковой крючок так быстро, как только позволял механизм. Он с омерзением осознавал, что вляпался в нечто под названием честный бой или классический пое�инок, результат которого будет определяться в равной мере слепо вращающейся рулеткой удачи и личными качествами противников. Отдача дергала пистолет в его руке снова и снова, но слишком медленно: казалось, целые века проходят между беззвучными ударами.

Одновременно произошли два события. Где-то на нижних этажах взорвалась бомба и по центральной лестничной клетке взметнулся столб янтарно-красного пламени, и в то же самое мгновение, словно задетый взрывом, Латц грохнулся на спину. По зданию пробежала мощная волна вибрации, выбивая плиты пола и вызывая целую серию более слабых взрывов. Но Латц не шевельнулся. Хэссон взбежал на площадку и с опаской направил на него пистолет. Латц лежал, зажав обеими руками лоб, с поблекшими и остановившимися глазами, рот его открылся в удивленной гримасе.

Хэссон отвернулся от него и тут же увидел, что Тео Уэрри упал на колени. Парнишка находился всего в нескольких сантиметрах от неотгороженного края пропасти, которая заканчивалась далеко-далеко внизу и… Он начал неуверенно подниматься на ноги. Хэссон открыл было рот, чтобы предостерегающе окликнуть его, но тут же представил себе, что может произойти, если он испугает Тео. Крепко стиснув зубы, чтобы не закричать, Хэссон взлетел по ступеням, обхватил рукой Тео и оттащил его от края пропасти. Мальчик начал вырываться.

— Все в порядке, Тео, — твердо проговорил Хэссон. — Это Роб Хэссон.

Тео перестал вырываться:

— Мистер Холдейн?

— Именно это я и хотел сказать. Пошли, будем отсюда выбираться.

Хэссон схватил парнишку за ремень АГ-аппарата и потащил его вниз, к только что покинутой им площадке. Он провел Тео мимо тела Латца, подальше от зияющей пасти лестничной клетки, к окну во внешней стене. Темный мир за стеклами казался мирным, разумным и приветливым. Хэссон сунул пистолет в карман, вынул из-за ремня терморезак и включил его.

— Я никак не пойму, — сказал Тео, поворачивая голову из стороны в сторону. — Как вы сюда попали?

— Так же как и ты, сынок.

— Но я думал, что вы не умеете летать.

— В свое время полетал.

Хэссон включил резак, превратив его в колдовской меч белого пламени.

В его свете стало заметно напряжение на испачканном лице Тео.

— Что случилось с Барри?

— У него был пистолет. Он стрелял в меня и мне пришлось стрелять в ответ.

Вознеся молитву о том, чтобы Тео не продолжал расспросов, Хэссон повернулся к окну и скользнул концом резака по ближайшему стеклу. Лезвие прошло почти без сопротивления, и розоватые светящиеся капли поползли вниз по поверхности стекла.

— Я слышал, как несколько минут назад мне что-то кричал отец, — сказал Тео, повысив голос. — Где он сейчас?

— Мы поговорим об этом позже, Тео! Главная наша забота сейчас, это…

— Барри в него стрелял?

— Я… Боюсь, именно это и случилось. — Хэссон повел лезвием ножа в сторону, рассекая металлическую перемычку. — Послушай, Тео, я вырезаю отверстие в окне и через пару минут мы отсюда выберемся. Приготовься лететь.

Тео нащупал его руку и сжал.

— Он погиб, да?

— Мне очень жаль, Тео… Да!

Не в силах смотреть на парнишку, Хэссон все свое внимание сосредоточил на окне и здорово удивился, когда заметил, как в одном из стекол в непосредственной близости от его лица появилось круглое отверстие. Неразбериха в мыслях, занятых Элом Уэрри, его сыном и необходимостью выбраться из горящего отеля была настолько велика, что неожиданное появление отверстия в стекле показалось ему поначалу чем-то неважным, в лучшем случае каким-то посторонним явлением, не представлявшим для него никакого интереса. Может, это тепло резака искривляет оконную раму и заставляет…

В стекле появилась вторая дырка, и в голове Хэссона мелькнула невероятная мысль.

Он резко повернулся и увидел, что на площадке стоит Барри Латц. Парень по-прежнему прижимал руку ко лбу — лицо его представляло собой ужасающую кровавую маску, и он стрелял из пистолета — пистолета который Хэссон не позаботился отбросить от его тела. Чисто инстинктивно Хэссон швырнул в Латца терморезак. Он пролетел, странно закручиваясь, как двойное солнце, вращающееся вокруг невидимого соседа, слегка коснулся бока Латца, прогремел по полу, рассыпая фонтаны искр, и исчез в пропасти лестничной клетки. Латц, который и до того неуверенно покачивался, упал на пол. Его конечности один раз конвульсивно дернулись, и парень затих, в мгновение превратившись из человеческого существа в нечто, не имеющее никакого отношения к жизни.

Хэссон, которому показалось, что резак практически не задел Латца, подбежал к телу. Мимолетное прикосновение, нежнейшее касание солнечного клинка выжгло в груди мальчишки дымящуюся борозду. На этот раз уже не было необходимости лишать его оружия. Подавив естественную реакцию, Хэссон подошел к краю лестницы и заглянул вниз в поисках резака. Взору его предстал бездонный ад, заполненный клубами дыма, из которого то и дело вырывались всполохи огня. Безнадежно чертыхаясь, Хэссон подбежал к Тео, который по-прежнему стоял возле окна с потрясенным и испуганным видом.

— Мы потеряли резак, — проговорил Хэссон, стараясь подавить невольно прорывающиеся панические нотки. — Ты знаешь, как отсюда выбраться?

Тео покачал головой.

— Где-то на крыше есть дверь, но я не смогу ее найти. Меня всегда кто-нибудь приводил и уводил.

Хэссон взвесил шансы, прикидывая какой ужас хуже, и принял решение.

— Пошли, сынок, мы идем вниз — и идем быстро.

Он взял Тео за руку и поволок к лестнице. Парнишка пытался задержаться, но Хэссон был слишком силен для него и через несколько секунд они уже совершали гибельный спуск в отвратительные нижние этажи отеля. Теперь Тео старался не отставать от Хэссона, но эта задача была не по силам слепому, и их путь стал бесконечной цепью столкновений, полупадений и долгих, вывихивающих щиколотки скольжений. От катастрофического падения в центральный пролет их спасло то, что на нижних этажах в свое время успели установить перила.

С каждой пройденной ими площадкой жар, вонь и треск становились все сильнее, а когда они, наконец, достигли второго этажа, Хэссон с ужасом увидел, что пол начал распадаться. Некоторые плиты выгнулись, как песчаные дюны, и края их начали светиться. Конструкцию сотрясали мощные толчки, сопровождаемые пугающими низкочастотными стонами, подсказывающими, что пол вот-вот провалится.

Хэссон подтолкнул Тео к отверстию в большом окне. Он схватил парнишку за плечи, повернул лицом к себе и включил его АГ-аппарат. Лампочка готовности на поясе Тео осталась мертвой. Взгляд Хэссона привычно скользнул по оборудованию Тео и пораженно замер на пустых зажимах, в которых должен быть аккумулятор. И тогда Хэссон действительно чуть не запаниковал.

— Тео! — крикнул он в ужасе. — Твой аккумулятор! Где твой аккумулятор!

Руки Тео сжались у пустых зажимов.

— Барри его забрал… Мексика… Я забыл…

— Ничего… это поправимо…

Хэссон почувствовал, как губы его сложились в бледное подобие улыбки. Он отсоединил свой аккумулятор и присоединил к аппарату Тео.

— Я совершенно забыл, — сказал Тео. — Когда я услышал про папу… Что мы будем делать?

— Мы выбираемся отсюда, как и планировали, — ответил ему Хэссон. — Ты полетишь первым, а я за тобой, когда найду другой аккумулятор.

Тео повернул свое слепое, но все понимающее лицо к пылающему внутри отеля аду:

— Как же вы?..

— Не спорь! — приказал Хэссон, заканчивая подключение и оживляя горошинку света на поясе Тео.

— Мы могли бы попробовать вместе, — предложил Тео. — Я слышал, что люди летают на закорках друг у друга.

— Ребятишки! — Хэссон толкнул его к отверстию. — Не взрослые, Тео. Вместе мы далеко превзойдем базовый вес. Любой, кто увлечен полетами как ты, должен был слышать о БВ и коллапсе поля.

— Но!

— Вылезай! Я установил тебе чуть меньше мощности, чем надо для поддержания высоты. Когда выберешься, просто дрейфуй и опускайся. Ну же… Давай!

Изо всех сил Хэссон толкнул парнишку в прохладное черное убежище ночного неба. Тео, чувствуя, что падает, добавил еще толчок ногами и превратил падение в нырок, вынесший его далеко за пределы интерференции, к драгоценным переливам городских огней. Он медленно поплыл в мягком воздушном море.

Хэссон проводил его взглядом и вдруг почувствовал, что плита у него под ногами начала трястись и шевелиться, словно живая. Он сошел с нее и теперь уже спокойно направился к лестнице, испытывая скорее любопытство, чем страх за свою жизнь. И в этот момент плита взорвалась, разлетевшись на множество пылающих осколков. Некоторые из них посыпались на нижний этаж, другие полетели вверх в ревущей струе пламени, от которого на площадке стало светло, как днем. У Хэссона выступили слезы на глазах. Он бегом бросился к лестнице и рванулся вверх, каждую секунду ожидая, что под ногами окажется пустота. Новые угрожающие раскаты и усиление свечения подсказали ему, что конструкции отеля начинают уступать растущему натиску огня.

Хэссон попытался бежать еще быстрее, заставляя свои ноги с каждым шагом перешагивать как можно больше ступенек, дыхание его превратилось в раздирающие горло хрипы. Хэссон вдруг испытал новый страх, а вдруг он пробежал тот уровень, на котором лежало тело Латца. Или… Вдруг Латцу удалось пережить казавшуюся смертельной рану, хотя бы ненадолго, и его больше нет на площадке? С испугом посмотрев вверх, Хэссон заметил, что еще только приближается к тому месту, где кончаются перила, значит все в порядке! Он птицей пронесся еще один огромный пролет и испытал мгновение глубочайшего облегчения при виде неподвижного тела Латца. Труп лежал на том же месте, где Хэссон оставил его в последний раз.

Подойдя к мертвецу, Хэссон опустился на колени и ощупал его, ожидая почувствовать прямоугольник аккумулятора Тео либо в карманах Латца, либо поблизости на полу. Он не смог его найти. Тогда Хэссон стал искать рядом на площадке, но вскоре понял, что в неровном и неярком свете любой кусок мусора или строительного материала будет казаться ему аккумулятором.

Внизу взорвалась еще одна бомба. За взрывом последовали уже хорошо знакомые Хэссону столбы пламени и облака пыли и дыма. Вместе с градом бумажных и пластмассовых комков пришло ощущение движения пола, пугающее чувство его ненадежности.

И тут Хэссон наконец-то осознал, что просто глупо в момент крайней опасности поддаваться природной слабости и позволять себе быть брезгливым. Он перекатил тело Латца на бок, обнажив обугленную непристойность смертельной раны, и отсоединил аккумулятор от АГ-аппарата мертвеца. Сама коробочка и ее контакты были густо измазаны темной кровью. Хэссон прижал аккумулятор к груди и тяжело побежал вверх по лестнице.

Подъем теперь был затруднен отсутствием перил. Длительная и тяжелая нагрузка сделала ноги Хэссона слабыми и непослушными. Все чаще и чаще у него подгибались колени, а ступни не дотягивались до цели. При отсутствии же ограждения даже небольшая потеря равновесия могла в любой момент привести к безвозвратной прогулке в бушующий огненный ад первого этажа. В довершение всего, Хэссон находился теперь в той части отеля, где, насколько он знал, еще никто не ходил после того, как Морлачер расставил там свои сюрпризы. А это означало, что существует дополнительная опасность быть прихлопнутым невидимой рукой костлявой старушки. Остатки мыслительных способностей подсказали Хэссону, что с этой опасностью он вынужден смириться, главное — выбраться из отеля, и для этого ему обязательно надо подняться до самой крыши и найти там выход, которым пользовались Барри Латц и другие непрошенные гости «Чинука». Это был отчаянный и опасный план, но другого для Хэссона не существовало.

Отныне он сосредоточился только на ближайшем будущем!

Испытывая мучительную боль в мышцах ног и стараясь не слышать свое шумное дыхание, Хэссон стал гадать, ведет ли лестница, по которой он поднимается, на крышу. Планировалось устроить наверху сады и плавательные бассейны, так что, скорее всего, было предусмотрено, что постояльцы смогут попадать наверх не только с помощью лифта, но и по лестницам. Подгоняемый надеждой легко оказаться на свободе, под чистым звездным небом, Хэссон устремил взгляд вверх. Интересно, сможет ли он узнать верхнюю площадку?

Это оказалось несложным. Почти все пространство верхнего этажа от пола до ставшего невидимым потолка оказалось заполненным непроницаемыми клубами черного дыма.

Задыхаясь, Хэссон упал на ступеньки, круто поднимавшиеся к верхнему этажу, и почувствовал себя крепостью, осажденной неприятелем со всех сторон. Нижний край многометрового дымного покрывала был удивительно резко очерчен. Он шевелился и вздувался, как поверхность слабо кипящего супа, который почему-то видишь перевернутым вверх ногами. Между ним и полом оставался тонкий пласт чистого воздуха. Заглянув в прозрачный слой этого бутерброда, Хэссон различил еще один лестничный марш, начинавшийся на противоположной стороне площадки. Ступени были уже, чем те, на которых он сидел, и они наверняка вели прямо к выходящей на крышу отеля двери.

Хэссон не двигался еще несколько мгновений, затем сделал глубокий вдох и побежал по лестнице вверх. Казалось, ноги сами находят ступени. Ослепший в дыму Хэссон пулей несся к свободе, понимая, что одного вдоха этой вонючей черноты будет достаточно для того, чтобы произошла катастрофа. Почти в тот же момент ему в голову пришла новая мысль: как можно быть уверенным, что ступеньки, по которым он сейчас бежит, той же конфигурации, что и нижние? Откуда он знает, что не сверзится сейчас в пропасть? Отгоняя эту жуткую мысль, Хэссон продолжал свой ужасный бег. Чтобы хоть как-то ориентироваться в пространстве, он старательно вел рукой по грубой поверхности стены, пока не достиг маленькой площадки и металлической двери. Дверь была на засове с висячим замком!

Но Хэссон был почти благодарен этой двери за то, что ее очевидная надежность не соблазнила его на трату драгоценного времени в тщетных попытках ее взломать. Не останавливаясь, он круто развернулся и побежал обратно. Хэссон достиг места старта как раз тогда, когда его легкие уже начали сдавать и упал на ступени. Липкий едкий дым расцарапал ему ноздри и горло и вызвал приступ кашля. Хэссон судорожно цеплялся за ступени и долго и исступленно кашлял, но какая-то неведомая частица его сознания, презирая такую ничтожную мелочь, использовала эти мгновения астральной отрешенности, чтобы оценить ситуацию.

С того момента, как Хэссон попал в отель «Чинук», его жизнь зависела от взаимодействия разнообразных сил. Некоторые факторы ему мешали, они были связаны с людьми, другие имели чисто физический характер, и не все действовали исключительно против него. Например, конструкция и план отеля предоставили ему возможность передохнуть, дали время для маневра. Огонь напоминал архаичный реактивный двигатель, которому нужны воздухозаборники и эффективный механизм выхлопа, без чего он никогда не достигнет полного смертоносного великолепия. То, что крыша отеля оставалась закупоренной и неповрежденной, о чем свидетельствовало пойманное здесь в ловушку дымное покрывало, лишило огонь тяги, которой он так жаждал, замедлило его продвижение и парализовало возможный размах. Если бы не было слоя дыма, то и его, Роба Хэссона, уже не было бы в живых: он давным-давно был бы поглощен пламенем и превращен в головешку. Невезение Хэссона в том — и здесь нет злого умысла физического мира — что то же самое ядовитое облако теперь не дает ему возможности как можно быстрее отыскать единственный выход во внешний мир…

Далеко внизу часть здания задрожала в каком-то катаклизме, вдруг выгнувшем балки лестницы, на которой сидел беглец. Послышались чудовищное дрожание и грохот. Это целые лестничные марши отламывались от опор и падали вниз, как небрежно выпущенные из руки игральные карты. Потоки горячих газов гейзерами пронеслись по лестничной клетке, взбив пелену дыма.

Хэссон невольно застонал. Лестница, за которую он цеплялся, вновь слегка дрогнула. Он переполз на пол этажа и прижался к плитам, чтобы оставаться в полосе чистого воздуха.

При этом всякий раз, когда очередной клуб дыма захватывал его своим нижним краем, Хэссон вынужден был задерживать дыхание. Даже на уровне пола воздух был так загрязнен, что раздражал легкие, и у него начался медленный неотвязный кашель. В глазах запульсировал красный туман.

Хэссон моргнул, прищурился и попытался вглядеться в видимое пространство своего съежившегося мирка. И тут он сделал запоздалое открытие, что мерцающий невдалеке неверный красный свет — не случайное явление, а что-то, имеющее отношение к внешнему миру. Движимый непонятным побуждением, Хэссон пополз вперед. В конце концов, невообразимое время спустя, он обнаружил, что оказался на берегу круглого озера!

Хэссон затряс головой, стараясь вернуть себе ощущение пространства и способность оценивать ситуацию.

То, что он видел, было не озером, не прудом, не бассейном. Это была… лифтовая шахта.

Сузив глаза до щелочек, чтобы роговицу не обожгло рвущимся вверх раскаленным воздухом, Хэссон заглянул в уходящие в бесконечность чередующиеся кольца темноты и оранжевого пламени. В самом центре этой бесконечности, где-то далеко-далеко чернел маленький немигающий зрачок.

Он как будто гипнотизировал Хэссона, манил его, соблазнял.

Хэссон с усилием оторвался от него и перевел взгляд на тяжелый кубик аккумулятора, который все еще сжимал в руке. Он перекатился на бок, и действуя с неспешной четкостью человека в трансе, вставил элемент в пустые зажимы. При этом он умудрился заметить, что на металлическом корпусе осталась глубокая царапина от терморезака, оборвавшего жизнь Барри Латца. Хэссон стер темную липкую кровь с клемм и подключил их к антигравитационному генератору. Теперь ему оставалось только повернуть выключатель и шагнуть в ожидающую его шахту. Упасть в безопасность, мимолетно подумал Хэссон.

Конечно, это был необычный способ спасения — его не найдешь в рекомендациях многочисленных пособий по технике полета. АГ-поле будет искажено и не подействует внутри лифтовой шахты, а это значит, что он пролетит четырнадцать этажей и даже больше, минует массив непосредственно самого отеля, и только после этого появится подъемная сила. Свободное падение будет длиться примерно шестьдесят метров, и это расстояние Хэссон пролетит где-то за четыре секунды, если сделать небольшую поправку на сопротивление воздуха. Конечно надо признать, что это неприятный и неуютный, скажем так, старт, он может выбить из колеи человека робкого или неоперившегося новичка, но для опытного воздушного полицейского, который, совершая арест, однажды пролетел к земле три тысячи метров, это пустяк, просто пустяк…

Хэссон повернул выключатель на поясе и улыбнулся дрожащей недоверчивой улыбкой: контрольная лампочка не загорелась. Итак, его АГ-аппарат не работает и у него нет шансов выбраться отсюда.

«Я назову тебе три вещи, которые это может означать, — подумал Хэссон, заглушая свое отчаяние педантизмом школьного учебника, — а потом скажу то, что это есть на самом деле!

Это может означать, что тока нет, но не наверняка. Может, ток и есть, но микропроцессор контрольного устройства решил, что аккумулятор не в идеальном состоянии. Микропроцессор не понимает, что такое крайние обстоятельства. Он рассматривает каждый взлет как начало восьмичасового демонстрационного перелета.

Это может означать, что ты повредил генератор АГ-поля, когда ударился об оконную раму второго этажа, но вряд ли. Эти штуки рассчитаны на достаточно плохое обращение.

Это может означать, что разбита сама контрольная лампочка: такое случается, хотя и не часто».

Неподалеку раздался новый, еще более грозный рокот. Он шел со стороны лестницы. Дым колыхнулся и заставил Хэссона припасть к самому полу. Все еще лежа на боку, он подтянул колени и закрыл глаза.

«А единственное, что это действительно означает, Роб, мистер Хэссон, сэр, — это то, что ты останешься здесь задыхаться, лишь бы не совершать этого падения. И кто станет тебя винить? Кто, будучи в здравом рассудке, захочет пролететь четырнадцать этажей по пылающему зданию… и вылететь из него на высоте, большей любого небоскреба… и иметь под собой такое сумасшедшее расстояние, и продолжать падать… и не знать, сработает вообще АГ-аппарат или нет? Это невозможно. Немыслимо. И все же… Все же…»

Хэссон пошевелился, придвинулся ближе к краю пропасти и заглянул в сужающиеся в перспективе огненные кольца шахты. Он посмотрел в черный кружок в центре, за которым раскинулся ожидающий его мир, и понял, что это вовсе не глаз, что отец за ним не наблюдает, что никто за ним не наблюдает. Он один. Ему решать, умирать или родиться заново.

И Хэссон принял решение! Он расслабил мускулы и рухнул вниз, отдавшись ленивому, просто невозможному полету в неизвестность.

Четыре секунды.

В обычном человеческом представлении четыре секунды — это очень маленький отрезок времени, но Хэссон за эти секунды получил невообразимо острые впечатления, вонзившиеся в его мозг как кадры ускоренной киносъемки. Все часы для него остановились и небо замерло в своем вращении. У него была масса времени разглядывать пылающие поля сражения на каждом этаже, почувствовать, как он зарывается в звуковые волны, порождаемые пламенем, ощутить разрастающуюся пустоту в желудке, сообщившую ему, что он набирает скорость, как бы отвечая ею на безмолвный и смертельный зов земли, испытать смену света и тени, жара и сравнительной прохлады, и думать, строить планы, мечтать, кричать…

И, наконец, в шепчущей, наполненной ветром темноте, когда отель уменьшался над ним, как черное солнце, Хэссон почувствовал, что антигравитационный аппарат начал действовать, и тут он поистине заново родился.

11

Эл Уэрри и Генри Корзин были похоронены в соседних могилах на солнечном, обращенном к югу склоне кладбища неподалеку от Триплтри.

Хэссон, уроженец острова, где кремация давно стала обязательной, никогда еще не присутствовал на традиционных похоронах. Церемонии погребения, которые он видел в телевизионных голопьесах, подготовили его к обилию мрачных эмоций, но действительность оказалась странно покойной. Было ощущение обязательности возвращения в землю, оно принесло Хэссону если не утешение, то по крайней мере примирение с реалиями жизни и смерти.

Во время церемонии он стоял в стороне от остальных, не желая афишировать свои истинные отношения с Элом. Прилетевшая из Ванкувера Сибил Уэрри стояла рядом с сыном. Она оказалась миниатюрной брюнеткой, и стоявший рядом с ней четырнадцатилетний паренек вдруг оказался высоким и не по годам взрослым. Тео Уэрри держал голову высоко, не пытаясь спрятать слез, слабым движением сенсорной палки следя, как гроб отца опускают в землю. Глядя на мальчика, Хэссон ясно видел в его лице отражение черт мужчины, которым он станет.

Мэй Карпентер и ее мать, обе в скромных вуалях, составили отдельную группку, в которой находился доктор Дрю Коллинз и другие, незнакомые Хэссону люди. Мэй и Джинни покинули дом за несколько часов до приезда Сибил Уэрри и жили теперь в другой части города. Почти рядом с ними стояли такие вроде бы несовместимые люди как Виктор Куигг и Оливер Фан, оба почти неузнаваемые в официальных черных костюмах. А за их спинами в пастельном ореоле воздушных путей нарядно и равнодушно сверкал город. Хэссон видел все это с удивительной четкостью и со всеми подробностями и понимал, что он еще не раз вернется к этому дню в своих воспоминаниях.

Дома он сразу же прошел к себе. Комната была залита призрачным сиянием пробившегося сквозь жалюзи солнца. Он разложил свои вещи и начал упаковывать их в новый набор летных корзин. Все не помещалось, но Хэссон без колебаний отбирал то, что ему понадобится, а остальное бросал в кучу на кровать. Он занимался этим примерно пять минут, когда услышал шаги на площадке. В комнату вошел Тео Уэрри. Парнишка постоял мгновение, поворачивая и наклоняя свою палку, потом подошел поближе к Хэссону.

— Вы и правда улетаете, Роб? — спросил он, чутко прислушиваясь. — Я хотел сказать, сегодня днем?

Хэссон продолжал складывать вещи.

— Если я полечу сейчас, то до темноты уже буду на западном берегу.

— А как насчет суда? Разве вы не должны оставаться здесь до суда?

— Я потерял интерес к судам, — ответил Хэссон. — Считается, что я должен давать показания на еще одном, в Англии, но к нему я тоже потерял интерес.

— Они будут вас разыскивать.

— Мир большой, Тео, и я буду скакать во всех направлениях… Хэссон прервался, чтобы по-настоящему подбодрить парнишку. — Это еще одна цитата из Стивена Ликока.

Тео кивнул и присел на край кровати.

— Я как-нибудь соберусь его прочитать.

— Еще бы. — Новая волна сочувствия заставила Хэссона засомневаться: может, он чересчур эгоистичен? — Ты уверен насчет того, что не хочешь оперировать свою катаракту? Никто не запретит тебе сделать операцию, по крайней мере на одном глазу.

— Я абсолютно уверен, спасибо, — ответил Тео голосом взрослого человека. — Я могу подождать пару лет.

— Если бы я считал, что тебе надо…

— Это самое малое, что я могу сделать. — Тео улыбнулся и встал, освобождая Хэссона от наложенных им на себя обязанностей. — Я ведь и сам уезжаю, знаете ли. Я вчера обсудил это с мамой, и она говорит, что у нее в Ванкувере найдется для меня достаточно места.

— Это прекрасно, — неловко отозвался Хэссон. — Послушай, Тео. Я как-нибудь прилечу тебя навестить. Ладно?

— Я буду рад.

Мальчик снова улыбнулся — вежливость не позволяла ему выразить недоверие — и, пожав Хэссону руку, ушел.

Хэссон проводил его взглядом, потом вернулся к своим корзинам. Он собрал все, что необходимо для длительного одиночного полета. У Хэссона не было никакой определенной цели, только инстинктивная потребность передвигаться, начать новую жизнь, противопоставив себя древней изогнутой безбрежности Тихого океана, расплатиться за годы, бездарно потраченные на мелкие делишки и конформизм. Через несколько минут, закончив приготовления и отбросив все сожаления, он взмыл в спокойную синюю высоту над Триплтри и отправился в длительную прогулку по небесам.

Дворец вечности

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЛЮДИ

Глава 1

Несмотря ни на что, Тевернеру не сиделось дома, когда для неба приходило время загораться.

Напряжение грызло его желудок большую часть вечера, и работа над ремонтом судовой турбины казалась все более трудной, хотя он знал, что ему просто не хватало сосредоточенности. В конце концов он отложил сварочный пистолет и выключил свет над верстаком.

И сразу же возникло нервное беспокойство в клетке кожистокрылых в противоположном конце длинной комнаты.

Крепкие, похожие на летучих мышей создания не любили резкой смены интенсивности освещения. Тевернер подошел к клетке и, взявшись за нее, почувствовал, что прутья вибрируют под его пальцами, как струны арфы. Он наклонился, вдохнул холодный от биения крыльев воздух и послал мысль повизгивающим млекопитающим с серебряными глазами:

— Успокойтесь, маленькие друзья. Все хорошо. Все хорошо…

Шум в клетке сразу же утих, кожистокрылые вернулись к своим насестам, и в ртутных пятнышках их глаз сияло подобие разума.

— Так-то лучше, — прошептал Тевернер, зная, что телепатические способности животных уловили его собственное раздражение.

Он закрыл дверь мастерской, прошел через гостиную и вышел из одноэтажного дома в теплую октябрьскую ночь.

Год на Мнемозине состоял почти из пятисот дней, и здесь не было сезонов, но люди принесли в космос свои календари. В северном полушарии Земли деревья в это время одевались в медь и золото, значит, на Мнемозине и на сотне других колонизированых миров тоже был октябрь.

Тевернер посмотрел на часы. Осталось пять минут. Он достал из кармана трубку и, успокаивая себя, набил ее табаком и закурил. Раскаленные кусочки полетели вверх, и он прижал их загрубевшим от работы пальцем. Он прислонился к стене темного дома, а дым растворялся в ночном воздухе. Тевернер представил себе, что запах проникает в гнезда и норы в окружающем лесу, и задумался, как относятся к этому их мохнатые обитатели. Уже сотню лет они вынуждены были привыкать к присутствию людей в их мире и, за исключением кожистокрылых, держались с мрачной, настороженной сдержанностью.

За две минуты до полуночи Тевернер сконцентрировал свое внимание на небе. Ни над одной планетой, которые посещал Тевернер, не было такого неба, как над Мнемозиной. Много геологических веков назад две большие луны ходили там, притягиваясь друг к другу, пока не столкнулись. Следы этого космического столкновения можно было обнаружить на всей планете в виде метеоритных кратеров, но основное свидетельство этого было в небе.

Остатки лунных фрагментов — некоторые достаточно большие, чтобы их неровные контуры можно было увидеть невооруженным глазом, — постоянно оставались в тени слабых звезд, образуя как бы занавес от одного полюса до другого. Рисунок блестящих черепков ни разу не повторялся, а экран был довольно плотен. Когда тень Мнемозины пересекала небо, группы лунных обломков проходили через все цвета спектра, исчезали в черноте и затем появлялись и проходили цветовую гамму в обратном порядке.

На таком небе трудно было различить даже звезду первой величины, но Тевернер знал точно, куда надо смотреть. Его глаза задержались на одном качающемся пятнышке света — Звезде Нильсона. Находясь на расстоянии почти семи световых лет, она терялась в калейдоскопе ночного неба Мнемозины, но ее незначительность скоро должна была смениться известностью.

В последние секунды напряжение внутри Тевернера усилилось до того, что он ощущал его в виде твердого шарика страха. "Я могу разрешить себе это", подумал он.

В конце концов, само событие произошло семь лет назад, когда земной Звездный инженерный корпус — эгоизм этого титула всегда пугал Тевернера выбрал Звезду Нильсона, решив, что это классический тип для их цели. Почти двойная — установили рапорты. Главный компонент в гигантской последовательности диаграммы Герипринг-Расседа; второй компонент маленький и плотный; планет нет.

Прогноз для модификации: великолепный.

Громадные баттерфляй-корабли Корпуса на своих магнитных крыльях окружили обреченного гиганта, бороздя его поверхность злобными жалами лазеров и вливая энергию гамма-лучевой частотности до тех пор, пока поток не дошел до невыносимой интенсивности, до тех пор…

Зубы Тевернера сжались на чубуке трубки, когда с внезапностью включенной в комнате лампы, окружающий его лес, горная цепь вдали, все небо залились резким белым светом. Его источником была Звезда Нильсона, которая стала теперь точкой опаляющего блеска, столь сильного, что Тевернер отвел глаза. Даже на расстоянии семи световых лет первоначальная ярость Новой могла ослепить. "Прости нас, — подумал он, — пожалуйста, прости нас!"

Лес стоял неподвижно, как бы ошеломленный непостижимым взрывом Новой, а затем выпрямился в протесте против этого совершенно неестественного события. Миллиарды крыльев били воздух в каком-то неистовстве. Поток света, лившийся с изменившегося неба, тут же потускнел, когда каждое существо, способное летать, бросилось в воздух, кружилось и металось, ища спасения. Их дружный вызов раздражению дал Тевернеру удивительное ощущение, что сам он ослабел. Затем до него донесся звук. Крики, визг, свист, стоны, рев, щелканье, шипение смешивались с хлопаньем крыльев, хрустом сухих листьев, топотом ног…

Полная тишина…

Лес следил и ждал.

Тевернер обнаружил, что его охватила неподвижность, низведшая его до уровня лесного создания Мнемозины, фактически безмозглого, однако он чувствовал в этот момент родственные связи жизни в пространственно-временном континууме, чего люди обычно не понимают. Обширные призрачные параметры вечной проблемы, казалось, проходили по поверхности мозга, частью которого он вдруг сделался. Жизнь. Смерть. Вечность. Божественность. Панспермизм. Тевернер почувствовал прилив необыкновенного энтузиазма. Панспермизм — концепция вездесущей жизни. Не оправдание ли это верящему, что всякий мозг связан с другими и что так было всегда? Если так, то Новая и Сверхновая слишком хорошо были поняты дрожащими обитателями темных нор и защищенных гнезд вокруг Тевернера. Много ли звезд в этой Галактике впадало в неистовство? Миллион? А в вечности галактик? Сколько цивилизаций, бесчисленных миллиардов жизней сгорело от существования звезды-смерти? И подавало ли каждое существо, разумное или неразумное, в эту последнюю секунду одно и тоже сообщение в панспермический всеобщий мозг, делающий это доступным для любого чувствующего существа, которое когда-либо будет жить в темной бесконечности континуума? Смотри, меньшой брат, ходишь ли ты, ползаешь, плаваешь или летаешь, когда небо внезапно заливается светом, будь спокоен, будь спокоен…

Энтузиазм Тевернера возрастал. Он был на краю понимания чего-то важного, но, затем, поскольку эмоции были продуктом его индивидуальности, неясный контакт потерялся в ускоряющемся желании соскользнуть в нормальное состояние. Был момент разочарования, но и это исчезло в чем-то меньшем, чем память. Он снова закурил трубку, стараясь привыкнуть к изменившемуся окружению.

В сообщениях Военного бюро говорилось, что через две недели Звезда Нильсона станет в миллион раз ярче, но все-таки будет в десять тысяч раз менее яркой, чем солнце Мнемозины. "Эффект лунного света на Земле", подумал Тевернер. Пугала только внезапность вспышки и осведомленность Тевернера о страшной цели, стоящей за этой внезапностью.

Звук приближающейся машины вывел Тевернера из задумчивости. Прислушавшись, он узнал мягкое подвывание личной машины Лиссы Гренобль еще до того, как увидел фары, протягивающие топазовые пальцы сквозь деревья.

Сердце его билось ровно и спокойно. Он стоял неподвижно до тех пор, пока машина не подъехала почти вплотную к дому, и только тогда осознал, что старается показаться ей таким, каким она больше всего восхищалась бы: солидным, независимым, физически сильным. "Нет дурака глупее старого дурака", — подумал он, отталкиваясь от стены.

Он взялся за ручку пассажирской дверцы и выровнял машину, когда она села на грунт. Лисса вышла через дальнюю дверцу. Как всегда, вид ее чуть излишнее полного тела и чуть излишне толстых губ вызвали извержение вулкана, находящегося в области поясницы Тевернера, и огонь поднялся прямо к его глазам.

— Машина стучит хорошо, — заметил он, чтобы сказать хоть что-то.

Лисса Гренобль была дочерью Говарда Гренобля, Планетного Администратора, но Тевернер встретился с ней так же, как обычно встречался с жителями Мнемозины: после ее просьбы отремонтировать машину. На планете не было металла, и ни один баттерфляй-корабль не мог пройти через пояс лунных фрагментов и привезти груз с Земли или из промышленных центров других планет. Так что даже первые семьи на Мнемозине, при всем их богатстве, предпочитали платить за неоднократный ремонт старых машин, чем идти на фантастические расходы ради новой, привезенной баттерфляем на орбитальную станцию, а оттуда реактивным почтовым кораблем на Мнемозину.

— Конечно, хорошо, — ответила Лисса. — Ведь вы сделали ее лучше новой, не так ли?

— Вы читали рекламу? — Тевернер был польщен, хотя старался не показать этого.

Лисса обошла машину, взяла Тевернера за руку и наклонилась к нему. Он поцеловал ее, упиваясь ее невероятной реальностью, как умирающий от жажды хватает первый глоток воды. Ее язык был более горячим, чем полагалось бы.

— Эй! — Тевернер оторвался от нее. — Вы сегодня рано начали.

— Что это значит, Мак? — спросила Лисса, очаровательно надувая губы.

— Спаркс. Вы пили спаркс.

— Не валяйте дурака. Разве от меня пахнет спарксом?

Тевернер недоверчиво фыркнул и откинул голову назад, когда Лисса шутя укусила его за кончик носа. Летучий аромат летних лугов — запах спаркса отсутствовал, но Тевернер все-таки не верил. Сам он никогда не пил Грезовый ликер, предпочитая виски — еще одно напоминание, что Лиссе было девятнадцать, а ему ровно на тридцать лет больше. Правда, теперь возраст человека был мало заметен, так что между ними физический барьер не стоял, но Тевернер считал, что таким барьером были годы.

— Пошли в дом, — сказал он, — от этого ужасного света.

— Ужасного? А мне он кажется романтичным.

Тевернер нахмурился. Лисса преувеличивала.

— Романтичный! А вы знаете, что он означает? — Он взглянул на яркую точку света — теперь уже заметно рельефный объект, каким стала Звезда Нильсона.

— Ну, конечно, знаю. Это означает, что открылась новая скоростная коммерческая линия на Мнемозину.

— Нет. — Тевернер почувствовал, что напряженность снова охватила его. — Этим путем идет война.

— Чудак вы! — Лисса взяла его под руку, и они пошли в дом. Тевернер хотел включить свет, но она удержала его руку и снова прижалась к нему. Он инстинктивно сделал то же, но никогда не расслабляющаяся часть его мозга метнула смутную мысль. "Это, — подумал он, — самая неуклюжая попытка обольщения, какую он когда-либо видел".

Почувствовав что-то вроде обмана, Тевернер абстрагировался, чтобы пересмотреть свои отношения с Мелиссой Гренобль, начиная с их встречи три месяца назад и до настоящего времени. Хотя увлечение было мгновенным и взаимным, близкие отношения были бы нежелательны в основном из-за разницы их положения в строго регламентированной социальной структуре Мнемозины. Должность Говарда Гренобля была, вероятно, наименее политической в Федерации из-за многочисленных особенностей планеты, но тем не менее у него был ранг Администратора и его дочь не могла спутаться с…

— Подумайте, Мак, — прошептала Лисса, — целых десять дней на южном берегу. Только мы вдвоем.

Тевернер постарался сосредоточиться на ее словах.

— Ваш отец будет в восторге.

— Он не узнает. В это же самое время на юг едет экспедиция художников. Я сказала отцу, что поеду. Эту экскурсию организует Крис Шелби, и вы знаете, что он сама скромность…

— Вы хотите сказать, что его можно купить, как жевательную резинку?

— Причем тут резинка?

В голосе Лиссы слышалось слабое нетерпение.

— Зачем вы это делаете? — спросил он нарочито флегматично, чтобы разозлить ее. — Почему сейчас?

Она поколебалась, затем сказала прозаично, наполнив его странным беспокойством:

— Я хочу вас, Мак. Я хочу вас, сколько я могу ждать?

Неужели это так трудно понять?

Стоя с ней в темноте, грудь к груди, Тевернер почувствовал, что его отчужденность крушится. "Почему бы и нет? — пронзила его мысль. — Почему нет?"

Почувствовав капитуляцию, Лисса обняла его за шею и вздохнула, когда он наклонил к ней лицо. На секунду он замер, потом резко оттолкнул ее, полный внезапно нахлынувшей злобы.

Только потому, что они были в полной темноте, он увидел между ее открытых губ крутящиеся золотые искорки.

— Вы не позволили мне включить свет, — начал он через несколько минут, когда они ехали к Центру по гладкой лесной дороге.

— Мак, скажите мне, в чем дело?

— Запах спаркса можно убить довольно легко, а люминесценцию — труднее.

— Я…

— Как насчет этого, Лисса?

— Я вам уже сказала.

— Да, конечно. Наши прекрасные отношения. Но сначала вы накачались спарксом.

— Не все ли равно, что я пила?

— Лисса, — сказал он нетерпеливо, — если мы не можем быть честными друг с другом, давайте не будем говорить вообще.

Они надолго замолчали, и он сосредоточился на том, чтобы удержать быстро несущуюся машину на середине дороги. Листья деревьев с каждой стороны сверху были залиты серебром от света Звезды Нильсона, а снизу золотом от мощных фар машины. Тевернер нажал на газ, и хорошо отлаженная машина сразу же прибавила ход.

Двигаясь со скоростью около ста миль в час, машина пронеслась мимо океана, срезая верхушки волн и превращая их в перья из белых брызг, которые таяли далеко позади. Широкий черный океан лежал впереди, и Тевернер вдруг почувствовал потребность убежать от войны, что вот-вот придет, выжать газ до конца и держать путь прямо, прочертив светлую линию на темной воде, пока турбины не разрушат себя, их и громадную тяжесть его вины…

— Интересно, — сказала Лисса, — счетчик оборотов дошел до красного. А я никогда не могла добиться, чтобы он перешел хотя бы через оранжевый сектор.

— Это было до того, — ответил Тевернер с благодарностью, приходя в себя, — как я сделал ваш агрегат лучше, чем новый. Помните? — Он замедлил машину до более респектабельной скорости и повернул к Центру. — Спасибо, Лисса.

— За что?

— Может и не за что, но все равно, спасибо. Куда едем?

— Не знаю… — Пауза длилась довольно долго, а Тевернер напряженно ждал, удивляясь собственной подозрительности. — Ах, да, я ведь хотела к Жаме!

— Не знаю, милая, — Тевернер инстинктивно уклонялся. — Сомневаюсь, что могу выдержать сегодня эти проклятые вертящиеся зеркала!

— Ах, да не будьте вы старым троллем! Мне хочется поехать к Жаме!

Тевернер заметил чуть заметное подчеркивание в слове «старый» и понял, что его втягивают в темную дуэль на невидимых шпагах. Лисса пыталась бесспорно, рассматривая это как великую хитрость, — оказать на него давление. Сначала это была любительская попытка обольщения, теперь она тащила его в известный бар.

— Ладно, поехали к Жаме.

Тевернер удивлялся, почему он так легко согласился.

Из любопытства? Или в виде наказания за то, что он старше ее на тридцать лет, что он слишком стар и опытен для того, чтобы она вертела им, и поэтому в каком-то смысле обманул ее?

Он молчал, пока машина не свернула и остановилась на стоянке. Лисса взяла его под руку и прижалась к нему, стараясь укрыться от соленого ветра, провожавшего их до бульвара, огибавшего бухту. Витрины больших магазинов сияли, и Лисса тоскливо поглядывала на выставленные в них платья и драгоценности, по привычке притворяясь, что она не в состоянии купить все, что хочет.

Тевернер почти не слушал ее. Странное поведение Лиссы вызвало в нем недовольство, которое усилило его. Похоже, что сегодня на улицах было больше обычного военных.

Мнемозина была далеко от мест сражений, насколько это было возможно для планеты Федерации, но конфликт с сиккенами начался почти полстолетия назад, и солдат можно было встретить во всех мирах. Кто отдыхал, кто лечился, кто занимался неопределенными делами в невоенных отраслях, которые так легко плодятся в технологической войне. "Но все-таки, — подумал Тевернер, — я не помню, чтобы ранее встретил так много военных. Не связано ли это со взрывом Звезды Нильсона? Так скоро?"

Когда они дошли до бара Жаме, Лисса вошла первой.

Тевернер вошел за ней в большое красноватое помещение и огляделся, скрывая настороженность, в то время как Лисса приветствовала группу друзей, расположившихся у стойки. Они сверкали и звенели, как металлические, источая радостное самодовольство интеллектуалов, вышедших на ночь в город. Вокруг них появлялись и отступали зеркала.

— Дорогая! Как приятно вас видеть! — Крис Шелби отвернулся от стойки волнообразным движением крупного, безупречного тела, словно, подумал Тевернер, кто-то дернул шелковый шнурок.

— Хэлло, Крис, — улыбнулась Лисса и, все еще держа Тевернера под руку, повела его к месту, которое группа освободила для нее.

— Хэлло, Мак, — Шелби явно собирался уколоть Тевернера и слегка улыбался. — Как чувствует себя сегодня наш замечательный ремесленник?

— Не знаю. Я никогда не интересовался вашими партнерами.

Тевернер вежливо глядел в лицо высокого человека и с удовольствием увидел, что улыбка исчезла. Шелби был богат, обладал настоящим графическим талантом, считался светилом в артистической колонии, которая составляла большую часть постоянного населения Мнемозины. Все это, по его собственной оценке, давало ему естественные права на Лиссу, и он отнюдь не собирался скрывать свое раздражение, что она привела Тевернера в их кружок.

— На что вы намекаете, Мак? — величественно начал Шелби.

— Ни на что, — серьезно ответил Тевернер. — Вы спросили, как чувствует себя ваш замечательный ремесленник, и я ответил, что не знаю этого джентльмена. Я посоветовал бы вам спросить об этом его самого. Может, он отделывает вашу квартиру…

На лице Шелби появилось скучающее выражение.

— У вас тенденция к преувеличению.

— Простите. Я не знал, что коснулся чувствительного места, — упрямо сказал Тевернер, и девушка, стоявшая позади группы, хихикнула. Шелби холодно взглянул на нее.

— Я хотела бы выпить, — поспешно сказала Лисса.

— Позвольте мне… — Шелби сделал знак бармену. — Что будете пить, Лисса?

— Спаркс.

— Какой-нибудь особенный вариант?

— Нет, обычный, расслабляющий.

— Я возьму бурбон, — вступил Тевернер, не ожидая вопроса; он знал, что неприязнь к друзьям Лиссы может толкнуть его на грубость.

Получив бурбон, он отпил половину, поставил стакан на стойку и огородил его с обеих сторон локтями. Он смотрел на свое отражение, как оно расплывалось и искажалось в зеркалах, полностью закрывавших стены. Зеркала были гибкие и изменяли свою форму, когда соленоиды позади них оказывали давление в случайном порядке, под действием тепла, исходящего от тел клиентов, сигарет и выпивки. По ночам, когда дела в Жаме шли хорошо, стены безумствовали, конвульсивно дергались и стучали, как камеры гигантского сердца.

Тевернеру активно не нравилось это место. Он наклонился над стойкой и гадал, что общего у Лиссы с Шелби и его командой культурных надоед. "Для них война просто не существовала", — думал он и заинтересовался собственными эмоциями. Он приехал на Мнемозину, чтобы забыть о войне и о том, что она принесла ему, однако злился на людей, которым посчастливилось пребывать в неприкосновенности, когда громадный баттерфляй-корабль Федерации плыл в космосе на ионных крыльях…

Он так глубоко ушел в свои мысли, что не сразу обратил внимание на ссору.

Рыжеволосый гигант в светло-сером костюме Межзвездного передвижного дивизиона мрачно пил пиво в дальнем конце бара. Тевернер увидел его, как только вошел, но не заметил появления второго солдата, усевшегося в противоположном конце, у двери. Этот был в темно-серой форме Тактического резерва. Он был выше другого, но более худым, с белым лицом.

— Вшивый резервист, — пьяно рявкнул рыжий, когда Тевернер прислушался к ссоре. — Только и дела, что жрать, пить да прижимать жен настоящих солдат!

Резервист оторвался от своей выпивки.

— Опять ты, Молен? Как это ты оказываешься в каждом баре, куда я захожу?

Молен повторил свое замечание слово в слово.

— Не думаю, чтобы какая-нибудь женщина пошла за тебя, — кисло комментировал резервист.

— Ш-што ты сказал?

Низкий голос Молена прозвучал во внезапно затихшем баре.

У резервиста, видимо, были какие-то зачатки воображения.

— Я сказал, что если какая-нибудь баба и выйдет за тебя, то только та, что может остаться в безопасности в одной камере с бандой насильников.

— Ш-ш-што ты сказал?

— Я сказал… а, да пошел ты!

Резервист сделал пренебрежительный жест и вернулся к своему стакану.

— Ну-ка повтори.

Резервист поднял глаза к потолку, но не сказал ничего.

Тевернер заметил, что бармен в белой куртке исчез в телефонной будке. Рыжий издал нечленораздельный рев и начал прокладывать себе путь через бар. Он протянул громадную, поросшую оранжевым пухом руку к ближайшему к нему человеку, отшвырнул его и двинулся к следующему. Пока он откинул четырех клиентов Жаме со своего пути, остальные бросились прочь от стойки. Никто и не подумал возражать против поведения гиганта.

Группа, собравшаяся вокруг Лиссы и Шелби, отхлынула от места действия в возбужденном волнении; сверкающие и звенящие девушки хихикали. "Нереально, — подумал Тевернер, — словно часть какого-то скверного фильма". Он взял свой стакан и приготовился подойти к Лиссе, когда заметил торжествующий взгляд Шелби.

— Правильно, Мак, — успокаивающе сказал Шелби, — идите сюда, здесь безопасно.

Пораженный Тевернер, ругаясь про себя, поставил стакан обратно.

— Не глупите, Мак, — сказала Лисса с чуть заметной тревогой, — не стоит.

— Правильно, Мак, не стоит, — передразнил Шелби.

— Заткнись! — крикнула Лисса.

Тевернер повернулся к ним спиной и наклонился над стойкой, яростно глядя в стакан. "Что происходит со мной? Почему я позволяю типам вроде Шелби…"

Рука, напоминающая экскаваторный ковш, сомкнулась на левом плече Тевернера и потащила его. Тевернер напряг мышцы, вцепившись в гладкое дерево стойки, и рука соскользнула с его плеча. Рыжий недоверчиво хрюкнул и снова схватил плечо Тевернера. При первом контакте Тевернер оглядел рыжего, определил, что тот умелый, но не особенно одаренный боец в рукопашной, и решил применить метод, которым можно быстро оттолкнуть нападающего, не нанося ему большого вреда. Он отклонился в сторону, а его правый кулак ударил в выпуклые мускулы как раз под ребрами. Рыжий был слишком высок и тяжел, чтобы упасть назад; он рухнул вертикально, словно ему подрубили ноги, но затем, придя в себя, вскочил и нацелился схватить Тевернера за горло. Тевернер нырнул под смыкающиеся руки и, быстро восстановив равновесие, хотел нанести удар, когда услышал за собой знакомый недовольный вой станнера. Он успел обернуться и увидеть, что в него стрелял белолицый резервист.

Затем бар Жаме накрыла тьма.

По всем правилам, Тевернер должен был потерять сознание немедленно, но он много раз в жизни получал заряды станнера, и его нервная система почти научилась противостоять жестокому шоку. Почти, но не совсем. Был период, когда свет не направлялся, а кружился над Тевернером, как звук; голоса, шум бара внезапно приобрели полярность и стали ничего не означающими радиальными струями вибрации.

Спустя вечность, пришло сознание. Он был на улице, где ночной ветер сеял соленую воду, и грубые руки поднимали Тевернера в машину. Внутри знакомо пахло инструментами, маслом, тросом. Армейская машина? На Мнемозине?

— Он в порядке? — спросил женский голос.

— В порядке. Как насчет монеты?

— Вот. Вы уверены, что не причинили ему вреда?

— Угу. Но я не уверен насчет Молена. Вы не сказали, что этот парень гладиатор.

— Забудьте о Молене, — сказала женщина. — Вам обоим хорошо заплатили.

Тевернер тяжело вздохнул. Он узнал голос Лиссы, и боль от измены осталась с ним, когда он снова погрузился в темноту.

Глава 2

Камера была восьми квадратных футов и настолько новая, что Тевернер различал мелкие спирали блестящего чистого металла в углу за туалетными приспособлениями.

Пахло резиной и пластиком, здесь явно никто не бывал до Тевернера.

Последний факт показался ему неопределенно-тревожным — не было возможности узнать, где он.

Эта камера, бесспорно, не в здании Центральной полиции, не в комплексе Федеральной администрации в южной части города. Тевернер видел и то и другое, работая по ремонтным контрактам, и помнил, что камеры там больше, более старые, и с окнами. Кроме того, ни полиция, ни люди Федерации не оставили бы его одного так надолго. Его часы показывали, что прошло почти пять часов с тех пор, как он пришел в себя и обнаружил, что лежит одетый на длинном эластичном зеленом пластике, служившем постелью.

Он встал и стукнул ногой по двери. Невыразительный белый металл принял удар со звуком, намекавшим на массивность. Тевернер выругался и снова лег, уставившись в люминесцентную плоскость потолка.

Это был голос Лиссы. Точно. Лисса заплатила резервисту, чтобы вызвать Тевернера и нокаутировать. В Жаме была разыграна настоящая мелодраматическая сцена. Зачем? Зачем было Лиссе приезжать к нему, выпив сначала спаркса, пытаться обольстить его, затем, потерпев неудачу, затащить его в бар, где она же поставила ему ловушку?

Шутка? Она знала, что компания Шелби заходила довольно далеко в своих шутках, но Лисса явно не равнялась по ним. А может, равнялась? Тевернер неожиданно понял, что он, в сущности, мало что знал о Лиссе Гренобль. А сейчас он даже не знал, ночь или день…

В нем снова вспыхнула злость. Он спрыгнул с постели и Ударил всем телом в дверь. В ней открылась маленькая панель. Через отверстие на него смотрела пара твердых серых глаз.

— Откройте дверь, — резко сказал Тевернер, скрывая изумление. Выпустите меня отсюда.

Глаза, не мигая, посмотрели на него, затем панель захлопнулась. Через несколько секунд дверь распахнулась.

За ней стояли трое в темно-серой форме пехоты. Один был тяжеловесный сержант; на чисто выбритом, но синем подбородке виднелся старый лазерный шрам. Двое других — рядовые; они носили оружие с беспечностью, которая никого не могла обмануть. Все трое смотрели враждебно и настороженно.

— Что, к дьяволу, здесь происходит? — спросил Тевернер, сознательно пользуясь интонациями, которые дали бы понять опытному уху, что он тоже был военным.

Серые глаза сержанта стали еще более каменными.

— Лейтенант Клей хочет вас видеть. Пошли.

Тевернеру показалось, что в этом есть что-то нелепое, но видел, что сержанту этого не внушишь, и во всяком случае лейтенант Клей будет лучшим источником информации. Он пожал плечами и пошел по коридору мимо дверей, за которыми, похоже, были такие же камеры. В конце коридора был лифт, которым управлял вооруженный солдат. Сержанту не потребовалось давать команду: лифт тут же поднялся на очень небольшую высоту.

Они вышли в другой коридор, в который выходили стеклянные стены кабинетов. Служащие в форме деловито сновали по своим прозрачным кубам, столбы сигаретного дыма клубились в воздухе. Обилие света причиняло боль глазам Тевернера, и он понял, что все еще болен и слаб. Он вошел вслед за сержантом в приемную; там стоял большой стол, за которым сидело множество людей в форме. Все здание пахло новизной и выглядело совершенно новым. Быстрый взгляд через входную дверь определил геометрию Центра, изгибающуюся с юга по линии бухты.

Но, сумев определить свое местопребывание, Тевернер оставался в недоумении: он был уверен, что в этом месте еще вчера не было никакого большого здания. На любой другой планете такое было возможно, потому что военные инженеры при необходимости собирают значительные сооружения за несколько часов. Но на это требуется много оборудования, а привезти его на Мнемозину можно было только на старомодных реактивных кораблях, топливо для которых вполне можно было назвать жидкими деньгами.

Тевернер считал невозможным какое-либо развитие на Мнемозине, оправдывавшее даже умеренное распространение вооруженных сил Федерации. "А теперь, — с неудовольствием вспомнил он, — они взорвали Звезду Нильсона…"

Из кабинета позади большого стола вышел лейтенант Клей. Это был узкоплечий молодой человек с коротко остриженными черными волосами, такими густыми и такими приглаженными, что они казались мехом.

— Лейтенант, — решительно заговорил Тевернер, — надеюсь, вы объясните мне все это?

Игнорируя вопрос, лейтенант заглянул в бумагу.

— Вы Мак Тевернер?

— Да, но…

— Я решил не задерживать вас больше. Можете идти.

— Вы… что?

— Я разрешаю вам уйти, Тевернер. Но учтите, я делаю это только потому, что военное положение было объявлено незадолго до инцидента, и есть шанс, что вы не слышали объявления.

— Военное положение? — ошеломленно переспросил Тевернер.

— Именно. Отныне избегайте военных, не лезьте в неприятности.

— А кто лез в неприятности? — Тевернер с тоской понял, что говорит как какой-нибудь мелкий хулиган, пойманный в неположенном месте. — Я занимался своим…

— Солдат, что вывел вас из строя, сказал, что вы нанесли один удар. Другие свидетели подтвердили это.

— Это они, пожалуй, могут, — пробормотал Тевернер.

Голова его болела, во рту пересохло, он чувствовал необходимость в чашке крепкого кофе, за которой последовала бы еда. — Военное положение, говорите? А с какой стати?

— Мы не можем сказать.

— Должны же быть у вас какие-то причины?

Клей иронически усмехнулся.

— Война. Понятно?

Один из солдат хихикнул, но сержант движением руки пресек этот непорядок. Клей снова посмотрел в бумагу и задумчиво поднял глаза на Тевернера.

— Мисс Гренобль приблизительно через четыре минуты будет здесь, чтобы увезти вас.

— Меня здесь не будет. Скажите ей…

— Что? — заинтересованно спросил Клей.

— Ладно, оставим это.

Тевернер пошел к двери, кипя от злости. Он вспомнил что-то неопределенно-странное в той части улицы, которую увидел за входной дверью. Бульвар вроде обычный, уличное движение тоже, но общая сцена выглядела какой-то нереальной. Может быть, эффект освещения? Он слегка тряхнул головой и распахнул дверь.

— Да, Тевернер, — безразличным тоном окликнул его Клей.

— Что?

— Чуть не забыл. Загляните в наше бюро гражданской компенсации вторая дверь по улице. Там есть для вас какие-то деньги.

— Скажите им… — Тевернер напряг мозг в поисках чего-то нового из ругательств, но удовольствовался только возмущенным жестом.

Вид здания снаружи поражал новизной. Громадный гладкий куб выглядел так, словно его просто поставили здесь, а делали где-то в другом месте. По его периметру работали группы армейских инженеров: они направляли кран экскаватора, уплотняющего сырую глину и выкладывающего ее в формы из полированного мрамора на квадратных оливково-зеленых машинах. Люди на тротуаре с любопытством поглядывали на работу, но не задерживались и шли дальше. Тевернер пытался вспомнить, что было раньше на месте здания, но ему смутно вспоминались какие-то домишки, возможно, магазинчики. Он еще раньше заметил, что знакомая часть улицы как-то изменилась, но не мог точно вспомнить, какая она была.

Он знал только, что любил и часто посещал эти места, пока их не захватила армия, и его возмущение все возрастало.

На углу он свернул в сторону океана и шел минут десять, прежде чем нашел ресторанчик. Он набрал на распределителе «кофе» и увидел на полированной поверхности машины свое отражение. Темное небритое лицо. Щетина была длиннее, чем он предполагал, и в нем зародилось подозрение.

— Какой сегодня день? — спросил он старика за соседним столиком.

— Четверг, — удивленно ответил тот.

— Спасибо.

Подозрения Тевернера подтвердились: он потерял два дня. Регулятор станнера можно поставить на низкий разряд, который уложит человека на десять минут, но он, как видно, получил полную дозу. Он вспомнил лицо резервиста, стрелявшего в него, и постарался запомнить его.

Хоть и военное положение, но он кое-что должен резервисту.

Согрев желудок чашкой кофе, Тевернер решил отложить обед до возвращения домой, где он почистится и позаботится о кожистокрылых. Они, конечно, голодны и нервничают, не видя его два дня. Он хотел было позвонить из столовой и вызвать такси, но решил, что быстрее поймает машину на улице. Он вышел из такси и сразу повернул к лесу.

Леса не было.

Шок, испытанный Тевернером, был почти равен заряду станнера. Он застыл на месте, уставившись на удивительно голый горизонт. Прохожие толкали его, но он не замечал этого. Центр огибал бухту на расстоянии восьми миль, но напрямую было около мили, так что лес был всегда виден в конце перекрещивающихся улиц. Он тянулся на пять миль, а за ним шли зеленые холмы до голых скал континентального плато. В жаркие дни рощицы широколистых тейтов выпускали в небо столбы водяного пара, а ночью по тихим улицам шел тяжелый сладкий запах цветов.

Но теперь между западной окраиной города и серым плато не было ничего. Забыв о такси, Тевернер пошел к исчезнувшему лесу, а его негодование сменилось болезненной тревогой.

Вот почему дневной свет показался ему странным: отсутствовал зеленый компонент, отражавшийся от деревьев.

Проходя через коммерческий пояс Центра и жилые кварталы, он видел впереди нетронутое пространство парков, выглядевшее вполне нормальным. Гражданские ховеркары проносились над парками или лежали на траве, как яркие лепестки, в то время как семейные группы организовывали поблизости пикник. Тевернер шел как во сне и постепенно Дошел до невысокого хребта, откуда можно было оглядеть всю равнину.

Неподалеку виднелись две отдельные ограды. Ближайшая была очень высока и имела нечто вроде навеса по ту сторону; дальняя сияла красно-белыми столбами. Это означало, что изгородь электрифицирована, если не хуже. За оградами, там, где должен был находиться лес, тянулось ровное место, желтое с серебряными и бледно-зелеными завитками, похожее на замерзшее море, на бальный зал, созданный для пира сказочных королей.

Тевернер, видевший такие вещи раньше, упал на колени.

— Выродки, — шептал он, — мерзкие, проклятые ублюдки!

Глава 3

— Вставай, вставай, — говорил продавец мороженого.

За дверью, в другом мире, рыдала в панике женщина.

Небо стало дробиться, и Мак подумал об обломках звезд, падающих в соседние сады.

— Скорее, — говорил мороженщик. Ледяные пальцы его больших рук сжимали ребра Мака сквозь пижаму.

— Я не хочу мороженого, — закричал Мак, — я раздумал.

— Прости, сынок.

Лицо мороженщика расплылось и вдруг стало лицом отца. Отец поднял Мака и взвалил на плечо. Мак ударился лицом обо что-то твердое: это было дуло охотничьего ружья, висевшего на плече отца. Теплый сон разом слетел с Мака. Он почувствовал возбуждение и первые намеки на тревогу.

— Я готова, — сказала мать. На ней было наспех застегнутое платье. Лицо залито слезами. Мак хотел защищать ее, но с сожалением вспомнил, что порвал тетиву своего лука и потерял большую часть стрел.

— Ради бога, бежим скорее!

Отец в три прыжка сбежал с лестницы. Ощущая силу взрослого, Мак был горд и уверен. Сиккенам придется плохо, если они когда-нибудь подойдут близко к Масонии.

Отец Мака хороший воин и лучший стрелок во всем поселке. Дверь была мгновенно открыта, и они вышли в холодный ночной воздух к кругу припаркованных коптеров.

Волнообразный вой сирен ударил в уши Мака. Другие семьи тоже бежали к своим машинам. Мелькали вспышки выстрелов, от деревьев на севере поселка неслись крики и особый пронзительный вой.

— Дейв! — Голос матери был почти неузнаваем. — Они уже у коптеров!

Мак скорее почувствовал, чем услышал тихий стон отца. Мака спустили на землю и поволокли за руку быстрее, чем он мог бежать. Отец свободной рукой снял с плеча ружье и начал стрелять во что-то. Знакомый прыгающий грохот оружия успокоил Мака — он знал, что оно пробивает полудюймовую стальную пластину, но отец почему-то стал яростно ругаться в промежутках между выстрелами, и Мак испугался.

Впереди, возле коптеров, двигались веретенообразные неземного роста фигуры. Зеленые вспышки летели от их членов и от вспучивающейся, содрогающейся земли. Кто-то всхлипнул рядом с Маком. В ослепительном свете Мак увидел настоящих сиккенов и прикрыл глаза. Коптер вдруг оказался прямо перед ним. Он схватил ручку дверцы, но его пальцы соскользнули с влажного металла. Отец протянул руку, рывком открыл дверцу и втолкнул Мака внутрь.

— Заводи его, сынок, как я тебе показывал, — хрипло крикнул отец. — Ты можешь это сделать.

Мак нагнулся к контрольной панели, включил ладонью кнопки, и заряд стартера взорвался, включив турбину.

Коптер зашевелился.

— Садись же, папа! — голос Мака задрожал, когда он увидел, что отец один. — Где мама? Где она?

— Я останусь с ней. Больше я ничего не могу для нее сделать. А ты улетай отсюда!

Отец повернулся и пошел к веретенообразным фигурам, безнадежно стреляя. Мак приподнялся на сиденье, но в открытой двери показалась мяукающая и щелкающая удлиненная фигура. Она, как показалось Маку, состояла частично из костей, частично из слизи и из видимых внутренностей, блестевших, как голубой шелк. Страшная вонь тут же заполнила кабину.

Мак не осознал толком, что случилось потом — все сделали его инстинкты и рефлексы. Он отчаянно дернул Дроссель и повернул общий рычаг. Коптер взвился в воздух. Чуждый воин выпал наружу. Через несколько секунд восьмилетний Мак оставил битву — и свое детство — далеко позади.

Почти через сорок лет Тевернер еще раз посетил свою Родную планету Масонию.

Как единственный выживший при коварном нападении сиккенов на Масонию в поселке 82 — хотя Мак был тогда слишком мал, чтобы понять это, — он оказался подарком для армейской пропаганды Военного бюро. В любом рейде мало кто оставался в живых, поскольку сиккены явно не имели других целей, кроме уничтожения человеческих существ. Они не пытались захватить или уничтожить материальные ценности. Как ни странно, даже Федеральные корабли, не раз попадавшие в их руки, оставались нетронутыми, и, что с точки зрения Федерации было более важным, их технические секреты не использовались сиккенами.

Психология сиккенов, произвольно названных так по имени планеты, на которой люди впервые с ними столкнулись, поставила в тупик всех земных ксенологов, но наибольшей тайной, которую люди не могли разрешить, было отсутствие у сиккенов каких-либо знаний о баттерфляй-кораблях. Сиккены были хорошо знакомы с тахионами — отраслью науки, являющейся зеркальным отражением физики Эйнштейна и имеющей дело с частицами, которые не могут двигаться медленнее света. Сиккены даже овладели "тахионным методом" техникой создания микроконтинуума, в котором космический корабль из нормальной материи может выявить некоторые атрибуты тахионов и таким образом путешествовать со скоростью, многократно превышающей скорость света. Но — в прежние годы Федерация едва могла поверить этой удаче сиккены так и не сделали следующего логического шага в межзвездных перелетах.

Этот шаг — развитие баттерфляй-корабля, известного на Земле как прямоточный воздушно-реактивный двигатель Буссарда. Баттерфляй-корабль весил не более ста тонн и получил свое имя от гигантских магнитных полей, которыми он сметал межзвездные ионы, чтобы использовать их как реактивную массу в большом радиусе полета.

Развернутые в полный размах на несколько сотен миль, магнитные крылья давали возможность легкому кораблю эффективно развивать скорость 6Ж, при которой тахионная форма обретала жизнь. Баттерфляй-корабль был быстрым, экономичным в изготовлении и управлении, высокоманевренным, однако сиккены продолжали пользоваться громоздкими, неуклюжими судами, несущими собственную реактивную массу. Даже с помощью тахионной физики и эффективного превращения массы в движущую энергию, сиккенский корабль весил свыше миллиона тонн в начале полета. Тяжело пробиваясь сквозь космос по фактически неизменному курсу, растрачивая целое состояние кинетической энергии, такой корабль мог съесть себя самого — секцию за секцией, пока его реактивная масса не истощится до такой степени, что он становился только топливным складом или просто бесполезным корпусом.

Шел второй год войны, когда родители Тевернера погибли вместе с другими колонистами на Масонии. Тогда КОМсэку — Высшему Командованию Федерации — стало ясно, что, несмотря на худшее качество сиккенских кораблей, ликвидация чужаков будет делом долгим и дорогостоящим. Проблема заключалась в том, что планеты, подвергавшиеся атакам сиккенов, располагались на окраине Федерации, тогда как деньги и ресурсы для ведения войны держались в метрополиях.

Вот тогда и появился Мак Тевернер, восьмилетний мальчик, видевший, как его родители были убиты пришельцами. Его лицо и голос фигурировали в каждой тахионной передаче пропагандистской кампании, которая пользовалась всеми известными трюками. Для давления на общественное мнение побег мальчика на геликоптере был представлен, как его первый полет, хотя отец не раз позволял ему управлять машиной. Позднее Тевернер нанес личные визиты в каждую метрополию системы. Когда Тевернеру минуло пятнадцать, пропагандистский потенциал истощился, но это уже не имело значения: сиккены начали производить глубокие вылазки в районы космоса, контролируемые Федерацией.

Тевернер вступил в армию почти автоматически. Пока он был курсантом, а затем младшим офицером, желание просто уничтожать сиккенов, соединенное с разумом, с какой-то безжалостной эффективностью довлело над его личностью и всеми его официальными оценками. За десять лет он прошел то, что называлось "максимум взаимопроникновения" и достиг ранга майора в таком окружении, где способность просто остаться в живых требовала инстинктивной гениальности.

Затем родился МАКРОН.

Новый компьютер, размером со спутник, но такой плотный, каким только могла сделать его оптоэлектроника, координировал военные усилия Федерации едва ли неделю, когда Тевернер прибыл на Землю. Он узнал, что досье и карты тестов способностей, которые годами лежали в темных кабинетах десятков миров, были сопоставлены и изучены МАКРОНом. Они показывали, что Тевернер имел исключительно высокую одаренность в таких категориях, как механика, инженерия, теория оружия. МАКРОН решил, что Тевернера лучше использовать в департаментах Проектирования оружия и Экспериментальном, как бы ни были превосходны его боевые успехи.

После короткого установочного курса на Земле, Тевернер вылетел на Макартур, в отдел департамента Легкого оружия. В течение короткого путешествия Тевернер все еще оглушенный и растерянный, стал думать о проблеме общения с кругом специалистов. На следующее утро он проснулся на своей койке, потея и дрожа одновременно.

Старый кошмарный сон вернулся с новой силой. Он снова был ребенком, бежал в адовой темноте, спотыкаясь и качаясь, в то время как отец тащил его за руку. Впереди двигались высокие веретенообразные фигуры. Ружье отца стреляло, но ни разу не попало в цель. "Спасай маму, — молча кричал мальчик, — не жди меня!" Но отец только тяжело и грубо ругался, и гром выстрелов продолжался — голос выхолощенного бога, бессильного, жалкого…

Тевернер долго лежал, глядя на переплет верхней койки. Он был захвачен идеей, парализован чувством ликования, которое сопровождает истинное озарение.

Прошел год рутинной работы в опытной механической мастерской, прежде чем Тевернер рискнул выдвинуть свою идею. Он был почти удивлен, что ее приняли благосклонно. Как только его первоначальный экстаз прошел, он был убежден, что Отдел слишком занят тысячью других, лучше сформулированных проектов, чтобы обратить внимание на его дилетантские наброски. Но руководство выслушало его робкое предположение, были организованы встречи на разных уровнях, и Тевернер вдруг был выдвинут в ведущую секцию, где в его распоряжении оказалась не только первоклассная мастерская, но и бригада специалистов, готовых воплотить в металлическое изделие его первые расплывчатые видения.

Изделие было неуклюжим и невероятно безобразным, казавшимся чем-то средним между базукой и автоматом.

От автомата оно отличалось только прикладом; триггер и толстая внешняя обшивка были в контакте со стреляющим.

Остальные рабочие части — ствол, казенная часть, магазин и прицел плавали в плотном магнитном поле, ограждающем их от вибрации. Другими компонентами, отсутствующими в обычном ружье, были гиростабилизационный блок и аналоговый компьютер, анализирующий частоту и интенсивность вибрации в системе и изменяющий в соответствии с этим магнитное поле. Гиростабилизатор включался нажатием кнопки, когда цель была определена.

В некоторых, особо легких моделях были добавлены цифровой компьютер и инерционный памятный блок для согласования с большой подвижностью стрелка. Несмотря на возможность применения, усовершенствование было введено департаментом в какой-то мере из снисхождения к Тевернеру, поскольку департамент не мог оценить необходимость такого ружья, из которого человек мог попадать в цель, действуя одной рукой, в то время как другой он тащил ребенка. Оружие было официально названо КРТ — Компенсированным Ружьем Тевернера — ярлык, от которого Тевернер получил сомнительное удовлетворение. Никто, кроме него, не понимал, зачем эта компенсация; даже сам он не вполне сознавал, каким образом годы работы над этим оружием облегчили ноющее чувство вины, убеждение, что его мать умерла, потому что отец сумел спасти только его одного.

Тевернер понимал: в первый раз с тех пор, как он стал взрослым, он может жить, говорить и улыбаться, как всякий другой. Он может дышать, не чувствуя зловонного запаха сиккенского воина.

KPT MK-I вступил в фазу производства, и Тевернер занялся другими проектами, но его изобретательская вспышка, казалось, угасла, и теперь работа утомляла его.

Он три года боролся со своими склонностями, но в конце концов стал просить перевода обратно в действующую армию. В сущности он мог, даже в военное время, выйти в отставку — людей хватало, — но он не мог представить себе жизнь вне армии.

В конце концов в возрасте сорока двух лет полковник Мак Х. Тевернер вернулся к активной деятельности, но не в тех областях, где он обрел свою профессию. Он обнаружил с ощущением шока, что Федерация впуталась не в один конфликт. Война с сиккенами затянулась на четыре десятилетия — достаточно долгий срок, чтобы создался постоянный фон политической жизни, и внутренние проблемы Федерации возникли снова. Некоторые системы, особенно те, что были вдали от военных действий, стали возражать против расходов на далекую от них войну. Выдвинутая платформа уменьшения налогов быстро продемонстрировала старинное искусство поддерживать любых темных политических лидеров, и Федерации пришлось провести целую серию дорогостоящих политических операций.

Тевернеру тяжело было видеть, как его КРТ в течение четырех лет направлялось против людей, но переломный пункт произошел на Масонии, в его родном мире. Граница боев проходила через этот сектор всего три раза, и каждый раз планета страдала — не очень серьезно, иначе там не осталось бы политических проблем, но достаточно тяжело, чтобы убедить население в том, что глупо предоставлять свой мир для размещения стратегических материалов. Политико-религиозный лидер выступил перед Палатой с абсурдной, но привлекательной для усталого народа теорией, что сиккены являются причиной несправедливости. Он раздувал головню примирения хорошо рассчитанными напоминаниями, что справедливость — в его понимании этого слова — состоит в том, чтобы не платить военных налогов.

Прежде чем Земля могла что-то предпринять, Палата Масонии приняла решение удалить с планеты весь военный материал. В результате политических действий население, страдавшее от случайных сиккенских рейдов, одним росчерком пера отказалось подчиняться Земле.

Тевернер, находившийся в это время где-то в другом месте, знал только основные детали дела: что планета была захвачена Землей с минимальным кровопролитием и максимальной скоростью. Случай привел его сюда на неделю, и он растянул этот случай еще на несколько дней, чтобы пройти по местам своего детства, по лесу вокруг поселка 82.

Лес все еще оставался, но очень сильно изменился. Он давал хорошее укрытие масонийским партизанам, а их необходимо было ослабить. Тевернер провел целый день, блуждая по зелено-серебряным озерам целлюлозы. К вечеру он нашел место, где этот слой был прозрачным.

Из-под янтарной поверхности на него смотрело женское лицо. Он благоговейно опустился на колени и долго смотрел на бледный овал этого лица. Черные пряди волос застыли, сохранившись на вечные времена. Его вина. Он обманывал себя, думая, что в какой-то мере искупил ее.

В эту ночь он закончил свою тридцатилетнюю службу, уволился из армии и решил приглядеть себе убежище.

Глава 4

Тевернер шел на север по линии изгородей. Спотыкаясь о пучки травы, он прикрывал ладонью глаза от света и пытался разглядеть что-нибудь на равнине. Яркий свет усиливал его головную боль, но он различил признаки активной деятельности. Далеко за целлюлозным озером блестели миражи. За ними воздвигалось большое здание. Похожие на драконов рабочие коптеры, громадные даже на таком расстоянии, проносились по воздуху, ставя на место целые стены, и дым их моторов вспенивался в мираже, разбрасывая в небе свет и цвет.

Оценивая величину здания Центра, Тевернер прикинул, что эта деятельность развернулась как раз на месте его бывшего дома. Дом — это еще не так важно, а сколько живых существ в лесу погибло! Он вспомнил лицо женщины на Масонии, глядевшее вверх из своей янтарной тюрьмы.

Через десять минут Тевернер дошел до ворот в изгороди. Они носили все военные атрибуты: барьеры, контрольно-пропускной пункт, вооруженная охрана. Заново проложенная дорога шла от равнины через парк и сливалась с одной из главных магистралей Центра. По ней уже шли машины на колесах и на воздушных подушках.

Отличное качество оборудования потрясло Тевернера.

Только перенести все это с орбитальной станции — и то должно было стоить миллионы. Что бы ни случилось на Мнемозине, это было чудовищным и, очевидно, планировалось заранее.

Вероятно, он был прав в своих догадках, что война идет сюда. Взрыв Звезды Нильсона затопил весь район заряженными частицами и создал такой объем пространства, в котором большие корабли могли развивать максимальную скорость. Фантастическая операция уничтожения звезды разрабатывалась предварительно, в течение семи лет, так что теперь он был свидетелем кульминации семилетнего планирования со стороны КОМсэка. Но для чего КОМсэку Мнемозина? Зачем вводить армию в мир, расположенный в трехстах световых годах от ближайшего места военных действий?

— Эй! — Энергичный молодой охранник вышел из контрольной будки, покровительственно улыбаясь. — Что-нибудь ищете?

— Информацию, — ответил Тевернер. — Какого дьявола здесь делается?

Лицо охранника окаменело.

— Пошел ты…

— Нет информации?

— Я тебе сказал.

— Тогда я пройду — там мой дом.

Тевернер указал через равнину и шагнул вперед. Часовой сдернул с плеча ружье, но слишком медленно. Тевернер схватил ружье и повернул, вывернув запястье солдата.

Тот хотел схватить Тевернера другой рукой, но Тевернер дернул дуло ружья вперед и вниз, давя, как рычагом, на руку солдата.

— Полегче, — сказал он спокойно. — Может, ты хочешь, чтобы твой локоть вывернулся в обратную сторону?

Лицо охранника посерело.

— Ты заплатишь за это.

— Ты готов на это ради денег?

Тевернер подпустил нотку удивления в голосе, но в нем тут же поднялось отвращение к себе. Кажется, он начал радоваться уничтожению людей — это была худшая замена уничтожению сиккенов.

— Я сам служил тридцать лет. Специалист по оружию.

Четыре электронных звезды.

Охранник не подал вида, что признает эти слова за извинение.

— Что вы хотите, мистер?

Тевернер отпустил ружье.

— Я хочу поговорить с кем-нибудь из начальства.

— Пошел ты… — сказал солдат и взмахнул ружьем. Тевернер парировал удар, но при этом повредил левую руку.

Правым плечом он ударил солдата в подмышку и сбросил его в пыль. Охранник подкатился к нему, волоча ружье.

Тевернер мог бы пнуть его, но остался стоять. "Хватит", — подумал он.

Из пропускного пункта вышли сержант и два солдата.

Сержант был чуточку староват для своего ранга, с брюшком, с рыжеватой щетиной в ямке подбородка.

— У меня там участок земли, — быстро сказал Тевернер, — я хочу до него добраться.

Сержант подошел ближе.

— Вы Теннер?

— Тевернер.

— Ну, так у меня для вас новости, Теннер. У вас был участок земли. Он занят 73 армией Федерации.

— А как насчет моего дома? Вы его перенесли?

— Не было времени. Наши парни смели его.

Сержант, похоже, был доволен собой. Охранник встал на ноги и устремился было вперед, но сержант толкнул его обратно. Это, видимо, был предметный урок для гражданских, которые много о себе воображают.

— А как же имущество?

— Все пропало. Составьте список и отдайте его офицеру по компенсации в нашем городском здании. Он уплатит вам, какова бы ни была стоимость.

Тевернер выбирал место, куда бы приложить кулак.

Ямка на подбородке была очень соблазнительной, но область четырех пуговиц, одна из которых особенно выпирала на брюхе, была бы более эффективной. Упоминание об офицере по компенсации напомнило Тевернеру разговор с лейтенантом Клеем. Так вот что имел в виду лейтенант!

— Вы были там, сержант, когда ломали дом?

— Да, был.

— Вы не знаете, выпустил ли кто-нибудь моих кожистокрылых, прежде чем все уничтожать?

— Вы говорите об этих проклятых летучих мышах? — Сержант, казалось, был безмерно удивлен. — Если хотите, можете выцарапать их из-под целлюлозы, когда армия Уйдет. Они будут ждать вас там.

Другие охранники ухмыльнулись. Сердце Тевернера начало переполняться адреналином. Глаза затянуло красным туманом. "Кожистокрылым, — думал он, никогда не нравилось быть в клетках". Три-четыре раза в день он садился перед клетками и передавал ощущение тепла и безопасности, пока нервные движения крыльев не затихали.

Как объяснить этим внимательным серебряным глазам, что их телепатические способности исключительно редки и поэтому их нужно изучать? А как они реагировали, когда солдаты подошли и разглядывали их с отвращением, излучая ауру смерти? Кожистокрылые чувствовали, что с ними будет, и, возможно, сумели передать свое предвидение миллионам других бессловесных тварей, которые должны погибнуть в лесу…

Простой удар был всего лишь выражением гнева Тевернера — в эту минуту он мог бы ударить по каменной стене, окажись она перед ним, — однако сержант свалился замертво. Заверещал свисток, и солдаты окружили Тевернера. Они глядели ошеломленно и настороженно. Он стоял над упавшим человеком, чувствуя себя чем-то вроде железной статуи, глухой к ударам кулаков, сапог и оружейных прикладов. Он видел и слышал, как его тело получает удары, но не ощущал боли. Было только невероятное оцепенение, ощущение сгущающейся тьмы, по краям которой кружились лица, похожие на двумерные маски, враждебные, но несущественные.

— Мак! — донесся до него голос через бездну желтого солнечного света. Испуганное лицо Лиссы глядело на него из открытой дверцы машины, которая внезапно вынырнула перед ним, разбрасывая пыль и гравий на крутом вираже.

Он погрузился в мягкое сидение, турбина взвыла, и маленькая машина бросилась скачками через парковую территорию.

Стоя у окна, Тевернер смотрел на бухту и видел, как мыс за мысом отступают к югу. Заходящее солнце смягчалось серией склонов красно-золотого цвета, которые напомнили Тевернеру богатую старинную масляную живопись, и наиболее крупные лунные фрагменты уже показались на голубом своде неба.

Отвечая на почти осязаемое ощущение мира и покоя, Тевернер достал свою трубку и закурил. Он слегка морщился при каждом движении своего избитого тела, но здоровый аромат табака, казалось, отгонял боль, и он с удовольствием курил в зале с мраморными стенами, пока за его спиной не открылась дверь.

Вошли Лисса и ее отец. Говард Гренобль был всего на десять лет старше Тевернера, но, видимо, был из тех редких людей, на которых питательные уколы оказывают мало влияния. Волосы его были неестественно прочеркнуты сединой, а длинное благородное лицо покрыто глубокими морщинами. Единственной чертой, оставшейся молодой, был его рот с красными губами, почти по-женски подвижными. Небольшого роста и всегда безукоризненно одетый, он был воплощением старого государственного чиновника, и Тевернер подумал, что, может быть, Гренобль сознательно не пользуется питательными уколами.

Лисса в огненно-оранжевом платье выглядела девочкой рядом с отцом. Ее лицо омрачилось, когда она увидела Тевернера на ногах, а не на кушетке, где он? его оставила.

— Ну, я уладил это дело, молодой человек, — сказал Гренобль, шутливо надув на секунду губы, так же, как это делала Лисса. — Не без труда, должен сказать.

— Спасибо вам, сэр. — Тевернер чувствовал искреннюю благодарность за то, что его избавили от тюремной больницы. — Я доставил вам кучу хлопот.

— Это верно, — подмигнул ему Гренобль. — Вы не сказали мне, молодой человек, что были полковником в армии.

Тевернер искоса глянул на Лиссу. Ее глаза широко раскрылись.

— Когда я вышел в отставку, я вышел полностью.

— Значит, ваш ремонт машин — просто хобби?

— Более или менее. Я люблю работать с машинами.

Тевернер не стал упоминать, что сильно поистратился за двухлетние межзвездные шатания, которые кончились, как только он услышал легенды о Мнемозине, планете поэтов. Он чувствовал себя неловко, как ухажер, над которым подшучивает его предполагаемый тесть.

— Интересно. Полагаю, вы станете продолжать это дело, получив материал?

— Думаю, что да, — ответил Тевернер.

Гренобль кивнул.

— Ну, теперь я должен вас оставить. Сегодня я обедаю в Доме Федерации с новым Главнокомандующим генералом Мартинесом. Вы останетесь здесь, пока не найдете себе нового дома. Я сказал своему секретарю, чтобы вам приготовили комнату.

Тевернер пытался протестовать, но Гренобль уже исчез в дверях, подняв руку ладонью наружу. В наступившем спокойствии Тевернер решил, что ему в любом случае следует лечь. Он доковылял до кушетки и лег, вспомнив старую истину, что для усталого отдых лучше пищи, воды, любви и свободы. Лисса села рядом и укрыла его одеялом до подбородка. Тевернер смотрел в красивое полногубое лицо. Теперь она уже не казалась маленькой девочкой.

— Ох, Мак! — прошептала она. — Вы все-таки почти сделали это.

— Что сделал?

— Дали убить себя, и мне так трудно было вытащить вас из этого дела.

— Вы знали о военном положении и обо всем прочем заранее? — спросил Тевернер.

— Да. Отец сказал мне.

— Поэтому вы и приглашали меня в поездку на юг.

— Да, но я догадывалась о ваших моральных устоях по отношению ко мне, поэтому придумала… другой способ.

— Довольно радикальный, не правда ли?

Серые глаза Лиссы наполнились тревогой.

— Я не имела представления, Мак… Но во всяком случае, вы живы. Разве вы оставили бы спокойно свой дом по приказу инженеров?

— Конечно, нет. — Вспышка злобы разрушила его сонливое состояние. — Но они не убили бы меня.

— Вы думаете? Однако они убили Джири Вейводу.

— Как?

— Он отказался оставить свою студию. Вы знаете, он работал над фреской два года. Я не знаю точно, что произошло, но слышала, что он угрожал им старинным пистолетом… И он умер. Все это так ужасно!

Глаза Лиссы затуманились.

Тевернер приподнялся на локте.

— Но армия не может так поступать на собственной территории! За это они пойдут под трибунал!

— Отец сказал, что здесь — нет. Проект имеет десять главных пунктов.

— Десять! Но ведь это…

— Я знаю. Максимум, — самодовольно сказала Лисса, демонстрируя новые знания. — Отец говорит, что, если у проекта десять главных пунктов, любой, кто задерживает его хотя бы на минуту, может быть расстрелян.

Она наклонилась и прижалась лицом к его щеке. Тевернер почувствовал тяжесть ее грудей, но внезапно в нем возникло раздражение от женской способности оплакивать бедствие, лить слезы над мертвыми и в то же время сохранять все заботы самки.

— Ваш отец говорил, что это за проект?

Лисса покачала головой.

— Президент ничего еще не прислал в дипломатической сумке, а отец так занят официальными делами, что просто не может наводить справки. Может быть, генерал Мартинес что-нибудь скажет на обеде.

Тевернер вздохнул и снова лег. Официальные дела.

Обеды. Лисса унаследовала не так уж мало выражений своего отца. Гренобль развлекался, называя тахионный коммуникатор дипломатической сумкой, одеваясь по-местному, оставляя волосы седыми и называя Тевернера "молодым человеком", хотя они принадлежали к одному поколению. Лисса играла в те же игры.

— Так приходит война, Лисса, — устало сказал он. — Разве вы или ваш отец не пытались узнать, почему? Неужели Мнемозина доживет до ударов или плача?

— Постарайтесь уснуть, — мягко сказала Лисса. — Вы зря возбуждаетесь.

— О, Господи! — беспомощно выдохнул Тевернер, когда комната тяжело накренилась.

Довольно скоро, как ему показалось, он проснулся от необычного ощущения в ногах. Он открыл глаза и подумал, не сон ли это. Он лежал на кровати. Вместо запачканной кровью куртки и брюк на нем была зеленая пижама. Та часть спальни, которую он видел, была освещена утренним солнцем, и он чувствовал себя отдохнувшим.

Только ноги были какие-то странные, неподвижные, потому что на них давило что-то теплое.

Приподнявшись, он обнаружил, что мышцы, так болевшие накануне, стянулись, как сырая шкура на солнце. Он упал на спину и попытался снова подняться, но уже более осторожно. Сначала он поднял голову.

— Хэлло, — сказал детский голос.

— Хэлло. — Тевернер снова опустил голову на подушку. — Ты, наверное, Бетия.

Лисса редко упоминала о ней, но Тевернер знал, что ее кузина Бетия живет у Говарда Гренобля, потому что ее родители погибли от несчастного случая.

— Откуда ты знаешь? — разочарованно спросила Бетия.

— Слезь с моих ног, и я скажу тебе.

Он ждал, пока она сползет в сторону и стоически переносил боль в избитых ногах.

— Ну?

— Мне сказала Лисса. Я все про тебя знаю. Ты кузина Лиссы, ты живешь здесь и тебе три года.

— Три с половиной, — торжествующе сказала Бетия. — Не очень-то много ты знаешь!

— Значит, три с половиной? Как же это Лисса так ошиблась?

— Лисса делает кучу ошибок. Я боюсь за нее.

Манера говорить и смысл ее слов поразили Тевернера.

Даже тембр голоса отличался от того, какой можно было ждать от трехлетнего ребенка; отличие слабое, но безошибочное, как эхо в театре отличается от эха в соборе. Тевернер решил посмотреть на Бетию и постарался сесть, с ворчанием пуская в ход мышцы.

— Ты чувствуешь боль.

— Чувствую, — согласился Тевернер, с любопытством разглядывая ребенка. Худенькая, но крепкая, с перламутровой кожей. Большие серые, как у Лиссы, глаза смотрели на него с круглого личика, которое уже намекало на будущее совершенство. Волосы цвета полированного дуба падали на вырез зеленой туники.

— Дай мне почувствовать эту боль.

Бетия скользнула на край кровати и положила маленькие пальчики на его левую руку. Глаза ее расширились как у совы.

— С болью это не выйдет, — улыбнулся Тевернер. — Я могу ее чувствовать, а ты нет.

— Так говорит Лисса, но она ошибается. Тебе больно здесь, здесь и здесь… — легкие пальцы Бетии двигались по его телу под простыней по направлению к избитому паху.

— Эй! — схватил он ее за руку. — Хорошие девочки не ведут себя так с незнакомыми мужчинами!

Часть его мозга отметила любопытный факт, что, хотя его синяки были скрыты под пижамой, каждое прикосновение пальцев приходилось на главный болевой центр.

— Ну, тогда сам и выпутывайся! — сердито сказала Бетия и сползла с постели.

— Вернись, Бетия.

Она повернулась лицом к нему, но смотрела в другой конец комнаты. Глядя на крошечную частицу человечества, хрупкий, но упрямый кораблик, которого не поколеблют просторы космического океана, хотя он только что вышел в плавание, Тевернер чувствовал редкое для него желание иметь собственного ребенка, "Уже поздно, — подумал он, — тем более теперь, когда ясно, что идут сиккены". Он с надеждой состроил лучшую свою улыбку.

— Лисса не говорила мне, что у тебя такой характер.

— Лисса всегда все делает не так, — Бетия фыркнула так громко, насколько позволял ее игрушечный носик.

— А ей понравится, если она услышит твои слова?

— Она не услышит.

— Я имею ввиду, что ты не должна бы так говорить.

— Даже если это правда?

— Ты не знаешь, правда это или нет. — Тевернер чувствовал, что увязает все глубже. — Лисса женщина, а ты еще ребенок.

Бетия раскрыла рот и обвиняюще взглянула на Тевернера.

— Ты такой же, как и все! — взвизгнула она и исчезла, оставив Тевернера со смятыми несоразмерно случаю чувствами.

"Я спугнул ее", — печально подумал он, вставая с постели.

Осмотр комнаты показал ему, что его одежда висит в шкафу, выстиранная и высушенная. Другая дверь вела в обширную душевую. Он включил горячий душ, снял пижаму и благодарно встал под горячий конус. Он стал намыливаться и только тогда заметил, что его левая рука, особенно пострадавшая накануне, больше не болит. Черные кровоподтеки еще остались, но боль ушла; то же произошло с безобразной черной опухолью с левой стороны груди, куда пришелся удар ружейного приклада. Напряженные рубцы все еще покрывали его тело.

— Здорово, будь я проклят! — сказал он вслух.

— Да. И будешь, — прозвенел ликующий голос Бетии у дверей. Ее круглое лицо сияло, когда она заглядывала в душевую, готовая убежать.

— Не уходи, — сказал Тевернер, решив не делать на этот раз неверного шага. — Это ты сделала? — Он вышел из-под душа, с удовольствием сгибая свою левую руку.

— Конечно, я.

— Это замечательно. Ты целительница, Бетия.

Она благодарно взглянула на него и вошла в душевую.

— Как ты это делаешь?

— Как? — растерянно спросила Бетия. — Никак. Просто делается. Вот так.

Она с важным видом подошла к нему. Он встал на колени и позволил ее рукам пройтись по всему его мокрому телу; он даже не смутился, когда кончики ее пальцев бегло коснулись его половых органов. Когда он снова встал, все следы боли исчезли из его тела, а мозг был полон чувством общения, которого он никогда не испытывал. Бетия улыбнулась, и он вдруг почти испугался ее. Он быстро вытерся, вернулся в спальню и оделся. Бетия вышла за ним, внимательно глядя на него.

— Мак!

— Ты знаешь мое имя?

— Конечно, знаю. Ты солдат?

— Нет.

— Но ты сражался.

— Если ты не против, Бетия, поговорим о чем-нибудь другом.

— Я не против, Мак!

— Да?

— Сиккены обязательно придут сюда?

— Нет. — И подумал: "По крайней мере до тех пор, пока ты не подрастешь".

— Ты уверен?

— Бетия, они даже не знают этого места. Я уверен в этом.

— Я думаю — это объясняет.

— Что объясняет?

Тевернер посмотрел в сияющие серые глаза со странным предчувствием, но Бетия покачала головой и отступила. Ее только что блестевшие глаза теперь потускнели, как свинцовые диски. Она повернулась и медленно выплыла из комнаты, как пушинка чертополоха.

Тевернер окликнул ее, но она, казалось, не слышала, Он решил разузнать о ней побольше за завтраком. Но едва он начал есть, как узнал от Лиссы невероятную причину вторжения армии: Мнемозина, планета поэтов, стала оперативным и планирующим центром войны с сиккенами.

Глава 5

Крошечные буквы прыгали в воздухе в нескольких футах от пола. Пылая рубиново-красным и топазовым светом, они составляли одну фразу:

"Джири Вейвода не умер".

— Теперь увеличить масштаб, — сказал Йорг Бин, один из лучших светоскульпторов в Центре, регулируя свой переносной проектор. Устойчивое изображение внезапно увеличилось и взмыло к потолку, наполняя бар Жаме ярким светом; зеркальные стены множили слова во всех направлениях; буквы изгибались и вытягивались в беспорядочном танце. Помещение пылало непривычным блеском.

— Что вы думаете об этом? — Бин беспокойно взглянул на группу.

— Исключительно точно, как раз то, что нужно, — сказал Крис Шелби. Это сообщение, а не творческая работа.

Он говорил с резкой убедительностью, что удивило Тевернера, только что вошедшего в бар. Тевернер сел и с некоторым любопытством следил за группой артистов человек в двадцать. Похоже, они планировали марш протеста и даже оделись для такого случая в рабочие комбинезоны. Его внимание отвлекло появление в глубине зала самого Жаме — старый, большой, толстый, сильно вспотевший в золотом костюме, — это было одно из его редких появлений.

— Выключите свет! — закричал он и бросился за стойку, столкнув с дороги бармена.

Шелби повернулся к нему.

— Что вам не нравится, мсье?

— Мистер Шелби, — выдохнул Жаме, — вы старый и ценный друг, но мои клиенты не захотят, чтобы их выпивка освещалась прожекторами… а я не хочу никаких протестов в своем баре.

— Это плохо для бизнеса, мсье?

— К сожалению, мистер Шелби, многим приходится работать, чтобы жить.

— Конечно. Извините, это не ваша борьба.

Шелби сделал характерный для него изящный жест, и Бин выключил проектор. Громадные буквы потускнели, съежились и вернулись в аппарат. При упоминании о борьбе, Тевернер почти невольно фыркнул, чем привлек внимание Шелби. Как только Жаме с ворчанием удалился в свое зеркальное убежище, Шелби повернулся к Тевернеру.

Его длинное аристократическое лицо слегка вспухло от возбуждения.

— Вернулись, Мак?

Тевернер кивнул.

— Послушайте, я очень извиняюсь за то, что было сделано в ту ночь. Никто из нас не слышал об объявлении военного положения, и мы не сообразили, что вы выступили против сумасшедшего… Я хочу сказать, что мы все очень сожалеем о том, что произошло.

— В основном это была моя вина.

Тевернера удивила явная искренность Шелби.

— Они и меня сбили с ног, вы знаете? — Шелби грустно улыбнулся, показывая синяк на челюсти.

— Вас? Нет, я не знал.

— Да. Я попытался заставить одного слизняка назвать свой номер и имя. Я так и не узнал, кто меня двинул.

Тевернер уставился на Шелби, увидев его в новом свете.

— Выпьем?

— Я уже пропустил одну. Могу я поставить вам виски?

— Выпьем для разнообразия спаркса.

Известие о появлении на Мнемозине КОМсэка, похоже, парализовало пищеварение Тевернера, и то, что он съел у Лиссы, камнем лежало в желудке. Спаркс, с его отрицательной калорийностью, может быть, пойдет лучше, чем алкоголь. Шелби сделал знак бармену, и тот поставил узкий стакан бледно-зеленой жидкости, капнув туда одну каплю глюкозы. Когда капля прошла через жидкость, в стакане закружились золотые блестки. Тевернер сделал глоток и почувствовал в желудке ледяной холод. Грезовый ликер всегда был холодным, потому что он жадно поглощал тепло и углеводороды, превращая их в люминесценцию, которая затем улетучивалась в воздух.

— Удивительная штука, — сказал Шелби. — Без нее я, наверное, разжирел бы как свинья.

— Я предпочитаю сгонять лишний вес работой.

Шелби поднял руку с браслетом.

— Вы такой ханжа? Я надеялся, что мы на некоторое время отменим вражду.

— Простите. — Тевернер сделал второй глоток. — Я выплескиваю старые обиды.

— Все мы так. Кстати, что вы намереваетесь делать с этой новой ветвью негодования, которое мы все чувствуем?

— Ничего.

— Ничего! Вы слышали, что Федерация организует военную штаб-квартиру на Мнемозине?

— Для них это не Мнемозина — армия пользуется официальным картографическим названием.

— Возможно, но для нас — она Мать Муз.

— Для вас, — подчеркнул Тевернер. — Я не художник и не писатель.

— Но вы присоединитесь к демонстрации? — Дружелюбие Шелби стало пропадать. — Господи, они же разрушили ваш дом!

— Я уже устроил личную демонстрацию по этому поводу и нахватал шишек. Послушайтесь моего совета, Крис, держите свою маленькую банду демонстрантов подальше от этого дела.

— Это всего одна группа.

Настроение Тевернера тоже стало портиться.

— Крис! Хватит играть в демократию. Вернитесь в реальный мир, где идет война. КОМсэк решил двинуться сюда — я не знаю, почему, — и уже взорвал для этого звезду.

Они готовы переделать эту часть Вселенной. Как вы думаете, откажутся они от этого, если вы помашете перед ними плакатами?

Шелби презрительно взглянул на него.

— И вы покорно принимаете?

— Так же, как и ты, друг, — Тевернер допил стакан и поставил его. — В госпитале.

Когда Тевернер пришел в маленький отель на южной стороне, он внезапно осознал, что у него очень мало денег. Практически все, что он имел, было вложено в дом и мастерскую. Он победил гордость и поехал к новому военному зданию. Работа по отделке была уже закончена, над главным входом висела табличка: "73 армия". Он прошел в отдельную дверь с надписью: "Служащий гражданской компенсации", назвал себя и через десять минут получил чек на Первый Центральный межзвездный банк почти на тридцать тысяч стеллеров. Торговаться не пришлось, потому что сам Тевернер оценивал свою собственность в двадцать тысяч и предполагал, что получит пятнадцать.

Он тут же взял другое такси, поехал в свой банк, депонировал чек и взял тысячу наличными. С деньгами в кармане он почувствовал прилив детской радости, но тут же сообразил, что это — действие стакана спаркса. Анализируя свои чувства, он обнаружил, что то же ощущал во время учения, когда возвращался в лагерь с перспективой горячего душа, еды и свободного уик-энда. Во всей Вселенной не было ничего, что могло бы омрачить его радость. Он даже одобрил спаркс, но другой Тевернер, тот, что всегда следил с высокого уровня сознания, холодно приказал никогда больше не прикасаться к Грезовому ликеру.

Вспомнив, что Лисса еще не знает, что он сбежал из ее дома, он опять взял такси и велел везти себя в резиденцию Администратора. Машина зажужжала и двинулась на север, но через два квартала вынуждена была остановиться, потому что на перекрестке скопился транспорт и собралась толпа. Глядя поверх головы водителя, Тевернер увидел, что с запада по поперечной улице медленно тянется процессия, направляясь к новому военному полю. Над идущими плыли трехмерные лозунги. Большинство светоскульпторов удовольствовалось призывами разной степени полноты, но один выполнил реалистическую маску покойного художника Джири Вейводы, дополненную струйкой крови из уголка рта. Сверкающая голова двадцатифутовой ширины, слегка просвечивающая на солнце, пьяно раскачивалась.

— Видали? — с отвращением сказал водитель. — Думают ли эти парни о женщинах с детьми, идущих из магазинов? Что тут делать с ребятишками?

— Не могу сказать, — ответил Тевернер, все еще чувствующий безмятежность.

— Вы хотели бы, чтобы ваши ребятишки видели это?

— Пожалуй, нет.

— А эти парни не думают об этом. Они в состоянии войны, а сами верещат, если кого-то из них покалечат.

Вшивые артисты! — Затылок водителя побагровел от злости. — Надеюсь, что наши парни окажут им горячий прием на поле.

"Наши парни", — повторил про себя с удивлением Тевернер и вспомнил необычную реакцию Жаме. Ему пришла мысль, которая показалась его одурманенному спарксом мозгу разумной.

— Как идет работа в последние дни? — спросил он. — Хорошо?

— Отлично. Эти солдаты прямо швыряются деньгами… — Он повернул к Тевернеру потемневшее от подозрения лицо. — А вам-то что, мистер?

— Ничего, — успокоил его Тевернер. — Почему бы вам и не заработать?

Его заинтересовало открытие, что, хотя он сам как практик не занимался никакой отраслью искусства, он определял Мнемозину исключительно как планету художников, писателей, поэтов, музыкантов и скульпторов. Легенды о ней ходили в сотнях миров, ее называли Планетой Поэтов. Тевернер почти случайно попадал в правильные места в течение его двухлетнего пьянства на просторах Федерации. Впервые он услышал название Мнемозины в унылом городе на Парадоре, который был также первым местом, где он попытался оценить "мозговую живопись". Рыхлая подушка, проецирующая свет и краски рисунка прямо сквозь затылок на зрительные участки коры головного мозга, воспроизводила неопределенный образ призматического ночного неба Мнемозины; визуальные импульсы гармонировали со строчками "Гимна интеллектуальной красоте"

Шелли:

Внезапно тень упала на меня.

В экстазе вскрикнул я, всплеснув руками.

Художница, седая женщина с бельмом, объясняла свое видение, в то время как они давили бутылку инопланетного бурбона… Творчество бессмертно, потому что каждый лунный фрагмент в разбитом небе — последний редут, откуда маяк человеческого гения посылает золотые лучи в галактическую тьму… Мир, который наслаждается долгим, долгим летом вдохновения…

Увидев нестерпимую жажду в здоровом глазу женщины, Тевернер импульсивно предложил ей оплатить для нее билет на Мнемозину. Она молча отшатнулась, как будто ее ударили, и только много времени спустя он понял: она боялась, что ей нечего будет предложить там, что тигель Мнемозины сотрет бриллианты ее души в бесполезную пыль.

Но другие совершали паломничество, чтобы затеряться в мире, осужденном оставаться темным захолустьем, потому что баттерфляй-корабли — главный транспорт Федерации — не могли садиться там. Однако расстояния и растущей веретенообразной тени сиккенского воина не хватало, чтобы стереть имена большинства пилигримов.

Метрополии не раз слышали о них через световые годы.

Даже Тевернер знал имена Стемфли и Хиндерфорда — поэтов; Дельгадо, однорукого пионера световой скульптуры; Гейнера, чья мебель была предельным синтезом искусства и функциональности, и многих других. Он воображал, сам не зная почему, что идет по следу этих людей, когда направился на Мнемозину. В сущности он почти не осознавал тот факт, что планета имеет своих политиков, деловые центры, легкую промышленность и людей, которые счастливы видеть армию, пробившуюся сквозь осколки луны, поскольку это означало лишний вклад в их карманы…

— Приехали, — сказал через плечо водитель. — В следующий раз, когда я увижу перед собой этих лодырей, я поеду прямо на них!

Когда такси остановилось у резиденции Администратора, Тевернер увидел молодого вылощенного лейтенант-полковника, вышедшего из военной машины. Пока Тевернер расплачивался, молодой офицер велел своему шоферу подождать и медленно пошел по широким ступеням, оглядывая зеленый с белым мраморный фасад здания, словно будущий покупатель. На верхней ступеньке он обернулся и оглядел окрестности, кивком одобрив лужайки, устроенные террасами, и сияющие голубые воды бухты. Он был высок и худощав, с романтической красотой, которая каким-то образом подчеркивалась преждевременным поредением его черных волос. Что-то в его лице, возможно, слишком большая доля яркого белка в его карих глазах, создавало впечатление, что это легкомысленный, нестабильный и, может быть, даже опасный человек. И было в этом лице что-то знакомое Тевернеру.

Внезапно осознав, что следовало бы надеть новую одежду вместо весьма потрепанного комбинезона, Тевернер поднялся по ступеням и с удивлением обнаружил, что сверкающая зеленая форма загородила ему дорогу.

— Вы уверены, — спросил офицер, — что идете в нужный вход?

— Совершенно уверен, благодарю вас.

Тевернер шагнул в сторону, вспомнив свое решение вести себя с иностранцами в более взрослой манере.

— Не торопитесь.

Офицер тоже двинулся, по-прежнему загораживая путь.

Его глаза были внимательными, злыми.

— Послушай, сынок, — спокойно сказал Тевернер, — ты позоришь красивую форму швейцара, которую надел.

Он сделал попытку пройти, но офицер схватил его выше локтя с такой силой, что это показалось почти ударом.

Стараясь избежать открытой драки на крыльце дома Гренобля, Тевернер согнул руку, защемив пальцы офицера между бицепсом и предплечьем, и усилил давление. Лицо офицера побелело — то ли от боли, то ли от злости, то ли от того и другого. Так они стояли несколько арктических секунд. Затем главные двери распахнулись, и появился Говард Гренобль в сопровождении группы секретарей и чиновников. Тевернер опустил руку.

— Рад снова видеть вас, Джервез! — быстро сказал Гренобль, протягивая руку.

— И я рад видеть вас, сэр, — сказал офицер и снова повернулся к Тевернеру. — Но сначала…

— Позвольте мне представить вас друг другу, — перебил его Гренобль. Лейтенант-полковник Джервез Фаррел — полковник Мак Тевернер. Мак — друг моей дочери, и он остановился у нас на несколько дней.

Если Гренобль был смущен присутствием Тевернера или сценой, которую он, вероятно, видел, то не подал вида.

Фаррел не мог скрыть своего удивления. Его глаза обежали гражданскую одежду Тевернера, а затем он сказал:

— Мне очень жаль, что я…

— Я больше не полковник, — ответил Тевернер. — Я вышел в запас несколько лет назад.

— Это правда. У Мака инженерный концерн прямо здесь, в Центре.

Гренобль улыбнулся, лукаво дернув бровью, что Тевернер перевел как: "Не могу же я представить вас как мастера на все руки".

Едва заметно кивнув в знак того, что понял, Тевернер извинился и прошел мимо группы. Пересекая приемный зал, он слышал, как Гренобль заговорил с Фаррелом с заметной теплотой:

— Ну; Джервез, как ваш дядя? Я не видел его целую вечность…

Тевернер уже наполовину поднялся по лестнице, когда его медлительная память включилась от произнесенного Греноблем слова «дядя» и установила личность Фаррела.

И он споткнулся. Тот небывало молодой полковник, которого Тевернер чуть не сбросил с крыльца, был племянником Беркли X. Гуга, Верховного Президента Федерации.

Тевернер видел его портреты в армейских журналах, но никогда не обращал на них особого внимания, потому что с детства получил отвращение ко всему, что относилось к пропаганде. Тылы Фаррела объясняли его почти хозяйское отношение к резиденции Администратора.

Он нашел Лиссу на широкой веранде, выходящей на бирюзовую воду бассейна. Лисса наклонилась над треногой широкоэкранного электронного телескопа, наводя его на юго-запад, на нестерпимо-яркое серебряное озеро нового военного поля, видимое сквозь деревья. Тевернер позволил своим глазам насытиться неумышленно-чувственной позой, черными волосами, смуглой кожей, сверкающей под солнечными лучами и контрастирующей с белизной простого платья.

— Догадайтесь, что я чуть было не натворил, — сказал Тевернер.

— Ох, Мак!

Она испуганно посмотрела на него и улыбнулась. На загорелом лице ее зубы казались флюоресцирующими. Тевернер почувствовал знакомую дрожь где-то внутри и подавил ее, сосредоточившись на своих сорока девяти годах против ее девятнадцати. Он описал инцидент на крыльце.

— Джервез Фаррел? — сказала она. — Не думаю, что когда-нибудь встречалась с ним, разве что очень давно, так что забыла об этом. Отец хочет, чтобы он остановился у нас.

— Здесь? — Тевернер подосадовал на пронизавшую его боль ревности. Это необходимо?

— Нет, не необходимо, но это, кажется, хорошая идея, — беззаботно сказала Лисса, налаживая треногу, и Тевернер подумал, почувствовала ли она его ревность и не расплачивается ли он теперь за упрямый отказ принять великий дар. После нескольких месяцев знакомства он достаточно хорошо узнал Лиссу и подозревал, что, чем выше мотивы его отказа спать с ней, тем сильнее ее обида. Он внимательно смотрел ей в лицо, когда сообщал, что нашел себе другое место для временного жилья и уходит отсюда.

— Я сегодня утром говорила по телефону с Крисом, — сказала она, видимо не зная, что Тевернер виделся с ним, — и просила его не выступать в марше протеста, но он и слушать не хотел.

— Разве это так важно?

Лисса посмотрела на него встревоженными глазами.

— Это меняет все. Отец представляет Верховного Президента на Церуле.

Тевернер впервые услышал от нее это официальное картографическое название Мнемозины.

— И что?

— Ну, я никогда не думала, что Крис свяжется с антифедеральным движением. Как ни странно, Мак, я считала бы скорее вас предназначенным для протеста, чем Криса.

— В свое время я предназначался для множества дел, но мне ни разу не предлагали такого демонстративного несоответствия, как "Джири Вейвода не умер".

— Это не смешно.

Лисса снова повернулась к электронному телескопу и включила экран.

— Я пойду попрощаюсь с Бетией.

Тевернер почувствовал себя униженным.

— У нее послеобеденный сон. Загляните к ней в спальню.

— Ладно.

Задетый безразличным голосом Лиссы, Тевернер покинул веранду и пошел искать комнату Бетии.

Комната была небольшая и по стилю ничем не отличалась от остальных. Ни детской мебели, ни игрушек. Крошечная фигурка лежала прямо и неподвижно в середине постели, спокойная, самоуверенная, но одинокая. Он снова почувствовал желание иметь своего ребенка. Он вошел в поляризованные сумерки и остановился у постели, глядя на румяное, беззащитное лицо и пытаясь совместить его детскую обычность с аурой странности, преждевременного развития и целительных прикосновений библейской святой.

Глаза Бетии были закрыты, но у Тевернера было отчетливое впечатление, что она не спит. Он шепотом окликнул ее. Ответа не было. Он отошел от постели со сверхъестественным чувством вины за какое-то святотатство.

Возвращаясь на веранду, он услышал голос Лиссы, прерываемый незнакомым мужским смехом. Войдя, он обнаружил рядом с Лиссой Джервеза Фаррела.

— Вот и он! — воскликнул с энтузиазмом Фаррел. Возбуждение изменило его темное лицо. — Где вы были, Мак?

Говард привел меня к своей очаровательной дочери, и я рассказал ей, как чуть не вышвырнул вас из дома.

Тевернер прищурился.

— Странно. А я ей рассказал, как чуть не выкинул вас.

— Превосходно!

Фаррел радостно засмеялся, словно Тевернер сказал что-то страшно забавное, и все время не сводил глаз с Лиссы, приглашая ее посмеяться тоже. Тевернер удивился, что Лисса ответила ломким звенящим смехом. Но еще больше его заинтриговала игра Фаррела, так резко отличавшаяся от упорной неприязни, которую Тевернер видел в его глазах после вмешательства Гренобля в инцидент на крыльце.

— Я ходил попрощаться, — сказал Тевернер и поглядел на Лиссу. Спасибо за гостеприимство. Может быть…

— Но это же смешно, — прервал его Фаррел. — Словно вы вынуждены уйти из-за моего появления.

— На этот счет будьте спокойны, — ответил Тевернер.

— Мы еще встретимся, — в глазах Фаррела сияло ликование. — Я две недели добирался на Церулу, а я люблю хорошую компанию, и она у меня будет! Вы оба должны быть моими гостями в вечер открытия новой офицерской столовой. Эту ночь будет чем вспомнить, уверяю вас.

— Сожалею, но я не вполне персона грата на базе и в любом случае должен держаться своего места.

— Очень жаль, — немедленно согласился Фаррел и повернулся к Лиссе с мальчишеской ухмылкой. — Но вы-то придете, не так ли? Будут другие мужчины…

Он замолчал, заметив, что внимание Лиссы приковано к сцене на экране телескопа.

До главного входа на базу было около двух миль, но изображение было ясным и четким: видны были даже такие мелкие детали, как пуговицы на мундирах охранников.

Экран заполняло беспорядочно роящееся движение мятежной толпы. Насколько мог понять Тевернер, колонна демонстрантов дошла до пропускного пункта и пыталась силой пройти через него. Военные машины и пешие солдаты оттесняли темную человеческую волну от ворот, над которыми дико качались лозунги, полосуя воздух цветными огнями.

Волна отступила. Люди, находившиеся дальше всех от ворот, почуяли перемену ветра, повернулись и побежали.

Их беспрепятственный бег позволил им выиграть расстояние у своих менее счастливых товарищей. Те, что остались позади, составляли беспомощный кипящий котел, в который врезалась на полной скорости громадная колесница Джагернаута на воздушной подушке, подминая и заглатывая людей под свои пульсирующие края. За машиной шли роботоподобные солдаты — боевые машины, которых не могло остановить никакое реальное сопротивление, — с ружьями наперевес. Ружья качались: вперед — наклон приклада по диагонали вверх, вперед — наклон…

— Это атака! — недоверчиво и почти ликующе воскликнул Фаррел. — Откуда эта толпа?

— Эта толпа — часть прославленной колонии искусства этой планеты, тихо сказала Лисса и прикрыла руками рот, не сводя глаз с экрана.

— Но ведь этот район находится на военном положении! Дурачье, они могут погибнуть из-за этого.

— Так оно и есть, — сказала Лисса. — Один из них, которого мы все уважали, уже убит. Он отказался оставить свой дом, когда ликвидировали лес.

Глаза Фаррела пронзили лицо Лиссы, выслеживая ее эмоции.

— Вы знали этого человека? — сочувственно спросил он, положив руку на ее плечо. — Мне очень жаль. Я знаю, что умершему уже не поможешь, но я проведу расследование, и чья бы ни была вина, виновный будет наказан.

— Браво, — иронически сказал Тевернер и вышел. Он видел, как пьянели глаза Фаррела от этих далеких сцен насилия, и возбужденный блеск их сказал Тевернеру, что долгое, долгое лето Мнемозины кончилось.

Глава 6

За одну неделю произошли большие перемены. Вблизи Центра, где когда-то был лес, с фантастической скоростью строился новый город. Одни гигантские коптеры непрестанно кружили, собирая за час двадцатиэтажный блок, в то время как другие сновали туда-сюда, привозя ранее изготовленные секции. Южное небо в этом районе, ранее нарушаемое только раз в неделю скромными корабельными огнями, теперь стало преддверием ада. Оно постоянно рвалось атомными молниями несущей массы кораблей, соперничая с солнцем.

Как только заканчивалось строительство здания, его заполнял военный и гражданский персонал. Дорога от базы до Центра была забита автомобилями, а магазины, бары и ночные клубы получали фантастическую прибыль.

Сначала Тевернер почувствовал себя как бы живущим в вакууме. Прежние места, где он бывал, стали незнакомыми, захваченными тяжело ступающими иноземцами. Радио и телевидение работали как всегда, словно бы вторжения и не было. Тевернер с опозданием вспомнил, что деньги, полученные за его собственность, принадлежат не ему одному: в мастерской осталась кое-какая ремонтная работа, в частности, довольно дорогая турбина. Он потратил день на встречу с владельцами и расплатился, а затем снова скис.

Несколько человек, которые, как он знал, остались живы после злополучного марша протеста, странно уклонялись, когда их спрашивали об этом деле, но в конце концов Тевернер узнал кое-какие факты, наиболее страшным из которых было то, что в свалке был убит один охранник базы. Никто не знал, как это случилось, но ходили слухи, что Пит Троянос, керамический дизайнер, свернул солдату голову. Никто также не знал, каковы были потери со стороны выступивших с протестом, потому что все те, кто не сумел бежать, были увезены на базу. Оставалось только гадать, где они: в камерах, в госпитале или в морге.

Вскоре Тевернер начал замечать, что отряды военной полиции прочесывают Центр, проверяя документы, и внезапно понял, почему участники марша столь неохотно разговаривают с ним: некоторые из них — возможно, большая группа были в бегах.

Как будто в подтверждение его догадок радио впервые упомянуло о переменах в Центре. Это приняло форму повторяющихся анонсов о важном объявлении, которое будет сделано офицером внешней безопасности "Армейской базы номер I на Церуле". Включив телевизор, Тевернер почти не удивился, увидев лицо Фаррела. Его лицо было чуть светлее коричневой полевой формы.

— Граждане Церулы, — начал Фаррел, — как все вы знаете, Федерация оборудовала важную военную базу вблизи главного города планеты — Центра. Не секрет, что эта база создана как главный оперативный и планирующий центр для ведения войны с чуждыми формами, которые, по всей вероятности, решили полностью уничтожить человечество.

Фаррел сделал эффектную паузу, и Тевернер заметил, что обертоны доверия и оптимизма — неизменные черты публичных выступлений по поводу войны — отсутствуют.

Он также знал по собственному опыту, что все подразумеваемые кавычки в офицерских объявлениях точно рассчитаны семантиками. Напрашивался вывод, что военное положение ухудшилось. Мысли Тевернёра вернулись к важной тайне, лежавшей за всеми событиями последних дней: почему, почему КОМсэк перенес все свои оперативные центры в самое неподходящее, удаленное и невероятное место во всей Федерации?

— …тот, кто не приложит все свои силы к сотрудничеству, предает не только политическую концепцию или национальные идеалы, но предает каждого мужчину, женщину и ребенка человеческой расы. Моя печальная обязанность сообщить вам, что молодой солдат Федеральной 73 армии был убит, но не в бою с сиккенами, а здесь, на Церуле, настоящими изменниками, о которых я упоминал, людьми, жизнь которых он призван защищать.

Ко многим, ответственным за это убийство, уже приняты меры, но небольшая группа их еще не задержана. Я знаю, что вы не меньше меня хотите, чтобы правосудие восторжествовало, но я пренебрегу своим долгом, если не сделаю одну вещь совершенно ясной для вас: любой, помогающий этой крайне малочисленной группе мятежников, будет рассматриваться, как виновник убийства солдата.

Объявление резко закончилось на предупреждающей ноте, и трехмерное изображение головы и плеч Фаррела исчезло с экрана. Тевернеру показалось, что он видит белый ободок, висящий там, где остальное изображение исчезло, и он вспомнил сценку из классической детской книжки. Он задумчиво закурил трубку.

Группа бежавших, конечно, не осталась в Центре. Разве что они еще более наивны в такого рода делах, чем подозревал Тевернер. Оставался только лес, опушка которого еще существовала между армейской базой и почти вертикальными стенами плато. К северу от Центра прибрежная равнина простиралась на какие-то тридцать миль, а дальше шли океан и плато. Треугольное пространство густо заросло лесом и перерезалось десятками ручьев, представляя таким образом отличное убежище для группы, которая хотела скрыться от хорошо экипированной армии.

Если бы Тевернер собрался в бега, он направился бы на север. "К счастью, — вспомнил он, — это не его борьба".

Однако когда он в эту ночь лег в постель, знакомый мерзкий запах начал преследовать его.

Утром запах все еще оставался, и любопытство побудило Тевернёра потратить час-другой и посмотреть, не видно ли на севере армейской деятельности. "В конце концов, — рассуждал он, — мне все равно нечего делать". Он рано позавтракал, позвонил в фирму проката, и машина тут же подъехала к отелю. Он взял с собой пару биноклей, сэндвичи и пиво. Он дольше, чем обычно, ехал по улицам Центра, поскольку они были заполнены народом, решив, что ехать прямо к океану опасно: если дилетанты-беглецы были там, где он предполагал, то наверняка вся северная граница движения будет внимательно просматриваться.

Проехав через город, он оставил направляющую дорогу и поехал по береговой на высшей скорости, какую могла дать старая машина.

Было чистое, прозрачное утро, обычное на Мнемозине.

Молчаливый лес, пустой голубой океан направо легко позволили ему расслабиться и глубоко задуматься о всей своей жизни. Первые восемь лет его жизни были прекрасны, но их нечего считать — теперь они кажутся принадлежавшими кому-то другому. Что же пошло не так в остальные сорок лет? Многие теряют родителей в равно травмирующих обстоятельствах, однако приобретают опыт и добиваются нормальной доли счастья. Может быть, виною тут его чувство ответственности? Он единственный остался в живых после налета сиккенов, но это случилось благодаря усилиям его отца — усилиям, которые могли бы, не будь Мака, спасти обоих родителей. Какую кару он должен понести за это? Служить в армии, убивать сиккенов, но даже тут не стремился ли он бессознательно к смерти, которой умерли его отец и мать? Звездами Электрума награждались только те, кто ставил в заклад свою жизнь в необычном самоубийстве, максимально проникая в глубь вражеских районов. Его, второго человека из всех живых или мертвых, наградили четырьмя.

И когда его военная карьера отклонилась — столь слабо, что он даже не заметил перемены, — к уничтожению человеческих существ, не возникло ли снова, и с удвоенной силой, его чувство вины? Возможно, потому что с тех пор все стало много хуже. Сознательно растратив военную пенсию, которая обеспечила бы его до конца жизни, он занимался чистыми пустяками. Похоронив себя в песках Церулы, он не поможет никому, потому что сейчас он — у него даже похолодело внутри от этой мысли — рассматривается как присоединившийся к самому безнадежному мятежу во всей человеческой истории.

— Нет, — пробормотал он, — должны быть более легкие пути к самоубийству.

Он повернул машину, намереваясь отправиться обратно в город, уже на небольшой скорости, но в это время что-то громадное и темное с угрожающей внезапностью появилось над ним, и его мысли разметал звук взрыва. Воздух наполнился облаком взбитой пыли, запахом горючего. Он включил тормоза, и его оцепеневшие чувства сказали ему, что на него спикировал патрульный вертолет. Тот спустился со своего высокого наблюдательного поста в свободном падении, и только взрыв ретроракеты остановил его в нескольких ярдах от машины Тевернера. Стандартная техника военного коптера, ничем не оправдываемая в данных обстоятельствах. Тевернер опустил стекло в машине. Коптер сел на дороге впереди, и из него выскочил лейтенант в полной боевой форме, с пистолетом в руке.

— Развлекаетесь? — первым заговорил Тевернер.

— Куда вы едете? — угрюмо спросил лейтенант.

— Я направлялся в город, пока вы чуть не смели мою машину с дороги.

— Но сначала вы ехали на север. И быстро. А затем повернули обратно.

— Я, знаете, не переселенец, — ответил Тевернер с притворной рассудительностью. — Прокатился и повернул назад домой.

Лейтенант прищурился.

— Вы повернули, когда увидели наш патруль?

Тевернер покачал головой. Он собирался было изобрести какой-нибудь сарказм, но его глаза сами собой сфокусировались на солдатах в открытых дверях геликоптера.

Оружие, которое они держали в руках, было специально предназначено для стрельбы с вибрирующих платформ.

Когда он увидел толстые, короткие барабаны КРТ, его ноздри заполнил отвратительный запах сиккенского воина, запах его, Тевернера вины. "И этот груз вины, — подумал он с искрой удовлетворения, — может снять только смерть".

Глава 7

Аромат тела Лиссы все еще был с Тевернером, когда он оставил позади парк и стал пробиваться через опушку леса.

Всего в нескольких сотнях ярдов позади была северная граница военной базы; она тянулась на запад, к черной стене плато. Случайные стрелы красного света из внутренней ограды достигали Тевернера в темноте, но он зашел глубже в лес, где стволы деревьев сближались, и эта слабая видимость цивилизации исчезла. Он осторожно продолжал путь, пользуясь в качестве освещения лишь светом лунных обломков и угасающего теперь свечения Звезды Нильсона.

Надо думать, по периметру базы поставлены следящие устройства, а у него не было ни малейшего желания, чтобы за ним бежали с оружием под гнетущими волнами инфракрасного света.

Войти в лес близко к базе было рискованно, но он предпочел этот вариант вместо того, чтобы быть захваченным на шоссе, у побережья. Лейтенант, остановив его утром, весьма неохотно отпустил его после того, как обыскал всю машину и не обнаружил ничего подозрительного. "По всей вероятности, на меня завели досье, — думал Тевернер, — и скоро оно разбухнет". Затем его мысли оттолкнулись от всяких предположений насчет ближайшего будущего и вернулись к трем часам, проведенным с Лиссой…

У Тевернера было твердое намерение только проститься с ней.

Лисса выразила удивление и легкую холодность, когда он позвонил ей домой. Когда же он намекнул о встрече, она почти не колебалась, приехала за ним в отель, и они повернули нос ее машины к востоку. Когда тени и призматические лунные осколки начали свой медленный ход по небу, Тевернер не сказал ей, куда он пойдет, сказал только, что оставляет Центр, но она что-то почувствовала в нем и, похоже, интуитивно перевела правильно. Ее слезы удивили его. Он поставил машину на автоуправление, обнял Лиссу за плечи и пытался найти подходящие слова, кладущие конец никогда не существовавшей любви. Но получилось так, что он, независимо от слов, уверил Лиссу как раз в существовании этой любви…

Позднее, когда они неумело помогали друг другу одеться, Лисса снова всплакнула, но уже без горечи…

Заря начала приглушать свет лунных фрагментов, когда Тевернер остановился поесть и отдохнуть. Он достал из рюкзака фляжку-термос с кофе и уселся на замшелом корневище. Он прошел пять миль, и по такой местности это было неплохое расстояние. Листва над его головой отлично защищала от наблюдения с воздуха, и еще не было изобретено автомобиля, который мог бы пройти через такую баррикаду деревьев. После еды он попытался было уснуть, но, несмотря на усталость, сама мысль об этом показалась ему смешной. Он снова пустился в путь и через час добрался до первой из многочисленных высохших речек, пересекающих равнину. Здесь перед ним встала проблема: идти ли на запад по руслу речки или пересечь его и пройти еще несколько миль к северу.

По предыдущим экскурсиям в эти места он помнил, что одна из рек все еще несет поток воды, падающей с плато.

Эта река была хорошо известна по картинам и театральным эскизам, потому что в последней части своего падения вода делала двухсотфутовый прыжок в углубление, которое посылало ее обратно вверх сверкающими перьями, изменяющими свою форму на ветру. Поток был лучшим источником питьевой воды во всем тридцатимильном треугольнике, и Тевернер был убежден, что найдет беглецов где-нибудь недалеко от этого потока. Как только Джервез Фаррел ознакомится с географическими деталями, он, вероятно, придет к тому же выводу. Вот почему Тевернер не хотел терять времени.

Неизвестно, как далеко вглубь они могли зайти, так что Тевернер решил идти к северу и перейти поток как можно ближе к побережью. Выбрав место, где не было побегов, на которые можно напороться, он прыгнул вниз, перешел русло и взобрался на другой берег. Жар длинного дня Мнемозины чувствовался даже в тени деревьев, и воздух дрожал от движения крыльев насекомых. На Мнемозине было очень мало опасных созданий, однако крупные насекомые тыкались в лицо с таким неуклюжим дружелюбием, что Тевернер предпочел бы нападение ос.

Пока он с трудом прокладывал себе путь по неровной местности, он снова понял истину, которую тысячу раз уже открывал в прошлом: эта планета не стала второй Землей только из-за того, что ее нанесли на карту, измерили и колонизировали. На дружелюбной планете вроде Мнемозины люди могли жить в городах земного типа, развивать общество по образцу земного, выращивать земные культуры, но стоило им пройти несколько шагов от своей задней двери, перевернуть камень, посмотреть, что выползет оттуда, — и Земля тут же отойдет назад. Безрассудный трепет, неуправляемый страх скажут человеку, что космос слишком огромен, что он, человек, сейчас во многих световых годах от дома и видит то, чего никогда не видели его предки. Даже на Земле вид привычного существа вроде паука повергает иного человека в панику, столь же сильную, как если бы он думал, что это членистоногое и родственные ему твари внеземного происхождения. Как будет чувствовать себя такой человек, когда сдвинет камень и обнаружит под ним нечто более чуждое? Ведя солдатскую жизнь на десятках неизученных миров, Тевернер привык ко многим шуткам природы, но однажды в ужасе проснулся от ползущей по его груди белой, пухлой жирной руки, оставляющей скользкий след. Оказалось, что это всего лишь безобидная личинка, желавшая напиться и учуявшая его слюну. Насекомые, которые сейчас бились об его лицо, жужжали как шмели, но он даже не разглядывал их, поскольку знал, что это не шмели, а точнее знание их отличий могло сделать эти мимолетные прикосновения непереносимыми.

Был уже почти полдень, когда Тевернер добрался до потока и повернул на запад по заросшему кустарником краю оврага, в котором бежал поток. Солнце было в зените, жара стала невыносимой, а лес был спокоен, так же как и его обитатели. Там и сям виднелись столбы пара, поднимавшиеся от тейт-деревьев: их широкие листья отдавали влагу, впитанную ими за ночь. Тевернер занял свои мысли предположениями, какой прием его ожидает, если, конечно, он встретит беглецов.

Его размышления были прерваны ленивым щелканьем геликоптера. Тевернер повернулся и увидел машину, летящую от побережья, и схватил бинокль. Лопасти лениво крутились, а увеличенное изображение подтвердило опасения Тевернера. Из боков фюзеляжа торчали паучьи лапы теле-термоэлементов. Военная версия этого прибора могла обнаружить тепло человеческого тела на расстоянии более трехсот футов, в зависимости от условий. Она могла также действовать как контролирующая система огня для любой группы бортовых орудий минометной батареи.

Геликоптер был теперь меньше чем в миле, и это означало, что секунд через тридцать он будет прямо над головой Тевернера. Лоб Тевернера покрылся холодным потом, когда он вглядывался в овраг, ища нависающий край, под которым можно было укрыться. Но стенки оврага были гладкими, а глубина воды внизу не превышала нескольких дюймов. Тевернер бросил взгляд на неподвижный столб белого пара от тейта в пятидесяти ярдах позади. Он бросился туда, отчаянно петляя между деревьями, и пробился сквозь стену лиан явно одной лишь кинетической энергией.

Звук геликоптера превратился в ритмичный гром, когда Тевернер достиг подножия дерева и скорчился за ним, глядя вверх сквозь сине-зеленый зонтик листьев. Ветви качнулись, когда коптер пролетел почти на уровне вершины дерева, и Тевернер затаил дыхание. Он надеялся на охлаждающий эффект испарений дерева, благодаря чему термоэлементы отметят дерево как холодное пятно, и излучение тела Тевернера аннулируется в этом охлаждении.

Но что, если…

Звук коптера резко изменился; это означало, что несущие винты поворачиваются для маневра. Тевернер переполз по другую сторону ствола. Биение винтов машины внезапно потонуло в грохоте орудийной пальбы. Тевернер напрягся, ожидая, что сейчас будет засыпан лавиной выкорчеванной земли.

Но огонь каким-то чудом прекратился еще до того, как геликоптер повернулся, набирая высоту. Затуманенному мозгу Тевернера трудно было сразу сделать заключение, что коптер, похоже, обстреливал что-то другое. Тевернер встал и начал вглядываться туда, где, видимо, была мишень. Видел он плохо, ко ответ мог быть только один. Коптер позади него высоко поднялся и стремительно полетел вниз. Бросив рюкзак, Тевернер дикими прыжками помчался меж деревьев, рискуя выколоть глаза. Он проскочил низкий бугор и очутился на поляне одновременно с коптером. Машина пробороздила небо, и тут же ее орудия хлестнули по земле как бы кипящей жидкостью, от которой в панике бежали люди.

— Сюда! — закричал Тевернер. — Держите на дерево тейт!

Он бежал к поляне, крича и размахивая руками, пытаясь собрать растерявшихся людей. Некоторые послушались, другие смотрели на него ошалелыми глазами.

— Быстро! — крикнул чей-то голос. — Делайте, как он велит!

Тевернер повернулся и увидел Криса Шелби. Даже сейчас его высокая жилистая фигура сохраняла некоторую элегантность, но левая рука бессильно повисла, и по пальцам текла кровь.

— Хватит кричать, бежим! — Тевернер схватил Шелби за здоровую руку и поволок к ближайшему тейту.

— Вы дурак, Мак, — болезненно улыбнулся Шелби на бегу. — Вы даже не свой на Мнемозине.

— Когда-нибудь буду.

Тевернер глянул сквозь кроны деревьев, где быстро мелькнули винты коптера, который готовился ко второму заходу над поляной. Сомнительно, чтобы Тевернеру удалось избежать ловушки, которая начала смыкаться вокруг него с момента рождения.

Глава 8

Кожистокрылый встревоженно пищал, когда Тевернер открыл его плетеную клетку.

Тевернер послал ощущение уверенности, и плотное тело расслабилось, серебряные глаза смотрели на человека в тусклом свете пещеры. "Так и надо, маленький друг, — думал Тевернер, — именно расслабиться". Он перенес кожистокрылого на кучу сухой травы, служившей постелью. На полу рядом с постелью лежала шестифутовая стрела. Она была примерно в дюйм толщиной и сделана из твердой как сталь травы-копья, в изобилии росшей в овраге. Столь же удивительным, как и размер стрелы, был ее наконечник, непропорционально широкий, выпуклый, вырезанный из дерева. Частично от был полым, и в его нишу можно было поместить кожистокрылого. Тевернер осторожно сделал это и проверил, чтобы куполообразная голова животного не зажималась, а глянцевитые крылья могли свободно двигаться. Удовлетворенный, он отнес животное обратно в клетку и запер ее.

— Как вы думаете, Мак, когда придут за нами? — спросил Шелби, едва заметный у входа в пещеру.

— Уверен, что завтра.

— Вы не думаете, что они рискнут на ночную атаку?

Я хочу сказать, что у них есть инфракрасные приборы и оружие, а у нас нет.

— Никакого шанса, — твердо сказал Тевернер. — Мы не видели усыпанного голубыми звездами коптера Фаррела весь день, а они не двинутся, пока он не появится.

— Вы, кажется, весьма уверены.

— Да. Видите ли, это игра Фаррела. Сколько времени они уже обстреливают нас?

— Два месяца.

— А сколько людей мы потеряли?

— Восемь.

— Понимаете, что я имею в виду? Если бы Фаррел был действительно встревожен, мы умерли бы за несколько минут. Он мог бы распылить весь район, сжечь лес или расплавить все вокруг нас. Он мог бы поставить на коптеры тактические атомные бомбы, и все мы погибли бы в один день.

— Но это плохо отразилось бы на общественных отношениях, не так ли? Персонал базы предпочитает в городе отдыхать.

— И плохо отразится на личных отношениях. — Тевернер подумал о Лиссе и манере, с какой Фаррел обхаживал ее прямо с первой встречи. Зная ее отношение к артистической колонии, Фаррел сделает все возможное, чтобы Лисса не узнала о происшедшем в лесном треугольнике.

Вслух он добавил:- Человек, воспользовавшийся атомными бомбами для уничтожения нескольких мятежных блох, будет плохо выглядеть в блестящем армейском рапорте.

Кроме того, я уверен, что это его игра. Это личный олений загон Фаррела, и убийство произойдет при свете дня и с его правом на выстрел.

— Он, похоже, очарователен. — Шелби вошел в пещеру. — Хотите выпить, Мак?

— Нет, спасибо, — Тевернер поставил стрелу в ряд с пятью другими. Много ли этой дряни вы взяли с собой?

Шелби хмыкнул.

— Всего одну фляжку, но я берег ее, а сейчас подумал, что если не выпью ее сегодня, то могу не выпить вообще.

— Люди выбивались и из худших углов.

— Возможно, но если мы пробьемся через эту линию, мы не поднимемся выше жизни на архипелаге. Все это, похоже, довольно бесцельно.

Тевернер понимал, что имеет в виду Шелби. Пещера была в основании утеса по западному краю леса, глубоко спрятанная в расщелине, которую пробил когда-то бежавший здесь поток. Армейцы еще не знали точного ее местонахождения, но они сузили поиск до двухмильной протяженности утесов и окружили этот район. Тевернер планировал пробиться через этот кордон и идти на север в более дикую необитаемую часть континента. У него была слабая надежда, что, если они скроются с глаз, о них постепенно забудут. Однако он понимал, что для таких людей, как Шелби, это означает лишь сменить быструю смерть на медленную.

— Вспомните Гогена, — сказал он.

— Гогена? — Шелби сел на постель. — О, я понимаю, что вы имеете в виду. Не в том дело. Я не могу жить без живописи. Живопись — это единственное, что я умею делать хорошо. Утешительно сознавать истину и отказаться от попыток ее осуществления.

В голосе Шелби слышалась странная нота, напомнившая Тевернеру о женщине с бельмом, которая не решилась ехать на Мнемозину.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать… ни у кого из нас нет сейчас места.

Скоро ли придут сюда сиккены, Мак?

— Могут и совсем не прийти.

— Не шутите со мной. Война началась до нашего рождения, и мы увязнем в ней.

— Вы так думаете?

— Я знаю, несмотря на скромность Военного бюро относительно этого. Вы знаете, Мак, странный мир — Мнемозина. Здесь самая высокая доля артистов, поэтов, музыкантов по сравнению со всеми человеческими колониями.

Никто не знает с уверенностью, почему они приехали сюда — они просто прибежали сюда как леминги. И знаете, что они привезли с собой?

— Выкладывайте. Слушаю.

Тевернер взял трубку и кисет с остатками табака.

— Они привезли сюда душу человечества или то, что от нее осталось. Может, для вас это звучит дико?

— Вовсе нет, — уверил его Тевернер, скрывая свое удивление перед артистическим мозгом.

— На этот раз, мой друг, вы перехватили в серьезности. — Шелби отвинтил крышку фляги. — За эти два месяца я научился любить вас, Мак, но вы и в самом деле ремесленник. То, о чем я вам говорю, истина, такая же, как и ваш драгоценный второй закон термодинамики, только в другом плане реальности. Это вас не оскорбляет? Вы не обвините меня снова с гомосексуализме?

Тевернер фыркнул.

— Нет, после того как я слышал вас в дальнем конце пещеры с Джоан М'ваби.

— В минуты опасности жизненные силы возрастают, это закон природы.

— В основном это больше походило на матч борьбы.

Шелби взвизгнул от удовольствия.

— Так оно и есть, и я добился большей покорности, чем любой другой мужчина в подобных обстоятельствах.

Но я говорил о другом. Искусство, принимаете ли вы эту идею или нет, есть зеркало человеческой души. У артиста бывает озарение, и когда оно приходит, он не более чем инструмент его. Вот поэтому искусство столь ценно. Истинная работа искусства показывает вам, какова суть вещей, и учит вас, как на них смотреть. Высококультурное существо смотрит, скажем, на фреску бедняги Вейводы и видит в ней весь человеческий опыт, даже если сам Джири был всего лишь инструментом и не был бы способен на такую полную интерпретацию.

— В чем же суть живописи, если ее нельзя понять? — спросил Тевернер с пробудившимся интересом. Слова Шелби отозвались слабым серебряным эхом к глубине его мозга, отражая полуоформившуюся мысль о вездесущности жизни, пришедшую к нему во время призрачной тишины при трансформации Звезды Нильсона.

— Но она может быть понята частично, и только осмысленное течение человеческой жизни увеличивает степень понимания. Классическая абстракция содержит ту же информацию, бесконечно умножающуюся, какую дает хорнеровская таблица условных ценностей жизни и вероятностей разрушения технических цивилизаций.

— Содержала ли фреска Вейводы сведения о военном положении?

— Можете верить или не верить — содержала. Она сказала бы вам, что Человек почти утратил свой дух, что его гений погиб, что он продолжает войну с сиккенами, потому что потерял право на победу.

— Вы были правы насчет меня, — сказал Тевернер. — Я ремесленник.

— Вы человеческое существо, как и все мы, но один стакан спаркса может сделать условия более приемлемыми.

Шелби достал из кармана кусочек сахара и бросил его во фляжку. В зеленой жидкости тут же закружились искорки золотого цвета. Некоторые вылетели в воздух из голышка, но Шелби поймал их губами и вдохнул в себя.

— Олимп ждал этого тысячу лет, но так и не дождался, — прошептал он как бы про себя. — Порция зеленого льда, аромат лотоса, солнечный свет и грезы… Вам я больше не стану предлагать.

— Я верен этому. — Тевернер закурил трубку.

Кордон располагался полукругом на три мили в длину и состоял из шести лазерных оград, поставленных с полумильными интервалами. Каждая ограда была оснащена лазерными лучами, которые располагались между двумя прожекторными станциями. Лучи были низкой мощности, и их не было видно даже ночью. Но если движущееся тело пересекало луч, автоматически включался прожектор, и лазеры били слепящими лучами.

Тевернер знал по опыту, что единственная слабая точка в таком кордоне — это прожекторная станция, где лазерные блоки стоят спиной друг к другу. Стандартная техника могла либо включить физический барьер между блоками, либо оставить заманчивые «ворота» и разместить за каждой станцией отряд с приказом открыть огонь по любому, кто попытается пройти здесь. В этом отношении, по оценке Тевернера, Фаррел и его люди были довольно-таки беспечными. Они оставили два прохода, охраняемые каждый четырьмя людьми и пулеметом, предполагая, что безоружным беглецам никак не удастся пробиться…

Тевернер встал и разбил свою трубку о стену: он выкурил свой последний золотой орех табака, оставленный, как и спаркс Шелби, на последние несколько часов пребывания в пещере. Было слишком темно, чтобы что-нибудь видеть, но он слышал выжидательный шорох двадцати трех мужчин и четырех женщин, с которыми прожил последние два месяца.

— Речь! — иронически сказал кто-то. Тевернер узнал хриплый голос Пита Трояноса. Тевернер замялся, откашливаясь. Он хотел сказать им много важного: как он восхищен их мужеством и адаптированностью, как горько сожалеет о погибших, как ясно чувствует их огорчение по поводу того, что удержал их, практически безоружных, от начала настоящей партизанской войны, как благодарен им за теплоту их дружбы, когда сам он не считал себя способным на нормальные человеческие отношения, — но он знал, что у него не хватит слов, чтобы сказать все это.

— Сейчас не время произносить речи. — Все вы точно знаете, что надлежит делать, так давайте вырвемся отсюда к чертям!

Его слова были встречены полным молчанием, за которым чувствовалось разочарование, и он понимал, что должен иметь ответ на их требования, что он заплатит за свое запоздалое присоединение к человеческой расе…

— И слушайте, — он отчаянно заморгал в темноте, сражаясь с холодным, бесплодным течением его прошлого, — берегите себя, потому что… потому что…

— Хватит, Мак, — спокойно сказал мужской голос. — Мы готовы.

Они вышли из пещеры в холодную ночь. Звезды слабо сияли за экраном лунных осколков, и создавалось впечатление бесконечной глубины неба, чего не бывало на других планетах. Тевернер глубоко вздохнул и заставил себя расслабиться, пока остальные входили в широкий пояс кустарника, отделявшего собственно лес от утесов.

В миле позади, прямо через кустарник, располагалась центральная станция кордона. Первым шагом в плане группы было подобраться примерно на четыреста ярдов к станции и ждать сигнала Тевернера. Он предпочел бы, чтобы они подошли ближе, но риск быть замеченными следящей аппаратурой был слишком велик. Когда последняя безмолвная фигура исчезла в кустах, Тевернер и Шелби взяли шесть громадных стрел и шесть клеток. Они шли некоторое время за основной группой, а затем свернули чуть южнее, к маленькому лысому бугру, который был заранее выбран.

По дороге Тевернер чувствовал нервный трепет пленных кожистокрылых и угадывал, что они чуют запах смерти и это им не нравится. Он испытывал привязанность к смелым маленьким млекопитающим, чья инстинктивная мораль была выше самых великих этических систем, придуманных человечеством. Кожистокрылые не чуждались убийства, но брали с экологического банкетного стола только свою точную порцию. Он обнаружил это, когда пытался тренировать их в охоте на мелкую дичь. Их метод отправлять добычу на тот свет подал Тевернеру идею, что их можно превратить в новый вид оружия.

Когда он впервые увидел кожистокрылого в действии, он подумал, что присутствует при захватывающе-эффектном самоубийстве. На закате солнца животное взлетело, а затем как бомба упало в колонию псевдоящериц, гревшихся на скалистом выступе. Жестокий удар был слышен за сотню ярдов. Заинтересованный Тевернер бросился к скале и успел как раз вовремя, чтобы увидеть, как кожистокрылый снова взлетел в воздух с мертвой рептилией в когтях.

Тевернер изучал кожистокрылых несколько месяцев, прежде чем заметил, что ошибался в одном из главных своих предположений насчет них. Их ночной образ жизни и внешнее сходство с летучими мышами привели его к ошибочной мысли, что они пользуются какой-то формой звука в темноте, как земные летучие мыши. Оказалось, что у них ограниченная форма телепатии. Хищники, которые могут идти на вспышку разума жертвы, были известны в разномастных владениях Федерации, но Тевернер подозревал, что способности кожистокрылых имеют необычно высокую степень телепатии. Он провел эксперименты, которые доказали, что эти животные могут определять не только излучения мозга. Одна из серий опытов состояла в том, что Тевернер фиксировал свои мысли на каком-то одном из группы предмете, а затем со всей силы бросал кожистого на них. Как только он научился проецировать отчетливое изображение, прямые попадания на выбранный предмет стали стопроцентными.

Идея биологически управляемой стрелы пришла к нему чуть позже, в таком же парализующем чувстве откровения, какое он испытал на транзитном корабле по дороге на Макартур. Он разрабатывал эту идею время от времени; иногда у него появлялось отвращение к делу, которым его руки, казалось, занимались добровольно, но работа имела и положительный аспект, когда стало ясно, что именно могут делать кожистокрылые. Оказалось, что их можно научить ездить в наконечнике стрелы, управлять точкой соприкосновения в границах, поставленных реактивной массой и размахом крыльев животного, и вырываться на свободу перед самым ударом.

Тевернер как раз начал работу над подходящим укрепленным на подставке арбалетом, когда его дом, мастерская и лес вокруг были уничтожены армией…

С вершины холма можно было видеть слабый свет прожекторных станций.

— Они облегчат нам работу, — с презрением сказал Шелби.

— Нет, — Тевернер опустил свой груз. — Я поставил луки раньше, при дневном свете. Жалею только, что не могу сжечь пару нулевых установок — это значит уж слишком много требовать от наших маленьких друзей.

— Я не огорчаюсь. Я видел, как вы кое-что сожгли.

— Да, но это только в дневное время. Такие луки — из гибкого дерева и с волокнистой тетивой — меняют свои характеристики в зависимости от температуры и влажности. И это ограничивает дисперсию, которой могут управлять кожистокрылые.

— Моему мозгу нечего делать, мой друг.

— Тогда займите его чем-нибудь. Проверьте фистмел, пока я натягиваю лук.

— Что проверить?

— Фистмел — расстояние между упором стрелы и тетивой. Это удобный показатель натяжения. — Тевернер дал Шелби палочку с зарубкой почти у самого конца. — Поставьте этот конец на упор стрелы. Тетива должна пересечь зарубку. Если она не доходит до зарубки — лук натянут слишком слабо, и нам придется накрутить тетиву, чтобы укоротить ее.

— Все это необходимо?

— Я ремесленник, не забывайте. Положитесь на мои слова в этом деле.

Тевернер начал натягивать шесть массивных луков, яростно ворча насчет усилий, нужных для победы над неумолимым сопротивлением. Два фистмела показали слишком малое натяжение, и эти луки пришлось натягивать снова, укоротив тетиву. Пока Тевернер закончил, он облился потом, и сердце его неприятно колотилось, напоминая ему, что осталось всего несколько недель до его пятидесятилетия. Он укрепил луки на подставках, но сейчас стояла еще более тяжелая задача: натянуть каждый, держа лук обеими руками и оттягивая тетиву ногами. Когда шестой лук был натянут, Тевернер лег и стал размеренно дышать, пока сердцебиение не успокоилось.

— Хотел бы я помочь, — сказал Шелби, с отвращением глядя на свою левую руку, которая никогда не поправится, потому что трицепс был разорван пулей пополам.

— Берегите свою силу для бега.

Тевернер встал, удостоверился, что подставки луков стоят на заранее намеченных точках, и установил стрелы.

Он открывал клетки одну за другой, сажал кожистокрылых в вырезанные для них ниши, гладя и целуя теплые крепкие тельца с куполообразными головками и шепча успокаивающие слова. Серебряные глаза сияли ему в темноте и говорили то, что он смог бы понять, если бы не был заключен в человеческую оболочку. Он встал на колени перед первым луком и собрал свои мысли для создания ясного и четкого мысленного образа, как делал раньше, бросая кожистокрылых к мишени. Он мысленно представил себе четырех безликих солдат, жизни которых он собирался взять, и в коротком общении с мозгом, никогда не знавшим ни зла, ни чувства вины, смущенно пытался объяснить концепцию уничтожения жизни ради спасения жизни, несмотря на смутную уверенность, что на этом уровне понимание невозможно.

— Все в порядке? — тревожно прошептал Шелби.

— Молчите!

Тевернер дернул триггер, и громадная стрела с легким шелестом взвилась в ночное небо, не задев лука своим оперенным хвостом в чистом полете. Это доказывало, что пропорции длины и натяжения хорошо соотносились с силой лука. Не теряя времени, Тевернер двинулся по линии луков, посылая стрелы в их пятисотярдовое путешествие. Необходимо было действовать быстро, прежде чем четыре солдата, подвергшиеся атаке, поднимут тревогу. Послав пятую и шестую стрелы, оставшиеся в резерве, Тевернер встал и вгляделся в слабый свет прожекторной станции. Он горел ровно, не указывая, что он освещает: жизнь или смерть…

— Давайте сигнал к выходу, — сказал Тевернер.

Шелби издал резкий звук своим тростниковым свистком, и все побежали. Бежать через кустарник на любой скорости, превышающей медленный шаг, было опасно, но перед Тевернером маячил призрак командного поста, проверяющего станцию по обычному радио и обнаруживающего какие-то нелады. Поэтому он бежал непосредственно перед Шелби, чтобы своим весом проламывать путь сквозь заросли. Хруст на севере сказал ему, что он бежит в ряд с основной группой. Он ускорил шаг. Если стрелы не выполнили своей задачи, он первым должен встретить последствия. До станции, по его оценке, оставалось около двухсот ярдов.

Небо неожиданно расцвело предупреждающими вспышками. Тевернер споткнулся, и Шелби налетел на него. Первым импульсом Тевернера было дать сигнал к возвращению в пещеру, но затем он заметил, что вспышки шли с севера и с юга, а не с места впереди.

Похоже, стрелы накрыли цель, как планировалось. Не было времени размышлять, знают ли уже об этом на других станциях.

— Бегите! — крикнул он, толкая Шелби вперед. — Бегите!

Шелби встал рядом с Тевернером, и они бросились в темноту, подгоняемые страхом. Продолжительный призыв и снижающиеся вспышки оранжевого огня на юге показывали, что там взлетело два реактивных геликоптера. Тевернер пытался бежать быстрее, но возможности его крепкого костяка уже перешли свой лимит. По небу пронеслись яркие мушки света — команда геликоптера готовила свои орудия.

Тевернер достиг станции чуть раньше лидеров основной группы. Он прорвался в узкую щель между прожекторными установками и пробежал последние пятьдесят ярдов яркого света от полевой лампы у входа в палатку.

На склоне палатки торчали концы двух стрел. Тевернер встал на колени, заглянул внутрь и увидел два распростертых тела. Один из солдат, видимо полз к двери, когда ему пришел конец. Головы трупов представляли собой кровавое месиво.

Тевернер встал на ноги и оглянулся. Члены отряда бежали мимо него в лес. Шелби стоял у отверстия, протаскивая через него людей и толкая их к лесу. Звук геликоптеров наполнил воздух, в небе появились новые вспышки зловещий маятник, разбрызгивающий угрожающий свет.

Тевернер поглядел на линию деревьев и увидел тусклый отблеск пулеметного барабана. Он побежал туда. Недалеко от пулемета лежал еще один труп. Рядом с его откинутой рукой был полевой коммуникатор, все еще мигавший красным светом передачи. Тевернер залег за пулемет и обернулся к югу. Поток бегущих людей прекратился, но Шелби все еще стоял в воротах.

— Уходите к чертям оттуда, Крис! — закричал Тевернер. — На нас вот-вот спикируют!

Шелби покачал головой.

— Нет. Еще не все прошли.

— Сколько осталось?

— Четверо.

— Пусть сами о себе позаботятся. Уходите!

— Среди них Джоан. Я буду ждать.

— Господи! Она…

Голос Тевернера потерялся в оглушающем реве геликоптера, спикировавшего прямо на палатку. Палатка обрушилась в буре пыли и листьев, полевое освещение заплясало по земле. Тевернер установил пулемет и твердо нажал на пусковую кнопку, направив оружие на реактивный двигатель на боку фюзеляжа. Оранжевое пламя растеклось по фюзеляжу. Геликоптер завалился набок, заковылял по земле, размалывая шасси, и повернул мимо Шелби, застывшего в проходе. Лазерное ограждение ударило своими мечами в сердце этой новой звезды и разнесло коптер в куски, взорвав его боеприпасы и баки с горючим. Тевернер чувствовал себя на твердой земле как на морском судне, когда воздушная машина разлагалась на тысячи взлетавших, кружившихся и падающих фрагментов. Часть их упала далеко за кордоном, чтобы снова быть рассеченной лазерными вспышками.

При вторичных вспышках стало ясно, что Шелби уже не стоял на ногах. Тевернер бросился к нему, но остановился, прикрыв рукой глаза: в Шелби попал кусок летящего металла, и даже с пяти шагов было видно, что он мертв.

Тевернер взглянул на узкое отверстие между бронированными лазерными приборами: Шелби говорил, что четверо еще не прошли. Земля встала дыбом, когда второй геликоптер появился над головой Тевернера и грянул из своих орудий. Земля снова опустилась, но Тевернер каким-то чудом остался невредим, если не считать аккуратной дырки в левом сапоге. Он повернулся и побежал к пулемету. Пулемет оказался разбитым вдребезги.

Второй геликоптер спускался вниз, и Тевернер увидел на его боках голубые звезды. Как раз в это время в проходе показались Джоан и другие отставшие. Все орудия с этой стороны геликоптера одновременно выстрелили, и их огонь вместе с огнем лазерной защиты, казалось, отнесли людей назад, как ветер несет сухие листья.

Медленно и осторожно, как глубокий старик, Тевернер побрел в темноту леса.

Глава 9

Приближаясь к побережью, Тевернер чувствовал себя на удивление усталым и потрясенным. Слишком много лет прошло с тех пор, как он стоял как каменный на боевых линиях, а события этой ночи могли потрясти любого. Когда его колени сами собой начали подгибаться, несмотря на его усилия управлять ими, пришло запоздалое подозрение, что дыра в сапоге была не просто неудобством.

Он сел и стянул сапог. Тот сошел со странным сосущим звуком, и первые лучи солнца показали, что вся нога блестит от темной крови. Когда он снял носок, второй палец ноги отвалился.

Ошеломленный Тевернер долгое время с укоризной разглядывал покалеченную ногу — брешь, где должен был находиться палец, заполняла густая жижа. Он истекал кровью во время всего пути через лес.

Сознание, что он ранен, как бы сняло нейтрализующий шок: в ступне и во всей ноге зажглась боль, и с ней пришла тревога, что рана была какой угодно, только не гигиенической. В течение двух месяцев им едва хватало воды для питья, так что о мытье и говорить не приходилось. И, вдобавок к накопленной грязи, сколько еще набилось в сапоги во время ходьбы.

Он с отвращением поднял потяжелевший носок и отбросил его подальше, а затем обыскал карманы в поисках относительно чистой тряпки, в которой раньше был табак.

Забив тряпкой брешь в пальцах, он надел сапог и пошел снова. Другие направились к северу, пока не выйдут из леса, а затем по ночам перейдут границы цивилизации.

Тевернер же считал, что самое большее через час он должен лечь и оправиться после потери крови.

Мысль о сне приходила ему и раньше, но лес не место для отдыха, если только человек не готов к риску быть похороненным под целлюлозой. Память о черных кудрявых застывших волосах. Потеря двенадцати, если не больше человек и геликоптера последней модели могла изменить всю природу операции, поскольку это касалось армии.

Фаррела сочли бы дураком, не сообщи он обо всем немедленно.

Солнце поднялось сквозь оловянный туман, когда Тевернер вышел из леса. Перед ним был пологий спуск, а дальше, в нескольких сотнях ярдов, шоссе, сообщающееся с Центром цепью мелких дорог вдоль побережья. За шоссе тянулась травяная полоса, которая с неожиданностью, типичной для безлунных планет, кончалась в океане. Вдоль этой полосы были разбросаны высокодоходные жилища разных размеров и архитектурных стилей. Тевернер разумно рассудил, что где-нибудь там он найдет врача — если сможет перейти шоссе незамеченным. В этот ранний час движения почти не было, но ощутимая пульсация в небе намекала на воздушный патруль, и любой, пересекающий белую ленту шоссе, будет выделяться, как паук в ванне.

Тевернер прошел немного к югу, держась за кустами и высокой травой, и добрался до водосточной трубы. Пока он полз по туннелю под шоссе, невидимые создания просыпались под его руками и либо убегали вперед, либо запутывались у него в ногах. Он помнил, что на Церуле почти нет вредных форм жизни, но все равно чувствовал себя неуютно. Та жирная, похожая на руку личинка, которую он нашел когда-то на своей груди, тоже была безвредным, даже дружелюбным созданием.

Когда он встал на ноги по ту сторону шоссе, он был облеплен грязью, а нога горячо пульсировала. Он прошел вдоль молодых деревьев, отделявших боковую дорогу от шоссе. Сонные дома блестели на солнце — пастельных тонов, чистые, нормальные и удивительно нереальные в глазах Тевернера. Может, он сам нереален? Он был из тех, кто не принадлежит никакому обществу, холодный призрак человека, почти лишенный тепла и, возможно, эмоций, негатив человечества, ориентированный на вину, как другие на радость, на ненависть, на любовь. Моменты контакта с людьми вроде Лиссы, Шелби и даже маленькой Бетии, служили лишь напоминанием о его собственных недостатках, потому что эти люди отдавали, а он мог только брать, как непонимающие детские пальцы воруют яйца из гнезда дикой птицы, лишая их рождения.

Его внимание привлекла вывеска. Он подошел ближе, увидел на ней имя доктора и почувствовал глубокую благодарность к ностальгическому традиционализму, неизменно заставлявшему людей в спокойных деревушках на чужих планетах вешать почтовые ящики на воротах и зеленые ставни на окнах. Этот человек — Норман Р. Парсонс — вероятно, имел шикарный кабинет в центральном здании Медицины, но все-таки прибил вывеску на собственные двери. Тевернер надеялся, что сентиментальность доктора Парсонса не принесет больших неприятностей на его, Тевернера голову.

Дом был небольшой, одноэтажный, главный вход углублен в портал. Тевернер подумал, что надо производить как можно меньше шума, чтобы разбудить только доктора, но не его соседей. Дверной колокольчик мелодично зазвенел — опять-таки ностальгия. Прошло пять минут без ответа, прежде чем Тевернер решил, что ему повезло. Доктор Парсонс либо мертвецки пьян, либо его нет дома. Он быстро обогнул дом и заглянул в гараж. Там было пусто.

Тевернер собрал остаток сил и, молясь, чтобы не поднялась тревога, нажал плечом на створку двери дома. Косяк расщепился, и Тевернер услышал, что замок запрыгал по полу. Прикрыв за собой дверь, Тевернер быстро обошел все комнаты. Дом был пуст, но вещи мужчины и женщины лежали на местах и говорили, что хозяева ушли ненадолго.

Одна из комнат была оборудована как рабочий кабинет. Тевернер открыл белую дверцу стенного шкафа и извлек хирургический перевязочный материал, тюбик искусственной плоти и различные антибиотики. В шкафу в спальне он нашел целый ряд костюмов, которые выглядели чуть узковатыми в плечах для Тевернера и длинноватыми, но все равно это было неизмеримо приличнее его рваного барахла. В ящиках лежали рубашки, белье и носки. Он также нашел обувь, которая была ему чуть-чуть широковата.

Забрав свои сокровища, он пошел в ванную, разделся и вымыл поврежденную ногу. Палец был ампутирован чисто по суставу, но удалить грязь и удостовериться, что в ране не осталось осколков костей, было тяжелой задачей даже при терпимости Тевернера к боли.

Когда рана была приведена в порядок, засыпана антибиотиком, заклеена искусственной плотью и заключена в непромокаемый бинт, Тевернер включил душ и чуть не застонал от удовольствия, когда увидел за перегородкой обширную ванну. Он наполнил ее горячей водой, отскреб с себя грязь, сменил воду, включил термостат и позволил себе расслабиться, полежать в воде и отдохнуть. Слабенький голосок говорил ему, что расслабляться опасно, но Тевернер не обратил на него внимания.

"Уснуть бы, — подумал он. — Поесть, конечно, тоже неплохо, но это потом. Самое главное — спать. Спать…"

Он неожиданно проснулся и растерянно заплескался в воде, пока память не вернулась к нему. Сон — малая смерть — ив самом деле захватил его. Он вылез из ванны, вытерся и поскорее оделся. Хозяева дома не возвращались.

Это было чистой удачей, а среди солдат и инженеров только дурак надеется на удачу. Дурак или тот, кто подсознательно стремится к провалу.

Он вынул из своей старой одежды нож, разбитую трубку и толстую пачку банкнот. Руки и ноги Тевернера дрожали от слабости, вызванной потерей крови и долгим пребыванием в горячей воде. Теперь его главной заботой была пища. Старую одежду он спустил в мусоропровод и направил в топку, чтобы она не попалась никому на глаза. В холодильнике он нашел бифштексы, рыбу и синтетические яйца, но все это нужно было еще приготовить. Он заколебался было, но затем взял два куска мяса и шесть упакованных в пластик яиц.

Жарящееся мясо пахло очень вкусно. В ожидании он выпил два пакета молока. Молоко, сделанное машиной из местной травы, было сильно забродившим, но Тевернер жадно глотал его. Когда яйца и мясо были готовы, он потратил драгоценное время еще и на то, чтобы положить их на тарелку, и сел за стол с ножом и вилкой. "Хорошо бежать с холма, — говорил теплый голос, — потому что ваши шаги длинные и легкие, а энтропия — это сопутствующий ветер, подгоняющий вас к смерти, которая есть не что иное, как отдых, только под другим названием…"

На кухонном столе стоял радиоприемник. Тевернер включил его и за едой слушал музыку, что создавало атмосферу домашнего уюта. Затем он встал, отделил от пачки стостеллеровую банкноту и положил на стол. С остальными деньгами, в чистой одежде и с полным брюхом он может идти на север и встретиться с беглецами на далеких берегах озера Брус. Оставалось только выйти на дорогу и шагать.

Когда он взялся за ручку двери, радио стало передавать известия. Тевернер остановился, подумав, что стоит послушать о реакции армии на события ночи.

"Сегодня стало известно, что в ближайшее время состоится свадьба мисс Мелиссы Гренобль, дочери Планетарного Администратора, с лейтенант-полковником Джервезом Фаррелом, теперь прикомандированным к базе № 1 на Церуле, племянником Верховного Президента Беркли X. Гуга. Профессионально-восторженный голос сделал паузу. — Помолвка была оглашена сегодня утром самим Администратором Греноблем, который сказал, что поздравительная тахиграмма от Президента Гуга уже получена. Дальнейшие детали вы услышите позднее от нашего…"

Тевернер выключил радио, ошалело потряхивая головой. Лисса и Фаррел! Не может быть! Его мысли вернулись к последней ночи с Лиссой в ее ховеркаре. Она принадлежала ему. А теперь она будет принадлежать Фаррелу. Эта мысль билась в голове Тевернера, и он все еще не мог принять ее. Он вышел из дома и некоторое время стоял, глядя на голубой океан за деревьями. "Нельзя порицать ее, — рассуждал он. — Какой выбор у нее был? С одной стороны — Фаррел, молодой, красивый, богатый, известный, социально равный ей, один из самых видных женихов во всей Федерации. С другой стороны Тевернер, беглец средних лет, с ледяной водой в венах и сморщенной душой от ненависти и жалости к себе".

— Нельзя порицать ее, — сказал он вслух, закрыл глаза и прислонился к косяку двери, потому что боль кипела в нем. И с болью пришло новое понимание: его частые приступы самоанализа были постыдными неискренними попытками поставить экран вокруг настоящего Тевернера.

Если по честному, то он осуждал Лиссу. Конечно, он был слишком стар для нее, конечно, о браке не могло быть и речи, но он хотел, чтобы она провела остаток жизни в одиночестве, страдая по нему, как принцесса, плененная в высокой башне, куда не доберется ни один мужчина. Это было смехотворным видением старинных романов, вроде легенд о короле Артуре, но именно этого и требовало раздутое, трепещущее эго Мака Тевернера. Он медленно пошел прочь от дома.

Через некоторое время он осознал, что идет не в том направлении — идет на юг, к Центру и к Лиссе Гренобль, но повернуть назад не было сил.

Глава 10

Резиденция Администратора была большим величественным шестиугольником, облицованным местным мрамором; дом стоял на вершине округлого холма как глазурь на пирожном. Тевернер презирал его вид днем за настойчивую приверженность к колониально-губернаторской архитектуре прошлого Земли, но ночью дом выглядел гораздо лучше.

Тевернер перепрыгнул через ограду, окружавшую холм, морщась от боли в ноге, и стал подниматься вверх. Здание, льющее свет из многих окон, висело в темноте над ним и выглядело театральным, двумерным. Думая, не задает ли Говард Гренобль один из своих любимых обедов, Тевернер подошел к задней стороне дома. Он попытался еще раз решить, что он скажет Лиссе, разумеется, если ему удастся встретиться с ней незаметно для других. О своей инстинктивной уверенности, что Фаррел ей не пара, несмотря на его молодость, богатство, красоту и связи? Что он, Тевернер, великодушно пересмотрел свои прежние решения, и теперь она может стать женой человека, ожидающего, возможно, смертного приговора? Или просто скажет «Прощай»? Ну, что-нибудь да скажет.

В задней части дома было темно. Тевернер подергал двери и оконные рамы: все было закрыто, и он полез по витому столбу на балкон. Одна из спален на этом этаже принадлежала Лиссе, но он сам не знал, которая, да и в любом случае Лисса вряд ли была там, если был поздний обед. Самое лучшее спрятаться где-нибудь, пока все не лягут спать, а потом войти внутрь и отыскать комнату Лиссы. Он оглядел балкон. Несколько стульев и медленно вращающиеся лунолюбивые растения находились у балюстрады, но представляли сомнительное укрытие.

— В мою комнату никто никогда не заходит, — сказал знакомый тонкий голосок. — Почему бы тебе не спрятаться там?

Бетия! Тевернер скрыл испуг и обернулся.

— С чего ты взяла, что я хочу спрятаться?

Миниатюрная фигурка в длинном халате смотрела на него из арки в конце балкона. Он на минуту почувствовал злобу на обстоятельства, вынудившие ее расти в одиночестве.

— Пройди здесь, — сказала Бетия.

Тевернер заметил манеру, с какой она отделалась от его вопроса, и улыбнулся. Он вспомнил, что для трехлетнего ребенка нет ничего удивительного в том, что кто-то вдруг захотел спрятаться. Он кивнул и пошел за ней через арку. Она прошлепала перед ним в свободных домашних туфлях, удостоверилась, что в коридоре никого нет, и поманила его с видом заговорщицы. Ее комната, первая по коридору, была освещена только одной лампой у кровати.

И Тевернер снова поразился, что комната не имеет никаких признаков детской.

— Где твои игрушки, Бетия?

— В ящике, конечно, — удивленно ответила она.

— А почему ничего из них не лежит на твоей постели?

Кукла или еще что-нибудь.

— Это негигиенично.

— Но они составили бы тебе компанию.

Бетия громко фыркнула:

— Кукла для компании!

Она тихо засмеялась, и Тевернер почувствовал, что его переполняют эмоции, которых он не мог определить. Возможно, любовь, но сильно затушеванная почтением. Эта крошечная пылинка человечества за три коротких года своей жизни развила интеллект, юмор, мудрость. "Способность производить таких детей, как Бетия, — подумал он вдруг, — было главной претензией человечества на право защищать Вселенную, взять верх над сиккенами. Однако где-то что-то пошло неправильно, и каждый час сотни хрупких мужественных бетий умирают под ногами сиккенских воинов на границах Федерации. Сколько лет будет Бетий, когда чужаки доберутся до Мнемозины? Двадцать?

Может, меньше. Никакого общения ни мыслью, ни словом никогда не происходило между человеком и сиккеном, но перенос штаб-квартиры КОМсэка на Мнемозину может стать известным сиккенам, и в этом случае планета станет первой целью…"

— Ты пришел увезти Лиссу?

— Нет. Я хотел бы, но теперь это невозможно. Я просто хотел поговорить с ней.

— А почему ты не увезешь ее?

— Не могу. — Тевернер заколебался. — К тому же ведь она выходит замуж за полковника Фаррела.

— Да, но…

— Что — но?

— Он темный человек.

— Темный? — Тевернер заметил, что она подчеркнула это слово, и решил проверить. — Лисса тоже темнокожая.

Кукольное лицо Бетий выразило разочарование.

— Он темный человек, — спокойно повторила она. — Но у тебя и у Лиссы… один цвет. Это очень странно.

— Что ты имеешь в виду, Бетия?

— Мне пора спать, — сказала она решительно, вылезая из халата.

Тевернер помог ей лечь в большую постель и укрыл ее прямое маленькое тело. Она лежала в центре кровати, вытянув руки по бокам, на лице была спокойная сосредоточенность.

— Спокойно ночи, милая, — сказал Тевернер, но ответа не последовало. Он с минуту смотрел с растущим чувством печали на отливающие перламутром черты ее лица, а затем погасил свет. Бесполезность его собственной жизни как бы окружила его стенами темноты. Он подошел к окну и раздвинул тяжелые шторы.

Блеск лунных фрагментов отражался в бассейне. Далеко за деревьями свет Центра и еще более ослепительный — нового города подчеркивали претензии человека на эту часть Галактики, но надолго ли? Даже без угрозы сиккенов, долго ли человеческий караван сможет идти через яркий блеск сокровищ мироздания? Сколько столетий? Душа требует, чтобы ответ составлял бесконечное число, потому что меньшее ее не удовлетворяет, но разум знает другое. Удивительно, что такое, казалось бы, мелкое событие, как открытие одной элементарной атомной частицы в маленькой лаборатории на Земле в начале XXI века, могло разбить надежды человечества на коллективное бессмертие.

Тахион, не могущий существовать при скоростях ниже световой, набрал скорость распространения энергии до такого ускорения, что смог пересечь Галактику за долю секунды. Он открыл космос человеческому роду, но в тоже время закрыл двери будущего, потому что континуум молчал. Благодаря тахионному коммуникатору цивилизации могли переговариваться через расстояния в тысячи световых лет. Единственное ограничение состояло в том, что с увеличением скорости уменьшалась энергия частицы. Но вместо эфирного соприкосновения с голосами разума, поиск тахионов не дал ничего. Протяженность времени слишком велика. Цивилизации поднимались, расцветали и умирали, но быстролетные мгновения галактического времени, когда соседи были на своей технологической вершине, редко совпадали.

Только горсточка пульсаров — искусственно включенных маяков, терпеливо подающих сигналы, шептали о культурах, которые родились, насладились своим коротким часом и исчезли в невообразимо далеком прошлом. И новая информация означает, что ценности, указанные в страшной таблице Ван Хорнера для времени жизни и вероятностях разрушения технологических цивилизаций, должны быть радикально пересмотрены. Земная цивилизация вошла в фазу развития, описанную как Тип II — способность утилизировать и направлять полный объем излучения своей звезды, — и жизнь, согласно первоначальной таблице Ван Хорнера, предположительно продлится 6500 лет.

Но пост-тахионный пересмотр уменьшил цифру до 2000 лет. А неудачная космическая шутка, поместившая человеческую и сиккенскую цивилизации в одном пространстве и времени, похоже, уменьшит этот жалкий отрезок времени до точки исчезновения…

Все это кружилось в голове Тевернера, когда он услышал за окном голос Джервеза Фаррела. Он поглядел вправо и увидел, что конец балкона всего в нескольких футах от окна Бетии. Фаррел наклонился над балюстрадой и смотрел на новый город. Он был в вечернем костюме и курил тонкую сигару.

— …сознаюсь, что вы потрясли меня, мой мальчик, — отчетливо слышался голос Говарда Гренобля, хотя самого его Тевернер не видел. — Я нахожу, что во все это весьма трудно поверить.

— Да? — холодно отозвался Фаррел. — Я не привык, чтобы в моих словах сомневались.

— Нет, нет, я не собирался предположить… это просто… просто я не представлял, что КОМсэк так доверяет решениям МАКРОНа.

— МАКРОН — логическая машина, в распоряжении которой вся сумма человеческих знаний. И она не выдает готовых решений. Это надежный инструмент для определения вероятности ценностей, но никоим образом не для выноса решений. — В голосе Фаррела слышалось раздражение. — Я оправдался?

— Все ясно, спасибо. Но почему здесь, на Церуле? Какие факторы повлияли на МАКРОН, что он сделал эту… рекомендацию?

— Ответ на этот вопрос знают не больше шести человек во всей Федерации, — сказал Фаррел.

— Ясно…

— Вы понимаете необходимость этого?

— Конечно, такое знание должно быть ограничено.

Простите меня за мои вопросы… — Голос Гренобля стал больным. — Война казалась всегда такой далекой от Церулы, и вдруг вся штаб-квартира КОМсэка налетела на нас…

— Налетела на вас… Можно подумать, что вы говорите о саранче.

— Вовсе нет. Я польщен. Весь мой штат гордится. Наверное, именно это МАКРОН и имел…

Фаррел резко, ядовито засмеялся.

— МАКРОН встал вам поперек горла, не так ли, Говард? Я скажу вам, что именно вас раздражает во всем этом деле: тот факт, что решение разместить здесь штаб-квартиру исходит не от моего дядюшки, который сказал бы что-нибудь вроде: "Я знаю идеальную планету, джентльмены. Вы будете очень рады остановиться на Церуле — у старого Говарда Гренобля отличная кухня и первоклассный винный погреб".

— Вы слишком далеко заходите, Джервез.

— Просто пытаюсь вернуть вас к реальности. Мы, армия, ведем войну с невообразимо сильным и опасным врагом…

— О, да, — вставил Гренобль, — я слышал, что прошлой ночью обстреляли ваш геликоптер.

В наступившем молчании Тевернер улыбался, оценив умение старика пользоваться стилетом. Он, вероятно, отлично понимал, как Фаррел будет уязвлен напоминанием, что он никогда не был ближе десяти световых лет к областям максимального проникновения.

— Ваш друг Тевернер ответствен за это, — возразил Фаррел. — Я не разрешал использовать тяжелое оружие, но я знаю, что пять рейдеров не будут надоедать вам более, а скоро я получу и остальных.

— Вы возьмете остальных? Со слов генерала Мартинеса я понял, что вам поручена совсем другая работа.

— Мы получим остальных — какая разница? — Сигара Фаррела яростно вспыхивала, противореча небрежности его слов.

Тевернер вздохнул с облегчением. Пятью «рейдерами», упомянутыми Фаррелом, видимо, были Шелби и те четверо, включая Джоан М'ваби, которые были аннигилированы, когда пытались пройти в ворота. Вспоминать об их смерти было больно, но Тевернер по крайней мере знал, что никто из остальных не схвачен. Два месяца интенсивной тренировки на самосохранение, которую он дал им, видимо, пошли на пользу. Все они теперь на пути к озеру Брус и, миновав его, затеряются в северном архипелаге.

Это многое снимало с его совести.

— Однако холодновато, — сказал Фаррел.

— Я думал, что мы поговорим насчет организации свадьбы. Времени остается мало, знаете. Все было решено так поспешно…

— Я оставляю все детали на вас, Говард. Вы лучше разбираетесь в этих вещах. А сейчас наши гости, наверное, удивляются, куда мы исчезли…

Мужчины ушли с балкона. Тевернер остался у окна на несколько минут, а затем задернул шторы. Пройдет еще несколько часов, прежде чем он получит шанс пробраться в комнату Лиссы, а легкая дрожь в коленях говорила, что он еще не оправился от большой потери крови. Он подошел к постели и прислушался к дыханию Бетии. Она спала. Он лег на пол подальше от двери и заставил себя расслабиться.

Когда он проснулся, в доме стояла абсолютная тишина.

Часы показывали два часа ночи. Он с трудом встал и приоткрыл дверь. В коридоре было ночное освещение, но полная неподвижность воздуха убедила его, что можно выйти.

Взглянув последний раз на одинокую фигурку Бетии, он закрыл дверь ее спальни и пошел к лестнице. Комната Лиссы была на том же этаже, но, кажется, в другом крыле, и ему нужно было пройти три стороны широкой лестничной клетки. Пройдя застеленный ковром коридор, Тевернер остановился, ругая яркое освещение на площадке. Кто-то по небрежности не выключил полный свет на потолке, а агорафобия Тевернера, заботливо воспитывающаяся в течение последних двух месяцев, заставляла рассматривать ярко освещенное место как решительно небезопасное.

На стене коридора, у поворота, он увидел два выключателя. Один, наверное, был для коридорных ламп, но как насчет второго? Относится ли он к освещению на площадке? Надеясь, что при выключенном свете он привлечет меньше внимания, чем при полном освещении, Тевернер повернул выключатель. Свет на площадке замигал, но не выключился.

Тевернер с удивлением уставился на выключатель, пытаясь представить себе электрическую схему, при которой свет тускнеет, а затем загорается снова. Может, этот выключатель относился к какому-то узлу, берущему энергию, в этом случае лучше всего оставить его в покое. Он повернул выключатель в его первоначальное положение. На этот раз свет на потолке выключился на целую секунду, а затем загорелся в полную силу.

Решив, что в выключателе какой-то странный дефект, он вдруг сообразил: схема самая обычная. Виной тому двухсторонний выключатель. Видимо, кто-то в другом конце схемы включил свой выключатель чуть-чуть позднее Тевернера. И этот кто-то находится в другом коридоре, всего в нескольких ярдах, скрытый от него поворотом стены!

— Кто там? — громко спросил мужской голос.

Тевернер повернулся и бесшумно побежал назад, мимо комнаты Бетии и закрытой теперь балконной двери, пока не обогнул тупой угол здания. Он прижался к стене и подождал. Услышав легкий шелест приближающихся шагов, он пробежал по коридору, открыл дверь в конце его и остановился на площадке главной лестницы, прямо перед вооруженным охранником. Ружье охранника висело на плече, а в руках были две чашки кофе.

— Отставить, солдат, — сказал Тевернер командирским голосом. — Тебе повезло, что полковник спит.

Он прошел мимо охранника к лестнице. Мозг его работал четко. Вооруженная охрана в резиденции Администратора? Значит, гости, о которых упомянул Фаррел — высокое начальство, военное или какое-нибудь другое. Он, Тевернер, выбрал самую лучшую ночь, чтобы посетить Лиссу! Он начал спускаться по лестнице в главный холл, который казался пустым. Солдат на площадке растерянно смотрел ему вслед. Тевернер еще не дошел и до половины лестницы, когда из коридора на площадку выскочил тяжеловесный сержант, тот самый рыжий сержант, которого Тевернер оглушил в воротах армейской базы.

— Остановить этого человека! — заорал сержант.

Тевернер метнулся вниз, перепрыгивая через ступеньки с риском упасть. Летящий прыжок вынес его на середину холла — как раз тогда, когда из швейцарской выскочил второй охранник. Столкновение отнесло Тевернера прямо на мраморную колонну. Он отступил, вроде бы не пострадав, но затем упал, как подрубленное дерево.

Швейцарская была длинной и узкой, освещенной одной холодной люминесцентной полосой, которая бросала зловещий свет на скудную меблировку. Тевернер со скованными за спиной руками сидел на жестком стуле и пытался совладать с болью, пронизывающей его тело при каждом вдохе.

"Я сломал себе ребра", — подумал он. Зрение с трудом сфокусировалось. Рыжий сержант стоял у двери с поднятым пистолетом. Повернув глаза, Тевернер увидел Фаррела, сидевшего на краю стола. Волосы его были взъерошены, сквозь незастегнутый мундир виднелась коричневая густо заросшая грудь. Глаза горели от возбуждения.

— Ладно, сержант, — сказал он. — Можете оставить нас одних. Не думаю, чтобы тут были какие-нибудь неприятности.

— Есть, сэр.

Сержант повернулся к двери.

— Да, сержант.

— Да, сэр?

— Как только придет коробка, сразу же вернетесь сюда.

— Есть, сэр.

Сержант исчез.

— Вы мне не нравитесь, Тевернер, — сказал Фаррел, как только они остались одни. — И знаете, почему?

— Возможно, потому, — Тевернер подавил сильный позыв к рвоте, — что вы лысеете, а я нет?

— Отлично, полковник. Прямо в точку. — Фаррел небрежно покачал ногой. — Причина, по которой вы мне не нравитесь, кроме этого факта, что вы, архаически выражаясь, деревенщина, состоит в том, что вы встаете мне поперек дороги.

— Собираетесь еще раз столкнуть меня с лестницы?

— Продолжаю, полковник. Как я уже сказал, вы становитесь мне поперек дороги, а я не могу позволить никому ставить мне подножку, потому что для родственника Президента тропа уже достаточно крепка, и я хочу строить свою военную карьеру своими силами.

Тевернер хотел было насмешливо хмыкнуть, но что-то булькнуло у него в горле. Он подозревал, что это кровь.

— Это дельце с геликоптером прошлой ночью было направлено против меня. Генерал Мартинес воспользовался этим как предлогом, чтобы перевести меня на другую работу.

— Крепко, — с трудом выговорил Тевернер.

— Подобная вещь плохо выглядела бы в моей характеристике. Но теперь, когда вы так любезно предоставили себя моему попечению, все будет читаться совсем по-другому.

— Вот как?

— Да, потому что вы скажете мне, где я могу взять ваших друзей немедленно и без всякого шума.

— Сожалею, но не знаю, где они.

Тевернер забыл даже о боли в груди. Прийти в дом Лиссы в этих обстоятельствах было безумием, флиртом со смертью и, кроме того, непростительным эгоизмом. Он точно знал, где беглецы предполагали встретиться, а дни, когда мужественный человек мог утаить информацию от инквизиторов, давно миновали.

— Вы не знаете, где они? — спокойно сказал Фаррел, доставая сигару из нагрудного кармана. — Тогда вам не о чем жалеть — в этом смысле, по крайней мере.

Он закурил и непринужденно выпускал завитки дыма.

Его хмурый, расхристанный вид и расстегнутый парадный мундир напомнили Тевернеру персонаж из классической оперы, и его мозг — совсем некстати начал придумывать название к опере.

В дверь постучали. Когда она открылась, Тевернер увидел толпившихся в холле военных. Вошел сержант с черным ящичком в руке и быстро прикрыл дверь.

— Хорошо, сержант. — Фаррел погасил сигару. — Команда военной полиции не прибыла еще?

— Нет, сэр. Они в пути.

— Отлично. Это не займет много времени. Вы умеете обращаться с иглой?

— Нет, сэр.

Сержант явно чувствовал себя неловко.

— Ничего сложного. Воткнете ему в шею и нажмете поршень. А пока дайте-ка мне это. — Он указал на пистолет сержанта и нетерпеливо пошевелил пальцами, пока пистолет не лег ему в руку. — Теперь — начинайте.

Сержант открыл ящичек и достал гиподермический шприц, извиняющимися глазами глядя на Тевернера. Сердце Тевернера забилось. Он не был уверен, что именно было в шприце, но не сомневался, что через несколько секунд после проникновения этого препарата в кровь он выболтает Фаррелу все, что тот хочет знать. Он безуспешно пытался снять наручники, в то время как его нервы выкрикивали невыносимое отчаяние: "Отец, мать, простите меня, простите меня…" Этот безмолвный крик замолк, когда Тевернер нашел единственный выход в зияющую, милосердную беззвездную ночь.

Он низко опустил голову и позволил сержанту вогнать иглу. Боли не было, лишь ощущение дергающего жара. Он подождал, пока вынут иглу и руки сержанта расслабятся, а затем стремительно вскочил со стула головой вперед.

Фаррел, все еще сидевший на краю стола, был так удивлен, что не успел отклониться. Тевернер опрокинул его на спину и впился зубами в его горло.

Он слышал прерывистое дыхание Фаррел а, чувствовал дуло пистолета на своем боку. Пистолет щелкнул раз, второй. Тяжелые пули прошли через грудную клетку, и смерть расцвела перед глазами Тевернера, как черная роза, раскрывающая лепестки ночи.

И он упал в нее, благодарно отдавая жизнь, которая никогда по-настоящему не принадлежала ему.

Глава 11

Мелисса Гренобль не знала, долго ли она простояла у высокого окна, прижавшись лбом к холодному стеклу.

Заря нарисовала призрачные серые арки на небе, когда Лисса увидела, как выносят металлический контейнер с телом Мака Тевернера. И когда военный грузовик поехал с легкомысленной скачущей скоростью, у Лиссы потекли слезы. Она перебрала в памяти каждую минуту, проведенную с ним, горечь утраты длилась вечность — однако мир снаружи не изменился: все еще была заря, сверкающий серебряный туман лежал над миром и искажал перспективу так, что здания Центра стали обрубленными силуэтами.

Стекло как бы вытянуло весь жар из ее тела, но она не могла уйти. Одно слово звучало в ледяном холоде ее мозга: почему? Почему? Почему? Что было сутью всей жизни Мака? Почему смерть так рано коснулась его, потребовала его к себе до финального факта суетности?

Под печалью лежало тупое чувство оцепенения. Когда она впервые встретила Мака, на нее произвели впечатление его физическая сила и самостоятельность мышления.

Но его самоуверенность, его преувеличенная сдержанность во всем, что касалось проявления эмоций, отталкивали ее, как и всех, кто встречался с ним.

Но она увидела и совсем другого Мака Тевернера, который смотрел на все аспекты жизни с безграничным сочувствием. Она старалась выявить этого скрытого Мака и нашла новый уровень выполнения этой высшей формы созидательного искусства. Их последняя ночь была доказательством, в котором она нуждалась…

И теперь она спрашивала себя, можно ли поверить, что ориентировавшийся на смерть Мак сыграл свою высшую игру, что он пришел из леса, как волк-убийца и был застрелен в зверином акте убийства. Джервез показывал ей свое изорванное горло, но она вспоминала спокойные мученические глаза Мака и трясла головой, инстинктивно отступая.

Был и еще один фактор, на интеллектуальном уровне: она знала фантастическую компетентность Мака. Если бы он пришел ночью как убийца, он выполнил бы свое намерение быстро, тихо и профессионально. Но какова же альтернатива? Из глубины ее тела пришел шепчущий ответ — дрожащий, грустный, убедительный. Может, Мак услышал о ее помолвке, и это известие пустило по ветру весь его инстинкт самосохранения. Не потерял ли Мак свою жизнь из-за любви к ней? Если это так, она не станет женой Джервеза, да и ничьей вообще…

— Лисса, — раздался за ее спиной слабый голосок. — Лисса!

Она повернулась и увидела поднятые к ней серые глаза Бетии, наполненные слезами, и вспомнила, что ребенок и Мак испытывали друг к другу удивительную привязанность.

— Что с тобой, Бетия?

Лисса встала на колени, чтобы ее лицо было вровень с торжественным, неправдоподобно идеальным лицом Бетии.

Неожиданно они обнялись.

— Не кричи, Лисса. Я чувствую, что ты молча кричишь. Я чувствую боль.

— Я не могу удержаться. Не могу. Ты не понимаешь. — Лисса почувствовала, что ее самоконтроль ускользает с возрастанием эмоционального давления. Бетия, странная маленькая Бетия была единственной в мире, кому она могла доверить свои мысли. — Я думаю, что Мак приходил увидеть меня. Я думаю, что я виновата в… Ох, Бетия, я не могу больше оставаться здесь.

— Но… куда же ты пойдешь?

— Не знаю. Может быть, на Землю. Я должна уехать.

— Значит, ты не выйдешь за полковника Фаррела?

— Нет, я…

Лисса почувствовала, как тонкое тело Бетии напряглось и оттолкнулось от нее.

— Мак был прошлой ночью в моей комнате. Я говорила с ним.

Лицо у Бетии изменилось и стало надменным как у маленькой императрицы.

— В твоей комнате! — горло Лиссы сжал безотчетный страх. — Зачем?

— Он там прятался. У него был нож, он сказал, что ударит им меня, если я пикну.

— Я не…

— Это правда. — Бетия внезапно как бы стала выше ростом. Глаза были невидящие, голос звучал неумолимо, безжалостно. — У него был нож. Он сказал мне, что собирается убить полковника Фаррела.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЭГОНЫ

Глава 1

Боль. Быстро нарастающая, быстро спадающая.

Дислокация. Переход. Пробуждение.

Звезды можно пробовать на вкус. И слышать. Звезды можно также и видеть, но как — это не сразу понятно.

Пространство не черное. Оно бежит, кружится и переливается тысячью красок, видимый спектр которых скрывается лишь на долю минуты. Наиболее рельефным в этом регионе является восхитительная пульсация и перемещение цветов, разброс частиц новых звезд, сталкивающихся с вездесущим водородом межзвездного пространства.

Процесс обретения этого знания пока тоже не ясен.

Щедрое солнце плывет в медленном величии, свободно предоставляя свою помощь. Еще ближе планета горит особым, божественным нейтральным огнем обитаемого мира.

И вокруг колышется Мать-масса, обширная, устрашающая, вечная…

"Я думаю, что я все-таки жив". Невероятное понимание не сопровождается шоком — нет ни регулирующих желез, ни потока крови, ни органических насосов, но сознание Тевернера — радужный мост к ближайшему окружению.

Серебряно-голубое облако придвинулось ближе. Разреженный овоид слабо светящегося газа, однако Тевернер, благодаря своему новому восприятию, увидел в нем человеческое лицо. Облако также походило на молодого сильного мужчину в военных доспехах, сгорбленного старца, улыбающегося мальчика, свернувшегося зародыша, слившихся в единое целое.

"Добро пожаловать в жизнь! Не бойся. Я — Лабинус". — Одновременно пришли три мысли.

"Я не понимаю".

Тевернер осознавал, что его мысль преодолела пространство. Он почувствовал тепло и уверенность — живой?

Вблизи плавали другие овоиды. Он настроил свое восприятие, и осведомленность изменилась. Пространство наполнилось сияющими индивидуальными лицами. Бесчисленные миллионы лиц.

"Я помогу тебе, ты быстро приспособишься. Войди в меня". — Лабинус подошел ближе.

Тевернер сообразил, что он тоже блестящий овоид. Затем с его мозгом слился другой мозг. С первого же мгновения контакта он узнал Лабинуса лучше, чем знал кого-либо в жизни — пережил его детство на севере Франции во времена цезаря Августа, солдатскую службу в Седьмом легионе в Галлии, Британии и Африке, выход в отставку в звании центуриона, жизнь на маленькой ферме, воспитание четверых сыновей, смерть летним жарким вечером на открытом воздухе, под дубом…

Тевернер отодвинулся, чувствуя себя неловко.

"Расслабься. Верь. Отдай себя", — сказал Лабинус.

Тевернер снова вошел в контакт и на этот раз не почувствовал неудобства, потому что он и Лабинус были братьями, делившими рождение, жизнь и смерть. Он смутно и благодарно понял, что Лабинус впитал изгибы его, Тевернера, жизненной линии, и это не было неприятно.

Они смешались, как распустившиеся цветы и насекомые вокруг них, и окрасили пространство безымянными оттенками энергии, а твердые звезды хрустели, мягкие звезды шептали, и питание шло от солнца, и Мнемозина горела жизнью, и Мать-масса растягивала вокруг свои бесплотные ветви…

Знание, — объективное и молчаливое, затопило Тевернера.

"Главная и универсальная единица жизни — эгоны, — сообщил Лабинус. Они создают облака энергии в межзвездном пространстве, питаясь мельчайшим количеством энергии звездного света. Они рождаются непрерывно, потому что эгон в своем первичном состоянии впечатывает свой рисунок в поток первобытной энергии и таким образом создает других своей породы".

"Ты — эгон?" — мозг Тевернера шагнул вперед.

"Да".

"А я?"

"Тоже".

"Самоподдерживающийся образец энергии. — Тевернер сделал интуитивный скачок. — Это означает…"

"Да. Ты бессмертен".

"Бессмертен! — Галактики, кажется, остановились в своем движении. — Но если я родился в космосе… здесь… почему же я жил как человеческое существо?"

"В первичном состоянии эгон не имеет личности, — продолжал Лабинус. Он лишь сущность жизни и имеет противоэнтропическую тягу вперед к более высокой ступени организации. Он достигает этого путем установления связи с новосотворенным существом, живущим в физическом плане. Существо-хозяин может быть человеком, животным, птицей, рыбой — любым существом, имеющим определенный уровень врожденной сложности нервной системы и способным к развитию. В пространственно-временном континууме так много эгонов, что каждое разумное или полуразумное создание, которое когда-либо существовало, имеет прикрепленного к нему эгона".

"Я все-таки не понимаю".

"Являясь частью окружения, идеально подобранный к межзвездной среде эгон не вынужден развиваться. Он останется навсегда несамостоятельным кочевником панспермической мысли-массы, но инстинкт движения вперед к высшей стадии бытия влечет его к формированию связей с тем существом, которое родилось во враждебном окружении, заставляющим его развивать свои силы, чтобы существовать".

"Значит эгон — дубликат?"

"Когда физический хозяин растет и зреет, его центральная нервная система становится невероятно сложной через взаимодействие тела с окружающей средой. Это развитие соответствует во всех деталях развитию эгона. Но когда хозяин умирает, эгон освобождается от своего добровольного рабства. Снабженный индивидуальностью, высшей сложности рисунком самоподдерживающейся энергии, он возрождается в своем наследии бесконечной жизни.

Итак, смерть хозяина — просто дверь в новую жизнь, потому что он эгон".

Поток информации затоплял Тевернера, и он снова чуть-чуть отделился от Лабинуса, нарушив мысленный контакт. Вселенная толпилась вокруг него, пылая мириадами энергетических красок, полная движения и жизни.

"Слишком много", — сказал он.

"Не беспокойся. Привыкнешь. Время есть".

Мысли, направляемые к нему Лабинусом, в сущности, не были одновременными, как теперь понял Тевернер, когда заметил, как быстро его мыслительные процессы становятся равными процессам Лабинуса. Холодный энтузиазм зашевелился в нем, когда он начал усваивать истину о феномене, именуемом Жизнь.

"Я еще не очень ясно понимаю, — передал он. — Мак Тевернер — мое физическое тело — мертв, однако я жив".

"Да. Одна копия книги сгорела, но другая цела".

"И я никогда не умру?"

"Ты никогда не умрешь. — По лицу Лабинуса прошла тень. — От естественных причин…"

"Значит мои родители живы?"

"Подожди. — Пауза. — Да, твои родители живы".

"Я могу говорить с ними?"

"Возможно, при случае. Они — часть субмассы".

Энтузиазм Тевернера возрастал. Это было странное, холодное пламя, оно показалось ему тревожным, но его мозг прыгнул вверх, в вечную среду сверкающей нервной энергии, бьющей на слиянии двух великих потоков человеческой мысли: спиритуализма и материализма. Классические религии Земли, формулировки древних инстинктов Мака доказывались нитями чистой силы, размножающейся среди звезд. Жизнь вечна; вначале она связана с телом, но независима от него. Смущение и страх вторглись в сознание Тевернера вечность, бесконечность…

"Ты не одинок в пути", — мягко сказал Лабинус, и за его мыслями мерцали концепции еще более обширные, чем те, что уже влились в мозг Тевернера.

Мать-масса! Тевернер глядел в пугающе яркое облако, окружавшее Мнемозину, и потребность, которая всегда составляла большую часть его жизни, хотя он и не знал об этом, внезапно была удовлетворена. Родилось ощущение свершения и полноты, смешанное с эмоциями, превышающими эмоции человеческой копии.

"Скажи мне!"

"Нет надобности говорить, мой друг. Все, во что ты верил, — правда. Лабинус готовился отойти. — Иди с жизнью".

"Ты пойдешь со мной?"

"Позднее. Надо принять других".

Тевернер почувствовал, что его тащит к Матери-массе, сначала медленно, потом с усиливающейся скоростью.

Пространство было заполнено эгонами. Он проходил сквозь них, они сквозь него. При каждом контакте обменивались жизнями, сознание Тевернера распухало от памяти тысяч существований, но он все еще был на внешних границах Матери-массы. Знание его судьбы распускалось в нем самопроизвольно…

Эгоны — существа общительные, объединенные какими-то приближающимися к бесконечности связями через взаимодействие их личностей. Они не покидают живущих особей на их родной планете до тех пор, пока жизнь полностью не иссякнет в этом мире. На этой стадии, когда история жизни полностью закончена для планеты, невообразимо обширная корпорация личностей, составленная из всех разумных существ, когда-либо живших на планете, покидает ее.

Затем происходит бесконечное паломничество через вечность к интеллектуальным приключениям, что вне пределов понимания любого единичного мозга. Возможно, для прохода через другой континуум, когда этот континуум умирает от смертельного накала, чтобы оплодотворить новые миры, вдохнуть жизнь в миллиарды свежих планет; возможно, для того, чтобы объединиться с другими мировыми мозгами, и объединяться снова и снова в поисках Предела.

Жажда Тевернера к абсорбции росла, и с ней росла и его скорость. Сияющие ветви эгон-массы открылись, сложились вокруг него, обволокли. Затем пришла боль. Тевернер остановился.

"Жизнь, — закричал он в страхе, — ты отталкиваешь меня?"

Ответ пришел со всех сторон сразу.

"Нет, мой друг, не отталкиваю. Загляни в себя".

Он повернул свой мозг внутрь. Боль зародилась глубоко внутри его собственного существа, но, однако, пришла снаружи. Не из реального снаружи, где все было заполнено блеском разбросанных красок, но из другого снаружи, из ограниченного, тоскливого сна-существования, которое он знал до… до… Ощущение нежелания, отвращения, но физическая связь была еще очень сильна, и он был вынужден вспомнить… до… до того, как Джервез Фаррел спустил курок. Фаррел убил Тевернера, но было что-то еще, что в это время казалось более важным. Недовольство Тевернера росло: неизвестная сила держала его, привязав к обстоятельствам темной игры, в которой он когда-то участвовал.

Он хотел… он хотел, чтобы это случилось… Он вынудил Фаррела убить его, потому что… потому что иначе Тевернер выдал бы информацию, которая привела бы других к смерти.

Несмотря на его сопротивление, воспоминания вернулись: КОМсэк, устроивший штаб-квартиру на Мнемозине, война с сиккенами, видение красивого женского лица, странно затемненного… Лисса!

Тевернер растерялся. Лисса. Она держала его. Но как?

И зачем? Возможно ли, что смутно припоминаемая вещь звалась любовью и вызвала такие прочные цепи, что он не мог разорвать их? Холодная ярость разлилась в нем.

"Отпустите меня, — просил он, — я должен жить. Я требую своей жизни, отказываюсь быть связанным с тьмой".

"Потерпи, — прошептал ближайший эгон. — Перед тобой вечность".

"Как я могу ждать, когда я познал Жизнь?"

"Ты должен ждать, — мысль была полна сострадания, — до тех пор, пока связь не порвется".

"Но я не…"

Мысль Тевернера потерялась, потому что Вселенная вокруг него взорвалась в хаосе. Эгоны бросились через него в неожиданном бегстве, из них выбивался страх, как кровь из артерии. Цвета угрожающе изменились, Мать-масса корчилась и кричала миллионами беззвучных голосов, и два черных крыла прокладывали свой быстрый и жестокий путь через центр мальстрема.

Крылья резко свернулись и исчезли.

По их следам шло молчание и чувство непереносимой скорби. Возобновив контакт, Тевернер почувствовал пульсирующую сквозь него печаль, а с ней невероятное сознание, что эгоны мертвы. Эгоны — наследники вечности — убиты черными крыльями, и боль, испытываемая их товарищами, бесконечно сильнее той, что чувствует человек, стоящий на коленях у смертного ложа любимой. Скорбь переполнила Тевернера, вытеснив из его мозга все мысли.

Через какое-то время он вернулся к области сознания.

"Я видел два черных крыла. Это… враг?"

"Нет, это не враг".

"Я не понимаю".

Пауза, и Тевернер почувствовал, что сейчас узнает о чем-то худшем, чем существование неумолимого врага.

"Единственные существа, могущие уничтожить эгонов, — это люди, и они делают это, даже не зная о нашем существовании".

"Но крылья…"

"Крылья космических кораблей Федерации, прибывших на Мнемозину, мой друг. Крылья баттерфляй-кораблей".

Глава 2

Каким-то образом смерть укрепила физическую связь Тевернера с Лиссой.

Неизменившиеся элементы его характера, отзываясь на положение эгонов, казалось, возобновили для него эмоции темной игры. Интенсивная боль в бесформенных контактах напомнила ему, что человечество тоже стояло перед эквивалентом черных крыльев — сиккенским воином. Принципиальное различие было в том, что сиккенская психология, культура, мотивы их желания уничтожить человечество были непонятны людям, в то время как эгоны прекрасно знали природу своего бедствия.

Межзвездный двигатель Буссарда, названный так после двадцатого столетия по имени физика, задумавшего его, использовал в пространственной обстановке принципы обычного реактивного двигателя — в том, что касалось окружающей среды. Два огромных магнитных поля, протянувшиеся в космосе на сотни миль от корабля, стремились ионизировать материю, чтобы использовать ее и как рабочую газообразную среду для обеспечения реактивной массы, и как источник энергии для термоядерного реактора.

Суперпроводящие наносы, создаваемые полями, предназначались для отклонения тяжелых частиц от жилых помещений и других чувствительных отделов корабля.

В первоначальном чертеже Буссарда было показано, что ионизацию среды перед кораблем будет производить внешнее оборудование, но развитие лазерной энергии дало другой ответ. Изливая энергию гамма-лучей в подходящую звезду, можно заставить ее стать Новой, благодаря чему тысячи кубических световых лет космоса будут заполнены энергетически мощной материей. Торговые пути Федерации были вымощены обломками уничтоженных звезд. Природа Галактики изменилась от встречи с диктатом человеческой торговли. В этих неестественно активных районах корабли могли эффективно увеличивать скорость до шестикратной световой, при которой тахионная форма обретала жизнь, и поэтому никто, кроме горстки философов и поэтов, никогда не протестовал против беспримерной беззаботности человеческого рода по отношению к влиянию их проектов на структуру континуума.

Похожие на крылья магнитные поля дали космическому кораблю его популярное название — баттерфляй-корабль.

"Прелестное, причудливое название, — думал Тевернер, — для величайшей трагедии, в которую когда-либо попадала человеческая раса".

Когда контакты с окраиной эгон-массы стали тверже и более многогранными, он обнаружил, что мрачное сознание этой трагедии растет в нем, но не в границах мыслей и идей, а в чистых концепциях. Плывя между странными перспективами красоты и новых красок, он рассматривал эти концепции. В его мозгу повернулся ключ, дверь открылась и из незнакомого угла брызнул резкий свет на прошлую жизнь Тевернера, на всю человеческую историю.

Как только разумная жизнь зашевелилась по лику Земли, вокруг образовалась эгон-масса, сосредоточившись не столько на самой планете, сколько в ее биосфере, на разнообразных, однако связанных между собой формах жизни.

В эгон-массу входил всякий мозг, когда-либо существовавший на Земле. Гений, дурак, хмурая обезьяна, спящая собака, убийца, святой, дикарь, физик — все были там. Трепетно-прекрасные эгоны детей, умерших в материнской утробе, смешивались с цезарями, отдавая то, что восприняли, и внося свой особый вклад в эгон-массу для полной комплектации — мировой мозг Земли должен включать в себя каждый фрагмент жизни.

Обширный резервуар сознания не мог быть перехвачен непосредственно человеческой, относительно грубой нервной системой, но мог общаться с живыми существами с помощью разреженных облаков энергии. Тому пример древний феномен вдохновения. Артисты, писатели, ученые всем своим существом желали решить свои проблемы, и иногда, если им везло, передняя часть мозга достигала контакта с эгон-массой и извлекала нужное знание. Человеческая мысль — хроника таких заимствований из запаса опыта и мудрости расы. Многие по вдохновению чувствовали существование великой внешней силы, которая представала перед ними, чаще всего во сне, с полным решением задачи. Люди бывали потрясены этой природой сообщения.

Музыканты и поэты рассказывали, как произведения приходили к ним готовыми, со всеми деталями сразу, без всяких усилий с их стороны, и их творческая работа состояла лишь в том, чтобы как можно скорее положить это на бумагу, пока видение не поблекло.

Вот таким образом, при поддержке неистощимой кладовой гениев своей расы, человек сумел получить в собственность звезды — пока не появился баттерфляй-корабль.

Мерцающие магнитные крылья срывали громадные ряды эгон-массы, убивая эгонов миллионами, смахивая прочь мировой мозг человечества, его гениев, его наследие бессмертия, все…

Тевернер неожиданно понял, почему война с сиккенами шла так неудачно. Впервые за всю свою историю люди были вынуждены стоять голыми перед мощным противником — без своих гениев, их силы неравноценны. Призрачные контуры величайшей истины всплыли на миг на горизонте мозга Тевернера, но поток мыслей отнес его к легендам о Мнемозине — планете поэтов, последнем редуте человеческого духа…

Единственная планета в Федерации, где не могут действовать баттерфляй-корабли.

Эгон-масса Земли разметена, и копии с других планет Федерации бежали на Мнемозину, но очень немногие могли думать и творить, и ловить вдохновение так, как они привыкли. Мозг Тевернера пылал, когда возобновившиеся воспоминания зажигались новоприобретенным знанием.

МАКРОН, громадный компьютер, используемый для ведения войны, заставил КОМсэк перевести штаб-квартиру на Мнемозину. Имея в своем распоряжении все сведения и факты, не начал ли МАКРОН доходить до смутного, бледного понимания? Не шевельнулось ли псевдосознание в его металло-керамическом мозгу и не установило ли подспудную истину всякого проявления жизни? На эмпирической основе, возможно, МАКРОН вытащил Тевернера с фронта и сделал его дизайнером оружия. Он, конечно, обратил внимание на необычно высокую концентрацию интеллектуалов на Мнемозине. Но способен ли МАКРОН связать эту особенность с астрономической особенностью, которая отгораживала планету от баттерфляй-кораблей? Есть ли у него мотивировка или авторитет, чтобы дать команду, которая спасет человечество от исчезновения?

Тевернер почувствовал, как растет в нем страдание, когда осознал, что время человечества, время Лиссы и Бетии истощается, что человек должен отозвать свои великолепные, но смертельные корабли и сражаться другим оружием до тех пор, пока его гений не возродится и не вернется к нему, если… — мысль ударила, как молотом, — если еще не поздно.

Он вдруг обнаружил, что эгоны как бы отдалились от него. Его мысль перекинула мост к ближайшему — Кистра-Гурле, умершему около пяти тысяч лет назад, члену недолго существовавшей североафриканской цивилизации, о которой археологи не подозревали. Он ковал мечи и умер в сравнительно молодом возрасте от аппендицита.

"Что мне делать?"

"Делать? — Кистра-Гурл послал холодную симпатию. — Я чувствую твою боль, Мак Тевернер, но помочь не могу.

Потерпи, связь оборвется со временем".

"Дело не во времени. Это не касается лично меня".

"Твоя боль растет на связи. Когда ты освободишься, ты перестанешь смотреть сквозь темное стекло физических глаз. Ты поймешь, что для человечества лучше всего вымереть сейчас, пока крылатые корабли не разрушили большую часть мирового мозга".

"Я не могу даже думать об этом", — запротестовал Тевернер.

"Это из-за связи. Помни, что ты живешь теперь потому только, что твой эгон избежал уничтожения. Каждый раз, когда корабль проходит через нас, многие эгоны умирают настоящей смертью. Люди, еще живущие на Мнемозине, также осуждены на настоящую смерть, если их эгоны погибнут".

"Я знаю. И знаю, что неправильно предпочесть протожизнь истинной, но… А что это за связь? Это случалось и с другими?"

Мысль Кистра-Гурла окрасилась усмешкой.

"Это случалось и с другими до тебя, но феномен усиления чрезвычайно редок, с тех пор как наука победила романтизм".

"Навязчивые вещи! Я не могу… — Тевернер прервал мысль. — Почему ты отключился?"

Он увидел, что пространство между ним и окружающими эгонами увеличилось, и он остался в центре сияющей сферы чувств.

"Что-то случилось, — пришла слабая мысль Кистра-Гурла. Потоки страха прошли через его мозг. — Я думаю, что тебя призывают, Мак Тевернер. Мать-масса зовет тебя".

"Не надо!"

Тевернер отреагировал внезапным страхом на то, что сфера вокруг него приняла сначала форму яйца, потом конуса, затем открылся туннель, идущий под эгон-массу, под лунные обломки Мнемозины, глубоко в сердце мирового мозга. Тевернер хотел отступить, но непреодолимая сила закрутила его и потащила в туннель, все быстрее и быстрее, в то время как миллионы личностей проносились мимо него; мысле-образы мужчин, женщин, детей, птиц, всевозможных животных смешивались, бежали вместе, возникали в едином объединении личностей Земли, граждан непостижимого суперобщества, живущего вечно.

"Я не готов", — прорыдал Тевернер, почувствовав, что спуск замедляется.

И остановился.

Слепящий блеск полыхал вокруг него; он уже ничего не сознавал, кроме идеально-правильной сферы, парившей в центре мирового мозга.

Затем его чувства успокоились, и он заметил, что сияющая как солнце сущность — не один эгон, а множество, абсолютно гармоничное, составляющее единый устрашающий образ Мозга. Личности-образы непрерывно объединялись и перемешивались. Когда высшее психическое давление подавило энергию мыслей Тевернера, он осознал, что в это объединение входят да Винчи, Христос, Аристотель…

Перегруженное сознание Тевернера смялось.

Мыли суперэгона были чисты и ясны, как призматические кристаллы бриллиантовой огранки.

"Этот человек связан с основным инструментом?"

"Да".

"Будет ли связь поддерживаться точным двухсторонним общением?"

"Нет, как мы предсказывали".

"Он готов вернуться?"

"Да".

"Физические условия удовлетворительны?"

"Да".

"Он совместим с генной структурой Типа II?"

"Совместим".

"Делайте. Вильям Ладлем будет общаться с нами".

Давящие на Тевернера оковы несколько ослабли. Один эгон пошел на контакт с ним, и Тевернер впитал его личность. Вильям Ладлем родился в Лондоне в 1888 году в бедности, стал трубочистом в шестилетнем возрасте и через три года погиб от удушья в переходах трубы банкирского дома в Кенсингтоне. В Тевернере проснулась жалость, но вскоре утихла. Он коснулся ясного интеллекта, безграничная мощь которого, родись он в других условиях, могла бы оказать влияние на историю двадцатого века и изменить ее; как эгон, он достиг уровня свершений, какие недоступны обычному мозгу.

"Мак Тевернер, — послал мысль Ладлем, — ты знаешь, почему ты не был втянут в Мать-массу?"

"Да. Я…"

"Не тревожься. Мы разделяем твое продолжающееся беспокойство за судьбу человечества".

Удивленный явным противоречием — от других эгонов он узнавал совсем другое, — он попытался исследовать дальше мозг Ладлема, но наткнулся на непроницаемый барьер.

"Я должен сказать тебе, — продолжал Ладлем, — что, при некоторых превалирующих обстоятельствах, для развитого эгона возможно возвращение в физический план".

"Как?"

"Если мы предложим тебе вернуться в физическое существование на Мнемозину, чтобы ты мог попытаться исправить роковую ошибку, заключающуюся в использовании людьми баттерфляй-кораблей, согласишься ли ты?"

"Ты знаешь, что соглашусь".

Мысль о том, чтобы прервать свое существование как эгона, была тяжела Тевернеру, но он видел странно потемневшее женское лицо и чувствовал боль Лиссы.

"Я должен".

"Несмотря на возможные последствия? Я упоминал, что такое перемещение приемлемо при определенных условиях".

"Я согласен на любые условия".

"Хорошо. — Мысли Ладлема наполнились симпатией. — Физические условия, при которых возможен переход, следующие: развитый эгон мажет снова появиться в физическом плане, если генетическая структура второго хозяина соответствует структуре первого. Иначе говоря, когда второй хозяин — прямой потомок первого".

Через Тевернера прошла волна разочарования.

"Тогда это невозможно. У меня нет… — Мысль его резко оборвалась предчувствием, сковавшим его мозг. — Ты хочешь сказать, что Лисса?.."

"Сын, — заверил Ладлем. — Эмбриону почти два месяца".

"Я не знал. Не имел представления".

"Она одна знала это. Исключительное давление ее общественного положения, боязнь за карьеру отца и здравый смысл заставили ее скрыть беременность".

"Фаррел! — Тевернер понял и вздрогнул, как от физического удара. — Так вот почему она вышла замуж за Фаррела!"

"Именно. Ну, твое решение не поколеблено?"

"Я… — Тевернер не сразу мог связать свои мысли. — Я откажу в жизни собственному сыну…"

"Только в протожизни. Его эгон будет отозван. Мы гарантируем ему место вблизи центра Матери-массы".

Тевернер колебался, но снова увидел затуманенное женское лицо.

"Я принимаю".

Обширный интеллект эгон-массы поднял его, и его личность сфокусировалась на почке мозга зародыша в чреве Мелиссы Гренобль.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

СИККЕНЫ

Глава 1

Джервез Фаррел не сразу понял, что его разбудило.

Он лежал на боку, сонно глядя на высокие окна, за которыми сине-черный в утреннем холоде океан прочерчивался белыми гребнями пены. В утреннем свете следы ног на бледно-зеленом ковре спальни казались слабыми серебряными полосами. В комнате было тихо. Что же встревожило его? Он расслабился, так как здесь не было страшного сна от вибрации пистолета в его руке, о мертвом окровавленном теле, навалившемся на него.

Мысли Фаррела отвлеклись от жуткого мига в швейцарской и переключились на яркие сцены свадьбы, состоявшейся пять дней назад. Жаль, что Мелисса была так нетерпелива — путешествие на Землю и церемония в столичной церкви Берлина запомнились бы на всю жизнь.

Тем не менее факт, что он женился на посту и даже не просил отпуск на медовый месяц, произведет благоприятное впечатление там где надо. А нетерпение Мелиссы само по себе было комплиментом, даже если ее последующие действия были слегка разочаровывающими. Ясно, что ее нужно ласково, осторожно обучать, прежде чем ее великолепное тело отдаст то, на что оно способно. Мысль о теплой тяжести ее грудей тайно опустилась в его руки и через давление на пальцы включила голодный позыв в его теле.

Он перекатился на спину и тут только понял, что его встревожило: Мелиссы не было.

Он задумчиво уставился в потолок. Уже третий раз за эти пять дней о просыпался и обнаруживал, что он в постели один, и это было странно. Он тихо поднялся и толкнул дверь в гардеробную Мелиссы. Комната была пуста.

Он прошел через нее в ванную. Мелисса согнулась над раковиной; ее рвало, полосы слез тянулись по щекам.

— Милая, что с тобой?

Он подошел к ней.

— Ничего.

Она выпрямилась и улыбнулась.

Ее реакция показалась Фаррелу совершенно неестественной. Нечто чудовищное возникло в его мозгу.

— Ты больна? Что с тобой?

— Ничего, — Мелисса продолжала безнадежно улыбаться. — Нервы, наверное. Сейчас все пройдет.

— Это случается каждое утро, — обвиняюще сказал он.

— Не глупи.

Мелисса пыталась обойти его голое тело. Он схватил ее за плечи одной рукой, а другой рванул черную дымку ее ночной сорочки вниз, до талии. Вены на ее грудях казались синими в утреннем свете, а припухшие соски имели коричневый оттенок.

Пол в ванной закачался под ногами Фаррела, а рука стала размахиваться в жестоких шлепках ладонью, в то время как все его сознание утонуло в резких регулярных звуках, вырывавшихся из его легких, которые нагнетали воздух, как архаические кузнечные мехи.

Когда к нему вернулся здравый смысл, он отвел Мелиссу в спальню, уложил в постель и с ледяной заботливостью укрыл простыней отпечатки ладони на ее теле.

Дрожащими пальцами он взял сигару из ящичка на ночном столике и закурил. Мелисса плакала, но без надрыва, и Фаррелу показалось, что случившееся принесло ей облегчение.

— Кто отец.? — Он старался говорить спокойно.

— Это все в прошлом. Я хочу забыть его имя.

— Ясно. — Фаррел разглядывал пепел сигары. — Избавься от плода.

— Нет!

Мелисса нервно засмеялась, и Фаррел вдруг испугался ее.

— У тебя нет выбора.

— Разве?

Фаррел подумал о реакции его семьи, экзальтированной, безжалостной, и о препятствиях, которые уже вставали на его пути, пока он шел долгой одинокой дорогой, которая, как знал он один, могла привести его на пост Верховного Президента.

— Ладно, — сказал он наконец, — оставляй ублюдка. Но имей в виду: в твоих же интересах было бы избавиться от него сейчас.

Хелберт Фаррел родился в госпитале военной базы на Церуле ранним сентябрьским утром. Роды прошли легко и без осложнений, и через два дня Мелисса вышла из госпиталя и въехала в белую виллу, которую ее муж построил на южных утесах Центра. Джервез Фаррел встретил появление ребенка с большим энтузиазмом. В редких случаях, при необходимости, он объяснял друзьям-офицерам раннее появление ребенка тем обстоятельством, что жил под одной крышей с Мелиссой за два месяца до брака. Он гордо позировал перед камерами армейского отдела общественных отношений, подняв ребенка над головой или над балюстрадой балкона своего дома. Он ни разу не уронил Хелберта, но Мелисса постоянно следила за ним тревожными глазами. А к тому времени, когда мальчику исполнился год, у нее был рассеянный, отсутствующий взгляд полностью отошедшей от жизни женщины.

Глава 2

Возможно, присутствие учительницы спасет его. Хэл Фаррел не был уверен, но надеялся на это со всем жаром, на какой способен шестилетний мальчик.

Он влез в пижаму, пошел в ванную и стал чистить зубы, относясь с большой осторожностью к выпадающему переднему зубу. Если резко задеть его, щетина может попасть между десной и основанием зуба. Это всегда больно и ведет к неприятностям, потому что от любой боли Хэла рвало. Даже мысль о боли вызывала у него легкое головокружение. Разумно предполагая, что зуб когда-нибудь выпадет, Хэл вышел из ванной.

Чтобы спуститься вниз, ему надо было пройти мимо собственной спальни. Он задержался, и у него пересохло в горле, потому что в спальне темнели неопределенные предметы. В его мозгу мелькнуло новое стихотворение, которое Билли Софер принес сегодня из школы. Несмотря на уверения Билли во время переговоров о цене, слова, казалось, сейчас утратили свою магию. Но кроме них у него ничего не было, и он благоговейно прошептал:

Раз, два, три, Ты не можешь тронуть меня.

Во имя Джей Си, Ты не можешь тронуть меня!

На последнем слове он промчался мимо спальни и заторопился вниз, едва касаясь ступеней. У двери гостиной он остановился перевести дыхание и услышал чистый мелодичный голос мисс Пельгрейв.

— Я знаю, что Хэл очень взвинчен, полковник Фаррел, — говорила она, в этом все дело. Я уверена, что пребывание в детской драматической группе поможет ему расслабиться. В конце концов сценическая игра всегда признавалась прекрасной терапией для…

— Терапия! — Отец пренебрежительно засмеялся. — Мой сын не душевнобольной.

— Я и не говорю этого, полковник. Просто у него такие способности к речи, что это будет хорошей отдушиной для него. Вы знаете, что его успехи в устной передаче и в чтении далеко превосходят…

— Хэл может и дома говорить и читать, сколько угодно.

— Но для Хэла было бы очень хорошо получить чуточку больше, — сказала мать, и сердце Хэла подпрыгнуло от радости. Может быть, ему все-таки разрешат ходить в общественный центр.

— Мы ценим вашу заинтересованность, мисс Пельгрейв, — продолжал отец небрежно, — но мы понимаем особые проблемы нашего сына лучше, чем простите меня — тот, кто видит его час в день.

Чувствуя конец разговора по голосу отца, Хэл решил, что должен немедленно войти, если он хочет сказать "спокойной ночи", пока мисс Пельгрейв еще не ушла. Он открыл дверь. Трое взрослых сидели за круглым кофейным столиком. Мисс Пельгрейв повернула темную полированную голову к Хэлу и улыбнулась совсем по-другому, не так, как в классе.

— Я… я пошел спать, — сказал Хэл, остановившись на пороге.

— Тебе еще рано.

Отец смотрел на него, размешивая кофе, а мать застыла, протянув руку за ломтиком кекса с выражением сосредоточенности на бледном пухлом лице.

— Устал?

— Да. Ну… Спокойной ночи.

— Минутку, парень. — Отец засмеялся, белки глаз ярко блестели на его темном лице. — А где наш поцелуй на ночь?

Хэл понял, что его планы провалились. Он сначала подошел к матери. Она на миг прижала его к массивным склонам груди, и он почувствовал, что ее челюсти уже готовы жевать. Жевала она беспрерывно, днем и ночью. Она поцеловала Хэла липкими и сладкими губами. Хэл повернулся к отцу. Тот обнял его с притворно-дружеской грубостью, прижал колючий подбородок к щеке Хэла и зашептал страшные слова:

— Они ждут тебя наверху, я видел их.

Хэл бросил взгляд на мать, мысленно умоляя ее услышать слова отца, но она с хмурой сосредоточенностью выбирала второй кусок кекса. Когда-то, вспомнил он, она, казалось, верила ему, когда он рассказывал, что говорит отец, и поднимался страшный скандал, но теперь ее мысли где-то витали, и Хэл перестал ей жаловаться.

— Спокойной ночи, Хэл.

Мисс Пельгрейв улыбалась, и ему так хотелось, чтобы она взяла его с собой.

— Спокойной ночи.

Он медленно вышел и стал подниматься наверх, в свою комнату. В ней было темно, и только с лестничной площадки доходил слабый свет. Хэл снова пропел новое стихотворение, подбежал к постели и забился под простыни.

Комната выглядела уютно в тусклом оранжевом свете, но Хэл насторожил уши и через несколько секунд услышал хорошо знакомый звук внизу: отец вышел из гостиной и пошел через холл, выключая свет. Свет на площадке мигнул, и комната наполнилась тьмой. Хэл не издал ни звука, не пытался включить лампу у постели — он слишком хорошо знал, какое наказание полагается мальчикам, которые боятся темноты.

Он натянул простыню на голову, и тут же услышал слабый, шипящий, булькающий звук, говорящий о том, что они собрались у его постели: безголовые мужчины и женщины, вышедшие из стен.

Они были реальны, Хэл знал это. Они все стояли вокруг него. Их одежда была пропитана кровью, бьющей из трубок в их шеях. Когда они впервые вышли из стен, Хэл подумал, что это страшный сон, и рассказал отцу, ища поддержки. Лицо отца стало угрюмым, обвиняющим.

— Мальчиков, рожденных в грехе, — сказал он, — безголовые люди окружают каждую ночь. Это наказание за грех.

И с тех пор Хэл слышал их, даже когда не спал, и понимал, что он, наверное, и впрямь большой грешник.

Однажды днем, когда военные новости были плохими — в первый раз сиккенский управляемый снаряд пробился через защитные экраны Федерации и взорвал планету, — отец напился, целовал Хэла и говорил, рыдая, что безголовые люди — всего лишь дурной сон. Но потом Хэл слышал другое…

Свернувшись клубочком под простыней, он чувствовал, что ужасные фигуры снова толпятся у его кровати, и спасся тем, что снова вызвал защитника.

Мак занимал удивительно двусмысленное положение в схеме существования Хэла. Он был так же реален, как и безголовые, но и нереален, потому что его можно было вызвать или удалить по желанию; он был отдельной личностью, но временами он и Хэл были одним. Мак был черноволосый, серьезный, очень сильный, его руки были почти такой же толщины, как тело Хэла, и он решительно ничего не боялся в мире, не боялся даже сиккенов, даже ночных посетителей.

Безголовые могли приходить в комнату, но больше ничего не могли делать, потому что Мак-Хэл принес странное ружье с толстым барабаном, которое никогда не промахивалось, даже если Мак бежал и одной рукой стрелял, а другой тащил Хэла для безопасности.

Удовлетворенный, насколько это было для него возможно, Хэл погрузился в беспокойный сон.

Он проснулся от прикосновения холодных пальцев, обхвативших его и поднимавших из теплой постели.

— Я передумал, — закричал Хэл, отбиваясь, — я не хочу никакого…

— Чего — никакого?

— Мороже… — Хэл замолчал, когда узнал голос матери.

Смутно ощущая, что он только что избежал страшной опасности, он позволил ей надеть на него белье и прочую одежду, а сам в это время зевал, жмурился и пытался вылезти, как бабочка из кокона, в другой день.

— Ты слабо завязываешь туфли, я сам завяжу.

— Хорошо, сынок, но поторопись.

Услышав что-то необычное в голосе матери, Хэл внимательно поглядел на нее. Жирное лицо было бледнее обычного, глаза красные. Внезапно, встревоженно, он взглянул на часы: чуть больше шести.

— Лисса!

— Да, сынок?

— В чем дело?

— Ничего. Твоя тетя Бетия останется у нас на некоторое время. Правда, мило?

— Да, пожалуй, — неуверенно сказал он. Бетия была на четыре года старше его, и он злился, что у нее взрослый титул — тетя. Он встречался с ней в среднем раз в год и не имел особенного желания увидеть ее снова. Но у него были подозрения, что случилось что-то неладное.

— А дед Гренобль тоже приедет?

— Нет.

Слово было почти рыданием, и Хэл неожиданно понял, что случилось.

— Он умер?

— Да.

Хэл вспомнил далекую и непонятную фигуру деда.

— Кто его убил?

— Хэл! — Мать взяла его за руку. — Люди могут умереть и без того, чтобы их кто-нибудь убивал.

— Могут?

Хэл бегло рассмотрел эту идею, но отбросил ее, как явное вранье, на чем, похоже, держится вся структура общества взрослых. Он знал, что жизнь бесконечна, если какая-нибудь сила не оборвет ее. Темная сила. Хэл позволил отвести себя вниз, где ему дали горячего молока и пирожков. Отца не было. Через несколько минут армейский лимузин с заспанным солдатом за рулем подъехал к дому.

Хэл сел с матерью на заднее сиденье, и они поехали, не дав никаких указаний шоферу. Хэл занялся механикой движения, громоздкой и бессмысленной механикой развивающегося мира. Он прижался к матери и следил, как заря гасит лунные обломки, пока машина мчалась на север, к Центру.

Внезапно с ним оказался Мак — или он сам стал Маком, — Хэл не знал этого точно и удивился, потому что здесь не было опасности. Затем он вспомнил, что Мак в последнее время стал появляться чаще, и каждый раз было ощущение, что важное, большое дело осталось несделанным. От Мака Хэл и научился называть мать Лиссой — так он думал о ней, когда был Хэлом-Маком, но называл ее так нечасто, потому что это имя, казалось, пугало и расстраивало ее.

На этот раз присутствие Мака ощущалось сильнее, чем раньше, и Хэл сделал так, как советовал доктор Шроутер, когда Хэл в последний раз был в клинике: он постарался приблизиться к Маку, погрузиться полностью в его мозг до тех пор, пока мысли Мака не станут как бы его собственными. Первое, что он узнал, — Мак видел мать совсем другой. Она была гораздо тоньше, чем на самом деле, глаза ее были живыми и она умела смеяться.

Был также намек на любовь более чувственную, чем мог понять Хэл.

Очарованный, он погружался все глубже. Он начал чувствовать, как сила Мака вливается в его вены. Умственные горизонты колыхались и отступали, облачаясь в доспехи тайн и чудес Вселенной. Хэл-Мак возбужденно и неровно дышал, проникая дальше. Он видел космические корабли с черными крыльями, погибающих в сражении людей, затем пришло воспоминание о боли, и Хэл в страхе отступил…

Знакомое ощущение горячей мочи, текущей по ногам, вернуло его к действительности. Он пытался удержать поток, но не сладил с ним и вздрогнул, когда напряжение ушло из его тела.

— О, Хэл! — тревожно произнесла мать. — Ты опять обмочился?

— Оставь меня в покое. Все в порядке.

Он знал, что она обнаружит ложь, когда осмотрит гигроскопическое белье, но все что угодно лучше, чем бесполезная дискуссия. Мать решала любые проблемы, предлагая конфету. Хэл хмыкнул, заметив, что она лезет в карман своего пальто.

— Вот, сынок. Ты любишь шоколадные батоны? Ты не успел как следует позавтракать.

— Спасибо. — Он машинально взял подарок.

— Твой дедушка был стар и болен, Хэл. Он не хотел бы, чтобы ты расстраивался…

— Я вовсе не расстроен! — с жаром сказал Хэл. — Меня это мало беспокоит.

— Хэл! Так нельзя говорить!

— Но это правда. Раз он был таким старым и больным, для него самое лучшее…

— Хватит!

Хэл пожал плечами, когда шоколадный батон был выхвачен из его несопротивляющихся пальцев, и через секунду услышал шуршание: мать сдирала с батона обертку.

Мальчик прижался к толстой обивке лимузина и закрыл глаза.

Шофер подвез их к заднему фасаду большого шестиугольного дома и остановил машину у входа в частные апартаменты. Несмотря на ранний час, дом был полон света и движения. Хэл вышел из машины и остановился, дрожа на холодном пронизывающем ветру, пока мать тихо говорила что-то шоферу. Хэлу страшно не нравилась резиденция Администратора, и он обычно пользовался любыми уловками, чтобы избежать ее посещения.

— Миссис Фаррел! — В дверях появился один из людей, работавших у деда. — Прежде всего, позвольте мне принести вам соболезнования от меня лично и от всего штата.

— Спасибо. Мой муж сказал, что это произошло…

— Внезапно. Во сне, так что он не страдал. Я послал тахиограмму Президенту Гугу. И мы надеемся…

Хэла не интересовал этот разговор. Он поднялся в дом, позволил себе усесться в большое кресло, где его разглядывали с различной степенью интереса и доброжелательности разные безымянные люди, в то время, как его мать ушла с другими. Никто не предложил ему снять пальто, из чего он заключил, что его визит в большой дом должен быть коротким. Мать вернулась и опустилась на колени у кресла, глядя на сына усталыми глазами.

— Твой отец велел кому-то остаться дома с тобой и Бетией, так что он сейчас отвезет вас домой.

Хэл кивнул и сполз с кресла, направился было к двери, через которую вошел, но мать повернула его в противоположную сторону, к главному входу. Насколько он помнил, он никогда не бывал в холле главного входа, и поэтому удивился, что холл показался ему очень знакомым, но каким-то пугающим. Он оглядел мраморную колоннаду.

В заднем конце холла открылась дверь и появилась его тетка Бетия с чемоданчиком. Она показалось Хэлу слишком высокой и самостоятельной для ее десяти лет.

Волосы, строго зачесанные назад, выглядели гладкими, как лед. Она подошла к Хэлу, и ее глаза сверкнули обжигающим светом. Он подумал, что не хочет оставаться с ней.

— Хэлло, Бетия! — Хэл с изумлением услышал слова, выходящие из его рта, — их говорил Мак.

Рядом с ним открылась дверь. Появился отец, почти заполнивший проем своей высокой фигурой. В маленькой темной комнате позади него ничего не было видно, кроме стола, обожженного по краям сигаретами. Хэл почувствовал, что его мочевой пузырь снова открывается. Он всхлипнул и бросился через главную дверь в густой серый воздух. У крыльца стояла желтая машина отца. Он вскочил в нее одним головокружительным прыжком, захлопнул дверцу и сгорбился на заднем сиденье. Отрывочные образы закружились в его мозгу. Он услышал, как отец вежливо извиняется перед группой безымянных людей.

Через минуту отец открыл дверцу, подсадил Бетию и сел за руль.

— Здорово вышло. — Отец завел машину. Глаза его сверкали в зеркальце заднего обзора.

Хэл молчал. Его растянувшийся пузырь болезненно сокращался. Он искоса взглянул на Бетию, думая, что и она доставит ему унижение, но ее лицо выражало сострадание.

— Молчишь, а? — сквозь зубы продолжал отец. — Посмотрим, как ты будешь чувствовать себя, когда проведешь в постели весь день.

Хэл вызывающе кивнул, но сердце его сжалось при мысли о последующих дне и ночи в темной комнате в окружении терпеливых булькающих фигур в промокшем от крови одеянии. Он закрыл лицо руками. Мучительное рыдание вырвалось из его горла, но тут рука Бетии просунулась между пуговицами его пальто. Хэл застыл в неподвижности, когда осторожные пальцы прошли под рубашкой До кожи его живота и без колебаний поползли вниз, под мокрые штанишки.

Секунда давления — и пальцы ушли, оставив за собой тепло, силу и безопасность. Хэл повернул голову и молча уставился на сказочно-идеальный профиль.

Когда машина подъехала к дому, Хэл спал.

Глава 3

В ожидании завтрака Хэл выдернул лист текущих новостей из факс-машины. Лист был сырым и прилипал к пальцам. Осторожно держа его, Хэл вернулся на кухню, разложил лист на столе и принялся читать.

Почти всю страницу заполняли военные сообщения и связанные с этим темы. Хэлу казалось, что на протяжении всей его восемнадцатилетней жизни известия неуклонно ухудшаются, и за последнее время пессимизм распространился повсюду. Когда Хэл ездил в Центр, в свой библейский класс, он чувствовал отчаяние, мятущееся по улицам, как черный ветер.

Все знали, что шестидесятипятилетний конфликт близится к концу и что человеческий род отмечен печатью исчезновения. Пропагандистская машина Федерации все еще функционировала в отрицательном смысле, так что никто не знал, сколько колонизированных миров осталось от первоначальной сотни, но точное их количество не имело значения. Простые люди читали свою судьбу в предзнаменованиях, считавшихся древними еще во времена Гомера. Продукты питания дорожали и стали менее разнообразными, вещи машинного производства — либо жалкими, либо вообще недоступными. Экстремисты всех мастей широко использовали митинги и ночные шествия.

Хэлу было неприятно читать военные известия: они вызывали у него ощущение, что какая-то большая и важная работа осталась невыполненной, и ощущение это достигло невыносимых пределов. Однако он постоянно просматривал газеты и телепередачи. Названия незнакомых планет вызывали обрывки воспоминаний. Иногда эти обрывки складывались в изображения чуждых ландшафтов, и всегда в этих случаях навязчивое ощущение важности, необходимости возрастало до того, что его череп готов был лопнуть. Но природа этого ощущения требовала от него оставаться в тени. Он должен был вступить в армию, но его забраковали по многим причинам, включая слабое зрение и безнадежно малый вес при его шестифутовом с лишним росте.

Библейские классы, похоже, служили надежным указателем на общественное настроение, особенно когда Хэл открыл, что за внешней уверенностью его наставников скрывалось сомнение и страх. Хэл знал, что его дух бессмертен, но не мог продвинуться в теологию настолько, чтобы иметь возможность аргументировать свою веру, а со временем его спокойное безразличие к смерти, как к абстрактной концепции или грубому факту, вообще или в частности, отвратило от него всех.

— Вы эмоциональный калека, — сказал ему румяный и обычно флегматичный священник, с отвращением глядя на него. — Вы не боитесь смерти лишь потому, что вы никогда не были живы.

Собрав свои блуждающие мысли, Хэл занялся газетой.

В заголовках на первых полосах сообщалось, что уничтожен еще один мир — третий за этот год. С сокращением границ Федерация стала усиливать нейтронные экраны, через которые не могло пройти, не взорвавшись, ни одно ядерное устройство. Однако сиккены, видимо, научились обходить эту защиту.

Во второй статье говорилось, что генерал Мелен полностью отстранен от работы как глава Проекта Талбека, где работало полмиллиона человек, а годовой бюджет исчислялся миллиардами. Мелен был последним в длинном последовательном ряду тех, кто брался за одну из наиболее мрачно-непродуктивных миссий войны — обмен хотя бы одной мыслью с сиккенами. Тахионные передачи чужаков перехватывались и изучались с особой тщательностью, и их язык был давно проанализирован и расшифрован. Вдоль границ Федерации были поставлены мощные передатчики, которые посылали передачи на сиккенском языке далеко в глубь чужой территории, но никакого ответа на них не было. На этой последней отчаянной стадии войны чувствовалось, что достижение хоть каких-то признаков общения могло бы означать прорыв, — но враг оставался не разгаданным.

Допрашивать пленных не представлялось возможным: повинуясь той же дикой этике, которая торопила сиккенов убивать пленников-людей, они никогда не позволяли взять себя живыми. Большая часть бюджета Талбека шла на развитие способов взять живых пленников, но никакая техника не помогала. Несколько чужаков без всяких признаков физических травм были найдены такими же мертвыми, как и остальные, видимо, они умели так управлять своей высокоразвитой нервной системой, что останавливали жизнь по своей воле.

Хэл перевернул страницу, когда неприятная пустота в желудке напомнила ему, что завтрак необычно запаздывает. Он заглянул в холодильник, но не нашел там ничего такого, что не требовало бы приготовления. Он несколько минут ходил по кухне, мечтая о том, чтобы век слуг никогда не кончался или чтобы Бетия была дома, на университетских каникулах. Раз или два у него мелькала мысль приготовить что-то самому, но глубокое отвращение ко всякого рода физической работе тут же отгоняло ее.

В конце концов он вышел к лестнице и окликнул мать.

Ответа не было. Он взглянул на часы — середина утра.

Он побежал наверх. Открыв дверь в ее комнату, он остановился на пороге и подозрительно понюхал. Когда его глаза привыкли к темноте, он увидел руки матери, такие бледные на цветном покрывале. Он подошел к постели и увидел на полу тюбик успокоительного. Он поднял его и уже по весу понял, что тюбик пуст.

— Мать! — Он включил свет и встал на колени перед постелью. — Лисса!

— Хэл, — голос ее донесся как бы издалека, — не мешай мне спать.

— Я не могу дать тебе умереть.

Она повернула к нему глаза, ничего не выражающие, одурманенные наркотиком.

— Умереть? Кое-что ты можешь сделать для… в первый раз в своей… Она сделала усилие и закрыла глаза.

Хэл встал.

— Я позвоню отцу на базу.

— Твой отец… — Тень волнения прошла по ее когда-то красивому лицу, теперь заплывшему жиром, — твой отец не…

— Говори, Лисса.

Хэл ждал, прижав пальцы к дрожащим губам, но мать словно забыла о нем. Он схватился за телефон, но бросил его и вышел из комнаты. В его спальне был отводной телефон. Хэл набрал номер служебного кабинета отца, но сразу же повесил трубку. Дать Лиссе умереть? По ее желанию?

Не будет больше бесконечных стычек между ней и отцом, не будет взаимного разрушения, когда две змеи, запертые вместе, кусают друг друга ядовитыми челюстями, не будет самоунижающего тайного обжорства по вечерам, горьких ночей, шепота отца: "Скажи спасибо, что я не хожу по бабам…"

Хэл сел за стол, открыл папку и стал перебирать карточки, исписанные его тонким, с наклоном влево, почерком.

Это были заметки для книги, которую он начал писать в этом году, не попав в колледж. Книга называлась "Чудо вдохновения" и должна была играть двойную роль в его жизни: писать ее казалось лучшим приближением к болезненно-уклончивой миссии, возложенной на него, а продать ее было бы первым шагом к финансовой независимости, без чего он не мог уйти от отца.

В полной тишине дома воздушный поток, казалось, шипел в его ушах, как штормовые волны в бухте, и слова на карточках были чуждыми символами, лишенными смысла.

Глубоко вздохнув, Хэл заставил себя сосредоточиться, скрыться от образа черных рассыпавшихся волос. Карточки скользили и щелкали в его руках.

"Уильям Блейк, 1757–1827, английский поэт и художник. В своих произведениях перед смертью Блейк говорил, что поэзия была даром откуда-то; в свои последние часы он тянулся к карандашу и бумаге и, когда его жена просила отдохнуть, он крикнул: "Но это не мое! Это не мое!"

Джон Китс, 1795–1821, английский поэт-романтик, сказал в своей поэме «Гиперион», что описание Аполлона пришло к нему от удачи или магии: "Словно что-то дало мне его", — и уверял, что не понимал красоты выражений, пока не записал их, и был ошеломлен, потому что они казались сказанными кем-то другим.

Виктор Млкен, 2142–2238, марсианский математик и писатель, сказал о своем знаменитом тахионном методе трансформации: "Математика не моя. Она не принадлежит и никому другому, но я не мог не поверить. Образы возникали за моими глазами, и я лихорадочно выталкивал их на бумагу. Закончив, я был измучен и покрыт потом, но не от усилий творения, а от страха, что символы могут быть отняты у меня прежде, чем я запишу их".

Для дальнейшего исследования:

Роберт Льюис Стивенсон и «домовые» (маленький народ), которые, как он уверял, делали за него всю творческую работу; Моцарт: "В моем воображении возникают не последовательные части произведения, а я слышу его целиком"; Кекуле и формула бензола; Дельгадо — концепция световой культуры".

Через час Хэл отложил карточки и вставил лист бумаги в пишущую машинку. Великая истина, которую он хотел извлечь из своих исследований, казалось, подошла к нему ближе, чем когда-либо. Он чувствовал ее приближение. Его пальцы легли на клавиши машинки, и в нем возникло обширное напряжение, какое бывает перед оргазмом, дыхание участилось, сердце билось резкими толчками. Он самозабвенно следил, как его пальцы погружались в клавиши.

— Мелисса! — как взрыв гранаты донесся с площадки голос отца.

Хэл не слышал, как тот вошел в дом. Он вскочил, уронив стул и с горечью чувствуя, как гаснет и уходит внутренний свет. Дверь открылась, и на пороге появился Джервез Фаррел; его темное лицо было почти черным на подбородке, где тень бороды не могло уничтожить даже самое тщательное бритье. Его взгляд на секунду задержался на Хэле, а затем ушел в сторону.

— Где твоя мать?

— В постели, — холодно сказал Хэл. Он хотел что-то добавить, но не мог найти подходящих слов. Отец исчез.

Хэл, не двигаясь, ждал. Дверь снова открылась, отец вошел и подошел к столу. Хэл ошеломленно увидел, что слезы сделали белки глаз отца почти флюоресцирующими.

— Она умерла. Твоя мать умерла.

— Папа, я… — Хэл мучительно выталкивал слова, но его горло отказывалось слушаться. Как всегда, в минуты стресса кружащееся смущение разогнало силу мыслей, открывало органические клапаны и зажигало жаром щеки.

— Что? — Отец подошел ближе. — Ты знаешь.

— Па, я… я хотел…

— Почему ты ничего не сделал? Почему не вызвал меня? Что же это? Отец быстро пошел к двери, но остановился и оглянулся. — Никчемный ублюдок, — сказал он с угрозой и отвращением и вышел, хлопнув дверью.

— Она хотела умереть! — закричал Хэл вслед отцу. — Она хотела уйти от тебя!

В доме стояла тишина, и Хэл подумал было, что отец сошел вниз, но дверь снова стала открываться, медленно, дюйм за дюймом. Он инстинктивно попятился. В дверях появилось лицо Джервеза Фаррела; мускулы вокруг рта побелели от напряжения и оттянули губы дугой вниз.

— Ты знал… — металлически щелкнули слова, — раньше, чем она умерла.

Отец пошел вперед на негнущихся ногах, вытянув руки с согнутыми как когти пальцами. Хэл оглянулся с намерением убежать, но увидел, что зажат в угол. Он съежился, но затем, отчаянно взвыв, бросился на приближающуюся фигуру и взмахнул длинными руками. Отец принял удар, даже не моргнув. Одной рукой он схватил Хэла за отвороты куртки, а другой начал наносить по его лицу размеренные, ритуальные удары, какими Джервез Фаррел снимал с себя напряжение.

Кажется прошла целая вечность, прежде чем Хэл потерял сознание.

Глава 4

Первое нападение на Мнемозину произошло в год смерти Лиссы.

Миллионнотонный космический корабль стремительно вылетел с невероятной скоростью, превышающей скорость света в 30 000 раз, — вдвое больше, чем развивали корабли Федерации. Перекрещивающиеся веера тахионных радаров планеты уловили сиккенский корабль за десять световых лет. При нормальных обстоятельствах для реакции было бы достаточно времени, но фантастическая скорость корабля означала, что он пересечет орбиту планеты всего за двадцать восемь минут.

Корабль являл собой нечто новое в сиккенской стратегии. Однако штаб транслунной защиты смог сделать немедленно лишь кое-какие выводы. Направление корабля показывало, что Федерация обречена, а его потрясающая скорость, которая могла быть развита только с расстояния сотен световых лет, говорила, что защитные экраны врага сделаны не так уж плохо. Из этой скорости явствовало также, что корабль управляется либо автоматически, либо экипажем смертников, потому что он не мог затормозить для нормального приземления.

При такой скорости сиккены не нуждались в вооружении — корабль сам был оружием. Компьютер сообщил, что корабль пересечет орбиту Церулы точно в тот миг, когда планета будет занимать то же пространство. Миллион тонн материи столкнутся с планетой, заденут лунные осколки даже атмосферу, и тем самым при такой скорости существенно изменят пропорции своей энергетической массы и засушат все шесть планет системы Церулы.

Лишь очень немногие миры Федерации оказались в состоянии пережить такую атаку. Церула выжила, потому что имела возможность в короткое время взорвать более восьмисот ядерных устройств на пути чужого корабля и создать газовый барьер во много раз плотнее, чем межзвездная среда, через которую шел корабль. Разъеденный корабль купался в ядерном огне на протяжении двух световых лет, прежде чем его мощные блоки ослабли. Он попытался перейти из тахионной формы в релятивистский полет и исчез в далеком галактическом прошлом.

На самой Церуле гражданское население ничего не знало о случившемся медлительный свет будет целый год рисовать на небе след смерти чужака, но на военной базе шло лихорадочное обсуждение атаки. Было две вероятности, и обе неприятные: либо сиккены заострили внимание на Церуле как планирующем центре ведения войны, либо слепой случай привел их для испытания нового оружия сюда, в самое неподходящее, с точки зрения людей, место.

Вторая вероятность была немногим более утешительной, поскольку факт, что Церула уцелела, сделает ее обьектом нападения в будущем.

Услышав, что отец среди ночи отправился на базу, Хэл заподозрил, что готовится нечто серьезное. Он включил свет и поднес часы к глазам. Начало четвертого. Он снова лег, уже полностью проснувшись, и стал слушать, как океан терпеливо бьет утесы. Очки Хэла остались на подзеркальнике в другом конце комнаты, но читать все равно не хотелось, так что он пустил свой мозг в странствия. В самом Центре и во всех городах вдоль побережья люди, наверное, спят и пускают корабли снов по темным потокам ночи, не обращая внимания на волны, измеряющие жизнь.

Великая загадка — кратковременность жизни человека — не тянет его к непрерывной активности. Способность охотно отдаваться сну, этой ежедневной смерти, было лучшим указанием на бессмертие. Однако, если человеческий дух бессмертен, какова цель мимолетного физического существования?

Сто лет жизни, десять лет, один год — ничто против вечности, один виток так же хорош, как и другой. Однако больно сознавать, что сиккенские воины крадутся к Мнемозине и несут смерть всем мужчинам, женщинам и детям.

Возможно, какой-то аспект физической жизни превышает все другие соображения? Может быть, эволюция? Противоэнтропическая тенденция ко все более высоким ступеням организации ведет… ведет… Дыхание Хэла участилось, сердце заколотилось: он чувствовал, что его жаждущий мозг подходит к концепции, которая даст оправдание всей его жизни.

Хэл Фаррел закрыл глаза.

Прекрасные переливы красок цветущих растений на фоне космоса бежали и сливались в тысячи других цветов, в которых видимый спектр составлял лишь малую долю.

И вокруг колыхалась Мать-масса, громадная, устрашающая, вечная…

В слепяще-солнечной сущности, что была суперэгоном, тысячи личностей-образов объединялись и перемешивались бесконечно. Мысли призматические кристаллы алмазной остроты — летели по поверхности мозга.

"Первый инструмент может быть потерян до нас".

"Этого нельзя допустить".

"Тевернер должен быть переведен на сознательный уровень немедленно".

"Это несколько преждевременно. Отсрочка еще на пять лет была бы предпочтительнее в интересах физической совместимости".

"На это нет времени. Нужно действовать сейчас".

"Решено. Действуем сейчас".

Глава 5

Тевернер откинул простыни и встал с постели. Надев очки, он подошел к большому, до потолка зеркалу. Он точно знал, что он увидит — память Хэла была и его памятью, однако надо было оценить тело, в котором он теперь был, чтобы заново сориентировать дух и плоть. Зеркало показало высокую узкоплечую фигуру с длинным нервным лицом и гладкими прямыми волосами. Грудь впалая, руки и ноги минимального мускульного развития, локти и колени выступают, как узлы на веревке.

Глядя на отражение, Тевернер был переполнен страхом и чувством собственной неадэкватности. Что он предполагает сейчас делать?

После его «смерти» прошло двадцать лет. Двадцать лет! Так много времени пропущено, а так много надо было сделать. Он с опозданием осознал, что не понял механики предложения суперэгона. У него было представление, что его личность должна была каким-то образом перейти если не в мозг новорожденного, то по крайней мере в мозг Хэла-ребенка.

Но, возможно, пришлось ждать, пока мозг будет иметь достаточно извилин, пока центральная и периферическая нервные системы станут достаточно сложными.

И в любом случае, что мог сделать ребенок? А что теперь будет делать девятнадцатилетний юноша? Как он убедит зажатых в угол генералов КОМсэка, что их единственная слабая надежда избавиться от сиккенов заключается в отказе от баттерфляй-кораблей? Что иллюзорная утроба межзвездных двигателей пожирает бессмертные человеческие души?

Ноги Тевернера вдруг ослабли. Он сел на край постели и постарался унять дрожь. Как эгон он принимал концепции и опыт эгонного плана с чем-то большим, чем холодное интеллектуальное удивление, но в слаборазвитом теле мальчика знание несколько превышало возможности управлять им. Все было слишком… Безмерно. Он поднес руки ко лбу и старался своей волей остановить дрожь в пальцах, но их нервные движения не прекращались, и до Тевернера медленно дошло, что управлять этим хрупким, пугливым телом трудная, если не невозможная задача.

В предыдущей жизни, которая иногда смутно вспоминалась, он обладал силой, здоровьем и, кажется, не имел никаких нервов. Теперь он понял, что никогда не думал о трудностях, с которыми жили другие. Но неужели это неуправляемое исступление нормально? Он покопался в детстве Хэла, осветил серию мрачных картин и получил ответ. Вопиющий хаос в его нервной системе стал еще хуже, когда он увидел в кривом зеркале памяти Хэла людей, формировавших его жизнь двадцать лет назад. Джервез Фаррел — холодный, страшный отец-образ, изливающий свою злобу строго отмеренными дозами. Лисса — углубленный, саморазрушающийся едок, позволивший своему жару уйти по каплям. Бетия — теперь немногим старше двадцати…

Мысль о Бетии внесла первую ноту спокойствия. Память Хэла сказала Тевернеру, что она живет при университете на Церуле, в аспирантуре по психоистории. Она стала высокой, чересчур идеальной красавицей с прямым, пронизывающим взглядом, под которым Хэл всегда чувствовал себя неловко. Однако иногда в ней появлялась тень девочки-Бетии — сказочной принцессы с лечащей магией в пальцах и устремленными к странным горизонтам глазами — ив такие минуты Хэл любил ее застенчиво и безнадежно.

Собственные воспоминания Тевернера о Бетии как о маленьком ребенке дополняли нарисованный Хэлом образ и создавали человека, к которому трудно приложить общие законы природы и человеческого поведения. Если бы Тевернер мог сказать кому-то правду, то только Бетии.

Постепенно Тевернер овладел своими нервами. Он выключил свет, лег снова в постель и смотрел в окно, на ночное небо Мнемозины, пока не уснул.

Открыв глаза при свете утра, Тевернер испытал дикий момент дезориентации. Расплывчатость деталей потолочных изразцов над кроватью напомнила ему, что теперь ему нужны очки, и вселенная захлопнулась вокруг него. Он встал и пошел в ванную. Дом был пуст — явно что-то важное задержало Фаррела на всю ночь на базе.

После душа Тевернер еще раз оглядел себя в зеркале, поражаясь контрасту между новым телом и тем, которое он видел всего несколько часов назад: субъективное время. Опыт эгона прошел как бы в безвременье, а может быть, и в самом деле длился микросекунду, а девятнадцать лет "на складе" в подсознании Хэла прошли как сон.

Он откинул плечи назад и занялся дыханием йоги, развивающим грудную клетку и одновременно регулирующим нервы.

Когда он одевался, слабость привела к легкому головокружению. Оно встревожило его, пока он не осознал, что его новое тело просто голодно. Он спустился на кухню, взял синтетические яйца, масло и, пока они жарились, пошел к факс-машине за газетой. Она опять была влажной и мятой. Он скомкал ее, вынул из машины служебную панель и, после минутного изучения, исправил повреждение. Через минуту он получил новый лист, ровный и сухой. Он принес его на кухню, как раз тогда, когда еда была готова.

Тевернер нашел, что высокопротеиновая пища плохо идет, даже с молоком: Хэл жил в основном на кашах.

Последующую тошноту он подавил несколькими минутами Пранаямы, подгоняя дыхание к неадэкватной системе, которую он унаследовал. Хотя это тело никогда не будет таким крепким, как бывшее, но он отнесется к нем} с тем же вниманием, с каким отнесся бы к недействущей машине.

Он бросил грязную тарелку и чашку в ликвидатор, когда мимо кухонного окна промчалась машина. Через несколько минут в кухню вошел Джервез Фаррел. Веки его тяжело набрякли, подбородок был сине-черным от щетины. Тевернер с любопытством посмотрел на него, удивляясь, как мало ненависти или каких-либо чувств он испытывает: единственный взгляд в вечность изменил многое.

— Сделай мне кофе, — сказал Фаррел, отводя глаза.

— Сейчас. — Тевернер включил кофеварку, пока Фаррел усаживался. Трудная ночь?

Фаррел осмотрел газету.

— Скажешь, что это выдала факс-машина?

— Э-э-э… да.

— О, господи. Значит это точно! — горько сказал Фаррел, глядя в газету.

— Что-нибудь не так? — спросил Тевернер, полный мрачных предчувствий.

— Поспеши с кофе.

— Что-то новое в военном положении?

Фаррел встретил вопрос с удивлением и, как ни странно, с благодарностью.

— Ты следишь за ним? Полагаю, ты собираешься выбить сиккенов с Завещания?

— Значит, они в этом районе?

Фаррел заколебался, но затем пожал плечами.

— Вообще-то, похоже, мы окружены.

— Похоже?

Тевернер чувствовал, что его тело отказывается повиноваться ему, но было уже поздно им заниматься.

— Это считается секретом, но уже повсюду началась паника. На прошлой неделе сиккены пытались ударить нас своим большим котлом. Он дает скорость в тридцать тысяч световых, и понадобился весь наш транслунный запас, чтобы остановить его. — Фаррел откинулся на стуле и неприятно улыбнулся. — Как вы анализируете ситуацию, генерал?

Тевернер был так потрясен, что не заметил сарказма.

— Либо им было уже известно, что штаб-квартира КОМсэка переведена сюда, либо мы сейчас известили их об этом.

— Отлично! — Фаррел посмотрел с чем-то вроде теплоты, но более заметным в его взгляде было замешательство. — Каков же следующий ход?

— Массовая эвакуация к звездам метрополий.

— На это нужно время, и есть осложняющий фактор: сиккены сделали большие успехи в подавлении тахионных эмиссий. Но мы поставили блуждающее эхо вокруг планеты. Частицы съели большую часть их энергии, и их скорость близится к бесконечности, так что мы не уверены, но возможно оболочки сиккенских кораблей окружили нас.

Три наших флота сразу же вышли, но им нужно шесть дней, чтобы добраться сюда с границы. Так что, если сиккены уже здесь…

Фаррел внезапно сник, выглядел усталым, утратившим интерес к игре в отца и сына.

— Тогда мы должны выйти и посмотреть.

Тевернер налил кофе в чашку и поставил на стол.

— Мы не можем увидеть их. На звездных расстояниях можно видеть только с помощью тахионов, а если сиккены научились подавлять их или абсорбировать частицы, испускаемые нашими тахионными радарами…

Тевернер был потрясен не только словами Фаррела, но и тем, что скрывалось за ними.

— Мне ясно, — медленно сказал он, — что КОМсэк устал… и испуган.

— А что ты думаешь об этом, тигр?

Фаррел отхлебнул кофе и с отвращением отодвинул чашку.

Тевернер начал было отвечать, но почувствовал, что щеки запылали наследие Хэла каким-то вывертом биологической логики поставило его в невыгодное положение.

Попытка управлять волной крови, хлынувшей в лицо, вызвала толчок к увеличению жара. Тевернер выскочил из кухни, сопровождаемый смехом Фаррела, и побежал обратно в свою спальню к телефону. Номер телефона университета хранился в памяти Хэла, и Тевернер быстро набрал его, пока его щеки остывали. Наконец женщина из психоисторического отдела сообщила ему, что Бетия Гренобль будет в университете только после обеда, а сейчас она занимается в библиотеке. Тевернер позвонил туда, и когда наконец Бетия подошла к телефону, к Тевернеру вернулось нормальное состояние.

— Бетия Гренобль слушает, — сказала она холодно, чуть-чуть с досадой.

— Привет, Бетия, — Тевернер замялся, когда подумал, что этот взрослый голос принадлежит ребенку, в чьей спальне он был, как ему казалось, только вчера. — Хэлло, это Хэл.

— О, Хэл. — Досада слышалась яснее. — Что ты хочешь?

— Мне надо поговорить с тобой. Это очень важно.

Долгая пауза.

— Обязательно сегодня?

— Да.

— А насчет чего?

— По телефону не стоит. — Тевернер сдерживал свой высокий голос, чтобы он не перешел на визг. — Я хочу увидеться с тобой.

Бетия громко вздохнула.

— Ну, ладно, Хэл. Заезжай за мной в библиотеку около двух. Мне нужно вернуться в университет после ленча.

В машине поговорим. Идет?

— Отлично.

Телефон тут же дал отбой, прежде чем Тевернер успел сказать еще что-нибудь. Он спустился вниз. Фаррел, полусонный, развалился в кресле в гостиной. Рядом на столике стояла бутылка джина.

Тевернер кашлянул.

— Могу я взять машину после обеда?

— Зачем?

— Хотел бы взять на время.

— Черт с тобой, — небрежно ответил Фаррел. — Можешь разбить ее, если хочешь.

Глаза его тяжело смотрели то ли в прошлое, то ли в будущее, которого никогда не будет.

Тевернер осторожно спустился с холма. Даже при слабых возможностях своих новых глаз он увидел Мнемозину совсем другой. Восприятия его тела были в основном те же, что и раньше, но интерпретация их сигналов была чуть-чуть другой. Особенно это было заметно в некоторых красках — зеленый цвет травяной дорожки или льдисто-голубое отражение неба в окне, по-видимому, включались не имеющие никакого отношения эмоциональные реакции и образы памяти: Тевернер понял разницу между поэтом и механиком.

Когда машина подошла к Центру, он обратил внимание, как мало изменился за двадцать лет старый город, в то время как военная база расползлась во все стороны. Ее двойная ограда виднелась в нескольких местах на прибрежной дороге, по которой он раньше ездил в город. Анонимные здания за оградой сияли новизной, но вместе с тем казались какими-то убогими. Тевернер сообразил, что это опять-таки проявление его новых чувств.

Он подъехал к библиотеке ровно в два, как раз когда Бетия спускалась по лестнице, и остановил машину у обочины. Бетия выдала призрак улыбки, в которой Тевернер узнал Бетию-ребенка, и окликнула его:

— Хэл, ты приехал вовремя! Ты болен или еще что-нибудь?

Тевернер покачал головой. Он обнаружил, что унаследовать память Хэла вовсе не значит знать самого Хэла.

Там ничего не упоминалось, например, о непунктуальности Хэла, однако слова Бетии не оставляли сомнения, что она считала Хэла человеком ненадежным, не держащим слова. Пока он раздумывал, Бетия подошла к машине, открыла дверцу и сделала знак Тевернеру отодвинуться от руля. Тевернер растерянно взглянул на нее.

— Ну, двигайся, — нетерпеливо сказала она.

— Машину веду я, — сказал он и успокоился, что его слова звучат без всяких следов нервного срыва, к которому был склонен его новый голос.

Бетия пожала плечами.

— Ну, что ж, если тебе хочется разбить кар, я, пожалуй, сяду сзади, это надежнее.

Она открыла другую дверцу и села позади Тевернера.

Тевернер чуть не засмеялся. Фаррел тоже высказывался насчет поломки машины, но мысле-образы Хэла ничего не говорили о том, что он плохой водитель. Кар был турбинный, Тевернер предпочитал этот тип машин другим за более точное управление. Он мягко вывел кар на проезжую часть, легко прибавил скорость, свернул на юг, на главный бульвар вдоль бухты и погнал, как в дальнее путешествие, управляя большой машиной с той точностью и уверенностью, которая возможна лишь в случае, если водитель знает действие и возможности всех компонентов машины.

Эта демонстрация имела целью изменить мнение Бетии и давала Тевернеру время привыкнуть к ее превращению в смущающую его женщину. Теперь возникла проблема: что сказать? Как может он заставить кого-то поверить его словам? Оглянувшись вокруг, Тевернер почувствовал одной половиной своего мозга, что пространство между поверхностью Мнемозины и лунными обломками кишит эгонами, иллюзорной лягушачьей икрой сознания расы, но другая половина сочла эту концепцию слишком странной для восприятия. Но он-то здесь, если это не галлюцинация. Он изгнал мысль, которая могла привести его к безумию.

— Здорово, Хэл, — сказала Бетия, — я потрясена. Ты брал уроки у классного водителя?

— Нет.

— А по-моему, да. Но если ты не замедлишь ход, мы доедем до университета, так и ни о чем не поговорив.

— Да, конечно.

Тевернер сбавил скорость. Они оставили Центр позади и теперь были на южном шоссе, поворачивающем от утесов в глубь страны. Тевернер увидел ответвление дороги, свернул туда и остановил машину.

— Это не входит в соглашение, — тревожно сказала Бетия. — У меня сегодня работа.

На ней было простое зеленое платье, и Тевернер сразу вспомнил трехлетнюю Бетию, тоже в зеленом. Разница была в том, что теперь платье плотно облегало зрелое тело, сочетавшее в себе женственность и физическое совершенство. Волосы цвета полированного дуба кое-где отливали золотом и каштанами. Глаза смотрели на Тевернера добродушно и чуть презрительно, что ему не понравилось. Он не знал, идет ли его скованность от страха, что он не сумеет убедить Бетию, или от задетой мужской гордости.

— Выслушай меня, а до университета мы доедем быстро.

— Ну, давай.

— Бетия, ты помнишь человека по имени Мак Тевернер?

— И за этим ты привез меня сюда?

— Ты помнишь его?

— Да.

— Так вот, я хочу поговорить о нем. — Тевернер преисполнился убеждения, что она рассмеется ему в лицо. — Видишь ли, я… — он замолчал, увидев, что Бетия смотрит на что-то позади него, хотя там были лишь океан и пустое небо. Почти невольно он повернул голову.

Далеко в небе показался широкий, угловатый, страшный сиккенский корабль.

Глава 6

Несколько секунд Тевернер думал, что умрет. Его сердце почти перестало биться, когда шок поразил унаследованную им нервную систему, и горизонт пьяно закачался, но его воля мощным усилием дала команду. Он сидел абсолютно спокойно и ровно дышал, пока корабль беззвучно прошел по небу, закрыв солнце, а затем исчез за плато.

— О, боже! — выдохнула Бетия. — Что это?

— Сиккенский военный корабль, — ответил Тевернер.

Губы его онемели, но мозг бурлил вопросами. Как это могло случиться? Где защитные силы планеты? Вражеский корабль, войдя в световой год Мнемозины и оказавшись в атмосфере, должен был испариться за считанные секунды.

Как ни плохо было военное положение, Тевернер прозакладывал бы голову, что ни один захватчик не мог бы пройти через лунные осколки, не сражаясь предварительно несколько месяцев и не потеряв целый флот. Однако же сиккенский корабль прошел через атмосферу так спокойно, как к себе домой?

— Что это значит?

— Я тоже хотел бы это знать.

Он посмотрел на север, на Центр и окружающую его базу. Группы четырехугольных зданий спокойно сияли в послеполуденном солнце, не было никаких признаков необычной деятельности. Никаких признаков — внезапно осознал Тевернер — движения вообще, даже на дорогах.

Он протянул руку и повернул ключ зажигания. Ключ повернулся с нормальным сопротивлением, но машина не ответила. Все шкалы на приборной панели были мертвы. Он подумал было осмотреть одну из батарей кара, но интуиция подсказала, что это бесполезно.

— Хэл, смотри! — скорее растерянно, чем испуганно вскрикнула Бетия. Там их много!

Взглянув вверх, он увидел множество серебряных пятен где-то на орбитальной высоте. Его глаза различили движение в нижних слоях атмосферы. Перекрещивающиеся полосы пара метались по омытой синеве, видневшейся меж облаков. Полосы происходили от скорости спускающихся пятен, которые означали, что прошедший тут военный корабль засеял небо приземляющимися аппаратами.

"Вторжение, — подумал Тевернер, — но зачем столько беспокойства? Это не тайный рейд, вроде того, в котором нашли смерть родители Мака, не проще ли разбомбить планету, распылить ее, сжечь или сделать еще что-нибудь относительно простое, чтобы уничтожить все следы жизни?"

— Вылезай, — сказал он. — Пойдем пешком.

— Пешком? Это еще почему?

— Машина больше не пойдет. — Он вышел и открыл ей дверцу. — Оглянись на шоссе — ни одна машина не двигается.

Он указал на дорогу, где стояли четыре автомобиля.

У трех были подняты капоты, и водители склонились над ними. Возле одной машины двое ребятишек возбужденно прыгали, указывая на небо, и Тевернер почувствовал жестокую боль тревоги. Он знал, что смерть для этих детей станет началом их настоящей жизни, но ведь они будут кричать от страха и боли до того, как откроется дверь, и его охватило суетное желание уберечь их. Ненависть к сиккенам — главный источник его предыдущей жизни, хлынула в него.

— Я не понимаю.

Бетия перегнулась через спинку переднего сидения и потянулась к ключу зажигания.

— Выходи.

Тевернер схватил Бетию за руку и, несмотря на свои слабые силы, сумел вытащить ее из машины и толкнуть на шоссе.

— Хэл! Что ты делаешь?

— Береги дыхание. — Он взял ее под руку и быстро пошел вперед. — Как ты думаешь, почему сиккены смогли появиться здесь? Они изобрели новую игрушку — видимо, поле, которое препятствует электронам проходить в металлах. Вот почему не было ни предупреждения, ни защиты.

У нас нет ничего, кроме пулемета, что не зависело бы от электричества.

— Но разве это возможно?

— Значит, возможно, раз они это сделали. Было время, когда мы могли опередить их.

У Тевернера не хватало слов объяснить, что человечество сделало с собой, изобретя баттерфляй-корабль.

Когда они поравнялись с каром, где стояли нарядно одетые ребятишки, Тевернер окликнул родителей и посоветовал оставить машину и идти под деревьями на юг, к базе на плато. Лицо отца ребят вынырнуло из-под открытого капота, бессмысленно посмотрело на Тевернера и снова скрылось. Тевернер отвел глаза от удивленных ребятишек и пошел дальше. Не было времени останавливаться и объяснять.

— Послушай, почему ты решил, что так много знаешь? — спросила Бетия. Куда мы идем?

— Назад, на виллу. До нее только две мили, а у Фаррела… у моего отца есть три или четыре ружья.

— А что ружья могут сделать?

Она выглядела взволнованной и возмущенной и явно не оценивала значения случившегося. Тевернер чуть не разозлился, но вовремя вспомнил, что гражданское население, в том числе и она, просто не видели сиккенского воина в действии. Она никогда не проходила по городам и поселкам, оставленным сиккенами.

— Ружья добудут нам пищу, если нам удастся уйти достаточно далеко на юг, прежде чем нас превратят в пыль.

И снова навязчивая мысль: "А не очищено ли уже все пространство от человеческой жизни?" Но Бетия оторвала его от этой мысли. Лицо ее побледнело от ярости.

— Я не пойду с тобой ни в какой лес, Хэл Фаррел.

Если ты воображаешь…

Она замолчала, потому что он шлепнул ее по плечу и толкнул дальше. Повернувшись на каблуках, она бросилась на него. Столкнувшись с ней, он заметил, что она сильнее его, но тренировка в бою, полученная им в прежней жизни, вела его руки. Он схватил ее за талию, автоматически привел к покорности и снова толкнул вперед.

— Прости меня, Бетия, но я знаю, что делаю.

Она взглянула на него с молчаливой ненавистью, и он почувствовал удовлетворение. Он повысился от презренного существа до более ценного объекта ненависти. Пока они шли, воздух дрожал от далекого гула. Он оглянулся и увидел черные, похожие по форме на комаров аппараты сиккенов, скользящие через Центр. Город и военная база были бессильны перед воздушными машинами, видимо, специально предназначенными для действия в тормозящем поле.

Несколько аппаратов веером шли вокруг города.

Тевернер побуждал Бетию идти быстрее, хотя сам с трудом дышал. Когда они добрались до белой виллы, стоявшей между дорогой и утесами, он был весь в поту и ноги под ним подгибались. Проклиная свою физическую слабость, он втащил Бетию в портик и распахнул дверь. Фаррел встретил их в холле со спортивным ружьем в руках.

Лицо его казалось странно неподвижным.

— Я возьму ружье и немного пищи, — резко сказал Тевернер.

— Добро пожаловать, — тусклым голосом сказал Фаррел, посторонившись и пропуская Бетию.

Тевернер прошел мимо него и уловил запах джина.

Войдя в гостиную, он взял ружье и четыре пачки патронов из уже открытого оружейного шкафа и вернулся в холл.

— …похоже спятил, — говорила Бетия. Оглянувшись на Тевернера, она добавила:- Я лучше останусь здесь, пока мы не увидим, что произойдет.

— И ты тоже можешь — бежать некуда, — сказал Фаррел.

— Мы побежим, — ответил Тевернер, — это единственный шанс.

— Я останусь, — Бетия придвинулась к Фаррелу.

— Поверь мне, Бетия, мы должны уйти отсюда, — настойчиво сказал Тевернер. — Ты не знаешь, каковы эти чудовища. Они прочешут весь дом.

Фаррел засмеялся.

— Слыхали ветерана? Что ты можешь знать об этом, дурак?

— Я знаю, что тебе лучше было бы взять другое ружье, если ты хочешь устроить стрельбу. Это ружье стреляет поверхностно-обжигающими пулями, воспламеняемыми электрическим зарядом, а электрические заряды в настоящее время — пройденный этап.

Фаррел поднял ружье, прицелился в дверь и нажал спуск. Триггер слабо щелкнул. Фаррел бросил жесткий взгляд на Тевернера и кинулся в гостиную.

— Найдем еду где-нибудь в другом месте. Пошли, Бетия.

Тевернер открыл дверь. Девушка покачала головой. Он охватил ее талию и вытащил за дверь. За спиной он услышал знакомый металлический звук сработал затвор ружья. Тевернер медленно оглянулся.

— Ну, как насчет этого, генерал? Будет работать нормально?

Фаррел держал другое ружье, нацелив его в лицо Тевернера.

— Ты смешон, — сказал Тевернер, отталкивая Бетию в сторону. — Тебе не нужно ружье, чтобы остановить меня, не так ли, отец?

Он подчеркнул последнее слово, хорошо понимая его значение для Фаррела. Белое пламя недоверчивости вспыхнуло в глазах Фаррела. Он поставил ружье с преувеличенной осторожностью и пошел на Тевернера, сжимая кулаки.

Тевернер тоже поставил свое ружье и инстинктивно пригнулся в боевом наклоне, который, как его учили, был наиболее выгодным во всякого рода невооруженной борьбы на Земле.

С застывшей на лице радостью Фаррел шел прямо, презирая защиту. Тевернер остановил его ударами в сердце и в горло. Из-за несовершенной координации тела Хэла, удары попали не точно туда, куда целил Тевернер, но все-таки заставили Фаррела упасть на колени.

Фаррел глядел в землю, недоверчиво тряся головой.

— Ты думаешь, что ты…

Он встал, потер горло и снова пошел в бой. На этот раз он был более осторожен и явно решил воспользоваться преимуществом своей массы. Он стал обходить Тевернера и вдруг бросился на него всем телом. Тевернер принял его вес и прокатился под ним, заставив тело Фаррела удариться о землю, и тут же навалился на него. Его пальцы нажали главные сосуды на горле Фаррела, а в его мозгу пульсировали образы ненависти — безголовые фигуры, столпившиеся вокруг постели испуганного ребенка; Крис Шелби и другие, погибшие в лесу; автоматический пистолет, продырявивший его грудь; Лисса, раздавленная, как моль…

— Что же это? — пробормотал Фаррел, когда они лежали лицом к лицу в интимности битвы. — Хэл! Хэл?

— Я не Хэл, — дико прошипел Тевернер, — я — Мак Тевернер.

Глаза Фаррела раскрылись в шоке.

— Прекрати, Хэл! — пронзительно закричала Бетия. — Ты убьешь его!

Тевернер забыл о ней. Подняв глаза, он увидел панику на ее лице и выпустил горло Фаррела, и в это время воздух наполнил оглушительный вой сирен.

Земля затряслась, и небо почернело, когда сиккенский посадочный аппарат материализовался над дорогой перед домом на полном торможении; его тормоза поднимали крутящиеся тучи земли и камней, которые с грохотом падали вокруг людей.

Пока они бежали к дому, Тевернер схватил ружья, свое и Фаррела. Они влетели в дом и захлопнули дверь.

Рев двигателей резко оборвался булькающим кашлем, и дом наполнился удручающей тишиной, прерываемой звоном разбитых подскакивающими камнями стекол. Двигаясь, как во сне, как в густом сиропе, Тевернер подошел к дверям гостиной и посмотрел во французское окно. Пыльные облака улеглись. Он различил не по-земному высокие фигуры, выскакивающие из открытой двери летательного аппарата.

Он вернулся в холл. Фаррел смотрел на него с тупым недоумением. Бетия, казалось, ничего не понимала. Она стояла неподвижно, чуть раздвинув губы, глаза ее как бы ничего не видели. "Шок", — подумал Тевернер и обрадовался, что хоть что-то облегчит ей следующие минуты.

Он потянул Фаррела в гостиную и сунул в его руки ружье.

За окном что-то задвигалось, Тевернер обернулся и увидел длинную, блестяще-черную фигуру сиккена, заглядывающего в комнату. Стекло запотело от тумана, который выходил из форсунки, укрепленной на голове сиккена, но Тевернер в первый раз мельком увидел широко расставленные глаза, два дыхательных рта, трепещущих в плечах, и вертикально прорезанный посредине живота рот для еды. Он выстрелил с бедра, и стекло расцвело треугольными лепестками в центре головы сиккена.

Чужак упал навзничь, но успел бросить через окно металлический предмет.

Тевернер сделал шаг к злобно шипящему предмету с намерением выкинуть его до того, как вещь взорвется, но так и не дошел до него. Комната завертелась перед ним, а затем он уже лежал, уткнувшись лицом в ковер, и не мог двинуться. Он слышал, как рядом упали Фаррел и Бетия.

Он хотел повернуть голову, но обнаружил, что не может сделать даже самого легкого движения. Газ из гранаты полностью парализовал его. Это была как бы прелюдия к смерти. Горькое сознание провала на всех уровнях прошло через Тевернера. Он хотел закрыть глаза — и не мог. Он ждал смерти.

Через несколько секунд по тому участку пола, который он мог видеть, прошли тени, и он услышал, как было выбито французское окно. Четырехпалые, со следами перепонок, черные ноги появились в поле его зрения. Его подняли и поставили на ноги. Двое сиккенов держали его, а другие втаскивали в дверь Фаррела и Бетию.

Форсунки на головах сиккенов соединялись с резервуарами на спине. Туман из них заполнил всю комнату вонючей сыростью, которая смачивала открытые трепещущие легкие и другие органы чужаков. Мяукающие и щелкающие звуки выходили из их плечевых ртов, пока они работали, оружие и доспехи металлически звенели.

Тевернер следил за лицом Бетии, когда ее и Фаррела поставили у другой стены. Хотел бы он знать, какие мысли скрываются за ее прекрасным оцепеневшим лицом. В конце концов он видел сиккенов и раньше, хотя не в таких условиях, когда их отвратительная чуждость выражалась столь явственно. Они были семи футов роста и по общей конфигурации грубо подобны человеку, если не считать второй пары рук, выходящих из средней части тела. Вторые руки были значительно атрофированы и обычно складывались поперек рта для еды. Мускулатура была слабая, ограничивалась трехсегментными работающими руками и ногами. Жизненно важные органы располагались снаружи вокруг позвоночника: черные и бледно-голубые растягивающиеся мешки, мокро блестевшие от пара, имитирующего сиккенскую атмосферу. И от чужаков воняло чем-то сладковато-прогорклым.

Через французское окно появились еще три сиккена — невооруженные, как отметил Тевернер. Мяукающие голоса стали громче, а затем смолкли. Встав среди комнаты, новоприбывшие оглядели людей. В комнате воцарилась тишина, всякое движение прекратилось. На целую минуту легкие сиккенов и плечевые рты замерли, и сиккены превратились в черные монументы.

Наконец один из пришедших указал на Фаррела, и воины, державшие его стоймя, отошли. Фаррел упал лицом вниз. Воин достал прямой нож, вонзил острие в основание черепа распростертого человека и провел им, отделяя позвоночник.

Тевернер молча проклинал сиккенов за столь долгий ритуал убийства. Он с запозданием понял, что мог бы с большей пользой распорядиться своим единственным выстрелом. "Прости меня, Бетия, — подумал он, когда увидел, что один из невооруженных чужаков махнул рукой в ее сторону. — Пожалуйста, прости меня!"

Но случилось невероятное.

Осторожно, с явной заботой, два воина подняли Бетию и понесли ее негнущееся тело через окно к летательному аппарату. Тевернер хотел закричать, но его парализованное горло не издало ни звука. Он был так ошеломлен, что едва сознавал, когда его тоже подняли и вынесли из комнаты.

После семидесятилетней войны, в которой сиккены убили более двух миллиардов людей, они вдруг взяли первых двух пленных.

Глава 7

Бывали минуты, когда Тевернер смотрел на нагое тело Бетии голодными глазами, но голод этот шел не от сексуальности, а от одиночества.

Он хотел бы проснуться от беспокойного сонного видения мира тусклых бессмысленных образов, наползающей тьмы и звука дождя. Иногда вдали вроде бы появлялся квадрат желтого свечения, где медленно и рассеянно проходила Бетия; совершенство ее наготы то возникало в ярком свете, то скрывалось в тенях за мокрым стеклом.

Уменьшенная перспективой, она казалась апатичной обитательницей аквариума. В такие минуты Тевернер тоже выходил на свет, но это только усугубляло его одиночество, потому что Бетия никогда не смотрела в его сторону.

В первые дни своего плена Тевернер вспоминал об особенностях устройства сиккенских кораблей, потому что не чувствовал движения. Тот отсек, где он находился, представлял собой круглое помещение длиной ярдов в двести и высотой в пятьдесят футов. Искусственный дождь шел почти непрерывно из верхних труб и собирался в желоба в полу, видимо для новой циркуляции. И сквозь движущуюся завесу влаги виднелись бдительные веретенообразные сиккены, иногда лихорадочно активные, иногда полностью неподвижные — кошмарные образы, выполненные в обсидиане.

Стеклянный куб, в котором жил Тевернер, был около двадцати футов в длину. В нем было тепло, были кровать, стол, стул и туалетные приспособления. Все это предназначалось для человеческого пользования, но сделано чужаками. В кубе была еще библиотека, по-видимому, созданная людьми. Кассеты библиотеки содержали достаточно чтения на — неприятная мысль — весь срок человеческой жизни.

Бетия жила в таком же кубе на расстоянии около ста ярдов от Тевернера. Существование этих кубов привело Тевернера почти в такой же шок, как и сознание того, что его и Бетию взяли живыми. Пока их транспортировали от виллы к кораблю, он все время убеждал себя, что отсрочка смертельного удара вызвана временным помрачением ума отряда сиккенов. Но стеклянные камеры явно были приготовлены заранее. Чужаки знали задолго до нападения на планету, что возьмут двух пленных. И теперь корабль нес их куда-то к планете сиккенов. Но зачем?

Зачем?

Этот вопрос сверлил мозг Тевернера, пока он лежал на пластиковой постели в ожидании еды, которую он называл ленчем. Его часы были унесены вместе с одеждой, других часов в кубе не было, но еду приносили регулярно три раза в день. Звук у входа в куб известил Тевернера, что еда прибыла. Он встал и подошел к внутренней двери.

Наружная только что открылась, в проход вошел сиккен и поставил поднос на пол. Яркий свет проходил с вкрадчивой медлительностью по телу чужака, дыхательные рты дрожали.

Тевернер оглядел его через стекло и удостоверился, что это тот же самый, что приносил еду и раньше. Чужак стоял, и тоже смотрел на Тевернера, и Тевернер, как и раньше, испытывал чувство страха. Эти безжизненные непрозрачные глаза принадлежали члену расы, считавшей себя выше человеческой в том плане, который был более всего понятен людям, — в технологической войне. Но это показывало также, что они ниже человечества, потому что человек — историческое прошлое не в счет — никогда не стал бы истреблять единственного разумного соседа. Отчаяние, воплощенное в исправленной таблице Ван Хорнера, было таким всеохватывающим, что люди приняли бы сиккенов и стремились бы к культурному обмену. Цель Проекта Талбека заключалась в обмене простой мыслью, и Тевернер внезапно понял отчаянную необходимость этого.

Если сиккен по другую сторону стекла сделает знак, жест, что признает Тевернера как спутника по путешествию в пространстве-времени, тогда…

Чужак повернулся и вышел странной верблюжьей походкой, вызванной сложным действием его трехсуставчатых ног. Тевернер узнал его по рубцу на левой рабочей руке и удовлетворенно кивнул. Ни один человек до него не имел случая разглядывать живого сиккена, и хотя результаты его скромных наблюдений никогда не станут известными на Земле, умственная активность охраняла Тевернера от безумия.

Когда внутренняя дверь открылась, Тевернер перенес поднос на стол и потянул включающее ушко на саморазогревающихся банках. Все этикетки были удалены, но было ясно, что банки человеческого изготовления и содержат хорошо сбалансированную пищу. Видимо, сиккены хорошо знали потребности человека, и — какая ирония! — тело, полученное Тевернером от Хэла, было теперь куда здоровее, чем раньше. Постоянное глубокое дыхание расширяло ребра; хорошая еда и тщательно выполняемые упражнения начали усиливать его мускулатуру, хотя она все еще была развита слабо.

Пока банки разогревались, Тевернер повернулся к кубу Бетии. Ей тоже принесли еду, но процедура была иной.

Три сиккена вошли прямо в куб и встали вокруг постели.

Когда это случилось впервые, Тевернер изодрал пальцы в попытке открыть дверь и бежать на помощь Бетии. Но затем все прояснилось: сиккены заставляли ее есть. С такого расстояния нельзя было определить, отказывается ли она от пищи принципиально, или просто утратила интерес к еде.

Он бесстрастно следил за снова разыгрывающейся странной пантомимой. Бетия была не в себе с момента приземления сиккенов, когда она, по-видимому, впала в какое-то подобие транса. Это было вполне естественной реакцией сенситива, однако это очень напоминало трехлетнюю Бетию, странную девочку, которая так легко впадала в состояние, близкое к трансу, и плыла в нем, как пушок чертополоха. Обыск памяти Хэла доказал, что взрослая Бетия не имела подобных «уходов», гак как она, похоже, регрессировала, отступила во времени. Такая теория была лучшей из тех, что мог вынести Тевернер при его ограниченном знании психологии, но все-таки он находил ее неудовлетворительной. Бетия, насколько он ее знал, имела необычайно высокую степень умственной упругости. Что-то тут было еще, уклончивое и смущающее…

Крышка банки отскочила, давая понять, что содержимое готово. Тевернер отвернулся от размытой дождем картины камеры Бетии и принялся за еду. Во время еды он в сотый раз изучал свой куб. Это был отличный инженерный комплекс. Энергетический кабель проходил под стеной, а более тонкий шел от него к аппарату в потолке. Аппарат, по-видимому, уменьшая влажность, увеличивал содержание кислорода в сиккенском воздухе и подавал измененную смесь в камеру с помощью потолочных вентиляторов.

Внутренняя и внешняя двери управлялись энергией из невидимого источника. В первые часы пребывания в камере, Тевернер внимательно обследовал двери, но так и не понял, какая сила их удерживает.

Закончив еду, он поставил поднос между дверями, а банки друг на друга в одном его конце, верхнюю же банку наклонил так, что она должна была упасть при малейшем движении. Затем вернулся и сел на единственный стул. Через несколько минут внутренняя дверь захлопнулась, а внешняя открылась. Сиккен взял поднос.

Верхняя банка свалилась на пол. Чужак снова поставил поднос на пол, водрузил банку на место и унес все, не заглянув в куб.

Тевернер задумчиво потер подбородок. Он не имел представления, каковы другие сиккены, но тот, что приносил ему пищу, был — по человеческим стандартам — не слишком смышленым. Он попадался в эту маленькую ловушку с банками пять раз подряд. Без сомнения, сиккены оценивали ум не так, как люди, но способность учиться на опыте была, по мнению Тевернера, жизненной необходимостью. Возможно, что его тюремщики оценивали его собственный интеллект по дурацким поступкам с банками. Но почему же тогда они его держат? Старое затруднение с первыми контактами: человек показывает на какой-то предмет и рискует получить слово, означающее палец.

С другой стороны, средний сиккен вполне может быть полуидиотом, судя по тому, что было известно об этой расе.

Вовсе не обязательно, чтобы ум распределялся столь же равномерно, как у людей, некоторые общества функционируют более эффективно, если состоят из безмозглых рабов, ведомых несколькими блестящими демагогами. Сиккены могут быть как раз такими — хорошо заточенными мечами для уничтожения всех прочих форм жизни. Возможно, это ключ к их поведению. Может, они предназначены для уничтожения не только человечества, но и вообще всего живого во Вселенной, кроме себя? Психоз на космических весах?

Тевернер беспокойно вертелся на кровати. Если эта гипотеза справедлива, велика ли разница между человеком и сиккенами в их конечном стремлении? Космобиологи или те, кто оптимистически рассматривает шансы земной цивилизации на выживание, считают, что даже одна культура может растянуться через весь Млечный Путь меньше, чем за галактический век, и насаждать одну колонию за другой, как произошло на Средиземном море в классические времена. Тевернер, как ни пытался, не мог быть объективным: если одна форма жизни перекинется через всю Галактику, он предпочтет, чтобы это был человек. А сиккен предпочтет сиккена. Так кто же психопат? Любое разумное существо будет держаться за свою породу против всех пришельцев, безоговорочно веря в собственное предназначение…

Ненавидя сиккенов больше, чем когда-либо, Тевернер бежал из логического уголка, который он нарисовал себе в попытке уснуть. Засыпать без привычных простынь было нелегко, и к нему вернулось чувство одиночества. В такие минуты он вспоминал короткое пребывание в эгон-плане.

Его родители, Лисса, Шелби были там живыми, но он не пытался найти их — безличному мозгу эгона это казалось не слишком важным.

На двадцать третий день полета громадный корабль пошел на посадку на планету или ее орбитальный эквивалент. Тевернер внимательно следил за любой переменой, которая указала бы, что корабль закончил свое путешествие. Первым признаком явилось то, что группа сиккенов окружила куб и стала что-то прилаживать к углам. Куб прикрепили к полу, и примерно через час корабль вошел в свободное падение.

На орбите вокруг планеты сиккенов — эта мысль дала Тевернеру мрачное удовлетворение. Пусть чужаки делают с ним что хотят, по крайней мере кончится унылая суровая жизнь в стеклянной клетке. Сначала он избегал пользоваться микрофильмами, не желая принимать хотя бы в мелочах участие в планах сиккенов относительно него, но потом обнаружил, что не может переносить тревоги, наполнявшей его мозг. И он начал читать, не вникая в смысл, просто отвлекаясь от мыслей. Несколько часов в день посвящал физическим упражнениям.

Долгое ожидание кончилось. Он бегал по кубу, размахивая руками всякий раз, когда ему казалось, что Бетия смотрит в его сторону. Но она сидела за столом и ответных сигналов не подавала. Тевернера беспокоила ее углубленность. Похоже, что она с каждым днем теряла вес, хотя проверить это из-за расстояния и искажающего эффекта стекла было трудно. Она редко двигалась и если иногда проходила по камере, то шла вялой, несвойственной ей походкой.

Чужаки вернулись, подпрыгивая в условиях невесомости, и прикрепили гибкую проволоку где-то в нижней части куба. Они отсоединили кабель, сняли провода, ведущие от контрольного блока и связали их по-новому. Двери камеры щелкнули, задрожали и затем снова плотно закрылись.

Гибкая проволока внезапно натянулась, куб медленно пополз вместе с частью пола. Камера Бетии двинулась в том же направлении, окруженная медленно плывущими силуэтами. Свет впереди стал ярче, и Тевернер понял, что видит выход. Его куб прошел через металлическую арку и остановился в узком отгороженном месте. Он решил, что это челночный корабль, подобрался как можно ближе к выходу, невзирая на протесты желудка, и огляделся.

Мир сиккенов был безликой сферой слепящей белизны, полностью скрытой облаками. Тевернер тут же сообразил, что с поверхности спрятанной планеты нельзя видеть звезд. День, вероятно, состоит из общего блеска обволакивающих паров, а ночью возвращается мрак без всякого небесного света. Он почувствовал леденящее отчаяние, когда последние остатки его веры в превосходство человека над сиккенами улетучились. С трамплина Земли прыгнуть в космос было легче. Планета как бы предназначалась для этой цели: прозрачная атмосфера позволяла видеть ожидавшие людей сокровища, громадная луна висела как астрономический каменный сброс, другие планеты, хорошо видимые в телескоп, шептали обещания.

Но сиккены не имели таких преимуществ. Для них это было слепое принуждение или спокойная решимость доказать философские гипотезы о том, что их мир не может быть единственным. Тевернер был уверен, что человечество в таких условиях до сих пор ползало бы по своей родной планете. Он отвернулся от выхода и увидел в нескольких футах от себя куб Бетии. Она все еще сидела у стола. Да, она очень исхудала. Тевернер бросился к той стороне своего куба, и это движение заставило Бетию поднять голову.

Тевернер подумал, что он и сам выглядит бледным, осунувшимся незнакомцем. Она безразлично посмотрела на него и опустила голову.

— Бетия! — закричал он. — Мы еще живы!

Слова бессильно отразилась от стен тюрьмы, и в его мозгу возник непрошеный образ Лиссы. В это время челнок отделился от материнского корабля и начал ускорение. Тевернер врос в пол, поняв, что Бетия намеренно отвернулась от него. Затем он лег на постель. Теперь он ощутил слабую вибрацию пола, когда машина стала сопротивляться гравитации.

Челнок плавно спускался, пока вход внезапно не потемнел, в постепенно сгущавшиеся тучи.

Тевернер чуть было не пропустил последний толчок, подтвердивший, что они приземлились. Теперь он понял, почему постоянный транс Бетии был так неприятен ему: это напоминало ему, как черные формы их тюремщиков периодически застывали в неподвижности, и их тусклые глаза смотрели куда-то на другие горизонты.

Глава 8

Посадочное поле сиккенов было совсем не таким, каким представлял его Тевернер.

На пути через мрачную атмосферу свет от единственного бортового иллюминатора уменьшался так неуклонно, что казалось, на уровне почвы видимость дойдет до нуля.

Но, когда грузовой люк открылся, Тевернер увидел в нескольких сотнях футов облачный коридор. Несмотря на завесу дождя, появилась возможность видеть вдаль на две-три мили. Бетонное поле тянулось далеко, наземные машины шли между задраенных корпусов — все так же, как на других космических станциях планет Федерации. За бетонной плоскостью виднелись вроде бы покрытые растительностью холмы, уходящие вершинами в облака. Может, это было начало горной цепи.

Их ждал крытый грузовик, окруженный сиккенами; некоторые были в военных доспехах, другие — совсем голые.

Грузовик тоже казался продуктом мира Федерации. Мысли Тевернера были полны беспокойства за Бетию, но как инженер он не мог не обратить внимание, что здешние дизайнеры пришли к тому же решению универсальных проблем, что и их земные коллеги. Ожидающий грузовик был особенно интересен: в полу были квадратные углубления и прижимные устройства. Было ясно, что грузовик создан для перевозки кубов из челнока. Тевернер связал это наблюдение с другими, касающимися тщательного изготовления тюремных камер.

Сиккены поставили кубы в грузовик, произведя ту же процедуру присоединения контрольного аппарата к генератору в передней части грузовика. Изумление Тевернера все более увеличивалось. Анализ образцов сиккенской атмосферы, найденных в захваченном оборудовании, показал земным ученым, что она не очень хороша для людей, но ей можно дышать неделю, а то и больше, прежде чем могут появиться нежелательные симптомы. Сиккены имели такую же информацию о земной атмосфере — в конце концов они передвигались свободно по населенным людьми мирам. Однако они обращались со своими пленниками с исключительной заботливостью, которая полностью сбивала Тевернера с толку.

Когда все было готово, собралась толпа сиккенов с явными признаками воодушевления и интереса. Бетия по-прежнему горбилась за столом, а Тевернер угрюмо следил за черными фигурами. В состоянии возбуждения сиккены еще менее располагали к себе: вторая пара рук отошла от щели рта для еды и слабо помахивала, из кишок внизу сыпались серовато-белые экскременты. Тевернер был почти рад, что толстые стены куба не пропускали звуки, которые издавали сиккены. И очень неприятно было сознавать, что в этом дождливом мире чужак-то он, Тевернер! Противясь желанию показать им кулак, он смотрел на сиккенов, пока дверь грузовика не скрыла их от его глаз.

Машина тронулась. Между кубами и глухими стенками грузовика было очень малое пространство, и ни один сиккен не сел в кузов. Тевернер подумал, что со времени пленения он впервые не под наблюдением. Он подергал дверь куба, убедился, что она недвижима, как всегда, и принялся за попытки привлечь внимание Бетии. Бетия вышла из-за стола и встала лицом к Тевернеру. Мокрое стекло бросало блики на ее плечи и груди и создавало туманную экспозицию идеала женственности. Тевернер радостно замахал ей, но она отвернулась и неуверенным шагом пошла к постели. Он понял, что она даже не видела его. Его беспокойство за нее усилилось, а вместе с тем и чувство ответственности: ведь это он привел ее на виллу, именно туда, где сиккены решили взять пленников.

Если бы он этого не сделал, она, по всей вероятности, умерла бы вместе с остальными жителями Мнемозины, но смерть была бы побегом на эгон-план, и это, конечно, предпочтительнее того, через что она, возможно, должна пройти здесь. Как и Лисса, Бетия, по-видимому, не имела сильной воли к жизни. Она увядала, как сорванный цветок, а сиккены ничем не выдавали своих планов относительно ее будущего.

Беспомощно сжимая кулаки, Тевернер расхаживал по камере. Грузовик вздрогнул, его механизмы выключились.

Дверь открылась, и Тевернер увидел, что они на вершине холма. Облачный потолок был чуть ли не над самой головой, а видимость ограничивалась несколькими сотнями ярдов вниз по ступенчатым склонам холма с каждой стороны массивного строения без окон. Его опорные стены были сложены из пятнистого синего камня, а здание поставлено наклонно. На возвышенной стороне, где остановился грузовик, был всего один этаж, но через квадратное отверстие в стене виднелся спуск на нижние уровни.

Здание выглядело бесспорно функциональным, но Тевернер никак не мог догадаться, для чего оно предназначено.

Может, это тюрьма или станция ксенологических исследований…

Дверь грузовика опустилась и образовала платформу, примыкающую к низу отверстия в стене. Из здания вышли сиккены, вошли в грузовик и потащили первым куб Тевернера. Сердце Тевернера дернулось, когда он оказался внутри загадочного здания. Теперь он, по крайней мере, получит хотя бы намек на намерения чужаков.

Когда его глаза привыкли к скудному освещению, он заметил, что куб тащат по голому полу. В дальнем конце была зияющая пустота, разделенная по вертикали массивными металлическими колоннами. Между ними тянулась высокая сетчатая изгородь, а на полу там и сям видны были прямоугольные следы, показывающие, что тут недавно стояли машины. Тевернер подумал, что это здание, возможно, было раньше мастерской, а теперь переделано… во что?

Его взгляд отметил два квадратных углубления в полу с уже знакомыми зажимами для крепления кубов. Между ними проходила низкая стена, из нее торчали короткие энергетические кабели. И Тевернер наконец понял план сиккенов.

Их с Бетией собирались держать в этой искусственной пещере долгое время — возможно, до конца их жизни. Ничего другого нельзя было подумать, раз сиккены устроили им стационарное место и жизнеобеспечивающие системы.

Но зачем им хранить двух членов исчезнувшей человеческой расы? Как живые экспонаты? Или хотят основать колонию пленников и изучать человеческое поведение. Он повернулся к кубу Бетии. Она неподвижно лежала на кровати, не обращая внимания на двигающиеся вокруг нее молчаливые черные фигуры.

В это время куб Тевернера поставили в углубление, а куб Бетии отвезли за центральную стенку. Только тут Тевернер понял назначение стены: она лишала его и Бетию последнего малого удовольствия — видеть друг друга.

Проводить одинокие молчаливые дни и ночи в стеклянном ящике, есть из банок, видеть сквозь мокрые стекла бродящих в полутьме сиккенов, не знать, жива Бетия за стеной или умерла…

Ненависть переполнила Тевернера, связала узлами мышцы, толкала его на действия, которых он не мог совершить. Он бросился к стене, царапал стекло, обрывая ногти, и вдруг заметил, что сиккены собираются подключить куб к новому энергетическому питанию. В прошлый раз при этом дверь задрожала.

Он бросился к двери в момент, когда внутренняя дверь едва заметно затряслась и ударил в нее всем телом. Резкая боль в плече, удар внешней двери по его незащищенной груди — и он оказался среди качающихся и мяукающих сиккенов.

Сумерки взорвались движением вокруг Тевернера. Чужак обвился вокруг него, и он обеими руками ударил по раздутым легким. Тот вяло скользнул вниз, и Тевернер отметил, что это не воин, иначе его легкие были бы защищены доспехами. Он повернулся, чтобы встретить подбежавшего воина пинком в нижнюю часть тела, но промахнулся и потерял равновесие. Он ожидал, что чужак воспользуется случаем и пристрелит или заколет его, но тот попытался схватить Тевернера за руки, дав ему возможность дернуть врага за ноги и свалить. Тевернер выхватил у него нож, увернулся от хватающих пальцев, ударил сиккена тыльной стороной руки по лицу и побежал. Сиккен бросился за ним, растопырив руки, и сам наткнулся на выставленный нож. Вторые руки слабо ударили Тевернера, когда сиккен падал, Тевернер перескочил через него, пробил себе дорогу между двумя другими сиккенами, добежал до другого куба и одним взмахом ножа отсоединил кабель. Удар тока прошел по лезвию и как бы внес Тевернера в двери куба Бетии. Задыхаясь, он повернулся, чтобы защитить дверной проход и с удивлением обнаружил, что его не преследуют.

Тут до него дошло, что больно уж легко он пробился сквозь толпу сиккенов — никто не нанес ему настоящего удара. Вроде бы они боялись повредить ему…

— Мак! — Бетия приподнялась на локте.

Тевернер подбежал к ней.

— Это мой единственный шанс поговорить с тобой, Бетия, и времени мало. — Он опустился на колени возле ее постели. — Я… важно, чтобы ты жила, для меня важно.

Я думаю, что сиккены хотят держать нас живыми. Живыми, Бетия, и я хочу… Обещай мне, что ты будешь… — Он остановился, вдруг вспомнив единственное слово, которое она произнесла. — Как ты меня назвала?

— Ты же Мак Тевернер, не так ли?

— Откуда ты знаешь?

— Я слышала, как ты сказал это своему отцу… а затем… старые сны, которые, как я думала, никогда не возвратятся… Ведь все это правда, Мак?

Глаза ее были такие живые, какими он никогда их не видел. Лицо ее было лицом Бетии-ребенка.

Он кивнул и прижал к своим губам ее холодные пальцы.

— Я был мертвым, Бетия, поверь мне.

— И там слепящее белое солнце? Говорящее солнце?

— Да. Когда-нибудь мы станем частью этого солнца.

— Мак! — Бетия села, и ее пальцы сжались на его руке с поразительной силой. — Выведи меня из этой камеры.

Я должна выйти.

Тевернер посмотрел сквозь прозрачную стену. Несколько сиккенов замерли в неподвижности, а другие бегали в окружающем полумраке.

— Не знаю, Бетия. Что это даст? Ты же знаешь, что мы на планете сиккенов.

Он замолчал, пораженный ее широкой, теплой улыбкой.

— Однажды ты просил меня бежать с тобой в лес, Мак, — сказала она дрожащим голосом и глаза ее выражали что-то вроде сострадания. — Здесь тоже лес, всего в сотне ярдов от нас — пусть это будет шанс, хотя бы самый малый.

Тевернер вдруг вспомнил, как он смотрел на маленькую Бетию и думал, что способность производить таких детей оправдывает существование Человека. То ощущение вернулось, и Тевернер понял, что это превосходит все соображения индивидуальной жизни и смерти.

— Ладно, — сказал он, — пошли.

Он помог Бетии встать, и они побежали к двери. Сиккены окружили куб, но он не забыл их странное нежелание причинять ему вред. Туман снаружи здания, кажется, рассеялся. Если им удастся захватить грузовик, может, они найдут дорогу к лесу. Крепче ухватив свой сиккенский нож, он прорвался через двери и врезался в стену черных тел. Те попадали перед ним, и мираж надежды замерцал в его мозгу. Он схватил Бетию за руку и потащил за собой, но она вырвала руку.

— Прости меня, Мак, — крикнула она, и ее бледное тело метнулось в противоположную сторону, качаясь и изгибаясь, увертываясь от черных перепончатых рук, как гонимый ветром дым.

— Бетия! — хрипло закричал Тевернер, увидев, куда она бежит, но она уже лезла по сетчатой ограде со сверхъестественной быстротой. Она секунду балансировала наверху, как сверкающее распятие, а затем прыгнула в пустоту.

Тевернер закрыл лицо руками, услышав, как ее тело ударилось о бетон далеко внизу.

Странно, но первым пришел в себя Тевернер. Мягкий удар, казалось, парализовал сиккенов, даже пятна зрачков в их больших глазах перестали двигаться. Тевернер растолкал сиккенов и побежал к ограде. Проволока сетки резала его босые ноги, но он забрался наверх и перегнулся через перила. Бетия лежала, как смятый носовой платок, по меньшей мере в пятидесяти футах внизу, в тени темных машин.

Тевернер встал на перила и побежал по ним до ближайшей колонны. В это время сиккены достигли ограды.

Он обхватил руками влажный выступ колонны и скользнул вниз в нескольких дюймах от своих преследователей, но по другую сторону проволочной сетки. Пересечение пола и колонны уменьшило возможность держаться, и Тевернер чуть не сорвался, но успел выпустить колонну и схватиться руками за нижний край изгороди, а ногами — обхватить невидимую колонну ниже уровня пола. Пальцы сиккенов хватались за него сквозь ячейки сетки, дыхательные рты их отчаянно мяукали.

Он освободился от них и продолжал скользить вниз, не обращая внимания на то, что грубые края колонны рвут его тело. Оказавшись внизу, он подбежал к Бетии и упал рядом с ней, не касаясь ее переломанного тела. Лицо ее было спокойным, как во сне. Тевернер опустил голову на руки, и горькое рыдание вырвалось из его горла.

— Мак! — вышел из разбитых губ детский голос.

— Я здесь, Бетия.

— Останься со мной, Мак. Не позволяй им взять меня снова, пока не будет поздно… возвращать меня к жизни.

— Зачем, Бетия? Зачем ты это сделала?

Ее глаза с усилием открылись, губы медленно двинулись. Он приложил ухо к ее рту и услышал, как ее последний болезненный вздох сформировался в единственную, невероятную фразу. Когда сиккены добрались до него, он все еще лежал рядом с Бетией. Нож его остался где-то наверху, и он защищал безжизненное тело Бетии голыми руками до тех пор, пока газовая граната не взорвалась у его ног. И когда сознание ушло, последние слова Бетии все выше и выше поднимались в его голове, как океанские волны Мнемозины, родной планеты Бетии.

— Я — новый тип человека, Мак, — сказала она, — и для сиккенов жизненно важно сохранить меня живой.

Глава 9

Через много часов зашитое и забинтованное тело Тевернера слабо шевельнулось на пластиковой постели в его стеклянном кубе. Он слегка застонал, когда его мозг переходил от глубокого наркотического беспамятства к усиленной восприимчивости нормального сна. Пейзажи немыслимых цветов и сложности кружились и дрожали вокруг него.

Слепящее белое солнце заговорило голосом Вильяма Ладлема.

— Хорошо сделано, Мак Тевернер.

— Прости, я не понимаю, — ответил Тевернер.

— Сейчас поймешь.

В центре солнца появилось лицо, прекрасное лицо ребенка и женщины одновременно. Бетия.

— Спи спокойно, Мак, — сказала она. — У тебя впереди другая работа.

Тевернер хотел пойти к ней, к мудрости эгона, но он был заключен в физическом теле.

— Бетия, зачем ты оставила меня одного?

— Бедный Мак, это было необходимо. Другие передо мной рождались и умирали, но они появлялись преждевременно — Путь не мог быть открыт.

— Путь?

— Да, Мак. Я — Путь.

Свет эгон-солнца вспыхнул вокруг нее.

— Все равно я не понял.

— Человек не совершенен. Но он на пути к совершенству: теперь индивидуальный мозг человека в физическом плане может общаться с Мать-массой через меня.

— Через тебя? — Тевернер вспомнил туманное женское лицо, которое он видел при болезненных контактах между его существованием эгона и умоляющей тенью протожизни. — Значит, ты вызвала меня обратно, а не Лисса!

— Да.

— Но если ты могла это сделать…

— Это были латентные способности. Моя жизнь на Мнемозине была всего лишь промежуточной стадией. Теперь я знаю, что главной целью была эволюция нового вида эгонов. Я была первым человеком, родившимся с потенциальным развитием эгона, который имеет полную силу общения с живым человеком. Я Путь!

Бетия, казалось, улыбнулась, когда мозг Тевернера поднялся, сначала неуверенно, а затем воспарил над новым уровнем понимания.

— Эволюция… Значит, ты другая, — сказал он.

— Мое тело было другое. Суперэгон, частью которого я теперь являюсь, смотрел далеко за барьер настоящего и предвидел необходимость движения человечества к высшему испытанию. Эгоны, как ты знаешь, имеют физическое существование, но так слабы, что всей энергии Матери-массы хватило лишь на изменение структуры одного-единственного гена. Последняя попытка изменить курс развития человека была сделана, когда был зачат мой дед.

И когда в результате родилась я — чуть впереди эволюционного графика, моя нервная система была равна сиккенской, а то и лучше.

— Ты хочешь сказать, что сиккены могут…

Тевернер не мог найти слов, когда первое смутное понимание сиккенской войны зародилось в его мозгу.

— Да. Сиккены совершенны, потому что уже много тысячелетий могли общаться постоянно и непосредственно со своим мировым мозгом. Их мозговая структура несравнима с человеческой, так что они любым путем могут привести человечество к гибели — даже без угрозы баттерфляй-кораблей.

— Опять корабли, — вздохнул Тевернер.

— Да. У тебя есть основания ненавидеть сиккенов, но подумай, какими мы кажемся им. Нет таких гнусных слов, чтобы описать нас с их точки зрения отвратительные бледнокожие торговцы истинной смертью. И их эгон-масса предупреждает их, что инстинкт человека толкает его на захват всего пространства, на заполнение его черными крыльями, которые могут очистить всю Галактику от истинной жизни, отнять у сиккенов их бессмертие. И они решили предупредить это, и Мать-масса вела их шаг за шагом по этому пути, в то время как человек жестоко обращался со своей Мать-массой, рассеивал ее, отнимал у себя даже те слабые контакты, которые возможны на этой стадии его развития. Я родилась с опережением графика, но в другом отношении я опоздала. Очень опоздала.

— И, — догадался Тевернер, — сиккены знали о тебе.

— Знали через свою эгон-массу. Вот поэтому они взяли Мнемозину, поэтому я была изолирована. Они боялись, что я могу быть убита случайно, они намеревались держать меня живой, и не семьдесят лет, как ты опасался, а до тех пор, пока человеческая раса не будет полностью уничтожена.

Теперь эта возможность предотвращена — вооруженное истинным знанием своей природы человечество может выиграть войну с сиккенами. Люди использовали свое самое страшное оружие против себя. Нет надобности пытаться проводить вооруженные корабли через экраны сиккенов, достаточно лишь добраться до их родной планеты и пустить невооруженные баттерфляй-корабли челноком через сиккенскую эгон-массу. Разум сиккенов окажется лишенным помощи, и это подорвет их веру в себя.

Тевернер был потрясен.

— Но так много смерти… истинной смерти! Неужели ты…

— Это не понадобится. Война, в сущности, кончена.

Сиккенская Мать-масса подготовляла их и к провалу. Они освободят весь этот сектор космоса, и очень мало вероятности, что человек и сиккен когда-либо встретятся снова в физическом плане.

Бурная радость взорвалась в мозгу Тевернера.

— Но как можно убедить во всем этом КОМсэка? Кто им скажет?

— Ты все еще не понял истины, Мак, — Бетия снова дружески улыбнулась. — Человечество переступило порог.

Я уже вложила информацию в тысячи самых влиятельных голов Федерации. Она принята и действует. С этого времени каждый человек будет иметь в своем распоряжении все знания и мудрость сознания расы.

Впереди удивительное время, Мак. У человечества, конечно, будут затруднения и борьба, но для него не будет ни одной неразрешимой проблемы, ни одного непреодолимого расстояния. Спящий или бодрствующий — а истинной функцией сна всегда было дать индивидуальному мозгу общение с мировым мозгом, — Человек никогда уже не будет прежним!

Не в силах говорить, Тевернер старался вместить в себя безмерность пространства и времени. Затем каким-то образом через их бесконечную остроту пришло воспоминание об искалеченном теле Бетии и человеческих отношениях, которых он никогда не познает на опыте. Он знал, что его мысли не тайна для нее.

— Я буду ждать, — обещал он. — Я никогда не полюблю никого…

— Ты не можешь любить меня, Мак, — ласково сказала Бетия. — Я — Путь.

— Но…

— Как ты думаешь, почему сиккены не убили тебя с Джервезом Фаррелом? У моего деда было два сына: один — мой отец, другой — Говард Гренобль. Генетические признаки у Говарда и Лиссы были рецессивными, а Лисса — твоя мать. В тебе они рецессивны лишь отчасти — сиккены знали об этом, а в твоих детях или внуках эти гены снова станут доминирующими. Человечеству нужно твое семя, Мак, оно поможет ему сделать следующий шаг по пути эволюции, и ты не можешь уклониться от этого своего долга. Теперь ты пойдешь вперед…

Тевернер проснулся, дрожа от холодного, сырого воздуха сиккенского мира. Он с трудом встал и огляделся. Внутри куба стоял туман — это означало, что контрольная аппаратура выключена.

Он толкнул двери, и они легко открылись. Он вышел.

Пол под его босыми ногами был холодным. Здание совершенно пусто. Сиккены исчезли.

Он прошел за разделительную стенку и взглянул на куб Бетии. Сброшенное ею тело сияло белизной за туманными стеклами, и поспешно отвернулся. Вне здания мир был неподвижен, если не считать чуть заметного движения окутывающих планету облаков. Тевернер вздрогнул и подумал, что надо немедленно приниматься за дело. Отыскать запасы пищи, подумать, как сохранить тепло в камере, пока не появится корабль Федерации, а это может случиться не очень скоро. От баттерфляй-кораблей, вероятно, отказались, а носители большой реактивной массы строятся не так быстро. А первым делом он выкопает могилу для Бетии.

Он не мог представить себе, как переживет боль утраты, но будущее тянулось перед ним в бесконечность.

Это будущее превосходило всякое человеческое воображение.

Корабль странников

А.Э.Ван Вогту, первопроходцу

Упрямый странник, я иду вперед,

Владычица моя — дорога.

Риск Неизвестности меня влечет,

И Космос — мой приют от Бога.

Р.Л.Стивенсон

1

Кандар ждал семь тысяч лет, прежде чем увидел второй космический корабль.

В тот, первый раз он был еще юнцом, но память бережно хранила образы этого давнего события.

…Теплое дождливое утро. Мать и отец прокладывают дорогу через селение двуногих съедобных созданий… Кандар спокойно наблюдал, как работают их огромные серые тела, когда дальнодействующие чувства предупредили его о приближении чего-то очень большого, непонятного. Он поднял голову, подавая сигнал тревоги, но они ощущали лишь дымящиеся красные испарения пищи. Его родители не подозревали об опасности до тех пор, пока космический корабль не оказался в поле зрения.

Корабль снижался. Под действием ударной волны, созданной его тупым носом, во влажном воздухе конденсировались темно-серые облака. Они кружились вокруг корабля подобно изорванной в клочья мантии, время от времени скрывая целиком его металлический корпус. Кандар поразился, как Нечто способно двигаться с такой скоростью и не производить при этом ни звука. На какое-то мгновение он был потрясен осознанием того, что во вселенной есть существа, чьи силы равны, а может и превосходят его собственные.

Звуковая волна обрушилась уже после того, как большой корабль пролетел над ними. Она сравняла с землей хлипкие лачуги съедобных даже более эффективно, чем это делали отец с матерью. Корабль вошел в крутой вираж, затем завис в воздухе, и неожиданно Кандар с родителями вознеслись в небо. Кандар пришел к выводу, что его поймали в своего рода силовую сеть. Он измерил ее параметры и обнаружил, что мог бы создать такое же собственное поле, но ему не удалось вырваться из незримых пут, спеленавших его тело.

Кандара и его родителей вынесло наверх — туда, где небо становилось черным, и Кандар мог слышать звезды. Солнце быстро увеличилось, и, спустя некоторое время, сеть вокруг матери и отца исчезла. Через несколько секунд их уже не было видно. Кандар, уже приспособившийся к новому незнакомому окружению, понял, что путь, по которому их направили, заканчивался в ослепительном горниле солнца. Судя по их неистовым усилиям, когда они исчезали вдали, родители произвели то же самое вычисление.

Кандар перестал думать о родителях и попытался предугадать свою собственную судьбу. В корабле находилось множество живых разумных существ. Физически не очень сильно отличаясь от съедобных, они были слишком далеко и слишком хорошо защищены, чтобы он мог как-то повлиять на их действия. Солнце начало уменьшаться и он прекратил бесполезное вращение и биение своего тела. Вскоре солнце стало неотличимо от других звезд, и в конце концов исчезло.

Время перестало иметь какое-либо значение для Кандара.

Он оставался неподвижным до тех пор, пока не почувствовал свет двойной звезды. Кандар решил, что она, по-видимому, изгоняет все другие звезды поблизости. Она расцвела и превратилась в два яйцевидных солнца, которые стремительно вращались друг вокруг другу. В системе корабль обнаружил планету из черного камня. Она двигалась по неустойчивой высокоэллиптической орбите. Там, высоко над бесплодной поверхностью, сеть выпустила Кандара из своих тисков. Он уцелел только благодаря тому, что превратил свое тело в клубок органических нитей. К тому времени, когда он преобразовал органы чувств, корабль улетел.

Его заключили в тюрьму. Это Кандар понимал. Он понимал и то, что здесь может вовсе не оказаться пищи, и он в конце концов умрет. Ему оставалось только ждать какого-либо невероятного случая.

Каждый год его новый мир совершал мучительный пробег между солнцами. Всякий раз, когда это происходило, черный камень плавился и превращался в грязь, и ничто не оставалось без изменений за исключением Кандара.

И прошло семь тысяч лет, прежде чем он увидел космический корабль снова.

Наибольшее отвращение у Дейва Сердженора на планетах с высокой гравитацией вызывала скорость передвижения капель пота. Струйки испарины скапливались на бровях и стремительно, как атакующее насекомое, стекали по лицу и шее за воротник, прежде чем он успевал поднять руку и вытереться. Он так и не привык к этому за шестнадцать лет работы в космосе.

— Если бы это не был мой последний рейс, — тихо произнес Сердженор, ощупывая шею, — я бы отказался от следующего.

— Если бы у меня осталось время подумать, я бы отказался и от этого,

— Виктор Войзи, для которого это была вторая картографическая экспедиция, не отводил глаза от панели управления топографического модуля. Передний обзорный экран, как и во все предыдущие дни, не показывал ничего кроме развертывающихся в лучах носовых прожекторов аппарата неровных участков бесплодного вулканического базальта, но Войзи таращился на них как турист в экзотическом увеселительном круизе.

— У тебя хватало времени подумать, — вздохнул Сердженор. — Чего у тебя было предостаточно на этой работе — так это времени, чтобы развалиться в кресле, бить баклуши и размышлять о всякой всячине. Главным образом ты старался придумать какую-нибудь причину, чтобы не бросить эту работу при первой представившейся возможности. Славное упражнение в изобретательности.

— Деньги. — Войзи старался выглядеть циничным. — Вот почему все нанимаются на работу. И остаются.

— Работа не стоит того.

— Я соглашусь с тобой, когда у меня в карманах окажется не меньше, чем у тебя.

Сердженор покачал головой. — Ты совершаешь большую ошибку, Виктор. Ты размениваешь жизнь — свою единственную жизнь — на деньги, на привилегию изменить положение нескольких строчек в записях кредитного компьютера. Невыгодная сделка, Виктор. Какая разница, сколько денег ты заработаешь — у тебя никогда не будет возможности купить ушедшее время.

— Твоя беда в том, Дейв, что ты становишься… — Войзи заколебался и попытался перевести разговор в другое русло — …ты не помнишь, что такое нуждаться в деньгах.

— …Становишься старше, — продолжил Сердженор мысль товарища, про себя решив закончить данную тему. — Держу пари, десять против одного, что с вершины этого холма мы увидим корабль.

— Уже! — Войзи, не обратив внимания на предложение, наклонился вперед и начал выстукивать по кнопкам панели дальномера.

Сердженор, слегка усмехнувшись возбуждению своего молодого товарища, вытянул ноги и постарался поудобнее устроиться на подушке сиденья. Казалось, прошли века с тех пор как базовый корабль высадил шесть топографических модулей на южном полюсе черной планеты и растаял в небе, чтобы совершить пол-оборота вокруг планеты и приземлиться на северном. Для этого кораблю потребовалось около часа, а экипажам модулей пришлось выдерживать три «же» двенадцать дней, пока их машины бороздили поверхность планеты. Если бы здесь планете имелась атмосфера, можно было бы перейти в режим «воздушной подушки» и передвигаться в два раза быстрее. Но эта планета — одна из наименее гостеприимных, насколько помнил Сердженор — не шла ни на какие уступки незваным гостям.

Топографический модуль достиг вершины гребня, и горизонт — линия, отделяющая тьму, усеянную звездами, от безжизненной черноты скал — отодвинулся вдаль. Внизу на равнине, километрах в десяти впереди, Сердженор увидел скопления огней базового корабля — «Сарафанда».

— Ты был прав, Дейв, — сказал Войзи, и Сердженор про себя улыбнулся уважению, прозвучавшему в его голосе. — Полагаю, мы возвращаемся первыми — других огней пока не видно.

Сердженор кивнул, всматриваясь в ночь в поисках блуждающих светлячков, означавших возвращение остальных аппаратов. Теоретически все шесть модулей, каждый в соответствующем направлении, должны были бы находиться на абсолютно одинаковом расстоянии от «Сарафанда», образуя идеальную окружность с базовым кораблем в центре. Большую часть путешествия модули придерживались строго установленного порядка топографической съемки, чтобы данные, которые непрерывно передавались на «Сарафанд», всегда поступали из шести одинаково удаленных, одинаково пространственно расположенных точек. Любое отклонение вызвало бы искажения на картах планеты, в компьютерах корабля. Однако пятьсот километров составляли минимальный безопасный радиус. Поэтому, когда модули находились в пределах этого расстояния от базового корабля, карта оставшейся территории уже имелась в шести экземплярах, и, собственно работа закончилась. Последний пятисоткилометровый этап топографической съемки представлял собой гонки до дому на максимальной скорости. Существовала даже неофициальная традиция, в виде шампанского для победителей и соответствующих денежных вычетов для проигравших.

Модуль Пять, аппарат Сердженора, обогнул невысокую, но зубчатую горную гряду. Сердженор рассчитывал, что по крайней мере двоим из остальных модулей придется пробираться верхом, потеряв на этом время. Так или иначе, несмотря на возраст и десятки экспедиций, он почувствовал, как в нем вновь просыпается дух соперничества. Было бы приятно, а в общем-то и подобало завершить карьеру в Картографическом Управлении бокалом шампанского.

— А вот и мы, — воскликнул Войзи, когда аппарат набрал скорость на склоне. — Душ, новая бритва и шампанское — чего еще можно желать?

— Даже если бы мы придерживались иносказаний и решили пренебречь пошлостями, — ответил Сердженор, — существуют стейки, секс, сон…

Он замолчал, потому что из динамика радиоприемника, вмонтированного над экранами обзора, пророкотал голос капитана Уэкопа.

— Говорит «Сарафанд». Всем топографическим модулям. Прекратить приближение. Выключить двигатели. Оставайтесь там, где находитесь, до получения дальнейших распоряжений. Это приказ.

Не успел затихнуть голос Уэкопа, как тишина, соблюдавшаяся в эфире во время гонки к дому, взорвалась встревоженными вопросами и сердитыми комментариями экипажей модулей. Сердженор ощутил холодный укол тревоги — капитан говорил так, как будто произошло нечто очень серьезное. А Модуль Пять по-прежнему шел вниз, в темноту полярной равнины.

— Наверно, какая-то ошибка при составлении карты, — подумал вслух Сердженор, — но… ты бы все же выключил двигатели.

— Но это безумие! Уэкоп должно быть выжил из своего и без того не слишком великого ума. Что могло произойти? — возмутился Войзи. Он и не пошевельнулся, чтобы дотянуться до управления двигателями.

Без предупреждения шквал огня ультралазеров «Сарафанда» раздробил ночь на ослепительные осколки, и перед Модулем Пять взлетел к небу склон холма. Войзи ударил по кнопкам тормозов, и машина плавно остановилась у края раскаленной воронки. По крыше с беспорядочным оглушающим грохотом прогремел осколок скалы. Наступила недолгая тишина.

— Говорил я, Уэкоп сошел с ума, — невнятно, как бы самому себе, пробормотал Войзи. — Почему он так сделал?

— Говорит «Сарафанд», — снова заорало радио. — Повторяю — ни один топографический модуль не должен приближаться к кораблю. Я буду вынужден уничтожить любой модуль, не подчинившийся приказу.

Сердженор нажал кнопку связи с базовым кораблем.

— Уэкоп, говорит Сердженор, Модуль Пять, — быстро произнес он. — Ты бы лучше рассказал нам, в чем дело.

— Я намерен проинформировать всех членов экипажа. — Последовала пауза. Потом Уэкоп продолжал. — Дело в том, что на топографическую съемку вышло шесть машин, а обратно вернулось семь. Едва ли мне нужно указывать, что это много.

Кандар забеспокоился. Похоже, он совершил ошибку. Не имело значения, что пришельцы обнаружили его присутствие среди них и что у них имелось достаточно мощное оружие. Ему стало неприятно от осознания того, что он совершил такую элементарную ошибку, которой можно было бы избежать. Видимо, медленный процесс его физической и умственной деградации зашел намного дальше, чем он предполагал.

Перестроить свое тело, чтобы оно походило на одну из движущихся машин, оказалось не труднее обширной реорганизации клеточных структур, благодаря которой он выживал, когда солнца вырастали до гигантских размеров, одновременно находясь в небе. Его Ошибка заключалась в следующем: он позволил машине, чьи очертания он воспроизвел, войти в зону действия сканирующего прибора большой машины, куда двигались и остальные. Он позволил маленькой машине уйти вперед, пока он претерпевал муки трансформации. А потом, когда он двинулся следом за ней, по нему пробежала пульсирующая струя электронов. Это его встревожило.

И хотя Кандар сходил с ума от голода, он продолжал исследовать мелкий дождик частиц. Ему почти сразу пришло в голову, что они явились свидетельством работы системы наблюдения. Следовало учесть на будущее, что существа со слабыми органами чувств будут зачем-то стараться расширить ареал своего обитания во вселенной. Особенно существа, имеющие несчастье строить такие сложные аппараты. Почти мгновенно он обдумал возможность поглотить все электроны, коснувшиеся его кожи, и стать таким образом невидимым для сканирующего прибора, но решил, что это расстроит его замысел. Он уже находился в зоне видимости большой машины, и появление на экране любых необычных параметров сразу же выдало бы его наблюдателям внутри.

Тревога Кандара угасла, когда другой частью сенсорной системы, он принял ощущения страха и замешательства, исходивших от существ из ближайшей машины. Такие мысли, особенно находящиеся в телах, подобных этим, никогда не представляли для него серьезной угрозы. Все, что он должен был сделать, — дождаться удобного момента, который обязательно очень скоро ему представится.

Он прижался к потрескавшейся поверхности равнины, при этом большая часть металлических элементов его системы переместилась на периферию его новой формы, теперь ничем не отличавшейся от очертаний двигающихся машин. Незначительная часть его энергии пошла на создание лучей света впереди себя. Еще одна ничтожная часть его энергии выделялась для управления излучением, отраженных его кожей и таким образом маскирующих его.

Он был Кандар — самое умное, талантливое и могущественное, самое исключительное существо во вселенной — и все, что он мог — это ждать.

Несмотря на малые размеры, стандартные переговорные устройства, установленные в геодезических топографических модулях, работали весьма эффективно. Никогда Сердженор не слышал о том, что их можно перегрузить, но сразу же после объявления Уэкопа пропала связь. Экипажи модулей молчали. Одни от неожиданности, другие просто не поверили. Потом все заговорили одновременно. Сердженора в немом удивлении уставился на решетку динамика, пока его сознание усваивала сообщение Уэкопа.

Появление седьмого модуля!.. В безвоздушном мире!.. Не только необитаемом, но и в полном смысле этого слова стерильном!.. Ни одна неприхотливая бактерия или даже вирус не могли выжить, когда Прила-1 пробегала по своей орбите между двумя солнцами. Совершенно немыслимо, чтобы прибытия «Сарафанда» дожидался дополнительный топографический корабль. И тем не менее именно это заявил Уэкоп, а Уэкоп никогда не ошибался. Какофония в эфире внезапно закончилась, когда в приемнике снова зазвучал голос капитана.

— Я жду предложений относительно наших дальнейших действий, но, пожалуйста, говорите по очереди.

Легкого укора в голосе Уэкопа оказалось достаточно, чтобы ропот притих, но Сердженор чувствовал нарастающую панику. Основная причина беспокойства заключалась в том, что управление геодезическим модулем никогда не считалось настоящей профессией — слишком уж легкая. Это была случайная очень денежная работа для молодежи. Сообразительные молодые люди нанимались на два-три года, чтобы скопить капитал для собственного коммерческого предприятия. И при подписании контракта они требовали буквально письменной гарантии, что перерывов в этой прибыльной службе не возникнет. Произошло нечто из ряда вон выходящее, и они встревожились. Их рабочие места создавались главным образом благодаря давлению профсоюзов. Не представляло труда автоматизировать топографические модули до той же степени, что и базовый корабль. Но при первой же необходимости в гибкой реакции на непредвиденное событие — основной аргумент профсоюзов (!) — они испугались и возмутились.

Сердженор почуял раздражение своих товарищей. Правда, он помнил, что тоже собирался набить карманы и откланяться. Шестнадцать лет назад он поступил на работу вместе с бредившими космосом кузенами. Его братья проработали семь лет, прежде чем уволились и занялись сдачей заводов в аренду. Большую часть сбережений Сердженор вложил в их дело, но теперь терпение Карла и Криса истощилось, и они предъявили ему ультиматум. Он должен или принять активное участие в делах фирмы, или дать им выкупить его долю. Вот почему он официально известил Картографическое Управление об уходе в отставку. В возрасте тридцати шести лет он собирался вернуться к нормальной жизни на Земле, обзавестись маленьким облегченным самолетом для полетов на рыбалку и в театр. Возможно, он подыщет себе подходящую женщину. Сердженор вынужденно признал перспективу вполне терпимой. Обидно, что этот Модуль Семь появился именно в последнем его рейсе.

— Уэкоп, если появился седьмой модуль… — быстро проговорил Эл Гиллеспи из Третьего, — …вероятно, здесь перед нами побывал другой топографический корабль. Возможность аварийной посадки?

— Нет, — ответил Уэкоп. — Местный уровень радиации совершенно исключает эту возможность. Кроме того, в пределах трехсот световых лет по графику работ мы — единственная команда.

Сердженор нажал на переговорную кнопку. — Я понимаю, это только вариант предположения Эла, но ты не проверял, может здесь есть подземные сооружения?

— Карта еще не закончена, но я произвел тщательную проверку всех геогностических данных. Результат — отрицательный.

— Я так понял, — вновь заговорил Гиллеспи из Третьего, — этот новый так называемый модуль не выходил на связь с «Сарафандом» или с кем-нибудь из полевых экипажей. Почему?

— Я могу только предположить, что он намеренно старается смешаться с другими, пытаясь подобраться поближе к кораблю. На данном этапе я не могу сказать зачем, но мне это не нравится.

— Что же нам делать? — Вопрос прозвучал одновременно из нескольких машин.

Молчание затягивалось. Потом Уэкоп заговорил.

— Я приказал всем модулям остановиться, потому что не хочу потерять корабль. Но исходя из последнего анализа ситуации следует пойти на определенный риск. Я вижу только три модуля, а так как установленный порядок движения нарушился на последних пятистах километрах, я не могу идентифицировать вас только по азимутному пеленгу. По крайней мере не с той степенью вероятности, чтобы она была приемлемой.

— Поэтому я позволю всем модулям — всем семерым — приблизиться к кораблю для визуальной проверки. Минимальное допустимое расстояние между кораблем и модулем — одна тысяча метров. Любой модуль, который попытается подойти ближе хотя бы на метр, будет уничтожен. Без предупреждения. Итак запомните — одна тысяча метров.

— А теперь приближайтесь.

2

Сердженор как более опытный рассчитывал взять управление Модулем Пять на себя, поскольку модуль уже подходил к «Сарафанду». Эта пирамидальная башня огней раньше означала дом и спокойствие, а теперь стала новым источником смертельным опасности. Он знал, что Уэкоп, установив правила, не будет колебаться и в долю секунды спалит любую машину, которая пересечет невидимую запретную линию. Оказалось, однако, что Войзи оставило первоначальное легкомыслие, и он приближался так осторожно, что Сердженор не мог к нему придраться. Когда светящиеся красным цифры дальномера показали пятьдесят метров до границы опасности, Войзи притормозил и выключил двигатель. В кабине воцарилось молчание.

— Достаточно близко? — спросил через некоторое время Войзи. — Или ты считаешь, мы можем еще чуть-чуть продвинуться?

Сердженор жестом приказал Войзи глушить моторы.

— Отлично. Лучше сделать допуск на пределы погрешности измерительной аппаратуры — нашей и Уэкопа.

Он внимательно изучал передние экраны и вскоре обнаружил единственный признак присутствия других аппаратов в этом районе. Вдали на равнине позади большого корабля мерцал огонек. Наблюдая за ним, Сердженор раздумывал, может ли эта вспышка света — он заколебался, потом воспользовался ярлыком — «оказаться врагом».

— Интересно, он ли это, — произнес Войзи, эхом повторяя вслух мысли старшего товарища.

— Кто знает? — ответил Сердженор. — Почему бы тебе не спросить у него?

Несколько секунд Войзи сидел неподвижно. — Хорошо. Узнаю. — Он нажал на переговорную кнопку. — Модуль Пять. Говорит Войзи. Мы почти у корабля. Кто в ближайшем к нам модуле?

— Модуль Один. Говорит Ламеру, — донесся ободряюще знакомый голос. — Приветствую вас, Виктор, Дейв. Рад видеть вас, если конечно это вы.

— Разумеется, мы. А кто же еще?

Смех Ламеру прозвучал несколько неестественно. — Что-то не хочется предполагать.

Войзи отпустил переговорную кнопку и повернулся к Сердженору.

— По крайней мере теперь Уэкоп может быть уверен уже в двоих. Надеюсь, он найдет, чем отличается лишний модуль, и разнесет его на молекулы без всяких разговоров. Тот не успеет даже пошевелиться.

— А если он не будет двигаться? — Сердженор развернул ароматный белковый кубик и откусил от него. Он-то рассчитывал на триумфальный банкет на борту базового корабля, но, похоже, обед несколько задерживается.

— Что ты имеешь в виду, когда говоришь — не будет двигаться?

— Понимаешь, и на Земле есть птицы, подражающие голосу человека, обезьяны, передразнивающие его действия. Они делают это без особых на то причин. Просто потому что они такие. Может быть, это суперимитатор. Вынужденный подражатель. Может, он просто принимает форму любого незнакомого предмета, даже не желая этого.

— Животное, подражающее чему-нибудь размером с топографический модуль? — Войзи с минуту обдумывал эту идею, но она явно не произвела на него впечатления. — Но почему оно хочет смешаться с нами?

— Поведенческая мимикрия. Оно видит, что мы все стремимся к «Сарафанду», и вынуждено присоединиться к нам.

— Полагаю, ты опять меня дурачишь, Дейв. Я проглотил все, что ты рассказывал нам о тех чудовищах — драмбонах, да? — но это уже чересчур.

Сердженор пожал плечами и откусил еще кусок белкового кекса. Он видел драмбонов в своей сто двадцать четвертой экспедиции. Это были странные кольцеобразные существа, живущие в высокогравитационном мире. В отличие от людей, и фактически от большинства других существ, у них циркулировали тела, а кровь оставалась в нижней части кольца. Ему никогда не удавалось убедить новичков-топосъемщиков в действительном существовании и драмбонов, и сотни других не менее экзотических видов. Эта было связано с перемещением в бета-пространстве, которая в обиходе называлась Мгновенным Дальним Переходом. Такой вид путешествий кругозора отнюдь не расширял. Сейчас Войзи находился в пяти тысячах световых лет от Земли, но из-за того, что он проделал этот путь, просто перепрыгнув от звезды к звезде, мысленно он по-прежнему пребывал в пределах орбиты Марса.

По мере того как с холмов или из ущелий подтягивались остальные аппараты, обзорные экраны Модуля Пять замигали огнями. Они приближались до тех пор, пока все семь машин не выстроились по окружности вокруг тусклой пирамиды «Сарафанда». Сердженор с интересом наблюдал за ними. Где-то в глубине сознания теплилась надежда, что пришелец ошибется и пересечет невидимую линию тысячеметровой границы.

Пока модули двигались, капитан Уэкоп молчал, но из радиоприемника непрерывно неслись комментарии экипажей. Некоторые, обнаружив, что проходит минута за минутой, а они все еще живы и невредимы, расслабились и даже начали шутить.

Разговоры смолкли, когда с высоты шестидесяти метров над поверхностью равнины, оттуда, где находилось управление кораблем, раздался голос Уэкопа.

— Прежде чем выслушать индивидуальные рапорты и обсудить их, — произнес он ровно, — хочу напомнить всем экипажам о приказе не приближаться к кораблю ближе, чем на одну тысячу метров. Любой модуль, совершивший это, будет уничтожен без предупреждения. А теперь, — невозмутимо продолжал Уэкоп, — можно приступать к обсуждению.

Войзи возмущенно фыркнул.

— Чай и сэндвичи с огурцами сейчас подадут! Вот попаду на борт корабля, возьму самый большой гаечный ключ да и размозжу Уэкопу его… Послушать его, так это просто детская загадка.

— У Уэкопа такой взгляд на вещи, — пожал плечами Сердженор. — В данном случае это неплохо.

Тишину в эфире после заявления с корабля нарушил самоуверенный пронзительный голос Поллена из Модуля Четыре. У него это уже восьмая экспедиция, вспомнил Сердженор. Поллен писал книгу о своих приключениях, но он никогда не разрешал Сердженору прослушать какие-нибудь магнитофонные записи или просмотреть уже отпечатанную часть мемуаров. Дейв смутно подозревал, что Поллен описывает его как юмористическую фигуру. «Самый Старый Член Экипажа», м-да…

— На мой взгляд, — прервал его размышления Поллен, — наша проблема принимает форму классического упражнения на логику.

— Это, наверно, заразно. Они с Уэкопом говорят одно и тоже, — задумчиво произнес Войзи.

— Отключи его, Поллен! — сердито заорал кто-то.

— Хорошо, хорошо. Но факт остается фактом — мы можем придумать выход из положения. Основные параметры проблемы таковы: перед нами шесть непомеченных и идентичных топографических модулей и спрятанная среди них седьмая машина…

Сердженор нажал на переговорную кнопку, как только разрозненные мысли, бродившие у него в голове, внезапно объединились в одну.

— Поправка, — спокойно произнес он.

— Дейв Сердженор? — нетерпеливо спросил Поллен. — Как я говорил, мы должны быть просто логичными. Есть седьмая машина, и она…

— Поправка.

— Мистер Сердженор, не так ли? Чего ты хочешь, Дейв?

— Я хочу помочь тебе быть логичным до конца, Клиффорд. Нет седьмой машины. Перед нами шесть машин и одно живое существо.

— Живое… что?!

— Да. Это — Серый Человек.

Второй раз за час Сердженор услышал, что динамик радиоприемника не справляется с обилием звуков, и теперь безмятежно ожидал, пока шум стихнет. Он искоса взглянул на раздраженное лицо Войзи и удивился. Неужели и он также выглядел, когда впервые услышал о Сером Человеке?

Рассказывали о них мало. Реальные факты трудно было отделить от манихейских [2] фантазий, которыми изобиловали многие культуры. Легенды и мифы возникали то здесь, то там — в мирах, где природная память рас уходила корнями далеко в прошлое. Неточности накладывались на искажения, но всегда проходила одна и та же узнаваемая тема — о Серых Людях и Великой Битве, которую они проиграли Белым Людям. Эта раса исчезла, не оставив никаких следов своего существования. Запоздалые армии земных археологов ничего не обнаружили. Но все мифы гласили одно и то же.

А самым примечательным для умного и внимательного слушателя являлось то, что обличье рассказчика не имело значения. Передвигался ли он на двух или четырех конечностях, плавал, летал, или прокладывал ходы в земле — имена, которые они давали Серым Людям, всегда соответствовали их собственным именам, наименованиям особей их собственного вида. Существительное часто сопровождалось определением, предполагавшим анонимность, неопределенность или бесформенность…

— Какой еще к черту Серый Человек? — резко спросил Карлен из Модуля Три.

— Это такое огромное серое чудовище, которое может превращаться во что захочет, — объяснил Поллен. — У мистера Сердженора есть один для забавы, и он никогда не путешествует без него. Вот так, наверное, и начинались все эти старые истории.

— Серый Человек не может превращаться во что захочет, — поправил Сердженор. — Он может только принимать любой внешний облик. Сущность его остается неизменной.

Вновь послышался ропот недоверия, теперь пополам со смехом.

— Давайте обратимся к нашему разговору о логичности, — нарочито флегматично продолжал Сердженор, стараясь вернуть обсуждение на серьезную основу. — Почему бы вам по крайней мере не подумать над тем, что я говорю и не проверить это. Вы же не обязаны принимать мои слова на веру.

— Я знаю, Дейв, — Серый Человек поручится за любое твое слово.

— Я только предлагаю попросить капитана Уэкопа провести тщательный анализ отчетов ксенологов и оценить вероятность существования Серого Человека. Это во-первых. А также оценить вероятность того, что Модуль Семь

— это Серый Человек. — Сердженор с облегчением отметил, что никто не засмеялся. Если он прав, на неуместные вопросы нет времени. На самом деле, вероятно, времени вообще ни на что не осталось.

Над далекими черными холмами позади тусклой громады «Сарафанда» низко висела в небе яркая двойная звезда — родительское солнце Присциллы-1. Пройдет еще семнадцать месяцев, и планета окажется между этими двумя точками света. Сердженору хотелось бы оказаться подальше отсюда, когда это произойдет. Но что поделаешь, если к ним в компанию затесался чрезвычайно талантливый суперхищник.

Кандар с изумлением обнаружил, что он со все возрастающим интересом прислушивается к мыслительным процессам съедобных.

Его раса не создавала машин. Его соплеменники полагались на способность изменять внешний облик, силу и скорость своих огромных серых тел. Кроме того, обладая инстинктивным пренебрежением к машинам, Кандар провел семьдесят столетий в мире, где ни искусственные, ни природные материалы, как бы хороши они не были, не могли уцелеть во время ежегодного прохождения через двойную преисподнюю. Поэтому его потрясло осознание того, насколько съедобные зависят от своих сооружений из металла и пластмассы. Еще больше заинтриговало открытие, что металлические полости являются не только средством передвижения, но и, фактически, поддерживают жизнь съедобных, пока те находятся здесь, в безвоздушном мире.

Кандар попробовал представить, как он доверяет свою жизнь заботам сложного и ненадежного механизма. Эта мысль наполнила его незнакомым ранее чувством. Он отодвинул ее в сторону и сосредоточил весь свой жестокий ум на том, как бы подобраться к космическому кораблю поближе и парализовать нервные центры съедобных внутри. В частности было необходимо парализовать того, кого они называли капитаном Уэкопом, прежде чем в ход пошло бы оружие корабля.

Сдерживая голод, Кандар осторожно приготовился напасть.

Сердженор с недоверием уставился на собственную руку. Он собирался выпить немного кофе, так как у него пересохло в горле, и потянулся было за продовольственной тубой. Его правая рука приподнялась только на несколько миллиметров, а затем бессильно упала обратно на подлокотник.

Инстинктивно Сердженор попытался поддержать левой рукой правую, но и она тоже отказалась двигаться. Сердженор понял, что парализован.

Период бессмысленной паники продолжался около минуты. Потом Сердженор осознал, насколько выложился, борясь с собственными неповинующимися мышцами. Струйки ледяного пота стремительно-равнодушно стекали по всему телу. Он заставил себя расслабиться и оценить ситуацию. Вскоре он обнаружил, что может управлять движением глаз.

Взгляд в сторону сказал ему, что Войзи тоже парализован — единственным признаком жизни было едва заметное подергивание лицевых мускулов. Явление, очевидно, оказалось новым для Войзи.

Сердженор тоже испытывал это ощущение впервые, но он побывал во многих мирах, где хищные животные обладали способностью окружать себя маскирующим полем, подавляя нервную деятельность других живых существ. Чаще всего этот смертоносный талант встречался на планетах с высокой гравитацией, где хищники обыкновенно были такими же малоподвижными, как и их жертвы. Сердженор попробовал заговорить с Войзи, но как он и ожидал, не смог заставить работать голосовые связки.

Неожиданно он начал осознавать, что из динамика по-прежнему доносятся голоса. Он прислушивался к ним некоторое время, прежде чем до его сознания дошла суть излагаемого предложения и кое-что еще.

— Не стоит чересчур беспокоиться, — говорил Поллен. — Своего рода упражнение на логику. Это как раз по твоей части, Уэкоп. Я предлагаю, чтобы ты начал называть по кругу номера модулей и приказал бы каждому отодвинуться назад на сто метров. Можно на пятьдесят или даже пять — расстояние вообще-то не имеет значения. Главное, проделав это, ты сумеешь отделить подлинные шесть машин от седьмой. Или при одной из команд отодвинутся сразу две машины…

Сердженор мысленно проклял свою неспособность дотянуться до переговорной кнопки и прервать Поллена прежде, чем окажется слишком поздно. Он возобновил отчаянные попытки пошевелить рукой, когда голос Поллена неожиданно затерялся в пронзительном неблагозвучном свисте помех. Шум уже не затихал, и Сердженор с мучительным облегчением понял, что Модуль Семь захватил контроль над ситуацией. Сердженор расслабил мускулы, сосредоточился на том, чтобы дышать спокойно и равномерно, и к нему вернулась способность трезво мыслить. Поллен громко и уверенно подписал им смертный приговор. Он совершил ошибку — в данной ситуации фатальную — он перепутал теорию с неблагоприятной реальностью их затруднительного положения.

Обстановка на черной безвоздушной равнине, мерцавшая на обзорных экранах, обладала кажущимся сходством с тестами, которые иногда предлагали психологи при проверке способностей. Рассмотрев ситуацию с такой точки зрения, Сердженор смог найти несколько решений. Помимо идеи Поллена с жонглированием номерами существовал более эмпирический подход. Можно было заставить Уэкопа произвести выстрелы из лазерного оружия на минимуме мощности по каждому модулю по очереди. Даже если бы Серый Человек смог выдержать, не отступив, такое обращения, спектрографический анализ отраженного света почти с полной определенностью показал бы разницу в строении. Другое решение: приказать каждому модулю выпустить маленького инспекционно-ремонтного робота, используемого в условиях, слишком суровых для физической работы даже в защитных костюмах. Сердженор сомневался, что чужак может справиться с заданием, которое включает в себя разделение его самого на две независимые части.

Главным и смертельным изъяном всех этих решений было то, что они использовали процесс отбора. Модуль Семь никогда этого не допустит. Любая попытка уменьшить количество вариантов приведет только к тому, что окончательная катастрофа произойдет намного быстрее. Единственное реальное решение — если оно вообще существует — требует моментального применения.

Сердженор не слишком оптимистично оценивал свои шансы найти его.

Просто в силу привычки Сердженор начал снова размышлять о происходящем в поисках некого обстоятельства, которое можно было бы использовать как преимущество в данной ситуации. Он вспомнил о голосах, доносившихся из динамика после того, как они с Войзи онемели. Поллен и другие члены экипажа по-прежнему могли разговаривать. Вероятнее всего, они находились вне радиуса действия Модуля Семь.

Это открытие доказало, что пугающая сила врага имеет свои пределы. К сожалению, его, видимо, не удастся применить на практике. Сердженор уставился на обзорные экраны модуля, тупо удивляясь убегающим в небытие секундам. Не двигая головой, он с трудом воспринимал разрозненные образы, но вскоре он рассмотрел два модуля, замерших на равнине чуть правее его собственного. Это означало, что его аппарат был составной частью группы из трех неопределенных модулей. Остальные находились намного дальше, на противоположной стороне окружности, и пока он наблюдал, главный прожектор одного из них нерешительно засигналил азбукой Морзе.

Сердженор не смог разобрать сообщение из-за того, что забыл код. Он сконцентрировал все внимание на двух ближайших машинах, одна из которых почти стопроцентно была Модулем Семь.

Затмевая звезды, на носу «Сарафанда» замигали огни. Уэкоп с огромной скоростью отвечал морзянкой аппарату, пытавшемуся связаться с ним. Сердженор представил реакцию экипажа на слишком уж энергичные сигналы Уэкопа.

Визг радиопомех продолжался. Сердженор чувствовал крайнюю необходимость пожаловаться кому-нибудь. Ему никак не удавалось собраться с мыслями.

Он понял ошибочность попытки истолковать поведение чужака на основе человеческой логики. Серые Люди могли оказаться самыми чуждыми человечеству существами, с которым оно вероятно когда-либо сталкивалось. В этом, казалось, было нечто не соответствующее…

Войзи протянул правую руку к панели управления и активировал двигатели.

На мгновение Сердженор подумал, что они освободились от действия парализующего поля, но обнаружил, что по-прежнему не может двигаться. Лицо у Войзи было неподвижное, белое как мел, на подбородке блестела слюна, и Сердженор понял, что тот сейчас представляет собой просто сервомеханизм Модуля Семь. Мысли Сердженора понеслись вскачь.

Кажется, — думал он, — наше время истекло.

Существовала только одна причина заставить Войзи включить двигатели. Чужак собирался передвинуть аппарат, чтобы отвлечь Уэкопа. При этой мысли Сердженор похолодел. Сбить с толку или привести в замешательство Уэкопа невозможно. Капитан без малейшего колебания испарит первый же модуль, который пересечет невидимую километровую линию.

Левая рука Войзи отключила тормоз, и аппарат слегка покачнулся на неровной поверхности камня.

Сердженор предпринял еще одно неистово-отчаянное усилие пошевелиться, но результатом оказалось лишь то, что паника вновь охватила его. Каковы намерения Модуля Семь? Похоже, он уже понял, что радиус действия его поля ограничен и надеется, что их модуль вот-вот вызовет на себя огонь лазеров Уэкопа. А это почти определенно доказывает, что Седьмой попытается подобраться поближе к «Сарафанду». Но зачем? Никакого смысла, только, если…

Запоздалое, но ясное понимание ситуации озарило Сердженора как вспышка Сверхновой. Наконец-то, он осознал главную опасность ситуации.

Я знаю правду, — в отчаянии думал он, но не должен думать о ней, потому что Серый Человек — телепат, и, если он прочитает мои мысли…

Рука Войзи с трудом вывернула регулятор скорости, и модуль медленно двинулся вперед.

…если Серый Человек узнает… НЕТ! Думай о чем-нибудь другом. Думай о прошлом, далеком прошлом, как ты ходил в школу, об уроках истории, истории науки… квант естественной гравитации был окончательно определен в 2063, а успешное определение гравитона вскоре привело к полетам в бета-пространстве со скоростью большей скорости света… но на самом деле никто не понимает, что из себя представляет бета-пространство… ни одно человеческое существо, то есть… только… я почти проговорился… я уже подумал о… я ничего не могу поделать… УЭКОП!

Будь Кандар в лучшей форме, он бы преодолел расстояние, отделяющее его от космического корабля, двумя прыжками. Все равно, он оставался достаточно быстрым, чтобы кто-нибудь мог его остановить. Наклонившись вперед, он позволил голоду, управлять собой. Позади него к космическому кораблю приближались две машины. Взяв их под контроль, Кандар ожидал, что они будут двигаться намного быстрее. Один из съедобных тщетно старался подавить какую-то мысль, но не было времени изучить ее…

Постоянно изменяя облик, Кандар благополучно приблизился на нужное расстояние. Торжествуя, он раскинул неосязаемые силовые сети, способные вызвать паралич и у более крупных созданий.

Ничего!

Луч ультралазера ударил уничтожил бы любое другое существо за долю секунды, но Кандар не мог умереть так легко. Боль оказалась намного сильнее, чем он мог вообразить. Но хуже агонии было внезапно-ясное понимание мыслей съедобных — мрачных, холодных, чужих мыслей.

Впервые в жизни Кандар почувствовал СТРАХ.

И умер.

Шампанское было хорошим, стейки тоже, а сон — когда он наконец наступит — будет бы еще лучше.

Сердженор довольно откинулся назад, закурил трубку и обвел благосклонным взглядом одиннадцать человек, сидевших за длинным столом в кают-компании «Сарафанда». Ощущая приятную теплоту в желудке, он убеждал себя в правильности принятого решение. Он думал, что ему нравится быть Старейшим Членом Экипажа. Расчетливая молодежь может описывать его в своих мемуарах о космических путешествиях. Пусть кузены выкупают его долю в бизнесе — он останется в Картографическом Управлении до тех пор, пока душой и рассудком не пресытится лицезрением новых миров. Это — его жизнь, его образ мыслей, и он не собирался от него отказываться.

На другом конце стола Клиффорд Поллен перебирал заметки о рейсе. — А потом, Дейв, ты осознал, — сказал Поллен, — что Серый Человек просто неспособен понять психологию машины?

— Правильно. Серый Человек из-за своих особых физических свойств и в лучшие времена не нуждался в машинах. А тысячи лет на такой планете как Прила-1, где так или иначе не могло существовать ничего искусственного, отнюдь не подготовили его к встрече с нашими «машинами жизни».

Сердженор вдохнул ароматный дым. Он вдруг почувствовал неожиданный прилив симпатии к огромному чужому существу, чьи останки все еще лежали на черном камне покинутой ими планеты. Серый Человек дорожил своей жизнью, настолько дорожил, что он и не представлял, КАК ее можно доверить кому-нибудь или чему-нибудь кроме себя. Поэтому он совершил ошибку, попытавшись управлять существом, о котором экипаж «Сарафанда» думал как о капитане Уэкопе.

Интересно, что же ощутил Серый Человек в самый последний момент, когда он ВСЕ понял? Сердженор взглянул на скромную пластину на ближайшем терминале, напрямую соединенным с центральным компьютером космического корабля — обширным искусственным интеллектом, в чьи руки они вверяли свои жизни в начале каждого рейса. На ней было выгравировано: У.Э.К.О.П.

Сердженор слышал, как некоторые члены экипажа расшифровывают надпись. По их мнению, буквы означали: Усовершенствованный Электронный Космический Оператор и Пилот. Но никто не мог быть уверен в этом полностью. Неожиданно он понял, что люди имеют склонность принимать многие вещи как нечто само собой разумеющееся.

3

У космоса есть различные способы наказать отважного путешественника. Например, всегда существует возможность чисто физической опасности. И все же не она является главным бедствием. Другое обстоятельство имеет куда большее влияние на человеческий рассудок. Пространство враждебно человеческой жизни, но в этом оно мало отличается от, скажем, глубин океана, где человек уже привычно живет и работает. Наибольшую опасность в космосе представляют просто-напросто его гигантские расстояния.

Сколько бы вы ни стояли на горной вершине, сколько бы ни вглядывались в небеса, это не подготовит вас к реальному космическому путешествию. Ведь наблюдатель на Земле видит только звезды, а не тьму огромных расстояний между ними. У человека нет выбора — в небе мерцают звезды, а глаза его способны реагировать лишь на свет. Ему остается только принять на веру существование невообразимых пространств. Побывавший в космосе судит о вещах по-другому. Он вынужденно осознает, что вселенная состоит из пустоты, газопылевые туманности представляют собой жалкие крохи материи, а звезды — не что иное как струи газа, горящего в вакууме и испускающие кванты света. Рано или поздно от этого знания становилось как-то неуютно.

Среди экипажей Картографического Управления не было случаев внезапных душевных расстройств. Об этом заботились в процессе предварительного отбора. В самом деле, людям, которые управляли топографическими модулями, было не свойственно философствовать о смысле мыслей. Одиночество и ностальгия становились профессиональными заболеваниями. Управление исследовало только необитаемые миры, и экипажи картографических кораблей быстро пресыщались видами пустынь, бесплодных скал и тундры. Они просто молились о том, чтобы произошло что-нибудь не предусмотренное, даже если бы это оказалось чревато неприятностями. Но происшествия были настолько редки, что даже несложное механическое повреждение давало предмет для разговоров на много месяцев.

В таких обстоятельствах люди стремились отработать лишь два года контракта. Обычно они отправлялись в еще один дополнительный рейс, доказывая друзьям и самим себе, что могли бы продолжать до бесконечности. Потом они принимали наградные и возвращались к занятиям, которые позволяли им оставаться дома.

Немногие, подобно Дейву Сердженору, задерживались в Управлении не считаясь с интеллектуальным и эмоциональным риском. Поэтому на «Сарафанде», да и многих других кораблях, высоко ценили нескольких ветеранов, чьим уделом была опека над менее опытными товарищами. Кроме того на них лежала важная, хотя и не официальная обязанность. Они формировали устойчивую групповую личность, в которую со временем могли влиться новички. Сердженор повидал множество людей — среди них бывали женщины — приходивших и уходивших, и за эти годы у него выработался противоречивое и несколько покровительственное отношение к новичкам. И хотя он иногда ворчал насчет нахальства молодежи, но признавал, что они скрашивали однообразие корабельной жизни.

Прошел год после памятной встречи с Серым Человеком на Приле-1 — год совершенно рутинной топографической работы. За это время в экипаже корабля произошло два изменения. Один человек уволился из Управления, другого перевели на более современный корабль класса Марк Восемь. На «Сарафанд» пришло пополнение. Сердженор с тайным интересом наблюдал за новичками и сделал вывод, что, к сожалению, более привлекательный из этой пары вряд ли останется надолго в Картографическом Управлении. Берни Хиллиард оказался разговорчивым юнцом, с наслаждением выдававшем идеи направо и налево, вступая в спор с Сердженором по любому поводу. Больше всего Берни резвился в час завтрака, когда был полон сил после сна.

— Ты ведь не поверишь, Дейв, — произнес он однажды утром. — Прошлой ночью я был дома. С женой. Я был дома.

Сказав это, Хиллиард наклонился над обеденным столом. Его розовощекое, ребячески-серьезное лицо выражало убежденность в собственных словах, а голубые глаза умоляли Сердженора согласиться и разделить с ним так открыто предложенную радость. Сердженор чувствовал себя хорошо отдохнувшим и сытым, поэтому был в настроении согласиться с чем угодно. Однако возникала проблема. Его рассудок упорно доказывал, что в данный момент «Сарафанд» медленно пробирается через плотное звездное скопление за тысячу световых лет от дома Хиллиарда в Саскачеване. Кроме того, он точно знал, что молодой человек не женат.

Сердженор покачал головой.

— Тебе приснилось, что ты был дома.

— Ты все еще не понял! — Раздражение заставило обычно спокойного Хиллиарда подпрыгнуть в кресле. Даже с другого конца длинного стола люди с любопытством взглянули в его сторону. День на корабле только начался, и панели освещения в полукруглой комнате, типичной для жилых отсеков космического корабля, ярче светились со стороны условного «востока».

— Сны Транс-Порта мало похожи на обыкновенные сновидения, — продолжал Хиллиард. — Сон — это всего лишь сон, и когда просыпаешься, то осознаешь, что воспоминания о нем эфемерны. А кассета Транс-Порта транспортирует тебя

— в старом значении этого слова — в другой мир. Вот почему ее так называют. На следующий день ты вспоминаешь, и твое воспоминание абсолютно ничем не отличается от нормальных воспоминаний. Поверь мне, Дейв, оно совершенно реально.

Сердженор налил себе еще одну чашку кофе.

— Но ведь сейчас, сегодня утром ты понимаешь, что несколько часов назад в Канаде тебя не было. Ты спал в своей каюте палубой выше этой комнаты на этом корабле. Один.

— Все верно, Пинки [3] был один, — вмешался Тод Барроу, второй новичок, подмигивая остальным членам экипажа.

— Вчера вечером я попытался потихоньку войти в его комнату — хотел пожелать ему доброй ночи — так дверь оказалась запертой. По крайней мере, я надеюсь, что он был один.

— Несоответствие сна и действительности не делает воспоминание менее реальным, — воскликнул Хиллиард, не обращая внимания на перебившего. — Давайте поговорим обо всех этих случаях, когда ты уверен, что совершил некое действие. К примеру, упаковал зубную щетку, а потом, уже в дороге, обнаружил ее отсутствие, а? Даже, когда тебе докажут, что ты не упаковывал ее, ты по-прежнему продолжаешь «помнить», как ты делал это. Принцип тот же самый.

— Да ну?

— Разумеется.

— Для меня все это звучит несколько странно, — с сомнением произнес Сердженор, отступая от роли Старейшего Члена Экипажа. Он постепенно сживался с ней — с каждым новым рейсом, учрежденным Картографическим Управлением. Казалось, топографические команды молодеют с каждым годом. Когда он впервые пришел наниматься на работу, критерии отбора были куда более жесткими.

Все заранее знали, что в рейсе время от времени бывают периоды бездеятельности и скуки. Как правило они случались, когда корабль приближался к планетам в нормальном пространстве или проходил через районы скопления материи. При этом нельзя было в полной мере использовать Мгновенный Дальний Переход. Сердженор понимал и ценил традиционную терапию

— долгие партии покера и повышение дозы спиртных напитков. Он без энтузиазма встретил экспериментальное нововведение Транс-Порта.

— Самое важное в кассетах, — продолжал Хиллиард, — что они облегчают груз одиночества. Нервная система человека может выдерживать такую жизнь в течение строго ограниченного периода времени, а потом обязательно что-нибудь случится.

— Так вот почему я пытался войти в комнату Пинки вчера вечером! — зловеще ухмыляясь, произнес Барроу. В прошлом он специализировался по компьютерам. Это была грубая, неприятная, но сильная личность. С первых же минут пребывания на корабле он буквально начал преследовать Хиллиарда из-за его по-детски розовощекого лица и пушистых белокурых волос.

— Отползай и разводи огонь или изобретай колесо или сделай еще что-нибудь, — небрежно бросил ему Хиллиард, не поворачивая головы. — Слушай, Дейв, мне кажется, только ты можешь выдерживать одиночество так долго.

Сердженор опровергающе покачал чашкой. — Я уже семнадцать лет в Управлении, и мне пока не потребовалось никаких искусственных сновидений, чтобы не сойти с ума.

— О! Извини, Дейв. Я не имел ввиду ничего такого. Честно.

Чрезмерное извинение и блеск в глазах юноши возбудили подозрения Сердженора. — Ты что, хочешь выглядеть смешным, приготовишка? Если ты…

— Расслабься, Дейв, — прервал его Виктор Войзи, сидевший через два места. — Мы все знаем, что ты неизлечимо нормален. Берни просто хотел предложить тебе как-нибудь воспользоваться кассетой. Просто посмотреть, на что это похоже. Я и сам пользуюсь Транс-Портом в этом рейсе. Ты знаешь, теперь меня ждет дома славная маленькая жена, просто китайский фейерверк. Почти каждый вечер я переношусь к ней. Это совсем неплохо, Дейв.

Сердженор с удивлением уставился на него. Войзи был крупным рыжеволосым мужчиной с покрытой веснушками кожей и серьезными голубыми глазами. Спокойно-прагматичный взгляд на вещи помог ему стать превосходным топографом. Уже больше года они с Сердженором работали в паре на Модуле Пять. Походило на то, что Войзи уже создал себе имя. Раньше он никогда не говорил о кассетах.

— ЧТО? Когда ты укладываешься спать, то кладешь себе под подушку это металлическое блюдо для пирога? — Сердженор говорил дружески-презрительно. Он надеялся, что не слишком заденет чувства другого человека.

— Не каждую ночь, — Войзи выглядел слегка сконфуженным, накладывая в тарелку яичницу с ветчиной.

Сердженор почувствовал, что его замешательство усиливается.

— Ты не говорил мне.

— Ну, об этом не хочется особо распространяться, — на щеках Войзи заиграл несвойственный ему легкий румянец. — В кассетах Транс-Порта запрограммирована связь с красивой девушкой, а это очень личное. Точно так же, как и в жизни.

— Лучше, чем в жизни. Ты знаешь, что каждый раз ты победишь, — произнес Барроу, изображая кулаком движение поршня. — Поведай нам о своей китайской крошке, Вик. Они действительно такие, как о них рассказывают?

— Я разговаривал не с тобой.

Барроу не смутился.

— Давай, Вик. А я расскажу тебе о моей малышке. Я только хочу знать на случай, если…

— Заткнись! — Войзи изменился в лице. Он поднял вилку и приставил ее к небрежно выбритому, синевато-серому подбородку Барроу. — Я не желаю с тобой разговаривать. И не хочу, чтобы ты разговаривал со мной. И в следующий раз когда ты опять влезешь не в свое дело, обещаю, что тебе не скоро захочется сделать это снова.

В кают-компании воцарилась напряженная тишина, потом Барроу, что-то возмущенно бормоча, встал из-за стола и перешел вдоль него на другую сторону маленького помещения.

— Что с ним случилось? — шепнул он Сердженору. — Что я такого сказал?

Сердженор покачал головой. Ему не нравился Барроу, но реакция Войзи показалась ему излишне резкой. Сердженор знал о Транс-Порте только то, что кассета включалась, когда человек клал голову на подушку, и работала главным образом на основе прямой стимуляции подкорки лобных долей мозга. Сначала кассета усыпляла, а потом — после того как энцефалограммы и периоды быстрого движения глаз показывали, что человек вот-вот начнет видеть сны — возбуждали его мозг и формировали воспоминание по запрограммированному сценарию из собственных мыслеобразов спящего.

Для Сердженора ленты Транс-Порта являлись всего лишь разновидностью усовершенствованного кинопроектора. Поэтому его озадачила та сила чувства, которую они, по-видимому, вызывали. Он наклонился было к Войзи, мрачно глядящему в тарелку, но Хиллиард схватил его за руку.

— Виктор прав, поставив это на одну доску с реальностью, — воскликнул Хиллиард. Он предупреждающе сдвинул брови показывая, что Войзи следует оставить в покое. — Транс-Порт — не машина эротических сновидений. Психологи, которые программировали кассеты, понимали, что мужчине нужно нечто большее, когда он находится так далеко от дома. Конечно, сексуальная девушка — это очень многое, но мужчина нуждается и в другом. Она дает тебе ощущение душевного комфорта, дружбу и понимание. Смешно, но с ней как-то… надежно. С ней имеешь все, чем тебя обделяет жизнь в Управлении.

— И она не стоит тебе ни цента, — весело сказал Барроу, очевидно оправившийся от стычки с Войзи.

Хиллиарда это не отвлекло. — «Своя» женщина очень много значит для мужчины, Дейв. Я полагаю, что именно поэтому те, кто используют Транс-Порт, не слишком-то говорят об этом.

— Ты говоришь.

— Я, да? — Хиллиард улыбнулся как школьник, оповещающий мир о первом свидании. Он понизил голос, чтобы его не услышал Барроу. — Это, наверное, потому, что я так хорошо себя чувствую. У меня никогда не было удачного опыта отношений ни с одной девушкой в Саскачеване. Всегда чего-нибудь не хватало.

— Чего-нибудь не хватало? — сказал незаметно подошедший Барроу. — В случае с тобой легко догадаться чего, — он обвел взглядом сидящих за столом, надеясь увидеть хоть одну улыбку, но он не обзавелся друзьями среди экипажа «Сарафанда». Лица топосъемщиков остались бесстрастными.

Точно уловив психологический момент, Хиллиард поднялся и заговорил.

— Барроу, — торжественно начал он в лучшем стиле средней школы, — если бы у тебя было столько умения причинять людям боль, сколько, очевидно, имеется желания, ты и в самом деле был бы невыносимым собеседником, — а так ты просто трогателен и жалок.

За столом восхищенно засмеялись. Хиллиард поблагодарил величественным кивком головы и сел на свое место, по видимому, не замечая ненависти на лице Барроу. Сердженор был рад за молодого человека, но у него возникли смутные опасения насчет дальнейшего развития ситуации. Это было еще одним симптомом напряжения, поселившегося на «Сарафанде».

Этот рейс и так уже продолжался дольше, чем предполагалось. К тому же выяснилось, что у Скопления Мартелла на четыре планетные системы больше, чем показали предварительные исследования. Уэкопу пришлось принимать решение: проводить или нет четыре дополнительные топографические съемки. Он решил продолжать работы. Сердженор же был переполнен необычным для него желанием добраться до Земли вовремя. Он собирался провести Рождество с двоюродными братьями и их семьями. Сердженор высказал свои возражения — компьютер их отверг. А теперь, из-за напряжения, явно нарастающего в кают-компании, он все же решил еще раз побеседовать с Уэкопом наедине.

— Весь мир вокруг меня переменился, когда я встретил Джулию, — Хиллиард продолжал с того места, где остановился.

— Джулию? Ты хочешь сказать, что у них есть имена?

— Разумеется, у них есть имена! — Хиллиард на несколько секунд прикрыл лицо ладонями. — Ты ведь просто не понимаешь, Дейв, да? У настоящих девушек есть имена, и у девушек Транс-Порта тоже есть имена. Мою, как выяснилось, зовут Джулия Корнуоллис.

В этот момент Сердженора беспокоили уже две вещи. Пробили корабельные часы, и Уэкоп обратился к команде по обычной системе оповещения. Сообщение гласило: «Сарафанд» практически готов к бета-прыжку к центру Скопления Мартелла. Голос Уэкопа звучал со всех сторон, эхом отдаваясь от стен кают-компании. А по лицу Тода Барроу — выражавшему до этого не слишком затаенную обиду — неожиданно пробежала злорадная усмешка. Она тут же исчезла, но в любом случае в объявлении Уэкопа Барроу явно что-то понравилось.

Инцидент был менее чем незначительным, и Сердженор забыл о нем, как только команды модулей выбрались из-за стола и перешли в тускло освещенную комнату наблюдений на той же палубе. Небрежной походкой, вполне приличествующей ветерану множества таких же звездных прыжков, он двинулся вместе с остальными. Тем не менее он умудрился попасть к обзорным экранам в первых рядах. Наблюдение за МДП в действии, вид внезапно изменившегося звездного неба и мгновенное понимание того, что он пронесся сквозь световые годы со скоростью мысли, — это были лучшие моменты в жизни Сердженора, то, без чего он не мог существовать.

В комнате наблюдения было двенадцать вращающихся кресел — по одному на каждого члена экипажа. Кресла намертво крепились к полу между двумя полусферическими обзорными экранами. На переднем сейчас сияло изображение центра Скопления Мартелла. Полушарие экрана походило на чашу с черным замороженным шампанским с тысячами серебристых пузырьков, замерших в полете. Сердженор с нетерпением ожидал прыжка, пытаясь уловить миг перехода, хотя и знал, что если почувствует что-то, так только собственную смерть.

В первый момент как будто бы ничего не изменилось, потом люди увидели диск нового солнца, заполнивший большую часть экрана.

— Прибыли, — произнес Клиффорд Поллен, признавая, что Уэкоп как всегда благополучно перенес их в намеченную систему. Он был преисполнен тайной благодарности корабельному компьютеру за еще одно удачное перемещение. Поллен по-прежнему собирал материалы для своей предполагаемой книги. Он знал множество легенд о кораблях, которые уходили в бета-прыжке туда, где гравитационные течения закручивались гигантскими водоворотами между галактиками; их уносили чудовищные вихри и выбрасывали в нормальное пространство в точке, весьма удаленной от их места предназначения. Сердженор знал о существовании областей, где межгалактические ветры прорывались сквозь гравитационный щит Млечного Пути, но их месторасположение и границы были четко обозначены на картах. Он не сомневался в благополучном исходе МДП и несколько злорадствовал, ощущая беспокойство Поллена.

Следующие несколько недель корабль будет приближаться к планетам в нормальном пространстве. Затем, где это осуществимо, начнутся исследования с помощью топографических модулей. В зависимости от того, как будут развиваться события, «Сарафанд» проведет целый месяц в данной системе, а ведь еще нужно посетить три другие!

Сердженор с тоской взглянул на чужое солнце и подумал о чудесно долгих зимних вечерах на Земле, о футбольных матчах и об изобилии сигар. О женщинах, накрывающих столы к праздничному ужину. О семьях, собирающихся вместе на Рождество. Он понимал, что решение Уэкопа неверно — не следовало бы продолжать полет.

Он молча встал и направился к своей комнате — крохотному островку одиночества. Не утруждайте себя запиранием дверей — никто из экипажа никогда не зайдет в чужую каюту без приглашения. Прекрасное правило. Он прикрыл дверь, сел и закрыл глаза.

— Слушай меня, — произнес он кодовую фразу соединявшую любого человека из команды корабля с компьютером.

— Слушаю тебя, Дэвид, — мягко откликнулся Уэкоп. Его голос шел непонятно откуда.

— Ты допустил ошибку, включив в программу топографической съемки еще четырех планетных систем.

— Это только твое личное мнение? Или в твоем распоряжении имеются недоступные для меня данные? — голос Уэкопа зазвучал суше, и Сердженор был почти уверен, что компьютер выбрал наиболее саркастический ответ из всех возможных вариантов. Сердженор никак не мог установить точное количество оттенков речи Уэкопа.

— Я рассказываю тебе, как я понимаю ситуацию — сказал он. — Растет переутомление экипажа.

— Это можно было предсказать. Я учел это.

— Ты не можешь предсказывать поведение людей.

— Я и не говорил, что могу предсказывать их реакции, — терпеливо произнес Уэкоп. — Хотя могу заверить тебя, что я взвешиваю каждый фактор, прежде чем принять решение.

— Какой фактор?

Прежде чем компьютер заговорил, возникла едва заметная пауза. Она указывала на то, что Уэкоп счел вопрос некорректным. — Объем космического пространства, исследованный Картографическим Управлением, представляет из себя приблизительно сферу. Поскольку радиус этой сферы увеличивается, площадь ее поверхности…

— Знаю я всю эту чушь, — перебил его Сердженор. — Я знаю, Пузырь увеличивается, работы все время становится больше и больше, соответственно существуют экономические трудности для расширения программы. Я же спрашиваю тебя о человеческом факторе. Что ты сделаешь после того, как постараешься оценить этот фактор?

— Помимо общих основ психологии, доступных мне, я могу сообщить тебе данные по этому вопросу из Заключительных Отчетов Программы за прошлый век. Отчеты только Картографического Управления содержат приблизительно восемь миллионов слов. Военные отчеты, по роду деятельности более обширные, достигают пятнадцати миллионов слов. А кроме того есть доклады различных гражданских агентств, которые…

— Забудь об этом. — Сердженор, осознавая, что его обходят, решил испробовать другой подход. — Уэкоп, я уже давно работаю вместе с тобой на «Сарафанде», достаточно долго для того, чтобы думать о тебе как о человеке. Я хочу поговорить с тобой как мужчина с мужчиной.

— Прежде чем ты начнешь, Дэвид, ответь, пожалуйста, на два вопроса.

— Разумеется.

— Первый. Откуда у тебя взялась странная мысль, что я легко поддаюсь лести? Второй. Откуда у тебя взялась еще более странная мысль, что приписав мне человеческие качества, ты польстишь мне?

— У меня нет ответа на эти вопросы, — с горечью ответил Сердженор, признавая свое поражение.

— Жаль. Продолжай.

— Что продолжать?

— Ты собирался говорить со мной как мужчина с мужчиной. Я готов.

Почти целую минуту Сердженор так и делал. Потом он иссяк.

— А теперь, когда ты облегчил свою душу, — начал Уэкоп, — пожалуйста, запомни правильную кодовую фразу для прекращения разговора: «Больше не слушай меня».

Поскольку аудиосвязь тут же прервалась, Сердженору снова захотелось выругаться последними словами, но воображение подвело его. Некоторое время он метался по комнате, заставляя себя примириться с тем, что никоим образом не вернется на Землю к Рождеству. Потом он спустился вниз на ангарную палубу и начал проводить системную проверку своего топографического модуля. Вначале он обнаружил, что никак не может сосредоточиться, но потом его профессионализм одержал верх, и несколько часов пролетели незаметно. Когда он выбрался из машины и направился на ленч, ярко светились панели секции «полдень» на круглой палубы, создавая впечатление полуденного солнца. Он сел рядом с Хиллиардом.

— Где ты был? — спросил Поллен.

— Проверял датчики виражей.

— Опять? — Поллен с нескрываемым изумлением изогнул бровь. Его выступающие зубы слегка поблескивали.

— Это удерживает его от греха, — произнес Хиллиард, подмигивая всем остальным.

— Мне никогда не приходилось возиться с поломками на полпути вокруг планеты, — ответил Сердженор, напоминая Поллену об инциденте, который тот стремился забыть. Ловко манипулируя кнопками меню, Сердженор заказал себя еду. Когда его первое блюдо только что появилось из окна башенки раздачи, в кают-компанию вошел Тод Барроу и, оглядев стол, сел напротив него. Барроу, очевидно, занимался в гимнастическом зале, поскольку был одет в спортивный костюм, и от него исходил запах свежего пота. Он с неожиданной и чрезмерной веселостью приветствовал Сердженора.

Сердженор медленно кивнул в ответ.

— Разве душ вышел из строя?

— Откуда я знаю? — Барроу, казалось, удивил такой вопрос.

— Обычно люди ходят в душ после тренировки.

— Черт возьми, только грязнулям нужно постоянно мыться, — синевато-серый подбородок Барроу дернулся в ухмылке, когда его пристальный взгляд остановился на Хиллиарде. — Вдобавок, я принимал ванну вчера вечером. Дома. Вместе с женой.

— Не мешало бы принять еще одну, — пробормотал Сердженор.

Барроу не обратил на него внимания, не отводя глаз от Хиллиарда. — Очень изысканная ванная, да. Золотая. Как раз под цвет волос моей жены.

Сердженор заметил, что Хиллиард, сидевший рядом с ним, отложил вилку и с необычным напряжением уставился на Барроу.

— Кожа у нее тоже золотистого цвета, — мечтательно продолжал Барроу.

— И когда мы вместе пошли в ванную, она стянула волосы золотой лентой.

— Как ее зовут? — неожиданно спросил Хиллиард, удивляя Сердженора.

— Даже водопроводные краны в этой ванной золотые. Золотые дельфины, — лицо Барроу выражало экстаз. — Нам вообще-то не следовало покупать его, но когда мы увидели его в…

— КАК ЕЕ ЗОВУТ?! — Хиллиард вскочил. Его кресло отлетело назад.

— Что случилось, Пинки?

— В последний раз прошу, Барроу — назови мне ее имя. — Щеки Хиллиарда пылали от ярости.

— Джулия, — удовлетворенно объявил Барроу. — Джулия Корнуоллис.

У Хиллиарда отвисла челюсть.

— Ты лжешь.

— Скажите мне, — обратился Барроу к остальным, до этого момента молча наблюдавшим за инцидентом, — разве так разговаривают с товарищем по команде?

Хиллиард наклонился к нему через стол.

— Ты — отъявленный лгун, Барроу.

— Эй, Берни! — Сердженор встал и схватил Хиллиарда за руку. — Остынь немного.

— Ты не понимаешь, Дейв. — Хиллиард вырвал свою руку. — Он утверждает, что у него та же кассета Транс-Порта, что и у меня, но служба обеспечения не поступает так. Они гарантируют, что на корабле имеется только по одной кассете каждого типа.

— Должно быть, они допустили ошибку, — хихикнул Барроу. — Любой может ошибиться.

— Тогда ты можешь вернуть им свою и получить взамен другую.

Барроу решительно покачал головой. — Нет, Пинки, нет. Я счастлив и с этой кассетой.

— Если ты не вернешь ее, я…

— Да, Пинки?

— Я…

— Суп стынет, — как мог громко рявкнул Сердженор. Крупный мужчина с широкой грудью и мощной глоткой — он мог бы перекричать любого, если бы счел это необходимым. — Я не собираюсь ни по какому поводу есть холодный суп. Поэтому мы сейчас спокойно сядем и будем есть молча, как и подобает взрослым мужчинам. — Он поднял кресло Хиллиарда и силком усадил в него молодого человека.

— Ты не понимаешь, Дейв, — прошептал Хиллиард. — Он как будто захватил мой Дом.

Вместо ответа Сердженор указал ему на тарелку, и сам с молчаливой сосредоточенностью принялся за еду.

После «полудня» Сердженор дочитал до конца книгу, некоторое время провел в комнате наблюдений, потом направился в гимнастический зал, где фехтовал с Элом Гиллеспи. Он не видел ни Хиллиарда, ни Барроу, и если вообще вспоминал об инциденте с кассетами, то лишь для того, чтобы поздравить себя с тем, как он удачно привел в чувство обоих мужчин. Спокойный красно-золотистый свет заливал кают-компанию с «запада», когда он вошел и сел. Почти все места были заняты, и работала башенка раздачи — она со свистом проносилась из конца в конец стола по центральному пазу.

Обычно Сердженора чувствовал радость, ужиная в веселой компании, но сегодня это лишний раз напомнило о Рождестве. Ему не удастся провести его на Земле. Унылый новый год начнется без приятных воспоминаний о проводах старого. Он плюхнулся в кресло, заказал стандартный обед и ел его без особого удовольствия. Тут он начал осознавать, что рядом с ним садится опоздавший. Его настроение еще больше ухудшилось, когда он увидел, что это Тод Барроу.

— Извините за опоздание, друзья, — сказал Барроу, — но я вижу, что вы уже начали без меня.

— Мы провели голосование по этому поводу, — огрызнулся Сиг Карлен, — и решили, что именно это ты бы попросил нас сделать.

— Совершенно верно. — Барроу с наслаждением потянулся, не отозвавшись на шпильку. — Я дремал большую часть времени после полудня, поэтому я решил отправиться домой. Повидаться с женой.

Собравшиеся недовольно вздохнули.

— Джулия — девчонка, что надо, — беззаботно продолжал Барроу. Он даже прикрывал глаза, наслаждаясь воспоминаниями. — Посмотришь на ее манеру одеваться, можно подумать, что она работает учительницей в воскресной школе или кем-нибудь в этом роде. Но какое у нее нижнее белье!

Кто-то с другого конца стола понимающе заржал. Сердженор огляделся в поисках Хиллиарда. Тот сидел, молча склонившись над своей тарелкой. Вокруг молодого человека повисла жесткая тишина. Сердженору это очень не понравилось.

Он наклонился к Барроу, твердо встречая его пристальный взгляд.

— Почему бы тебе не передохнуть?

Барроу отрицательно махнул рукой.

— Но ты должен ВЫСЛУШАТЬ меня! Большинство замужних женщин в постели только исполняет свои обязанности, а у моей Джулии есть обыкновение… — Он замолчал, растянув в кривой ухмылке лицо, когда Хиллиард вскочил из-за стола и выбежал из комнаты. — О, посмотрите-ка! Юный Пинки бросил нас как раз тогда, когда я подобрался к самой изюминке. Возможно, он ушел предупреждать Джулию об опасностях супружеской измены. — Взрыв смеха приветствовал это замечание, и Барроу выглядел очень довольным.

— Ты слишком грубо нападаешь на него, — сказал ему Сердженор. — Оставь парнишку в покое.

— Это всего лишь шутка. Ему бы следовало понимать юмор.

— А тебе бы следовало уметь шутить.

По-видимому, удовлетворенный реакцией Хиллиарда, Барроу пожал плечами, тщательно изучая меню на дисплее. Он заказал крабовый суп и ел его медленно, то и дело останавливаясь, чтобы покачать головой и хихикнуть. Сердженор старался подавить раздражение от Барроу за разрушение единства команды, от Хиллиарда за то, что тот позволил себе так глупо выйти из себя из-за такого пустяка вроде кассеты сновидений. Правда, в первую очередь он злился на психологов Управления за то, что они пустили в обращение Транс-Порт, и на Уэкопа, за продление рейса сверх обычного срока. Усилие сдержаться довело его терпение до предела.

Он ковырял остатки мяса, когда нестройный шум голосов внезапно затих. Сердженор поднял глаза и увидел, что в кают-компании неестественно бледного Берни Хиллиарда. Молодой человек обошел стол, и остановился рядом с Барроу. Тот повернулся в кресле.

— Что ты задумал, Пинки? — казалось, Барроу был захвачен врасплох развитием событий.

— Твой супчик, кажется, слегка жидковат, — без всякого выражения произнес Хиллиард. — Как ты думаешь?

Барроу выглядел озадаченным.

— Мне кажется, все в порядке.

— Нет. Он определенно слишком жидкий. Попробуй добавить немного лапши. — Хиллиард извлек откуда-то из-за спины спутанный узел серебристо-зеленой пленки и швырнул ее в тарелку Барроу.

— Эй! Что это? — Барроу уставился на спутанную массу. Внезапно он сам смог дать ответ на свой вопрос. — Это же лента Транс-Порта!

— Правильно.

— Но… — глаза Барроу забегали, когда он пришел к неизбежному выводу. — Это МОЯ лента!

— Опять верно.

— Но это означает, что ты заходил в мою комнату. — Барроу послал возмущенный взгляд остальным, призывая их в свидетели признания Хиллиарда. Потом он подскочил и схватил Берни за горло. Хиллиард попытался вывернуться. Оба упали на пол. Барроу оказался сверху.

— Ты не должен был… входить… в мою каюту! — он продолжал сжимать Хиллиарда за горло. Подкрепляя свои слова, Барроу бил молодого человека головой об пол.

Сердженор из-за стола, поднял ногу и как следует врезал Барроу между лопатками. Барроу рухнул как сноп и с трудом ловил воздух, лежа на боку, пока Сердженор и Войзи поднимали Хиллиарда.

— Бога ради, сделай мне одолжение, Берни, — начал Сердженор. — На будущее, постарайся думать головой, а не…

— Извини, Дейв. — Хиллиард по-детски торжествовал. — Он не имел права…

— Ты не имел права входить в его комнату — на борту корабля это единственное, что нельзя было делать, но ты как раз это и сделал.

— Да, как насчет этого? — вмешался Барроу, с трудом поднимаясь на ноги. — Он нарушил неприкосновенность моего жилища.

— Не так, как ты нарушил мою, — ответил Хиллиард.

— Это была МОЯ лента! — Барроу повернулся и вытащил из тарелки узел, с которого стекали капли. — Как бы то ни было, жир в супе не причинил ей вреда. Я очищу ее и заправлю обратно в кассету.

— Валяй, — Хиллиард уверенно улыбнулся. — Но это тебе не поможет. Первым делом я ее стер.

Барроу выругался и вновь двинулся к Хиллиарду, но несколько человек, не участвовавших в представлении, опрокинули его обратно в кресло. Сердженор почувствовал облегчение, увидев, что мнение общества было на стороне Хиллиарда. Вряд ли ситуация выйдет из-под контроля. Неизвестно, чем бы все закончилось, если бы голоса разделились поровну. Барроу мгновенно ощутил враждебность окружающих и недоверчиво засмеялся.

— Посмотрите-ка на них! Так разораться из-за пустяка! Расслабьтесь, друзья, расслабьтесь! — он бросил серебристо-зеленую пленку обратно в тарелку и сделал вид, что зачерпывает его ложкой. — Эй, хороший супчик, Пинки. Я думаю, что ты нашел наилучшее применение для этих паршивых кассет.

Многие рассмеялись, напряжение мгновенно спало. Барроу так же дурачился в течение всего обеда, произведя на всех великолепное впечатление человека, не способного затаить злобу. Но Сердженор, внимательно наблюдая за ним, четко понимал, что впечатление это кажущееся. Он вышел из-за стола с нехорошим предчувствием некого надвигающегося кризиса.

4

— Слушай меня, — произнес Сердженор в тишину своей комнаты.

— Я слушаю тебя, Дэвид.

— Обстановка ухудшается.

— Это — слишком общее утверждение для того, чтобы иметь какое-либо…

— Уэкоп! — Сердженор глубоко вздохнул, напоминая самому себе, что на компьютер бессмысленно сердиться, с какими бы интонациями машина не говорила. — Я имею в виду психическую усталость человеческой части экипажа. Признаки переутомления становятся все более явными.

— Я уже обратил внимание, что частота пульса увеличилась, а электрическое сопротивление кожи уменьшилось, но только в отдельных случаях. Для тревоги нет повода.

— Он говорит, нет повода для тревоги. Уэкоп, неужели тебе не приходит в голову, что я, человек, могу лучше разбираться в отношениях между людьми? Кроме того, ты никогда не сможешь понять, что происходит у человека в голове, как он вообще мыслит.

— Меня больше интересуют его поступки, но если мне потребуется информация относительно душевного состояния членов экипажа, я могу обратиться к относящимся к данному вопросу обзорам из Заключительных Отчетов Программы за прошлое столетие. Отчеты только Картографического Управления, содержат около восьми миллионов слов. А военные материалы, более обширные из-за…

— Не начинай все сначала. — Сердженора осенила новая мысль. — Предположим, имеется повод для тревоги. Предположим, ситуация действительно начинает выходить из-под контроля. Как бы ты поступил в этом случае?

Голос Уэкопа звучал дружелюбно.

— Я много чего мог бы сделать, Дэвид, но указания таковы: добавить в питьевую воду психотропный препарат. Этого будет вполне достаточно, чтобы восстановить стабильное положение.

— Ты имеешь право вводить людям транквилизаторы в любое время, когда тебе заблагорассудится?

— Нет. Только, когда ИМ заблагорассудится, — и снова Сердженор был почти уверен, что блок интонаций, встроенный в компьютер, использовался для издевательства над ним.

— Даже на мой взгляд это уж слишком. Интересно, сколько человек знает об этом?

— Невозможно подсчитать, сколько человек знает об этом, но я могу предоставить некоторые сведения, касающиеся этого.

— Некоторые сведения…

— Они таковы, что не имеет значения, как долго ты еще собираешься разговаривать. Ты все равно не попадешь на Землю до двадцать пятого декабря.

Сердженор злобно уставился на стену собственной комнаты. — Читаешь, небось, меня, как книгу, не так ли?

— Вовсе нет, Дэвид. Я нахожу чтение книг довольно-таки трудным занятием.

— Уэкоп, ты знаешь, что у тебя отвратительная склонность к высокомерию?

— Имена прилагательные неприменимы в моей… — Уэкоп внезапно замолчал, не договорив фразы. Насколько Сердженор знал, раньше за ним никогда такого не водилось. После паузы голос изменился. Теперь он звучал и обеспокоенно. — Пожар на ангарной палубе.

— Опасный? — Сердженор начал быстро натягивать ботинки.

— Концентрация дыма умеренная. Я только что локализовал очаг. Короткого замыкания не зарегистрировано. Ситуация полностью находится в пределах возможностей моих автоматических систем.

— Я спущусь вниз и посмотрю, — сказал Сердженор, слегка расслабившись, поскольку угроза серьезной катастрофы практически миновала. Он задвинул дверь комнаты и побежал к главному лифту, спустился вниз и бросился к первой ступеньке лестницы, ведущей на ангарную палубу. Лестница была заполнена людьми, которые старались выяснить, что же произошло. Круглую ангарную палубу заволакивал маслянистые клубы дыма, скрывавшие очертания шести топографических модулей в боксах, но Сердженор войдя, сразу увидел, что решетки на потолке эффективно втягивают его. Не прошло и минуты, как дым исчез. Только отдельные струйки поднимались из ящика, стоящего на одном из верстаков.

— Я отключил пожарную сигнализацию, — объявил Уэкоп. — Закончите тушение вручную.

— Посмотрите-ка сюда, — Войзи первым добрался до верстака и подобрал маленький лазерный нож. Он лежал, повернутый лучевой головкой к еще тлеющему ящику, в котором хранилась замасленная ветошь. — Кто-то оставил этот резак включенным. — Он с любопытством осмотрел инструмент. — Опасная штучка. Ограничитель дальности сломан. Это и привело к пожару.

Пока кто-то приводил в действие огнетушитель, Сердженор забрал у Войзи нож и внимательно осмотрел его. У Сердженора сложилось впечатление, что плата управления дальности отсутствовала вовсе не случайно. Существовало и другое странное обстоятельство. Горевший ящик с отходами был прикреплен скобами к ножке верстака так, что его невозможно было сдвинуть с места. Все это выглядело, как будто кто-то НАРОЧНО пытался устроить пожар. Но ведь ни один здравомыслящий человек не сделал бы этого. Космический корабль предназначен для того, чтобы оберегать жизни людей от любых капризов пространства. Чтобы кто-нибудь жаждал повредить «Сарафанд»… Немыслимо…

— Думаю, нам повезло, — сказал Войзи. — Никакого ущерба.

Тотчас же заговорил Уэкоп.

— Осмотрите эти остатки, джентльмены. Состав воздуха на ангарной палубе поддерживался с помощью электроники Модулей Один, Три и Шесть. Все подвергшиеся действию огня элементы следует тщательно осмотреть на предмет порчи, затем очистить и произвести проверку работоспособности. Я предлагаю вам сразу же приступить к работе. В противном случае возможна задержка предстоящей съемки.

Несколько человек недовольно вздохнули, но Сердженор полагал, что хоть какая-нибудь настоящая работа большей части экипажа будет только в удовольствие. Это событие нарушило все корабельное расписание и дало людям приятное ощущение собственной полезности. Отложив на время мысли о возможной причине пожара, Сердженор присоединился к работающим и провел два часа, проверяя электронное снаряжение. Топографические модули сконструированы таким образом, что ремонт, как правило, сводится к замене нефункционирующих деталей. Поэтому даже относительно необученные люди могут поддерживать такие аппараты в рабочем состоянии. Уэкоп, как всегда, принимал участие в ремонте и контролировал общий ход работ. Его дальнодействующие диагностические микроскопы, вмонтированные в потолок, время от времени перемещались и проецировали на большие экраны сильно увеличенные изображения поврежденных участков проводов.

К тому времени, когда кухня-автомат приготовила ужин, Сердженор чувствовал сильную, но приятную усталость. Он успокоился увидев, что тарелки с едой без каких-либо эксцессов проследовали между Хиллиардом и Барроу. Когда все поели, большая часть личного состава отправилась смотреть голографическую пьесу. Сердженор выпил две большие порции виски и обнаружив, что его ностальгия по Рождеству на Земле угрожающе растет, рано отправился спать.

Он проснулся поздним утром. Сердженор тут же расслабился снова, осознав, что сегодня суббота и он может не идти на службу. Его проект для новой аудитории университета находился в той самой пленительной, занимающей все мысли стадии, когда все подробности мог видеть он один. Сердженор по собственному опыту знал, что уик-энд полного отдыха позволит ему приступить к работе даже с большим энтузиазмом, если это возможно. Блаженство перезвоном серебряных колоколов наполнило его сознание. Он повернулся в постели и потянулся к Джулии.

Он ощутил минутное разочарование, обнаружив, что ее нет рядом. Потом до него донесся из кухни аромат свежесваренного кофе. Сердженор спрыгнул с постели, потянулся и голым зашлепал умываться. С минуту он постоял, рассматривая ванную с кранами в форме золотых дельфинов. Он решил принять душ в соседней секции из матового стекла. За окнами ванной комнаты, как залитый солнцем снег, мерцали цветы вишни, и где-то вдали полный энтузиазма садовник, выполняя первый весенний обряд, косил лужайку.

— Дейв? — голос Джулии был еле слышен за шумом воды. — Ты уже встал? Кофе хочешь?

— Пока нет, — Сердженор улыбнулся самому себе, вступая под теплые струи душа. — Здесь нет ни одного полотенца, — крикнул он. — Принеси мне полотенце.

Спустя минуту в ванную комнату вошла Джулия с полотенцем в руке. На ней был желтый, свободно подвязанный халат, а ее золотистые волосы стянуты на затылке золотой лентой. Сердженор как будто впервые увидел и удивился ее хрупкой красоте.

— Я уверена… — Джулия окинула взглядом ванную и замолчала, заметив множество полотенец на стенных вешалках. — О, Дейв! Что за идея заставлять меня подниматься по лестнице?

Сердженор усмехнулся ей.

— Не догадываешься?

Она окинула взглядом его упругое тело.

— Кофе готов.

— А я еще нет. Заходи — вода чудесная.

— Обещай, что не намочишь мне волосы! — сказала она с притворной неохотой, составлявшей часть их любовной игры.

— Обещаю.

Джулия развязала халат, позволив ему соскользнуть с плеч на пол, и шагнула к нему под душ. Сердженор обнял ее и в следующую минуту почувствовал, что очистился от всех желаний одиночества, которые космонавт обречен копить в течение долгих месяцев полета.

Позже, когда они уже завтракали, он гнал от себя непрошеная мысль: Если я — архитектор, если я действительно архитектор, так откуда я знаю, что чувствует космонавт?

Он смотрел на Джулию с какой-то печальной озадаченностью, и его начало беспокоить мягкое давление на шею сзади. Как если бы там была прижата подушка. Он поднял голову, недоуменно оглядел скудную меблировку своей комнаты в жилых отсеках «Сарафанда» и отшвырнул подушку в сторону. Там лежал плоский серебристый диск плейера Транс-Порта.

Сердженор взял диск. Одна часть его сознания пыталась разгадать загадку появления диска, в то время как другая горестно вопрошала непонятно кого: Джулия, Джулия, ну почему же тебя нет на самом деле?

Он как можно быстрее оделся, вышел из комнаты и почти дошел до трапа, ведущего вниз в кают-компанию, когда почувствовал, что его толкают в бок. В возмущении обернувшись, он увидел Виктора Войзи — сердитого и неестественно бледного. Сердженор было выругался, но тут заметил, что Войзи тоже несет кассету Транс-Порта.

— Что случилось, Вик? — спросил Сердженор. Мысли его по-прежнему были затуманены образами прошедшей ночи.

— Кто-то подсунул мне кассету, вот что случилось. Я убью этого ублюдка, когда выясню, кто он, — Войзи тяжело дышал.

— Подсунул тебе кассету?

— Именно это я и сказал! Кто-то вошел ко мне в комнату, взял мою собственную кассету и вставил в плейер другую.

Сердженор похолодел от нехорошего предчувствия.

— Что за кассету тебе подсунули? Смог бы ты узнать ее?

— Думаю, это кассета молодого Хиллиарда. Мне показалось, что девушка… — Войзи заметил диск в руке Сердженора и запнулся. — Что происходит, Дейв? Мне казалось, ты не пользуешься ими.

— Я-то не пользуюсь, но тем не менее тот же шутник подложил ее мне под подушку.

— Тогда это, наверное, моя кассета.

— Нет. Хиллиарда.

Войзи выглядел озадаченным.

— Но ведь каждой кассеты должно быть только по одной.

— Так и мне говорили, — с этими словами Сердженор направился вниз по трапу в кают-компанию. Войзи последовал за ним. Большая часть экипажа уже собралась там. Все стояли группками на «восточном» конце комнаты, но внимание Сердженора сконцентрировалось на груде серебристых дисков, возвышавшейся в центре стола. Его предчувствие превратилось в яростную уверенность.

— Привет, Дейв, Виктор, — произнес Поллен. — Я вижу, что и с вами это тоже проделали. Добро пожаловать в клуб.

— Как вам нравится эта кампания? — нервно хихикнув, спросил Гиллеспи. Ламеру мельком взглянул на него. Его карие глаза даже как-то выцвели.

— Это не смешно, Эл. Я не пользуюсь кассетами, а кто-то проник в мою комнату, в мою, можно сказать, святая святых, и мне это совсем не нравится.

— Если у всех были одни и те же кассеты, это значит, что кто-то взял кассету Берни Хиллиарда из его комнаты и сделал десяток или около того копий.

— Я думал, что конструкция кассет предохраняет их от копирования.

— Так и есть, но человек с соответствующим образованием мог бы сделать это.

— Кто?

Сердженор мельком оглядел комнату. Лишь один человек остался в стороне от обсуждения. Он сидел за столом, со старательным равнодушием вынимая из окна башенки раздачи тарелку яичницы с ветчиной. Сердженор подошел к нему. За ним последовали и остальные.

— Барроу, ты зашел слишком далеко, — начал Сердженор.

Барроу поднял брови в вежливом удивлении.

— Понятия не имею, о чем ты говоришь, старина.

— Ты все прекрасно понимаешь. Оставляя в стороне нарушение неприкосновенности жилища, я намерен доложить о том, что ты совершил на борту корабля умышленный поджог. И ты за это сядешь.

— Я?! — Барроу выглядел возмущенным. — Я никогда ничего не поджигал. Зачем бы мне делать это?

— Для того, чтобы заставить всех спуститься в ангар, а ты смог бы стянуть Транс-Порт Берни, снять копии с пленки и незаметно подсунуть их во все каюты.

— Ты спятил, — насмешливо ответил Барроу. — На этот раз я тебя прощаю, но в следующий раз, когда ты предъявишь подобное обвинение, постарайся представить какие-нибудь доказательства.

— Я представлю доказательства прямо сейчас, — сказал ему Сердженор. — Уэкоп постоянно контролирует все наши передвижения, хотя в наши контракты вписано, что записи не будут воспроизводиться за исключением случаев, касающихся безопасности корабля либо уголовного расследования — а данное событие подходит под оба определения. Я сейчас же вызываю Уэкопа.

— Погоди-ка! — Барроу встал, распростер руки и дернул синевато-серым подбородком в одной из своих кривых ухмылок. — Ради бога, я — не преступник. Вы что, парни, шуток не понимаете?

— ШУТКА! — Войзи отпихнул Сердженора и обеими руками сгреб Барроу за рубашку. — Что ты сделал с моей кассетой?

— Я отложил ее для тебя. Она в безопасности. Не переживай, слышишь? — Барроу занервничал.

— Пусть катится отсюда. Это все равно ничего не решит, — сказал Сердженор. Он с удивлением отметил, что главной заботой Войзи оказалась сохранность его собственной кассеты Транс-Порта.

Барроу дрожащими руками расправил рубашку.

— Послушайте, парни. Извините, если я огорчил вас. Это всего лишь…

— Черт побери, какой же в этом смысл? — Войзи был не удовлетворен, его песочно-рыжие брови нахмурились, почти скрыв глаза. — Зачем ты это сделал?

— Я… — Барроу запнулся, и в его глазах вспыхнул отблеск триумфа, когда в комнату вошел Хиллиард. Берни выглядел розовым, расслабленным и счастливым.

— Извините за опоздание, друзья, — улыбнулся он. — Я так хорошо провел эту ночь, что сегодня утром мне просто не хотелось просыпаться. А что здесь происходит? — Он с любопытством посмотрел на присутствующих.

— Тебе следует знать об этом, — пророкотал Войзи. — Наш товарищ Барроу, здесь…

Сердженор схватил его за плечо.

— Минутку, Вик.

Войзи нетерпеливо стряхнул его руку.

— …Вчера вошел в твою каюту, взял твой Транс-Порт, снял с него дюжину копий и рассовал всем нам под подушки. Прошедшей ночью все мы их просмотрели. Вот что здесь происходит, Берни.

Хиллиард передернулся, как от удара. Румянец на его щеках побледнел. Он уставился на энергично кивающего Барроу, а потом повернулся к Сердженору.

— Это правда, Дейв?

— Правда, — Сердженор посмотрел юноше в глаза, вспомнил, как обнаженная Джулия стояла рядом с ним под теплыми струями воды, и отвел взгляд, чувствуя себя в чем-то виноватым. Хиллиард оглядел остальных, качая головой и шевеля губами. Все переминались с ноги на ногу, не желая встречаться с ним взглядом.

— Можно сказать, я вам оказал любезность, — настаивал Барроу. — Такие девушки, как эта Джулия, ДОЛЖНЫ БЫТЬ общественной собственностью.

Войзи встал позади Барроу и резким движением схватил того за руки.

— Давай, малыш, — скомандовал он Хиллиарду. — Расквась ему физиономию. Бери мой гаечный ключ и дай ему как следует — он этого вполне заслуживает.

Барроу изо всех сил пытался освободиться, но Войзи легко удерживал его. Хиллиард с суровым лицом придвинулся к нему поближе и сжал кулаки. Сердженор понимал, что должен вмешаться, но тем не менее чувствовал, что у него нет желания делать это. Хиллиард с неторопливостью ритуала измерил расстояние, отвел кулак, заколебался и… отвернулся.

Войзи почти упрашивал его.

— Давай, малыш. Ты имеешь право.

— Зачем мне это? — губы Хиллиарда растянулись в улыбку, и Сердженор не поверил своим глазам. Улыбка слишком была похожа на настоящую. — Тод прав. Парень будет выглядеть скупердяем, если не захочет поделиться хорошенькой шлюхой с друзьями.

Но Джулия не такая! Хотелось крикнуть Сердженору. Им овладело возмущение, и он чуть было не высказал его вслух. Затем он понял, что чуть было не выставил себя дураком. Они говорили не о настоящей женщине в желтом и золотом, сидевшей рядом с ним за завтраком и улыбавшейся общим воспоминаниям. Предметом обсуждения был просто комплекс знаков на магнитной ленте.

— Отпустите его, — попросил Хиллиард, усаживаясь за стол. — Ну, что сегодня на завтрак? После такой ночи я должен солидно подкрепиться. Понимаете, что я имею в виду? — он подмигнул соседу. Сердженор с неожиданной и необъяснимой неприязнью посмотрел на Хиллиарда и повернулся к Барроу.

— Тебе это так просто не сойдет с рук, — сказал Сердженор и, переполненный непонятной ему самому яростью, вышел из-за стола и направился в одиночество своей каюты.

— Слушай меня.

— Я слушаю тебя, Дэвид.

Сердженор неподвижно лежал на кровати, пытаясь привести в порядок мысли. — Я официально докладываю, что вчерашний пожар на ангарной палубе устроил Тод Барроу. Преднамеренно. Он только что признался в этом. — Сердженор продолжил описание событий насколько мог объективно.

— Я понял, — прокомментировал Уэкоп, когда он закончил. — Ты полагаешь, что между Барроу и Хиллиардом могут быть осложнения в дальнейшем?

— Я… — Сердженор обдумывал другой аргумент за досрочное прекращение работ, но подобные вещи никогда не проходили с Уэкопом. — Я надеюсь, что никаких трений больше не будет. Мне кажется, что они выпустили пар.

— Спасибо, Дэвид, — после непродолжительного паузы Уэкоп продолжал. — Тебе будет интересно узнать, что я решил закончить полет. Это означает, что ты сможешь вернуться на Землю до двадцать пятого декабря, как и хотел.

— Что?

— Тебе будет интересно узнать, что я решил…

— Не начинай все сначала. Я понял. — Сердженор сел в кровати, боясь поверить услышанному. — Что заставило тебя передумать?

— Обстоятельства изменились.

— Какие?

Вновь наступила тишина.

— Барроу куда более непредсказуем, чем тебе кажется, Дэвид.

— Продолжай.

— Он нарушил мою память и логику. Я думаю, необходимо вернуться на ближайшую региональную базу, чтобы внести некоторые исправления, которые я не могу осуществить самостоятельно. А сделать это нужно, как можно скорее.

— Уэкоп, я не понимаю тебя. — Сердженор уставился в потолок. — Что же Барроу натворил на самом деле?

— Он сделал тринадцатую копию с кассеты Хиллиарда и ввел ее ко мне в память.

Сердженору это показалось почти непристойностью.

— Но… Я не думал, что такое возможно.

— Для должным образом квалифицированного человека вполне возможно. В будущем Картографическое Управление введет верхний предел знаний в определенных областях для экипажей топографических модулей. Также, вероятно, прекратят эксперимент с Транс-Портами.

— Это судьба, — медленно сказал Сердженор, все еще стараясь постичь скрытый смысл сообщения. — Я имею ввиду, что совместима ли была пленка хотя бы с твоим внутренним языком?

— В значительной степени. Я — очень универсальный, что в данном случае — слабость. Например, я решил отменить дополнительную часть программы… но я не совсем уверен в том, что мое решение основано исключительно на логике.

— Мне оно кажется совершенно логичным. Такая опасная личность как Барроу нуждается в лечении и как можно быстрее.

— Правильно, но я ведь предупрежден об опасности. Это значительно уменьшает возможность причинения вреда. Может быть дело в том, что теперь я понимаю твое желание вернуться домой, и это влияет на меня нелогичным образом.

— Это совершенно исключено, Уэкоп. Поверь мне, это единственный предмет, о котором я знаю больше тебя, — Сердженор встал с кровати и пошел к дверям. — Ты не возражаешь, если я сообщу эту новость экипажу до того, как ты сделаешь объявление сам?

— У меня нет возражений, если ты не будешь обсуждать настоящие причины данного решения.

— Идет, — Сердженор уже открывал дверь, когда Уэкоп вновь заговорил.

— Дэвид, пока ты не ушел… — бестелесный голос странно колебался, — …данные на ленте Хиллиарда… это точное изображение взаимоотношений мужчины и женщины?

— Они весьма идеализированы, — медленно выговорил Сердженор, — но они могут быть и такими.

— Понимаю. Как ты думаешь, Джулия действительно существует где-нибудь?

— Нет. Только на пленке.

— Дэвид, для меня все существует только на пленке.

— К сожалению, ничем не могу тебе помочь, Уэкоп, — Сердженор оглядел металлические стены. Позади каждой из них дремали мириады элементов нервной системы Уэкопа. Им овладело странное чувство — жалость, пополам с отвращением. Он пытался придумать какие-нибудь дружеские и значительные слова, но то, что у него вырвалось прозвучало совершенно неподходяще и даже несколько банально.

— Тебе лучше забыть о ней.

— Благодарю за совет, — ответил Уэкоп, — но у меня идеальная память.

Это невероятно, подумал Сердженор, задвигая за собой дверь комнаты, и поспешил в направлении кают-компании, собираясь поделиться с кем-нибудь хорошими новостями.

Как это и бывает с людьми, образ Джулии Корнуоллис уже вытеснялся из его сознания приятными мыслями о чудесных долгих зимних вечерах на Земле, о футбольных матчах, об изобилии сигар, о женщинах, накрывающих столы к праздничному ужину, и о семьях, собирающихся вместе на Рождество.

5

Майк Тарджетт угрюмо вглядывался в передние обзорные экраны Модуля Пять. Машина передвигалась по ровной коричневой пустыне в метре от поверхности. Съемка шла на максимальной скорости. Кроме султана пыли, непрерывно клубившегося за аппаратом, на всей Хорте-7 нигде не было ни единого признака движения. И никаких признаков жизни.

— Восемь мертвых миров подряд, — проворчал он. — Почему мы никогда не находим жизнь?

— Потому что мы работаем на Картографическое Управление, — разъяснил Сердженор, усаживаясь поудобнее в соседнем кресле модуля. — Если бы это был обитаемый мир, нам бы не позволили разъезжать здесь так, как мы это делаем.

— Я знаю, но мне хотелось бы иметь хоть какую-то возможность установить контакт с кем-нибудь. Какая разница, с кем.

— Я бы посоветовал тебе, — миролюбиво произнес Сердженор, — поступить в Дипломатическое Управление. — Он закрыл глаза с видом человека, готового вот-вот погрузиться в сладкий послеобеденный сон.

— Какие там требования? Я-то знаю только топосъемку да чуть-чуть астрономию.

— У тебя есть главное — способность говорить длительное время и не сказать ничего.

— Благодарю. — Тарджетт обиженно взглянул на расслабленный профиль старшего товарища. Он со все возрастающим уважением относился к Сердженору и к его длительному опыту работы в Управлении. В то же время он совсем не был уверен в том, что ему самому хотелось бы повторять карьеру Сердженора. Находить удовольствие в бесконечной смене холодных чужих миров… Нет, здесь требовался особый склад мышления, и Тарджетт был почти уверен в том, что таковым не обладает. Перспектива состариться в Управлении наполнила его холодным смятением. Он надеялся быстро сделать деньги и уволиться, пока он еще достаточно молод для того, чтобы наслаждаться их тратой. Он даже уже решил, где будет жить в свое удовольствие.

Следующий отпуск он собирался провести на Земле и попытать счастья на каких-нибудь легендарных конных скачек. Азартный человек мог без труда найти возможность сыграть в любом казино, в любом обитаемом мире Федерации, но конные скачки представляли особый случай. К настоящему времени они проходили только на исторических дорожках Санта-Анито или Эскота…

— Дейв, — задумчиво произнес он, — ты ведь уже работал в Управлении в те далекие времена, когда модулям разрешалось нарушать порядок топографической съемки и последние пятьсот километров лететь к кораблю наперегонки?

Веки Сердженора слегка дрогнули.

— Далекие времена? Это было всего лишь пару лет назад.

— Для нашего дела — это давно.

— Мы обычно возвращались к кораблю наперегонки, но в один прекрасный день случилась беда. Потом ввели особое предписание и гонки запретили. — Сердженор говорил вполне дружелюбно, но было очевидно, что ему хочется спокойно подремать после обеда.

— Ты когда-нибудь зарабатывал на этом деньги? — упорствовал Тарджетт.

— Каким образом?

— Держал пари на победителя?

— Это не сработало бы, — Сердженор театрально зевнул, подчеркнув этим нежелание продолжать беседу. — У каждого модуля абсолютно одинаковые шансы

— один из шести.

— Не АБСОЛЮТНО одинаковые шансы, — продолжал Тарджетт, пытаясь заинтересовать Сердженора. — Мне удалось узнать, что допускается разброс до тридцати километров, когда Уэкоп сажает «Сарафанд» на полюсе. А если погрешность была бы допущена сразу на обоих полюсах? Тогда у одного из модулей оказалось бы преимущество в шестьдесят километров перед противоположным. Все, что следует сделать — заключить выгодное пари…

— Майк, — устало перебил его Сердженор, — ты когда-нибудь остановишься? Подумай, если ты сделаешь из этой затеи законное коммерческое предприятие, то ты так разбогатеешь, что тебе не нужно будет играть на деньги.

Тарджетт смутился.

— Что общего у богатства с игрой на деньги?

— Я полагал, что тебе нравится зарабатывать деньги именно игрой.

— Ладно, спи, Дейв. Извини, что побеспокоил тебя, — Тарджетт закатил глаза к потолку, угомонился, а затем снова сердито уставился на передние экраны. Справа приблизительно километрах в десяти появилась невысокая холмистая гряда. Во всех остальных направлениях расстилалась все та же невыразительная коричневая пустыня Хорты-7. Он поудобнее устроился в кресло и с четверть часа сидел неподвижно. Неожиданно компьютер модуля, который в действительности являлся элементом Уэкопа, заговорил.

— Поступают необычные данные, — пробубнил он. — Поступают необычные данные.

— Компьютер Пять, пожалуйста, подробности, — оживился Тарджетт. Он слегка подтолкнул Сердженора локтем и очень удивился обнаружив, что этот крупный мужчина уже давно не спит.

— Курс два-шесть, расстояние восемьдесят два километра. Ряд металлических предметов на поверхности планеты. Длина каждого предмета приблизительно семь метров. Первоначальная оценка количества — триста шестьдесят три штуки. Концентрация и расположение металлических элементов, а также анализ отраженного излучения указывает на машинную обработку.

У Тарджетта сильнее забилось сердце.

— Ты слышал, Дейв? Как ты думаешь, что это означает?

— Мне кажется, твое желание исполнилось. Это могут быть только предметы искусственного происхождения, — голос Сердженора не выдавал возбуждения, но Тарджетт заметил, что теперь тот сидит совершенно прямо, как будто производит проверку курса. — Согласно данным компьютера они, видимо, находятся вон за теми холмами справа.

Тарджетт внимательно изучал склоны, медленно проплывающие перед глазами. Очертания холмов слегка дрожали в знойной полуденной дымке.

— Здесь все выглядит безжизненным.

— Планета мертва. Иначе Уэкоп заметил бы что-нибудь во время предварительной съемки с орбиты.

— Ладно, давай съездим туда и посмотрим.

Сердженор покачал головой.

— Уэкоп не согласится на отступление от установленного порядка съемки до тех пор, пока не возникнет прямой опасности для людей. Его карта планеты будет искажена, а поскольку речь идет о корабле Картографического Управления, карта является самым важным фактором практически в любой ситуации.

— ЧТО? — Тарджетт нетерпеливо дернулся в кресле. — Мне плевать на карты этой несчастной планеты. Разве мы обязаны ехать прямо и не обращать внимания на настоящую археологическую находку, если она находится чуть в стороне от нашего маршрута? Знаешь, Дейв, если вы с Уэкопом или кто-нибудь еще думает, что я собираюсь… — Он замолчал, заметив улыбку Сердженора. — Ты опять меня разыгрываешь, да?

— Ага. С тобой трудно удержаться от этого, — слегка самодовольно сказал Сердженор. — Не беспокойся. Мы не проедем мимо находки. Нас не прочили в археологи, но в правилах съемки существует положение для случаев такого рода. Как только мы вернемся на «Сарафанд», Капитан Уэкоп вышлет пару модулей для более детального осмотра.

— Пару модулей? И внутри никого не будет?

— Если Уэкоп сочтет это важным, он может посадить сюда корабль.

— Но это ДОЛЖНО оказаться важным. — Тарджетт беспомощно взмахнул рукой в направлении проплывающих справа холмов. — Сотни предметов искусственного происхождения просто лежат себе на поверхности. Что бы это могло быть?

— Почем я знаю? Может, здесь когда-то опустился корабль, вероятно, для ремонта, и выгрузил ненужные канистры.

— О? — такое прозаическое объяснение явно не приходило Тарджетту в голову, и он изо всех сил старался скрыть разочарование. — Недавно?

— Зависит от того, что ты подразумеваешь под словом недавно. «Сарафанд» — первый корабль Федерации, попавший в систему Хорты. И прошло семь тысяч лет или еще больше с тех пор, как Империя Белых покинула этот регион, поэтому…

— Семь тысяч лет!

На секунду у Тарджетта закружилась голова, и это странным образом напомнило ему об ощущении, испытанном лишь однажды, в тот момент, когда он, проигрывая на игровом столе в Парадоре, отказался удвоить ставки на восьмом броске. Найденные предметы представляли из себя новую и приносящую куда больше удовлетворения форму азартной игры — игры, где ставкой были одинокие часы скуки, пока человек проносился по поверхности мертвых планет. Выигрыш же нес изменение взглядов на мир, можно сказать даже, нечто вроде рукопожатия призрака чужого существа, искавшего дороги сквозь космические гравитационные потоки еще до того, как на Земле были построены первые пирамиды. Неожиданно для себя Тарджетт впервые обрадовался, что нанялся на работу в Картографическое Управление. Тут же дала о себе знать новая тревога. А вдруг его не возьмут в группу исследования находки?

— Дейв, — осторожно начал он, — по какому принципу Уэкоп будет отбирать модули, которые вернутся сюда?

— Как всякий компьютер, — Сердженор криво усмехнулся. — Для незапланированных вылазок он предпочитает использовать модули, наименее выработавшие ресурс двигателя, а наша развалина пригодна лишь для…

— Не может быть! В следующем месяце всесторонний капитальный ремонт.

— На следующей неделе.

— Это слишком долго, — с горечью признал Тарджетт. — Два модуля из шести. Шансы два против одного не в мою пользу, а я просто не могу отказаться от этого. С моим везением, я бы… — Он замолк, увидев, что лицо Сердженора медленно расплывается в улыбке.

— Можно мне внести предложение? — Сердженор смотрел прямо перед собой. — Вместо того, чтобы рассиживаться здесь, подсчитывая шансы, почему бы тебе не одеть легкий скафандр и не прогуляться к вон тем холмам? Таким образом…

— ЧТО? Мы можем это сделать?

Сердженор вздохнул. Новичок, как всегда, признался в собственном невежестве.

— Еще я бы предложил тебе прочитать правила топографической съемки, когда вернешься обратно на корабль. Каждый спецкостюм рассчитан на пять-десять часов работы в открытом космосе именно для такого рода ситуаций.

— Брось ты всю эту чепуху, Дейв. Я могу выучить правила наизусть несколько позже. — Растущее возбуждение Тарджетта пересилило его уважение к опыту Сердженора. — Уэкоп позволит мне покинуть модуль и взглянуть на… что бы там не оказалась?

— Логика подсказывает, что да. Ты мог бы представить ему телерепортаж с устными комментариями, а я пока отгоню наш модуль назад к кораблю по примеру остальных. За тобой нужно будет возвращаться только одному модулю. А если твой доклад покажет, что находка стоит того, «Сарафанд» просто сядет здесь. Тогда вообще не потребуется дополнительного времени для модулей.

— Давай поговорим с Уэкопом прямо сейчас.

— Ты уверен, что хочешь сделать это, Майк? — сейчас глаза Сердженора смотрели серьезно и испытующе. — Я чувствую ответственность за тебя — ты работаешь со мной в этом рейсе, а у Картографического Управления есть профессиональная болезнь — пускать все на самотек, да и мы сами быстро начинаем думать о планете просто как о серии красивых картинок на экране.

— К чему ты…

— Нас настолько приучили сидеть в креслах, не прилагая особых усилий, что мы ВСЕ доверили машинам. Это означает одно: сколько бы ты не ПРЕДСТАВЛЯЛ в воображении десятикилометровую прогулку — это не подготовит тебя к настоящему делу. Вот почему Уэкоп еще не перехватил инициативу и не приказал одному из нас исследовать эти предметы. Управление не нуждается в том, чтобы человек ходил в одиночку пешком по неизученной местности.

Тарджетт фыркнул и нажал на переговорную кнопку, напрямую соединяясь с Уэкопом.

6

Слегка нырнув носом, Модуль Пять оторвался от поверхности, и с жалобным завыванием исчез в северном направлении в облаке коричневой пыли.

Тарджетт наблюдал за ним, пока тот не скрылся из виду. Его неприятно удивила скорость, с которой все признаки существования человеческой цивилизации исчезли с лица чужой планеты. Он глубоко вдохнул воздух костюма, тошнотворно отдающий пластмассой. Только что перевалило за полдень, и в его распоряжении осталось примерно шесть часов светового дня. Этого времени вполне хватало для того, чтобы добраться до группы загадочных металлических предметов, находящихся на расстоянии около десяти километров к западу отсюда. Он с трудом зашагал к холмам, не в силах поверить в происходящее. Неумолимый ход событий уже вырвал его из скуки обыденной топографической съемки и бросил одного посреди доисторического ландшафта.

Подлетая к Хорте-7, Уэкоп провел серию экспресс-анализов, не обнаружив даже следов свободного кислорода. Планете была неведома жизнь, тем не менее Тарджетт поймал себя на том, что продолжает рассматривать песок под ногами в поисках раковин и насекомых. Рассудком он мог принять, что идет по мертвому миру, но его инстинкты и эмоции подсознательно отвергали это. Он быстро шел, увязая по лодыжки в тонком песке. Тарджетт испытывал некоторое смущение каждый раз, когда кобура ультралазерного пистолета била его по бедру.

— Я знаю, он тебе не понадобится, — терпеливо говорил ему Сердженор,

— но это стандартное снаряжение для работы в пространстве, и если ты не возьмешь его, ты просто не выйдешь из корабля.

Гравитация на планете составляла приблизительно полтора «же». Когда Тарджетт приблизился к холмам, он обливался потом, несмотря на исправную работу охладительной системы скафандра. Он отстегнул от пояса пистолет, который, казалось, злонамеренно стал весить раза в четыре больше обычного, и перекинул его через плечо. Поверхность становилась все более и более каменистой и, добравшись до холмов, он обнаружил, что они состоят главным образом из обнажений обычного базальта. Он присел на гладкий выступ, радуясь возможности слегка передохнуть. После того как он маленькими глотками напился холодной воды из тубы, располагавшейся у его левой щеки, он решил узнать, где находится.

— Уэкоп, — обратился он, — на каком расстоянии от меня лежат эти предметы?

— Ближайший находится в девятистах двадцати метрах к востоку от твоего настоящего местоположения, — без колебаний ответил Уэкоп, используя информацию, непрерывно поступавшую к нему от его собственных датчиков и от датчиков сходившихся к полюсу шести топографических модулей.

— Спасибо.

Тарджетт внимательно осмотрел ближайший склон. Холмы впереди образовывали невдалеке хребет неправильных очертаний. Оттуда он сможет увидеть предметы, если, конечно, они не были погребены под слоем пыли, копившейся семьдесят столетий.

— Как ты там, Майк? — прозвучал в наушниках голос Сердженора.

— Никаких проблем. — Тарджетт чуть было не добавил, что он начинает понимать разницу между трудной дорогой по пересеченной местности и ее изображением, когда до него дошло, что Сердженор умышленно долго помалкивал, явно намереваясь заставить его почувствовать себя отрезанным от цивилизации. Несомненно, этот большой человек принимал интересы Тарджетта близко к сердцу, но Тарджетт не отнюдь не собирался признаваться в собственном легкомыслии.

— Полезно приобрести некоторый опыт, — произнес он. — Я наслаждаюсь прогулкой. А как у тебя дела?

— Мне надо принять решение, — расслаблено ответил Сердженор. — Меньше чем через три часа я попаду на «Сарафанд», и вопрос: поесть сейчас консервов или подождать приличного ужина с бифштексом на корабле — становится все серьезнее. Как бы ты поступил, а, Майк?

— Это одно из тех сложных решений, которые следует принимать самому,

— Тарджетт с усилием сдержался. Таким образом Сердженор хотел напомнить ему, что обождав несколько часов, он мог бы заниматься своими исследованиями сытым и с комфортом. Сейчас же ему предстояло провести ночь без удобств, практически без воды и пиши. Другой смущающий аспект ситуации заключался в том, что чужой мир, очевидно, оказался в сотни раз более чужим для человека, который находился непосредственно в нем.

— Ты прав. Мне не стоило взваливать на тебя мои проблемы, — вздохнул Сердженор. — Может быть, я пойду самым трудным путем. Я съем и то, и другое.

— Ты разбиваешь мне сердце, Дейв. Увидимся позже, — Тарджетт поднялся с новой решимостью сделать так, чтобы его личная экспедиция не пропала даром. Он осторожно зашагал вверх по склону, стараясь не поскользнуться на осыпи. Каменная пыль при каждом шаге взлетала фонтанчиками из-под ног. За грядой почти на километр простиралась ровная поверхность, а затем начинался крутой подъем к скалистым вершинам холмов. С севера и юга небольшое плато ограничивалось титаническим поваленным забором из базальтовых глыб, как будто эту площадку расчищали бульдозерами.

По ровной поверхности редкими группами были разбросаны сотни странных черных цилиндров. Ближайший находился всего лишь в нескольких десятках шагов от Тарджетта. Примерно семи метров в длину, они сужались к концам, образуя настолько безупречные обводы, что можно было смело говорить об их хороших аэродинамических качествах. Дыхание Тарджетта участилось, он никак не мог справиться с напряжением, когда, наконец, понял, что странные предметы определенно не были выброшенными канистрами, как предполагал Сердженор.

Он снял с пояса миниатюрную телевизионную камеру, на несколько секунд воткнул ее штекер в энергоблок костюма, чтобы зарядить ее батареи, и направил объектив на ближайший цилиндр.

— Уэкоп, — взволнованно сказал он. — Я произвел визуальный контакт.

— У меня достаточно четкое изображение, Майк, — ответил Уэкоп.

— Я подойду поближе.

— Не двигайся, — резко скомандовал Уэкоп.

Тарджетт, так и не успев шагнуть вперед, застыл на месте.

— В чем дело?

— Возможно, ничего, Майкл, — Уэкоп вновь говорил обычным голосом. — По полученному от тебя изображению можно предположить, что на поверхности предметов нет пыли. Это правильно?

— Я полагаю, что так, — Тарджетт внимательно осмотрел блестящие черные цилиндры, удрученно задавая себе вопрос, как это ему не удалось оценить это обстоятельство. Казалось, их разбросали по плато только сегодня утром.

— Полагаешь? Какие-то видимые дефекты мешают тебе убедиться в этом?

— Не будь смешным, Уэкоп. Я уверен. Это означает, что предметы валяются здесь недолго?

— Маловероятно. Посмотри есть ли вблизи каждого предмета какой-нибудь налет пыли?

Тарджетт ладонью прикрыл глаза от ослепительного солнечного света и увидел, что цилиндры лежат в колыбелях окаменевшей пыли. Они не касались черного металла. Он, как мог, описал увиденное.

— Отталкивающие поля, — сказал Уэкоп. — Все еще действуют после, возможно, семи тысяч лет. Майкл, тебе нет необходимости оставаться рядом с этими предметами. Как только закончится топографическая съемка, я переброшу «Сарафанд» туда, где ты сейчас находишься, для проведения полной программы исследований. А теперь возвращайся к подножию холмов и жди корабль там.

— Какого черта я проделал весь этот путь сюда, если я ничего не сделаю? — спросил Тарджетт. Он быстро перебирал в уме возможные последствия неподчинения прямому приказу Уэкопа: дисциплинарное взыскание, уменьшение жалования, временное отстранение от должности — и принял решение.

— Принимая во внимание обстоятельства, я не собираюсь ждать у моря погоды четыре или пять часов, — Тарджетт придал голосу твердость, хотя совсем не был уверен в том, насколько хорошо Уэкоп разбирается в оттенках человеческой речи. — Я намерен рассмотреть эти предметы с более близкого расстояния.

— Я разрешу это только в том случае, если ты обеспечишь бесперебойное ведение телерепортажа.

Тарджетт почти убедился, что из-за тысячи километров, отделявших их друг от друга, компьютер не мог навязать ему свою волю. Он подавил раздражение. За те месяцы, которые он провел в Управлении, Тарджетт ухитрился не обратить внимание на тот факт, что иногда его товарищи обращались к корабельному компьютеру «Капитан» и подчинялись любому распоряжению, как будто их отдавал трехзвездный генерал собственной персоной. Мысль о том, что им управляют на расстоянии как марионеткой, раздражала его, но не имело никакого смысла раздувать этот конфликт сейчас, когда произошло нечто, представляющее подлинный интерес, и нарушило однообразный распорядок работ.

— Отправляюсь, — сказал Тарджетт. Он пересек ровную поверхность, заученным движением вскинув над головой камеру. Пока он шел, его чем-то обеспокоил внешний вид цилиндров. Потом Тарджетт понял. Они походили на оружие. Возможно, торпеды?..

Должно быть, такая же мысль возникла и у Уэкопа. — Майкл, ты произвел радиационную проверку этого участка?

— Да, — Тарджетт не сделал этого раньше, но пока говорил, он мельком взглянул на левое запястье. Шкала полирада не зарегистрировала необычных излучений. Он на секунду придвинул прибор к глазку камеры, доказав этим, что поблизости нет ядерных боеголовок.

— Район чист, как стеклышко. Уэкоп, тебе не кажется, что эти штуки похожи на торпеды?

— Они могут быть чем угодно. Продолжай съемку осторожней.

Тарджетт, который так или иначе уже продолжил, промолчал и постарался забыть о назойливости Уэкопе. Он приблизился к ближайшему цилиндру, восхищаясь мерцающей электростатической свежестью его оболочки.

— Держи камеру в метре от объекта, — нудно твердил Уэкоп. — Затем медленно обойди его и вернись в исходную точку.

— Слушаюсь, сэр, — пробормотал Тарджетт, обходя цилиндр боком, как мудрый краб. С одного конца цилиндр резко сужался, заканчиваясь круглым отверстием около сантиметра в диаметре. Это неприятно напомнило ему дуло винтовки. Кольцо черного стекла, практически неотличимое от окружающего металла, располагалось на расстоянии ладони от отверстия. Другой конец цилиндра был более округлым и испещрен маленькими дырочками, походившими на отверстия перечницы. В средней части артефакта крепились винтами несколько пластин, установленных впритык к поверхности. Они вполне могли бы быть изготовлены на Земле, если не считать того, что их прорези были Y-образной формы. Никакой маркировки не было заметно.

Тарджетт закончил осмотр. Его вновь охватило чувство глубокого изумления от близкого присутствия предметов исчезнувшей цивилизации. Он принял преступное решение (он отлично отдавал себе в этом отчет) раздобыть сувенир и тайком пронести его на корабль, если представится такая возможность. Лучше все-таки, думал он, целый ящик с деталями. За них можно будет получить хорошие деньги у дилера в…

— Спасибо, Майкл, — произнес Уэкоп. — Я записал детали внешнего вида предметов. Теперь посмотри, сможешь ли ты удалить пластины с центральной секции.

— Хорошо.

Тарджетта несколько удивило последнее распоряжение Уэкопа, но он установил камеру так, что она могла фиксировать его действия, и расчехлил нож.

— Погоди-ка, Майкл, — в диалог вступил голос Сердженора, неожиданно громкий и отчетливый, несмотря на сотни километров, разделявшие теперь Тарджетта и Модуль Пять. — Минуту назад ты упомянул о торпедах. Что эти штуки действительно на них похожи?

— Дейв, — скучающе пробормотал Тарджетт, — почему бы тебе не вернуться к своим консервам?

— У меня расстройство желудка. Расскажи мне, что у тебя там такое?

Тарджетт с растущим раздражением быстро описал цилиндры. Предстоящая ему прогулка в прошлое посреди останков далекой внеземной культуры каким-то образом более чем когда-либо напоминала ему о ненужных ограничениях настоящего.

— Ты не будешь против, если я приступлю к работе? — ехидно спросил он.

— Думаю, тебе не следует прикасаться к этим предметам, Майк.

— Почему? Они похожи на торпеды, но если существует хотя бы один шанс, что одна из них взорвется, Уэкоп запретил бы мне…

— Запретил бы? — голос Сердженора зазвучал жестче. — Не забывай, что Уэкоп — компьютер….

— Тебе не обязательно повторять мне об этом. Ведь ты из тех, кто, можно сказать, обожествляет его.

— …и следовательно мыслит очень логично. Разве ты не обратил внимания, как только что он внезапно изменил свою позицию? Сначала он хотел, чтобы ты держался в стороне от этих предметов, а теперь он предлагает тебе разобрать один на части.

— Это доказывает, что он убежден в безобидности цилиндров, — сказал Тарджетт.

— Это доказывает, что в них может таится опасность, болван ты этакий. Послушай, Майк, твоя увеселительная прогулка преподносит одну неожиданность за другой. Все мы ожидали совершенно иного. Поскольку ты был первым, кто добровольно вызвался идти по тонкому льду, Уэкоп оказался вполне подготовленным к тому, чтобы до тебя, наконец, дошло, как он вытаскивает тебя из того дерьма, в котором ты в скором времени окажешься.

Тарджетт покачал головой, хотя его никто не мог видеть.

— Если Уэкоп посчитал бы, что здесь есть какая-нибудь опасность, он бы приказал мне убраться отсюда.

— Давай спросим у него, — раздраженно предложил Сердженор. — Уэкоп, почему ты велел Майку снять кожух с одного из этих цилиндров?

— Для того, чтобы иметь возможность осмотреть его изнутри, — ответил Уэкоп.

Сердженор громко вздохнул.

— Извини. А почему ты разрешил Майку проводить это исследование в одиночку вместо того, чтобы ждать, как положено, прибытия двух модулей или корабля?

— Предметы, о которых идет речь, похожи на торпеды, ракеты или бомбы,

— без запинки ответил Уэкоп, — но полное отсутствие электрической или механической активности на поверхности предполагает, что, возможно, они являются автономными автоматическими устройствами. Системы, предохраняющие от загрязнения, все еще действуют, следовательно, существует возможность, что и все остальное находится в рабочем состоянии или может быть активировано. Если окажется, что эти предметы — автоматическое оружие, то, очевидно, будет лучше, если исследованиями займется один человек, а не четверо или двенадцать. Особенно, потому что этот человек не подчинился прямому приказу покинуть опасный район и, следовательно, нарушил юридические обязательства, оговоренные в контракте с Картографическим Управлением.

— Что и требовалось доказать, — сухо прокомментировал Сердженор. — Вот так-то, Майк. Капитан Уэкоп твердо верит во благо большинства. Прошу учесть, ты в этом случае оказываешься в меньшинстве.

— Я не могу рисковать кораблем, — сказал Уэкоп.

— Он не может рисковать кораблем, Майк. Теперь, когда ты знаешь, что к чему, ты имеешь право отказаться рисковать и не приближаться к этим предметам до тех пор, пока не прибудет команда с полным набором оборудования для исследований.

— Я думаю, никакого заслуживающего внимания риска нет, — спокойно произнес Тарджетт. — Кроме того, то, что сказал Уэкоп, образумило меня. Все равно, я хочу испытать судьбу. Я иду вперед.

Анализируя собственные ощущения, Тарджетт с удивлением обнаружил, что несколько разочаровался в Уэкопе. Он всегда был против того, что его товарищи имели склонность считать компьютер даже больше, чем человеком. Тем не менее, где-то в глубине души он, должно быть, рассматривал Уэкопа как некое милосердное существо, на которое можно положиться в том, что оно будет присматривать за благополучием Тарджетта куда добросовестней, чем можно было бы ожидать от человека — командира корабля. Возможно, с такими идеями стоило зайти к психоаналитику, но в данный момент его непосредственной заботой являлось содержимое ближайшего цилиндра. Он снял тяжелый рюкзак, поставил его на землю и опустился на колени рядом с глянцевым черным торпедообразным цилиндром.

Y-образные прорези в болтах, скрепляющих пластины средней секции не отвинчивались его ножом, но, оказалось, они были установлены на пружинах и легко поворачивались при нажатии. Он осторожно снял первую пластину, обнажив множество деталей и электрических цепей. Большинство их оказалось дублями. Они располагались симметрично относительно плоской центральной оси цилиндра. Провода и электронные платы были одного грязного желто-коричневого цвета и не имели цветной кодировки. Правда, выглядели они вполне новыми. Казалось, их установили неделю, а не тысячелетие назад.

Тарджетт, не имея технического образования, кроме полученного на кратких курсах Картографического Управления, неожиданно почувствовал глубокое уважение к далеким существам, создавшим эти предметы. За пять минут он снял все изогнутые пластины и аккуратно сложил их рядом с корпусом цилиндра. Внимательный осмотр сложного внутреннего устройства ничего не сказал ему о назначении предметов, но очертания механизма с более острого конца явно ассоциировались у него с автоматической пушкой.

— Возьми камеру и снова обойди его по всей длине. Снимай на расстоянии метра, — проинструктировал Уэкоп. — Затем иди обратно и держи камеру так, чтобы дать мне крупный план внутреннего отделения.

Тарджетт сделал так, как ему приказали, остановившись у того, что он посчитал задней частью.

— Как тебе это? Похоже на двигатель, но металл выглядит необычно — слегка крошится.

— Это, должно быть, вызвано абсорбцией азота, связанной с… — Уэкоп не договорил предложения — странная человеческая манера, заставившая Тарджетта насторожиться.

— Уэкоп?

— Вот приказ, которому ты должен немедленно повиноваться, — голос Уэкопа стал необычайно резким. — Осмотри местность. Если увидишь скалистое образование, способное защитить тебя от автоматического ружейного огня — НЕМЕДЛЕННО беги туда!

— Но что случилось? — Тарджетт бросил взгляд на сверкающую равнину.

— Не задавай вопросов, — вмешался Сердженор. — Майк, делай так, как приказал Уэкоп, — беги в укрытие!

— Но…

Голос Тарджетта моментально затих, когда он уловил боковым зрением неожиданное движение. Он повернулся туда и увидел, что в центре плато один из сотен цилиндров поднимается острым концом в воздух и начинает медленно раскачиваться, как кобра, гипнотизирующая намеченную жертву.

7

Тарджетт с искаженным от ужаса лицом с минуту изумленно разглядывал цилиндр, а потом побежал на север к ближайшей скальной баррикаде. Его движения сковывали костюм и дополнительная сила тяжести. Он обнаружил, что никак не может набрать настоящую скорость. Справа от него по спирали лениво поднимался цилиндр, походивший сейчас на какое-то мифологическое существо, очнувшееся после тысячелетнего сна. Он медленно разворачивался в сторону Тарджетта.

Еще два цилиндра зашевелились в колыбелях.

Тарджетт попытался было двигаться быстрее, но почувствовал себя так, как будто он по пояс завяз в черной патоке. Впереди он увидел черное треугольное отверстие, образованное опрокинутыми каменными плитами, и свернул к нему.

У него создалось впечатление, что паривший в воздухе цилиндр исчез. Справа от него в небо ничего не было. Потом он увидел, что тот вычерчивает спираль позади него, видимо, прицеливаясь. Ему казалось, что он движется кошмарно медленно. Он быстрее заработал ногами. Впереди бешено раскачивалось черное отверстие между камнями, но оно было еще слишком далеко. Тарджетт подумал, что не успевает добежать до него.

Он бросился в отверстие — как раз в тот момент, когда сокрушительный взрыв тяжело подтолкнул его в спину. Телекамера вывалилась из рук, когда его сбило с ног и швырнуло в крохотную трещину в скале. Поражаясь тому, что он до сих пор жив, Тарджетт отчаянно сжался в надежде стать как можно меньше. Треугольное укрытие оказалось достаточно длинным, чтобы его тело поместилось там целиком. Он съежился в нем, всхлипывая от панического ужаса при мысли о том, что в любое мгновение его настигнет новый снаряд.

— Я жив, — оцепенело думал он. — Но как же так?

Он провел рукой в перчатке по нижней части спины, там, куда его ударил осколок, и нащупал незнакомый кусок металла с рваными краями. Его зондирующие пальцы исследовали смятый, изломанный ящичек, и прошло несколько секунд прежде, чем он осознал, что это — обломки кислородного генератора.

Тарджетт потянулся за рюкзаком, в котором был запасной генератор, и тут же вспомнил, что рюкзак лежит на плато, где он его оставил, когда отправился снимать пластины с цилиндра. Лихорадочно цепляясь за прикрывающие его скалы, Тарджетт перевернулся и выглянул наружу. Он увидел лишь маленький кусочек неба, который то и дело перечеркивали черные силуэты летящих торпед.

Чтобы лучше видеть, Тарджетт медленно продвинулся вперед. Глаза его широко раскрылись, когда он разглядел, как торпеды сотнями уносятся в небо, образуя в вышине молчаливый рой. Их тени плавно колыхались на скалах и коричневатой пыли равнины. Даже, пока он наблюдал, несколько ленивцев задрали носы в воздух, какое-то мгновение неуверенно покачались и медленно взлетели в небо, присоединяясь к товарищам. Они образовали вращающееся облако. Небольшая складка местности не давала ему рассмотреть, где лежит его рюкзак и взлетел ли разобранный им цилиндр. Тарджетт слегка приподнял голову и тотчас повалился обратно под дождем обломков скалы и пыли. Грохот взрывов и леденящий душу вой осколков не оставили у него сомнений в том, что торпеды заметили его движение и отреагировали на него единственно возможным для них образом, слепо повинуясь смертоносным приказам их древних конструкторов.

— Доложи, где ты находишься, Майкл. — Казалось, голос Уэкопа доносится откуда-то из другого мира.

— У меня не слишком удачная позиция, — хрипло признался Тарджетт, стараясь восстановить нормальное дыхание. — Похоже, эти штуки — роботы-охотники, снаряженные автоматическими пушками. Сейчас большинство их находится в воздухе с правой стороны — должно быть, их привлекло излучение моей камеры или радиопередатчика костюма. Роятся вокруг как москиты. Я укрылся под какими-то камнями, но…

— Не двигайся с места. Меньше чем через час «Сарафанд» сядет здесь.

— Не пойдет, Уэкоп. Одна из торпед попала в меня, пока я добирался сюда. Костюм не пробит, но кислородный генератор полностью разрушен.

— Воспользуйся запасным из рюкзака, — вставил Сердженор, прежде чем Уэкоп ответил.

— Не могу. — Тарджетт открыл для себя странную вещь: он испытывает скорее замешательство, чем страх. — Рюкзак остался снаружи, и мне до него не добраться. Ничего не могу придумать.

— Но тогда тебе остается только… — Сердженор сделал паузу. — Ты должен добраться до рюкзака, Майк.

— Именно об этом я и думаю.

— Послушай, может быть, торпеды реагируют только на резкие движения. Если ты будешь ползти очень медленно…

— Гипотеза неверна, — перебил Уэкоп. — Анализ электронных схем датчиков вскрытой Майклом торпеды, несомненно, указывает на то, что данная схема является дуплексной системой, оба канала которой используют движение, инфракрасное, а также другие виды излучений для наведения на цель. Как только он вылезет из убежища, это несомненно вызовет еще более интенсивный огонь.

— Уже вызвало. Я попытался высунуться из этой дыры с минуту назад, — сказал Тарджетт. — Мне чуть не оторвало голову.

— Это доказывает, что мой вывод о электронной схеме датчиков — правильный, что в свою очередь…

— Уэкоп, у нас нет времени, выслушивать как ты сам себя поздравляешь,

— в радиопередатчик костюма ворвался голос Сердженора. — Майк, ты не пробовал на них наше оружие?

Тарджетт потянулся за ультралазером, по-прежнему висящем на его плече, затем отвел руку.

— Оно не поможет, Дейв. Здесь носятся сотни этих штуковин, а в пистолете… Сколько в нем зарядов?

— Так… Если у тебя пистолет с самоходным капсюлем, то должно быть двадцать шесть.

— Ну, и какой смысл пытаться?

— Майк, может быть, в этом нет никакого смысла, но ты, что собираешься просто так лежать там и медленно задыхаться? Попробуй, подстрели несколько штук, черт возьми.

— Дэвид Сердженор, — решительно вмешался Уэкоп. — Я приказываю тебе молчать, пока я занимаюсь критическим положением.

— Занимаешься? — Тарджетт почувствовал, как в нем непонятно почему зашевелилась старая слепая вера в Уэкопа. — Хорошо, Уэкоп. Что мне делать?

— Ты видишь какие-нибудь торпеды, находясь в безопасном укрытии?

— Да. — Тарджетт взглянул на треугольник неба, по которому медленно перемещалась черная сигара. — Впрочем, только одну и то не надолго.

— Этого достаточно. По документам, ты — отличный стрелок. Я хочу, чтобы ты попробовал подстрелить из своего оружия одну из торпед. Стреляй по носовой части.

— А какой в этом смысл? — краткий период необъяснимой надежды Тарджетта перешел во все усиливающееся раздражение и панику. — У меня двадцать шесть зарядов, а здесь — триста с лишним этих роботов.

— Триста шестьдесят два, если быть точным, — подтвердил Уэкоп. — А теперь слушай мои инструкции и выполняй их без малейшего промедления. Направь ствол ультралазера на одну из торпед. Постарайся попасть как можно ближе к носовой части, не подвергая себя риску, и опиши результат своих действий.

— Ты старый надутый… — поняв тщетность попыток оскорбить компьютер, Тарджетт выдернул из кобуры пистолет и легким щелчком установил оптический прицел в верхнее положение. Он поставил конвертер на первую степень увеличения и извивался в узком пространстве между камнями до тех пор, пока не оказался в позиции, приемлемой для стрельбы. Единственное, что он не мог — это контролировать дыхание — самое главное условие для высокоточной стрельбы. В спертом воздухе костюма его легкие работали как кузнечные мехи. К счастью, торпеды представляли собой относительно легкую мишень для лучевого оружия. Он подождал, пока одна из торпед не пересечет видимый ему участок неба, поймал в перекрестье прицела ее коническую носовую часть и нажал на спуск. Когда первый капсюль отдал свою энергию заряду, четвертьсекундный взрыв взметнулся копьем фиолетового сияния. На мгновение вспыхнула радуга, когда оно коснулось носа торпеды. Казалось, черный цилиндр слегка споткнулся, потом выпрямился и исчез из виду, очевидно, неповрежденный.

Тарджетт почувствовал, что у него на лбу выступила испарина. Он никак не мог поверить, что он — Майкл Тарджетт, самая значительная личность во вселенной, — должен был умереть, так же как и все безымянные существа, ушедшие в никуда до него.

— Я попал в одну, — выдавил он непослушными губами. — Прямо в нос. А она просто полетела дальше, так, как будто ничего не произошло.

— Металл горел или плавился?

— По-моему, ни то, ни другое. Хотя я видел только их силуэты, поэтому не могу быть уверен наверняка.

— Ты говоришь, что торпеда полетела дальше так, как будто ничего не произошло, — настойчиво продолжал расспрашивать Уэкоп. — Подумай как следует, Майкл. Что, вообще не последовало никакой реакции?

— Ну, мне показалось, что она покачивалась какие-то доли секунды, но…

— Как я и ожидал, — прокомментировал Уэкоп. — Внутренняя схема исследованной тобой торпеды предполагает, что в ней имеются спаренные сенсорные и управляющие системы. Новое доказательство подтверждает это.

— Будь ты проклят, Уэкоп, — прошептал Тарджетт. — Я думал, ты стараешься помочь мне, а ты просто собираешь побольше данных. С этого момента сам делай свою грязную работу. Я уволился из Управления.

— Излучения ультралазера должно хватить, чтобы выжечь первичные сенсорные контуры на входе, приведя к введению дублирующей системы, — невозмутимо продолжал Уэкоп. — Еще одно попадание в ту же самую торпеду окончательно выведет ее из-под контроля и, вероятно, вызовет катастрофически быстрое разрушение оболочки двигателя. Вследствие этого и сам он со временем разрушится. Ты работал с малой мощностью заряда. Если ты сменишь уровень излучения на более высокий, то оба сенсорных канала окажутся перегруженными. В свою очередь этого будет достаточно для того, чтобы вызвать у торпед разрушение двигателя…

— Это может сработать! — Тарджетт почувствовал солнечно-яркую вспышку облегчения, но оно исчезло так же быстро, как и возникло. Он постарался скрыть эмоции от возможных слушателей и, особенно, от Дейва Сердженора.

— Вся беда в том, что я никак не смогу отличить торпеду, в которую попал. А если я попытаюсь высунуться наружу, чтобы оглядеться получше, я получу пуль по полной программе. Возможно, это будет лучшее из того, что может произойти. По крайней мере это быстро.

— Уэкоп, позволь мне кое-что сказать, — раздался голос Сердженора. — Послушай, Майк. У тебя по-прежнему есть шанс. В твоем магазине осталось двадцать пять зарядов. Стреляй по пролетающим торпедам и, может быть, ты дважды попадешь в одну и ту же.

— Благодарю, Дейв, — Тарджетт уныло смирился с судьбой, когда понял, ЧТО должен сделать. — Я ценю твою заботу, но не забывай, что игрок в нашей паре — я. Двадцать шесть к тремстам шестидесяти двум с самого начала составляет примерно тринадцать к одному не в мою пользу. Тринадцать — несчастливое число, а я не чувствую, что мне слишком везет.

— Но если это твой единственный шанс…

— Не единственный, — Тарджетт подобрал под себя ноги, приготавливаясь к требующему изрядного напряжения рывку. — Я достаточно хорошо стреляю из лучевого оружия. Лучшей ставкой для меня было бы быстро выбраться наружу — туда, где я смогу проследить за одной торпедой и выстрелить в нее дважды.

— Не делай этого, Майк, — настойчиво убеждал Сердженор.

— Извини, — Тарджетт напрягся и медленно продвинулся вперед. — Я намереваюсь…

— Кажется, ты зашел в тупик, — вмешался Уэкоп, — может быть, из-за кислородного голодания. Разве ты забыл, что выронил телевизионную камеру на плато у твоего убежища?

Тарджетт на секунду остановился и прислушался.

— Камера? Она еще работает? Ты видишь весь этот рой?

— Не целиком, но вполне достаточно для того, чтобы проследить значительную часть траектории отдельных торпед. Я скомандую тебе, когда открывать огонь. Координируя при помощи хронометража твои выстрелы с общей скоростью кругового вращения роя, мы сможем свести вероятность второго попадания в ту же торпеду почти к единице.

— Хорошо, Уэкоп. Ты победил, — Тарджетт снова опустился на каменный пол, отягощенный унылой уверенностью в бесполезности любых своих действий. Его дыхание стало учащенным и неглубоким, так как его легкие не могли использовать выделенный ими же углекислый газ, а его руки в перчатках похолодели и покрылись испариной. Он поднял пистолет и прицелился.

— Начинай стрелять по-своему усмотрению для того, чтобы создать последовательность. — Голос Уэкопа слабо доносился сквозь шум в ушах Тарджетта.

— Хорошо, — он укрепил оружие на камне, дождался пока торпеда медленно поплыла по треугольному лоскуту неба и нацелил ствол ультралазера в ее носовую часть. Торпеда на мгновение вильнула, потом продолжала полет. Тарджетт повторял все снова и снова, неизменно с одним и тем же результатом, до тех пор, пока кучка израсходованных капсул не превысила дюжину.

— Уэкоп, ты где? — выдохнул он. — Ты не помогаешь мне.

— Излучение ультралазера не оставляет видимых отметок на поверхности торпед, поэтому я вынужден работать на чисто статистической основе, — произнес Уэкоп. — Но теперь у меня достаточно данных, позволяющих мне предсказывать передвижения торпед с большой степенью точности.

— Тогда, ради Бога, начинай это делать.

Возникла небольшая пауза.

— Каждый раз, когда я буду говорить «давай», стреляй в первую же торпеду, которая появится у тебя в поле зрения.

— Я жду, — Тарджетт сморгнул, чтобы прочистить слезящиеся глаза. Перед ними плясали яркие черные точки с цветными ободками.

— Давай.

Секундой позже появилась торпеда, и Тарджетт нажал на курок. Луч ультралазера прошелся по носовой части. Черный цилиндр сначала мелко задрожал, но затем равномерно и неторопливо поплыл дальше, не изменив направления.

— Давай.

Тарджетт снова выстрелил. Результат оказался тем же.

— Давай.

Вновь луч энергии вспыхнул и погас на боку торпеды — бесполезно.

— Это не слишком хорошо работает. — Тарджетт с трудом сфокусировал взгляд на индикаторе, находившемся на основании пистолета. — У меня осталось восемь зарядов. Я начинаю думать… думать, что мне следовало бы вылезти отсюда с моим собственным планом, пока у меня…

— Ты попусту тратишь время, Майкл. Давай.

Тарджетт нажал на курок, и еще одна торпеда беспечно полетела дальше, с виду совершенно не поврежденная.

— Давай.

Без всякой надежды Тарджетт выстрелил еще раз. Торпеда исчезла прежде, чем до его сознания дошло, что она, может быть, уже начала изменять направление.

— Уэкоп, — только и успел выговорить он — Я думаю, возможен…

Он услышал приглушенный взрыв, и треугольник неба залил ослепительно белый свет. Только мгновенное затемнение лицевой пластины его шлема спасло глаза Тарджетта от слепоты, неминуемой при самоаннигиляции двигателя. Сияние не слабело в течение нескольких секунд, пока чужая машина уничтожала сама себя. Он представил, как оно сжигает первичные и дублирующие схемы летающих роботов, которые сталкиваются с землей или друг с другом, врезаются в склоны горы и…

Тарджетт вовремя закрыл глаза и прикрыл лицо руками. Вокруг него бушевал затянувшийся катаклизм, оставляя за собой оплавленную пустыню. Я все еще могу умереть, думал он. Капитан Уэкоп сделал для меня все, что мог, но мне не везет. Здесь я и умру.

Когда грохот взрывов и почти осязаемый ливень излучения иссякли, он выполз из-под камней и поднялся на ноги. Они с трудом выдержали вес тела. Тарджетт с опаской приоткрыл глаза. Плато усеивали неподвижные торпеды, их двигатели испарились практически целиком. Несколько роботов-охотников по-прежнему кружили в воздухе, но они не обратили на него внимания, когда он побежал, покачиваясь как пьяный, к месту, где лежал рюкзак.

По дороге ему вдруг пришла в голову мысль, что одна из торпед вполне могла приземлиться прямо на его рюкзак. Даже Капитан Уэкоп был бы бессилен предотвратить это… Тут он обнаружил рюкзак, сохранившийся в целости и сохранности рядом с раскуроченным им и, может быть, поэтому не взлетевшим цилиндром. Дрожащими пальцами он открыл рюкзак, вытащил запасной кислородный генератор и пережил невыносимый ужас, когда несколько минут не мог вынуть поврежденный генератор из пазов на спине костюма. Из последних сил Тарджетт выдернул его, установил запасной генератор и опустился на землю, медленно возвращаясь к жизни.

— Майк? — неуверенно позвал Сердженор. — С тобой все в порядке?

Тарджетт глубоко вздохнул.

— Со мной все в порядке, Дейв. Капитан Уэкоп вытащил меня.

— Ты сказал КАПИТАН?

— Ты же слышал, — Тарджетт поднялся на ноги и осмотрел загроможденное обломками поле битвы. Здесь он и компьютер, находящийся за сотни миль отсюда, разбили вражеское воинство, пролежавшее в ожидании семь тысяч лет. По всей вероятности, он так никогда и не узнает первоначальное предназначение торпед, или зачем их оставили на Хорте-7. Его это уже мало занимало. Склонность к археологии исчезла. Оказалось вполне достаточным просто БЫТЬ ЖИВЫМ. Пока он рассматривал место действия, удивляясь самому себе, одна из торпед, по-прежнему паривших в воздухе, врезалась в гребень горы, возвышавшийся в нескольких километрах отсюда. Последовал взрыв, вновь наполнивший плато излучением.

Тарджетт укрылся от него под обломками скалы.

— Уэкоп, еще одна взорвалась.

— Мне не вполне понятно, что ты имеешь ввиду, Майкл, — отозвался Уэкоп.

— Торпеду, разумеется. Разве ты не видел вспышку?

— Нет. Телевизионная камера не функционирует.

— О? — Тарджетт взглянул за бывшее укрытие, где упала телекамера. — Вероятно, свет всех этих взрывов что-нибудь сжег в ней.

— Нет, — Уэкоп на секунду остановился. — Передача прекратилась, когда ты выронил камеру. Существует большая вероятность того, что от сотрясения кнопка окажется в выключенном положении.

— Вполне вероятно. Я двигался с хорошей скоростью… — Тарджетт растерянно замолчал, так как ему в голову пришла некая тревожная мысль. — Значит, ты мне солгал. Ты не мог следить за торпедами.

— Твое душевное состояние вынудило меня солгать.

— Но Боже мой, ты же говорил мне, когда стрелять. Откуда ты знал, что я дважды попаду в одну из торпед?

— Я не знал, — голос Уэкопа звучал отчетливо и спокойно. — Майкл, существуют вещи, которые тебе необходимо понять. Я просто рискнул.

— Это прекрасный материал для моей книги, Майк, — пронзительный голос Клиффорда Поллена зазвенел от возбуждения, когда тот наклонился над столом в кают-компании. — Я собираюсь назвать эту главу: «День, когда Тарджетт начал стрелять наудачу». Здорово, правда?

Майк Тарджетт, уже научившийся выносить с улыбкой любые шутки насчет своей фамилии [4], кивнул головой.

— Очень оригинально.

Поллен, слегка нахмурившись, склонился над своими записями.

— Однако, мне следует внимательно излагать эту историю. В воздухе носилось триста шестьдесят две торпеды, а у тебя в пистолете было только двадцать шесть зарядов. Это означает, что Уэкоп ставил на твою жизнь приблизительно один к тринадцати! И азартный игрок выиграл!

— Неправильно! Все было совершенно иначе, — Тарджетт печально улыбнулся, разрезая на две половины недожаренный стейк. — Прими мой совет: держись в стороне от покера, Клиффорд — ты понятия не имеешь, как подсчитывать шансы на выигрыш.

Поллен выглядел оскорбленным.

— Я могу произвести простой подсчет. Двадцать шесть против трехсот шестидесяти двух…

— Друг мой, эта ситуация не имеет ничего общего с настоящей математикой. Мне надо было бы попасть в одну из торпед дважды. Правильно?

— Правильно, — нехотя ответил Поллен.

— Что ж, в подобной ситуации нельзя подсчитывать шансы простым делением одного числа на другое, как это сделал ты. Дело в том, что с каждым выстрелом шансы менялись. Каждый раз, когда я попадал в торпеду, я слегка сдвигал шансы в пользу следующего выстрела, и общую вероятность можно рассчитать единственным образом — умножением двадцати пяти рядов на постепенно повышающиеся шансы. Это довольно трудно сделать, если ты — не компьютер, но если бы ты сделал это, ты бы получил окончательные шансы один к двум, что я попаду в торпеду дважды. На самом деле в этом не так уж много от азартной игры.

— В это трудно поверить.

— Вычисли сам с помощью калькулятора, — довольный Тарджетт отправил в рот квадратный кусок стейка и с удовольствием начал жевать. — Это хороший пример оценки сложных вероятностей при помощи здравого смысла.

Поллен быстро набрал на маленькой счетной машинке несколько цифр.

— Слишком сложно для меня.

— Вот почему из тебя никогда не получится удачливого игрока.

Тарджетт снова улыбнулся, трудясь над своим стейком. Он, конечно, не упомянул ни о том факте, что теория вероятности надругалась над его собственным здравым смыслом, ни, тем более, о том, что он имел долгую и утомительную беседу с Уэкопом, после того как опасность миновала, для того, чтобы убедить его в истине. И он никогда и никому не рассказал бы о том ощущении холодного одиночества, которое постепенно завладело им, когда он по-настоящему понял, что Уэкоп — существо, охранявшее его жизнь, готовившее ему еду и терпеливо отвечавшее на все его вопросы — был ничем иным, как логической машиной. Легче было играть в ту же игру, что и остальные члены экипажа — всегда, и сейчас, и в дальнейшем обращаться к Уэкопу «Капитан», и думать о нем как о сверхчеловеке, который никогда не спускается со своего капитанского мостика, расположенного где-то на верхних палубах «Сарафанда».

— По окончании этой экспедиции нас посадят на Парадор, — сообщил Дейв Сердженор с противоположной стороны стола. — Ты сможешь на практике продемонстрировать нам успешную игру.

— Не думаю, — Тарджетт отправил в рот вилку с куском бифштекса. — Синдикаты скорей всего используют компьютеры для вычисления ставок. Это дает им несправедливое преимущество.

8

«Пузырь» — так неофициально называли увеличивающуюся сферу космического пространства, где каждая планета и даже астероид были изучены человеком. Самые лучшие из исследованных миров предназначались для колонизации или других путей развития, но только в тех случаях, если на них не существовало местной цивилизации. По уставу Космических Служб Картографическому Управлению разрешалось иметь дело исключительно с необитаемыми планетами. Все межгалактические контакты являлись прерогативой дипломатических или военных миссий, в зависимости от конкретных обстоятельств.

В результате такой политики Дэвид Сердженор, несмотря на то, что он уже давно считался ветераном Картографического Управления, никогда по роду занятий не сталкивался с представителями внеземной цивилизации, и даже не рассчитывал на это.

Сердженор молча стоял, глядя, как из Модуля Пять выгружали топографическое оборудование, для того, чтобы освободить место для двух дополнительных сидений. Как только работа была закончена, он забрался в тяжелую машину и на большой скорости погнал ее вниз, к причалу «Сарафанда». Топографический корабль находился совсем не далеко от приземистого корпуса военного корабля «Адмирал Карпентер», но Сердженор выбрал режим «воздушной подушки» и прокладывал дорогу в эффектном султане взрыхленного песка. На белой поверхности пустыни его путь отмечала кроваво-красная рана, которая медленно затягивалась по мере того, как фототропный песок возвращался к исходному цвету.

Один из часовых у причала «Адмирала Карпентера» показал Сердженору, где следует парковаться, и что-то произнес в переговорное устройство на запястье. Сердженор плавно завел Модуль Пять в указанную выемку и выключил режим «подушки», позволяя аппарату погрузиться нижней частью в песок. Он открыл дверцу, и в кабину хлынул горячий сухой воздух планеты Саладин.

— Группа майора Джианни прибудет через две минуты, — крикнул часовой.

Сердженор, дурачась, молча отдал ему честь и еще больше ссутулился в кресле. Он знал, что ведет себя абсолютно по-ребячьи, но прошел уже почти месяц, как «Сарафанд» опустился на эту планету. Он никогда так долго не был без отдыха за все годы, проведенные в Картографическом Управлении. Пустое ожидание где-либо в одном месте всегда приводило его в пессимистически-угрюмое настроение. Единственным выходом из этой ситуации было больше не путешествовать. Тем не менее он до сих пор не мог долго сидеть на одном месте.

Он мрачно уставился на сверкающую в солнечных лучах белую пустыню, простиравшуюся до горизонта, и удивился, как она могла показаться ему прекрасной в то утро, когда он впервые увидел ее. Да, в тот день дул сильный ветер и отдельные участки пустыни были исчерчены замысловатыми штрихами — малиновыми на белом, поскольку алые пласты, погребенные до этого в глубине, подвергались действию солнечных лучей и изменяли цвет из-за фототропных элементов, содержащихся в песке.

«Сарафанд», как всегда, собирался производить рутинную топографическую съемку. Местность явно была не трудной — сплошные равнины, и здесь была атмосфера. Это означало, что модули могут передвигаться на самой высокой скорости, и что работы можно закончить в три дня. Ко всеобщему удивлению, времени понадобилось куда больше.

Экипажи трех модулей сообщили, что видели призраков.

Обнаружили две различные формы призраков — одни походили на прозрачных людей, другие — на здания. Они исчезали таким образом, что наблюдатели поначалу описывали их как миражи. Но дело в том, что миражи — это отражения реально существующих предметов. А предварительная орбитальная съемка Саладина установила, что эта планета безжизненна — на ней не было ни разумной жизни, ни следов ее наличия в прошлом.

— Водитель, проснитесь, — потряс его за плечо майор Джианни. — Мы готовы к отправлению.

Сердженор нарочито медленно поднял голову и увидел смуглого офицера с черными усиками, стоявшего перед входом в модуль и каким-то образом ухитрявшегося выглядеть щеголем даже в форменном военном обмундировании. Позади него стояли безбородый лейтенант с извиняющимися голубыми глазами и грузный сержант, державший наперевес винтовку.

— Мы не двинемся с места до тех пор, пока все не войдут, — спокойно рассуждал вслух Сердженор, выражая таким образом отвращение к тому, что с ним обходятся как с шофером. Он флегматично подождал, пока лейтенант и сержант не заняли дополнительные сиденья в задней части модуля. Майор сел в свободное переднее кресло. Сержант, которого, как смутно помнил Сердженор, звали Макерлейн, не поставил винтовку к стене, а буквально баюкал ее на коленях.

— Вот цель нашего путешествия, — сказал Джианни, вручая Сердженору лист бумаги, расчерченный координатной сеткой. — Расстояние по прямой составит примерно…

— Пятьсот пятьдесят километров, — вставил Сердженор, демонстрируя способность быстро производить вычисления в уме.

Джианни приподнял черную бровь и внимательно посмотрел на Сердженора.

— Вас зовут… Дэвид Сердженор, не так ли?

— Да.

— Хорошо, тогда просто Дейв, — Джианни расплылся в улыбке, которая, казалось, говорила — посмотрите как я подлаживаюсь к обидчивому штатскому

— потом указал пальцем на координатную сетку. — Ты сможешь доставить нас туда к восьми ноль-ноль по корабельному времени?

Сердженор с запозданием решил, что ему больше нравится иметь дело с официальным Джианни. Он завел модуль, тот покатился, затем включил режим «воздушной подушки» и установил курс. Они направились почти точно на юг. В течение двух часов поездки практически не разговаривали, но Сердженор обратил внимание, что Джианни обращается к сержанту Макерлейну с едва заметной неприязнью, тогда как лейтенант, которого звали Келвин, вообще избегал разговаривать с этим огромным угрюмым мужчиной. Сержант отвечал Джианни вяло и односложно, точно удерживаясь на безопасной грани оскорбительного высокомерия. Встревоженный напряженной атмосферой, сгущавшейся в кабине, Сердженор попытался собрать воедино обрывки слухов о Макерлейне, которые доходили до него за обеденным столом. Однако больше он думал о цели настоящей экспедиции.

Когда к Уэкопу поступили первые сообщения о призраках, была произведена проверка геодезической карты Саладина, создававшейся где-то внутри компьютера. Обнаружились доказательства изменения глубинных пород, происходившие триста тысяч лет назад в местах, где и водились привидения.

Поэтому Уэкоп отозвал топографические модули в соответствии с ограничениями в уставе Картографического Управления, и в региональную штаб-квартиру был немедленно отправлен доклад. В результате двумя днями позже прибыл и взял на себя управление крейсер «Адмирал Карпентер», находившийся неподалеку.

Полковник Найтцель, командующий наземными силами, тут же начал отдавать приказы. Первый гласил: Уэкоп должен рассматривать всю информацию о Саладине как секретную и не давать ее гражданскому персоналу. В принципе, это должно было бы означать, что экипаж «Сарафанда» находится в полном неведении о последующих событиях, но между экипажами обоих кораблей существовали тесные дружеские отношения, и до Сердженора доходили кое-какие слухи.

Спутники-сканеры, заброшенные на орбиту «Адмиралом Карпентером», дали информацию о тысячах наполовину реальных зданий, необычных летательных аппаратах, животных и странно одетых фигурах на поверхности Саладина. Также упоминалось, что некоторые здания и фигуры материализовались полностью, но исчезли прежде, чем к ним смог приблизиться военный самолет. Казалось, на Саладине существовала цивилизация — цивилизация, прятавшаяся за непостижимый барьер при появлении чужих. Она явно не собиралась входить в контакт с земной.

Сердженор, не сталкивавшейся с призраками в ходе топосъемки, не слишком доверял слухам, но видел, как самолеты с «Адмирала Карпентера» с ревом носились над пустыней на сверхзвуковой скорости. Как догадывался Сердженор, только для того, чтобы возвратиться ни с чем. И он знал, что центральный компьютер крейсера круглосуточно работал над тем, как найти хоть какую-то закономерность в огромном потоке данных, поступающем со спутников-сканеров.

Он знал также, что карта, которую ему показал Джианни, соответствовала одной из древних выработок глубинных пород, обнаруженных при первичной топографической съемке…

— Сколько мы прошли? — спросил Джианни, когда солнце коснулось вершин отдаленной гряды холмов к западу от нужного им направления.

Сердженор бросил взгляд на панель дальномера, огоньки которой замерцали с наступлением темноты.

— Осталось чуть меньше тридцати километров.

— Хорошо. Идем точно по графику, — Джианни любовно опустил руку на ружейный приклад.

— Собираетесь пострелять приведений? — с легкой издевкой небрежно бросил Сердженор.

Джианни мельком взглянул на свою руку, потом на Сердженора.

— Извини. Согласно приказу мне не разрешается обсуждать с тобой ход операции. Это не относится лично к тебе, Дейв, но если бы у нас имелся собственный наземный транспорт, подходящий для наших целей, тебя бы здесь просто не было.

— Но я здесь, и я увижу, что произойдет.

— Ты опережаешь события, разве не так?

— Не заметил, — Сердженор мрачно уставился на море песка, сверкающее на обзорных экранах модуля, наблюдая, как оно превращается из белого в кроваво-красное, по мере того, как небо постепенно темнело. Наступили короткие сумерки. Через несколько минут установится обычный для Саладина ночной пейзаж — абсолютно черная пустыня и чистое небо, настолько усеянное звездами, что нормальный порядок вещей, казалось, перевернулся — земля была мертва, а небо наполнено жизнью. Его неудержимо потянуло обратно, на борт «Сарафанда», и быстрее улететь отсюда к далеким звездам.

Лейтенант Келвин склонился вперед и заговорил с Джианни.

— Когда можно ожидать появления чего-нибудь непонятного?

— Теперь в любую минуту, если полагать, что компьютер прав, — Джианни некоторое время невозмутимо и пристально рассматривал Сердженора, очевидно решая, сообщать ли информацию в его присутствии, потом пожал плечами. — Существуют кое-какие геодезические доказательства того, что перемещение глубинных пластов произошло в этом районе около трехсот тысяч лет назад. Как мы полагаем, в те времена саладинцы находились в стадии строительства городов. За прошедшие десять дней спутники-сканеры семь раз засекали здесь город. Но мне сказали, может оказаться, что данная компьютерная модель призраков, является случайной. В этом случае мы не обнаружим ничего, кроме пустыни.

— А что особенного именно в этом участке? — спросил Келвин, эхом повторяя вопрос, мелькнувший в голове Сердженора.

— Если саладинцы могут свободно перемещаться во времени, как считают некоторые из наших людей, тогда квазиматериализация зданий, может быть, просто является побочной реакцией самого процесса перемещения. Местные жители, возможно, посещают настоящее. Мне кажется, что это — попытка выдать желаемое за действительное. Правда, полковник рассказывал мне, что это аналогично выходу из нагретого здания наружу. Выходя, вы забираете с собой часть теплого воздуха из помещения. При каждом появлении этого города наши сканеры определяли, что, по-видимому, на южном конце его стоит женщина.

Джианни пробарабанил пальцами по запястью.

— Мне также сообщили, что эта женщина — нормальная. Я имею в виду — не призрачная. Она настолько же осязаема, как и любой из нас.

Прислушиваясь к словам майора, Сердженор неожиданно почувствовал, что знакомая кабина Модуля Пять, где он провел столько часов, внезапно стала чужой. Привычные циферблаты и измерительные приборы модуля на короткий промежуток времени, в течение которого его рассудок усваивал новые понятия, показались лишенными смысла. Он не желал признаваться сам себе в собственных страхах. Он был убежден в том, что Человек — самое совершенное мыслящее существо — что давало ему власть в трех измерениях пространства, в конце концов столкнулся с более здравомыслящей культурой, установившей господство над длинными серыми коридорами времени. Оказалось, что и другие думали о том же и приходили к тем же выводам.

— Впереди что-то есть, сэр, посмотрите вверх, — произнес Келвин.

Джианни вновь повернулся лицом вперед, и все они молча уставились на передний обзорный экран, на котором от края до края проявились призрачные контуры городского пейзажа. Геометрически-правильные очертания зданий сверкали там, где двумя секундами раньше не было ничего, кроме песка да звезд в небе.

Призрачные прямоугольники городских строений по дизайну удивительно походили на земные. На первый взгляд имелось только одно отличие — вертикальные ряды света, четко ассоциирующиеся с окнами, не всегда соответствовали силуэтам зданий. Похоже, думал Сердженор, что город существует не в одной временной точке — настоящем, но одновременно в прошлом и будущем, в диапазоне десятков тысяч лет, пока медленное перемещение континентов не передвинуло его на несколько метров, тем самым создав эффект раздвоения.

Несмотря на поверхностность разъяснений Джианни тому, что они наблюдали в данный момент или, может быть, благодаря ему Сердженор затрясло. Он начал понимать чудовищность того, чем собралась заниматься их маленькая экспедиция.

— Сбавь скорость. Дальше поезжай по земле, — сказал Джианни. — Мы хотим скрытно подъехать к городу. И погаси огни.

Сердженор выключил режим «подушки» и сбросил скорость до пятидесяти. При полном отсутствии ориентиров в пустыне определить, что аппарат вообще движется, было невозможно. Казалось, топографический модуль стоит на месте. В кабине было слышны лишь звуки неровного дыхания Келвина да слабое пощелкивание ружья сержанта, когда тот менял позу.

Джианни через плечо взглянул на Макерлейна.

— Сколько времени прошло с тех пор, как вы служили на «Джорджтауне», сержант?

— Восемь лет, сэр.

— Довольно долго.

— Да, сэр, — Макерлейн на мгновение неподвижно застыл. — Я не собираюсь ни в кого стрелять, пока мне не прикажут, если это то, что вы имеете в виду. Сэр.

— Сержант! — раздался возмущенный голос Келвина. — Я доложу о вас в…

— Все в порядке, — непринужденно остановил лейтенанта Джианни. — Мы с сержантом понимаем друг друга.

Сердженор на секунду отвлекся от неправдоподобного пейзажа впереди. Теперь он понял, почему Макерлейн был предметом разговоров в кают-компании «Сарафанда». Десять или одиннадцать лет назад «Джорджтаун» установил контакт с разумными обитателями землеподобной планеты, находившейся на самой границе Пузыря. Подробности дальнейших событий никогда официально не публиковались. Ходили страшные слухи о жестоком побоище, во время которого были уничтожены все взрослые мужские особи. С тех пор планета оказалась в изоляции. О нормальном общении с Федерацией не могло быть и речи. Последнее поколение, состоящее из женщин, детей и стариков, мирно уходило в забвение. Командир «Джорджтауна» был предан военному трибуналу, но «инцидент» вошел в собрание обвинительных актов, вечно хранимых человечеством в память о расовой нетерпимости.

— Продолжай движение на этой скорости, пока мы не подъедем к южной окраине города, — приказал Джианни.

— Нам потребуется включить прожекторы.

— Нельзя. Эти здания существуют в очень, я бы сказал, разреженном виде. Двигайся прямо вперед.

Сердженор позволил модулю двигаться первоначальным курсом. Вскоре несуществующий город начал таять, как легкий туман. Когда Сердженор пришел к выводу, что они находятся в центре древнего участка, вокруг уже ничего невозможно было разглядеть. Совершенно случайно он успел рассмотреть нечто вроде уличного фонаря странной трапециевидной формы, настолько тусклого, что его стекла или то, что их заменяло, должно быть, давно не чистили.

— Здания окончательно не исчезли, — заметил Келвин. — Еще никто не подходил так близко.

— Раньше ни у кого не было достаточно данных, — рассеянно ответил Джианни, проводя кончиками пальцев по щеточке ухоженных черных усов. — У меня такое ощущение, что на этот раз прогноз компьютера осуществится до мельчайших деталей.

— Ты имеешь в виду?..

— Совершенно верно, лейтенант. Я почти уверен, что наш саладинец — беременная женщина.

9

Карта местности, полученная Сердженором, оказалась настолько точной, что он мог бы доставить модуль в намеченную точку с точностью до нескольких сантиметров, но Джианни велел ему остановиться метров за двести до окраины города. Он открыл двери и подождал, пока трое военных не вышли наружу, сразу же погрузившись по лодыжки в темный песок. В пустыне резко похолодало. Амплитуда колебаний температур на Саладине зависела от обилия фототропных элементов в песке. Его поверхность под воздействием солнечных лучей белела, отражая в течение дня большую часть солнечных лучей.

— Это займет всего лишь несколько минут, — заявил Джианни Сердженору.

— Мы уедем отсюда сразу после того как вернется наша группа, поэтому я приказываю тебе оставаться в машине и быть начеку. Не выключай двигатели и будь готов двинуться на север по первому же моему слову.

— Не беспокойтесь, майор. Мне не хотелось бы здесь особо задерживаться.

Джианни надел похожий на солнцезащитные очки прибор ночного видения и протянул такой же Сердженору.

— Все время наблюдай за нашими действиями. Если ты увидишь, что мы в опасности, быстро выбирайся отсюда и сообщи по радио на корабль.

Сердженор надел очки и сощурился, обнаружив, что лицо Джианни озарилось неестественным красным светом.

— Ждете неприятностей, а?

— Нет. Просто готовлю себя к этому заранее.

— Майор, это правда, что к Саладину направляется дипломатическая миссия в полном составе?

— Что с того, Сердженор? — голос Джианни потерял показное дружелюбие.

— Возможно, полковник Найтцель хочет отличиться — вставить перо в свою шляпу, но найдутся и те, кто, быть может, скажут, что он неприлично одет.

— Полковник не превышает своих полномочий, а вот ты, водитель, это делаешь.

Трое военных бесшумно двинулись прочь от топографического модуля. Некоторое время Сердженор сердито смотрел им вслед. Ему было дьявольски трудно сфокусировать глаза. Это до некоторой степени походило на неприятное ощущение от плохо подобранных сферических очков, но он узнал застывшую фигуру, неподвижную настолько, что она смахивала на деревянный брус, много лет назад вкопанный в песок.

Он испытывал противоречивые чувства — благоговейный трепет, уважение, смешанные со смутным страхом. Если те теории военных были правильными, то перед ним стоял представитель самой могучей цивилизации, с которой до сих пор сталкивалось человечество, слепо блуждая по галактике, представитель расы, так легко преодолевающей реку времени, как космический корабль пересекает гравитационные потоки космоса. Врожденное чутье подсказывало ему, что с такими существами следует общаться с глубоким уважением, и, по идее, только после того, как они подтвердят готовность к контакту. Но было совершенно очевидно, что Джианни имел несколько другое представление об общении с представителями подобной цивилизации.

Майор явно готовился применить силу против существа, обладавшего способностью просочиться между его пальцами как дым. Учитывая это обстоятельство, операция выглядела плохо продуманной и заранее обреченной на провал. И все же Джианни был умным человеком. Сердженор нахмурился, припомнив недавнее замечание майора о том, что саладинец — беременная женщина…

Когда трое мужчин приблизились, фигура внезапно повернулась к ним, ее странные серые покровы всколыхнулись. Джианни медленно подошел к ней. В течение нескольких секунд казалось, что он пытается поговорить с ней, но потом спрятанное под капюшоном лицо отвернулось. Кто-то из военных что-то бросил в отступающую фигуру. Ее со свистом окутало облако газа. Чужак осел на землю и остался лежать без движения.

Трое солдат подняли тяжелое тело, плотно закутанное в серые одежды, и понесли его к модулю. Сердженор включил передачу и перебросил аппарат ближе к ним, так чтобы нос модуля по-прежнему указывал на север.

На мгновение, пока он медленно разворачивал машину, ему показалось, что пустыня ожила вспышками света и множеством устремившихся к ним закутанных фигур. Это видение внезапно исчезло, и когда Сердженор плавно поставил модуль рядом с военными, ничего не было видно, кроме троих людей и их странной ноши.

Через несколько секунд они уже сидели в модуле. Сердженор повернулся в своем кресле и посмотрел на лежащее без сознания на полу чужое существо. Даже с помощью очков ночного видения он едва смог различить бледное овальное лицо в глубине капюшона струящейся одежды. Это — женщина, понял он, и удивился тому, КАК он это понял.

— Трогай же, наконец! — рявкнул Джианни. — На самой большой скорости!

Сердженор выбрал режим «воздушной подушки» и включил переднюю передачу. Модуль оторвался от земли и со все увеличивающейся скоростью устремился на север, оставляя за собой огромный вееробразный хвост потревоженного при взлете песка и невидимые потоки энергии.

Джианни, со вздохом расслабившись, откинулся на спинку кресла.

— Так и продолжай. Не сбавляй скорость до тех пор, пока не увидишь корабли.

Сердженора начал беспокоить запах чужака. Кабина модуля была наполнена сладким мускусным запахом, напоминающим грейпфруты или какие-то другие фрукты, не пробованные с детства. Он задал себе вопрос, естественный ли это запах или искусственный аромат, потом решил, что скорее всего первое.

— Сколько времени нам потребуется, чтобы добраться назад? — спросил Джианни.

— На такой скорости около часа. — Сердженор увеличил яркость огней панели управления. — Большего из этого двигателя в таком режиме не выжать.

— Что ты имеешь в виду, Дэвид? — голос Джианни охрип от возбуждения или удовлетворения.

— Если саладинцы действительно могут перемещаться во времени, то не имеет смысла пробовать застать их врасплох или пытаться воевать с ними. Нет смысла делать ни того, ни другого. Просто они должны вернуться на несколько часов назад и остановить вас еще до того, как вы начали это предприятие.

— Но они этого не сделали, не так ли?

— Нет, но мы не можем полагаться на человеческую логику. Мы не знаем, как они среагируют в данной конкретной ситуации. Их мысли непременно… — Сердженор замолчал, так как чужак на полу начал прерывисто стонать. В то же мгновение впереди на темной поверхности пустыни блеснули и исчезли призрачные вспышки света.

У него промелькнуло в голове, что эти два события могут быть каким-то образом связаны между собой. Но как — это находилось за пределами его понимания.

— Мы должны сбавить скорость, майор, — сказал он, непривычно пытаясь мысленно представить время как автостраду с отметками часов вместо указателей милей. — При такой скорости у нас слишком длинный тормозной путь, мы будем слишком долго останавливаться, и из-за этого можем оказаться легкой мишенью.

— Мишенью?

— Нас будет легче увидеть. Во времени, я имею в виду. Это делает нас более предсказуемыми и, соответственно, уязвимыми.

— Я понял твою мысль, Дэвид, — Джианни повернулся в кресле и усмехнулся, когда заговорил Келвин.

— Почему бы тебе не задержаться на пару минут перед обедом сегодня вечером и не написать нам руководство по тактике? Я уверен, что полковник Найтцель будет благодарен за любое руководство, которое ему представят.

Сердженор пожал плечами.

— Это — просто предположение.

— Ты бы мог назвать его «Тактика ведения боя в условиях перемещения во времени», — Джианни переменил свое намерение удержаться от шуток. — Написана Д.Сердженором, водителем топографического модуля.

— Хорошо, майор, — безропотно произнес Сердженор, — не берите в голову…

Его голос прервался, когда без малейшего предупреждения Модуль Пять оказался под ливнем лучей слепящего зеленоватого света. Солнечный, подумал он недоверчиво.

А потом массивный аппарат начал падать.

Образы буйной зеленой листвы сияли на обзорным экранам модуля, когда машина опрокинулась набок, упала на землю и вновь выправилась. Под днищем модуля что-то заскрежетало. Секундой позже Сердженор сообразил, что это трещат маленькие деревца, закрывающие большую часть обзорных экранов. Наружные датчики еще работали. Наконец, аппарат плавно остановился, застряв в сплетении ветвей странной, покрытой слизью растительности. Сначала Сердженору показалось, что у него заложило уши. Потом он услышал раздраженное шипение газа, бившего фонтаном из поврежденной трубы. Через несколько секунд пронзительный настойчивый гудок аварийной сирены возвестил о том, что кабина начинает загрязняться радиоактивными веществами.

Сердженор освободился от ремней безопасности, автоматически зафиксировавших его тело в при первом же ударе. Он распахнул ближайшую дверцу, впуская в кабину клубы жаркого влажного воздуха. Такого — как ему мгновенно подсказала обострившаяся интуиция, — планета Саладин не знала уже на протяжении нескольких геологических эпох.

10

Они уходили по неровной дороге, проложенной Модулем Пять до тех пор, пока шкала счетчика радиации на запястье Сердженора не показала, что теперь они находятся на безопасном расстоянии от лужи радиоактивных веществ внутри корабля.

Келвин и Макерлейн осторожно опустили на землю закутанную чужую женщину, убедившись, что она сидит, удобно опираясь спиной о пень. Несмотря на то, что они несли ее совсем недолго, их обмундирование покрылось пятнами пота. Сердженор и сам чувствовал, что его одежда прилипает к рукам и телу, но обычные физические неудобства ничего не значили в сравнении с душевным смятением. Ночь сменил день, и в то же мгновение пустыня превратилась в джунгли. Раскаленное желтое солнце — невыносимое солнце — беспощадно светило в глаза Сердженору, ослепляя его и мучая непонятностью происходящего.

— Произошло одно из двух, — безучастно произнес Джианни. Он присел на пенек и начал растирать лодыжку. — Мы остались в том же времени, но находимся в другом месте. Или мы остались в том же месте, но находимся в другом времени. — Он открыто встретил взгляд Сердженора. — Что ты хочешь сказать, Дэвид?

— Я говорю, что первым правилом в той книге по тактике, которую когда-нибудь напишет Дэвид Сердженор, водитель автобуса, будет «Тише едешь, дальше будешь». Об этом я тебе уже говорил. Мы сами почти…

— Я знал, что ты это скажешь, Дэвид. Признаю, что тогда или потом ты правильно настаивал на этом. Но ты хочешь сказать что-нибудь новенькое?

— Такое впечатление, что мы прошагали саладинский эквивалент земной мили. По-моему, я видел, как что-то передвигалось, как раз перед тем как мы попали сюда.

— Бомба? — спросил Келвин, разглядывая его страдальческими глазами, и Сердженор только сейчас понял, что лейтенанту едва ли исполнилось двадцать.

Джианни кивнул.

— Я склонен согласиться с этим предположением. Можете назвать это временной бомбой. Мы захватили заложника, а саладинцы были не готовы к этому. В подобных обстоятельствах мы, возможно, применили бы бомбу, которая поразила бы цель в пространстве, а здешние обитатели думают не так, как мы…

— Дэвид, топограф обязан немного разбираться в геологии. Как, по-твоему, далеко или в какое когда нас забросили?

— Я не большой знаток геологии, а на различных планетах временные масштабы эволюции различны, но… — Сердженор махнул рукой, отодвигая слизистые ветки. Этот жест создал легкий ветерок в неподвижном влажном воздухе и позволил лучам необузданного солнца пробиться сквозь стену буйной зеленой растительности.

— Судя по настолько серьезному изменению климата, вполне можно говорить о периоде порядка миллионов лет. Один, десять, пятнадцать — выбирайте, на любой вкус, — он как зачарованный прислушивался к собственным словам, поражаясь способности мозга и тела продолжать нормально работать, не взирая на то, что произошло.

— Насколько? — Джианни по прежнему выглядел спокойным, но теперь он был задумчивым.

— Разве что-нибудь изменится, если бы оказалось, что только на тысячу лет? Нас устранили, майор. Дороги назад нет.

Сердженор попытался принять действительность такой, какой он ее сейчас увидел, но он знал, что реакция придет позже. Джианни медленно кивнул, Келвин наклонился и спрятал лицо в ладонях, а Макерлейн бесстрастно стоял, внимательно разглядывая закутанную фигуру саладинской женщины. Частью сознания Сердженор заметил, что крепко сложенный сержант по-прежнему сжимает винтовку, которую, по-видимому, никогда не выпускает из рук.

— Может быть, и есть дорога назад, — как-то слишком упрямо Макерлейн.

— Если бы мы смогли выудить у нее какие-нибудь сведения. — Он указал винтовкой на женщину.

— Сомневаюсь в этом, сержант, — казалось, на Джианни слова Макерлейна не произвели ровно никакого впечатления.

— Хорошо, они ведь наверняка убедились, что мы не вернем ее в город. Рисковали убить ее. Почему?

— Не знаю, сержант. Может быть, вы перестанете указывать ружьем на пленницу. Мы не вправе допустить здесь бойню.

— Сэр? — грубо вытесанные черты Макерлейна сейчас выглядели зловеще.

— В чем дело, сержант?

— Я просто хотел предупредить вас, что в следующий раз, когда вы попробуете задавать мне вопросы о «Джорджтауне», — ровным голосом произнес Макерлейн, — я забью приклад этого ружья вам в глотку.

Джианни вскочил на ноги. Его карие глаза широко распахнулись от изумления.

— Вы знаете, что я могу с вами сделать за эти слова?

— Нет, но мне это ДЕЙСТВИТЕЛЬНО интересно, майор. Говорите откровенно… — Сержант держал ружье, как всегда, слегка небрежно, но теперь оно означало открытое неповиновение.

— Я могу начать с того, что отберу у вас оружие.

— Вы так полагаете? — Макерлейн улыбнулся, демонстрируя неровные, но безупречно белые зубы. Неожиданно Сердженор начал беспокоиться. Он не мог контролировать ситуацию, не зная чего ожидать от саладинской женщины, которая все еще полусидела без сознания. Ему очень не нравилось и поведение сержанта.

Двое мужчин в военной форме мрачно смотрели друг другу в лицо в душном безмолвии джунглей. Наблюдая за этой великолепно освещенной живописной картиной, Сердженор почувствовал, что его внимание отвлекает странное несоответствие. В всем этом первобытном пейзаже чего-то странным образом не хватало или присутствовало что-то лишнее…

Саладинская женщина слабо застонала и неуверенным болезненным движением села прямо. Макерлейн подошел к ней и резко сбросил с ее головы серый капюшон.

Сердженор испытал неясное чувство стыда, когда в неумолимо ярком освещении разглядел лицо женщины. То смутное впечатление, которое у него сложилось в темноте кабины модуля, оставило у него впечатление если не красоты — что вряд ли казалось возможным, — то все же какой-то степени совместимости с человеческими критериями прекрасного. Но сейчас в ослепительных лучах солнца лицо ее показалось омерзительным — бесформенный холм носа, узкие глаза, много меньше человеческих. Ее черные волосы были такими грубыми, что отдельные пряди мерцали, как металлическая проволока.

— И не смотря ни на что, — подумал он, — нет и тени сомнения в том, что это — именно женщина. Он задал себе вопрос, может быть существует некий космический критерий женщины. Он знал, что даже представитель абсолютно чужой расы опознает женскую особь с первого же взгляда. Потом он почувствовал странное неудобство, когда понял, что подумал о себе как о чужаке.

Из пересохших губ саладинки вновь вырвались жалобные звуки, когда она повела головой по сторонам и ее темно-фиолетовые глаза быстро осмотрели четырех мужчин на фоне джунглей.

— Действуй, сержант, — язвительно предложил Джианни. — Допроси пленницу и разузнай, как нам переместиться на миллион лет вперед.

Сердженор повернулся к нему.

— Вы знаете хотя бы несколько слов на саладинском языке?

— Ни слова. Вообще-то мы даже не знаем, пользуются ли они словами. Это может быть один из тех языков с обилием пощелкивающих, жужжащих или гудящих звуков, которые мы обнаружили на некоторых планетах, но до сих пор не можем расшифровать. — Он сузил глаза, так как инопланетянка с трудом встала на ноги. Она слегка покачивалась, ее бледная кожа блестела от маслянистых выделений.

— Она по-прежнему смотрит назад в ту сторону, — громко произнес лейтенант Келвин, указывая вниз на просеку расколотых и вырванных с корнями деревьев. Она смотрела в том направлении, откуда пришел модуль. Он с мальчишеской прытью пробежал несколько шагов вперед по тропе.

— Майор! Здесь есть какая-то дорога. Туннель или что-то вроде этого.

— Не может быть, — непроизвольно вырвалось у Сердженора, но он взобрался на поваленный ствол дерева и прикрыл ладонью глаза от солнца. На дальнем конце тропы он разглядел что-то большое темное и круглое. Оно походило на вход в пещеру или туннель, если не считать того, что задней части скалы не было видно.

— Я посмотрю! — высокая худощавая фигура Келвина понеслась туда.

— Лейтенант! — твердо выговорил Джианни, вновь принимая на себя командование после неоконченной стычки с Макерлейном. — Мы пойдем вместе.

Майор посмотрел на саладинку, жестом указав ей на тропу. Оказалось, она сразу все поняла и пошла к ней, подбирая полы своего платья точно также, как это сделала бы любая земная женщина. Сержант с винтовкой наперевес шагал позади нее. Сердженор, идущий рядом с Макерлейном, заметил, что женщина, по-видимому, передвигалась с большим трудом. Может быть, она больна?.. Нет, есть какие-то едва уловимые отличия…

— Майор, сэр, — поинтересовался он, — нам не требуется здесь особых мер предосторожности. Поэтому, может быть, вы расскажете, как вы заранее узнали, что пленницей окажется беременная женщина?

— Это казалось вероятным при большом увеличении фотографий со спутника. Обычно местные обитатели намного стройнее и более подвижны, чем она.

— Понятно… — Сердженора преследовала тревожная мысль — в любую минуту они могли столкнуться с обескураживающей задачей принять инопланетного младенца, не имея не то что нужного набора медикаментов и инструментов, но и не имея ни малейшего понятия о метаболизме этих существ. — Почему мы должны были искать беременную?

— Когда я сказал, что они менее подвижны, я употребил это слово в том смысле, в каком его понимают жители этой планеты, — Джианни подождал чуть отставшего Сердженора и предложил ему сигарету, которую тот с благодарностью принял ввиду отсутствия трубки. — Записи сканеров показывают, что беременные туземные особи не перемещаются сквозь время так легко, как остальные. Они часто полностью находятся в настоящем, и когда они попадают в нормальное время, они дольше задерживаются здесь. По-видимому, им труднее исчезнуть.

— Почему?

Джианни пожал плечами и выпустил струйку дыма.

— Кто знает? Если бы все делалось по велению рассудка — а это, кажется, так и есть — возможно, присутствие другого разума внутри ее собственного тела несколько мешает женщине перемещаться. Иначе мы бы никогда ее не поймали.

Сердженор осторожно обошел недавно срезанный пень.

— Вот еще одна вещь, лично мне непонятная. Если саладинцы так стремятся избегать контактов, то почему они допустили, чтобы уязвимая беременная женщина оказалась в пространственно-временном секторе, занятом нами?

— Может быть, их контроль над временем не так хорош, как им бы хотелось, раз мы захватили саладинку. Некоторые наши умники на корабле утверждают, что туземцы доказали, что прошлое, настоящее и будущее существуют одновременно. Все верно — может оказаться и так, если бы вы рассматривали их с нужной точки зрения — но предположим, что настоящее все же каким-то образом является доминантой по отношению к двум другим.

— Может быть, это похоже на гребень волны, который поднимает женщин, когда они готовы вот-вот разродиться. Быть может, эмбрион связан с настоящим, потому что он еще не изучал теорию или…

— Какой смысл пробираться через все эти смутные умозрительные дебри?

— спросил Джианни, сдерживая природную экспансивность. — Это ничего не изменит и ни к чему нас не приведет.

Сердженор задумчиво кивнул, пересматривая свое отношение к Джианни. Он подозревал, что майор — умный человек, который встречает опасность с открытыми глазами, но Сердженор был не прав в отношении сержанта Макерлейна, считая его просто еще одним грубым военным стереотипом с ограниченным умом, не отличающимся гибкостью. Его разговор с Джианни был поучительным в нескольких отношениях.

В это мгновение Сердженор вдруг отчетливо увидел, ЧТО лежит перед ним на неровной просеке посреди джунглей, и перестал думать о майоре.

В воздухе парил абсолютно черный диск трех метров в диаметре. Его нижний край находился на высоте чуть более полутора метров над землей. Диск не имел четкой границы и временами ярко вспыхивал по краям. Когда Сердженор подошел поближе, то увидел, что чернота его кажется еще непроглядней из-за ослепительного сияния звезд где-то внутри него.

11

Задрапированная в свободные серые одежды фигура саладинки сделала еще два нетвердых шага вперед и остановилась. Макерлейн встал между ней и странным черным диском и вынудил ее отойти в сторону.

— Удерживайте ее там, сержант, — голос Джианни прозвучал почти довольно. — В конце концов, может быть, мы все-таки вернемся вовремя к завтраку.

— Вот, что она искала, — задумчиво сказал лейтенант Келвин. — Держу пари, что это нечто вроде дороги жизни. Пришло время и нам воспользоваться ею.

Сердженор прищурил глаза и всмотрелся в верхний край диска. Созвездия внутри действительно выглядели похожими на те звезды, которые он видел несколько часов назад, передвигаясь над саладинской пустыней в двадцать третьем веке от Рождества Христова. Хотя в глубине души он опасался, что определить это с нужной степенью точности не сможет. Он вздрогнул, обратив внимание на то, что ему в спину дует легкий ветерок. Казалось, воздушные потоки двигаются в направлении таинственного диска. Он обогнал остальных и первым вошел в заросли неповрежденной растительности, отделявшей конец выкорчеванной модулем просеки от круга блестящей черной темноты.

— Что ты хочешь сделать, Дэвид? — с тревогой спросил Джианни.

— Просто собираюсь провести небольшой эксперимент.

Сердженор подошел поближе к диску, нижний край которого находился как раз у него над головой. Он глубоко затянулся и выпустил дым. Голубовато-серые колечки поплыли вертикально вверх. Поблескивающая темнота немедленно всосала их. Он бросил окурок вслед за ними. Белый дымящийся цилиндр на мгновение блеснул в лучах солнца и не появился с другой стороне диска.

— Видимо, имеется перепад давлений, — сообщил он, вновь присоединясь к отряду. — Теплый воздух перетекает сквозь это отверстие. В будущее, я полагаю.

Он, Джианни и Келвин с трудом прорубили дорогу через заросли и оказались с другой стороны диска, но с этой точки обнаружили лишь слабое прозрачное мерцание. Сквозь него были видны заросли и Макерлейн, безразлично рассматривавший лицо саладинки. Его винтовка лежала на сгибе руки. Джианни вытащил из кармана монетку и бросил ее в мерцающее сияние, туда, где по его предположениям находился диск. Монета упала рядом с Макерлейном.

— Выглядит очень заманчиво, — тяжело вздохнул Джианни, когда они двинулись обратно. Несколько раз обойдя загадочный диск, они пронаблюдали, как тот меняет фазы, вырастая из вертикальной линии в эллипс, а затем в полный круг. — Удобно думать, что нам следует всего лишь прыгнуть в этот чертов обруч. Раз! — и мы спокойно возвращаемся в наше собственное время. Но можем ли мы быть в этом уверены?

Келвин хлопнул рукой по лбу.

— Но это же очевидно, сэр. Почему там должно находиться что-нибудь другое?

— Вы становитесь эмоциональным, лейтенант. Вы так стремитесь вернуться на корабль, что вы приписываете саладинцам роль великодушного противника, который сначала ободрал вас в покер, а в конце игры отдал вам деньги обратно.

— Сэр?

— Зачем им сначала пускать в действие бомбу времени, а потом спасать нас? Откуда нам знать, что с другой стороны тоннеля нет километрового обрыва?

— Если это окажется так, сэр, они не смогут спасти свою женщину.

— Кто сказал, что не смогут? После того как мы прыгнем туда и разобьемся, они могут перенастроить диск каким-то другим образом. Что позволит пленнице безопасно перебраться туда, куда ей заблагорассудится.

Безбородое лицо Келвина затуманилось сомнением.

— Это довольно хитро, сэр. А как насчет того, если мы сначала отправим туда пленницу?

— И, возможно, позволим им захлопнуть нашу ловушку окончательно? Я не пытаюсь быть хитрым, лейтенант. Я пытаюсь быть предусмотрительным. Просто в данном случае мы не можем ошибиться.

Джианни подошел к молчаливой женщине, показал на диск и сделал рукой дугообразное вопросительное движение. Она на мгновение пристально взглянула на него, еле слышно присвистнула и повторила его жест. Она обернулась к Макерлейну, и глаза сержанта встретились с ее глазами, как будто они достигли своего рода взаимопонимания. Неожиданно для себя Сердженор начал следить за ними.

— Вот так-то, сэр, — сказал Келвин. — Нам предлагают пройти.

— Вы уверены, лейтенант? Можете вы мне гарантировать, что когда саладинец повторяет жест, это не означает отрицания или несогласия?

Сердженор отвел взгляд от сержанта.

— Мы должны принять некоторые допущения, майор. Давайте бросим в круг что-нибудь достаточно тяжелое и выясним, услышим ли мы, как оно упадет на ту сторону.

Джианни кивнул. Сердженор подошел к неглубокой яме, образовавшейся при первом соприкосновении Модуля Пять со здешней почвой и подобрал камень размером с футбольный мяч. Сердженор принес его к диску и обеими руками забросил его в круг темноты. Камень исчез. Из темной пропасти не донеслось ни звука. Они ВООБЩЕ ничего не услышали.

— Это еще ничего не доказывает, — первым заговорил Сердженор, отрекаясь от собственной идеи. — Может быть, звук не проходит сквозь тоннель.

— Звук — это волны, — педантично заметил Джианни. — Свет звезд — это тоже волны, а мы видим там звезды.

— Но… — Сердженор начал терять самообладание. — Как бы там ни было, я готов рискнуть.

— Я понял, — вмешался Келвин. — Прежде всего, мы должны заглянуть вниз. — Не ожидая разрешения майора он вскарабкался на серебристый ствол дерева и медленно пополз по горизонтальному суку, который заканчивался пучком длинных ярки-зеленых листьев поблизости от темного круга. Когда он не смог ползти дальше — в этом месте сук разветвлялся — он встал на ноги, неустойчиво балансируя, удерживаясь за упругие верхние ветви, и прищурил от света глаза.

— Все в порядке, сэр, — прокричал он. — Я вижу там поверхность пустыни.

— Далеко внизу?..

— Меньше метра. Выход располагается ниже, чем вход здесь.

— Вот почему мы ударились, когда прошли через диск, — соображал вслух Сердженор. — Нам повезло, что уровень поверхности так мало изменился за несколько миллионов или около того лет.

Джианни неожиданно улыбнулся.

— Хорошая работа, лейтенант. Слезайте оттуда, и мы попытаемся построить что-нибудь вроде пандуса, ведущего к нижнему краю диска.

— Зачем беспокоиться? — голос Келвина был напряженным, а на лице играла отчаянная ухмылка. — Я могу сделать это прямо отсюда.

— ЛЕЙТЕНАНТ! Идите… — голос Джианни прервался, когда Келвин неуклюже оттолкнулся от ветки. Казалось, лейтенант поскользнулся, спрыгивая вниз, но он бросил свое тело в воздух, как будто нырял с вышки в бассейне. Когда он уже исчез в нижней половине отверстия, одна его нога пересекла край темноты как раз на уровне лодыжки. Вниз в траву с неприятным глухим стуком упал коричневый армейский ботинок. Еще до того, как он посмотрел на брызги алой крови, Сердженор понял, что ступня Келвина осталась в ботинке.

— Мальчишка, — с отвращением и жалостью поморщился Джианни. — В конце концов он ухитрился покончить с собой.

— Не обращайте сейчас на это внимания, — громко сказал Сердженор. — Посмотрите на тоннель.

Черный диск ночи медленно съеживался.

Сердженор зачарованно следил, как круг равномерно сужался, подобно радужной оболочке глаза, реагирующей на сильный свет, до тех пор пока его диаметр не уменьшился метров до двух. Даже когда диск перестал уменьшаться, он продолжал вглядываться в звездную черноту, вновь и вновь убеждая себя, что ворота в будущее не исчезнут окончательно.

— Плохо дело, — прошептал Джианни. — Очень плохо, Дэвид.

Сердженор кивнул.

— Похоже на то, что энергия, поддерживающая тоннель в открытом состоянии, частично расходуется, когда кто-нибудь проходит через него. А если уменьшение пропорционально переносимой массе… Какой по-вашему был диаметр до того, как прошел Келвин?

— Примерно три метра.

— А сейчас он около двух… Это означает, что площадь… уменьшилась наполовину.

Трое мужчин уставились друг на друга, произведя в уме простой арифметический подсчет, превративший их в смертельных врагов. И медленно, инстинктивно они начали отодвигаться друг от друга поближе к зарослям.

12

— Очень сожалею, — рассудительно, но несколько нервно произнес майор Джианни, — не имеет смысла продолжать дискуссию. Не может быть никаких споров о том, кто пройдет следующим. — Казалось, заходящее солнце, отражаясь от буйной зелени джунглей, сделало его лицо бледнее обычного.

— Разумеется, это означает, что пойдете вы, — Сердженор сердито взглянул на свои руки, на которых в нескольких местах кровенили порезы, оставшиеся после работы по строительству грубого пандуса, ведущего вверх к нижнему краю круга.

— Нет, НЕ РАЗУМЕЕТСЯ! Просто случилось так, что здесь я — единственный, у кого была полная информация о Саладине. Этот факт, в сочетании с моей специальной подготовкой означает, что мой доклад о сложившейся ситуации окажется более ценным для штаба, чем доклад любого из вас.

— Не уверен, — ехидно возразил Сердженор. — Откуда вы знаете, может быть, у меня фотографическая память?

— Это «может быть» становится детским, но откуда вам знать, может быть, и у меня память не хуже? — правая рука Джианни притворно небрежно опустилась на приклад оружия. — Как бы то ни было при помощи современной гипнотехники вопрос не в том, что МОЖНО помнить, а в том, что специально тренированный человек заметит ВСЕ.

— В таком случае, — вмешался Макерлейн, — что же вы заметили особенного в этих джунглях?

— Что вы имеете в виду, сержант? — бесстрастно спросил Джианни.

— Простой вопрос. В этих джунглях, в которых мы находимся есть кое-что необычное. Настоящий отчаянный наблюдатель, сэр, каковым вы несомненно являетесь, непременно уловил бы это уже давно. Ну, так что же это? — Макерлейн помедлил и добавил. — Сэр.

Глаза Джианни растерянно заморгали, пока он оглядывался по сторонам.

— У нас нет времени на детские игры.

Слова сержанта нарушили неторопливый ход мыслей Сердженора, напомнив ему, что он тоже упустил некую деталь, какое-то обстоятельство, касающееся данной местности, что-то, странно отличающее ее от любых других джунглей, где ему доводилось бывать раньше.

— Продолжай, — попросил он.

Макерлейн с триумфом, практически с чувством собственника огляделся вокруг. Он злорадно сказал:

— Здесь вообще нет цветов.

— Ну и что? — Джианни явно был озадачен.

— Яркие цветы предназначены для того, чтобы привлекать насекомых. Таким способом размножается большинство растений. Летающие насекомые переносят на тельцах и ножках пыльцу и оплодотворяют другие цветы. Все это, — Макерлейн махнул рукой на окружающий их частокол листвы, — вынуждено воспроизводиться каким-то иным образом. Каким-то иным образом, который не зависит от…

— Животный мир! — выпалил Сердженор, удивляясь тому, как ему не удалось понять это раньше. Местные джунгли — древний зеленый мир Саладина

— были НЕПОДВИЖНЫМИ. В их нижнем ярусе не бегало ни единого животного — охотника или добычи, не пело ни единой птицы, ни одно насекомое не тревожило жужжанием неподвижный воздух. Это был мир, где отсутствовали все формы подвижной жизни, будь то млекопитающие, насекомые или птицы.

— В самом деле, довольно интересное наблюдение, — холодно произнес Джианни, — но вряд ли оно имеет отношение к обсуждаемой проблеме.

— Это вы так думаете, — с яростной силой, заставившей Сердженора внимательнее всмотреться в него, рявкнул Макерлейн. Казалось, большой сержант стоит непринужденно, но его глаза были прикованы к лицу Джианни. Он встал поближе к молчаливой саладинке, ближе чем можно было бы ожидать в данных обстоятельствах. Походило на то — и Сердженора встревожила такая мысль, что между Макерлейном и чужой женщиной протянулась какая-то непонятная ему связь.

Он обернулся к пандусу, который они построили из деревьев, поваленных модулем. Пандус начинался всего лишь в нескольких шагах от него, и Сердженор мог бы рвануться вверх и добраться до входа в тоннель менее, чем за две секунды. Но он был уверен, что сержанту хватило бы и десятой доли этого времени, чтобы сжечь его дотла. Он мог лишь испытывать призрачную надежду на то, что Джианни и Макерлейн, начнут разбираться между собой, забыв о слежке за ним. Сердженор медленно придвинулся поближе к пандусу и попытался придумать способ, как бы подогреть враждебность военных до нужного градуса и спровоцировать конфликт.

— Майор, — осторожно начал он, — вы говорите, что ваша главная забота связана с общей ситуацией? С тем, чтобы послужить интересам Земли наилучшим образом?

— Верно.

— Хорошо, разве вам не приходило в голову, что саладинцы прокладывали этот тоннель, дорогу жизни, или чем бы там это не оказалось, не для нашей пользы или вреда? Их единственной заботой, вероятно, было спасение пленницы.

— Ну и что с того?

— В таком случае, вам предоставляется возможность сделать по-настоящему важный жест доброй воли. Жест, который мог бы заставить саладинцев несколько больше сотрудничать с нашими доблестными вооруженными силами. Если мы отправим пленницу в ее собственное время…

Джианни одним быстрым движением расстегнул ремешок кобуры.

— Не пытайтесь меня отвлечь, Дэвид. И отойдите от пандуса.

Сердженор изрядно струхнул, но с места не двинулся.

— Разве вы против такой попытки, майор? Разум саладинцев настолько чужд для нас, что мы не представляем, о чем вообще думает эта женщина. Мы не можем обменяться с ней или ее народом ни единой мыслью или словом. Но нельзя будет ошибиться в наших намерениях, если мы отправим ее домой. — Он поставил ногу на основание пандуса.

— НАЗАД! — Джианни схватился за приклад и начал вытаскивать оружие из кобуры.

Винтовка Макерлейна едва слышно звякнула.

— Уберите руки от пистолета, — спокойно сказал он.

Джианни замер.

— Не будьте дураком, сержант. Разве вы не понимаете, что он делает?

— Просто не пытайтесь достать ваш пистолет.

— Что вы себе позволяете? — лицо Джианни потемнело от еле сдерживаемой ярости. — Это не…

— Продолжайте, — с фальшивой любезностью предложил Макерлейн. — Расскажите мне, что я больше не на «Джорджтауне». Давайте, отпустите еще пару-тройку своих геноцидных шуточек — вам ведь такие нравятся, а, майор?

— Я не…

— Вы непрерывно издевались надо мной! Все, что я слышал от вас за последний год, были те самые мерзкие шуточки майор.

— Очень жаль.

— Не стоит. Видите ли, к моему глубочайшему сожалению, все это правда. — Пристальный взгляд сержанта медленно перешел от Джианни к таинственной саладинке, безучастно стоящей поодаль, и вернулся к майору. — Я был одним из тех, кто спустил курок в том отряде. Мы ничего не знали о необыкновенной организации воспроизводства, существовавшей у местных жителей. Мы не знали, что горстка мужчин должна поддержать собственную репутацию и честь своей расы, предприняв ритуальную атаку. Все, что мы тогда увидели — кучу косматых кентавров, с копьями надвигающихся на нас. Поэтому мы сожгли их дотла.

Сердженор переместил тяжесть тела на другую ногу, готовясь рвануться наверх по единственному стволу — позвоночнику пандуса.

— Они все равно шли на нас, — продолжал Макерлейн, его глаза потускнели от давней, но не забытой, боли. — Поэтому мы жгли и жгли их. И это все, что там было. До самого последнего мгновения мы не понимали, что стерли с лица той планеты всех функциональных мужских особей и что они в любом случае не причинили бы нам никакого вреда.

Джианни развел руками.

— Очень жаль, Макерлейн. Я не знал, как это произошло, но мы должны говорить о том, что может случиться здесь, в настоящий момент.

— Но об этом же я и говорю, майор. Разве вы не поняли? — Макерлейн выглядел огорченным. Я-то думал, вы меня поняли…

Джианни глубоко вздохнул и подошел к сержанту. Когда майор заговорил голос его не колебался.

— Вы тридцатилетний мужчина, Макерлейн. И вы и я понимаем, что это для вас значит. А теперь выслушайте меня внимательно. Я приказываю вам отдать мне ваше ружье.

— Вы ПРИКАЗЫВАЕТЕ мне?

— Я приказываю вам, сержант.

— Но по какому праву?

— Вы уже знаете по какому, сержант. Я — офицер вооруженных сил планеты, на которой мы с вами родились.

— Офицер! — на лице Макерлейна все отчетливее проступало выражение отчаянного недоумения. — Но вы же не понимаете. Ничего не понимаете… Когда вы стали офицером вооруженных сил планеты, на которой вы и я родились?

Джианни вздохнул, но решил подыграть сержанту.

— Десятого июня 2276 года.

— И так как вы офицер, вы вправе отдавать мне приказы?

— Вы тридцатилетний мужчина, Макерлейн.

— Скажите мне… сэр. Имели бы вы право отдавать мне приказы ДЕВЯТОГО июня 2276 года?

— Разумеется, нет, — успокаивающе произнес Джианни. Он протянул руку и обхватил дуло ружья.

Макерлейн не ослабил захват.

— Какое сегодня число?

— Откуда мы знаем?

— Тогда, позвольте, я поставлю вопрос иным образом. Сегодня позже десятого июня 2276 года? Или раньше?

Джианни проявлял первые признаки раздражения.

— Не говорите глупостей, сержант. В подобной ситуации отсчитывается субъективное время.

— Это что-то новенькое для меня, — прокомментировал Макерлейн. — Это входит в Устав, или вы это взяли из книги, которую собирается написать наш друг, стоящий вон там? Он думает, я не вижу, как он медленно продвигается к пандусу.

Сердженор убрал ногу с серебристого ствола и ждал с растущей уверенностью предстоящей катастрофы. Походило на то, что в данной ситуации появился необъяснимый и опасный новый элемент. Саладинка скинула с головы капюшон, но ее глаза, казалось, были прикованы к Макерлейну. Сердженор мог бы поклясться в том, что она отлично поняла, о чем говорил сержант.

— Похоже на то, не так ли? — Джианни пожал плечами, отошел от Макерлейна и прислонился к стволу большого раскидистого дерева с желтой листвой. Он обратился к Сердженору. — Дэвид, мне кажется или этот круг все еще продолжает потихоньку уменьшаться? Сердженор внимательно рассматривал диск с несчетными звездами, и ощущение надвигающейся катастрофы резко усилилось. Круг действительно продолжал медленно сжиматься.

— Может быть, это из-за воздуха, который проходит туда, — обеспокоенно сказал он. — Воздух влажный и много весит…

Он замолчал, так как Джианни быстро скрылся за деревом, на которое опирался спиной. Со своей достаточно удобной позиции Сердженор мог видеть, как майор царапает ногтями кобуру, пытаясь быстрее достать пистолет. Сердженор подтянулся на руках и перебросил свое тяжелое тело на подветренную сторону пандуса, понимая в душе, что этого явно недостаточно. От ультралазера так не спрячешься. И в то же мгновение из ружья Макерлейна вырвался сноп пламени — молния, созданная мастерством человека. Видимо, винтовка была установлена на максимальную мощность, поскольку луч без труда рассек толщу дерева и перерезал грудь Джианни. Майор рухнул в лужу крови и огня. Дерево покачалось несколько секунд, размалывая пепел в почерневшем поперечном разрезе ствола, наклонилось и с шумом опрокинулось, подминая окружающую его молодую поросль.

Только теперь осознав, что за пандусом не укрыться, Сердженор встал с земли и повернулся к Макерлейну.

— Теперь моя очередь?

Сержант кивнул.

— Тебе, парень, лучше бы нырнуть в эту дырку, пока она не исчезла.

— Но… — Сердженор уставился на невообразимую пару: здоровяка — сержанта и миниатюрную серую фигурку саладинки. Что-то помешало ему бездумно подчиниться. — А ты? Разве не собираешься?.. — спросил он, плохо понимая, о чем спрашивает.

— У меня еще есть дела здесь.

— Не понимаю.

— Сделай одолжение, Дейв, — Макерлейн прищурился. — Скажи им, что я исправил свою ошибку. Когда-то я помог убить планету. А теперь я помогаю возродиться другой.

— Все равно не понимаю.

Макерлейн коротко взглянул на безымянную чужую женщину.

— Видишь? Она скоро родит, может быть, и не одного. Им просто не выжить без помощи. Не думаю, что здесь так уж хорошо с пищей…

Поднявшись по пандусу, Сердженор остановился у черного диска.

— А если здесь вообще нет пищи? Если никто из вас не сумеет выжить?

— Мы должны, — просто ответил Макерлейн. — Откуда, по-твоему, произошли здешние люди?

— Почем я знаю? Да откуда угодно! Во всяком случае, шанс, что раса саладинцев зародилась тут, в этом месте, настолько мал… — Сердженор осекся, наткнувшись взглядом на отчаянную веру в глазах Макерлейна.

Пожав плечами, он кивнул сержанту и его крохотному напарнику, а потом аккуратно нырнул в черный круг. Уже падая в темноту, Сердженор какое-то мгновение ощущал страх, а затем рухнул на холодный песок и тотчас сел, сотрясаемый крупной дрожью. Над головой сияли знакомые созвездия саладинского неба, но вниманием его завладел зев тоннеля, из которого он пришел.

Сейчас это был зеленовато светящийся диск, плавно парящий над пустыней и отлично видимый в любое время суток. Медленно сжимаясь, диск превратился в блистающее солнечной позолотой блюдо, а затем в ослепительный бриллиант с булавочную головку. По мере того, как слепящая звездочка уменьшалась в размерах, свист проходящего через отверстие воздуха делался все выше и тоньше и, наконец, совсем стих…

Резко стемнело, и в густой пепельной мгле Сердженор, спустя несколько мгновений, различил тело лейтенанта, лежащее неподалеку, и густая лужа у его ноги отчетливо виднелась даже на фоне темного песка.

— Тебе помочь? — спросил Сердженор, уловив слабое дыхание.

— Я… уже вызвал… помощь, — не шевелясь, чуть слышно прошептал Келвин. — Скоро они приедут. Где… остальные?

— Остались там…

Часть сознания подсказывала Сердженору, что Макерлейн и саладинка мертвы, мертвы уже миллионы лет. Но, вопреки холодной логике, он ясно понимал: они по-прежнему живы, ведь прошлое, настоящее и будущее — единое целое. — Они не смогли пройти.

— Значит… они давным-давно… умерли…

— Можно сказать и так.

— О, боже, — прошептал Келвин. — Какой дурацкий бессмысленный конец. Словно… никогда и не жили.

— Не совсем так, — тихо ответил Сердженор. Лишь теперь он понял: стремление сержанта Макерлейна помочь планете возродиться не может не быть вознаграждено. Он слишком плохо знал биологию, чтобы четко сформулировать внезапную догадку, но почему-то поверил в нее сразу. Ведь за эти сотни миллионов лет триллионы частиц человеческого организма вполне могли распространиться в благодатной природной среде, положив начало эволюции. В конце концов, Саладин уже породил однажды разумную жизнь…

Озарение это было слишком громадным для стоящего на пороге нервного истощения Сердженора. И он осознал в глубине души — не важно, как, но саладинцы должны были узнать о том, что сделал Макерлейн для их расы. И если уж это случилось, то вот она — исходная точка, основа для будущего контакта.

Келвин хрипло вздохнул во тьме.

— Ну вот и все… пора убираться с этой планеты.

Сердженор перевел взгляд на небо.

Он попытался представить себя на борту «Сарафанда», стремительного и неостановимого… но в сознании, затмевая тусклую обыденность, нереально-ослепительным солнцем сиял яркий плавно планирующий диск.

Макерлейн немощно пошевелился в серых сумерках пещеры. Он пробовал крикнуть, но ощутил настолько сильный прилив крови к легким, что ему удалось издать лишь слабый сухой хрип. Маленькая серая фигурка у входа не двигалась, но продолжала упорно смотреть наружу на щедро смоченные ливнем кроны деревьев. Он так и не смог узнать, даже после всех этих лет, слышит ли она его или нет. Он откинулся назад и, поскольку лихорадка усилилась, приготовился к смерти.

Он подвел итог своей жизни — и был счастлив. Женщина с Саладина осталась такой необщительной, какой была в самом начале их знакомства, но она осталась с ним, приняла его помощь, какую только мог предложить представитель чужой расы. Он мог бы поклясться, что он в глазах ее теплится нечто весьма похожее на благодарность, когда он помог ей выжить в трудное время родов и последующей болезни. Это оказалось удивительно приятным чувством.

Потом пришли времена, когда он, в свою очередь, лежал больным. Помнится, он отравился, попробовав ядовитые молодые побеги какого-то странного вида растения, когда искал хорошую пищу для нее и ребятишек. В те времена, вспоминал он, она никогда не уходила далеко от него.

Больше всего его радовало, что женщина с Саладина и ее род были очень плодовитыми. Сама она родила четверню, и теперь они уже выросли в молодых половозрелых особей и произвели еще больше детей. Видя, насколько они быстро размножаются, острая боль вины, непрерывно терзавшая его после происшествия с «Джорджтауном», отступила в самую глубину памяти. Конечно, она все равно жила в нем, но в конце он научился на время забывать о ней.

Если бы он только мог научить ребятишек своему языку! Ему так хотелось передать через логико-структурный барьер одну-единственную мысль. Если бы только это его желание исполнилось! Но не существует предела лишь мечтам человека. Макерлейн вспомнил день, когда он — крупный тридцатилетний мужчина, решил, что огромный мир людей отвернулся от него… Ему было достаточно того, что ему предоставили возможность исправить причиненный вред…

Позже тем же вечером, когда солнце уже скрылось за деревьями, Семья собралась вокруг постели, где лежало тело Макерлейна. Они стояли молча, пока Мать не положила одну руку на влажный ледяной лоб.

Это существо умерло, сказала она им молча. И теперь, когда мы выплатили свой долг, и он больше не нуждается в нас, мы возвращаемся в наше родное время нашего собственного народа.

Дети и взрослые взялись за руки, и Семья исчезла.

13

Суеверия? Сердженор отнюдь не считал себя суеверным человеком. Он не верил ни в Бога, ни в черта, ни в удачу. Но за время службы в Картографическом Управлении он убедился в существовании рейсов, не без юмора названных «рейсами джек-пот». Случалось, что в ходе работ закон средних чисел настигал «Сарафанд» и его экипаж. То, что творилось в таком рейсе, походило на поведение незадачливого работяги, с утра заснувшего на рабочем месте, а потом, пробудившись, старающегося наверстать упущенное. Количество происшествий в таком полете значительно превышало число случайностей, примерно соответствовавшее дюжине предшествующих рейсов.

По определению Сердженора, «рейс джек-пот» в принципе невозможно предсказать заранее, но, когда началась подготовка к Топографической Съемке системы 837/LM/4002а, оказалось, что, по-видимому, их ожидают крупные неприятности.

Первой причиной, пробудившей глубинные инстинкты Сердженора, явилось открытие, что часть памяти Уэкопа в разделе астронавигационного банка данных испортилась по непонятной причине и нуждалась в замене. Команда специалистов от недавно зарегистрированного подрядчика «Старфайндерс Инкорпорейтед» провела необходимую замену и проверку всех систем корабля всего за два дня. Собственной вспомогательной службе Управления потребовалось бы в три раза больше времени, чтобы выполнить работу подобного масштаба. Сердженор не доверял коммерческому обслуживанию из-за того, что считал его некачественным. В данном случае, когда было затронуто его собственное благосостояние, он не стал держать свои выводы при себе. Первый разговор на эту тему состоялся в подсобном помещении транзитного сектора станции.

— Все это подтверждает лишь то, что наши эксплуатационники большую часть времени проводят за картами, — убеждал его Майк Ламеру. — То же самое происходит с любой большой государственной компанией — подрядчики всегда работают быстрее, потому что, чтобы иметь прибыль, им нужен результат как можно скорее.

— Все равно мне это не нравится, — не прерывая разговора, Сердженор рисовал пальцем на затуманенной грани своего стакана со светлым пивом и уныло уставился на плавательный бассейн, где несколько человек играли в мяч. Он уже десять дней жил в транзитной гостинице на Делосе и, как обычно, бездействие делало его неугомонным.

— Как бы то ни было, не стоит говорить о работе, — примирительно улыбаясь, сказал Ламеру. — Добыть несколько лотков с оборудованием и запихать в корабль вместе с запчастями. На это предприятие вполне хватит двух часов, а если ты сам, без посторонней помощи, хочешь все проверить… Ну, в таком случае, тебе потребуется не меньше двух дней.

— Послушайте неустрашимого астронавта, — насмешливо произнес Сердженор. — Кажется, я помню, что ты — та самая личность, которая однажды написала жалобу о качестве каких-то бифбургеров.

— Вообще-то стейк был ужасно жесткий, я мог бы запросто подавиться и умереть, в лучшем случае я бы сломал зуб, — проворчал Ламеру. — Тем не менее, я принял окончательной решение не беспокоиться в дальнейшем о безопасности экипажа.

— Ты стал религиозным.

— Нет, я просто перевожусь отсюда, — Ламеру достал из кармана уже заполненный зеленый бланк. — Я подцепил работу по общественным отношениям. Я хотел жить на Земле. Завтра я улетаю домой.

— Поздравляю.

Сердженор вдруг понял, что Ламеру присоединился к нему в бассейне, пытаясь отрепетировать на нем красивый уход. Сердженор решил подыграть ему.

— Эй, Марк! Это великолепно! Мне очень неприятно узнать, что ты уходишь после стольких совместных рейсов, но я надеюсь, что ты готов к переменам.

— Спасибо, Дейв, — Ламеру маленькими глотками потягивал пиво. — Пять лет мы вместе. Пять лет на краю Пузыря. Так много времени потрачено зря, но это помогло мне получить хорошую работу на Земле.

Ему кажется, пять лет — большой срок в этой работе, — думал Сердженор. А я летаю на краю Пузыря вот уже почти двадцать. Сфера пространства, уже исследованного человеком, продолжала расширяться. Картографическое Управление просто не успевало составлять новые карты и вносить изменения в старые. Постоянно требовались новые корабли с обученными экипажами. Именно из-за этого топографические программы стали занимать куда больше времени. Из-за этого же людям вроде него, которые не желали уходить из космоса, позволялось стариться в упряжке. К тому же именно из-за этого большие корабли продолжали эксплуатироваться много дольше проектного срока службы. Вся беда была в том, что для кораблей имелись компоненты для замены износившихся частей, но для экипажей-то таковых не существовало, и потому он, Дейв Сердженор, был обречен износиться и полностью устареть намного быстрее капитана Уэкопа.

— …некоторый реализм в кампании по привлечению добровольцев, — говорил Ламеру. — Ничего не случиться, если мы привлечем меньше новых людей, если сможем сократить скорость выбывания ветеранов.

— Правильно. Ты можешь рассказать им, что есть что, когда вернешься обратно, — Сердженор решил попробовать подбодрить себя. — Я так понял, молодой Марк, что ты покидаешь товарищей сегодня вечером.

Ламеру кивнул.

— Все улажено. Старик Бересфорд говорит, что мы сможем занять весь цветочный бар на крыше.

— На этот раз у него, наверно, приступ хорошего настроения, — Сердженор нахмурился, вспоминая, что в прошлом в подобных случаях администрация сектора не приветствовала вселение новых жильцов. — Или он, наконец, выиграл приз за свою вышивку тамбуром?

Ламеру выглядел злонамеренно веселым.

— Он думает, что это будет хорошая возможность для тебя да и всех остальных познакомиться с Кристиной.

— Кристиной?

— Кристиной Холмс. Она заменит меня в Модуле Один.

— Женщина?

— С таким именем это — беспроигрышная ставка.

— В любом случае, что с того? У нас и раньше бывали в экипаже женщины.

— Я знаю, но… — Сердженор не закончил предложение, не желая показывать лишний раз свое отношение к женщинам в экипаже. На кораблях Картографического Управления редко можно было встретить женщину. Это происходило отчасти потому, например, что каждый член экипажа должен был быть в состоянии в любых условиях сменить колеса топографического модуля. Но, как подозревал Сердженор, главной причиной малочисленности женщин было то, что они не видели смысла в этой работе. Он знал, что подавляющее большинство планетарных карт, которые он помогал создавать, никогда не найдут практического применения. В то же время он был убежден, что карты должны составляться, что любую информацию следует собрать и сохранить, несмотря на то, что не мог объяснить почему. Большинство женщин, полагал Сердженор, не обладали терпением к сомнительной преданности духу науки. И работая с ними, он обнаружил, что у него появляются гибельные сомнения в собственном образе жизни.

Однако в это утро главная его забота заключалась в следующем: он искал способ, в котором сочетались бы случайные факторы, оказывающие влияние на Топографическую Съемку 837/LM/4002а. Уже произошел сбой в памяти Уэкопа, хорошо еще, что при проверке — компьютер не смог провести корабль через гравитационные потоки бета-пространства; слишком быстрый прыжок, слишком замедленная коррекция ошибки, — неожиданный уход Марка Ламеру, и вот теперь открытие, что место Марка займет женщина.

Сердженор из всех сил старался рассуждать трезво и рационально, но никакими усилиями не мог избавиться от ощущения, что вот-вот начнется «рейс джек-пот». Нехорошее, какое-то сосущее предчувствие грядущей катастрофы обуревало Сердженора.

Прощальная вечеринка в честь Марка Ламеру началась рано и закончилась поздно. Но, несмотря на обилие спиртного в желудке, Сердженору так и не удалось влиться в общее веселье. Он допустил грубую тактическую ошибку, позволив себе слегка перебрать за игрой в пул после ленча, потом завалился спать сразу после обеда. В результате остаток дня прошел совершенно отвратительно. Ему даже показалось, что он отравился.

— Это похоже на истому после соития, если не считать того, что оно продолжается и продолжается, — жаловался он Элу Гиллеспи, когда они встретились в баре. — Наверное, я открыл неизвестный закон природы — пить можно только раз в день.

Гиллеспи отрицательно покачал головой.

— Это не неизвестный закон природы, Дейв, а одно из основных правил любой выпивки. Если ты уж начал пить с самого утра, то так и продолжай.

— Теперь слишком поздно, — Сердженор отхлебнул неразбавленного виски, теплого и безвкусного, и обвел взглядом слабо освещенное помещение со стеклянными стенами, где размещался бар. Сквозь листву экзотических растений мерцали огни города, вытянувшегося вдоль залива. Сотни маленьких прогулочных катеров мелькали в море, оставляя за собой поблескивающие зигзагообразно расходящиеся по воде следы. Волны казались языками холодного зеленого пламени. Это создавало впечатление, что море ожило, пока земля задремала в тишине ночи. Высоко над навесом, почти в зените, ярко сияло несколько звезд первой величины.

Сердженор не смог принять участие в буйной вечеринке. Он со страхом ощутил приближение приступа одиночества. Прекрасный и гостеприимный, Делос не был его родным домом. В сущности, люди, которых он называл друзьями, таковыми не являлись. Да, они относились к нему с дружелюбной терпимостью и уважением, но других отношений просто не могло существовать в тесных каютах корабля, и если бы он уволился, то и тому, кто пришел бы на его место, оказывали бы точно такое же внимание. Упрямые странники, думал он, вспоминая отрывок старого стихотворения, который вот уже двадцать лет наиболее точно характеризовал его образ жизни.

Древний поэт описывал людей, предпочитавших не задерживаться надолго в одном месте, чтобы не привыкать к нему, но эти слова находили отклик в душе Сердженора. Недоукомплектованные топографические экипажи — обычные люди со своими недостатками — точно так же относились к личным взаимоотношениям. Он сам был первым тому примером. Он выбрал жизнь упрямого странника на корабле странников, и хотя знал Марка Ламеру вот уже пять лет, они оба были не более чем слегка взволнованы предстоящим расставанием. А что могло бы быть более весомым обвинительным заключением его образу жизни?

Перед мысленным взглядом Сердженора промелькнули десятки людей, которые приходили на корабль, оставались на нем на больший или меньший промежуток времени, а потом уходили. За долгие годы, проведенные на «Сарафанде», Сердженор мог бы отчетливо вспомнить лишь нескольких. Например, Клиффорд Поллен, у которого, наконец, вышла в свет не слишком интересно написанная книга, теперь был преуспевающим журналистом в агентстве новостей одной из колоний. Молодой Берни Хиллиард сумел заплатить неустойку за разрыв контракта, не дожидаясь, пока истечет требуемый двухлетний срок, и ушел преподавать в неполной средней школе на Земле. С трудом вспоминались десятки других, каждый со своими особенностями, но все же всех их объединяло одно — Сердженор снисходительно-высокомерно относился к отсутствию в них должной силы и настойчивости. Теперь же он размышлял о том, что, может быть, проявление, как он раньше считал, слабости с их стороны оказалось их силой. Неужели они олицетворяли собой необходимые уроки жизни, которые ему до сих пор не удавалось усвоить?

Взрыв смеха, последовавший за началом игры в другой части комнаты, нарушил ход мыслей Сердженора, но не изменил его настроения. Он поменял выдохнувшееся виски на свежее и отошел от стойки бара в угол поспокойней. Вечеринка насчитывала уже около пятидесяти человек, к команде «Сарафанда» присоединились экипажи других кораблей и немногочисленный персонал транзитной станции. Были и девушки. Каждой из них уделяли внимание, по крайней мере, трое молодых людей, и Сердженору внезапно пришло в голову, что было бы хорошо, очень хорошо, если бы он мог этой ночью печальных откровений выговориться незнакомой женщине.

К несчастью, несмотря на всю привлекательность этой идеи, он мало что мог предпринять, чтобы воплотить ее на практике. Он не собирался включаться а соревнование с юными соблазнителями в надежде пофлиртовать с девушкой, которая в любом случае скорее всего увидит в нем отца. Он не собирался покидать вечеринку и бродить в одиночестве по городу. Казалось, ничего не оставалось делать, как бросить вызов так называемому основному закону выпивки Гиллеспи и, вслед за иными коллегами, выйти на ту же алкогольную орбиту. Ополовинив бокал, он уже направился было к группе у фортепиано, когда отворилась дверь и в баре появился Харольд Бересфорд, администратор сектора, как всегда сгорбленный, зато сопровождаемый статной, коротко подстриженной шатенкой.

Сердженор завистливо хмыкнул. «Обидно, подумал он, суетливый и сварливый чиновник, ничем, кроме пристрастия к выпивке не знаменитый, и тот проявил большую предусмотрительность и пришел на вечеринку не один». Столь явная несправедливость никак не способствовала улучшению настроения.

Неожиданно на плече женщины звездной россыпью сверкнула брошь, и Сердженор сообразил, что именно эта дама, скорее всего, прислана в качестве замены Ламеру. Размышляя, не судьбою ли послан ему сей особый знак, Сердженор направился прямо к администратору и пожал ему руку.

— Дэвид Сердженор? Я правильно помню? — произнес Бересфорд, близоруко щурясь. — Отлично! Ты именно тот человек, который Кристине все покажет. Знакомьтесь, Кристина. Это Дэвид Сердженор.

— Просто Крис, — сказала женщина, чуть усмехаясь. Ее рукопожатие было тверже, чем у Бересфорда, и на подушечках тонких пальцев Сердженор ясно ощутил мозоли.

— Я надеялся задержаться здесь на часок, устроить нашему другу Ламеру пышные проводы и все такое, но увы… Отчеты, отчеты… — Бересфорд развел руками, грустновато улыбнулся и ушел.

— Бог мой, ну и развалина, — сказала Кристина, глядя вслед администратору.

Она была явно старше, чем казалась издали. Лет тридцать пять, возможно, сорок, скорее худая, чем стройная, словно тело ее источили годы тяжкого труда.

— Вы скоро привыкнете к нему, — произнес Сердженор, мгновенно лишившийся всяческих романтических фантазий.

— Необязательно, — женщина оценивающе оглядела Сердженора. — Полагаю, у него были причины собственноручно привести меня на эту вечеринку. Ему не повезло, что поделаешь.

— Вам удалось избавиться от бедняги?

Кристина кивнула.

— Мне удалось перепугать беднягу до смерти.

— У вас отлично получилось, — подытожил Сердженор. — Вы его «сделали».

— Почему нет? — Кристина вытянула шею, рассматривая бар. — Как бы здесь выпить бедной девушке?

Сердженор восхищенно хохотнул.

— Нет проблем. Чего изволите?

— Бурбон. Неразбавленный. И стаканчик повыше. Похоже, я отстаю от коллектива.

— Есть, сэр!

Когда Сердженор вернулся с заказанный напитком, Кристина, присоединившись к группе у фортепиано, уже пела вместе со всеми, будто была в экипаже «Сарафанда» добрый десяток лет, а не несколько минут. Она поблагодарила добровольного официанта коротким кивком, взяла стакан и повернулась обратно к поющим, а Сердженор побрел в свой тихий уголок и приступил к собственному виски, успокаивая себя тем, что «рейс джек-пот», во всяком случае, вряд ли будет осложнен еще и чрезмерной женственностью нового члена экипажа…

14

Сердженор вышел через главный вход гостиницы Управления, вдохнул свежий очищенный утренний воздух и осмотрелся по сторонам в поисках «челнока», отбывающего рейсом в космопорт Бей-Сити.

Серебристо-голубая машина дожидалась в свободном секторе стоянки, усатый пилот нетерпеливо поглядывал на часы. Сердженор подошел к машине, закинул сумку с личным имуществом в багажный отсек и поднялся на борт. Салон на три четверти был заполнен персоналом базы и отдохнувшими топографами, неохотно возвращающимися к работе. Кивая то и дело попадающимся знакомым, он прошел к свободному месту и слегка удивился, увидев Кристину Холмс, наблюдавшую за ним с кресла в глубине салона.

— Раненько в дорогу, — прокомментировал Сердженор, подсаживаясь к ней. — Корабль вряд ли взлетит раньше полудня.

— Для меня это новая работа, и это только второй мой рейс, — объяснила она. — А у тебя какие оправдания?

— Я уже бывал на Делосе.

— Поэтому он тебе надоел, — Кристина изучала его с нескрываемым любопытством. — Я слышала, что ты работаешь в топосъемке почти двадцать лет.

— Примерно так.

— Сколько же миров ты повидал?

— Точно не помню, трудно подсчитать, — Сердженор на мгновение удивился собственной лжи. Что-что, а число «своих» планет он знал. — Какое это имеет значение?

— Для меня никакого. Но если ты устал после пары недель отдыха на Делосе, что же будет, когда тебя выпустят на травку?

— Позволь мне самому побеспокоиться об этом, — холодно парировал Сердженор, раздосадованный грубой прямолинейностью вопроса. На топографических кораблях не существовало четкой иерархии — следствие постоянной текучести кадров — но он полагал, что неопытный новичок мог бы проявить больше уважения к его опыту. А скорее всего, вопрос Кристины задел нерв, напоминающий о растущей неудовлетворенности собой и службой, о несовместимости жизни звездного цыгана с его мучительной потребностью в устойчивых и постоянных отношениях, о неотвязном страхе: что, если он уже попросту не может перестать скитаться?

— Как бы то ни было, — сказал Сердженор, отвлекаясь от своих мыслей,

— что тебя-то заставило наняться к нам?

— А почему бы и нет? Только не говори, что ты из тех динозавров, которые считают толковую женщину чем-то сверхъестественным.

— Разве я это сказал?

— Можно сказать и не вслух.

— Собственно говоря, я имею в виду не пол, а возраст, — ответил Сердженор, не сдержавшись. — Ты же почти вдвое старше большинства новичков.

— Ясно, — Кристина кивнула, по-видимому, не сочтя нужным заметить грубостью. — Что ж, закономерный вопрос. Скажем так: я ищу новую карьеру, что-нибудь, чтобы отвлечься, если тебе угодно. Раньше у меня были муж и сын. Теперь их нет. Я хотела убраться с Земли. Ну, с техникой у меня всегда было неплохо, поэтому я прошла курс топографии… и вот я здесь.

— Мне очень жаль…

— Все в порядке, — она усмехнулась. — Все это было и прошло. В конце концов, всем нам когда-нибудь придется умирать…

Сердженор сдержанно кивнул, искренне сожалея, что не завел ничего не значащий разговор о погоде, если уж его угораздило оказаться именно в этом кресле.

— Все-таки прости… насчет того, что… я не хотел…

— Насчет шпильки о моем возрасте? Забудь. Ты ведь и сам уже не слишком молодой петушок, не так ли?

— Слишком так, — оживился Сердженор, возвращаясь к ни к чему не обязывающей пикировке.

Через несколько секунд двери «челнока» закрылись и аппарат взлетел в направлении космопорта. Косые солнечные лучи, дробясь в линзах иллюминаторов, отбрасывали блики на волевое, матово-бледное лицо Кристины. До самой посадки она непрерывно курила дешевые сигареты, просыпая пепел на форменный комбинезон, а время от времени стряхивала его на колени Сердженору. Он хотел было обратить ее внимание на множество табличек «НЕ КУРИТЬ», развешанных по стенам салона, но на секунду представил возможные последствия и благоразумно промолчал. С тем большим облегчением увидел он сквозь стекло сначала смутные, затем все более четкие очертания космопорта: посадочные площадки, доки, ангары и металлически отблескивающие пирамиды кораблей.

Забрав багаж, Сердженор и Кристина направились в операционный блок Управления, где прошли через неизбежную процедуру подписания документов и предполетный медицинский осмотр. И все равно оставалось еще три часа до полного сбора экипажа «Сарафанда». Сердженор искренне надеялся, что Кристина останется в комнате отдыха, но она предпочла прогуляться с ним к кораблю.

Здесь, в порту, «Сарафанд» вовсе не казался красавцем — просто восьмиметровый цилиндр, увенчанный конусом и опирающийся на две пары треугольных обтекателей. Лишь подойдя поближе, Сердженор увидел, что ремонтники превратили «Сарафанд» в настоящего щеголя. Сразу же бросились в глаза новые ряды предназначенных в жертву анодов, блоков из чистого металла, которые действовали как центры электрических и химических взаимодействий между кораблем и чужими атмосферами, таким образом сводя к минимуму эрозию всего корпуса. Увы, новенькие аноды плохо гармонировали с вмятинами и царапинами остальной обшивки.

— Это он? — спросила Кристина, остановившись в тени корабля. — Этот старец на самом деле Марк Шесть?

— Этот старец доставил наш флаг на три четверти планет Пузыря.

— Но полет на нем еще возможен?

Уже ступив на пандус, Сердженор бросил, не поворачивая головы:

— Если у тебя есть какие-то сомнения, то еще не поздно отказаться. У нас вообще-то недолюбливают чересчур осторожных, но если уж хочешь смыться, то сделай это до старта.

Когда он вошел в тень похожей на пещеру ангарной палубы, Кристина догнала его и схватила за руку.

— Что значит вся эта чушь насчет излишней осторожности, большой человек?

— Я обидел тебя? — Сердженор изобразил огорчение. — Очень жаль. Видишь ли, там, внизу ты, кажется, слегка занервничала.

Глаза Кристины сузились, и ей не пришлось задирать голову, чтобы встретиться с его глазами.

— Почему же? Ты ведь ОТОЖДЕСТВЛЯЕШЬ себя с этой старой разбитой баржей. Ты ДЕЙСТВИТЕЛЬНО сроднился с ней. Парень, у тебя и в самом деле неприятности! — она стремительно прошагала мимо него прежде, чем он успел ответить, и направилась к металлической лестнице, ведущей на верхние палубы.

Сердженор обескураженно посмотрел ей вслед, потом огляделся вокруг, надеясь, что разговор состоялся без свидетелей. Похоже, хоть в этом ему повезло. Шесть топографических модулей, неподвижно замерших в боксах, задрав вверх циклопические глаза прожекторов, явно в счет не шли.

Взлет с Делоса против ожидания, прошел как обычно.

«Сарафанд» легко оторвался от земли и завис на высоте около пятидесяти метров. Здесь — согласно межзвездным карантинным правилам — он должен был очиститься от пыли и гальки, мерно кружившейся в антигравитационном поле. Это обычно осуществлялось включением электростатических машин.

Затем корабль поднимался на сто километров, где происходила вторая электростатическая очистка, развеивавшая последние остатки захваченной при взлете атмосферы. Теперь корабль готовился к первому прыжку в бета-пространство. МДП в таких случаях был короткий, потому что корабль сначала уходил от сложных гравитационных взаимодействий местного солнца и его планет.

Сердженор знал, что Уэкоп сейчас производит проверку всех систем корабля, анализирует окружающее пространство, исследует невидимые человеческому глазу космические течения.

Сердженор сидел в кабине наблюдений и, мрачно глядя вниз на исполинский бело-голубой шар Делоса, ждал, когда планета исчезнет. И как всегда, несмотря на сотни подобных прыжков, он почувствовал растущее возбуждение. Сердце его забилось сильнее.

Он окинул критическим взором ряд вращающихся кресел, оценивая компанию, с которой отправится в неизвестность на этот раз. Из всех присутствующих только четверо — Виктор Войзи, Сиг Карлен, Майк Тарджетт и Эл Гиллеспи — были старыми кадрами «Сарафанда». Остальные, до того как перешли на «Сарафанд», летали раньше на других кораблях. Кроме того, на этот раз в составе экипажа было непозволительно много новичков. Например, Кристина Холмс…

Строго говоря, малый срок службы или избыток его имел мало значения — новичок получал практически ту же плату, что и старые работники — но Сердженор был убежден в необходимости большего процента ветеранов в экипаже.

Пока он ждал прыжка, ему вдруг пришло в голову, что он начинает болезненно беспокоиться о факторах риска — это никогда раньше не беспокоило с такой силой. Может быть, поэтому он потерял самообладание в разговоре с Кристиной Холмс? Это было необычно…

Волна общего возбуждения прокатилась по комнате, когда огромный голубой шар Делоса исчез с экрана. В кабине мгновенно потемнело. На месте, где только что величаво плыла планета, осталась лишь яркая точка, еле различимая на фоне окружающих ее звезд. Сердженор знал, что за ничтожные доли микросекунды они преодолели около половины светового года. Теперь Уэкоп — невосприимчивый к страху, равнодушный к чуду — спокойно готовится к следующему прыжку. На этот раз «Сарафанд» перенесется в глубины неизведанного пространства. Корабль направлялся за пределы Млечного Пути. Точкой назначения была группа из пяти солнц, которые светились как сторожевые огни на самом краю галактики.

Еще во время отдыха на Делосе Сердженора крайне беспокоила малочисленность звезд в той части ночного неба, куда им предстояло отправиться. Но только сейчас он начал смутно понимать, что после очередного прыжка в бесконечность, между ним и пустотой межгалактического пространства НИЧЕГО не будет. В комнате наблюдений сияло два полусферических обзорных экрана, пока задний заполняли щедрые солнца огромных скоплений материи, на переднем виднелись лишь тусклые островки света.

«Пузырь становится слишком большим», озабоченно подумал Сердженор. В действительности область человеческого влияния разрасталась только в плоскости галактики. Центральная же ее часть с многочисленными звездными системами, не принадлежала человеку. Тем не менее, это не помешало ему достичь границ галактики. Казалось, это предупреждение: остановись, посмотри по сторонам, найди себя самого! Но эти беспечные, вечно недовольные, слишком самонадеянные homo sapiens всю свою жизнь — такую короткую и хрупкую — питали пристрастие к бесконечности…

— Эй, Дейв! — Виктор Войзи перегнулся через подлокотник соседнего кресла и перешел на шепот. — Я только что поскандалил с заменой Марка. Мне показалось, кто-то говорил, что это будет женщина, а это…

— У нее были тяжелые времена, — сказал Сердженор, оглядывая сидящих. В профиль лицо Кристины с тенями под глазами выглядело почти изможденным.

— Может быть и так, но… О, боже!.. Я всего лишь сказал, что никому не разрешается курить в комнате, для того не предназначенной.

Сердженор подавил улыбку.

— Берегись, бесконечность — некоторые из нас идут стряхивать на тебя пепел.

— Ты себя хорошо чувствуешь, Дейв?

— Может быть, когда-нибудь и ты, Виктор, научишься не торопиться там, где… — Сердженор ухватился за подлокотники кресла, так как далекое сверкающее солнца Делоса исчезло с экрана. На его месте возникла всеобъемлющая тьма, в которой, как светлячки, парили несколько тусклых огоньков, а потом и этот кадр сменился новым участком далеких туманных скоплений. Наконец, картина на экранах остановилась. Обе полусферы сейчас светились сотнями звезд.

Сердженору показалось, что сердце его остановилось. Ему стало ясно, что с прыжком в бета-пространство что-то произошло. Корабль слишком быстро проделал одно за другим три перемещения. Было очевидно, что теперь они явно находятся где угодно, только не на краю беззвездных глубин.

— Дейв? — Войзи по-прежнему говорил тихо. — Что ты улыбаешься? По-твоему, мы разгуливаем по парку на Земле?

— Разгуливаем по парку? — неуместная нервная усмешка перекосила губы Сердженора. — Надеюсь, я ошибаюсь, но у меня создалось впечатление, что мы оставались… в межгалактическом пространстве всего лишь секунду или около того.

— Но Уэкоп не должен выходить туда. Он должен был остановиться на границе. Во всех книгах написано, что там слишком сильное гравитационное течение и управлять кораблем невозможно. Я имею ввиду, что если мы вышли туда, то не сможем…

— Давай обсудим это попозже, — предложил Сердженор, кивая в сторону других членов экипажа. — Если что-то и случилось с астронавигационными приборами Уэкопа, это вряд ли оказалось слишком серьезно. А если это и не так, все равно паниковать бессмысленно.

— А почему Уэкоп не сделал объявления?

— Может быть, он подумал, что этого пока не следует делать, — Сердженор снова посмотрел вдоль ряда и увидел, что Карлен и Кристина привстали со своих кресел и, застыв в таком положении, уставились на него.

— Пойдем в мою комнату и расспросим Уэкопа.

Он пошел к двери небольшого, почти круглого зала наблюдений. За ним следовал Войзи и чуть подальше Карлен и Гиллеспи.

— Эй, парни, куда это вы направились? — голос, тонкий от нервного напряжения, принадлежал Билли Нарвику, молодому человеку лет двадцати с редкой бороденкой. Он вступил в экипаж «Сарафанда» два рейса назад.

— Выпить в спокойной обстановке, — сердито сказал Сердженор. — Мы раньше уже столько раз видели все эти звездные прыжки.

— Не пытайся одурачить меня, Дейв. Ты никогда раньше не видел ничего похожего на ЭТОТ звездный прыжок, — Нарвик попытался схватить Войзи за рукав. Теперь уже забеспокоились все, и Сердженору захотелось, чтобы этот юнец сел и заткнулся.

— И что же по-твоему ты увидел?

— Я увидел три или четыре звездных прыжка, они следовали один за другим. Там мелькали звездные скопления — я же могу отличить звездное скопление от одинокой звезды — и вот теперь это, — Нарвик ткнул пальцем в полусферу экрана. — Это — не созвездие Пяти Солнц.

— К твоему сведению, Билли, — ровным голосом произнес Сердженор, — ты не видел никаких скоплений, и, вообще, ты просто не можешь видеть звезды. Все это — всего лишь проекция того, что находится снаружи. Изображение на экранах не соответствует действительности.

— Обычно они соответствуют, не так ли?

— Обычно… — Сердженор запнулся, желая соврать поправдоподобней. — Но если новое оборудование, которое нам только что поставили на Делосе, имеет какие-нибудь мелкие дефекты, мы, возможно, видим часть астронавигационной памяти Уэкопа.

Нарвик насмешливо фыркнул.

— Даже слепой увидел бы, насколько ты тактичен, Дейв. У Уэкопа нет памяти о межгалактическом пространстве, так как он никогда там не бывал.

— Как знать? Все корабельные компьютеры при обычных прыжках ориентируются по двадцати или около того галактикам Локальной Группы, и Уэкоп мог воспроизвести их…

— Ты опять несешь вздор! За кого ты меня принимаешь? — Нарвик встал с места и подбежал к Сердженору, глядя на того широко раскрытыми от ужаса глазами. — Что по-твоему я идиот какой-нибудь? — Он начал отбиваться от незаметно подошедших Сига Карлена и Эла Гиллеспи, которые зажали его плечами и схватили за обе руки. Ропот беспокойства прокатился по группе наблюдающих.

— Успокойтесь, — приказал Сердженор, повышая голос. — Дело в том, что если бы в астронавигационных системах нормального и бета-пространства были бы какие-нибудь дефекты, Уэкоп довел бы до нашего сведения, и…

— Внимание! Всем членам экипажа! Прослушайте объявление, — донесся непонятно откуда голос Уэкопа. — Из-за значительных неисправностей в астронавигационном и управляющем комплексах корабля, топографическая съемка системы 837/LM/4002а отменяется.

— Мы заблудились! — крикнул кто-то. — Билли был прав! Мы погибли!

— Не будьте такими чертовски наивными, — проревел Сердженор, перекрикивая шум. — Космические корабли не могут заблудиться. Послушайте, все. Я хочу, чтобы вы успокоились и вели себя тихо, пока мы с Уэкопом разберемся в этом деле. Сейчас я поговорю с ним, и, между прочим, сделаю это здесь и сейчас, так что каждый из вас в точности узнает, что происходит. Идет?

Постепенно установилась тишина. Сердженор, почувствовавший себя уверенно, посмотрел вверх на потолок, туда, где находились уровни управления кораблем, потом ему стало неуютно от осознания того, что он ведет себя как дикарь, который обращается к своему божеству. Он опустил взгляд и решительно, глядя прямо перед собой, начал диалог с искусственным интеллектом, от чьего правильного функционирования зависели все их жизни.

— Слушай меня, — медленно проговорил Сердженор. — Уэкоп, мы видели, что переход в бета-пространство не завершился… Ты сделал несколько прыжков вместо обычного одного, не предупредив нас, и в наших умах воцарилось смятение. Мы не знаем, что произошло. Для начала — для новых членов экипажа — я хотел бы, чтобы ты просветил нас насчет вероятности того, что «Сарафанд» заблудился.

— Если ты употребляешь слово «заблудился» применительно к тому обстоятельству, что мы не знаем наше местоположение в стандартной галактической системе координат, тогда я могу заверить тебя, что «Сарафанд» не заблудился, — моментально ответил Уэкоп.

Сердженор ощутил себя одновременно оправданным и успокоенным. Лишь через несколько секунд он осознал необычно педантичный характер ответа Уэкопа. Стараясь не обращать внимания на нехорошее предчувствия, неожиданно нахлынувшие на него, он задал вопрос, собираясь выяснить все до конца:

— Уэкоп, существует ли другое значение слова «заблудился», применимое к нашей ситуации?

Недолго поколебавшись, Уэкоп ответил:

— Если рассматривать его значение в смысле «непоправимости» или «необнаружения», следует признать, что для всех «Сарафанд» практически потерян.

— Не понимаю, — помолчав, процедил Сердженор. — О чем ты говоришь?

— Неисправность моих навигационных комплексов привела к выходу из подпространства чересчур далеко от предполагаемого пункта назначения. — Уэкоп говорил взвешенно-безучастным тоном, словно сообщая об изменении обеденного меню. — Мы находимся близ центра галактики, обозначенной в Стандартном Каталоге как N 5893-278(S). Среднее удаление от Локальной Группы, включающей всю систему Млечного Пути и Землю, приблизительно равно тридцати миллионам световых лет.

— Значит, — негромко подытожил Сердженор, — мы не можем вернуться на Землю.

15

Экипаж собрался в полукруглой кают-компании за столом, заставленным стаканами, чашками и пепельницами.

Выслушав сообщение Уэкопа, члены экипажа отреагировали по-разному: одни слишком уж оживленно зашушукались, другие — словно бы ушли в себя, притихли, судорожно вертя зажигалки, брелоки и прочую мелочь. Среди последних оказалась и Кристина Холмс. Она выглядела нездоровой и печальной. Билли Нарвик, уже наглотавшийся транквилизаторов, смущенно улыбался, поглаживая клочковатую бородку. Джон Ризно и Уилбур Десанто, бледные молчаливые салажата, уставились на окружающих, словно обвиняя всех скопом в собственных невзгодах.

Сердженор, без лишних слов взявший на себя обязанности председателя, постучал по столешнице пустым, пахнущим виски стаканом. — Думаю, — подчеркнуто спокойно начал он, обводя глазами затвердевшие лица коллег, — что прежде всего следует выяснить возможные разногласия. Считает ли кто-нибудь Уэкопа способным допустить ошибку? Известен ли кому-либо реальный способ вернуться домой?

В абсолютной тишине кто-то отчетливо всхлипнул.

— Уэкоп может ошибаться, — произнес наконец Барт Шиллинг. — Я хочу сказать, что мы здесь благодаря ему.

Сердженор кивнул.

— Ценное соображение.

— Можно сказать и крепче, — добавил Тео Моссбейк. — Похоже, наш так называемый капитан Уэкоп попросту туп, и вовсе не следует считать каждое его слово откровением свыше, — он повысил голос. — Ладно, пусть один из новых блоков памяти дал сбой, и мы прыгнули непонятно куда! Но какого же черта он не остановился? Почему не осмотрелся вокруг? Отчего, дьявол его возьми, не выяснил, где наша галактика и не прыгнул обратно?

— Именно это он и пытался сделать, — раздраженно возразил Эл Гиллеспи. — Уэкоп уже объяснил, что гравипоток в межгалактическом-пространстве оказался слишком мощным. Нас словно вынесло в море сильным течением. Так что мы, возможно, проехали намного дальше… сколько там?.. тридцати миллионов световых лет.

— Ну, по крайней мере Локальная Группа по-прежнему видна, — не подумав, сказал Сердженор, и тут же пожалел о своих словах.

— Великолепно. Это весьма утешает, — сказал Шиллинг. — Когда мы начнем дохнуть с голоду, можно будет развернуть телескопы и любоваться Локальной Группой. И помахивать друзьям ручкой.

— Это общее собрание, — ответил ему Сердженор. — Прибереги сарказм для собственной каюты. А также слюни и сопли. О'кей?

— Нет, не о'кей. — Шиллинг начал наливаться кровью. — И вообще, кто ты, собственно, здесь такой?

Он медленно приподнялся, и Сердженор обрадовался было, но тут же и устыдился. Конечно, проще и естественней всего снять напряжение, набив кому-то морду. Но — нехорошо. Как-то не по-человечески.

Схватив Шиллинга за предплечье, Моссбейк вернул того в кресло.

— Э-э-э… Я ведь, знаете ли, специалист по гостиничному бизнесу… Я завербовался в КУ на два года, чтобы скопить деньжат, и я мало что понимаю в физике, тем паче в физике бета-пространства, — сказал Моссбейк. — Но аналогия с течением мне понятна. Хотелось бы только узнать, нельзя ли пойти против течения? Нет ли способа, петляя, вернуться назад той же дорогой?

Гиллеспи наклонился вперед.

— В принципе, имея специальное оборудование и ресурсы, это вполне возможно. Но это, если верить Уэкопу, в лучшем случае, не менее двухсот прыжков в бета-пространстве — при самых благоприятных условиях. А резерв топливных капсул у нас, к моему прискорбию, ограничен. Тридцать миллионов световых лет, не больше. И еще — фактор времени. Без навигационных карт Уэкопу придется заново рассчитывать каждый прыжок, а такие расчеты занимают до десяти дней. Перемножьте и получите, что путешествие займет больше двух лет, а продовольствия у нас на месяц.

— Понятно, — неожиданно спокойно произнес Моссбейк. — А я, честно говоря, не подумал о еде. Непростительно для специалиста по общественному питанию! Но это значит… что нам осталось жить не больше месяца?

В кают-компании повисло тяжелое молчание, словно к двенадцати сидящим за столом добавился некто тринадцатый, мрачный и недобрый. И Сердженор решил, что вновь настало его время действовать. За два десятилетия топографической карьеры он сумел создать и довести почти до совершенства образ Большого Сердженора, человека-скалы, опытного, твердого и невозмутимого, человека, гнева которого стоит опасаться. В известной степени он стал как бы воплощением корабля, живой мишенью для разочарований, которые порою нет-нет да и изливались в адрес Уэкопа. Эту роль он когда-то, пока еще мог обманывать себя, играл с немалым удовольствием, но позже она стала обременительной, и у него появилось сильное желание уйти со сцены.

— Умрем от голода? — Сердженор с насмешливым удивлением уставился на Моссбейка. — Лично ты можешь заняться и этим, если тебе по душе. А что до меня, так я вижу целую галактику, множество планет, и на этих планетах горы пищи, до которой никто не еще не дотрагивался. И я найду для себя еду! Понимаешь? Найду — так или иначе.

— Тебя не волнует, что мы не вернемся домой?

— Нет. Я бы хотел вернуться, потому что я не кретин и не собираюсь играть в камикадзе, но если я не смогу сделать этого, придется жить в каком-нибудь другом месте. Простите, друзья, если я кого-то шокировал, но лучше определенность, пусть даже ужасная…

Сердженор умолк, прерванный на полуслове отрывистым лающим смешком Билли Нарвика, сидевшего на противоположном конце стола.

— Извините, — произнес Нарвик, увидев что оказался в центре внимания. Наркотики все еще удерживали на его губах добродушно-бессмысленную улыбку.

— Прошу прощения, что вмешался в разборку, но вы, ребята, такие смешные.

— Это почему? — впервые с начала собрания подал голос Майк Тарджетт.

— Да весь этот сходняк. Расселись тут, в натуре, все такие серьезные. Подсчитываете топливные капсулы и бобовые консервы, и никто даже не упомянул о действительно важном предмете потребления, о нашем настоящем проклятии….

— И что же это?

— Она! — Нарвик указал на Кристину Холмс, сидящую прямо против него.

— Она единственная баба на корабле!

Сердженор вновь постучал по столешнице стаканом.

— Мне кажется, парень, что ты сейчас не в состоянии говорить нормально. Видишь ли, Билли, мы говорим здесь о том, как выжить.

— О боже, а о чем по-твоему я? — Нарвик беззастенчиво подмигнул. — Выживание вида! У нас одна женщина и, извините, если я задеваю чьи-нибудь чувства, но мне кажется, что нужно решить, как лучше ею распорядиться.

Сиг Карлен, вскочив, навис над креслом Нарвика. Под тонким свитером угрожающе взбугрились мышцы. — Я думаю, все согласны, что нашему бедному другу Билли стоило бы как следует отдохнуть в своей каюте?

— Это ничего не изменит, — любезно откликнулся Нарвик. — Началась новая игра, ребятки, и чем раньше мы установим правила, тем лучше будет для всех.

Сердженор кивнул Карлену, и тот, обхватив Нарвика, начал поднимать его на ноги. Нарвик почти не сопротивлялся, однако все время сползал обратно в кресло, словно пьяный.

— Оставь его, — вмешался Шиллинг. — Он же может разговаривать. Если уж мы должны начать все сначала, то нужно смотреть в лицо фактам и отказаться от привычных стереотипов. Я, со своей стороны…

— Ты со своей стороны, — перебил его Карлен, — должен думать о том, как мы будем питаться, если для здешней пищи не нужны зубы….

Вместо ответа Шиллинг открыл рот, демонстрируя ослепительные зубы.

— У меня хорошие зубы, Сиг. Я полагаю, что даже ты не смог бы их расшатать.

— Я помогу ему, — сказал Виктор Войзи. Его веснушчатое лицо потемнело. — И я воспользуюсь незамысловатым гаечным ключом.

— Можешь взять и мой…

— Хватит! — Сердженор и не старался скрыть гнев. — Нарвик был прав, говоря о совершенно новой игре. Запомните первое правило — Крис Холмс остается полностью свободной личностью. Мы не можем существовать по-другому.

— Мы вообще не сможем существовать, если не станем, прежде всего, трезво смотреть на проблему воспроизведения рода, — упрямо произнес Шиллинг.

Сердженор уставился на него с нескрываемым отвращением.

— Может быть, ты имеешь в виду себя в качестве главы семьи, когда говоришь о продолжении рода?

— Лучше, если это будешь ты, Большой Дейв. По крайней мере, я все еще…

— ДЖЕНТЛЬМЕНЫ!

Мужчины смолкли, когда Кристина Холмс встала и оглядела сидящих за столом. Ее лицо побелело от гнева. Она зло засмеялась.

— Я сказала «джентльмены»? Извините. Я начну сначала. Ублюдки. Если вы, дерьмовые ублюдки, не возражаете, я хотела бы показать вам кое-что. Это имеет отношение к предмету разговора. И советую вам смотреть внимательно, потому что это — ваша единственная возможность увидеть данную часть моего тела.

Обеими руками она взялась за подол форменной блузки, приподымая ее, затем опустила молнию на широких брюках. Открылся плоский живот — весь в морщинах от операционных рубцов. Сердженор заглянул ей в глаза, обведенные темными кругами и почувствовал, что за прошедшие двадцать лет он безнадежно отстал от жизни.

— Там ничего нет, коллеги. Ни кусочка — все вычистили, — неожиданно спокойно сказала Кристина. — Всем видно?

— В этом нет необходимости, — пробормотал Шиллинг, отводя глаза.

— Чья бы корова мычала! Ведь это ты говорил, что надо смотреть в лицо обстоятельствам. А это тоже обстоятельство, сынок, — Кристина с трудом перешла к обычному тону разговора и даже смогла улыбнуться. Она привела одежду в порядок и села, положив подрагивающие руки на стол.

— Надеюсь, я никого не шокировала, свободомыслящие первопроходцы. Просто я решила одним махом доказать вам, что меня можно рассматривать как одного из парней. Так будет проще, не так ли?

— Намного проще, — подхватил Сердженор, желая, чтобы этот эпизод поскорее закончился. — Давайте продолжим. Кажется, мы собирались обсудить инструкции для Уэкопа.

— Я даже не подозревал, что мы можем отдавать распоряжения Уэкопу, — хмыкнул Карлен, отпуская успокоившегося Нарвика и возвращаясь на свое место.

— Наша теперешняя ситуация находится вне пределов его компетенции. Это именно тот случай, когда необходим человеческий ум. Профсоюзы постоянно кричат о незаменимости человеческой компоненты экипажа.

— Этого бы не потребовалось, если бы, во-первых, мы не оказались бы здесь…

— Я не собираюсь затрагивать этот вопрос, — Сердженор, наконец, сумел отвести взгляд от Кристины. — Сейчас мы должны признать, что нам суждено остаться в этой галактике, которая, кстати, ничем не хуже бесчисленного множества других галактик. Мы должны распорядиться, чтобы Уэкоп отыскал среди ближайших звезд несколько подходящих по физическим характеристикам. Кроме всего прочего, у них должны быть планеты. Затем нужно произвести учет запасов продовольствия для того, чтобы растянуть их на возможно больший срок, — делая пометки в записной книжке, Сердженор бесцветным голосом зачитал короткий список предложений, стараясь вернуться к прерванному разговору. Он надеялся, что случай с Кристиной таким образом быстрее забудется.

После недолгого обсуждения был назначен подкомитет для выбора подходящего солнца. В состав его вошли Сердженор, Эл Гиллеспи и Майк Тарджетт. Сердженора приятно удивило, насколько легко удалось собрать именно такую группу, которую хотелось. Он предполагал, что все дело в инциденте с Кристиной Холмс. Зарождающаяся фракция во главе с Бартом Шиллингом была рада поскорее убраться из-за стола.

Вооружившись карандашами и записными книжками, троица направилась в комнату наблюдений и расположилась так, чтобы видеть оба полусферических экрана. «Сарафанд» находился в центре крупного звездного скопления. Лица троих мужчин освещались множеством больших и малых солнц, неподвижно висящих в черной бездне пространства.

— Я никогда раньше не видел ничего подобного, — прокомментировал Гиллеспи. — Дано: имеется более тысячи солнц в радиусе примерно десятка световых лет. Требуется: найти подходящие планетные системы. Да это можно сделать с помощью пары полевых биноклей!

— Небольшое преувеличение, — сказал Тарджетт, — но я понимаю, что ты имеешь в виду. Кажется, нам наконец-то хоть немного повезло.

— Повезло? — Сердженор откашлялся. — Слушай меня, Уэкоп. Ты как-нибудь ориентируешься в этой галактике? В какой точке мы находимся?

— Да, Дэвид. Вон то небольшое упорядоченное шаровое скопление я заметил еще на выходе из бета-пространства. Пока управление окончательно не отказало, мне хватило времени вывести корабль к нему.

Казалось, голос Уэкопа эхом отдающийся от стен комнаты доносится из космоса.

— Ты знаешь, мы собирались найти планету и поселиться там?

— Это было логичное предположение.

— Понятно, — Сердженор выразительно посмотрел на товарищей. — Уэкоп, теперь мы хотим, чтобы ты произвел полное исследование скопления на предмет определения звезд, наиболее вероятно имеющих планеты земного типа. Результаты выдай в виде распечаток. В четырех экземплярах. Сколько времени это займет?

— Примерно пять часов.

— Хорошо.

Неожиданно Сердженор понял, что слишком устал. В течение следующих пяти часов он вряд ли сможет сделать что-нибудь полезное. Кроме того, он понял, что не стоит и дальше оттягивать тот момент, когда он окажется один на один с собой в каюте, отделенный от Земли тридцатью миллионами световых лет. Можно было, конечно пойти и напиться, но у него не было желания употреблять алкоголь для поднятия настроения, особенно, если принять во внимание, что запасы оного должны закончиться через несколько недель.

— Я думаю, что нам лучше немного отдохнуть, — предложил он Гиллеспи и Тарджетту, взглянув на часы. — Мы можем встретиться здесь в…

— Я уже провел предварительное спектроскопическое исследование этого скопления, — неожиданно вмешался Уэкоп. — Полученные результаты показывают, что здешние звезды состоят из тех же элементов, что и в нашей галактике. Однако, в каждом случае линии сдвинуты в сторону фиолетовой части спектра.

Непонятно почему, Сердженора встревожило это замечание.

— Но это не уменьшает вероятность того, что мы обнаружим подходящие планеты?

— Нет.

Ответ Уэкопа успокоил его. Но все-таки, почему компьютер вмешался?

Сердженор, нахмурившись, посмотрел на Тарджетта, который хоть немного разбирался в астрономии.

— Зачем Уэкопу сообщать нам об этом?

— Сдвиг в сторону фиолетовой части спектра? — Сердженор понял, что Тарджетт был озадачен тем же. — Я думаю, это значит, что все звезды данного скопления движутся в нашу сторону. Точнее не к нам, а к центру, рядом с которым мы случайно оказались.

— Дальше!

Тарджетт не понимающе пожал плечами.

— Это необычно, вот и все. Обыкновенно все наоборот.

— Уэкоп, мы обратили внимание на то, что ты сказал о сдвиге спектральных линий, — обратился Сердженор к компьютеру. — Это означает, что данное звездное скопление скоро взорвется, правильно?

— Верно. Скорость звезд рядом с центральной областью достигает ста пятидесяти километров в секунду, и она увеличивается по направлению к краю скопления. Я сообщил вам об этом явлении, потому что в системе Млечного Пути аналогичные явления неизвестны.

Сердженору показалось, что о чем-то важном компьютер так и не сказал. Все же было понятно: независимо от того, каким множеством оттенков интонаций ни обладала «личность» Уэкопа — в намерения конструкторов явно не входило придать ей необходимую толику скромности.

— Хорошо, — сказал он, — итак, мы находимся в шаровом скоплении, которое представляет новое явление в нашей науке, — но если наш предшествующий опыт ограничивается системой Млечного Пути, естественно, мы вполне можем обнаружить несколько сюрпризов в других частях вселенной.

— С точки зрения философии твое мнение очень ценно, — ответил Уэкоп.

— Однако, по-настоящему в этом звездном скоплении удивляет не движение его в пространстве, а во времени.

— Уэкоп, я не понял. Объясни попроще.

— Звезды здесь располагаются в среднем на расстоянии около одного светового года друг от друга. Они движутся к центру со скоростью около пятидесяти тысяч километров в секунду. Мы находимся в центре скопления или рядом с ним, но не видим ни звездных столкновений, ни центральной массы. Это подразумевает, что мы появились здесь менее, чем за сто пятьдесят земных лет до первого столкновения. Однако астрономические временные шкалы таковы, что это предположение несостоятельно.

— Ты хочешь сказать, что это невозможно?

— Нет, это возможно, — мягко ответил Уэкоп. — Но по астрономической хроношкале период, равный ста пятидесяти годам, практически ничто. Мне не хватает данных о местных условиях для того, чтобы я мог рассчитать вероятность, но крайне маловероятно, что мы прибыли сюда на такой стадии развития скопления. Либо скопление должно быть значительно более рассеянным, либо здесь должно быть его ядро.

Сердженор уставился в наполненное неистовым сиянием небо.

— Тогда… как ты это объяснишь?

— У меня нет объяснений, Дэвид. Я просто излагаю факты.

— В таком случае нужно признать, что мы попали сюда в интересное время, — произнес Сердженор. — То и дело происходят вещи совершенно невероятные.

— Уэкоп, — встревоженно спросил Тарджетт, — а мы не оказались на краю черной дыры?

— Нет. Черную дыру в любом случае легко обнаружить, и я бы знал, она это или нет. На самом деле пока что невозможно вывести даже средний показатель здешней гравитации, а следовательно — и понять причину сжатия материи.

— Хм… Уэкоп, но ты сказал, что звезды, находящиеся ближе к рубежам скопления, передвигаются быстрее. Их скорость пропорциональна расстоянию от центра?

— Выборочный анализ подтверждает такую гипотезу.

— Стра-а-анно, — задумчиво протянул Тарджетт. — Это похоже на…

Он не договорил, переключив все внимание на сверкающие звездные поля.

— На что же? — не без интереса спросил Гиллеспи.

— Да так, пустяки. Просто у меня иногда возникают бредовые идеи.

— Довольно! К сожалению, в нашей ситуации дискуссии бессмысленны. — Сердженор посмотрел на часы. — Предлагаю прервать обсуждение до семи. К тому времени, надеюсь, в голове у нас прояснится, и Уэкоп сделает подробный доклад о ситуации.

Никто не возразил, и они вернулись в ярко освещенную кают-компанию, подальше от давящей на психику панорамы чужого неба.

Поднявшись по главному трапу на следующую палубу, Сердженор вошел в дугообразный коридор спальных отсеков. Удобства ради номера кают соответствовали нумерации топографических модулей, и Сердженору, занимающему левое сиденье в Модуле Пять, полагалась девятая каюта.

Проходя мимо каюты номер один, где в последние пять лет он частенько подолгу болтал с Марком Ламером, он вдруг подумал, что неплохо бы извиниться перед Кристиной Холмс. Дверь была закрыта, но плафон с надписью «не беспокоить» не светился. У себя ли Крис вообще? Недолго поколебавшись, он слегка постучал по пластиковой панели и услышал невнятный отклик, отдаленно напоминающий разрешение войти.

Сердженор повернул ручку, открыл дверь, и был встречен громким проклятием. Кристина, обнаженная по пояс, сидела на краю кровати, прикрывая скрещенными руками грудь.

— Пардон! — Сердженор закрыл дверь и отступил на шаг, начиная жалеть, что не прошел прямо в свою каюту.

— В чем дело? — Кристина, уже натянувшая форменную блузку, открыла дверь. — Чего тебе нужно?

Сердженор изобразил на лице улыбку.

— Может быть, пригласишь меня войти?

— Чего ты хочешь? — нетерпеливо повторила она, пропустив мимо ушей тонкий намек.

— Нуу… Допустим, я хотел извиниться.

— За что?

— За хамство Нарвика, например. Думаю, о я не очень-то помог…

— Мне не нужна ничья помощь. А индюки типа Нарвика и Шиллинга меня не вообще не волнуют…

— Осмелюсь сказать, что дело вовсе не в твоих волнениях.

— Да? — Крис вздохнула, и он уловил в ее дыхании резкий табачный запах. — Хорошо. Ты уже извинился. И всем от этого, разумеется, стало лучше. А теперь, если ты не возражаешь, я хотела бы немного отдохнуть…

Она захлопнула дверь, и звук запираемого замка жестче необходимого. Потом загорелось окошко с надписью «не беспокоить».

Задумчиво поглаживая подбородок, Сердженор направился к своей каюте. Против воли, он не мог сдержать улыбки. Конечно, разгневанная Кристина может дать фору по классу хамства любому мужику, но пойманная врасплох, оказывается, ничем не отличается от остальных женщин. Во всяком случае, древнейший символ самозащиты — прикрыть грудь от чужих глаз! — четко свидетельствовал о дамской сущности казалось бы бесполой коллеги.

Сердженор представил на миг обычную Кристину, ширококостную, насквозь прокуренную, болезненно-бледную, с сильными натруженными руками, готовыми работать в мире мужчин по его жестоким правилам, а потом попробовал увидеть ее такой, какой она, наверное, была когда-то, до тех пор, пока жизнь не отправила ее в нокдаун. Он честно напряг все ресурсы воображения, но представить крокодила в образе феи оказалось выше его сил, и, осознав тщетность своих попыток, Сердженор выбросил Кристину из головы и вошел к себе в каюту. Сбросив ботинки, он лег на кровать и, наконец, позволил себе задуматься о том, что расстояние в тридцать миллионов световых лет и впрямь мало похоже на рождественский сюрприз. Собственно, и особой беды в этом он, вечный бродяга, не должен был бы видеть. Не должен был бы — с точки зрения логики. Увы, жизнь не всегда подчиняется логике, и даже сильные люди все-таки не отлиты из металла — вот почему холод межгалактической бездны внезапно пробил ознобом его тело, просочился под кожу, и он ощутил, как мертвящий мороз опустошает его душу. И, ощутив, уже не сумел представить, что сумеет сможет когда-нибудь вновь улыбаться, или беззаботно, не думая ни о чем, засыпать, или попросту открыто и безбоязненно общаться с милыми сердцу людьми….

16

В распечатке Уэкопа оказалось целых пять солнц класса G2, находящихся не так уж далеко, в радиусе шести световых лет. Карты гравитационных профилей указывали на достаточно сложные процессы их образования, а звезда, обозначенная Уэкопом, как Проспект Один, обладала тридцатью с лишним планетами, вращающимися вокруг нее, словно электроны вокруг атомного ядра.

— Это упрощает дело, — произнес Сердженор, глядя на звезду, обведенную в распечатке пульсирующим зеленым кругом. — Чем раньше мы доберемся до Проспект Один и начнем поиски подходящей для жизни планеты, тем лучше.

Гиллеспи кивнул.

— А в кают-компании спиртного хватит надолго.

К их удивлению Марк Тарджетт, казалось, колебался.

— Я вовсе не уверен в предложенной Уэкопом программе. Я думал весь вечер, и какое-то шестое чувство подсказывает мне, что учитывая все обстоятельства, нам надо выбраться отсюда как можно быстрее и начать все сначала где-нибудь в другом месте.

— Шестое чувство? Майк, требуется куда более веское основание, чем это. Никого из нас не должно тревожить, что где-то здесь через пару веков произойдет несколько больших взрывов.

— Я понимаю, но… — Тарджетт сгорбился в кресле, задумчиво уставившись в звездную темноту.

Сердженор напомнил себе, что Майк Тарджетт, практичный молодой азартный игрок, не из тех, кто поддается влиянию мистики или сиюминутному капризу.

— Но если Уэкоп считает, что все в порядке…

— Уэкоп — компьютер. И я это знаю лучше, чем кто-либо. И он запрограммирован. Конечно, его программы — большие, хитроумные, усложненные, саморасширяющиеся, можете продолжить как угодно, но они — всего лишь программы, и, следовательно, готовят его к тому, чтобы иметь дело только с тем, что можно понять и объяснить.

— Чего такого непостижимого ты нашел в сжимающемся шаровом скоплении?

— Если бы я мог ответить на этот вопрос! — воскликнул Тарджетт. — Кто знает, может быть мы попали в район, где время течет в обратную сторону. Вполне возможно, это скопление на самом деле расширяется, если смотреть на него, находясь в обычном времени.

— Итак, ты сформулировал свою идею. М-да, непостижимо настолько, что я не могу это усвоить.

— Мы могли бы отыскать следы центрального взрыва, — предположил Гиллеспи.

— Могли бы? С нашими основными константами, которые больше не… — Тарджетт махнул рукой и криво улыбнулся. — Я тоже не верю, что мы оказались в зоне, где время течет в обратную сторону. Я просто попытался привести тебе пример того, что находится вне компетенции Уэкопа.

Сердженор многозначительно откашлялся.

— Майк, мы попусту теряем время. Раз ты не можешь предоставить более конкретное возражение, я предлагаю выбрать Проспект Один в качестве следующего места назначения.

— Я высказал свое мнение.

— Тогда вот что, — вмешался Гиллеспи. — Я тоже голосую за Проспект Один, поэтому давайте отправимся в дорогу. Я оповещу остальных, а ты пока переговори с Уэкопом насчет сомнений Марка.

Двенадцать кресел в комнате наблюдений были заняты за рекордно короткое время. Теперь, когда первоначальное потрясение сменилось неким периодом адаптации — каждый пытался привыкнуть к случившемуся в одиночку — реакция членов экипажа оказалась совершенно различной. Одни просто мрачно напились, другие вели себя как сомнамбулы, погруженные в свои мысли, третьи пытались изобразить активность. Однако общая атмосфера в кают-компании напоминала затишье перед бурей. Опасности сплотили экипаж. Сердженор в общем-то был бы доволен настроением команды, если бы не подозревал, что в основном это — дело рук Уэкопа. Скорее всего, в пище и воде было полным-полно транквилизаторов. Надо отдать должное, Уэкоп сделал это незаметно и эффективно.

Сердженор сидел в кресле, пристально вглядываясь в выбранную звезду — их место назначения. Он готовился к тому мгновению, когда она превратится из далекой точки света в ослепительный диск близкого солнца. Расстояние было меньше четырех световых лет. Это означало, что Уэкоп мог бы перенести их в многопланетную систему всего за один прыжок. Именно поэтому компьютер предпочел искать подходящую систему в плотном звездном скоплении — в любом рейсе большая часть времени затрачивается на приближение к планетам в нормальном пространстве — а кораблю, на котором имеется ограниченный запас продовольствия, гораздо выгоднее передвигаться очень короткими точными скачками прямиком к месту назначения.

Секунды уплывали в небытие, сливаясь в минуты. Сердженор почувствовал знакомый восторг нарастающего возбуждения, всегда предшествовавшего прыжку в бета-пространство, Он всегда воспринимал МДП как чудо.

На этот раз, возможно, из-за того, что от результата прыжка зависело так много, ожидание, казалось, тянулось дольше обычного. Напряжение становилось невыносимым. Сердженор с трудом заставил себя сидеть не ерзая. Чтобы отвлечься, он попытался найти взаимосвязь между относительным и объективным временем.

Гиллеспи и Войзи уже начали нетерпеливо поглядывать на часы, и Сердженор, наконец, убедился в том, что какой бы чудовищной несправедливостью это не казалось, на борту «Сарафанда» произошло что-то еще.

— Как ты думаешь, стоит сейчас задавать Уэкопу вопросы? — шепнул из соседнего кресла Гиллеспи.

— Если это какая-то задержка, он обязательно…

Бой корабельных часов, всегда предшествовавший сообщениям, остановил Сердженора.

— Я должен сообщить присутствующим, — донесся голос Уэкопа, — что корабль не в состоянии завершить запланированный прыжок в бета-пространстве к системе Проспект Один.

Тотчас же несколько человек потребовали объяснений. Потом заговорили все одновременно. Казалось, никто особо не встревожился, и Сердженор подумал было, что все его дурные предчувствия насчет «рейса джек-пот» сделали его чересчур пессимистичным…

— Причина, которая не позволяет нам совершить переход, заключается в том, что мои датчики бета-пространства снабжают меня данными, а я не могу ими оперировать, — Уэкоп отрегулировал громкость динамиков так, что его было слышно в общем уровне шума.

— Поподробнее, Уэкоп, — выкрикнул Войзи.

— Пожалуйста, Виктор. Если вы еще помните ознакомительные книги КУ, прыжок в бета-пространстве совершается поэтапно. На первой стадии датчик перемещается в бета-пространство, потом, после того, как он исследовал и зарегистрировал гравитационные течения, он возвращается обратно. Как только записи датчика скоррелируются с астронавигационными ориентирами в нормальном пространстве — другими словами — как только идентифицирована нужная звезда и определено ее местоположение — весь корабль уходит в бета-пространство, затем на мгновение включается бета-двигатель. Завершается прыжок переходом в нормальное пространство вблизи намеченной звезды…

— Знаю я всю эту чушь, — сварливо перебил Войзи. — Говори по-существу, Уэкоп.

— Я уже изложил свои соображения, Виктор, но для твоей же пользы я еще раз объясню ситуацию, — легкий укор в голосе Уэкопа заставил Войзи искоса посмотреть в сторону сидящих рядом и сделать гримасу.

— В астронавигационной системе корабля имеется ряд встроенных блоков, которые не позволяют осуществить прыжок, пока я не буду точно уверен в том, что знаю, КУДА мы прыгаем. В данном случае я не могу определить наше местоположение в бета-пространстве, и, следовательно, корабль не может передвигаться.

— Вся загвоздка только в этом? — произнес Рей Кесслер, нарушая установившееся молчание. — Хорошо, Уэкоп, пошевеливайся и бери курс на Проспект Один. Мы же почти у цели, не так ли?

Он ткнул пальцем в звезду, обведенную пульсирующим зеленым кружком. В кают-компании воцарилась тишина. В отличие от Кесслера все понимали, что значат слова Уэкопа. Холод беззвездных межгалактических глубин, задремавший было в Сердженоре, зашевелился и охватил его своими черными щупальцами.

— Дело в том, что, если звездная цель легко идентифицируется в нормальном пространстве, это вовсе не означает, что она также легко определяется в бета-пространстве, — объяснил Уэкоп. — В бета-пространстве нет ни света, ни какого-либо другого вида электромагнитного излучения. Астронавигация осуществляется посредством анализа потока гравитонов, испускаемых звездными массами. Течения же гравитонов непредсказуемы. Если процитировать сравнение, приведенное в ваших ознакомительных книгах, корабль в бета-пространстве похож на слепого в большой комнате с открытыми окнами, где несколько человек выдувают мыльные пузыри. Он должен пройти от одного человека к другому, и все, что может помочь ему правильно сориентироваться — это пузырьки, лопающиеся на его коже.

— Так в чем же проблема? Разве ты не чувствуешь их?

— Я ощущаю их, но это не может помочь сориентироваться. Ранее считалось, что гравитон, квант гравитации, является универсальной постоянной, но, оказалось, что в этом районе космоса он является переменной, которая со временем увеличивается.

— Уэкоп! — Майк Тарджетт вскочил на ноги, продолжая смотреть на Сердженора. — Это местное условие? Ограниченное этим скоплением?

— Такое заключение согласуется с имеющимися у меня данными.

— Тогда ради Бога ВЫТАЩИ нас отсюда! Прыгни наугад. Куда-нибудь!

Пауза, казалось, затянулась до бесконечности. Когда опустошающий, пробирающий до костей холод проник в мозг Сердженора, Уэкоп ответил.

— Повторяю, в астронавигационной системе имеется ряд встроенных блоков, которые не позволяют осуществить прыжок до тех пор, пока корабль не может сориентироваться в бета-пространстве. Я не могу выбрать путь к месту назначения, следовательно, корабль не будет двигаться.

Тарджетт покачал головой, отказываясь в это поверить.

— Но ведь это же чистая механика, Уэкоп! Мы можем не принимать во внимание обычные процедуры безопасности.

— Это один из самых основных встроенных параметров в системе управления кораблем. Для того, чтобы изменить его следует перепроектировать и полностью перестроить центральный блок управления. Решение этой задачи потребует очень хороших специалистов плюс ресурсы большого завода.

И вновь вежливые и педантичные нотки в голосе Уэкопа не соответствовали сложности ситуации. И Сердженор — его потом долго преследовал этот кошмар — представил фантастический образ судьи, просовывающего красный нос в камеру к смертнику для того, чтобы лично объявить тому об отмене помилования.

— Понятно.

Тарджетт обвел взглядом команду корабля, улыбнулся слабой неестественной улыбкой и направился в кают-компанию.

— О чем вы говорили, сильно умные? — потребовал ответа Кесслер. — Что здесь происходит?

— Я расскажу тебе, — вмешался Барт Шиллинг. Похоже, он уже запаниковал. — Говорят, что корабль не может двигаться. Так ведь, Большой Дейв?

Сердженор встал, глядя вслед поспешно ушедшему Тарджетту.

— Пока еще рановато делать выводы.

— Не пытайся одурачить меня, ты, большой ублюдок, — Шиллинг подскочил к Сердженору, обвиняюще ткнув в того пальцем. — Ты же понимаешь, что мы здесь застряли на всю оставшуюся жизнь. Давай, будь хоть на этот раз честным!

Сердженор понял, что произошло. Такое бывало и раньше — его отождествляли с кораблем и с несуществующим капитаном. Но сейчас он ничем не мог бы помочь остальным.

— Мне не в чем признаваться, — рявкнул он на Шиллинга. — Ты имеешь точно такой же доступ к Уэкопу, как и любой другой, вот и поговори с ним об этом.

Он повернулся, чтобы уйти вслед за Майком Тарджеттом.

— Я разговариваю с тобой! — Шиллинг вцепился в правую руку Сердженора, пытаясь оттащить того от двери. Казалось, Сердженор не собирается сопротивляться действиям молодого человека. Но это только казалось. Высвободившись из объятий Шиллинга, он отвел руку далеко за спину, а потом вложил все свои силы в одно стремительное движение. Шиллинг оступился, ударился о низкие перила площадки наблюдений и с воплем упал с нее.

Секундой позже он не слишком мягко приземлился на полусферу проекционного экрана. Автоматически сработал переключатель света, и звезды на внутренней поверхности зеленого стекла начали тускнеть. Вскоре они исчезли совсем. Шиллинг, по-видимому, не получил серьезных повреждений при падении, разве что изрядно испугался. Он лежал на боку, потирая ноющий живот и глядя на Сердженора сузившимися от ненависти глазами.

— Когда юниор оправится после небольшого несчастного случая, — обратился Сердженор к небольшой группке зрителей, — скажите ему, чтобы он обсуждал свои проблемы с Уэкопом. А я свои уже уладил.

Тео Моссбейк прокашлялся.

— Мы на самом деле не можем сдвинуться с места?

— Ты сейчас выглядишь так, как будто я врезал тебе. Да, но нормируя припасы, мы сможем растянуть продовольствие по крайней мере на три месяца, если не больше. Этого времени вполне достаточно, чтобы что-нибудь придумать.

— Но если корабль не может…

— ПОГОВОРИ С УЭКОПОМ! — Сердженор повернулся, вышел из комнаты наблюдений и, тяжело вздыхая, направился в безлюдную кают-компанию. Он подошел к автомату с напитками, налил стакан ледяной воды и медленно осушил его. Потом он поднялся на жилую палубу. Дверь в пятой комнате оказалась закрытой, но не запертой. Сердженор тихонько постучал и позвал Тарджетта по имени. Ответа не последовало, и, обождав несколько секунд, он толкнул дверь. Майк Тарджетт, мрачно ссутулившись, сидел на краю кровати. Его лоб блестел от пота, а глаза были полны унынием. Тем не менее он выглядел как обычно и держал себя в руках.

— Я вовсе не решил покончить с собой, если именно это тебя интересует, — сказал он.

— Меня это радует, — Сердженор для проформы постучал по дверному косяку. — Ты не возражаешь, если я войду?

— Заходи, конечно, но ведь я же сказал тебе, что со мной все в порядке.

Сердженор вошел в комнату и закрыл за собой дверь.

— О'кей, молодой Майк, хватит ходить вокруг да около.

Тарджетт посмотрел на него с той же неестественной улыбкой.

— Я мог бы сделать тебе большое одолжение и не объяснять ничего.

— Никаких одолжений — просто расскажи, в чем дело.

— О'кей, Дейв, — Тарджетт запнулся, пытаясь собраться с мыслями. — Ты ведь слышал о пульсарах, квазарах, черных дырах, белых дырах, областях искажений времени, так?

— Ну да.

— Но никогда не слышал о двиндларах [5].

— Двиндларах? — Сердженор нахмурился. — Что-то не могу припомнить.

— Естественно. Я придумал название несколько минут назад. Это новый термин для абсолютно неизвестного доныне астрономического явления.

— Какого же?

Губы Тарджетта дрогнули.

— Что напоминает тебе это название?

— Двиндлар? Ну, я могу предположить только одно…

— Именно! Я заподозрил это сегодня, когда Уэкоп упомянул о пропорциональности скорости звезд в скоплении их расстоянию от центра. Понимаешь, самые удаленные от центра звезды приближаются быстрее. А значит…

— Но мы же и так знали, что находимся в сжимающемся скоплении, — непонимающе пожал плечами Сердженор.

— Э! В это-то и дело, что мы там не находимся, — глаза Тарджетта блеснули. — Я рад, что сумел понять — ведь идея звездного скопления, впадающего в самого себя, была полным абсурдом.

— То есть, по-твоему, аппаратура Уэкопа неисправна? И здешние звезды не стягиваются к центру?

— Не совсем так. Я говорю, что не имеет значения, откуда войти в скопление, откуда проводить наблюдения. В любом случае, звезды движутся в нашем направлении, причем наиболее удаленные движутся быстрее всех.

Сердженор непроизвольно напрягся.

— Майк, что это может значить?

— К несчастью, очень многое. Астрономия больших расстояний и раньше знала такой эффект, только с обратным знаком. При измерении скорости дальних галактик, как правило, оказывается, что наиболее отдаленные удаляются быстрее, но вовсе не потому, что наблюдатель реально находится в центе. Просто в расширяющейся вселенной центробежные силы единообразны, а значит, чем дальше объект, тем быстрее он и удаляется.

— Это в расширяющейся вселенной, — медленно произнес Сердженор, начиная что-то понимать. — А в нашем случае?

— А мы, Дейв, прыгнули как раз в центр сжимающегося пространства. Вот почему множество солнц так плотно прижаты друг к другу. Пространство-то сжимается! А вместе с ним, любимым, кажется, сжимаемся и мы…

Сердженор не сразу сумел овладеть собою. Левое веко непроизвольно дернулось.

— Это же невозможно. В расширяющейся вселенной наши тела не становятся больше, а даже если бы и становились, это ничего бы не меняло…

Он умолк, натолкнувшись взглядом на грустную усмешку Тарджетта.

— Нет, дружище Дейви, мы сидим в совсем другой, гораздо худшей заднице. Никто не хватал рычаг, никто не отбрасывал нас заодно со всем космосом куда-то назад. Мы попросту оказались малюсеньким вкраплением, типа алмаза в породе… или, скажем, пузырька в стекле, разве что пузырь наш шириной всего лишь несколько десятков световых лет. А все, что есть в нем, сжимается вместе с ним. Включая, разумеется, и нас.

— Но почему? Наши мерки тоже ведь сжимаются с такой же скоростью, что и все вокруг, а значит…

— Все, кроме гравитонов, Дейв. Квант гравитации — это универсальная постоянная. Даже здесь.

Сердженор прищурился.

— Но Уэкоп же сказал, что гравитон — увеличивающаяся переменная…

— Так только кажется. Из-за того, что мы становимся меньше. Именно это довело до разлада все его навигационные блоки, а заодно и систему управления.

Сердженор опустился в единственное кресло и откинул голову на высокое изголовье.

— Если все это правда, значит, мы, по крайней мере, хоть что-то начали понимать, не так ли? И теперь Уэкоп, обработав новые данные…

— Нет времени, Дейв.

Тарджетт, опрокинувшись на койку, уставился в потолок, помолчал — и сообщил задумчиво, почти дружелюбно.

— Видишь ли, примерно через два часа мы все будем мертвы.

17

За дверью звонко шлепнуло, затем раздалось злобное восклицание женщины и обиженный мужской шепот. Распахнув дверь, Сердженор увидел в коридоре Билли Нарвика и Кристину Холмс, замерших в позе, не говорящей не только о пылкой симпатии, но и об особом дружелюбии партнеров. Блузка Кристины была наполовину разорвана, а лицо не выражало ничего кроме страстного стремления стереть Билли в порошок. У Нарвика, пытающегося зажать даме рот, под глазом быстро набухал синяк, а зубы плотоядно оскалились.

— Оставь ее, парень, — приказал Сердженор. — Нехорошо насиловать женщин против их воли…

— Совершенно верно, — не без ехидства добавила Кристина, методично пиная Нарвика в голень, чего он, впрочем, казалось, и не собирался замечать.

Когда Сердженор приблизился, намереваясь привести Нарвика в чувство, тот внезапно приоткрыл глаза и оскал его сделался более-менее осмысленным.

— Уходи, Большой Дейв, — задыхаясь, произнес парень. — Я хочу ее, и я должен ее поиметь…

Молодой нахал оказался на удивление цепок, и для того чтобы вызволить женщину их его объятий, Сердженору пришлось не только повиснуть у него на локте, но и самому повиснуть, едва не опустившись на колени. В результате его лицо почти прижалось к лицу у Кристины, и он почувствовал, что ее губы внезапно — и случайно! — коснулись его губ. И это продолжалось несколько бесконечных секунд, пока руки Нарвика не ослабли.

— Дейв, Дейв! — Нарвик, уже почти не сопротивляясь, пытался шутить. — Пойми, парень, я не трахался уже много лет…

Он вскрикнул и умолк, потому что Кристина, вывернувшись, наконец, из захвата, мгновенно развернулась и изо всех сил врезала ему по губам. Сердженор отпустил запястье Нарвика, давая ему возможность отступить по искривленной стене коридора.

Прижав тыльную часть ладони к разбитым губам, Нарвик укоризненно оглядел свидетеля и виновницу своего позора.

— Я понял! Я понял, ребятки! — Билли издал дрожащий смешок. — Но это же только на два часа. Разве два маленьких часика имеют какое-то значение?

Всхлипывая, он побрел к трапу, пытаясь придать походке достоинство.

— Не стоило бить этого сосунка, — сказал Сердженор. — Он же себя не помнит от страха…

— И значит, имеет полное право отвлекаться от тяжких дум, насилуя подвернувшуюся женщину? — съязвила Кристина, застегивая блузку.

— Я не говорил этого.

Сердженор ощутил необъяснимое разочарование, смешанное с неясной досадой — из-за того, что Крис осталась такой же, какой была, совсем не изменилась, не хочет стать сутью, смыслом жизни или смерти. Ему казалось, что за те два часа, которые им оставалось жить, члены команды должны были проявить лучшие человеческие качества, прожить эти два часа так, как им подсказывает их собственная совесть. Он и сам страстно желал сделать в оставшееся время что-нибудь хорошее, но понимал, что в нем говорит банальный страх смерти, что его подсознание — пытаясь отрицать очевидные факты — воздвигает духовные близкие цели. Все же он ничего не мог с собой поделать — он по-прежнему хотел, чтобы Кристина была бы такой, какой она могла бы быть.

— Я иду к себе в комнату, — сказала она. — И на этот раз проверю, чтобы дверь была заперта.

— Может быть, лучше позвать кого-нибудь?

Она покачала головой.

— Я думаю, это касается только меня.

— Конечно.

Сердженор старался придумать что-нибудь, чтобы не заканчивать разговор на столь неприятной ноте, когда услышал, что внизу в кают-компании поднялась суматоха, и внезапно снова чего-то испугался. Лишь благодаря многолетней тренировке ему удалось быстро скатиться вниз по трапу, ни за что не зацепившись. Часть экипажа, предпочитавшая напиваться до беспамятства, разбрелась по углам кают-компании. Некоторые уже совсем ничего не соображали, и те тупо уставились на в сторону металлической аварийной лестницы, ведущей вниз на ангарную палубу.

Сердженор почти бегом приблизился к лестничному колодцу, наклонился через перила и увидел тело Билли Нарвика, которое лежало на полу этажом ниже. Шея Нарвика была неестественно искривлена, мертвенно-бледное лицо смотрело вверх. Два тонких ручейка крови выползали из-под тела, извиваясь как жуткие щупальца.

— Ей-Богу, он пытался полетать, — выдохнул кто-то из пьяных. — Клянусь, он подумал, что может летать.

— Это хороший способ покончить с собой, — сказал еще кто-то, — правда, я пока подожду.

Сердженор сбежал по лестнице и опустился на колени рядом с телом Нарвика, уже зная, что тот мертв. Система искусственной тяжести «Сарафанда» не придавала падающему телу ускорения, равного одному «же», но удара о металлическую палубу оказалось достаточно, чтобы Нарвик свернул шею. Сердженор огляделся по сторонам — на топографические модули в их боксах, потом на людей, столпившихся наверху у лестничного колодца.

— Кто-нибудь поможет мне перенести его? — спросил он. — Он мертв.

— Не стоит, — ответил Барт Шиллинг. — Как бы то ни было, он не надолго там останется.

Лица над перилами исчезли. Сердженор колебался, понимая, что Шиллинг, в общем-то, прав, но ему страшно не хотелось, чтобы останки несчастного человеческого существа лежали здесь, на полу ангара, как ветошь, которой протирают машины. Он взял мертвого за запястья и потащил его волоком к складскому помещению, встроенному в одну из массивных колонн, образующих центральный позвоночник корабля. Лампы автоматически зажглись, когда он открыл маленькую дверцу. На уровне пола там была намертво прикреплена круглая пластина. Подойдя поближе, он различил тонкую сетку линий на поверхности металла, отмечавших центр тяжести корабля и указывавших величину гравитации в основных помещениях этой палубы. Сердженору казалось сейчас, что внешний вид пластины соответствует мрачному смыслу самоубийства. Он втащил тело на нее и вышел из помещения склада, тихо прикрыв за собой дверь.

— Слушай меня, Уэкоп, — произнес в пустоту Сердженор.

— Я слушаю тебя, Дэвид.

Голос, как обычно, исходил отовсюду.

— Пару минут назад Билли Нарвик свалился с лестницы на ангарную палубу. Я осмотрел его. Он мертв. Я отнес тело в склад инструментов там же, на ангарной палубе, и я советую запереть эту дверь.

— Если ты хочешь этого, я не против.

Последовал едва различимый звук проскальзывающего в пазы засова, которым управлял центральный процессор Уэкопа, расположенный высоко наверху.

Сердженор вернулся по аварийной лестнице на жилую палубу и, проигнорировав несколько предложений выпить, прошел через кают-компанию и поднялся на этаж. Он обнаружил, что там на верхних ступеньках стоит Кристина. Она курила сигарету, небрежно стряхивая пепел на пол, как бы позируя пижонистому сельскому фотографу. И он почувствовал, как в нем снова разгорается необъяснимый гнев.

— Ты все слышала? — спросил он, стараясь говорить спокойно.

— Большую часть.

Она невозмутимо взглянула на него сквозь ажурные кольца дыма.

— Тебе больше не придется беспокоиться о Билли Нарвике.

— Я не беспокоилась о нем и в прошлый раз.

— Молодец, — Сердженор проскользнул мимо нее, прошел в свою каюту и запер дверь. Он бросился на кровать, и сразу же его рассудок захлестнуло водоворотом бессознательных догадок.

Он знал, что последний рейс в конце концов наступает для каждого и окажется ли он «рейсом джек-пот» или нет — лишь дело слепого случая. В редкие минуты душевного недомогания он пытался предсказать, как может повернуться его собственная судьба. Работа в Картографическом Управлении предлагала возможность постигнуть самое себя или сыграть в азартную игру, где ставкой может оказаться не больше и не меньше, чем собственная жизнь. Он вспомнил странные механические поломки своего топографического модуля, опасность подхватить экзотическую болезнь. Он иронически сравнил подобные опасности с возможностью стать жертвой дорожного происшествия на Земле. Но даже в ночном кошмаре, он не предвидел ТАКОГО.

После разговора с Майком Тарджеттом Сердженор покинул его и поплелся к себе, чтобы наедине посоветоваться с Уэкопом. В церковном уединении своей каюты он сел на кровать и попытался осмыслить то открытие, о котором с тоской говорил Тарджетт. Сердженор сообщил обо всем Уэкопу и был неприятно поражен тем, что компьютер уже успел сформулировать ряд физических законов для перевернутого микрокосма. Законов пока было немного из-за недостаточного количества информации, но третий из них был совершенно невероятным. Он утверждал, что скорость сжатия любого тела в двиндларе обратно пропорциональна его массе.

С практической точки зрения это означало, что средних размеров звезде потребовалось бы множество миллионов лет для того, чтобы сжаться в точку, но эта же судьба постигла бы тело размером с космический корабль меньше, чем через день. Экспоненциальные уравнения, выведенные Уэкопом из последовательных измерений здешних гравитонов, показывали, что в 21:37 «Сарафанд» и весь его экипаж прекратят существовать.

Сердженор уставился на потолок своей каюты и постарался постичь то, что рассказал ему Уэкоп.

Часы на стене показывали 20:05. Это означало, что до конца осталось примерно девяносто минут. Это также означало, по подсчетам Уэкопа, что «Сарафанд» — в обычном пространстве-времени бывший восьмидесятиметровой металлической пирамидой — уже уменьшился до размеров детской игрушки. Предположение, что корабль сейчас не больше пресс-папье, почему-то оскорбляло Сердженора, и он никак не мог поверить логическому выводу, что его собственное тело уменьшилось пропорциональным образом.

Должен же существовать разумный предел, уверял он самого себя. Скользкие выводы из астрономических измерений — это еще не отображает реального положения вещей. В конце концов, какие имелись неопровержимые факты за то, что дело обстоит именно так, как считает Уэкоп? Хорошо, свет звезд в скопления проявлял до некоторой степени сдвиг в фиолетовую часть спектра, и Уэкоп — а компьютер уже одним только присутствием корабля в этом районе вселенной доказал, что и он может ошибаться — заявил, что звезды движутся внутрь скопления. Но так ли это? Разве не факт, что никто никогда в действительности не измерял скорость звезды или галактики, или что вся умозрительная доктрина расширяющихся или сжимающихся вселенных основывалась на анализе линий спектра звезд в нормальном пространстве? Разве кем-нибудь было доказано, что анализ правильный? Вне всяких сомнений?

Сердженор саркастически улыбнулся, когда понял, что дошел до того, что выставляет свои очень поверхностные знания астрономии против огромного банка данных и процессора Уэкопа. Все, что он доказал — это то, что он настолько боится ближайшего будущего, что начинает заниматься ненаучной фантастикой в ожидании спасительного чуда. Видимо, он слишком долго оставался в Управлении и путешествовал настолько далеко, что его время истекло. Неужели для него слишком поздно перестать быть упрямым странником и он так и никогда и не проделает настоящие полные смысла путешествия, начатые теми, кто остался на одной планете достаточно долго для того, чтобы узнать про нее как можно больше… Он был совершенно один и останется таким на всю оставшуюся жизнь… Все это было ужасной ошибкой и, он уже ни черта не сможет поделать с этим…

Красные цифры на часах продолжали мигать. Сердженор чувствовал, как капля за каплей вместе с секундами на табло уходит в небытие остаток жизни и, мрачно-зачарованно наблюдая за сменой цифр, чуть не заплакал от бессилия. Время от времени из кают-компании доносились хриплый смех и звуки бьющегося стекла, но все реже и реже того, как он медленно погружался в странное равнодушное полузабытье. Каким-то краешком сознания он понимал, что алкоголь уже подействовал.

Некоторые члены экипажа предпочли провести оставшиеся часы в зале наблюдений. Несколько раз он раздумывал, а не присоединиться ли к ним, но это подразумевало сначала принятие решения и его дальнейшее осуществление. Он не мог заставить себя сделать это. Его охватила милосердная апатия, превратившая все кости его тела в свинцовые, замедлившая его мыслительные процессы до такой степени, что ему понадобилось целая минута, чтобы додумать до конца одну-единственную мысль.

Я… видел… слишком… много… звезд.

Легкий стук в дверь изумил Сердженора, так как он уже был в другом месте и времени. Он прислушался, потом, ничего не понимая, взглянул на часы. Осталось двадцать минут. Сделав над собой усилие, он поднялся с кровати, подошел к двери и неловко открыл ее. В коридоре стояла Кристина Холмс и глядела на него полными боли загадочными темными глазами.

— Я думаю, что совершила ошибку, — низким хрипловатым голосом сказала она. — Все это слишком…

— Пожалуйста, не надо ничего говорить. Все в порядке.

Пропустив ее в комнату, он захлопнул дверь и задвинул засов. Только после этого он повернулся к Кристине. Она стояла в центре комнаты спиной к нему, ее плечи печально поникли. Он подошел к ней и — каким-то образом понимая, что можно, а что нельзя — поднял ее на руки и нежно отнес на кровать. Ее взгляд не отрывался от его лица, пока он стряхивал остатки пепла от сигареты с ее блузки и широких брюк, потом лег рядом с ней, убаюкивая ее голову на сгибе левой руки. Он поцеловал ее один раз, легко, отстраненно, потом тоже опустил голову на подушку. Она придвинулась теснее, упираясь коленями ему в бедро, и в комнате почти осязаемо сгустилась тишина.

Осталось пятнадцать минут.

Кристина подняла голову и посмотрела ему в глаза, и на этот раз он не нашел в ее лице каких-либо следов ожесточения.

— Я никогда не рассказывала тебе, — медленно произнесла она. — Мой сын умер незадолго до рождения. Это произошло в строительном лагере на Ньюхоуме. Не было доктора. Я чувствовала, что ребенок умирает, но ничем не могла ему помочь. Он был там, внутри меня, а я ничего не могла сделать, чтобы помочь ему.

— Сочувствую.

— Спасибо. Понимаешь, я никогда никому этого не рассказывала. Я просто не могла говорить об этом.

— Здесь нет твоей вины, Крис.

Он опять уложил ее голову к себе на плечо.

— Если бы я тогда осталась дома. Если бы только я ждала Мартина дома…

— Ты не могла знать, — Сердженор говорил избитые банальные слова, нечто вроде ритуального отпущения грехов, полностью отдавая себе отчет в том, что неповторимость судьбы каждого человека наполняла эти слова новым значением. — Постарайся не думать об этом.

Не печалься, забудь о прошлых ошибках, думал он. Не стоит сейчас об этом.

Осталось десять минут.

— Мартин так и не простил меня. Он умер во время обвала в тоннеле, но это произошло спустя четыре года после того, как мы расстались. Так что сегодня утром я солгала тебе, Дейв. У меня не было погибшего мужа. Мой муж бросил меня из-за того, что я не смогла спасти нашего ребенка, и умер через несколько лет. Сам по себе. Можно сказать, односторонне.

Сегодня утром? Сердженор на мгновение был озадачен. О чем она говорит? Он перестал снова и снова, прокручивая в мыслях события последних часов, и ощутил тупое изумление, осознав, что прошло всего лишь около суток с тех пор, как он шагнул из гостиницы Управления в яркое сверкающее утро — на планете, которая находилась от него на расстоянии тридцати миллионов световых лет. Мы попали в трудное положение — между микро и макро. А что произойдет, когда диаметр моих зрачков станет меньше длины световой волны?

Осталось пять минут.

— Ты бы не сделал этого, Дейв, так ведь? Ты бы не возложил всю вину на меня, а?

— Здесь нет ничьей вины, Крис. Поверь мне.

Пытаясь подтвердить слова делом, Сердженор обнял Кристину за плечи и почувствовал, как она прижалась к нему. Не так уж это и плохо, — удивленно подумал он. — Здорово помогает, когда у тебя есть кто-нибудь…

Не осталось ни минуты.

Ни секунды.

Времени не было вообще.

Первым звуком в новом существовании был перезвон колоколов.

Затем послышался вполне обычный голос Уэкопа.

— …снаружи ничего нет. Все системы корабля работают нормально, но снаружи ничего нет. Нет ни звезд, ни галактик, ни какого-либо излучения, которое можно было бы идентифицировать — нет ничего, кроме пустоты.

— По-видимому, мы перешли от микро к макро и имеем континуум в себе.

18

Сердженор обнаружил, что бежит в комнату наблюдений.

Он испытывал невыразимую радость от того, что жив, несмотря на события последних часов, но это чувство уже отягощалось новыми страхами, пусть еще не осознанными до конца. Казалось, что-то настоятельно повелевает ему тщательно осмотреть новую вселенную собственными глазами. У дверей комнаты наблюдений пьяно покачивались двое — Моссбейк и Кесслер. На лицах у них отражалась смесь пережитого ужаса, удивления и неясного триумфа. Сердженор прошмыгнул между ними и взлетел на обзорную площадку. В абсолютной черноте не мерцала ни единой точки света. Несколько минут он пристально вглядывался в экраны, потом тяжело опустился в кресло рядом с Элом Гиллеспи.

— Это произошло мгновенно, — сказал Гиллеспи. — Небо выглядело как обычно до последней секунды. Потом у меня появилось такое ощущение, что звезды меняют цвет. Я хотел обратиться за подтверждением к Уэкопу… А потом появилось ЭТО. НИЧТО!

Сердженор глядел в черный океан. Глаза его непроизвольно метались из стороны в сторону, когда его зрительные нервам казалось, что они уловили проблеск света или какой-то намек на движение. Через некоторое время Сердженор понял, что занимается самообманом. Лишь колоссальным усилием воли ему удалось удержаться от крика.

— Похоже, соблюдается закон сохранения, — как бы самому себе сказал Гиллеспи. — Вещество и энергия не расходуются понапрасну. Спуститесь в черную дыру — поднимитесь через белую дыру. Спуститесь в двиндлар — и вы получите континуум в самом себе.

— Но у нас есть только голословное утверждение Уэкопа! Где же все эти солнца, которые должны были пройти сквозь нас?

— Эй, чего ты меня-то допрашиваешь, дружище?

— Слушай меня, Уэкоп, — почти крикнул Сердженор. — Откуда ты знаешь, что все твои рецепторы и адаптеры работают нормально?

— Я знаю, потому что мои трижды дублированные системы управления говорят мне это, — мягко ответил Уэкоп.

— Трипликация ничего не значит, если в каждую систему поступили одни и те же неправильные данные.

— Дэвид, ты позволяешь себе высказывать мнение по вопросу, в котором

— согласно твоему же личному делу — у тебя нет ни нужной квалификации, ни опыта.

Компьютер сумел так подобрать слова, что простая констатация факта превратилась в упрек.

— Когда нам пришлось пройти через двиндлар, — упрямо продолжал Сердженор, — у меня было столько же опыта, сколько и у тебя, Уэкоп. И я хочу получить доступ к иллюминаторам.

— Я не возражаю, — спокойно ответил Уэкоп, — несмотря на то, что просьба необычная.

— Хорошо! — Сердженор поднялся на ноги и посмотрел вниз на Гиллеспи.

— Ты идешь?

Гиллеспи кивнул и встал. Плечом к плечу они покинули комнату наблюдений и направились к лифту. Когда они проходили мимо жилых отсеков, к ним присоединился Майк Тарджетт, который, казалось, почувствовал, куда они направляются. Они добрались на лифте до первой из компьютерных палуб, где в тысячах металлических шкафчиков хранились геогностические данные, потом поднялись по редко используемой лестнице, ведущей к центральному процессору Уэкопа.

Массивные герметичные двери приветливо раздвинулись, пропуская их в круглую в сечении галерею, ведущую к огромному клубку разноцветных кабелей

— чудовищно сложному спинному мозгу, соединявшему «голову» «Сарафанда» с его «телом». Сам компьютер располагался над ними за люками прочнейшего сплава. Их могли открыть только команды техобслуживания на одной из баз. В четырех одинаково удаленных друг от друга точках вокруг галереи располагались круглые иллюминаторы, дающие возможность визуального осмотра окружающей обстановки. Конструкторы космического корабля старались проделывать как можно меньше отверстий в герметичной оболочке, и в случае с Марк Шесть они неохотно предусмотрели всего лишь четыре небольших прозрачных иллюминатора в той части корабля, которая могла бы быть мгновенно изолирована от других уровней.

Сердженор подошел к ближайшему окошку, взглянул в него и ничего не увидел кроме мужского лица, пристально всматривающегося в него. С минуту он разглядывал собственное отражение, тщетно пытаясь увидеть что-нибудь сквозь него, а потом попросил Уэкопа выключить внутренний свет. Спустя мгновение палуба погрузилась в темноту. Сердженор изо всех сил вглядывался в круглый зрачок иллюминатора. Ему показалось, что темнота походит на врага, который лежит в засаде и вот-вот нападет.

— Снаружи ничего нет, — прошептал Тарджетт, расположившийся у другого окошка. — Как будто мы утонули в дегте.

— Я могу заверить тебя, — неожиданно заговорил Уэкоп, — что окружающая среда куда прозрачнее межзвездного пространства. Количество атомов материи на кубический метр равно нулю. В таких условиях мои телескопы могли бы идентифицировать галактику в радиусе миллиона световых лет. Но здесь нет галактик, которые можно было бы определить.

— Уэкоп, включи, пожалуйста, свет.

Сердженору было стыдно. Если бы он мог извиниться перед компьютером за то, что усомнился в его словах! Он немного успокоился, лишь когда вновь ярко загорелись лампы, и на стекла встали ставни, создавая призрачное ощущение уюта.

— Что ж, мы живы — по крайней мере, я так полагаю — но ЭТО, по-моему, хуже смерти, — хмуро произнес Тарджетт. Он поднял руки и недоверчиво оглядел их.

Гиллеспи с любопытством покосился на него.

— Дрожат?

— Нет, пока нет. Один из древних философов-классиков — кажется, это был Кант — описал ситуацию, несколько похожую на нашу. Он утверждал, представьте, что во всей вселенной нигде ничего нет. Есть только человеческая рука. Смогли бы вы определить, левая это или правая? Его ответ был, что, да, смогли бы. Но он ошибался. Позднейшие философы приняли во внимание идею вращения через четырехмерное… — Тарджетт умолк, и его мальчишеское лицо, казалось, мгновенно состарилось. — О, великий Боже, что же нам делать?

— Нам ничего не остается делать, как ждать дальнейшего развития событий, — сказал Сердженор. — Десять минут назад мы думали, что с нами покончено.

— Это совсем другое дело, Дейв. Нет больше внешних факторов. Во вселенной ничего не осталось, кроме нас самих.

— Это напоминает мне, — непреклонным голосом заявил Гиллеспи, — что нам надо созвать еще одно собрание, как только все протрезвеют.

— Стоит ли устраивать еще одно собрание? Кажется, мы только этим и занимаемся, а, может, лучше, позволить им продолжать пьянку?

— Алкоголь — ценная штука. Когда мы уходили, они перешли на ликеры. А знаете, парни, ликер — это пища. В нем масса калорий, и его следует распределять так же как и все остальное.

Собрание было назначено на полночь по корабельному времени, что оставляло Сердженору два часа на размышления о голодной смерти, смерти от одиночества в пустом и черном пространстве, в лучшем случае — смерти от недостатка духовной пищи. Не желая возвращаться к себе в каюту и предаваться грустным размышлениям, Сердженор развил бурную деятельность, но результатом этого было лишь то, что чувство уныния бесконечно усилилось. Сейчас ему так не хватало какую-нибудь простой механической работы, например, покопаться в двигателе одного из модулей. Это оттеснило бы безнадежность ситуации на некоторое время на задний план, а потом, когда работа была бы почти выполнена, он уже смог бы спокойно обдумать ситуацию в целом. И он уже смог бы загнать поглубже мысли о скорой гибели.

Бродя по коридору возле своей комнаты, он столкнулся с Кристиной Холмс и попробовал заговорить с ней, но она проскользнула мимо, не глядя на него, так, как если бы они были незнакомы, и он понял, что им нечем поделиться друг с другом. Он продолжал двигаться, работать, разговаривать и успокоился, когда наступил назначенный час, и одиннадцать членов экипажа «Сарафанда» собрались за длинным столом в кают-компании. «Окна», расположенные по внешней полукруглой стене были темными, но лампы, сияющие оранжево-желтым светом создавали ощущение тепла, безопасности и уюта.

Незадолго до начала собрания Гиллеспи отвел Сердженора в сторону.

— Дейв, как насчет того, если для разнообразия речь толкну я?

— На здоровье. На этот раз я с удовольствием тебя поддержу.

Сердженор улыбнулся Гиллеспи, с интересом отметив тот факт, что бывший продавец продовольственных товаров из Айдахо приобрел новый статус.

Гиллеспи подошел к столу и стоял до тех пор, пока все не заняли свои места.

— Я полагаю, что мне нет необходимости рассказывать кому-нибудь, что мы крупно влипли. Причем настолько, что никто из нас не видит выхода — даже капитан Уэкоп. Но! Как мы обычно поступаем в подобных случаях? Мы договариваемся о ряде правил. И мы будем играть по этим правилам столько, сколько потребуется.

— Одевать смокинг к ужину, сохранять присутствие духа, салютовать королеве, — пробормотал Барт Шиллинг. Он проглотил две капсулы с «антоксом», но его лице по-прежнему выражало мрачное упрямство, из чего можно было сделать вывод, что Шиллинг все еще пьян.

— …Большая часть правил, несомненно, будет касаться распределения запасов продовольствия, — невозмутимо продолжал Гиллеспи, заглядывая в записную книжку. — Я думаю, все мы хотим прожить подольше. Но! Я — за разумную продолжительность, не в условиях, которые сделают ее бессмысленной. И по этой причине предлагается установить ежедневную порцию твердой пищи и неалкогольных напитков в тысячу калорий на человека. Уэкоп снабдил меня описью продуктов, и, исходя из тысячи калорий в день на каждого, нам вполне хватит продовольствия на восемьдесят четыре дня.

Мы постареем за это время, — думал Сердженор. — Это не такое уж большое время, если все идет хорошо, но мы за эти восемьдесят четыре дня совершенно износимся.

— Мы несколько похудеем, что вполне естественно, но Уэкоп говорит, что эта пища содержит нужное количество белков, жиров и углеводов. Мы останемся здоровыми людьми. — Гиллеспи сделал паузу и оглядел стол. — Следующее: вопрос о спиртном. Его не так легко решить. Приняв за основу тот же период в восемьдесят четыре дня, мы имеем триста калорий в день на алкоголе. Нам следует решить, хотим ли мы получать ежедневный паек или было бы лучше сохранить его на?..

— Я устал слушать весь этот бред, — объявил Шиллинг, хлопнув по столу ладонью. — Мы не должны устанавливать правила и инструкции насчет того, как и что нам пить.

Гиллеспи оставался спокойным.

— И еда, и питье должны распределяться централизованно.

— Меня это не касается, — раздраженно сказал Шиллинг. — Я не собираюсь рассиживаться здесь следующие три месяца. Мне не нужно никакой еды. Я возьму мою порцию выпивкой. Мне нужно только спиртное.

— Не пойдет.

— Почему? — Шиллинг старался казаться рассудительным. — Это означает лишнюю твердую пищу для тех, кто ее предпочитает.

Гиллеспи положил блокнот на стол и склонился к нему.

— Потому что ты сможешь вылакать всю свою порцию за пару недель, потом, когда протрезвеешь, ты решишь, что не готов умереть с голоду, и другие вынуждены будут кормить тебя. Вот поэтому и не пойдет.

Шиллинг фыркнул.

— Хорошо. Просто замечательно. Но ведь ничто не помешает мне провернуть пару личных сделок с друзьями — моя еда за их спиртное.

— Но мы не собираемся разрешать подобные сделки, — возразил Гиллеспи.

— Это приведет нас к тому же положению.

Прислушиваясь к спору, Сердженор в целом был согласен с мнением Гиллеспи. Тем не менее он понимал, что без некоторой гибкости эту проблему разрешить не удастся. Он уже не в первый раз прикидывал, как бы так высказаться, чтобы не оказалось, что он выступает против Гиллеспи, когда поднял руку Уилбур Десанто — напарник Гиллеспи по Модулю Два.

— Извини, Эл, — грустно произнес Десанто. — Все эти расчеты базируются на наличии в течении всего этого периода одиннадцати человек, но что, если кто-нибудь захочет покончить со всем этим прямо сейчас?

— Ты хочешь сказать «совершит самоубийство»? — Гиллеспи секунду обдумывал эту идею и покачал головой. — Никто не захочет так сделать.

— Ты уверен? — Десанто улыбнулся сидящим за столом кривой застенчивой улыбкой. — Может быть, Билли Нарвика поступил правильно?

— Нарвик случайно поскользнулся и упал.

— Тебя здесь не было, — перебил Шиллинг. — Он совершил самый изящный прыжок ласточкой, который я когда-либо видел. Он ХОТЕЛ сделать это, парень.

Гиллеспи нетерпеливо надул щеки.

— Только сам Нарвик мог бы это подтвердить, а посему, если увидишь призрак, бредущий от склада инструментов, дай мне знать, хорошо? — он внимательно осмотрел лица, собравшихся за столом, убеждаясь в том, что его сарказм не пропал втуне. — А пока этого не произошло, я хочу сосредоточить все внимание на живых. О'кей?

Десанто опять поднял руку.

— Все-таки, как насчет этого, Эл? Какой способ лучше избрать тому, кто предпочтет быстрый конец? Уэкоп подскажет правильную упаковку в аптечке?

— В последний раз…

— Это законный вопрос, — тихим голосом произнес Сердженор. — Я полагаю, он заслуживает ответа.

У Гиллеспи выглядел так, как будто его предали.

— Говорю специально для новичков. В аптечке Уэкопа нет соответствующих препаратов. Он запрограммирован на то, чтобы прыгнуть к ближайшей базе Управления, если кто-нибудь из экипажа серьезно заболеет, поэтому…

— Вот оно! — Виктор Войзи развел руками, как бы говоря, что это-то и требовалось доказать. — У кого-то должен внезапно воспалиться аппендикс, и Уэкоп будет просто обязан вернуть нас домой.

— Во всяком случае, — продолжил Гиллеспи, не обращая внимания на то, что его перебили, — Уэкоп не станет помогать человеку покончить с собой вне зависимости от обстоятельства.

— Давайте спросим его об этом. Просто для того, чтобы убедиться.

— Нет! — резко возразил Гиллеспи. — Цель нашей встречи — обсудить меры, которые необходимо принять для выживания большинства. Все, кто желают обсудить с Уэкопом способы самоубийства, могут сделать это чуть позже. Конфиденциально у себя в каюте. Мне лично кажется, что любой идиот смог бы устроить такое простое дельце без какой-либо помощи со стороны вшивого компьютера. А еще мне кажется, что на это не требуется много воображения, и каждый, кто действительно хочет покончить с собой, мог бы легко это сделать втихомолку, не устраивая эффектных представлений из общих собраний и не тратя понапрасну времени.

— Спасибо, Эл, — Десанто встал и отвесил легкий изящный поклон. — Я прошу прощения за то, что я отнял у всех драгоценное время.

Он аккуратно придвинул кресло к столу, подошел к трапу и поднялся в спальные отсеки, задумчиво бормоча что-то себе под нос и кивая собственным мыслям.

— Кто-нибудь должен пойти с ним, — взволнованно воскликнул Моссбейк.

— В этом нет необходимости, — возразил Гиллеспи. — Уилбур не сможет покончить жизнь самоубийством. Я его хорошо знаю. Он просто обиделся на меня.

Собрание продолжалось. Теперь в кают-компании воцарилась совершенно другая атмосфера, все вопросы обсуждались быстро и по-деловому. Даже упрямый как осел Шиллинг согласился с общими решениями собрания. Сердженор, хоть и с некоторыми оговорками, вынужден был признать, что организационный подход Гиллеспи обеспечил тому поддержку большинства. Он поступал так, как Сердженор неоднократно поступал в прошлом — в случае отсутствия явного лидера, делал из себя осязаемую мишень для отрицательных эмоций людей, всегда болезненно реагирующих на ухудшение ситуации в целом.

В данных обстоятельствах это был мужественный поступок, решил Сердженор. Корабль был крошечным пузырьком тепла и света, окруженный черной пустотой бесконечности; миг — и его не станет. Они не могли быть уверены в том, что даже если больше не случится ничего непредвиденного, они спокойно проживут оставшиеся дни. Возникнет еще бесчисленное множество отрицательных эмоций прежде, чем наступит…

— Я думаю, что для одного дня мы сделали достаточно, — провозгласил Гиллеспи через час, бросая взгляд на часы. — Уже больше часа, и мы могли бы устроить перерыв.

— Давно пора, — проворчал Кесслер, устраиваясь в кресле поудобнее. Остальные встали, нерешительно поглядывая друг на друга.

Гиллеспи нарочито кашлянул.

— Есть только еще один вопрос. Разработанная нами схема распределения спиртного относится только к официальным корабельным запасам, но не к личным. Ясно?

Все заговорили одновременно. Люди, только что запуганные до принятия аскетизма, почувствовали неожиданный запах стирающего мысли, приносящего мир, последнего алкогольного пиршества.

Те, у кого не было запасов крепких напитков, с детской надеждой смотрели на более запасливых товарищей и начали потихоньку группироваться вокруг них, предлагая сигары и пирожки домашней выпечки. Ослабление напряжения вкупе с осознанием того, что передышка будет короткой, вызвало у более молодых членов экипажа приступ шумного веселья.

— Прекрасное подход, — шепнул Сердженор Гиллеспи. — Нет ничего лучше, чем похмелье на марди грасс [6], чтобы великий пост показался неплохой идеей.

Гиллеспи, выглядевший польщенным, кивнул.

— У меня в комнате заначена бутылка коньяка. Что ты скажешь, если мы поднимемся и тяпнем по маленькой?

Сердженор кивнул. Неожиданно он заметил, как Кристина Холмс вышла из кают-компании и направилась в сторону жилых отсеков. Догадавшись, куда она идет, он извинился и поспешил вслед за ней. Он поднялся, перешагивая через две ступеньки, и вошел в коридор одновременно с ней. Кристина нерешительно замерла у дверей комнаты N 4, комнаты Уилбура Десанто! Она напряженно прислушивалась к тому, что происходило внутри.

— Я постучала пару раз, — тихо сказала она, когда Сердженор остановился рядом. — Он не отвечает.

Сердженор обошел ее и распахнул дверь. Единственным источником света служили быстро сменяющиеся страницы какого-то текста, проецируемые на потолок. Стоявший в углу комнаты аппарат для чтения микрофильмов работал на полную мощность. Десанто, неподвижно вытянулся на кровати, повернувшись лицом к стене. Сердженор включил основной свет. Десанто приподнялся на локте, улыбнувшись незваным гостям робкой застенчивой улыбкой.

— Чего вам здесь надо, ребята? — спросил он. — Собрание закончилось?

— Почему ты не ответил, когда я постучала? — задала встречный вопрос Кристина, по-прежнему стоящая за спиной Сердженора.

— Предположим, я вздремнул. Так или иначе, чего тревожиться из-за пустяков.

— Внизу начинается вечеринка. Народ уничтожает личные запасы спиртного. Я думал, может тебе это будет интересно.

Сердженор мягко прикрыл дверь. Кристина вышла в коридор за ним. Ее обычно невозмутимое лицо сейчас покраснело от гнева.

— Клянусь, он сделал это нарочно, — ожесточенным шепотом сказала она,

— а я-то, дура, попалась на удочку.

— Не надо думать так. Ни на что ты не попалась, — Сердженор почувствовал, что продолжать рискованно, но все же сказал вслух то, что думал. — Ты ведь решила, что он может попытаться покончить с собой, и тебе это встревожило, хотя ты едва знаешь его. Это хорошо, Крис. Это показывает…

— Что я еще человек. Несмотря ни на что? — Кристина слабо улыбнулась и пошарила в карманах в поисках сигарет. — Сделай одолжение, Большой Дейв. Забудь о том, что я приходила к тебе в комнату. Предсмертные покаяния мало чего стоят.

Сердженор, услышавший шаги Гиллеспи, устало поднимающегося по ступенькам, отвел от нее глаза.

— Мы с Элом хотели выпить бутылочку коньяка. Ты…

— Внизу будет веселее.

Она отошла от него, проскользнула мимо Гиллеспи на лестницу, ловко ухватилась за поручни и плавно соскользнула вниз.

— Пытаешься чего-нибудь добиться? — шутливо сказал Гиллеспи.

— О чем ты говоришь? — Сердженор вспомнил многозначительный взгляд Билли Нарвика после той драки в коридоре, и он возмутился. — О чем ты говоришь, Эл? Разве она похожа на мой любимый тип женщины?

— Она ни на что не похожа, в том числе и на женщину. К сожалению, здесь нет более подходящего объекта.

— Ты знаешь, Крис притворяется. Ей несколько раз сильно доставалось, и она не хочет снова рисковать, поэтому она… — Сердженор решил не говорить то, что собирался, увидев, как брови Гиллеспи поползли вверх и что тот готов рассмеяться. — Какого черта мы торчим в коридоре? Мы давно созрели для хорошей попойки.

Они прошли в комнату Гиллеспи, соседнюю с комнатой Десанто, и Гиллеспи достал из стенного шкафчика два стакана и бутылку коньяка.

— Предполагалось, что она поможет скоротать долгие вечера — тридцать долгих вечеров, — но я готов увидеть ее пустой сегодняшней ночью и забыть об этом милосердном отрезке жизни.

— Мы забудем обо всем.

— Итак?

— Итак… — Сердженор погрел в ладонях большой пузатый бокал, зачарованно наблюдая за там, как хрупкий стеклянный пузырек превращается в шар солнечного света. — За потерю памяти.

— Да правит она многие годы, черт бы ее побрал!

Несколько часов они пили практически молча. Оставив страшную действительность за порогом комнаты, они смаковали уход от реальности. Раньше, вспоминая лучшие минуты жизни в Управлении, Сердженору сразу же приходили на ум длинные общие собрания, зачастую продолжавшиеся всю ночь, пока корабль кружил у незнакомой звезды, а люди находили удовольствие от общения, благодаря растущему осознанию своей причастности к человечеству. В данном случае эффект был куда больше.

Покоренный потоками и водоворотами космоса корабль успокоился в безграничном черном море. Бесконечность пустоты окутала его корпус, и все, кто находился на борту, понимали, что приключение кончилось, ведь в среде, где ничего не было, ничего не могло произойти. Здесь человек мог открыть только себя. В тесном мирке корабля в оставшиеся месяцы проявятся самые лучшие и самые худшие качества человеческой натуры. Завтра начнется отсчет часов, оставшихся до смерти. Время неумолимо…

— Элберт Гиллеспи и Дэвид Сердженор! — голос Уэкопа стряхнул с Сердженора остатки дремоты. — Пожалуйста, подтвердите, что вы меня слышите.

Исходя из того, что его имя было названо первым, на вызов ответил Гиллеспи.

— Слушай меня, Уэкоп — мы слышим тебя.

Гиллеспи, еще не потерявший способности удивляться, широко раскрыл глаза и опустил стакан.

— Необычайные обстоятельства, в которых мы оказались, внесли некоторые изменения в мои взаимоотношения с членами экипажа, — сказал Уэкоп. — Как справедливо заметил Майк Тарджетт, я — всего лишь компьютер, и область моей компетенции ограничена особенностями моих программ. Это — встроенное ограничение, вызванное, как мы обнаружили, неспособностью конструкторов предвидеть любую возможную ситуацию. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Вполне, — Гиллеспи резко выпрямился. — Уэкоп, ты говоришь о том, что ты мог совершить ошибку? Ну, в отношении того, что находится за стенами корабля?

— Нет, я говорю не о том, что находится снаружи. Внутри корабля происходит нечто странное. Явление, которому я не в состоянии найти аналога в моей памяти. Мне почему-то кажется, что это за рамками моей компетенции.

— Уэкоп, не болтай попусту, — вмешался в разговор Сердженор. — Что происходит? Почему ты вызвал нас?

— Прежде чем я опишу это явление, я хочу прояснить положение, касающееся взаимоотношений экипажа. Обычно я делаю важные объявления для всех членов экипажа одновременно, но сейчас слишком сложная ситуация, чтобы я мог рассчитать точное психологическое воздействие данного объявления. Это может принести вред людям. Вы взяли на себя ответственность ночью. Берете ли вы на себя дальнейшую ответственность передать мое сообщение в той форме, в которой вы сочтете нужным, остальным девяти членам экипажа корабля?

— Берем, — одновременно произнесли Сердженор и Гиллеспи. С дрогнувшим сердцем Сердженор проклял вполне человеческую склонность Уэкопа к болтливости.

— Ваше обязательство принято во внимание, — сказал Уэкоп, и за этим последовала пауза, усилившая беспокойство Сердженора.

— Уэкоп, пожалуйста, продолжай…

— Элберт, сегодня в 00:09 во время общего собрания экипажа корабля ты произнес следующие слова по отношению к покойному члену экипажа Вильяму Нарвику — цитирую: «Если вы увидите, что его призрак выходит из склада инструментов, дайте мне знать». Ты помнишь, как говорил это?

— Конечно, помню, — хмыкнул Гиллеспи, — но Боже мой, это была всего лишь шутка. Уэкоп, ты ведь и раньше слышал, как мы шутим.

— Я знаком со всеми разнообразными видами юмора. Я также знаком с различными записями религиозной, метафизической и суеверной природы, описывающих привидение как похожее на пятно белое туманное сияние, — голос Уэкопа звучал спокойно-непреклонно. — И я должен сообщить вам, что предмет, у которого имеются классические признаки привидения, в настоящее время появляется из тела Вильяма Нарвика.

— Вздор, — сказал вслух Сердженор и повторил это про себя бесчисленное множество раз, пока они с Гиллеспи спускались вниз. Сумев, не привлекая к себе внимания, пройти через кают-компанию, они быстро спустились вниз по более широкой лестнице, ведущей на ангарную палубу. Он продолжал твердить это, когда двери склада инструментов по команде Уэкопа раздвинулись, и они увидели — нечто появляющееся из тела Билли Нарвика и обволакивающее его — линзообразное облако холодного белого сияния.

19

После того, как прошел первый лишающий мужества приступ мистического ужаса, Сердженор с удивлением обнаружил, что не боится призрака.

Они с Гиллеспи прошли в склад инструментов и увидели, что показавшееся ему простым полушарие света в действительности является сложным по топографии и имеет странно знакомую структуру. Его поверхность невозможно было описать в привычных человеческих терминах — круглая, плоская выпуклая или вогнутая. Сияющий сгусток рос. Скоро Сердженор уже различал в нем искорки света. Области изменяющейся плотности внутри облака перекрывались и просвечивали друг сквозь друга таким образом, что Сердженору никак не удавалось сосредоточиться на какой-то конкретном уплотнении.

Предмет был уже около метра в диаметре. Сейчас он походил на ледяной сияющий купол, прикрывающий большую часть тела Нарвика. Когда Сердженор рассмотрел его вблизи, у него возникло смутное подозрение, что он видит только половину сфероида, что вторая половина его находится ниже уровня пола. Неожиданно для самого себя, он опустился на колени, протянул руку и быстро провел ею по светящейся поверхности.

И… ничего не произошло.

— Оно растет, — сказал Гиллеспи. Он сделал шаг назад и указал на ближайший край купола, одинаково легко проходящего сквозь металл пола и человеческую плоть. За несколько секунд голову Нарвика полностью скрыла неосязаемая раковина света. Двое мужчин взялись за руки, как маленькие дети, и испуганно попятились к двери. Они в изумлении смотрели, как таинственная полусфера продолжала расти в центре комнаты заметно увеличивающимися темпами.

— Что это? — прошептал Гиллеспи. — Это похоже на человеческий мозг, но…

Сердженор почувствовал, что у него пересохло во рту и на голове зашевелились волосы. Он готов был бежать без оглядки. Источник страха заключался не в ужасающей неизвестности светящегося артефакта, а — невероятно — в медленно разгорающемся чувстве узнавания. Он попытался сфокусировать взгляд на какой-то отдельной части облака, вместо того, чтобы воспринимать его как целое. Сердженор неожиданно подумал, что мог бы распознать в призраке начала атомарной структуры. Артефакт быстро увеличивался, разделяясь на крошечные… Созвездия?

— Слушай меня, Уэкоп, — сказал он, пытаясь казаться спокойным. — Ты можешь направить на этот предмет микроскоп?

— Пока нет. Мои диагностические микроскопы ограничены в поперечном движении полом площадки ангара, — ответил Уэкоп. — Но при настоящей скорости передвижения объект пройдет через стену склада инструментов приблизительно через две минуты, и тогда я смогу рассмотреть его под большим увеличением.

— Пройдет? — Сердженор вспомнил свою мысль, что они могут видеть только половину светящегося сгустка. — Уэкоп, как насчет двигательных отсеков под нами? Ты не видишь там ничего необычного?

— Я не могу непосредственно увидеть колонны центральной части корабля, но и там имеется источник света. Трудность в том, что объект расширяется сквозь пол и стены склада инструментов.

— Что происходит? — произнес Гиллеспи, пытаясь встретиться взглядом с Сердженором. — Ты понимаешь, что это такое?

— А ты нет? — Сердженор неопределенно улыбнулся, уставившись на распространяющееся море света. — Это вселенная, Эл. Ты смотришь на центр мироздания.

У Гиллеспи отвисла челюсть. Он отодвинулся, символически отмежевавшись от утверждения Сердженора.

— Дейв, ты сошел с ума.

— Ты так считаешь? Посмотри на это.

Сияющее облако достигло границ круглого помещения склада инструментов и теперь расползалось по ангарной палубе, проходя сквозь металлические стены, как будто те вообще не существовали. Наверху, у перекладин потолка, что-то зашевелилось. Дальнодействующие микроскопы Уэкопа, обычно используемые для исследования неполадок в топографических модулях, разворачивались в новое положение. В то же мгновение ожили экраны мониторов. Сердженор никогда не думал увидеть ТАКОЕ — головокружительную перспективу тысяч линзообразных галактик, которые летели, перемещались, роились. Картины взрывающейся вселенной проплывали перед его глазами, а мозг уже не мог реагировать на избыток информации. Сердженор отключился, тупо уставившись в экран.

Гиллеспи слегка покачнулся, сжимая руками виски. Галактическая буря продолжала разрастаться.

— Должно быть, Майк наблюдает это снизу, — сказал Сердженор отчасти самому себе. — Мы ведь по-прежнему находимся в тисках его двиндлара, как ты думаешь? Это циклический процесс, точно так же и все во вселенной. Он сжал нас в ничто, а потом — поскольку соблюдается закон сохранения — что-то произошло… например, знаки поменялись… мы перешли от микро к макро, от нуля к бесконечным измерениям.

— Дейв! — взмолился Гиллеспи. — Помедленнее, а?

— Эл, то, что ты видишь, это — вселенная. На самом деле она не становится больше — она сохраняет свои естественные размеры, а мы сжимаемся обратно в нее. Сейчас «Сарафанд», может быть, в тысячу раз больше вселенной. Но скоро корабль будет такого же размера как вселенная, потом мы сожмемся до размера всех галактик, составляющих вселенную, потом будем размером с одну галактику, с одну звездную систему, потом вернемся к нормальному, но только на мгновение, потому что мы попадем обратно в зону двиндлара, и будем продолжать сжиматься до тех пор, пока не придем к нулю… А потом… ПРОЦЕСС ПОЙДЕТ С САМОГО НАЧАЛА!

Послышался звук тяжелых шагов по металлу, и на лестнице появился Сиг Карлен со стаканом пива в руке.

— Почему вы, двое индивидуумов, отказываетесь… ЧТО ЭТО?

Сердженор взглянул на облако бриллиантовых брызг, чей периметр теперь расширялся вдоль ангара со скоростью пешехода, потом на Гиллеспи.

— Расскажи ему, Эл. Я хочу услышать это от кого-нибудь другого.

К тому времени, когда экипаж «Сарафанда» собрался в кают-компании и протрезвел с помощью капсул Антокса, вселенная была уже больше корабля.

Через пол фонтанировал непрекращающийся дождь галактик, проходя через стол, кресла, людей, выходя через потолок на верхние палубы корабля. Невооруженному глазу галактики казались слегка расплывчатыми звездочками, но при исследовании под микроскопом было прекрасно видно, что они являлись маленькими линзообразными или спиралевидными образованиями, щедро разбросанными в пространстве безумным создателем.

Сердженор сел за длинный стол, ошеломленно наблюдая за пылинками света, проходящими сквозь его ладони, и попытался представить, что каждая состоит из сотни или более звезд, и что бесчисленное множество их является очагами цивилизаций.

После первой вспышки вдохновенного понимания наступила апатия. Он не мог контролировать собственную реакцию — его бросало то в жар, то в холод, от восторга к унынию. Секунду назад он был обычным человеком, в следующую же превращался в великана невообразимых размеров, чье тело было больше объема пространства, известного земным астрономам…

— …не могу понять, — говорил Тео Моссбейк. — Если это правда, то корабль и наши тела представляют собой самый рассеянный газ, который только можно вообразить — один атом на каждый миллион кубических световых лет или около того. Я хочу сказать, что мы должны быть мертвыми.

— Забудь все, что учил в школе, — ответил Майк Тарджетт. — На этот раз мы имеем дело с физикой двиндлара, и все правила другие.

— Я все равно не понимаю, почему мы не умерли.

Тарджетт, первым осознавший концепцию двиндлара, провозгласил с евангельским пылом:

— Я же говорю тебе, Тео, это совершенно другое. Если ты способен хоть чуточку шевелить мозгами, то ты должен понять: законы традиционной науки здесь не применимы. Мы должны были превратиться в газ, но — не превратились, мы должны были стать микроскопической нейтронной звездой, но

— не стали. Возможно сами атомы и частицы, из которых мы состоим, каким-то образом пропорционально уменьшились. Я не знаю как это сработало — но я знаю наверняка, что теперь мы находимся на противоположном конце шкалы плотности.

Войзи щелкнул пальцами.

— Если мы сожмемся до нашего первоначального объема, не означает ли это, что Уэкоп снова сможет управлять движением корабля?

— Боюсь, что нет, — сказал Тарджетт. — Уэкоп поправит меня, если я не прав. Но ему потребуется не одна минута, чтобы подготовиться и провести прыжок в бета-пространство, а мы пройдем через наше исходное состояние в какую-то фантастически малую долю секунды. Ты можешь понять, насколько ускоряется процесс с каждым мгновением. Вон те крайние галактики отдаляются быстрее, чем они это делали раньше. По-видимому, когда они станут больше, они будут продолжать ускоряться, и вскоре будут передвигаться так быстро, что мы не сможем их увидеть.

Тарджетт сделал паузу и понаблюдал за передвижением вверху светляков.

— На самом деле, раз это касается нас, они постепенно будут передвигаться в тысячи, миллионы раз быстрее света — но это потому, что мы будем уменьшаться с такой же скоростью. Это — необычная мысль.

— Кстати, о необычных мыслях, — слабым голосом произнесла Кристина. — Я продолжаю думать о том, что Дейв и Эл рассказали нам о теле Билли Нарвика и о свете, появившемся из него. Почему из всех мест он выбрал именно это?

— Чистое совпадение, Крис. Дейв оттащил тело в склад инструментов и положил его на маркировочную пластину центра тяжести корабля. А центр тяжести — это единственная неизменная точка во всей системе. Он занимает свое первоначальное место во вселенной, и корабль уменьшается по направлению к нему равномерно по всем направлениям. Вот почему мы снова окажемся в зоне двиндлара, а не в какой-нибудь другой части… части…

Голос Тарджетта дрогнул, и его лицо заметно стало еще бледнее, когда он повернулся к Сердженору.

— Центр тяжести, Дейв. Мы можем сместить его.

— Что? — Сердженор вновь уставился на него сквозь струи галактик. — Эквивалент тридцати миллионов световых лет?

— Это ширина мизинца — мы теперь большие ребята, Дейв, — Тарджетт улыбнулся скупой холодной улыбкой человека, переступил за пределы своей смертной судьбы. — Вычисления не слишком сложны для Уэкопа, и даже если мы упустим наш шанс в этом цикле, мы можем попробовать еще раз через оборот.

Через четыре дня топографический корабль «Сарафанд» — еще раз поглотив вселенную и сжавшись в нее — материализовался в нормальном пространстве рядом с желтым солнцем. После непродолжительной остановки он начал медленно приближаться к посадочной площадке Бей-Сити, на планете, которая называлась Делос.

20

— Слушай меня, Уэкоп, — произнес Сердженор. Он закончил упаковывать вещи в единственный дорожный чемодан из плетеного пластика и приготовился выйти из каюты, которая на протяжении почти двадцати лет являлась его единственным и неизменным пристанищем. Комната была маленькая и скромная — просто большой металлический ящик, снабженный несколькими основными удобствами, но в последний момент ему расхотелось покидать ее.

— Я слушаю тебя, Дэвид.

Из-за тишины на корабле показалось, что голос Уэкопа звучал громче обычного.

— Я… Вероятно, я разговариваю с тобой в последний раз.

— Поскольку ты вот-вот покинешь корабль, а я потеряю свои полномочия через шестнадцать минут от сего момента, это определенно последний раз, когда ты будешь со мной разговаривать. Чего ты хочешь?

— Ну… — Сердженор считал абсолютной глупостью говорить компьютеру «до свидания» или спрашивать его, что он чувствует по поводу своей близкой кончины. — Я думаю, что просто хотел проверить, работаешь ли ты еще.

Повисла пауза, потом Сердженор понял, что Уэкоп — продемонстрировав, что он по-прежнему полностью работоспособен — считал, что дальнейших слов не требуется. Он только логический компьютер, подумал Сердженор, поднимая чемодан. Он вышел из комнаты, в последний раз прошел по коридору и спустился вниз по трапу в пустую кают-компанию. В нее были составлены лишние столы и на них по-прежнему громоздились пустые стаканы и тарелки, оставшиеся немытыми после утренней пресс-конференции. На полу валялась наполовину выкуренная сигара, и Сердженор пнул ее ногой. Он прошел к лестнице и спустился на ангарную палубу.

В целях обеспечения общественной безопасности вокруг зияющего отверстия были установлены кольцом стойки, выкрашенные в красный цвет и связанные белой веревкой. Также была срезана часть стены склада инструментов. Оплавленный по краям металл свидетельствовал о том, с какой скоростью шла работа. Сердженор уставился вниз в темноту открывшихся пролетов двигателя, вспомнив о часах неистовой, но согласованной деятельности, которая внесла столько хаоса в структуру «Сарафанда».

Резать тяжелые пластины и перекладины было необходимо по двум причинам. Требовалось дать беспрепятственный обзор дальнодействующим микроскопам Уэкопа. Кроме того нужно было соорудить пазы для металлической пластины, по которой можно было бы быстро и удобно перемещать ее по ангарной палубе, изменяя таким образом — но только на мгновение — центр тяжести всего корабля. Правда, перемещением массы осуществлялись при помощи двух топографических модулей из боксов. Все передвижения происходили под четким контролем Уэкопа.

У Сердженора были небольшие познания в высшей математике, но он ощущал, что Майк Тарджетт — юный герой часа — был чрезмерно уверен в себе и, больше того, был слишком удовлетворен достигнутым. Корабль совершил цикл сжатия-расширения двиндлара, для того чтобы дать Уэкопу возможность сориентироваться среди бесконечной вселенной и рассчитать бы новый центр тяжести. Наученные горьким опытом, они не стали выглядывать наружу, а собрались у инструментального склада, где и увидели источник палящего сияния — вселенную, зарождающуюся в перекрестьях, наспех выстроенных в центре зияющего жерла.

Ужас, уже знакомый Сердженору, ожил вновь — запоздалым напоминанием о том, что «Сарафанд» спасся чудом. Они оказались в своего рода математической западне. Корабль был настолько массивен, что сдвинуть центр его тяжести можно было не более, нежели на два сантиметра — но на первой стадии цикла двиндлара этого вполне хватало для перемещения их намного дальше пресловутых тридцати миллионов световых лет. На более позднем этапе их бы просто вышвырнуло в другую область такой же чужой галактики, или даже обратно на край самой зоны двиндлара. И несмотря на фантастические возможности Уэкопа, результат мог бы оказаться гибельным.

Он пожал плечами, отгоняя непрошеные мысли, пересек вход ангарной палубы и спустился вниз по длинному пандусу на знакомое поле, ярко освещенное солнцем. За двадцать лет скитаний он делал это сотни раз, озирал горизонты десятков планет, но сейчас чувство неизвестности было особо острым. Сердженор был убежден, что знает предстоящее — а неизвестность находилась в его сердце. Он уволился из Управления, причем его даже не очень удерживали, и основной его проблемой стало, наконец, отсутствие всяких проблем, необходимость зажить обычной жизнью обычного, не скитающегося человека…

— Привет, Дейв! — Эл Гиллеспи старательно полировал ветровое стекло арендованной машины. Он посмотрел на Сердженора с улыбкой. — Хочешь прокатиться в город?

— Спасибо, я лучше пройдусь, — Сердженор, щурясь, осмотрел гряду голубых холмов, раскинувшихся на востоке. — Я собираюсь оч-чень долго теперь ходить исключительно пешком.

— Скоро надоест…

— Ты уверен?

Гиллеспи в последний раз без всякой необходимости протер машину.

— Спорим. Помнишь всю эту чушь, которую нес по ящику уполномоченный сегодня утром? Ну, насчет сверхгрузовых кораблей? Он сказал, что они несомненно направятся к двиндлару с целой тучей спецов и аппаратуры… Бьюсь об заклад, что когда построят этот корабль, ты добровольно отправишься в рейс.

Сердженор почувствовал легкий, бодрящий холодок, и улыбнулся. — Ты, может быть, будешь в этом рейсе, Эл, но не я.

— Увидимся, Дейв, — подмигнув, произнес Гиллеспи, забрался в машину и уехал в направлении далеких административных строений, ослепительно мерцающих пастельными красками в вечерних лучах солнца.

Помахав рукой вслед, Сердженор переключил внимание на гороподобную громаду корабля. Уже началась работа по отделению от корпуса четырех треугольных обтекателей, вмещающих часть механизмов двигателя. «Сарафанд», как насекомые, окружали подвижные робокраны, суетливо расчленяющие свою неуклюжую и беспомощную жертву, и воздух был наполнен их не слишком мелодичным чириканьем.

Сердженору был неприятен этот пейзаж. Он надеялся, что корабль будет сохранен — хотя бы в качестве музейного экспоната, но это бы означало, что его надо транспортировать поближе к центру Пузыря, поскольку Управление Космической Безопасности объявило его негодным для полетов.

Чувствуя себя не на месте среди аварийных команд и специалистов, которые поднимались и спускались по пандусу, Сердженор слонялся по феррокритной площадке перед ангаром, пока не увидел то, чего ожидал — высокую изящную фигуру Кристины, выходящей из тени ангарной палубы. Он почти не видел ее в последние дни, после посадки на Делосе, но знал, что она воспользовалась преимуществом льготницы и уходила из Управления.

Легкой походкой спускаясь по пандусу — сигарета в зубах, пестрый рюкзак перекинут через плечо — Крис выглядела знающей цену себе и миру, и он почувствовал внезапный трепет от того, что он задумал.

— Все еще здесь, Дейв? — Кристина остановилась рядом и кивнула на ближайший кран. — А ведь тебе не стоит смотреть на эту чушь.

— Меня это не волнует. Так или иначе, я поджидал тебя.

Она оценивающе прищурилась.

— Зачем?

— Подумал, что нам стоило бы выпить…

— О? Ты знаешь какие-то хорошие места?

— Множество. На Земле.

— Спасибо за предложение, Дейв, но не стоит.

Она вздернула полетный рюкзак повыше на плечо и прошла мимо него.

— Мне не так хочется пить, как я думала.

Сердженор быстро перегородил дорогу.

— Это искреннее предложение, Крис, и по крайней мере оно требует искреннего ответа.

— Я дала тебе его. Нет — мой ответ. — Кристина вздохнула, уронила сигарету и вдавила ее в землю пяткой. — Послушай, Дейв, я не стараюсь быть злобной. Я действительно благодарю тебя за предложение, но разве оно не слегка глуповато? Корабельные романы всегда заканчиваются в порту, и когда у тебя на корабле не было ничего…

Сердженору мешали свидетели, начинавшие проявлять интерес к столкновению, но он настаивал.

— Это было не ничего, когда ты пришла в мою комнату той ночью.

— Разве? — Кристина саркастически усмехнулась. — Не говори мне, что ты получил преимущество, когда я была…

— Не разговаривай со мной так, — рявкнул Сердженор, хватая ее за плечи, словно решившись швырнуть послание через пропасть лет, разделившую их жизни.

— Я скажу тебе, что произошло той ночью, я знаю лучше, потому что я — больший эксперт по одиночеству, чем ты. Ты столкнулась с чем-то, с чем невозможно справиться в одиночку, и пришла ко мне за помощью. Теперь я столкнулся с чем-то, с чем не могу справиться сам….

— И ты пришел ко мне за помощью?

— Да.

Кристина схватила Сердженора за запястья и медленно оторвала его ладони от своих плеч. — Ты сошел с ума, Большой Дейв.

Она повернулась и пошла прочь по пыльному феррокриту.

— А ты, — крикнул ей вслед Сердженор, — ты… кретинка!

Кристина прошла еще десяток шагов, потом остановилась и на секунду уставилась на площадку, прежде чем пошла обратно.

— Ты кажется имел наглость назвать меня кретинкой. У тебя есть какая-то идея, которую ты сможешь реализовать, если я пойду с тобой?

— Нет, но я готов найти ее. — Сердженор подбирал правильные слова, самые лучшие слова. — Это будет для меня новым видом рейса.

Кристина заколебалась, и он видел, что у нее дрожат губы. — Хорошо, — сказала она. — Идем.

Сердженор поднял свой чемодан, и он и Кристина — отдаленные друг от друга небольшим расстоянием — пошли к отдаленному ограждению поля. Внезапная теплота солнца на его спине сказала Сердженору, когда он вышел из тени корабля, но он не оглянулся назад.

Миллион завтра

Глава 1

Было раннее утро. Карев спокойно сидел за столом, не делая ровным счетом ничего.

Благодаря кислородно-аскорбиновой бомбе, принятой перед завтраком, он не чувствовал последствий похмелья, и все же какое-то едва ощутимое напряжение, легкое дрожание нервов говорило о том, что природа не дает обмануть себя так просто. Правда, он был твердо убежден, что чувствовал бы себя лучше, расплачиваясь за перепой острой головной болью и тошнотой…

Мне сорок лет, подумал он, и я уже плохо переношу это. Ничего не поделаешь, в недалеком будущем придется остыть. Он машинально коснулся щетины над верхней губой и на подбородке. Согласно господствующей моде для исправных его возраста, она была пятимиллиметровой и, когда он нажимал на нее пальцем, отклоняя вбок, пружинила почти как проволочная щетка, как ряды малых переключателей, вызывающих попеременно удовольствие, боль и умиротворение. «Вместо того, чтобы умирать, закрепись», — мысленно повторил он популярную поговорку.

Он взглянул сквозь прозрачную стену своего рабочего кабинета. Вдали, за блестящими трапециевидными зданиями города, поблескивали белизной, пульсирующей в такт ударам его сердца, Скалистые Горы. В это утро должно было выпасть много снега, но отряды управления погодой первыми вступили в дело, поэтому небо над ледовыми пропастями выглядело удивительно беспокойным. Солнечный свет пульсировал, проходя сквозь неуловимые мембраны магнитных управляющих полей, видимых благодаря заключенным в них частицам льда. В глазах утомленного Карева небо выглядело как панорама серых внутренностей.

Он повернул голову и только решил сосредоточиться на пачке перфокарт, как раздался тихий звонок телепресса.

На проекционном экране приемника появилась голова Хирона Баренбойма, председателя корпорации «Фарма».

— Вы там, Вилли? — Нематериальные глаза смотрели вопросительно, ничего не видя. — Я хотел бы с вами увидеться.

— Здесь, здесь, — ответил Карев и, прежде чем включить изображение, убрал с поля зрения перфокарты, с которыми должен был покончить два дня назад. — Чем могу служить?

Взгляд Баренбойма замер на лице Карева, потом председатель одарил его улыбкой.

— Не на волнах эфира, — сказал он. — Прошу через пять минут прийти ко мне в кабинет. Конечно, если вы можете вырваться.

— Конечно, могу.

— Отлично. Я хотел бы кое-что обговорить с вами наедине, — сказал Баренбойм, и его безволосое лицо расплылось в воздухе, оставив Карева на милость неясного беспокойства.

Председатель был настроен доброжелательно, но при этом ясно дал понять, что что-то затевает. Карев же неохотно встречался со старыми остывшими, даже в чисто дружеской обстановке. В его представлении возраст сто лет являлся границей, ниже которой еще можно было считать остывшего обычным человеком. Но если общаешься с человеком, вроде Баренбойма, который пять лет назад отметил двухсотый день рождения…

Обеспокоенный Карев встал, превратил внешнюю стену в зеркало, одернул тунику и внимательно посмотрел на себя. Высокий, плечистый, хотя и не отличающийся атлетическим сложением, с прямыми черными волосами и бледным лицом, затененным щетиной в форме испанской бородки, он выглядел совсем неплохо, хотя, может, и не как идеал бухгалтера. Но почему же он боялся разговора с остывшими, вроде Баренбойма и его заместителя Мэнни Плита? Потому что пора уже и тебе остыть, сказал внутренний голос. Время закрепиться, а ты не любишь, когда тебе об этом напоминают. Ты исправен в полном смысле этого слова, Вилли, и не в смысле исправен физически и биологически, а так, как говорят это остывшие. Просто исправен!

Поглаживая щетину и до боли вдавливая ее в кожу, Карев торопливо вышел из комнаты в секретариат. Он миновал административные машины, задумчиво кивнул головой Марианне Тоун, присматривавшей за этими электронными устройствами, и вошел в короткий коридорчик, ведущий к кабинету Баренбойма. Круглое черное окно в дверях кабинета мигнуло один раз, узнав его, после чего гладкая деревянная плита отодвинулась в сторону, и Карев вошел в большой солнечный кабинет, в котором всегда пахло кофе.

Сидящий за красно-голубым столом Баренбойм улыбнулся ему и указал на стул.

— Пожалуйста, садитесь и подождите, сынок. Мэнни скоро придет, я хочу, чтобы и он был посвящен в суть дела.

— Спасибо, господин председатель.

Сдерживая любопытство, Карев сел и стал внимательно разглядывать своего хозяина. Баренбойм был мужчиной среднего роста, с плоским, срезанным назад лбом, с выступающими надбровными дугами и вздернутым носом с раздувающимися ноздрями. С почти обезьяньей верхней частью головы контрастировали маленький деликатный рот и подбородок. Белые кисти, приводящие в порядок бумаги и перфокарты, были довольно пухлыми и безволосыми. В отличие от множества остывших ровесников, Баренбойм педантично заботился об одежде, всегда на несколько месяцев опережал моду. На вид ему сорок, хотя на самом деле уже двести, подумал Карев. Он имеет право обращаться ко мне «сынок», ибо с его точки зрения я еще не достиг юношеского возраста. Он снова коснулся щетины, и глубоко посаженные глаза Баренбойма дрогнули. Карев знал, что его жест не ускользнул от внимания и был прочитан в свете накопленного за двести лет опыта. Понял он и то, что, позволяя заметить движение глаз, Баренбойм дает понять, что читает его мысли и хочет, чтобы он знал об этом… Он почувствовал растущее давление в голове, беспокойно шевельнулся на стуле и взглянул через стену. Потревоженный серый воздух по-прежнему переваривал вьюгу, и Карев смотрел на это до тех пор, пока двери в первый проходной кабинет дали знать о прибытии вице-председателя Плита.

За полгода работы в «Фарме» Карев видел Плита всего несколько раз, обычно издалека. Этот шестидесятилетний человек закрепился, судя по его виду, в возрасте около Двадцати лет. Как и у всех остывших, лицо его было без волос, как будто его поскребли пумексом, чтобы убрать малейшие следы щетины. Всю его кожу от волос надо лбом до самой шеи покрывал однородный светлый румянец, распространявшийся даже на белки бледно-голубых глаз. Кареву пришло в голову сравнение с фигурами из комиксов, которые он видел в программах, посвященных истории литературы, карикатурист изобразил бы нос Плита одной крючковатой чертой, а узкие губы короткой, изогнутой вверх линией, отражающей натянутую веселость от какой-то неуловимой мысли, таящейся под гладким, как пластик, лбом.

Плит был одет в янтарную тунику и узкие брюки, а единственным украшением всего костюма являлся гравированный золотой брелок в форме сигары. Он кивнул головой Кареву, раздвинув при этом губы чуть шире, и занял место рядом с Баренбоймом, садясь как будто на воздух, но его поддерживал магнитный стул (модель «Королева Виктория»), вмонтированный в брюки.

— Итак, к делу, — сказал Баренбойм, отодвигая в сторону бумаги и устремляя на Карева серьезный, дружеский взгляд. — Сколько вы работаете для «Фарма», Вилли?

— Полгода.

— Полгода… А удивило бы вас известие, что все время вашей работы мы с Мэнни внимательно следим за вами?

— Ну… конечно, я знаю, что вы поддерживаете постоянный контакт с персоналом, — ответил Карев.

— Это верно, но вами мы интересуемся особенно. Вы интересуете нас, потому что нравитесь нам. А нравитесь потому, что обладаете очень редкой чертой — рассудком.

— Да?

Карев внимательно смотрел на обоих шефов, ища объяснения, но лицо Баренбойма было, как обычно, непроницаемо, зато Плит, с глазами, как выцветшие кружки, легонько покачивался на своем невидимом стуле и улыбался сжатыми губами, созерцая какие-то внутренние триумфы.

— Да, — продолжал Баренбойм. — Здравый рассудок, мужицкий ум, толковая голова — назовите, как угодно, — во всяком случае ни одна фирма не может процветать без этого. Скажу вам, Вилли, ко мне приходят в поисках работы действительно умные ребята, а я отправляю их обратно, ибо они слишком интеллигентны и так разговорчивы, что их никто не переговорит. Совсем как компьютеры, которые выполняют миллион операций в секунду, а в результате посылают новорожденному счет на тысячу долларов за электричество. Вы понимаете?

— Да, я знаком с парой таких, — ответил Карев, вежливо улыбаясь.

— И я тоже, причем слишком со многими, но вы-то другой человек. И именно поэтому я так быстро вас продвинул, Вилли. Вы работаете у нас полгода, а уже занимаетесь контролем счетов целого отдела биопоэзы. Можете не сомневаться, это действительно быстрое продвижение. Другие работают у меня четыре, пять лет, а занимают более низкие должности.

— Я искренне благодарен за все, что вы для меня сделали, — заверил Карев с растущим интересом. Он знал, что является вполне приличным бухгалтером, так неужели могло произойти такое, что подняло бы его на высшую ступень управления за много лет до срока?

Баренбойм взглянул на Плита, который играл золотой сигарой, потом снова на Карева.

— Поскольку я очень четко определил свою позицию, надеюсь, вы позволите мне задать очень личный вопрос.

Я имею на это право?

— Разумеется, — ответил Карев, глотая слюну. — Спрашивайте.

— Отлично. Так вот, Вилли, вам сорок лет и вы по-прежнему исправный биологически мужчина. Когда вы собираетесь закрепиться?

Вопрос поразил Карева и потому, что его задали неожиданно, и потому, что он попал в самый центр его опасений о своей супружеской жизни, которые росли в нем уже пять лет, с момента, когда он обнаружил на виске Афины первый седой волос. С трудом ища подходящие слова, он почувствовал, что краснеет.

— Пока… пока я не определил точной даты. Конечно, мы часто разговариваем об этом с Афиной, но нам кажется, что еще есть время.

— «Время»! Я удивлен. Ведь вам сорок лет. Стеролы никого не ждут, и вы знаете не хуже меня, что развитие склероза сосудов — единственный физиологический процесс, который нельзя повернуть вспять с помощью биостатов.

— Но ведь есть средства против быстрой свертываемости, — быстро ответил Карев, ни секунды не размышляя, как боксер, парирующий удар.

На Баренбойма это не произвело должного впечатления, но, видимо, он решил начать с другой стороны, ибо взял какую-то перфокарту и сунул ее в читник.

— Это ваши личные данные, Вилли. Я вижу, что… — он замолчал, вглядываясь в экран размером с ладонь, — ваша жена по-прежнему фигурирует в картотеке Министерства здоровья как смертная. А из документов следует, что ей уже тридцать семь лет. Почему она так долго тянет?

— Мне трудно ответить на это. — Карев глубоко вздохнул. — У Афины свои чудачества. Она сказала… сказала…

— Сказала, что не сделает себе укола, пока этого не сделаете вы. Подобная ситуация часто встречается среди моногамных супружеских пар, живущих «один на один».

Отчасти в этом нет ничего удивительного, но… — В улыбке Баренбойма отразилась печаль двух столетий. — Но, говоря напрямую, Вилли, сколько можно с этим тянуть?

— Действительно… Вообще-то через неделю будет десятая годовщина нашей свадьбы. — Карев с удивлением вслушивался в свой голос, гадая, что сказать. — Я решил, — продолжал он, — что для празднования этой годовщины мы с Афиной должны повторить наш медовый месяц. А потом я хотел закрепиться.

С лицом, на котором отражалось удивление и облегчение, Баренбойм взглянул на Плита, а тот, румяный и карикатурно довольный, кивнул головой, подскакивая на своем пружинящем стуле.

— Вы даже не представляете, Вилли, как я рад, что вы решились, сказал Баренбойм. — Я не хотел оказывать на вас давление, хотел, чтобы вы действовали, как человек совершенно свободный.

«Что со мной происходит? — мысленно задал себе вопрос Карев. Он с трудом сдерживал желание коснуться щетины на лице, когда эта мысль холодным огнем вспыхнула в его голове, — я же вовсе не хотел закрепляться через месяц».

— Вилли, — вежливо обратился к нему Баренбойм, — вы человек неглупый. До сих пор наш разговор был беспредметен, поэтому вы наверняка удивляетесь, зачем вас сюда пригласили. Я прав?

Карев рассеянно кивнул «Я не могу закрепиться, — думал он. — Правда, Афина любит меня, но я потерял бы ее в течение года».

— Итак, приступим к делу. — В словах Баренбойма, сформулированных и произнесенных с опытом, полученным в течение жизни в три раза большей, чем обычно, совершенно ясно прозвучало напряженное возбуждение, и Карев замер от дурных предчувствий. — Хотели бы вы стать первым в истории человечества мужчиной, который, получив бессмертие, сохранит свои мужские способности?

Разум Карева взорвался образами, хаосом слов, понятий, желаний, опасений. Он пересек бесчисленные бесконечности, над серебристыми морями прокатились черные звезды.

— Вижу, что удар был силен. Нужно время, чтобы освоиться с этой мыслью, — сказал Баренбойм и с довольным выражением лица откинулся на стуле, сплетя белые пальцы.

— Но ведь это невозможно, — запротестовал Карев. — Общеизвестно, что…

— Вы такой же, как и мы, Вилли. Вы не можете принять факт, что гипотеза Вогана является всего лишь тем, чем является, то есть гипотезой. Концепция, что бессмертное существо не может иметь способностей к воспроизведению потомства, очень эффективна. Воган утверждал, что, если биостатическая связь появится и начнет действовать случайно или умышленно, природа затормозит мужскую плодность для соблюдения биологического равновесия. А не пошел ли он в своих предположениях слишком далеко? Не принял ли он локальное явление за универсальное?

— Он у вас есть? — резко прервал его Карев, вспомнивший, что все фармацевтические фирмы мира уже более двухсот лет, невзирая на затраты, яростно и до сих пор безуспешно ищут биостат, терпимый к сперматидам.

— Есть, — прошептал Плит, заговорив впервые за время разговора. Теперь нам нужен только подопытный кролик, стоимостью в миллиард долларов, или вы, Вилли.

Глава 2

— Я должен точно знать, что с этим связано, — сказал Карев, хотя уже принял решение. Афина выглядела привлекательно, как никогда, но в последнее время он заметил на ее лице первые слабые признаки, предупреждающие, что пора кончать это топтание на месте и делать вид, что ботинки от этого не изнашиваются. Мы проводим великолепный уик-энд в пурпурном полумраке, а когда между нашими пальцами протекают последние его минуты, нам не хватает честности, чтобы заплакать от жалости. «Через неделю нам будет так же хорошо», — говорим мы, делая вид, что наш собственный календарь повторяющихся недель, месяцев и времен года — это истинная карта времени. Но время — это просто черная стрела…

— Разумеется, мой дорогой, — ответил Баренбойм. — Прежде всего вы должны помнить о необходимости соблюдать полную тайну. А может, я просто яйцо, которое хочет быть умнее курицы? — Он взглянул на Карева, отдавая должное трезвости рассудка своего бухгалтера. — Скорее, это вы могли бы сказать мне, что потеряла бы «Фарма», если бы какой-нибудь другой концерн узнал об этом слишком рано.

— Соблюдение тайны — это абсолютная необходимость, — признал Карев, по-прежнему видя перед собой лицо Афины. — Это значит, что мы с женой должны будем исчезнуть?

— Да нет же! Совсем наоборот. Ничто не привлекло бы внимания промышленного шпиона так быстро, как ваше исчезновение отсюда и появление, скажем, в наших лабораториях на Перевале Рэндела. Мы с Мэнни считаем, что лучше всего вам с женой и дальше вести нормальную жизнь, как будто не произошло ничего чрезвычайного.

Обычные врачебные осмотры, о которых никто не будет знать, вы сможете проходить здесь, в моем кабинете.

— Значит, я должен делать вид, что не закрепился?

Баренбойм внимательно разглядывал свою правую руку.

— Нет, — сказал он. — Вы должны именно делать вид, что закрепились (до чего ужасное выражение!). Не забывайте, что ни о каком закреплении нет и речи. Вы останетесь биологически исправным мужчиной, однако безопаснее вам начать пользоваться депиляторами для лица и вообще, вести себя так, как положено остывшему.

— Ах. вот оно что, — ответил Карев, удивленный силой внутреннего протеста, который все это у него вызвало. Ему невероятно повезло получить предложение бессмертия безо всяких связанных с этим ограничений, что еще несколько минут назад было нереальной мечтой, и все же он содрогнулся от такой малости, как уничтожение внешних признаков мужественности. — Конечно, я соглашусь на все, но сети это новое средство такое хорошее, то не лучше ли делать вид, что я не получил укола?

— При других обстоятельствах — да. Однако я догадываюсь, что большинство друзей знает о вашем отношении к уколам. Верно?

— Похоже, так.

— Значит, их удивит, если ни с того, ни с сего Афина станет бессмертной, а вы внешне нисколько не изменитесь.

Вы же знаете, как трудно женщине скрыть факт, что она сделала укол.

Карев кивнул головой, вспомнив, что только женщины являются действительно бессмертными созданиями природы, ибо только они могут принимать биостаты, не уничтожая при этом свою половую систему. Побочное действие этого лекарства заключалось в том, что оно идеально регулировало производство экстрадиола, создавало ореол вызывающе цветущего здоровья, оптимальное самочувствие, о котором прежде женщины могли только мечтать. Карев представил себе Афину в этом состоянии божественного совершенства, сохраненном навсегда, и мысленно выругал себя за то, что тянет с решением.

— Я вижу, что не успеваю за ходом вашей мысли, господин председатель. Конечно, вы захотите обсудить это с моей женой?

— Решительно нет. До сих пор я не имел удовольствия познакомиться с ней, и, хотя из ее психотеки следует, что она женщина надежная, лучше, чтобы пока мы друг друга не знали. Ваша домашняя жизнь должна идти как обычно, без всяких изменений. Понимаете?

— Я должен сам все это объяснить ей?

— Именно так. Втолкуйте, насколько важно соблюдение тайны, — сказал Баренбойм и посмотрел на Плита. — Думаю, что мы можем доверять нашему Вилли, правда, Мэнни?

— Я тоже так думаю.

Плит кивнул головой и пружинисто подскочил на стуле. Покрасневшие белки его глаз блестели в утреннем свете, а золотая сигара на груди сверкала.

Баренбойм одобрительно щелкнул языком.

— Значит, решено. Мы только хотели бы, чтобы сразу после укола вы прошли контрольные исследования на Перевале Рэндела, и легко найдем причину, требующую визита ревизора в лабораторию биопоэзы. Таким образом тайна будет сохранена.

Карев искренне улыбнулся.

— Это колоссальное научное достижение, настоящий перелом. Вы не могли бы рассказать мне…

— Нет, Вилли. Это запретная тема. Как вы знаете, биостатические соединения по своей природе вредят андрогенам. Это физическое правило лежит в основе гипотезы Вогана, что неизменность клеток — другими словами, потенциальное бессмертие — исключает сохранение мужских половых черт. Нам удалось победить — точнее, обойти — это действие, но я считаю, что вам лучше знать как можно меньше о научной стороне вопроса. Мы обозначили это новое средство шифром Е.80, но даже эта информация вам не нужна.

— А может ли мне что-то грозить в связи с этой попыткой? — осторожно спросил Карев.

— Может, вас постигнет только некоторое разочарование, ибо до сих пор мы не проводили проб в полном масштабе. Думаю, однако, что вы это переживете. Мы предлагаем тебе это не даром, парень, надеюсь, ты позволишь мне называть тебя на ты?

— Но я вовсе…

— Хорошо, хорошо, — прервал его Баренбойм, махая пухлой рукой. — Ты совершенно верно ставишь вопрос, что ты с этого будешь иметь. Если я вижу, что кто-то из моих служащих сыплет деньгами, то задаю себе вопрос, что он делает с моими. Понимаешь?

Загнутые вверх уголки губ Плита поднялись еще выше, и, следуя его примеру, Карев улыбнулся.

— Это хорошо, — признал он.

— То, что я скажу сейчас, понравится тебе еще больше.

Как ты знаешь, в последнее время мы ввели в бухгалтерии много новых методов. Согласно моей двадцатилетней ротационной системе, главного бухгалтера через три года ждет понижение в должности, но в связи с недавними процедурными новшествами он готов ускорить этот переход. Через неполный год ты мог бы занять его место.

Карев сглотнул слюну.

— Но ведь Уолтон отличный бухгалтер, — сказал он. — Я бы не хотел сталкивать его…

— Вздор! Уолтон работает у меня более восьмидесяти лет и, уверяю тебя, не может дождаться, когда снова окажется внизу лестницы и начнет карабкаться вверх — ступенька за ступенькой. Он делал это уже трижды и ничто не доставляет ему большего удовольствия!

— В самом деле?

Карев отогнал от себя мысль, что по правилам ротационной системы он тоже в конце концов будет вынужден отказаться от должности руководителя. Он чувствовал, как золотые столетия стелятся перед ним мягким бесконечным ковром.

Зная, что его посещение кабинета председателя не избегнет внимания большинства служащих, Карев поборол искушение пораньше уйти с работы и поделиться новостями с Афиной. «Часы работы — без изменений», — мысленно сказал он себе и сидел, прикованный к столу, отдаваясь свободному течению мыслей, от которых порой кружилась голова. Было уже довольно поздно, когда он вспомнил, что обещал Афине приехать ровно в пять и помочь подготовиться к небольшому приему, который она сегодня устраивала. Взглянув на циферблат, вытатуированный на запястье, кожа в пределах которого изменяла положение частиц пигмента в зависимости от передаваемых сигналов времени, он понял, что на дорогу до дома ему оставалось неполных полчаса.

Когда он выходил из конторы, сидящая у стола с административным компьютером Марианна Тоун подняла голову и посмотрела на него.

— Уходишь раньше, Вилли? — спросила она.

— Немножко. Мы устраиваем сегодня прием, и я должен принять в нем участие.

— Приходи ко мне и устроим настоящий бал, — предложила Марианна с улыбкой, но серьезно. — Будем только ты и я.

Она была высокой полноватой брюнеткой с широкой в бедрах фигурой и разочарованным взглядом. На вид ей было лет двадцать пять.

— Только ты и я? — повторил Карев, уклоняясь от ответа. — Вот не знал, что в душе ты такая обычная.

— Я не «обычная», а ненасытная. Так что скажешь, Вилли?

— Женщина, где твоя девичья скромность? — спросил он, направляясь к выходу. — До чего уже дошло? Человек не чувствует себя в безопасности в собственной конторе.

Марианна пожала плечами.

— Не бери в голову, на будущей неделе я ухожу, — сказала она.

— В самом деле? Очень жаль. А куда?

— К Свифтсу.

— Ото! — воскликнул Карев, зная, что Свифте — это компьютерное бюро, принимающее исключительно женщин.

— Сам видишь. Но так, пожалуй, будет лучше всего.

— Я должен бежать, Марианна. До завтра.

С неясным чувством вины Карев заспешил к лифту.

Бюро Свифтса было известно по деятельности своего Клуба Приапа, и переход туда Марианны означал, что она отказывается от бесконечных попыток обратить на себя внимание исправных мужчин. Он предполагал, что там она будет счастлива, хотя и сожалел, что Марианна, женщина с фигурой, созданной для рождения детей, обрекает себя на общение с пластиковым фаллосом.

Перед зданием «Фармы» царил пронизывающий для поздней весны холод, хотя несостоявшуюся метель удалось загнать в Скалистые Горы. Карев отрегулировал помещенный в поясе термостат и торопливо миновал охранника, все еще мрачный от решения Марианны. Эксперимент с Е.80 должен удастся, подумал он. Ради нас всех.

Повернув к своему болиду, он краем глаза заметил, что по земле на краю стоянки движется что-то маленькое.

В первый момент он не мог понять, что привлекло его внимание, но в конце концов различил силуэт крупной жабы, облепленной пылью и пеплом. Горло ее равномерно раздувалось. Он сделал шаг, переступив через жабу, подошел к болиду и быстро уселся в него. Он знал, что при въезде на станцию метро образуется, как обычно в часы пик, очередь и, если он хочет попасть домой пораньше, то времени терять нельзя.

Он включил турбину, добавил газу и выехал на автостраду, направляясь на юг. Проехав около километра, он вдруг затормозил и, бурча что-то сквозь зубы, повернул.

Оказавшись снова перед зданием «Фармы», откуда уже выходили другие служащие, а на стоянке фары бросали во все стороны ослепительные лучи света, он нашел жабу, сидевшую на том же месте и все так же раздувавшую горло.

— Иди сюда, малютка, — сказал он, беря ладонями холодное, покрытое песком существо. — После полугодового сна любой перепутал бы стороны света.

Он подождал перерыва в движении, перешел на другую сторону автострады и бросил жабу в сборный бассейн, темные воды которого подмывали дорогу. Теперь мимо него непрерывно мчались болиды и автомобили, поэтому он с трудом перебрался к своему экипажу. Гадая, заметили ли его действия из будки охранника, он влился в движение, однако эти несколько потерянных минут оказались решающими. Чтобы попасть на станцию метро, он потратил еще десять минут и застонал при виде очереди на выезде.

Уже темнело, когда он наконец добрался до зарядной станции. Автоматический погрузчик сфотографировал регистрационный номер болида, после чего всунул его в туннель метро, оставляя шасси на транспортере, который поднял их к северному выходу, чтобы ими мог воспользоваться какой-нибудь проезжающий экипаж. Когда его машина проходила через шлюз, Карев попытался расслабиться.

Благодаря многотонному давлению сжатого воздуха он мог доехать до отстоящей на сто миль другой станции за двадцать минут, однако на северном конце трассы его ждала еще одна очередь за шасси, и он высчитал, что опоздает домой на час.

Он было подумал, не позвонить ли жене, воспользовавшись болидофоном, но передумал. Слишком многое нужно было сказать.

Афина Карев, стройная, узкая в бедрах и гибкая как змея брюнетка, могла, отдыхая, свивать свое тело, как пружину, а в приступе гнева напрягать его, как стальной клинок. Правильность ее черт нарушало только слегка западающее левое веко — памятка о далеком детстве, — из-за чего лицо ее иногда выглядело заговорщически. Когда Карев вошел в типичный для служащего со средними доходами купольный дом, за который выплачивал растянутый на сто лет долг, Афина, готовясь к приему, успела уже сложить внутренние стены. На ней было световое ожерелье, окутывавшее ее блеском драгоценностей и как бы отраженных в озере лучей солнца.

— Ты опоздал, — сказала она безо всякого вступления. — Привет.

— Привет. Извини, я застрял по дороге.

— Мне пришлось самой складывать стены. Почему ты не позвонил из конторы?

— Я же извинился. Кроме того, я застрял, уже выйдя из конторы.

— Да?

Карев ответил не сразу, думая, сказать ли Афине о жабе и зная, что она еще больше разозлится. Моногамные супружества были редкостью в обществе, в котором количество женщин на выданье относительно числа мужчин, не принявших еще лекарства, обеспечивающего бессмертие, и сохранивших потенцию, составляло восемь к одному. После подписания обязательства, что в течение нескольких лет он не закрепится, он должен был вступить в полигамную супружескую связь, которая благодаря суммированию приданных обеспечит ему состояние. Один из неписаных законов, которым подчинялась его связь с Афиной, гласил, что она свободна от оказания ему покорности и благодарности, а когда захочет устроить скандал, всегда делает это с настоящей яростью. Желая любой ценой избежать ссоры, Карев солгал, сказав об аварии рядом с въездом в метро.

— Кто-нибудь погиб? — мрачно спросила Афина, расставляя пепельницы.

— Нет, авария была не слишком серьезной. Только на какое-то время заблокировала дорогу, — ответил он, пошел на кухню и налил себе стакан обогащенного молока. — Много сегодня придет людей?

— Больше десятка.

— Я кого-нибудь знаю?

— Не глупи, Вилли, ты знаешь их всех.

— Значит, придет и Мэй со своим новым бычком?

Афина с громким стуком поставила последнюю пепельницу.

— А кто, если не ты, всегда критикует людей, что они старомодны и банальны?

— В самом деле? — удивился Карев и отпил глоток. — В таком случае я не должен их критиковать, потому что никоим образом не могу привыкнуть к виду все новых тринадцатилетних подростков, которые, ничуть не стесняясь, совокупляются с Мэй на самой середине моей комнаты.

— А может, ты сам хочешь ее? Она пойдет за тобой, только помани пальцем.

— Довольно, — прервал он жену. Когда она проходила мимо, он схватил ее и привлек к себе, обнаружив, что под переливающимся блеском светового ожерелья на ней ничего нет. — А что ты сделаешь, если испортится электричество?

— Думаю, что как-нибудь сумею обогреться, — ответила она, неожиданно прильнув к нему всем телом.

— Не сомневаюсь, — сказал Карев, хватая ртом воздух. — Я не позволю, чтобы ты постарела хотя бы на один день. Это недопустимо.

— Ты хочешь меня убить? — пошутила она, и он почувствовал, как ее худое тело напряглось под его руками.

— Нет. Я уже заказал в «Фарме» уколы для нас. Наверняка получу лучшие, со скидкой, поскольку, как ты знаешь, работаю для…

Афина вырвалась из его объятий.

— Ничего не изменилось, Вилл, — сказала она. — Я не сделаю этого и не буду смотреть, как ты стареешь и стареешь…

— Не беспокойся, дорогая, мы сделаем это одновременно. Если хочешь, я буду первым.

— О!

Серые глаза Афины потемнели от неуверенности, и он понял, что жена мысленно унеслась в будущее и задает себе вопрос, ответ на который они оба знали слишком хорошо… Что происходит с прекрасным сном о любви, когда любимый становится импотентом? Как долго продлится связь душ после атрофии яичников?..

— Это уже решено? — спросила она.

— Да. — Он заметил ее внезапную бледность и почувствовал угрызения совести, что так неловко задел эту тему.

— Но беспокоиться нечего. «Фарма» изобрела новый биостат, и я буду первым, кто его получит.

— Новый биостат?

— Да, средство, благодаря которому мужчина останется вполне исправен.

Нанесенный наотмашь удар был совершенно неожиданным и пришелся по губам.

— Ты чего…

— Я предупреждала, что тебя ждет, если ты еще раз решишься на подобное. — Афина смотрела на него с отвращением, дрожащее веко почти полностью закрыло левый глаз. — Пусти меня, Вилл.

Карев почувствовал вкус крови на распухших губах.

— Что тебе взбрело в голову?

— А тебе? На твоем счету есть уже многое, Вилл. Однажды ты пробовал убедить меня сделать укол, когда я принимала иллюзоген, в другой раз привел сюда мою мать, чтобы она тебе помогла, но еще никогда ты не брался за дело так неловко. Вбей себе в голову, что я не сделаю себе укола, пока его не сделаешь ты.

— Но это никакая не хитрость! Действительно изобрели…

Она прервала его проклятием, обрушившимся на него как еще один удар, и отошла. Бушующая в нем мрачная ярость, заставила напрячься все его мышцы.

— Афина, разве так должно выглядеть моногамное супружество? — спросил он.

— Именно так! — ответила она с нескрываемой злостью. — Можешь верить или не верить, но именно так оно выглядит. Такое супружество — это нечто большее, чем господин муж, выступающий с заросшим щетиной лицом и словами: «Охотно бы вас обслужил, девушки, но — увы! — слово сказано, жена ждет, и я должен блюсти чистоту!»

Что ни говори, эта роль доставляет тебе большое удовольствие, но…

— Ну, ну, давай дальше, — сказал он. — Раз уж въехала в этот туннель, то езжай до конца.

— Супружество вроде нашего в самой своей основе опирается на безграничное доверие, а ты даже не знаешь, что значит это слово. Ты тянул с закреплением до тех пор, пока не вступил в возраст, грозящий тромбами, ибо уверен, что я не смогла бы жить, перестань ты три или четыре раза в неделю спать со мной. Ты так уверен в этом, что дал бы голову на отсечение.

Карев окаменел.

— Еще никогда я не слышал такого тенденциозного…

— Я права или нет? — прервала она его.

Он вдруг закрыл рот. Вспышка Афины была смесью злости, страха и характерных для нее устаревших взглядов на связи между людьми, однако это не меняло факта, что все сказанное ею — в том числе и о нем — полностью соответствовало истине. И именно в эту минуту, любя ее, он почувствовал к ней ненависть. Одним глотком он допил молоко, смутно надеясь, что содержащаяся в нем известь успокоит его нервы. Его вовсе не удивляло, что в нем по-прежнему клокочет гнев. Только Афина могла превратить минуты, которые могли бы стать лучшими в их жизни, в очередной испорченный вечер, в очередной из горьких, регулярно повторяющихся эпизодов. Это выглядело так, словно их взаимное воздействие друг на друга создавало нестабильное магнитное поле, полюса которого иногда менялись, поскольку иначе уничтожили бы их обоих.

— Послушай, — в отчаянии обратился он к ней. — Мы должны поговорить об этом.

— Пожалуйста, говори, если хочешь, но я не обязана выслушивать это, ответила Афина, сладко улыбаясь. — Помоги мне немного. Достань эти новые самоохлаждающиеся стаканы, которые я купила на прошлой неделе.

— Рано или поздно должны были сделать это открытие.

Подумай, сколько усилий вложено в эти исследования за последние двести лет.

Афина кивнула.

— И, как оказалось, стоило, — ответила она. — Подумай только, нам никогда больше не придется возиться с кубиками льда.

— Но я говорю об этом новом средстве «Фармы», — упрямо стоял он на своем, огорченный тем, что значит Афина упрямится, если ведет себя беззаботно. — Афина, это средство действительно существует.

— Принеси еще закуски.

— Ты наглая, глупая, отвратительная ведьма, — заявил он.

— Взаимно, — ответила она, подталкивая его в сторону кухни. — Вилл, я просила тебя принести стаканы.

— Ты хочешь стаканы? — Поддавшись детскому капризу, Карев задрожал от возбуждения. Он пошел на кухню, вынул ледяной самоохлаждающийся стакан и заспешил обратно. Афина задумчиво осматривала уже сделанное. Карев пробил стаканом изменяющийся цветами радуги наряд, крепко обнял ее за талию и почувствовал резкую судорогу раздраженных мышц. Афина отскочила, стакан покатился по полу, и в этот момент вошел первый из приглашенных гостей.

— Отличная забава, — сказала с порога Термина Снедден. — Можно сыграть с вами?

— В это могут играть только супружеские пары, — тихо ответила Афина, пронзая взглядом Карева. — Но, прошу: входи и выпей чего-нибудь.

— Меня не нужно уговаривать.

Среди бессмертных почти не встречались люди полные — это обеспечивало неизменность образов воспроизводства клеток, но у Термины всегда была величественная фигура. С руками, поднятыми почти на уровень плеч, она поплыла через комнату, таща за собой пурпурный шелк, и добралась до бара. Разглядывая импонирующую ей коллекцию бутылок, она что-то вынула из сумки и поставила на стойку.

— Да, да, выпей чего-нибудь, Термина, — сказал Карев.

Он зашел за стойку и едва не застонал, поняв, что это проектор трехмерных картин. Похоже, сейчас начнется игра в «цитаты». — А может, хватит духовной пищи?

— Я одета в красное, значит, дай мне выпить чего-нибудь красного, игриво попросила она. — Все равно, что.

— Хорошо.

С равнодушным выражением лица Карев выбрал какую-то неопределенную, но подозрительно выглядевшую бутылку, память о давно забытом отпуске, и налил ей полный стакан.

— Что здесь с вами происходило, Вилл? — спросила Термина, наклоняясь над стойкой.

— А кто говорит, что что-то происходило?

— Но я же вижу. Твое красивое лицо выглядит сегодня, как гранитная скульптура. В тебе есть что-то от Озимандия.

Вот и началось, подумал Карев и вздохнул. Друзья Афины интересовались книгами и поэтому обожали игру в цитаты. Он подозревал, что в разговоре с ним они из кожи вон лезут, чтобы набить его литературными намеками. Карев, которому не удалось дочитать до конца ни одной книги, понятия не имел, что означает слово Озимандий.

— Этого Озимандия я делаю сознательно, — ответил он. — Прости, я на минуту. — Он подошел к Афине. — Выйдем в кухню, поговорим, пока не пришли остальные гости.

— Вилл, нам на это не хватит времени ни сегодня, ни в любой другой вечер, — заверила его она. — А теперь держись от меня подальше.

Она отошла так быстро, что он ничего не успел ответить. Он стоял один посреди кухни, чувствуя, что сердце его постепенно заполняет ледяная обида, и слушая ускоренный ритм своей крови. Афина заслужила наказания: с беззаботной жестокостью она превратила их связь в оружие, которым унижала его, когда ей вздумается. За такое поведение следовало бы чем-то досадить ей, вот только чем? Когда из главной части здания донесся шум, возвестивший прибытие новых гостей, где-то в его подсознании возникла некая мысль. Он заставил себя успокоиться, а потом свободным шагом вышел с кухни, чтобы приветствовать их, вернув улыбку на все еще болезненно пульсирующие после удара Афины губы.

Среди шестерых новоприбывших оказались Мэй Рэтрей и неуклюжий блондинчик примерно четырнадцати лет, которого представили Кареву, как Верта. Группа болтающих дам удалилась, обсуждая блеск, цвета и духи и на какое-то время оставив Карева один на один с парнем. Верт смотрел на него с явным отсутствием интереса.

— У тебя необычное имя, — начал Карев. — По-французски оно означает зеленый, правда? Твои родители…

— Это имя Трев, прочитанное наоборот, — прервал его парень, и на его поросшем пушком лице на мгновение появилось воинственное выражение. — Меня назвали Трев, но я считаю, что мать не должна иметь права выбора имени для своего сына. Мужчина должен сам выбрать себе такое имя, какое захочет.

— Верно, но ты вместо того, чтобы взять себе любое другое имя, взял то, которое дала тебе мать, только перевернул его… — Карев замолчал, поняв, что ступает на скользкую почву психологии. — Выпьешь чего-нибудь?

— Я обойдусь без алкоголя, — ответил Верт. — Не обращайте на меня внимания.

— Спасибо, — искренне ответил Карев.

Он подошел к бару и, делая вид, что наводит порядок, остался за стойкой, глотая шотландское виски из самоохлаждающегося стакана. Ему нужна была опора, чтобы устоять перед перспективой вечера, заполненного игрой в цитаты и разговорами с Вертом. До возвращения женщин он успел выпить половину второго стакана неразведенного алкоголя и поверить, что справится с ситуацией. Более того, он справится с самой Афиной, ибо уже решил, как отомстит ей. Явились еще четверо гостей, и он занялся их обслуживанием у бара. Двое из них — Берт Бертон и Вик Наварро — были остывшими немногим старше его, и, когда он попытался образовать с ними группу противников игры в цитаты, на середину комнаты вышла Афина.

— Я вижу, что у всех есть при себе проекторы, поэтому приступим к игре, — сказала она тоном распорядителя праздника. — Автора лучшей цитаты ждет сюрприз, однако напомню, что требуются цитаты только легкие, стихийные, а каждый пойманный на цитировании опубликованных текстов, платит фант. — Раздались аплодисменты, и под куполом дома запрыгали разноцветные пятна от регулируемых гостями проекторов. В воздухе замелькали яркие, трехмерные буквы и слова. Когда Афина нацелила свой проектор, Карев со стоном опустился на стул за стойкой.

— Я начну, чтобы вас расшевелить, — заявила она, включая аппарат, и в нескольких шагах от нее повисли в воздухе ярко-зеленые буквы, сложившиеся в надпись: Какой смысл говорить по-французски, если все тебя понимают?

Карев подозрительно оглядел гостей, которые почти все весело смеялись, потом еще раз внимательно прочитал слова. Их смысл по-прежнему ускользал от него. Афина не раз объясняла ему, что в игре в цитаты все искусство заключается в том, чтобы вынуть какую-нибудь фразу из контекста обычного разговора или корреспонденции и представить ее как самостоятельное целое, создав тем самым в мыслях читателя фантастический противоконтекст.

Она называла это словесной галографией, совершенно дезориентируя Карева. Уже больше года, с тех пор, как эта игра стала модной, он как мог избегал ее.

— Очень хорошо, Афина, но что вы скажете на это? — раздался в полутьме женский голос, и в воздухе под куполом дома повисли новые слова: Я знаю только то, что читаю в энциклопедиях.

Почти сразу за ними вспыхнули еще две надписи, одна красная, другая топазовая: Ну и не повезло же этим Ромео и Джульетте и Мы держим эту комнату замурованной специально для вас.

Карев невозмутимо разглядывал их поверх стаканов, а потом решил, что не сдастся. Он взял две бутылки алкоголя и обошел гостей, наливая им по полной и заставляя выпить. Через несколько минут неразведенный алкоголь, который он выпил, вместе с усталостью, голодом и вспыхивающими надписями, перенесли его в мир, лишенный пространственной компактности. Луч — это единственное слово, которое означает луч, — проинформировала его мерцающая надпись, когда он садился среди других гостей, разместившихся на полу. Ты сказал бы, не задумываясь, что я похож на выдру? — спросила следующая надпись.

Карев сделал еще один большой глоток и прислушался к ведущемуся рядом тихому разговору.

Потом он перестал слушать его и осмотрелся, чтобы увидеть, что делает Афина. Разве это не ужасно? — спросила надпись цвета индиго. Сейчас рождество, а мы гоняемся за подарками. Он заметил фигуру сидящей в одиночестве Афины, видимую на фоне шедшего из кухни света.

Она радостно смеялась какой-то цитате, как будто супружеская сцена, разыгравшаяся между ними недавно, вовсе не вывела ее из себя. Ему мешала надпись, путавшая его мысли. Вместо обязательных визитов на рождество нужно принимать гостей. Он закрыл глаза, но громкий взрыв смеха заставил его тут же открыть их. Подумайте, насколько быстрее покорили бы дикий запад, если бы колеса фургонов вращались в нужную сторону.

— Минутку, — раздраженно обратился он к соседу. — Что это значит?

— Это намек на фильмы, которые мы смотрим в Институте истории… Ах, да, ты, кажется, туда не ходишь? — сказал Наварро.

— Нет.

— Так вот, в старых фильмах мигалка кинокамеры часто давала стробоскопический эффект, и зрителям казалось, что спицы колес вращаются не в ту сторону.

— И над этим все смеются?

— Знаешь, старина, — сказал Наварро, хлопнув его по спине, — лучше выпей еще.

Карев последовал совету, а цветные надписи за пределами его личного мирка, размещенного в стакане виски, волновались и вдруг опадали, собираясь в его сознании…

Расскажи мне все о боге… Я пришел за своей долей сапожного крема… Хочешь сделать из меня нуль?.. А этим я подстрелил того паука… Конечно, я могу быть вежлив, если это сохранит мне деньги…

— Я например считаю, рассуждал кто-то, — что бессмертие стало доступным слишком поздно, ибо среди нас нет пионеров типа братьев Райт, которым следовало бы продлить жизнь, чтобы они увидели развитие того, чему положили начало…

…В эту минуту я на этапе брожения в сиропе… Вероятно, погиб, защищая себя… Смерть — это способ, которым природа заставляет нас уменьшить темп…

— Минуточку! — фыркнул Карев, потягивая из стакана. — Последняя фраза смешная. Разве это не причина для дисквалификации?

— Наш неоценимый Вилл, — прошептал Наварро.

— Если можно приводить смешные фразы, то я тоже сыграю, — не задумываясь заявил Карев, ища взглядом какой-нибудь свободный проектор. За его спиной Мэй и Верт, забыв обо всем, тискали друг друга, и видно было, что они потеряли интерес к игре. Карев взял проектор Мэй, некоторое время разглядывал клавиши, потом принялся слагать цитату. В задымленном воздухе повисли слова: Способ от дурного запаха изо рта — немедленная смерть.

— Это очень похоже на последнее, — запротестовала Термина, красная фигура которой маячила слева. — Кроме того, ты сам это выдумал.

— А вот и нет! — победно произнес Карев. — Я слышал это в программе тривизии.

— В таком случае это не считается.

— Ты впустую тратишь время, Термина! — воскликнула Афина. — Вилл получает от игры удовольствие только тогда, когда нарушает ее правила.

— Спасибо дорогая, — сказал Карев, сгибаясь в преувеличенно низком поклоне. «Мы с тобой играем в другую игру, — гневно подумал он, — и ее правила я тоже нарушу».

Утром, когда нервы его содрогались от призрака побежденного похмелья, ему стало стыдно своего поведения на приеме, устроенном Афиной, однако он не отказался от мысли досадить ей.

Глава 3

Оба пистолета для подкожных уколов лежали в черном футляре, в складках традиционно пурпурного бархата, а ствол одного из них был обклеен вокруг красной лентой.

Баренбойм постучал по помеченной трубке старательно ухоженным пальцем.

— Это для тебя, Вилли, — решительно сказал он. — Мы поместили заряд в самом обычном пистолете, чтобы потом никто не заметил ничего необычного. После употребления сними ленту.

Карев кивнул.

— Понимаю, — сказал он, захлопнул футляр и спрятал в саквояж.

— Тогда, пока все. Значит, теперь ты на три дня уезжаешь в горы на свой второй… м-м-м… медовый месяц, а я устроил все так, что после возвращения начальник лаборатории биопоэзы обратится к тебе с просьбой лично проверить некие бюджетные операции на Перевале Рэндела.

Можно сказать, что все сделано, как надо, верно?

Баренбойм развалился в большом кресте так, что торчащий живот поднялся вверх под складками туники. Под маской двухсотлетней сдержанности его безволосое лицо своей гладкостью и непонятным выражением напоминало лицо фарфорового Будды.

— Полностью с вами согласен.

— Надеюсь на это, Вилли, ведь тебе здорово повезло.

Как приняла это известие твоя жена?

— Просто не могла поверить, — со смехом ответил Карев, стараясь, чтобы он прозвучал естественно. После попытки поделиться с Афиной этой новостью прошло уже четыре дня, и с тех пор они барахтались в паутине быстро твердеющей горечи, не в силах сблизиться или понять друг друга… Он, конечно, понимал, что ведет себя, как ребенок, но все-таки хотел наказать Афину за то, что она обнажила его душу, отплатить ей за преступление, заключающееся в том, что она знает его лучше, чем он сам. Перед неумолимой нелогичностью их супружеского соперничества он мог сделать это только одним способом: доказать, что она неправа, даже если она и права. Он решил не говорить Афине о препарате Е.80, зная, что потом сможет оправдать свое поведение необходимостью соблюдения тайны.

— Вот и хорошо. Теперь я оставляю все в твоих руках, Вилли. Ты вернешься в свою контору и какое-то время не будешь со мной контактировать. Один из нас, Мэнни или я, свяжемся с тобой после твоего возвращения.

Карев встал.

— Я еще не поблагодарил…

— Это лишнее, Вилли, совершенно лишнее. Желаем тебе хорошего отпуска, — сказал Баренбойм. Он не перестал улыбаться даже тогда, когда его заслонила дверь кабинета.

Карев вернулся в свою контору и закрыл дверь на ключ. Сев за стол, он вынул из саквояжа черный футляр, положил его перед собой и внимательно осмотрел запоры.

Их спроектировали так, чтобы крышка отскакивала под прямым углом к коробке, однако, загнув отверткой металлические заслонки, он сумел изменить их положение таким образом, что крышка открывалась под меньшим углом.

Довольный сделанным, он сорвал красную ленту с пистолета, содержащего Е.80, и положил его в переднее углубление футляра.

Голубые воды озера Оркней мягко поблескивали в лучах послеполуденного солнца. Спускаясь по лестнице с вертолета, Карев глубоко вздохнул и повел взглядом по видимым вдалеке снежным склонам, маленьким, как игрушки, соснам, и светлым пастельным контурам отеля «Оркней Регал». Как с гордостью было объявлено через динамики реактивной машины, из-за холодного атмосферного фронта, воздействующего на западные штаты, руководство курорта покрыло расходы, связанные с установлением над озером линзообразного поля Бюро управления погодой.

Глядя вверх, в пустую голубизну, Карев чувствовал себя так, словно оказался внутри античного стеклянного украшения с падающим снегом внутри.

— Как называются эти старинные стеклянные шары с миниатюрными хлопьями снега? — обратился он с вопросом к Афине, когда вместе с другими пассажирами входил в здание аэропорта.

— Не знаю, есть ли у них специальное название.

У Ольги Хикней их в коллекции больше десятка, и она называет их снегуличками, но, кажется, это название цветка.

Афина тоже с интересом разглядывала долину и говорила голосом совершенно спокойным, какого не было у нее со времени той вечерней ссоры. Она раскраснелась и одета была в новый вишневый плащ, похожий, как вдруг подумал Карев, на тот, который носила десять лет назад во время их свадебного путешествия. Было ли это знаком для него?

— Мне удалось получить ту же самую комнату, — не задумываясь сказал он, отказавшись от мысли сделать ей сюрприз позднее.

Афина слегка подняла брови.

— Ты помнил? — удивилась она. — Ах да, наверное, в отеле проверили номер комнаты.

— Вовсе нет. Я помнил сам.

— Правда?

— Так же, как помню все, что связано с теми двумя неделями.

Он схватил Афину за плечо и повернул лицом к себе.

Мимо торопливо прошли несколько пассажирок.

— Вилл, — шепнула она. — Мне так жаль… Все, что я сказала…

От ее слов он воспрял духом.

— Не будем возвращаться к этому. Впрочем, все, что ты сказала, правда.

— Я не имела права так говорить.

— Нет имела. Ведь мы же настоящие супруги, ты не забыла?

Она приблизилась к нему, приоткрыв губы, а он закрыл их своими, дыша ее дыханием, пока другие пассажиры быстро проходили мимо. Афина высвободилась из его объятий, но, когда они входили внутрь под обстрелом любопытных взглядов, держала его под руку. Карев заметил, что был здесь единственным исправным. Компания людей, рассыпавшихся по залу для прилетающих пассажиров, состояла из остывших, которые смотрели на них с выработанным равнодушием, и женщин с искусственным весельем в глазах.

— Что со мной происходит? — прошептал он. — Веду себя, как пылкий подросток.

— Ничего страшного, любимый.

— Да, и устроили же мы представление! Едем в отель.

Во время поездки по старомодной железной дороге к озеру Карев думал, возможно ли, чтобы человек в его возрасте мог чувствовать полное удовлетворение. Именно по этой причине моногамные супружества не исчезли и сохранили смысл даже к концу двадцать второго века. Правда, часто повторяемая, но только теперь понятая до конца, заключалась в том, что, чем больше человек вкладывает в такую связь, тем больше от нее получает. Карев вдыхал свежий воздух и, ощупывая рукой прямоугольник небольшого плоского футляра в саквояже, пытался смириться с реальностью бессмертия. После одного укола, при соблюдении осторожности, ни он, ни Афина не должны были умереть. Он искал в себе каких-нибудь следов эйфории, которая должна сопутствовать этой мысли, но нашел только странное оцепенение. Все было относительно. Если бы он родился двести лет назад в голодающей Индии, то смирился бы с тем, что его ждет двадцать семь лет жизни, и не помнил бы себя от радости, если бы какая-то добрая сила неожиданно дала ему семьдесят лет жизни. Родившись в довольном собой бабьем обществе двадцать второго века, он считал, что продолжаемая бесконечно жизнь — это нечто такое, что принадлежит ему как социальное благо, только масштабом отличающееся, скажем, от возмещения за несчастный случай на работе. Говорили, что творческий гений человечества парализован, но, быть может, это было связано с ослаблением чувств, с раздражением жизни в жилах вечности.

Он искоса взглянул на Афину, освежая в памяти причины, по которым хотел жить вечно. В возрасте тридцати шести лет она имела отличное здоровье и находилась у пика физического развития, который биостаты должны были превратить в бесконечное плоскогорье. Когда она сидела, восторженно выглядывая через окно вагона, он впитывал ее всеми чувствами, доходя до впечатления, что Афина — это название всей Вселенной. Когда она улыбнулась какому-то, только ей известному воспоминанию и случайно наклонила голову, то открыла перед ним внутренние поверхности зубов, сквозь которые просвечивало солнце.

Он отметил, записал и вложил в память это открытие, как наблюдатель Вселенной записывает появление новой звезды. Ему пришло в голову, что Афина выглядит на свои тридцать шесть лет, и в то же время как будто совсем не изменилась с того времени, когда десять лет назад они поженились, что, конечно, было невозможно. Но какие же конкретные изменения произошли в ней? Стараясь быть объективным, он заметил легкую впалость щек, превращение пушка на верхней губе в волоски, появление прослойки жира на внутренней стороне верхних век, которые со временем должны были стать желтыми. Внезапно он принял решение. До сих пор он планировал, что уколы они сделают вечером последнего дня пребывания у озера Оркней, но такая задержка показалась ему вдруг невыносимой.

Он не мог позволить, чтобы Афина постарела еще хотя бы на час.

— Перестань, Вилл, — сказала Афина.

— Что перестать?

— Так смотреть на меня при людях, — ответила она, слегка покраснев.

— И пусть себе смотрят, мне это не мешает.

— Мне тоже, но это странно воздействует на меня, так что перестань.

— Ты приказываешь, — сказал он, делая вид, что надулся.

Она взяла его за руку и держала ее до конца поездки к берегу озера. На мгновение ему захотелось ценой собственного удовольствия и неповторимого великолепия этой минуты попытаться еще раз убедить ее в существовании Е.80 и его значения, однако желание это быстро прошло. Это должен был быть великолепнейший отпуск в их жизни, кроме того, ему неудержимо хотелось обладать Афиной, убежденной — правда, ненадолго, — что он доказал свою веру во внефизический элемент их любви. Он предвидел, что игра эта продлится до тех пор, пока не придется возвращаться домой.

Когда он вышел из вагончика и подал руку выходящей Афине, легкие его вдохнули воздух, прилетевший с озера.

Небольшое расстояние, отделявшее их от отеля, они решили пройти пешком, отослав багаж с машиной, обслуживающей гостей. Во время этой прогулки Афина разговаривала свободно и радостно, но его разум в преддверии близости переломного момента их жизни был полностью поглощен каким-то грозным предчувствием. А если у Е.80 нет тех свойств, которые приписывает ему Баренбойм? А если я действительно закреплюсь? — мысленно спросил он себя.

Формальности по прописке он проделал, не думая о том, что делает, а затем два раза ошибся, идя в направлении, указываемом стрелками, которые, возбуждаемые близостью ключа, освещали им дорогу к апартаментам. Спустя десять минут в знакомо выглядевшей спальне с видом на воды озера, сверкающие, как будто их посыпали бриллиантами, он вынул из саквояжа футляр с пистолетами для уколов и открыл его. Афина как раз вешала одежду в шкаф, но, услышав слабый щелчок, повернулась. На ее лице мелькнуло предвестие миллиона завтра.

— Ты не должен этого делать, — сказала она, пожирая взглядом футляр с двумя идентичными пистолетами с ненарушенными печатями.

— Уже пора, Афина. Самое время.

— Ты уверен, Вилл? — колеблясь, спросила она. — У нас нет детей.

— Они нам не нужны, — ответил он, протягивая ей футляр. — Впрочем, на прошлой неделе я принял таблетку и может пройти много месяцев, прежде чем я снова смогу стать отцом, а я не хочу ждать месяцами. Я хочу сделать это сейчас. Немедленно.

Афина печально кивнула головой и начала раздеваться.

Почувствовав уместность этого жеста, Карев отложил футляр и тоже снял одежду. Он поцеловал Афину один раз почти холодно, и вновь протянул ей футляр. Не подозревая, что ее рукой руководит хитрость с петлями, она взяла лежащий с краю пистолет и сломала печать. Карев вытянул руку, подставляя локоть. Афина прижала пистолет к светящимся под кожей голубым треугольникам, раздалось громкое шипение, и маленькое облачко пронзило ткани его тела, вызвав мгновенное ощущение холода. Карев взял другой пистолет и выстрелил его содержимое в локоть Афины.

Она в безопасности, подумал он, когда позднее они лежали в объятиях на приятно холодной софе. Вот только как я скажу, что обманул ее?

Глава 4

В посещающих снах у него было стеклянное тело. Из одной цепи опасных событий он попадал в другую: то нес службу в антинатуристичных бригадах в Африке и Южной Азии, то сносил тяготы четвертой экспедиции на Венеру или участвовал в поисках марганцевых руд на дне Тихого океана. Его хрупким членам и торсу угрожала гибель от пуль, бомб, падения, слепой силы огромных коленчатых валов, которые в любую минуту могли стереть его в порошок…

Тогда он просыпался с чувством холода и одиночества, не находя ободрения в близости жены. Он понимал смысл этих снов, но от этого они не становились менее ужасными. Когда-то учитель сказал ему, что прежде чем изобрели биостаты, популяция людей в сравнении с популяцией стеклянных статуэток имела совершенно иной график средней продолжительности жизни. В случае статуэток каждый год разбивалась небольшая их часть, так что в конце концов не осталось ни одной. Что же касается людей, то большинство из них доживало до шестидесяти, после чего происходило резкое умирание популяции. Наступление эры биостатических лекарств означало, что они могут рассчитывать на продолжение жизни до бесконечности, но не на бессмертие. Существо, имеющее возможность бесконечно продолжать свою жизнь, было «бессмертным», но стоило ударить его о горный склон, чтобы оно это бессмертие потеряло. Мы добились только того, делал вывод учитель, что подключились к обществу стеклянных статуэток.

Масштабы личной ответственности за сохранение жизни поразили Карева. Смерть в сорок лет в автомобильной или авиакатастрофе была бы событием фатальным, если бы означала потерю тридцати лет жизни, но когда впереди ждали тысячелетия, ее просто невозможно было представить.

Стоя у окна и глядя на мрачное озеро, Карев лучше понимал то, что современный философ Осман назвал «бабьим обществом», имея в виду земное общество, в котором мужские черты исчезали бесповоротно. Были ликвидированы войны, если не считать небольших акций, проводимых антинатуристичными бригадами, но по прошествии более чем двухсот лет после первой высадки на Луну, планеты Марс и Венера оставались практически не изученными. Немногим исправным, готовым отправиться в путешествие к ним, не хватало помощи стоящих у власти остывших, и Карев, по-прежнему связанный с биологическим кругом мужественности, понял, почему это происходит. «На нас давит будущее, — подумал он, — вот и все объяснение».

Однако настойчивее всего требовали решения проблемы ближайшего будущего. Рассвет уже стирал с неба самые слабые звезды, и это означало, что через пару часов они отправятся домой, а ему не удалось еще сказать Афине правду об уколе Е.80. Три дня, проведенные у озера Оркней, оказались самыми лучшими в их десятилетней супружеской жизни. Он и Афина были как два установленных друг против друга зеркала, и потому, мысленно сложив оба изображения, Карев создал образ самого себя, который отражался по очереди то в одном, то в другом из них. («Любовь, как сказал Осман, это не что иное, как одобрение хорошего вкуса партнера».) Однако теперь перед ним была перспектива поворота зеркала Афины в направлении от бесценного жара в холодную пустоту, где, согласно законам термодинамики чувств, сам он пропадал без следа.

Его сомнения имели также чисто физический аспект.

Убежденность Афины в том, что он уничтожил соединяющую их эротическую связь, казалось, сильнее возбуждало ее. Как бы желая сжечь без остатка пылающее в нем желание, она втянула его в длившуюся почти без перерыва три дня сексуальную оргию, не давая даже заснуть, если он не соединился с нею, когда они лежали, прижавшись друг к другу — ее ягодицы на его бедрах, как две ложки. Но свою мужскую силу он мог демонстрировать только три дня. Известны были случаи, когда в течение именно этого периода после приема биостатов организм продолжал производить андрогены, однако в ближайшие часы он должен был либо сделать вид, что потерял желание, либо рассказать Афине обо всем.

Хуже всего было то, что он все еще колебался. Иногда ему казалось ему, что все очень просто: Афина наверняка обрадовалась бы, узнав, что они стали первой в мире супружеской парой, которой дано одновременно и жить без конца и без конца любить друг друга. Однако через некоторое время он соглашался с реалиями замкнутого мира, каким было его супружество. В этом запутанном континууме невозможно было взять что-либо, не расплатившись, что было просто непростительно. Он сознательно убедил Афину, что верит в принципиально неэротический элемент их любви, обманул ее и бессовестно использовал, посягнув на предоставленные ему запасы чувств. Сейчас пришло время признания, и его охватил страх.

Стоя в свете раннего утра, уставший и подавленный, он решил спасаться единственно доступным ему способом. После возвращения на работу его ждал полет на Перевал Рэндела для медицинского осмотра, чтобы изучить эффективность Е.80, и имелась возможность того, что средство подвело. Он чувствовал себя вполне нормально, но — странно, что эта мысль была ему почти приятна, — может, он действительно закрепился, может действительно остыл.

С этой точки зрения логика подсказывала хранить молчание до тех пор, пока физиологи «Фармы» не дадут окончательное заключение.

Слегка дрожа от холода, а может, от облегчения, Карев снова лег в постель.

Утром, хотя это и было не обязательно, он настроил лезвия своей магнитной бритвы и сбрил пятимиллиметровую щетину. Садясь в летящий на юг вертолет, он чувствовал, что его подбородок и верхняя губа сияют своей обнаженностью. Начальница бортовых систем, или, как когда-то говорили, «пилотка», носила сшитый по мерке мундир, золотой оттенок которого великолепно гармонировал с ее загаром. Остановившись, чтобы приложить кредиск к теледетектору в переднем люке, Карев несмело улыбнулся ей.

Она ответила ему безразличной улыбкой и тут же перевела взгляд на стоящих за ним пассажиров.

Он сел, расстроенный, и сидел, касаясь пальцами лица и выглядывая в окно, пока после короткого разбега они не оторвались от земли. Машина поднималась вертикально более тысячи метров, пока не покинула невидимые глазу стены звукопоглощающей системы и помчалась на юг параллельно белым вершинам Скалистых Гор. Возвращая ему очень нужную сейчас веру в себя, далеко внизу мелькнули узлы дорог и линии подземного транспорта равномерно размещенных административных округов западных штатов.

Население мира не уменьшилось с конца двадцатого века, но и не увеличилось, ибо бессмертные мужчины были бесплодны, а кроме того, человечество имело два столетия, чтобы освоиться с новой ситуацией и найти оптимальное решение существующих проблем. Жизнь в обществе стеклянных статуэток стала и скучной, и безопасной, но перед давящей на каждого личной заботой о собственном бессмертии все в первую очередь заботились о безопасности.

Никто в здравом уме сознательно не соглашался рисковать.

Хотя Карев летел на Перевал Рэндела машиной, снабженной тремя независимыми системами, удерживающими ее в воздухе, все равно он цепенел от ужаса.

«Что бы я сделал, — задумался он, — произойди какая-нибудь, хотя бы малая, авария, и попадись мне на глаза труп?»

Лаборатория на Перевале Рэндела располагалась в восьмидесяти километрах к югу от Пуэбло, у стыка двух горных долин. Туда вела дорога, приспособленная, для обычных машин, но для болидов из-за их высоко расположенных центров тяжести не пригодная. Восемьдесят человек персонала жили в Пуэбло и его пригородах, летая на работу коптером «Фармы».

На аэродром в Пуэбло Карев попал перед полуднем и в большом салоне коптера застал всего трех человек, одних остывших. Помня слова Баренбойма, он поговорил с ними во время короткого полета. Расспрашивая о расположении лаборатории биопоэзы и здания управления, он сообщил им, что является бухгалтером и летит на Перевал Рэндела для контроля финансовых дел. Его собеседники выглядели тридцатилетними, а их поведение говорило, что в действительности они лишь немного старше. Им не хватало непримиримости, характерной для Баренбойма. Кареву пришло в голову, что, когда станет известно о Е.80 старые бессмертные и, особенно закрепившиеся недавно, почувствуют себя обиженными. С другой стороны, как никогда до сих пор, могли найти подтверждение некоторые аспекты философии остывших. Даже в период перед появлением биостатов некоторое число мужчин имело достаточно времени, чтобы пресытиться половыми наслаждениями, как же чувствовали бы себя эти люди после двухсот лет неизменной потенции? Беспокоящая мысль, что, может быть, бесполовое бессмертие имеет свои положительные стороны, снова пришла Кареву в голову, когда коптер миновал вершину поросшего холма и снизился, направляясь к серебристым куполам лаборатории «Фармы».

Карев заторопился к главному входу, чувствуя, что в Колорадо заметно теплее, чем в расположенном к северу районе их дома, и вошел в одну из кабин, стоящих шеренгой поперек холла. Последовала небольшая заминка, во время которой удаленный на тысячу километров компьютер фирмы проверил его идентичность, выразил согласие на его присутствие и с помощью микроволнового сигнала открыл внутреннюю дверь кабины, впуская его в главный коридор.

— Мистер Баренбойм просит, чтобы вы зашли в его кабинет на уровне Д, как только посетите мистера Аберкромби, начальника бухгалтерии, информировала его машина.

— Понял, — ответил он с некоторым удивлением. Он знал, что Баренбойм очень редко посещает перевал Рэндела, но ведь никогда прежде ни «Фарма», ни какая другая фармацевтическая фирма не вела такой важной работы, как создание и испытание Е.80. Карев нашел кабинет начальника бухгалтерии и провел там около часа, обсуждая профессиональные вопросы и устанавливая, в чем конкретно заключаются трудности, которые он должен устранить.

Вскоре стало ясно, что дело касается не столько способа ведения расчетов, сколько отношений между отделом и Баренбоймом. Аберкромби, тучный остывший со слезящимися глазами и пристальным взглядом, производил впечатление хорошо разбирающегося в ситуации и отнесся к Кареву настороженно, предполагая, что имеет дело с правой рукой Баренбойма по грязной работе. Реакция эта развеселила Карева, и он воспринял ее как обещание того, что его ждет, когда он займет руководящую должность и получит власть. Но в то же время она слегка смутила его. Он постарался поскорее уйти от Аберкромби и отправился на уровень Д.

Кабинет Баренбойма был меньше и не такой роскошный, как в дирекции «Фармы». Круглый черный глаз во внутренней двери заморгал, узнавая Карева, и гладкая деревянная плита сдвинулась в сторону. Он вошел в кабинет и сразу почувствовал знакомый аромат кофе, который всегда окружал Баренбойма во время работы.

— Привет, привет, Вилли! — Баренбойм, которого он увидел сидящим за красно-голубым столом, прошел через комнату и пожал Кареву руку. Глаза его сверкали. — Как хорошо, что ты пришел.

— Я тоже рад, что вижу вас.

— Вот и отлично, — сказал Карев, возвращаясь на свое место и указывая Кареву на свободный стул.

— Э-э… да, — признал Карев, подумав про себя, что вовсе не так отлично, ибо у него было всего несколько свободных дней. Только сейчас ему пришло в голову, что Баренбойм изо всех сил старается вести себя, как исправный, или, по крайней мере, не как остывший. Это напомнило ему, что соединяющая их связь искусственна и основана на практических целях.

— Ну и как там было? Отпуск удался?

— Да, было очень приятно, озеро Оркней в это время года прекрасно.

Лицо Баренбойма выразило нетерпение.

— Я не спрашиваю о пейзажах. Как твое вожделение?

Еще есть?

— А как же! — со смехом сказал Карев. — Даже слишком.

— Прекрасно. Я вижу, ты побрился.

— Я думал, так будет лучше.

— Конечно, но тебе следует начать пользоваться депиляторием. У твоего подбородка явно синеватый оттенок, а ты совершенно не похож на остывшего.

Карев почувствовал удовлетворение, но постарался скрыть его. «Та бабенка в самолете была, наверное, слепа», — подумал он.

— Еще сегодня я обзаведусь депиляторием, — заверил он.

— О нет, мой дорогой. Нельзя оставлять ни малейшего следа, который указал бы, что ты принял не обычный биостат. На что это будет похоже, если остывший купит депиляторий?

— Простите.

— Ничего, Вилли, но именно на такие мелочи нужно обращать внимание. Я дам тебе кое-что, прежде чем ты уйдешь. — Баренбойм посмотрел на свои пухлые ладони. — А теперь разденься.

— Простите?

Баренбойм кончиком пальца осторожно пригладил обе брови.

— Нам нужны пробы тканей с разных мест тела, — объяснил он, — чтобы проверить, как протекает процесс репродукции клеток, ну и, конечно, нужно будет исследовать количество сперматозоидов в сперме.

— Я понимаю, но думал, что это сделает кто-то из ваших биохимиков.

— Сделав результаты доступными всему персоналу лаборатории? О нет, спасибо. Правда, Мэнни лучший биохимик-практик, чем я, но дела задержали его на севере, поэтому я займусь тобой сам. Ни о чем не беспокойся, Вилли, дверь закрыта на ключ, а у меня есть опыт.

— Разумеется. Я сказал, не подумав.

Карев встал и с неприятным чувством, что дела принимают совершенно неожиданный оборот, снял одежду.

Только после получасового ожидания в аэропорту ему пришло в голову, что Афина, может быть, вовсе за ним не приедет. В это не слишком позднее послеобеденное время зал ожидания для пассажиров был почти пуст. Карев вошел в видеофонную будку, сообщил номер дома и нетерпеливо уставился на экран, ожидая ее появления. Впервые за десять лет их совместной жизни она не приехала встречать его, когда он возвращался из поездки. Мысленно он утешал себя, что только случайно именно сейчас впервые возвращается как остывший — так должна была считать она.

Цвета на экране сложились в двумерное изображение лица его жены.

— Здравствуй, Афина, — сказал он, ожидая ее реакции при виде его.

— А, это ты, Вилл, — апатично ответила она.

— Я жду в аэропорту уже более получаса и думал, что ты за мной не приедешь.

— Я забыла.

— О! — удивился он. Может, причиной была двумерность изображения, но на мгновение лицо Афины показалось ему чужим и враждебным. — Ну так я тебе напоминаю. Приедешь ты или нет?

— Как хочешь, — ответила она, пожимая плечами.

— Если для тебя это слишком тяжело, я возьму в аэропорту болид, холодно сказал он.

— Хорошо. До встречи.

Изображение расплылось, напоминая рой цветных светлячков, которые помчались в глубь серых бесконечностей.

Карев пощупал гладкую кожу на подбородке, и в нем поднялась, пронзая его, мощная волна чувств. Только через некоторое время он понял, что это… печаль. Афина была, пожалуй, единственным известным ему человеком, который вел себя со всеми абсолютно откровенно, и он безо всяких угрызений совести выворачивал наизнанку смысл сказанных ею несколько минут назад слов, если это отвечало перемене состояния ее духа. Она могла купить дорогую вазу и в тот же вечер разбить ее вдребезги, могла уговорить его поехать на выбранный ею курорт, а сразу по приезде отказаться от пребывания там. Кстати, неужели она годами паразитировала на его чувствах, клянясь, что ее любовь к нему ничуть не изменится после остывания, чтобы потом, спустя неполную неделю после этого факта, отнестись к нему с нескрываемым безразличием.

Он знал, что ответ на этот вопрос звучит однозначно: да.

Если Афина открыла, что Карев минус секс равняется нулю, то он не ждал с ее стороны никакой игры. Она тут же с жестокой легкостью сказала бы ему это в глаза и принялась строить свою жизнь заново. Размышляя об остывании, он предвидел, что их супружество выдержит максимум год, однако допускал возможность, что оно продлится месяц или даже неделю. «Я должен ей все рассказать! — мысленно кричал он. — Я должен немедленно ехать домой и рассказать всю правду о Е.80».

Толкнув плечом дверь, он вышел из будки и побежал нанимать болид. По дороге домой, мчась под многотонным давлением сжатого воздуха, он мысленно повторял, что скажет ей. Пробы, взятые Баренбоймом, показали хорошие результаты, значит он, Карев, является и бессмертным, и мужчиной. Значит, их супружество начнется как бы сначала и выдержит неопределенно долгое время. Он собирался сказать ей правду, продемонстрировать ее всей силой своих чувств. У нас будут дети, мелькнуло у него в голове, и мысль эта успокоила его дрожащие пальцы. Как только кончится действие последней противозачаточной таблетки, которую я принял, мы позаботимся о ребенке.

Когда Карев ставил нанятый болид на площадке возле дома, окна куполодома заполняла матовая чернота. Он вошел через главный вход и увидел, что внутри тоже почти полная темнота, нарушаемая только блеском звездных фигур, спроецированных из проектора на крышу. Все разделительные стены были убраны, и в первый момент он подумал, что Афина куда-то вышла, но тут же заметил, что она лежит на софе, глядя на вращающиеся вверху созвездия. Подойдя к пульту климатизации, он наполнил дом солнечным светом.

— Я уже здесь, — заявил он, хотя это и было лишним. — Приехал как мог быстро.

Афина не шевельнулась.

— Ты меня удивляешь, Вилл. Факт, что ты сделал из себя евнуха, нисколько не затормозил тебя. И это прекрасно, — сказала она с такой холодной яростью, что он даже испугался.

— Я должен с тобой поговорить, Афина. У меня для тебя новость.

— А у меня для тебя, дорогуша. Держи! — воскликнула она, бросая ему маленький блестящий предмет, который он поймал в воздухе. Это был серебряный кружок, в середине которого виднелось красное пятнышко.

— Ничего не понимаю, — медленно сказал он. — Это похоже на указатель беременности.

— Это именно он и есть. Я вижу, что нейтрализация не повредила твоим глазам.

— Но я по-прежнему не понимаю… Чье это?

— Как это чье? Конечно, мое. — Афина села и повернулась к нему лицом. Ее левое веко явно опустилось. — Я лизнула его сегодня утром, и он вот так мило покраснел.

— Но это же невозможно. Ты не можешь быть беременна, ибо последний раз я принимал таблетку месяц назад и… — Карев замолчал, на лбу его выступил холодный пот.

— Наконец-то ты понял. — Левый глаз Афины почти полностью закрылся, а ее лицо, застывшее, как у жрицы, выражало немую ярость. — Ты нисколько не ошибся относительно меня, Вилл. Оказывается, я не могу жить без регулярных сношений. Не прошло и двух дней после твоего отъезда, а я уже имела в нашей постели другого. Или лучше сказать, что это он имел меня в нашей постели?

— Я не верю тебе, — сказал он слабым голосом. — Ты лжешь, Афина.

— Ты так думаешь? Тогда смотри. — Она взяла с туалетного столика еще один кружок и с миной мага, показывающего фокус, положила его себе на язык. В глазах ее появилось холодное веселье, когда она вынула кружок изо рта и продемонстрировала его. На стороне, которая касалась языка, в центре появилось темно-красное пятнышко. — Что ты скажешь на это?

— Что скажу? Послушай. — Окружающая его комната удалилась куда-то в звездное пространство, а сам он слушал, как его помертвевшие губы выговаривают Афине все, что он о ней думает. Он повторял все известные ему ругательства так долго, что они потеряли смысл от множества повторений.

Афина насмешливо улыбнулась.

— Отличное представление, Вилл, — сказала она, — но словесное насилие не заменит настоящего.

Карев посмотрел на свои руки. Каждый палец в отдельности, независимо от остальных, совершал маленькие движения.

— Кто это был? — спросил он.

— Почему ты спрашиваешь?

— Я хочу знать, кто является отцом.

— Хочешь заставить повернуть вспять то, что он сделал?

— Скажи мне это сейчас же. — Карев громко проглотил слюну. — Советую тебе сказать мне.

— Ты мне надоел, Вилл, — ответила Афина и закрыла глаза. — Прошу тебя, уйди.

— Хорошо, — сказал он после паузы, которая тянулась, казалось, бесконечно долго. — Я уйду, ибо, оставшись, я убью тебя. — Даже в его ушах слова эти прозвучали бессильно.

Блаженно улыбающаяся Афина продолжала лежать на софе, когда он вышел из дома, вернулся к своему болиду и уехал.

Глава 5

— Моя жена беременна, — объявил Карев, старательно выговаривая слова, и выпил кофе, ожидая реакции, которая последует.

За красно-голубым столом Баренбойм и Плит образовывали как бы маленькую живую картину, в точности такую же, как в тот день, когда Карев впервые посетил кабинет председателя. Руки у Баренбойма были сложены как для молитвы, и он смотрел поверх них глубоко посаженными глазами, а Плит с довольным лицом подскакивал на своем невидимом викторианском стуле, его покрасневшие глаза блестели, а губы образовывали остро выгнутую вверх дугу.

— Ты уверен в этом, Вилли? — спросил Баренбойм голосом, который не выражал никаких чувств.

— Полностью. Она проверила это два раза.

— Когда это произошло?

— На прошлой неделе, — ответил Карев, любой ценой желая скрыть то, что чувствовал под двухсотлетним взглядом Баренбойма. Хотел он утаить и тот факт, что его личные супружеские обязанности подчеркивают результаты эксперимента за миллиард долларов.

— Итак, уже нет ни малейших сомнений. Это последнее доказательство, что Е.80 оправдал свое назначение.

Что скажешь, Мэнни?

Плит коснулся пальцами висящей у него на груди золотой безделушки в форме сигары, и его губы выгнулись в еще более острую дугу.

— Полностью с тобой согласен, — сказал он. — Именно этого мы и ждали.

Оба удовлетворенно переглянулись, понимая друг друга без слов способом, доступным только остывшим, живущим много десятков лет.

— А что дальше? — вставил Карев. — Вы сообщите это общественности?

— Нет! — воскликнул Баренбойм, наклоняясь над столом. — Еще не сейчас. Соблюдение тайны в эту минуту важнее, чем когда бы то ни было, до тех пор, пока химический состав субстанции Е.80 не будет защищен патентом.

— Понимаю.

— Кроме того, надеюсь, Вилли, ты не обидишься на меня за эти слова, хорошо было бы подождать конца беременности, чтобы убедиться, будет ли она доношена, а ребенок родится нормальным.

— Нет, я не обижусь.

— Отличный ты парень! — Баренбойм откинулся на стуле. — Мэнни! Ну и дурни же мы! Сидим тут и говорим только о делах, и совсем забыли поздравить нашего молодого коллегу.

Плит расцвел так, что его красное, как будто начищенное щеткой лицо покрыл еще более сильный румянец, но ничего не сказал.

Карев глубоко вздохнул.

— Не нужно меня поздравлять, — сказал он. — Честно говоря, мы с Афиной расстались. На какое-то время, конечно, на пробу.

— Да? — Баренбойм нахмурил брови, изображая беспокойство. — Немного странное время для разлуки.

— Это длится у нас уже около года, — солгал Карев, вспоминая, как выскочил из куполодома через несколько секунд после оскорбления Афины. — А поскольку мы ждем ребенка, для нас это может быть лучшим, последним шансом, чтобы сориентироваться, что собственно нас соединяет. Надеюсь, это не перечеркнет ваших планов.

— Конечно, нет, Вилли. Но что ты собираешься делать сейчас?

— Именно об этом я и хотел с вами поговорить. Я знаю, что моя особа важна для изучения Е.80 — мистер Плит назвал меня подопытным кроликом за миллиард долларов, — но я хочу на какое-то время уехать за границу.

Баренбойм остался невозмутим.

— Это можно устроить без труда, — сказал он. — У нас есть филиалы в разных городах всего мира, впрочем, тебе об этом говорить не надо. Куда ты хотел бы отправиться?

— Я думал не о должности в городе, — ответил Карев, беспокойно вертясь на стуле. — «Фарма» по-прежнему заключает контракты с бригадами антинатуристов?

Баренбойм сначала взглянул на Плита и только потом ответил.

— Да. У нас меньше контрактов, чем прежде, но мы по-прежнему поставляем и применяем биостаты во многих оперативных районах.

— Именно этим я и хотел бы заняться, — сказал Карев, торопившийся высказать свое мнение прежде чем его прервут. — Я знаю, что в такой ситуации не имею права рисковать, но мне хочется на некоторое время бросить все. Я хотел бы пойти добровольцем в бригаду антинатуристов.

Он замолчал, ожидая отказа Баренбойма, но, к его удивлению, председатель кивнул головой, а на лице его появилась улыбка.

— Значит, хочешь остудить парочку натуристов? — поинтересовался он. Знаешь, иногда они выбирают смерть…

Это тебя не пугает?

— Пожалуй, нет.

— Как ты сам сказал, Вилли, с точки зрения нашей фирмы в игре появляется некоторый риск, — говоря это, Баренбойм снова взглянул на Плита. — Однако, с другой стороны, благодаря этому ты на несколько месяцев исчезнешь из поля зрения, что было бы совсем неплохо. С момента подачи патента вопрос обеспечения безопасности станет еще более трудным. Как ты считаешь, Мэнни?

Плит улыбался своим мыслям.

— В этом много правды, но я не уверен, понимает ли наш молодой коллега, во что хочет влезть. Навязывание кому-то бессмертия против его воли является худшим видом насилия над человеком.

— Вздор! — резко запротестовал Баренбойм. — Я убежден, что Вилли продержится в бригаде антинатуристов несколько месяцев. Правда, сынок?

В первый момент Карев не знал, что ответить, но потом вспомнил Афину и понял, что должен немедленно отправиться в далекое путешествие, на случай если бы простил ее, охваченный слабостью или безумием.

— Я справлюсь, — с горечью ответил он.

Часом позже он спускался на скоростном лифте вниз, имея в саквояже официальный перевод в группу «Фармы» в бригаде антинатуристов. Поскольку несколько минут назад кончился рабочий день, внизу было еще полно людей.

Он с интересом смотрел на проходящих мимо техников и служащих, задумываясь, почему факт, что он отправляется в Африку, делает всех какими-то странными. Я, наверное, сплю, подумал он. Слишком легко все это получилось…

— Привет, Вилли, — раздался за его спиной чей-то голос. — Я не ослышался? Говорят, ты вырываешься в мир из-под опекунских крыльев «Фармы». Не могу в это поверить. Скажи, что это не так.

Повернувшись, Карев заметил заросшее лицо Рона Ритчи, высокого блондина, исправного двадцатидвухлетнего парня, работавшего в отделе биопоэзы на должности младшего координатора продажи.

— Все это правда, — ответил он. — Я не мог больше выдержать на одном месте.

Ритчи сморщил нос и улыбнулся.

— Я горжусь тобой, парень. Другие в твоем возрасте, те, что только что закрепились, начинают изучать философию, а ты, прыгая от радости, едешь в Бразилию.

— В Африку.

— Во всяком случае куда-то далеко. Пойдем отметим это, выпьем, покурим.

— Но… — Карев умолк, поскольку только сейчас до него дошло, что он потерял жену и дом, в котором мог бы провести вечер. — Последнее время я много пил и теперь хочу ограничиться.

— Да брось ты! — Ритчи обнял Карева за плечи. — А ты подумал, что, может, я уже никогда тебя не увижу? Для одного из нас это стоит нескольких тостов.

— Пожалуй, да.

Карев всегда считал, что его ничто не связывает с Ритчи, но выбирать приходилось либо его общество, либо вечер в одиночку. Еще недавно он ждал, что Баренбойм пригласит его на ужин или потратит несколько часов, чтобы обговорить уход из конторы, однако формальности уладили с фантастической быстротой, после чего Баренбойм и Плит покинули его, отправляясь на какую-то встречу. И хотя выезд в Африку был исключительно его мыслью, он, непонятно почему, чувствовал себя так, будто от него избавляются.

— Вообще-то я охотно бы выпил, — сказал он.

— Это я понимаю. — Ритчи потер руки, открыв в улыбке узкий ряд зубов. — Куда отправимся?

— К Бомонту, — ответил Карев, мысленно видя перед собой стены цвета табака, глубокие кресла и десятилетнее виски.

— В рай такие идеи. Пойдем, я отвезу тебя в местечко получше. — Ритчи открыл дверь и торопливо зашагал, как будто его тянула вперед какая-то невидимая сила. На своих худых мускулистых ногах он в несколько шагов пересек холл под аккомпанемент смеха группы девушек, которые только что вынырнули из бокового коридора. Среди них была Марианна.

— Марианна, у меня еще не было случая сказать тебе, — заговорил с ней Карев. — Я здесь сегодня последний день…

— Я тоже, — оборвала она его, глядя на удаляющегося Ритчи. — Прощай, Вилли.

Она равнодушно повернулась, а Карев машинально коснулся рукой лишенного щетины лица. Разозленный, он некоторое время провожал ее взглядом, а потом быстро двинулся к двери, чтобы догнать Ритчи. Его молодой коллега жил недалеко, а потому ездил на автомобиле с низкой подвеской, который казался странным в сравнении с комфортабельным, более стабильным болидом. Карев плюхнулся на пассажирское кресло возле Ритчи и стал мрачно смотреть в боковое окно. Он был потрясен реакцией Марианны, которая вдруг перестала видеть в нем человека. В душе он задавал себе вопрос, задело бы это его так сильно, если бы он действительно остыл? Афина была его женой, и он скорее от нее ждал именно такой перемены, зато Марианна была простой женщиной, которая когда-то регулярно давала ему понять, что пойдет за ним, если он позовет, и по каким-то необъяснимым причинам был уверен, что его мнимое закрепление не повлияет на их дружбу.

— Вот мы и прибыли, — сказал Ритчи, въезжая на стоянку.

— Прибыли? А куда?

— В «Святыню Астарты».

— Езжай дальше, — буркнул Карев. — Даже когда я был исправен, меня никогда не тянуло в бордели, а…

— Не волнуйся, Вилл, — прервал его Ритчи и выключил двигатель. — Никто не заставляет тебя подниматься наверх, и, надеюсь, ты не против, чтобы я немного заработал.

Кареву снова показалось, что им манипулируют, что его водят за нос, но он вышел из машины и пошел ко входу в «Святыню». К ним подошла стройная девушка, одетая блеском, испускаемым голубовато-фиолетовым световым ожерельем, и протянула кассету для денег. Окинув взглядом гладко выбритый подбородок Карева, она тут же перестала интересоваться им и повернулась к Ритчи, который вынул из сумки стодолларовую банкноту и бросил ее в кассету.

— Астарта приглашает вас в свое жилище, — прошептала девушка и провела их в большой бар, занимавший весь первый этаж здания.

— Не понимаю, — сказал Карев. — Мне казалось, что деятельность этих заведений заключается в том, что девушки платят вам, а не наоборот.

Ритчи тяжело вздохнул.

— Неужели все бухгалтеры такие непрактичные? Конечно, они нам платят, но и заведение должно иметь с этого какой-то доход. Эти сто долларов за вход обеспечивают ему избранность и покрывают расходы на содержание, а люди вроде меня все равно зарабатывают, получая плату от девушек.

— О! И сколько же составляет эта плата?

Ритчи пожал плечами, проталкиваясь сквозь толпу к бару.

— Двадцать новых долларов за успокоение.

— Теперь я понимаю, почему это заведение приносит доход, — насмешливо сказал Карев.

— Что это за намеки, ты, яйцо из холодильника? — резко спросил Ритчи. — Думаешь, что я не верну этой сотни?

Подожди — и увидишь сам. Что ты пьешь?

— Виски.

Ритчи добрался до зеркальной стойки и приложил к глазу автобармена свой кредиск.

— Одно шотландское и одно заправленное, — сказал он в зарешеченное отверстие.

Из другого отверстия показались два запотевших стакана. Край одного из них светился нежным розовым светом, показывая, что он содержит что-то еще, кроме алкоголя.

Карев взял ничем не выделяющийся стакан и, хлебнув слегка успокаивающий напиток, критически осмотрелся.

Большинство присутствующих были исправными разного возраста. Девушки, одетые в световые ожерелья, кружили между столиками и кабинами как колонны застывшего огня. В зале находились и несколько остывших, одетых, как он с облегчением заметил, совершенно обычно и разговаривающих с приятелями самым обычным образом.

— Будь спокоен, Вилли, — сказа/т Ритчи, как будто читая в мыслях Карева. — Это нормальное заведение, и никто не будет на тебя наговаривать.

Сомнения, охватившие Карева при мысли о проведении всего вечера в обществе Ритчи, вдруг усилились.

— Я не особый любитель запретов, — равнодушно сказал он, — но разве ты не знаешь, что остывшие мужчины не любят, когда их причисляют к потенциальным гомосексуалистам?

— Прошу прощения, профессор. А что я такого сказал?

— Почему кто-то должен на меня наговаривать?

— Я уже сказал, что прошу прощения. — Ритчи одним глотком выпил содержимое стакана и улыбнулся. — Не горячись так, парень. Я считаю, что все запреты нужно нарушать. Это единственный интеллигентный образ жизни.

— Все запреты?

— Точно.

— Ты в этом уверен?

— Абсолютно. — Ритчи отставил стакан. — Выпьем еще по одной, предложил он.

— На, попробуй это, я едва пригубил.

Сказав это, Карев оттянул в поясе брюки Ритча и вылил туда содержимое своего стакана, после чего отпустил эластичный материал, который с треском вернулся на место.

— Что ты… — выдавил Ритчи, у которого слова застряли в горле. — Что ты делаешь?

— Нарушаю запрет, касающийся вливания алкоголя кому-нибудь в брюки. Я тоже хочу жить интеллигентно.

— Ты что, спятил? — Ритчи посмотрел на мокрое пятно, спускающееся вниз по его брюкам, потом с растущим гневом, сжимая кулаки, поднял взгляд на Карева. — За то, что ты сделал, я тебя в отбивную превращу.

— Попробуй, — серьезно ответил Карев. — Но помни, что тогда ты потеряешь сто долларов, которые заплатил за вход сюда.

— Значит, ребята не ошибались относительно тебя.

— В каком смысле?

— В таком. Что ты такой же подозрительный, как, часы за два доллара. Ритчи резко придвинул свое лицо к лицу Карева. — Мы все знаем, почему Баренбойм так тащит тебя вверх. Куда это вы пропали, когда уехали якобы в Пуэбло?

Карев, который за всю сознательную жизнь никого не избил, ударил Ритчи кулаком по шее. Правда, нанес он удар не профессионально, но более высокий Ритчи свалился на колени, хрипя и с трудом хватая воздух. Откуда ни возьмись, из полумрака выскочила группа крепких женщин в кожаных шлемах на головах. Они схватили Карева за руки и вывели из бара. В холле его некоторое время подержали неподвижно перед теледетектором, чтобы компьютер запомнил его лицо и внес в список нежелательных посетителей, потом свели по лестнице вниз и отпустили.

Входящие в «Святыню» мужчины высказывали шутливые предположения, по какой это причине выбрасывают из борделя остывшего, но ему было все равно. Долгое время в нем нарастало желание ударить кого-нибудь, и он был благодарен Ритчи за то, что тот дал повод для этого. В правой руке, как воспоминание нанесенного удара, осталось покалывание, похожее на электрические импульсы, и мысленно он почти согласился с Афиной.

Только гораздо позднее, когда он выпил множество виски, его стала мучить мысль о том, что Ритчи — вовсе не близкий его знакомый — выражался так, будто знал о его «тайных» связях с Баренбоймом. А ведь Баренбойм, и Плит делали все, чтобы не допустить утечки информации, указывающей на связь Карева с Е.80. Неужели совершена ошибка?

Погружаясь в сон, он думал об опасностях, а потом ему снова снилось, что у него тело из стекла.

Глава 6

Утреннее небо над аэропортом, ясное, чистое и безоблачное, если не считать огромного столба тумана, окружающего туннель тихих стартов, слепило глаза. Относительно теплый воздух сразу над землей попадал в него из-за несовершенства создающего его магнитного поля и быстро поднимался вверх, превращая туннель в невидимый реактивный двигатель, выбрасывающий газы в верхние слои атмосферы. Карев, прибывший в аэропорт заранее, посмотрел старт нескольких самолетов, которые подъезжали к основанию столба из туч, поднимались вертикально вверх и исчезали. Он напрягал глаза, пытаясь увидеть, как вверху они выскакивают из столба и ложатся на курс, но от напряжения глаза разболелись, и он бросил это занятие.

Вскоре он понял, что ошибся, приехав в аэропорт так рано. Кратковременное действие выпитого вчера алкоголя прошло, оставив ему взамен плохое самочувствие, к тому же у него было слишком много времени для обдумывания своего ближайшего будущего. Вполне возможно, что еще сегодня он примет участие в боевой акции бригады антинатуристов. Каждый раз эта мысль одинаково потрясала его, и он вглядывался в далекие вершины Скал истых Гор со смешанным чувством ностальгии и горечи. Я не хочу ехать в Африку, думал он. И уже совсем не хочу иметь дело ни с какими натуристами. Что я здесь делаю? В нем вдруг вновь проснулся гнев на Афину.

Ругаясь про себя, он двинулся в сторону ряда телефонных будок, но вспомнил, что говорить ей нечего. Конечно, он мог сообщить ей, что уезжает за границу, но ведь было известно, что когда компьютер «Фармы» введет вызванные его отъездом изменения в кредитную систему, то автоматически уведомит ее об этом. Что же касается чувств, то он хотел сказать ей: «Смотри, что ты наделала. Из-за тебя я еду в Африку, где могу погибнуть от рук какого-нибудь натуриста». Но ему не было дано пережить даже такого детского удовлетворения, отчасти из-за гордости, отчасти потому, что человек, которому он хотел это сказать, — прежняя Афина, перестал существовать. Что он мог получить от разговора с враждебно смотрящей на него незнакомкой, которая жила теперь в теле Афины? Он понял, что гордился когда-то своим старомодным, моногамным супружеством — связью, пережившей его мнимую импотенцию всего на несколько часов. Даже то, как она сообщила ему эту новость, говорило о многом. По ней не было видно никаких признаков сожаления или других чувств, за исключением презрения к тому бесполому предмету, который когда-то был ее мужем. И это спустя несколько часов!

Спустя несколько паршивых…

Он вдруг заметил, что люди в зале ожидания для отлетающих внимательно смотрят на него, перестал сжимать руки на саквояже и вымучено улыбнулся одетой в розовое женщине, сидевшей рядом, держа на коленях грудного младенца. Она не отреагировала, только вглядывалась в него, пока он не отвернулся и пошел к автомату с чаекофе. Повернув диск, он заказал порцию горячей жидкости, рассеянно выпил ее, а когда объявили его рейс, встал на движущуюся ленту рядом с другими летящими на Восток пассажирами. Первое содрогание ленты, напомнившее о начале путешествия, наполнило его паническим страхом.

Заставив себя расслабиться, он стал дышать равномерно и делал это до входа на борт самолета, где его внимание поглотило беспокойство о собственной безопасности во время полета.

За сорок лет своей жизни он совершил не менее тысячи путешествий на самолетах и не мог вспомнить ни одного, во время которого не заметил бы какого-нибудь маленького, но потенциально смертельного дефекта в самой машине или в ее оборудовании. Это мог быть едва ощутимый запах горящей изоляции, влажный след на швах баков на крыше или какой-то необычный тон в шуме двигателя — мелочи, на которые не обратит внимания профессионал, но которые слишком бросаются в глаза интеллигентному дилетанту.

На этот раз ему не понравилась бутылка со сжатым газом, которая в случае катастрофы должна была заставить выскочить из обшивки кресла перед ним большой пластиковый мешок, который предохранял от сотрясения. Бутылка показалась ему слегка искривленной относительно шейки баллона, и у него появилось подозрение, что крышка отошла, а газ улетучился.

Он хотел спросить стюарда, как часто проверяют бутылки с газом, но тут рядом с ним заняла место какая-то пассажирка. Она была одета в розовое и безуспешно пыталась отцепить ремни сумки, в которой находился ребенок.

Это была та самая женщина, которая сидела возле него в зале ожидания.

— Вы позволите? — обратился он к ней, а затем освободил край одного из пластиковых покрывал сумки от пружинного замка на ремне, и тот без труда расстегнулся.

— Спасибо, — сказала пассажирка.

Она вынула молчащего ребенка и посадила его себе на колени. Карев сложил сумку и сунул ее под сиденье, а потом откинулся в кресле, думая, сказать ли соседке, что застежка на ремне выглядит опасно слабо. В конце концов он решил этого не делать — пассажирка относилась к нему с явным недоверием, даже враждебностью, — но все же не перестал думать, какой странной показалась ему на ощупь стальная обшивка. В одном месте металл был тонким, как бумага, как будто — откуда-то из глубины сознания всплыла беспокоящая мысль — им пользовались слишком долго. Современные виды стали служили много десятков лет прежде чем…

Он откинул со лба волосы и под защитой этого жеста искоса взглянул на незнакомку. Ее бледное лицо с правильными чертами казалось нормальным и сдержанным, и он немного успокоился, почти стыдясь того, что только что подумал. Когда двести лет назад стали доступны усовершенствованные биостаты, власти быстро установили, где кроется основная возможность злоупотребления ими. Нелегальное введение биостатов особам несовершеннолетним каралось так сурово, что подобные случаи были почти неизвестны, хотя в самом начале отметили ряд странных и неприятных эпизодов. Самыми частыми и наиболее трудными для искоренения оказались злоупотребления биостатами, которые совершали родители в отношении собственных детей. Влюбленные в своих чад матери, часто такие, которые не подлежали продолжению жизни в бесконечность, пробовали остановить время, обессмертив своих детей, когда те были еще маленькими. Вместе с введением фактора неизменности в механизм воспроизведения клеток, физическое развитие ребенка прекращалось. То же самое происходило и с умственным развитием, поскольку складкообразование мозга, необходимое для увеличения площади коры, становилось невозможным. Ребенок, навсегда «замороженный» в возрасте трех лет, со временем мог стать очень развитым, даже ученым, но имея закрытую дорогу к высшим функциям разума, оставался в сущности вечным ребенком.

Бывали случаи злоупотребления биостатами по чисто деловым причинам. К самым громким принадлежало дело Джона Сирла, мальчика с удивительным сопрано, которого родители «заморозили», когда ему было одиннадцать лет, только по той причине, что он был единственным кормильцем семьи. Этот случай, как и большое количество молоденьких актеров, которые долго оставались подозрительно инфантильными, заставил ввести суровые законы и точный контроль за производством и распределением биостатов. Легальное введение средства несовершеннолетним случалось теперь только в случае неизлечимой болезни. Обеспечивая организму больного ребенка неизменность, его спасали от преждевременной смерти, что, однако, не решало моральной проблемы, заключающейся в том, что болезнь сохранялась и укреплялась. Даже тогда, когда дальнейшее развитие медицины обеспечивало смертным соответствующие лекарства, страдающий той же болезнью бессмертный ребенок оставался неизлечимо больным, поскольку образ его тела был закодирован в клетках раз и навсегда.

Еще одной из проблем было использование биостатов в неуместных целях. В период горячего соперничества между фирмами-производителями, когда каждый день расходовались целые состояния, чтобы спасти всех больных, стоящих на пороге смерти, оказалось, что некоторые люди одаряют бессмертием своих собак и кошек. Введенные со временем инструкции ограничивали употребление биостатов ветеринарами, но конные скачки и другие развлечения, в которых настоящий возраст животных играл важную роль, пережили землетрясение. Благодаря тому, что биостаты приводят каждый нормальный здоровый организм в отличную форму, родилась мода на мясо бессмертных коров, овец и свиней, которая так никогда и не исчезла, даже к концу двадцать второго века…

Почувствовав на себе чей-то взгляд, Карев повернул голову. Ребенок, сидевший на коленях матери, откинул одеяло, и его розовое, кукольное личико освещал теперь яркий свет, льющийся в окна самолета. Два голубых глаза мудрых, хотя и запертых в состояние непрерывного психоза из-за детской неспособности отличать свое «я» от внешнего мира, — смотрели на Карева. Он инстинктивно отпрянул, когда младенец вытянул к нему пухлую ручку. Заметив его реакцию, мать прижала ребенка к груди. Некоторое время она вызывающе смотрела Кареву в глаза, затем взгляд ее скользнул в сторону и остановился где-то на горизонте личной вселенной, в которую не имел доступа ни один мужчина.

Шестимесячный ребенок, со страхом подумал он. Младенец выглядел шестимесячным, но вполне возможно, что ему было столько же лет, сколько и Кареву. Еще какое-то время он вслушивался в нарастающий стон двигателей самолета, затем встал с кресла и прошел назад в поисках свободного места. Единственное незанятое находилось возле бортового стюарда. Карев тяжело опустился в свободное кресло и сидел, постукивая пальцем по зубам.

— Она действовала вам на нервы? — сочувственно спросил стюард.

— Кто?

Стюард кивнул в начало салона.

— Миссис Дениер, Летучая Голландка, — объяснил он. — Иногда мне кажется, что она должна платить за два билета.

— Вы ее знаете?

— Все, летающие по трассе до Лиссабона, знают миссис Дениер.

— Она часто путешествует? — спросил Карев, стараясь выказать только легкий интерес.

— Не так часто, как регулярно. Каждый год, весной.

Кажется тридцать лет назад на этой трассе разбился самолет, в котором летела она, ее муж и ребенок. Муж погиб.

— О! — сказал Карев и подумал, что не хочет больше ничего знать. Он глубоко вдохнул воздух, пахнущий пластиком, и выглянул в окно. Самолет как раз двинулся с места.

— Она отсидела десять лет за введение биостата ребенку и с тех пор нет весны, чтобы она не появилась.

— Неслыханная история.

— Похоже, таким образом она хочет воскресить прошлое или ищет такой же смерти, но я в это не верю. Наверное, у нее дела по ту сторону океана. Женщины так долго не отчаиваются.

Самолет доехал до центра стартового туннеля, и рев двигателей достиг предела. Этой фазы полета Карев больше всего не выносил: когда машина начинала подниматься, у нее не было достаточной скорости, а у пилота времени для реакции, чтобы ее спасти, если бы отказали двигатели.

Кареву захотелось отвлечься мыслями от полета.

— Простите, — сказал он. — Это все двигатели.

— Я сказал, что женщины не ходят в трауре так долго.

— Как долго?

— Из того, что я знаю, не менее тридцати лет. Трудно поверить, правда?

Карев покачал головой, думая о перетертом замке сумки. Невозможно, чтобы он износился до такой степени за тридцать лет. Входя в атмосферу, самолет подозрительно закачался, и Карев, держась за подлокотники кресла, задал себе вопрос, не исполнится ли сегодня желание миссис Дениер.

Глава 7

Было далеко за полдень, когда самолет Объединенных Наций из Киншасы, скользя с почти баллистической скоростью на северо-восток, пролетел над редкими постройками округа Нувель Анверс и заложил вираж в сторону лесной поляны.

Когда в тот же день, только раньше, Карев летел самолетом из Лиссабона, он с надеждой смотрел на редко растущие деревья и кусты, придававшие североафриканской саванне идиллический вид. Он имел весьма туманное понятие о том, где располагается бригада антинатуристов, которой «Фарма» по контракту доставляла лекарства, и если бы оказалось, что где-то в районе похожей на парк саванны, ближайшие несколько месяцев прошли бы почти приятно.

Однако пейзаж медленно изменялся, и в данный момент самолет мчался над вечнозелеными джунглями, в которых, казалось, мог без следа пропасть не только он сам, но и все человечество. Его настроение отчаяния и самобичевания еще более углубилось. Он должен был отбросить безумную мысль вступить в бригаду антинатуристов в то серое утро разрыва с Афиной. Служба в бригадах проходила на основе добровольности, поэтому, если бы он пошел на попятный, это произвело бы еще меньшее впечатление, чем его первое решение вступить в них. В этом был он весь: когда ситуация требовала решительности, он покорно приспосабливался, когда же разум подсказывал уступчивость, тогда, наперекор логике, он становился несгибаемым.

Когда машина описывала вираж в сонном, желтом воздухе, Карев на мгновение увидел в нескольких километрах к северу локализованную бурю. Он успел только взглянуть высоко в небо и заметить едва уловимое напряжение полей управления погодой, как тут же вверх поднялись деревья, закрывая обзор. Машина остановилась в конце поляны, и рев двигателей смолк. Карев расстегнул ремни, встал и двинулся к выходу за четырьмя другими пассажирами, бородатыми, молчаливыми исправными. Они спустились по лесенке на примятую траву, где их ждала машина, тут же отъехавшая в сторону просвета между деревьями. Карев остался один, чувствуя себя совершенно потерянным. Он как раз выглядывал через люк, вдыхая насыщенный влагой воздух, когда из кабины управления вышла пилотка — крепкая блондинка в голубой форме Объединенных Наций.

Она посмотрела на него с ироничным сочувствием, за что он был ей глубоко признателен.

Кивнув головой на частокол деревьев, он спросил:

— Можете вы мне сказать, как добраться до ближайшей цивилизации?

— А кого вы представляете? «Фарму»? — спросила блондинка с акцентом, выдающим в ней англичанку или австралийку.

— «Фарму», — подтвердил он, ободренный тем, что услышал название своей фирмы в совершенно незнакомом месте.

— Не беспокойтесь, они скоро будут здесь. Я привезла кое-что для них. Советую вам сесть и отдохнуть до прибытия грузовика. Здесь такая влажность, что человек раз-два — и падает с ног. — Она взглянула на его лишенный растительности подбородок и стянула блузку, открыв полный, но очень женственный торс. — На будущей неделе я возвращаюсь в Лапландию, поэтому, пока можно, пользуюсь даровым витамином D, — объяснила она. Бросив блузку на кресло, она села на лесенке, делая глубокие вдохи, как будто хотела максимально подвергнуть груди действию солнечных лучей.

Сердце Карева стучало, как молот, он не предвидел всех последствий игры в остывшего. Правда, всемирная мода отошла от демонстрации женской наготы, но женщины обычно не слишком жаловали давно принятые нормы поведения, если оказывались в обществе остывших мужчин.

— Я подожду внутри, — сказал он. — Моя кожа боится солнца.

Он сел, удивленный впечатлением, которое произвела на него не слишком привлекательная женщина. Внутренность машины нагрелась, и Карев закрыл глаза. Он чувствовал себя виноватым, что обманул пилотку, и это действовало на него, как катализатор…

Он не знал, сколько прошло времени до момента, когда его разбудило хлопанье дверцы автомобиля. Подойдя к люку, он спустился по лесенке на вытоптанную траву, где снова одетая блондинка тихо разговаривала с низким мужчиной, который своими мускулистыми плечами напоминал атлета-тяжеловеса. У пришельца был большой живот, натягивавший тонкую ткань полевого мундира Объединенных Наций, и, хотя он был сед и лыс, лицо его покрывала серебристая щетина, говорившая всем и каждому о его исправности.

— Меня зовут Феликс Парма, я начальник транспорта, — представился он Кареву зычным голосом с шотландским акцентом. — Прошу прощения за опоздание. Компьютер предупредил о вашем приезде, но я немного проспал.

Нужно было прийти в себя после вчерашнего.

— Ничего страшного, — ответил Карев и пожал протянутую ему руку, болезненно переживая насмешку, читавшуюся в глазах пришельца, внимательно разглядывавшего его лицо. Его задело, что, хотя от Пармы пахло потом, именно из-за него пилотка вновь надела блузку. — Вы работали допоздна? спросил он.

— Ну, скажем, что работал. — Короткой пантомимой Парма дал понять, что пил, и усмехнулся. Карев заметил сетку жил на его курносом носу. — А вы? Любите выпить?

— Бывает. При особых случаях. — Карев почувствовал возникшую симпатию к этому физически крепкому исправному, который приехал неизвестно откуда и разговаривал с ним вполне понятным языком. Правда, Кареву было интересно, почему Парма предпочел так постареть и не закрепился, но во всем другом он мог видеть в нем приятеля.

— Вы были когда-нибудь в Африке?

— Нет.

— В таком случае это «особый» случай. Что ты на это скажешь, Вильям?

— Не «особые» только те, которых нет, — ответил Карев, мысленно задавая себе вопрос: «Зачем Афина это сделала?»

— Выпьем, — заявил Парма таким тоном, как будто принимал важное решение. — Помоги мне носить ящики.

Пока Карев таскал вместе с ним от транспортного люка до грузовика больше десятка герметически закрытых контейнеров, пилотка причесывалась, сидя на лесенке для пассажиров. Интересно, подумал он, она делает это для Пармы или нет? В мире, в котором зрелые женщины значительно превосходили численностью исправных мужчин, ему приходилось видеть еще более странные пары. Перетащив все ящики, Парма небрежно помахал рукой на прощание и сел за руль.

— Едем, Вильям, — буркнул он. — Девушка ничего себе, но раз мы собрались выпить, не будем терять времени. — Он завел двигатель, и они, трясясь и подскакивая, поехали через поляну. Оглядываясь назад, чтобы в последний раз взглянуть на блондинку, Карев снова заметил удаленную на несколько километров бурю со странно локализованными границами — клубящаяся колонна пыльной серости и грозного пурпура, рисующаяся на фоне заходящего солнца, как гриб ядерного взрыва.

Карев коснулся руки Пармы и, указывая на это явление, спросил:

— Что там происходит?

— Это и есть наша боевая акция, — ответил Парма.

Грузовик резко повернул и въехал на темнеющую уже дорогу, вырубленную в равнодушном лесу. — Там мы и работаем.

— Не понимаю. Перед посадкой я видел поля управления погодой, но… Доставка с Атлантики такого количества воды должна стоить кучу денег.

— Игра стоит свеч. Эта буря локализована точно над деревней натуристов. Уже три недели. Официально это фрагмент акции по уменьшению влажности воздуха в этом районе Африки, но настоящая причина в другом.

— Три недели без перерыва? — недоуменно спросил Карев. — В таком случае, что происходит с людьми внизу?

— Мокнут и размокают, — со смехом ответил Парма и сплюнул через окно.

— И болеют.

— И болеют, — не колеблясь согласился Парма. — Если ты когда-нибудь этим уже занимался, то наверняка предпочел бы устраивать облаву на больных, чем на здоровых натуристов. В этом все дело.

— Должен же быть какой-то лучший способ.

— Да, есть: газ. Или пыль. Использование одного или другого было бы дешевле, легче и быстрее, но Хельсинкская Конвенция связывает нам руки. Натурист может тебя убить, и никто не скажет ни слова, но попробуй ты хотя бы царапнуть одного из них стрелой — и беды не оберешься. — Парма включил фары, чтобы разогнать быстро густеющую темноту, и деревья по сторонам дороги как бы сомкнули ряды. — Ты уже видел когда-нибудь труп?

— Нет, — быстро ответил Карев. — Я догадываюсь, что дождь деморализует этих людей.

— И это тоже. Начинается с того, что горстка туземцев отделяется от племени и превращается в натуристов. Они строят отдельную деревню и живут грабежами, как в добрые старые времена. Поначалу все сходит с рук, но со временем нормальные разумные бессмертные выходят из себя и обращаются с жалобой к нам. Мы, однако, не сразу вмешиваемся и не боремся с ними. Мы перестали это делать. Сначала наши крепкие дикари замечают, что ни с того ни с сего становится дьявольски мокро, а после нескольких недель проливного дождя приходят к выводу, что оскорбили кого-то там, наверху. Ну а потом, обычно без труда, удается уговорить их присоединиться к бабьему обществу.

Карев взглянул на Парму, который в профиль очень напоминал Хэмингуэя.

— Кого ты, собственно, держишься?

— Уж, конечно, не натуристов. Их дело, что предпочитают жить недолго, но весело, проливая кровь, пот и сперму, но они не должны убивать других. Это недопустимо, недопустимо до такой степени, что оправдывает разрушение их веры в то, что после зимы наступает лето.

На дальнем конце прямой, как стрела, дороги замелькали первые огни.

— Хорошо, что создатели Хельсинкской Конвенции не предвидели использования погоды как оружия, — сказал Карев.

— Разве? — Парма рассмеялся. — По моему скромному мнению, не ввели такого запрета только потому, что управление погодой является единственным современным повсеместно используемым видом оружия. Ты когда-нибудь слышал о беспорядках на Кубе во время трехлетней засухи в прошлом столетии? Об этом не говорили вслух, но держу пари, что Штаты уже тогда умели управлять погодой и воспользовались этим.

— Но ты говорил…

— Я говорил о сегодняшнем времени. Достаточно располагать соответствующими средствами, чтобы сконструировать крупное поле управления погодой и компьютеры такого качества, что рассчитают взаимодействие различных факторов, и вот уже все готово к ведению войны: тихо, тайно, предательски. Можно уничтожать урожай в других государствах или вызывать такую жару, духоту и влажность, что люди, делающие пробор справа, начнут убивать людей, делающих пробор слева. Вот это война, Вильям!

— Я по-прежнему не знаю, кого ты держишься.

— Это неважно, пока я делаю то, что должен делать.

Меня называют Парма из «Фармы».

Огни впереди внезапно разбежались в стороны, поскольку грузовик добрался до следующей поляны, окруженной кольцом зданий различной величины. Парма остановился перед последним из домиков, два ряда которых образовывали миниатюрную улочку, выходящую к темному лесу.

— Твоя хата, — объяснил Парма. — Мы собрали ее только сегодня после обеда, и света еще нет, но ты можешь бросить свой багаж. Поедем в наш клуб, а парни тем временем закончат работу.

Карев все еще сомневался.

— Я хотел бы немного освежиться, — сказал он.

— Сделаешь это в клубе. Идем, водка ждет, а время идет.

Карев вылез, открыл дверь домика и поставил свой саквояж в пахнущую смолой темноту. Всего двадцать четыре часа назад он начинал с Ритчи чуждую ему холостяцкую пирушку и потому рассчитывал, что этот вечер не будет похож на тот. «Что делает теперь, именно в эту минуту, Афина?» — задал он мысленно вопрос. Снова чувствуя одиночество, он вернулся к грузовику, и тот повез его через поляну к относительно большому геокуполу, где размещался клуб. В округлом помещении, центр которого занимал бар, царила атмосфера, типичная для подобных заведений.

На пружинистом сегментовом полу расставили складные столики и стулья, а на таблице объявлений висели различные листы и листики: некоторые, несомненно, служебные, другие, разукрашенные каким-нибудь художником-любителем, предвещали будущие развлечения. Хотя здесь и было тепло, Карев содрогнулся. Вернувшись из туалета, он застал Парму за столом, а перед ним стояли две поллитровые кружки пива.

— До восьми ничего другого не подают, — объяснил Парма. — Говорят, что из-за таких, как я, чтобы не упились сразу, как свиньи. — Он поднял кружку и одним глотком вылил в себя ее содержимое. — Мало того, что это недемократично, это еще и наивно.

Карев попробовал пиво. Оно было холодное и имело приятный, терпкий вкус, поэтому он, не задумываясь, последовал примеру Пармы, щуря глаза, когда защипало в горле.

— Мне нравится, как ты пьешь свою кварту, — сказал Парма, употребив слово, обозначавшее когда-то меру емкости жидкостей, а теперь ставшее опознавательным паролем среди пьяниц. — Закажи еще пару.

Карев взял очередные две кружки у бармена, который обслуживал клиентов с такой кислой миной и так неловко, как будто хотел дать им понять, что днем у него есть другие, более важные дела. В клубе было пустовато, но когда Карев осмотрел зал, то с удивлением отметил, что среди присутствующих преобладают остывшие. Это напомнило ему, что Парма не сказал ни слова о его внешнем виде и вел себя с беспристрастной мужской сердечностью, что было как бальзам для задетой гордости Карева. На мгновение он подумал, что если бы действительно закрепился, ему было бы легче смириться со сменой поведения коллег из конторы.

— Вот не думал, что в этом деле так много остывших, — сказал он, ставя кружку на стол. — Что они тут делают? Хотят быть лучше, чем есть?

— Понятия не имею, — равнодушно ответил Парма. — Я делаю только то, что должен делать.

Он опустошил кружку до половины, бодая пену испещренным жилками носом, и Карев почувствовал растущую симпатию к этому человеку. Он принялся за свое пиво, которого было как будто больше, чем в первый раз.

Следующие кружки, выпитые в тот вечер, казались ему все больше и больше, но стоило поднести их к губам, как содержимое их чудесным образом исчезало. Пока Карев удивлялся этому открытому им обстоятельству, круглый зал постепенно заполнялся, а потом вдруг закачался вокруг него и задрожал. Лица людей превратились в двумерные ничего не выражающее маски, а потом вместе с Пармой он оказался за дверями, спотыкаясь в темноте. Он бы не нашел дороги к своему домику, но Парма довел его до самых дверей. Молча пожав Кареву руку, он ушел, волоча ноги.

Чувствуя, что должен немедленно лечь, Карев открыл дверь и щелкнул выключателем. Свет не загорелся, и тогда его затуманенная алкоголем память подсказала ему, что в тот вечер техники должны были кончить монтажные работы. Заглядывая в домик в первый раз, прямо напротив двери он заметил пульт климатизации. Вытянув вперед руки, он двинулся в том направлении, пока не почувствовал под руками гладкий пластиковый главный рубильник. Он без труда повернулся, и дом залил свет, и только тут Карев заметил, что на пульте нет предохранительной панели.

Некоторое время он с бьющимся сердцем тупо смотрел на провода высокого напряжения, в которые мог воткнуть пальцы, если бы ему исключительно не повезло. Неспособный удивиться или разозлиться, он подошел к кровати и лег.

Вскоре он заснул, но во сне его хрупкому стеклянному телу угрожали большие машины, слепая сила которых могла растереть его в сверкающую пыль.

Глава 8

Утренние лучи солнца разбудили Карева. Он с большим трудом поднялся, чувствуя в висках болезненную пульсацию, и пошел в маленькую ванную. Когда он оттуда вышел, то в первый момент хотел снова лечь, но вспомнил, что Парма говорил, чтобы он с самого утра явился к координатору группы и официально подписал контракт. Поэтому он открыл саквояж, вынул капсулы с кислородом и витамином С, которые использовал против похмелья, и быстро проглотил одну. Из-за желатиновой оболочки капсула неприятно остановилась где-то в горле, и он хотел уже сходить за стаканом воды, когда взгляд его остановился на пульте климатизации.

Обнаженные концы проводов зловеще поблескивали.

Хмуря брови, Карев огляделся вокруг и увидел, что предохранительная панель с пульта лежит на стуле. На лбу у него выступил пот. Он фыркнул, осознав собственную глупость — ведь без предохранительной панели нельзя было повернуть главный рубильник и пустить ток.

— И все-таки свет в домике зажегся! Рубильник передвинулся без труда!

Сжимая виски, чтобы смягчить упорную пульсацию, он подошел к пульту и заглянул внутрь. Провода, блокирующие главный рубильник, пока он не соединится со стержнем на панели, были свернуты и явно не действовали.

Мгновенно в голове его возникла мысль: кто-то хотел меня убить, и это из-за Афины! Потом он немного отошел, его охватил яростный гнев, который испытывает бессмертный, жизни которого угрожала опасность из-за чьей-то небрежности. Он пообещал себе, что виновный поплатится за это.

Когда он бросил грязную одежду в ликвидатор и надел свежую, чистую тунику и брюки, головная боль стала постепенно проходить. Он вышел наружу. Утренний свет резал глаза, куда бы он ни взглянул, как будто на небе светило несколько солнц. Вместе с теплым воздухом в легкие попал тяжелый запах каких-то незнакомых ему цветов.

Пройдя короткой улочкой, он добрался до площади, которая оказалась пустой, если не считать двух мужчин в голубой форме Объединенных Наций, которые прохлаждались под тентом. Перед геокуполом, в котором размещался клуб, по-прежнему стоял грузовик Пармы. Карев уже хотел было спросить кого-нибудь из этих двоих о дороге, когда заметил герб Объединенных Наций на другом геокуполе по другую сторону площади.

Внутри за длинной стойкой сидела служащая, а за ней стояли хорошо знакомые ему выходы компьютерного терминала. Перегородки из матового пластика образовывали вокруг купола отдельные служебные помещения.

— Чем могу служить? — сонно и без особого интереса спросила девушка.

— Я из группы «Фармы», меня зовут Карев.

— Да?

— Я хотел бы поговорить с техником, который проводил вчера в домик электричество, — сказал он, открывая депилированный подбородок вниманию служащей.

— Вы хотите пожаловаться?

— Да. Он допустил преступную небрежность, и я чуть-чуть не был убит током.

— Сочувствую, но именно этот техник улетел сегодня утром первым самолетом.

— Вы можете сообщить мне его фамилию? Я хотел бы кому-нибудь доложить об этом.

— Кому?

— Не знаю… кому-нибудь, кто может наказать его.

— В таком случае обратитесь к мистеру Кенди, координатору, — сказала служащая с таким укором, словно Карев нарушал какой-то неписаный закон. Она провела его в одно из помещений, где за столом сидел молодо выглядевший остывший блондин, подстриженный ежиком. Кенди был очень мускулистым для остывшего, а его румянец говорил о цветущем здоровье. Он крепко и сердечно пожал руку Карева, после чего внимательно выслушал его рассказ, делая записи.

— Разумеется, я дам делу ход, — пообещал он. — Кстати, мистер Карев, поскольку уже довольно поздно, скажите: вы готовы начать работу?

— Ради этого я сюда и приехал, — с улыбкой ответил Карев. — Но честно говоря, не знаю, на что могу пригодиться. Я приехал сюда потому, что…

— Вам ни к чему объясняться, мы в основном функционируем благодаря синдрому BEAU GESTE. — Кенди сложил листок бумаги из блокнота и его углом стал ковырять в больших и ослепительно белых передних зубах. — Вы представляете «Фарму», поэтому можете помогать при применении биостата, производимого вашей фирмой. ЕЛ 2, если не ошибаюсь?

— Но я всего лишь бухгалтер.

— Этот вопрос решен в Нью-Йорке, — бесстрастно, хотя и с долей иронии, ответил Кенди.

— Я знаю, но думал… что, может…

— Кроме того, помощь в конторе нам не нужна.

— Дело не в этом… — Карев замолчал, пытаясь привести мысли в порядок. — Когда начинается облава?

— Уже началась. Мы занимаемся переселенной ветвью старого племени малави, а они маловосприимчивы к нашим чудесам с погодой. — Кенди написал фамилию Карева на формуляре и подал его через стол. — Идите с этим на склад, там вам выдадут снаряжение. Мы запланировали, что удержим осадки до окончания акции и будем действовать под прикрытием тумана. С этой целью… — рядом с первым формуляром Кенди положил второй, голубой, — вы получите автомат.

— Пистолет?

— Да. Типа подкожного, на случай, если имеете что-то против применения насилия. Массовая прививка бессмертия исключает применение индивидуальных инъекций.

Двухместный вездеход на воздушной подушке, который Карев взял с транспортной базы Объединенных Наций, легко двигался по дороге, ведущей на север, где над горизонтом висела буря. Карев вел маленькую машину, почти стыдясь того, что обнаружил в себе черты искателя приключений. В обычный день в это время он сидел бы за столом в дирекции «Фармы», делая вид, что следит за работой компьютеров, а на самом деле считал минуты, отделяющие его от обеденного перерыва. Зато здесь, одетый в голубую форму Объединенных Наций, он вел неизвестную ему до сих пор машину по дороге, которой не ездил никогда прежде, а между деревьями чужого леса светило горячее африканское солнце.

Он заново открыл известную истину, что сам приезд на новое место значит немного, в счет идет только перемещение в смысле психическом и духовном. Это второе всегда происходило с опозданием, иногда на несколько дней или даже недель, ибо, пребывая в обществе других людей, он мог стать самим собой и тем самым познакомиться с новым окружением. Когда еще молодым практикантом он приехал на трехнедельный семинар в Полярный Город, его не покидало странное оцепенение и удивление тем, что он не в состоянии понять отличие этого города от других.

Только в последний день, свободный от обязательных лекций и назойливых коллег по профессии, он отправился за город и углубился на километр в вечный ледяной пейзаж. Повернув за ослепительно белый холм и потеряв из виду цивилизацию, он вдруг обнаружил, что оказался в Антарктиде, как будто его перенесла какая-то волшебная сила, которая всего секунду назад вырвала его из привычной жизни. Вневременная, грозная красота поразила его, он остановился и, затаив дыхание стал любоваться незабываемым зрелищем.

Подобное чувство он испытывал сейчас, когда, оказавшись в одиночестве, вел машину мимо кустов из рода мареновых, усыпанных сказочно красивыми цветами. Его ждали опасности и острые ощущения, новые испытания и переживания, и если столько несло в себе ближайшее будущее, то что говорить о миллионе завтра? Чувство, что он борется с самой жизнью, наслаждается ее радужно разноцветным содержанием, не уравновешивало событий, приведших к этому, но по крайней мере он чувствовал, что живет. Понимая, что поддается наплыву чувств, подобных тем, которые испытываешь во время траура, и желая понизить накал их переживаний, он начал фальшиво насвистывать. Дорога внезапно пошла вниз к довольно широкой реке с коричневой водой, вероятно, следствием длительного ливня, вызванного группой управления погодой.

Он немного притормозил, чтобы не испачкать машину, и направил ее на противоположный берег, туда, где продолжалась дорога. Вездеход уверенно шел над поверхностью мчащейся воды, и вдруг — на самой середине реки двигатель заглох. Это произошло безо всяких предупредительных сигналов, вроде уменьшения мощности или изменения тона работы двигателя, — просто он вдруг смолк.

Машина упала на воду, вода залила двигатель, громко шипя при соприкосновении с разогретым металлом, и через несколько секунд Карев оказался на дне реки, сидя в пластиковом пузыре.

Он начал звать на помощь, но через некоторое время понял, что крики не помогут, и замолчал. Предохранительная подушка уберегла его от удара о пульт управления, а благодаря великолепной конструкции кабины, вода в нее не попадала. Однако ему грозила смерть от удушья. Карев разблокировал и толкнул дверь. Безрезультатно. Испугавшись, что от удара корпус перекосился, он изо всех сил надавил плечом на твердый пластик. Ноги его обрызгала вода, но двери не дрогнули, прижатые внешним давлением.

Следовало уравнять давление внутри с наружным и для этого пустить в кабину воду, но пол кабины едва увлажнился, а он уже изрядно намучился. Он хотел снова закричать, но пришлось смириться с фактом, что вожделенный миллион завтра — вряд ли это для него.

Вода не проникала в кабину, но при движении по дороге воздуха было достаточно. Это означало, что при соприкосновении с водой вентиляционные отверстия плотно закрылись. Можно ли найти какую-нибудь слабую точку? С трудом он снял с потолка закрывающую плиту, обнажив пластиковые трубки, расходящиеся от узла, который наверняка проходил сквозь крышу кабины. Ухватившись за трубки, он дернул их. Они слегка растянулись, но и только. Теряя самообладание, он набросился на вентиляционную систему, изо всех сил дергая трубы, пока железный обруч, стиснувший грудь, не возвестил, что запас воздуха в кабине кончается. На пластиковых трубках, выполненных по специальному заказу Объединенных Наций, не было видно ни следа повреждений.

Дыша, как кузнечный мех, Карев упал на сиденье, напуганный хрипом, сопровождавшим его отчаянные попытки вдохнуть воздух. Неужели уже все?.. Его взгляд остановился на микроскопическом выключателе на кожухе вентилятора. Протянув руку, он повернул его кончиком пальца… и в кабину сквозь решетки вентилятора хлынула вода.

Стараясь держать себя в руках, Карев сидел неподвижно, пока кабина почти полностью не заполнилась водой.

Воздух, оставшийся в тесном пространстве между булькающей водой и крышей, уже не годился для дыхания, когда он возобновил попытки открыть двери. На этот раз они поддались без труда. Карев оттолкнулся от машины, вынырнул на поверхность и поплыл к берегу. Сильное течение снесло его вниз, но все же он выбрался на другой берег и добрался до дороги. Коричневая вода, превращавшая силу притяжения в горизонтальное движение, быстро и бесшумно скользила над тем местом, где остался вездеход, стирая всякий его след. Если бы он не заметил ручной регулятор вентилятора, то сидел бы там до сих пор и до темноты никому бы не пришло в голову искать его…

Он сориентировался, что находится на северном берегу реки, а высоко над горизонтом поднимается грозная колонна дождя. Легкое пластиковое снаряжение, которое ему выдали на базе, лежало на дне реки, зато при себе он имел пистолет для уколов. Карев решил добираться до цели путешествия пешком, хотя имел веские причины вернуться.

Второе покушение в течение суток вывело бы из себя каждого, шепнул внутренний голос. Отправляясь в путешествие в ботинках, в которых хлюпала вода, он отогнал от себя эту мысль, но она снова вернулась, как холодный, чисто логический вывод. Все снаряжение, которым пользовались Объединенные Нации, было сделано на заказ с максимальной точностью, доступной технике двадцать второго века. Какова же была вероятность случайной аварии двигателя в единственной на дороге точке, где ему грозила смертельная опасность? И до каких астрономических величин вырастало это число, если вспомнить о невероятном факте, каким было отсутствие предохранительной панели на пульте климатизации в его доме?

Ни у одного из жителей лагеря не было причин желать его смерти — никто здесь не знал его до вчерашнего вечера. Карев глубоко вздохнул, заметив вдруг, что его новая одежда почти высохла, хотя и выглядит немного неряшливо. Чтобы защититься от усиливающейся жары, он надвинул на голову козырек, прикрепленный к тунике, и ускорил шаг. Ливень поднимался все выше и выше, и вот уже до него донеслись зловещие раскаты, нарушавшие покой утра. Где-то высоко вверху, на границе стратосферы, человек заставил технику манипулировать силами природы, а с их помощью и жизнями других людей. Эта мысль подействовала на Карева угнетающе, ибо он знал, что происходит, и принимал в этом участие. Интересно, как подействовало это на малавов, живущих в деревне, когда они поняли, что само небо против них?

Впереди над дорогой навис туман, и Карев заметил фигуры людей и контуры машин. Ливень закрывал уже все поле зрения и, хотя спину еще грело солнце, на лице он чувствовал холодные щупальца влаги. Мир вокруг выглядел неестественно, как освещенная прожекторами сцена, где за специальными эффектами наблюдают режиссеры.

Карев поднял до подбородка застежку молнии туники.

— Фамилия? — спросил мужской голос из открытой двери стоящего в стороне прицепа.

— Карев. Из «Фармы», — ответил он и полез за документами.

— Порядок. Идите дальше, вас ждет мистер Шторх.

— Спасибо.

— Вы найдете его примерно в километре отсюда. — Говоривший высунул темное от щетины лицо и с интересом взглянул на Карева. — А где ваша машина?

— Осталась там… Неисправность. Вы не могли бы меня подвезти?

— К сожалению, нет. С этого места запрещено передвижение на машинах, ответил мужчина и тут же спрятался.

Карев пожал плечами и пошел дальше. Через минуту видимость уменьшилась до пятидесяти шагов, и он двигался, окруженный коконом сухости в дожде, который разбрызгивался, преломляемый козырьком. После пятиминутного марша по густой красной грязи он приблизился к группе из примерно тридцати мужчин в светло-зеленом снаряжении. Один из них отошел от остальных и направился к Кареву. Он был плотный, со слегка насмешливым взглядом, загорелый и — о, диво — красивый, несмотря на сломанный нос и белый шрам, пересекающий верхнюю губу.

— Деви Шторх, — представился он, протягивая руку. — Меня известили о вашем приезде, но где же ваше снаряжение?

— Осталось в вездеходе, — ответил Карев, пожимая руку.

— Вам придется за ним вернуться. Разве вам не сказали, что…

— Это невозможно. Вездеход лежит на дне реки, утонул на самой середине.

— Как это утонул? — спросил Шторх, внимательно глядя на него.

— А так. Пошел прямо на дно. — Карев начал раздражаться. — Заглох двигатель, и я только чудом сумел спастись.

Шторх с сомнением покачал головой.

— Ничего не понимаю. Вы говорите, что заглох двигатель, но что случилось с плавательными баллонами?

— Плавательными баллонами? — Карев удивленно открыл рот. — Ничего похожего я не видел, машина пошла на дно, как камень. — Он замолчал, переваривая новую информацию. Если аварийная спасательная система вышла из строя в момент подозрительного дефекта двигателя, число, выражающее вероятность того, что это не было случайностью, вырастало до совершенно нового порядка.

— Это нужно будет изучить, — сказал Шторх. — Видимо, вам дали машину, частично размонтированную после консервации. Такой аварии вообще не должно быть.

— Я тоже так думаю, — ответил Карев, тяжело вздыхая, — еще немного, и я бы оттуда не выбрался.

Шторх посмотрел на него с таким сочувствием, что это немного поправило настроение Карева.

— Сегодня я не буду брать вас в деревню, — сказал Шторх. Возвращайтесь к прицепу, и вам дадут…

— Я хочу идти с вами, — прервал его Карев, желавший скорее принять крещение боем. Еще больше ему хотелось произвести хорошее впечатление на Шторха. Возможно, это была жалкая попытка доказать, что под поверхностью остывшего по-прежнему скрывается «настоящий» мужчина.

— Нам не хватает людей, мистер Карев, но я не могу подвергать вас такой опасности.

— Ответственность я беру на себя.

Шторх заколебался.

— Ну, хорошо, но прошу держаться сзади и не выходить вперед, пока я не подам знака. Понятно?

— Да.

Группа пошла по дороге. Из хаотичного разговора Карев узнал, что селение малавов не является деревней, а представляет собой скопление нескольких десятков хижин, рассыпанных на площади в четыре квадратных километра.

Расположенная прямо перед ними часть селения должна быть обработана первой, и невозможно было предсказать, какой прием их ожидает. Проведенная раньше разведка установила, что у туземцев нет огнестрельного оружия, но никто не знал, насколько достоверна эта информация.

Когда первая крытая соломой хижина оказалась перед ними, группа рассыпалась цепью и углубилась в заросли.

Кареву показалось, что его товарищи, в отличие от него самого, не любители. Он осторожно спрятался за дерево, чувствуя себя, как мальчик, играющий в индейцев, и стал ждать, что будет дальше. Царившую тишину нарушал только неустанный шорох дождя.

Потом он заметил, что члены бригады пустились бегом, а их зеленое снаряжение поблескивало, как сегменты туловищ огромных насекомых. Они бежали сквозь клубящиеся полосы тумана, окружая хижины все более плотным кольцом. Сердце неприятно заколотилось у него в груди, когда оттуда донесся приглушенный крик. Крик усилился до вопля, потом почти полностью стих. Показалась массивная фигура Шторха. Он махнул рукой и снова исчез между хижинами.

Карев неохотно побежал вперед и вскоре был в селении. Вооруженные члены группы окружили полтора десятка мрачных туземцев. Большинство из них лежали в грязи, однако некоторые не сдавались и продолжали вырываться.

Их с трудом удерживали. За всем этим следили стоящие на порогах хижин женщины и дети, которые то и дело поднимали плач. У одного из лежавших на голове была большая рана, из которой ему на спину стекали струйки крови, и их тут же размывал дождь. Глядя на кровь, Карев почувствовал отвращение к тому, что делала группа Объединенных Наций.

— Познакомьтесь с нашим антропологом, доктором Виллисом, — сказал стоявший рядом Шторх. — Идите с ним и делайте уколы всем мужчинам, возраст которых он оценит на шестнадцать и более лет.

— Шестнадцать?! Это официально установленная граница?

— Да. Вас это удивляет?

— Пожалуй, это слишком рано для…

— Это натуристы, мистер Карев. На-ту-ри-сты! Не думайте, что лишите кого-то весеннего дыхания первой любви или чего-то в этом роде. В шестнадцать лет некоторые из них уже полностью бессильны.

— И все же это, пожалуй, стишком рано, — упирался Карев, поглядывая искоса на Виллиса, который был остывшим и имел совершенно седые брови, выгнутые, как крылья чайки.

— Я знаю, о чем вы думаете, — сказал Виллис. — Но мы имеем дело с людьми, которые отбросили все ценности нашего общества. Разумеется, они имеют на это право, и нам вовсе не в радость навязывать кому-либо бессмертие. Но мы все же не позволим, чтобы они лишали жизни других.

— Для агитации сейчас не время и не место, — энергично вставил Шторх. — Я советовал бы вам, мистер Карев, вернуться в лагерь и отдохнуть. Если вы не в силах справиться с заданием, то только напрасно расходуете свое и чужое время. Ну так как, вы делаете эти уколы, чтобы я мог перейти в другую часть деревни, или мне остаться и делать их самому?

— Я сделаю это, — буркнул Карев, открывая сумку. — Простите меня, но меня это несколько задело.

— Не беда, — Шторх сделал знак рукой, и к нему подошли четверо мужчин. Новая группа быстро двинулась вперед и исчезла между хижинами.

— Начнем с этих трех, — сказал Виллис, указывая на схваченных туземцев.

Двое из них тут же успокоились, зато третий принялся вырываться с удвоенной силой, ему было немногим более двадцати лет, и сильные руки со слегка выступающими на бицепсах венами говорили о постоянной изнурительной работе. Двое держащих его людей едва не упали, поскользнувшись в грязи. Карев бросился вперед, держа наготове пистолет для уколов. Туземец с искаженным страхом и ненавистью лицом отпрянул перед ним так стремительно, что оба мужчины, нагруженные снаряжением, рухнули вместе с ним на землю.

— Чего вы ждете? — рявкнул один из них, потеряв терпение.

— Простите.

Карев обежал их, заходя сзади, и выпустил заряд в жилистую шею туземца. Жертва обмякла. Мужчины осторожно отпустили его и поднялись с земли. Карев обошел остальных, чувствуя облегчение, когда они с готовностью протягивали руки для уколов, и одновременно презирая их за такую покорность. Не спуская глаз с первого туземца, которому ввел биостат, он заметил, что тот идет к хижине, где его обнимает высокая молодая женщина. Как заботливая мать с ребенка, она стряхнула часть грязи с его одежды. Глаза ее, сверкавшие в полумраке под навесом хижины, медленно открывались и закрывались, как два гелиографа, передавая Кареву сообщение, о смысле которого он мог только догадываться. «Я слишком поспешно бросил Афину, мелькнула в его голове мысль. — Я должен к ней вернуться».

— Ну, с этим все, — сказал один из группы, вытирая заросшее лицо, мокрое от дождя и пота. — Пошли отсюда.

Карев думал теперь только об Афине.

— А что с женщинами?

— С ними мы не связываемся. Обычно они добровольно являются в какой-нибудь медицинский центр Объединенных Наций. Решение за ними.

— Ах так. — Карев спрятал пистолет в сумку. — Значит, они не в счет?

— Кто говорит, что не в счет? Просто они ни на кого не нападают.

— Смотрите, какие здесь все благородные, — сказал Карев, глядя, как остальные собираются уходить в том направлении, куда ушли Шторх и его группа. — Одну минутку. Я хотел бы поговорить с туземцем, который первым получил укол.

— Не советую делать этого, новичок.

Карев тоже чувствовал, что поступает неразумно, но для него туземец, который так сопротивлялся уколу, был его собственным отражением. Правда, с той разницей, что чернокожему не впрыскивали в кровь дозы Е.80, и значит, настоящий Карев имел над ним преимущество. Осторожно обойдя глазеющих мужчин и детей, он прошел через площадь и приблизился к хижине, где, склонив голову, стоял грязный туземец. Заметив его, женщина отступила в хижину.

— Ты понимаешь по-английски? — неуверенно спросил Карев.

Туземец поднял голову и пронзил его взглядом, отделенный от него молчаливой стеной враждебности, а затем повернулся лицом к стене.

— Прости, — ни с того ни с сего сказал Карев. Он уже хотел вернуться к своим, когда из хижины с устрашающей быстротой выскочила женщина. Она подбежала к нему, сталь блеснула в ее руке, а потом она отступила. Некоторое время он смотрел на торжествующее лицо женщины, затем перевел взгляд на торчащий из его груди нож.

Когда к нему подбежали члены группы Объединенных Наций, он лежал в грязи, недоверчиво покачивая головой.

Глава 9

— Это был очень старый нож, — сказал Шторх. — И это вас спасло.

Карев спокойно смотрел в потолок прицепа, в котором лежал.

— Что со мной? — спросил он.

— Вы выкарабкаетесь. Нож так сточен, что походит на тонкую иглу, а это не самое действенное оружие.

— Я ни на что не жалуюсь.

Поскольку ничего у него не болело, Карев попытался сесть.

— Не так быстро, — удержал его Шторх, хватая за плечо и укладывая обратно. — Вам прокололи легкое, врач вынужден был сделать коллапс легкого.

— Коллапс легкого. Что это значит?

— Это временное явление. Чтобы легкое отдохнуло, не больше. — Шторх оглянулся на кого-то, находившегося вне поля зрения Карева. — Правда, доктор?

— Конечно, — ответил мужской голос. — Нет причин для беспокойства, мистер Карев. Ваше легкое немного кровоточило, но мы остановили и свернули кровь. Сейчас нужно только дать ему отдохнуть.

— Понимаю.

Карев почувствовал тошноту при мысли, что одно легкое в его груди лежит сморщенное. Слабо дыша, он сосредоточился на своих внутренних ощущениях, и впервые в жизни заметил, что вдох начинается не в легких, а в мышцах грудной клетки. Ребра поднимаются, растягивая прикрепленные к ним живые мешки, благодаря чему через рот и нос попадает внутрь не терпящий пустоты воздух. В его случае функционировало только одно легкое. Ожидая, что ему не будет хватать воздуха, во время переноса на носилках из прицепа в машину он старался дышать размеренно.

По возвращении на базу его перенесли в средних размеров куполодом, где располагался пункт медицинской помощи. В одной-единственной палате, кроме его кровати, стояли еще три, свободные, и было тихо и спокойно. Каждые полчаса к нему заглядывала медсестра, дважды заглянул врач по фамилии Реддинг, чтобы справиться о его самочувствии и сообщить, что завтра его отсюда увезут. Оба относились к нему с профессиональной вежливостью, что вызвало у него уныние и чувство бессилия. Общеизвестно, что бригады антинатуристов во всем мире испытывают нехватку людей, готовых служить в них, и редко отказываются от добровольцев, и все же он с самого начала чувствовал, что старожилы считают себя профессионалами, вынужденными время от времени мириться с присутствием любителей.

Кенди назвал это синдромом BEAU GESTE. Карев понятия не имел, что такое BEAU GESTE, но чувствовал, что с наступлением вечера его утренний поступок вызовет взрыв смеха в огромном круглом баре клуба Объединенных Наций. Надеясь, что ему приснится Афина и старые добрые времена, он сдался одолевшей его сонливости.

Вечером, когда о стекла бились белые бабочки, через его палату прошла процессия гостей, среди которых были Кенди, Парма и несколько других, которых он помнил как в тумане. Похоже, только Парма искренне выразил сожаление о его завтрашнем отъезде, с торжественным и серьезным выражением на посеребренной щетиной лице предложил ему притащить из бара немного пива для прощального приема. Карев вежливо поблагодарил и после его ухода попросил у сиделки что-нибудь успокоительное. Проглотив слоистую капсулу и ожидая, пока она подействует, он со стоическим спокойствием разглядывал потолок.

По прошествии некоторого времени он пришел в себя с чувством странного беспокойства. Взглянув на запястье, он с минуту разглядывал гладкую кожу, пока не сообразил, что район Нувель Анверс расположен слишком далеко от передатчика времени, чтобы его часы действовали. Возле кровати послышались чьи-то шаги. Молодой человек с белой кожей, одетый в белый халат, подал ему стакан воды и светло-голубую таблетку.

— Простите, что беспокою вас, мистер Карев, — тихо сказал он, — пора принять тонизирующее.

— А зачем? — сонно спросил Карев.

— Доктор Реддинг предпочитает не рисковать: в здешнем воздухе раны опасны.

— Ну тогда… — Карев оперся на локоть и взял стакан воды. Без единого слова он взял таблетку и уже подносил ее к губам, когда заметил, что у незнакомца траурные каемки под ногтями. Приглядевшись, он в слабом свете разглядел на тыльной стороне его ладони въевшуюся сетку грязи.

— Минуточку, — сказал он, стряхивая сонливость, вызванную успокаивающим средством. — Вы уверены, что доктор Реддинг велел мне принять это лекарство?

— Абсолютно.

— А сети я откажусь, что тогда?

— Мистер Карев, — сказал незнакомец с легким нетерпением, — не осложняйте нам жизнь и примите лекарство, хорошо?

— Я его приму, но после разговора с доктором Реддингом, — ответил Карев, пытаясь разглядеть лицо незнакомца, но его плечи и голова находились за пределами конуса света от лампы.

— Как хотите, мистер Карев, я не собираюсь с вами ругаться.

Незнакомец протянул руку, и Карев положил таблетку ему на ладонь. В ту же секунду он был прижат к кровати тяжестью тела в белом халате, а рот его закрыла сильная рука. Таблетка скрипнула о его зубы. Совершенно не сомневаясь, что умрет, если таблетка окажется на его языке, он попытался сбросить с себя нападающего, но ноги его запутались в одеяле. Твердая рука зажала ему нос, лишая доступа воздуха, а это означало, что он выдержит всего несколько секунд. Перед глазами уже поплыли красные круги, когда он вдруг понял, что держит в руках гладкий предмет — стакан с водой. Держа его за низ, он нанес удар, целясь в маячившее перед глазами лицо. Стекло разлетелось на куски, по руке потекла вода, и Карев почувствовал, что снова может дышать. Незнакомец со стоном отскочил в сторону, одной рукой держась за пораненную щеку, а другой вытаскивая нож. Карев, как безумный, откинул одеяло, скатился с кровати на другую сторону, вскочил, и, не задерживаясь, помчался к двери, слыша за собой догоняющие шаги. Что-то шлепало у него в груди, как мокрая тряпка, он мельком подумал, что это бездействующее легкое, но основное внимание сосредоточил на том, чтобы уйти от удара ножом в спину. Он выскочил через маятниковую дверь, увидел следующую, ведущую в служебное помещение, и навалился на нее плечом. Внутри не было никого. Он схватил стоящую на столе резную эбеновую фигурку и повернулся, приняв защитную позу, но нападающий исчез. Слышен был только скрип колышущихся не в такт створок двери. Соблюдая осторожность, Карев вышел в холл в тот момент, когда из черного прямоугольника входных дверей показалась одетая в белое фигура. Он поднял свою палицу, но оказалось, что это сиделка, которая присматривала за ним.

— Вы не должны вставать, мистер Карев, — сказала она, подозрительно глядя на деревянную фигурку. — Что здесь происходит?

— Кто-то напал на меня и хотел убить, — ответил он.

— У вас просто был кошмар. Вернитесь в постель.

— Я вовсе не спал, и глаза у меня были широко открыты, — сказал Карев, вручая ей статуэтку. — Вы не видели, отсюда никто не выбегал? И вообще, почему вы выходили?

— Я никого не видела, а если вы обязательно хотите знать, почему я выходила, то меня вызвали по телефону в отдел связи.

— Там действительно что-то случилось?

— Нет.

— Тогда все ясно, — торжествовал Карев.

— Что ясно?

— Кто-то выманил вас отсюда, чтобы сделать возможным нападение на меня.

— Мистер Карев, — сказала сиделка, подталкивая его к палате, — для меня ясно только одно: Феликс Парма или кто-то из его дружков снова упился в дым. Наверное, бродят сейчас в темноте, выдумывая глупые шутки. А теперь очень прошу вас вернуться в постель, хорошо?

— Тогда прошу вас посмотреть, — сказал Карев, которому пришла в голову другая мысль.

Он подвел сиделку к кровати с перевернутой постелью и осмотрел все вокруг. Голубая таблетка исчезла, а на лежащих на полу осколках стекла не было следов крови. Он внимательно осмотрел левый рукав пижамы и нашел одно красное пятнышко, почти полностью смытое водой, текшей по руке.

— Вот смотрите, капля крови, — сказал он.

— А здесь еще одна, — ответила она, указывая на красное пятно на пижаме. — Вы разбередили рану, и я должна сменить вам повязку.

Карев набрал воздуха, собираясь продолжать убеждение, но потом решил подождать с выяснением деталей до завтрашнего утра, когда встретится с Кенди — координатором группы Объединенных Наций.

— Я наверняка видел это в вашей компкарте, но детали вылетели у меня из головы, — сказал Кенди. — Сколько вам лет, мистер Карев?

— Сорок.

— О! Значит вы закрепились совсем недавно.

Выражение «закрепились» неприятно задело Карева, и он едва не попросил Кенди не пользоваться им, но тут же понял, что тот имеет в виду. Было повсеместно известно, что многолетние остывшие, уставшие от жизни, но боящиеся смерти, иногда испытывают неудержимое желание пойти навстречу смерти. В таких случаях они бессознательно бродят в местах, где раз за разом случаются несчастные случаи, пока наконец не доходит до неизбежной трагедии.

— Совсем недавно, — подтвердил Карев. — И уверяю вас, что не являюсь неудачником.

— Так я и подумал. — Кенди с отвращением оглядел небольшую палату, как бы давая понять, что спешит и имеет другие, более важные дела. Его румяная кожа блестела в косых лучах солнца, падающего сквозь стекло. — Сначала эта история в вашем домике, потом авария вездехода на реке, а теперь…

— Я не являюсь неудачником и всем сердцем хочу остаться в живых, прервал его Карев.

— Я уже говорил, что так и подумал.

— Понимаю, но я не назвал бы невезением попытки нападения с ножом в руке или отравления.

— Мы достали вездеход из реки, — сказал Кенди, хмуря брови и явно не собираясь обсуждать ничем не подтвержденные покушения.

— Ну, и?..

— Установлено отсутствие стержня в датчике высоты.

Когда стержень выпал, это явилось для датчика сигналом, что машина поставлена на стоянку или коснулась земли, и — что совершенно естественно двигатель заглох.

— Совершенно естественно.

— Так или иначе следует признать это невезением, ибо я не могу представить, чтобы этот стержень мог выпасть в определенной точке пути.

Карев провел рукой по складкам постели.

— Я не знаю конструкции ваших вездеходов, — сказал он, — но думаю, что, когда переезжаешь через реку, датчик высоты погружается в воду.

— Это неизбежно.

— А если бы кто-то убрал настоящий стержень и на его место поставил другой, сделанный, скажем, из гордонита?

— А что такое гордонит?

— Сплав, который растворяется почти сразу после соприкосновения с водой.

Кенди тяжело вздохнул.

— Снова мы возвращаемся к таинственному заговору против вас. Вы выдвигаете предположение, что на базе находится убийца.

— Вовсе нет! — Карев почувствовал новый прилив гнева. — Предположение я выдвигал вчера, сегодня я со всей уверенностью утверждаю это.

— Я проверил членов всех групп и не нашел на базе никого со свежей раной на лице, — сказал Кенди и встал.

— А та полоска земли вокруг базы, которую, если не ошибаюсь, вы называете Африкой?

Кенди улыбнулся.

— Мне нравится ваше чувство юмора, мистер Карев.

Есть такая очень старая английская шутка о том, как король Дарий встречается за завтраком с Давидом, которого накануне бросил в пещеру со львами. Король спрашивает:

«Как тебе спалось?» — «Плохо, — отвечает Давид. — Если говорить честно, мне мешали львы». Король презрительно фыркает и говорит: «Видимо, ты сам их туда притащил, а это уже не моя вина».

Карев неуверенно улыбнулся.

— Это шутка?

— Я тоже долго думал над этим. Но потом — должен вам сказать, что я интересовался литературой девятнадцатого и двадцатого столетий, обнаружил, что последнюю фразу, вложенную в уста короля, говорили обычно английские хозяйки, сдавшие комнаты, когда жильцы жаловались на блох в постели.

— И все же это не слишком смешно. Я хотел спросить вас, что значит BEAU GESTE, но пришел к выводу, что не стоит.

— Я имел в виду только, что если кто-то действительно охотится за вами, то это не имеет ничего общего с базой Объединенных Наций. Вероятно, вы досадили кому-то до прибытия сюда.

Карев уже хотел было возразить, но не придумал ни одного подходящего аргумента. Он проводил Кенди взглядом, пока его плечистая фигура не исчезла за дверью, и попытался соединить события последних дней в логическое целое. Единственный общий вывод, к которому он пришел, был таким: вся его жизнь чертовски запуталась после того, как он узнал о Е.80. Баренбойма и Плита беспокоила возможность промышленного шпионажа. Может быть, старательно продуманные шаги, предпринятые для сохранения в тайне их совместных действий, оказались не вполне успешными? Например, когда он вылил на Рона Ритчи свое виски, тот делал оскорбительные намеки на связь Карева с Баренбоймом. Однако допустим, что известие о Е.80 дошло до могучих и безжалостных конкурентов. Каким образом они пытались бы узнать об этом побольше? Разве не захотели бы они похитить его, чтобы допросить и обследовать?

Но что можно узнать от трупа? И разве не заинтересовала бы их также Афина?

Карев нажал кнопку, вызывающую сиделку.

— Когда меня должны отправить отсюда? — спросил он, когда та появилась.

— Доктор Реддинг заказал на сегодняшний вечер вертолет, приспособленный для перевозки носилок. Вы полетите прямо в Лиссабон.

Тон ее голоса сказал ему, что она еще помнила и не простила ему нарушения ее планов прошлой ночью.

— Ах так… И это было сделано по обычным каналам?

Все знают, когда и на чем я улетаю?

— Не все, — холодно ответила сиделка. — Это мало кого интересует.

Карев махнул рукой.

— Спасибо, это все. Я вас позову, если меня снова кто-нибудь атакует.

— Можете не беспокоиться.

Когда она вышла, он взял с ночного столика коммуникатор и сказал, что хочет говорить с начальником транспортного отдела «Фармы». Посте короткой паузы его соединили.

— Парма из «Фармы», — услышал он голос с характерным шотландским акцентом. — С кем я говорю?

— Это Вилли Карев. — Карев взглянул на дверь палаты, убеждаясь, что она закрыта. — Где ты сейчас, Феликс.

— В клубе. Пью свой литровый завтрак.

— Ты едешь сегодня к самолету?

— Да, он прилетит минут через пятьдесят. Не знаю, успею ли.

— Успеешь, а кроме того, возьмешь с собой меня.

— Но ведь… — голос Пармы прервался от удивления.

— Это для меня очень важно. Ты мог бы взять по дороге мои вещи из домика и подъехать за мной минут через пять? — спросил Карев, стараясь, чтобы его слова прозвучали возможно драматичнее. — И ничего никому не говори.

— Ну хорошо. Но что случилось?

— Я расскажу потом. Приезжай скорее.

Карев отложил коммуникатор и осторожно встал с кровати. Он осмотрел шкаф, но не нашел в нем одежды, в которой мог бы отсюда выйти. Он смотрел в окно, пока не заметил едущий через главную площадь грузовик. Подождав, пока тот подъедет ко входу, он быстро оказался у дверей и вышел из зала. Когда он шел, висящее в груди правое легкое подхватило ритм его шагов, начав тихонько стучать о ребра. Двигаясь ровно, он незаметно покинул здание, а потом сел в ждущий его грузовик. Несмотря на облегчение, которое его охватило, он чувствовал себя оскорбленным тем, что никто не заметил его бегства.

— Пойми меня правильно, — сказал Парма, от которого пахло пивом. — Как все прочие, я люблю развлечься, особенно в такой дыре, но тебе случайно не следует лежать в постели?

— Поехали, — поторопил его Карев, беспокойно поглядывая на дверь госпиталя.

— Ну, хорошо, Вилли, но мне это не нравится, — заявил Парма, отпуская сцепление, так что колеса закрутились на месте, поднимая пыль, а потом грузовик двинулся через площадь, визжа и скрипя колесами и корпусом, протестующими против такого обращения. — И сразу тебе скажу, что это не лучшая машина для бегства.

— Ничего, сойдет.

Карев внимательно посмотрел по сторонам, ища каких-нибудь признаков заинтересованности его отъездом. Однако в накаленной солнцем базе было тихо и видно было только двух мужчин в голубой форме Объединенных Наций, развалившихся в тени под тентом. Возможно, это те самые, которых он видел накануне на том же самом месте. Ни один из них даже не взглянул на грузовик, проехавший мимо, волоча за собой вихрь пыли и сухих листьев.

— А собственно, что ты такое натворил? — спросил Парма, когда грузовик выехал на лесную дорогу, и деревья по обе стороны сомкнулись, образуя тень.

— Ничего. Абсолютно ничего.

— Вот как? — буркнул удивленный Парма. — Я спрашиваю, потому что люблю заранее знать, если лезу в какие-то неприятности.

— Прости меня, Феликс, — ответил Карев, поняв вдруг, как далеко зашел, используя такое короткое знакомство. — Я не пытаюсь уйти от объяснений. Я действительно ничего не сделал, разве что ты сочтешь проступком невыполнение указаний врача.

— Зачем тебе так нужно быть там, когда прилетит самолет?

— Мне нужно не только быть там, но и улететь на нем, — объяснил Карев и добавил:- Как думаешь, это можно сделать?

— Ну и жара, — мрачно сказал Парма. — Нужно было взять с собой пару банок пива.

— Ну и как же? — допытывался Карев.

— Ты припираешь меня к стенке, Вилли. Я тоже работаю для «Фармы», но начальник транспорта не должен нелегально переправлять людей вместе с грузом.

— Я не хочу, чтобы меня отправляли нелегально. Впиши меня в сопроводительные документы, или как это там называется, и ничего больше.

Парма вздохнул, и, заполнявший кабину пивной перегар, смешавшись с запахом пота, стал почти невыносим.

— А что ты имеешь против полета на самолете, заказанном для тебя доктором Реддингом?

— Ничего. И именно поэтому не хочу на нем лететь.

— Что? — спросил Парма и выругался, поскольку грузовик подскочил на выбоине и его занесло. Борясь с рулем, он снова вывел машину на дорогу.

— На базе есть кто-то, покушавшийся на мою жизнь, и он может подложить в самолет бомбу.

Услышав это, Парма расхохотался.

— Эх ты, кочерыжка, так говорят в Глазго вместо «капустный лоб», кому нужна твоя смерть?

— Именно это я и хотел бы знать.

— Вилли, единственные люди в этих местах, имеющие что-то против тебя, это те бывшие натуристы, которых ты вчера остудил, но они не могут даже приблизиться к базе, — сказал Парма, весело смеясь.

Карев справился с раздражением, охватившим его оттого, что вопросы, бывшие для него делом жизни и смерти, вызывали у других в лучшем случае смех или сомнение.

— Это началось еще до моего участия в экспедиции, — объяснил он. — А прошлой ночью какой-то человек вошел в госпиталь и хотел заколоть меня ножом.

— Это был сон, обычное явление после того, что случилось днем.

— Это не был сон, на меня действительно напали, — сказал Карев, после чего детально описал нападавшего, отметив одновременно, что легкое начало тереться о ребра в такт подскакивающему на неровностях грузовику. — Ты не мог бы ехать помедленнее? У меня резонирует легкое.

— Конечно, — ответил Парма, притормаживая и сочувственно глядя на грудь Карева. — Я вижу, ты действительно хочешь любой ценой убраться отсюда. Я не знаю никого, кто походил бы на описанного тобой, но возможно, на базу пробрался кто-то чужой.

— Так я и подумал. Ну так как? Ты посадишь меня на этот самолет или нет?

Парма помял пальцами свой красный нос.

— Знаешь, Вилли, мне нравится, как ты управляешься с пивом, и если бы не это…

— Спасибо, Феликс. Где мой саквояж?

Карев пробрался назад и снял с себя пижаму. Его обрадовало, что повязка на груди невелика и хорошо держится.

Переодевшись, он вернулся в кресло возле водителя, и тут рев реактивных двигателей, поставленных вертикально, заглушили рокот грузовика Пармы. Над ними пролетел серебристый самолет, задрав нос и скрылся за деревьями.

— Вот и твой рейс, он немного поторопился, — сказал Парма.

— Я и не знал, что он такой шумный.

— Все самолеты вертикального взлета и посадки ревут точно так же. Это их конструктивная черта, но обычно ты слышишь, как они стартуют в заглушающих туннелях, — объяснил Парма, громко шмыгая носом. — Здесь же никто не заботится о таких вещах.

— А что с пилотом? Будут из-за меня какие-нибудь трудности?

— Скорее, нет, — ответил Парма, поглядывая на часы.

Это была старая радиомодель, но — как с сожалением отметил Карев — она действовала там, где его татуировка, принимающая радиоволны, оказалась непригодной. — Это, наверняка, Колин Бурже. Когда она попадает в наши края, то всегда прилетает пораньше, чтобы немного позагорать.

Я успел достаточно хорошо узнать ее.

— Это та, с которой я прилетел?

— Точно, я совсем забыл об этом, — Парма толкнул Карева в бок. Пришлась тебе по вкусу, а?

— Точно.

Карев мысленно вернулся к темноволосой девушке, которая у него на глазах сняла блузку. Тогда его охватило желание, смешанное с чувством вины, но это было ничто, по сравнению с примитивным вожделением, вспыхнувшим сейчас при одной мысли о ее обнаженном бюсте. Они не ошиблись с этим Е.80, подумал он, я вовсе не остыл. Спустя несколько минут, грузовик выехал на залитый солнцем аэродром. Пилотка, уже сидевшая на передней лестнице, с ловкостью дикого зверя натянула блузку.

— Здесь, — шепнул Парма и, впервые намекая на внешний вид Карева, говорящий о его состоянии, добавил:- Вилли, ты прожил несколько десятков лет. Ты ни о чем не жалеешь?

— Немного жалею, — ответил Карев, — но, скорее, не о том, о чем ты подумал.

Глава 10

— Добрый день, Колин! — крикнул Парма. — Не прекращай загорать из-за меня.

Щуря глаза от солнца, женщина подняла голову и взглянула в кабину грузовика.

— Я перестаю загорать не из-за тебя, а из-за себя, — ответила она. Чем скорее ты сделаешь укол, Феликс, тем лучше для всех.

— Очень мило, — обиженно сказал Парма. — Вот благодарность за то, что я консервирую себя в состоянии готовности.

— Интересно, что это за консервирующее средство?

— По-моему у тебя сегодня слишком острый язык, — сказал Парма и вылез из кабины. Следом за ним последовал Карев. — Ты уже знаешь Вилли Карева, правда?

— Да, — ответила пилотка, глядя на Карева.

Он отметил, что зрачки ее глаз, в которых отражаются солнечные лучи, сверкают, как две золотые монеты.

— Я хотел попросить тебя, чтобы ты подбросила его до Киншасы. Ему нужно домой.

— Да? Быстро вы отсюда удираете.

— Вилли получил ножом в грудь от натуриста, — поспешил объяснить Парма. — Собственно, он не должен даже вставать с постели, но, как уже я сказал, у него есть причины поскорее уехать отсюда.

Девушка с интересом посмотрела на Карева, но когда заговорила, в ее голосе прозвучало сомнение.

— Я могу изменить сопроводительные документы, если ты этого хочешь, но помни, что у меня не санитарный самолет. Что будет, если он упадет в обморок? Во время полета!

— Такой большой и сильный мужик упадет в обморок?

Выдам тебе секрет, Колин, этот молодой человек…

— Может говорить сам за себя, — закончил за него Карев. — Уверяю вас, что мне не станет плохо, я не упаду в обморок и не сделаю какой-нибудь другой глупости. Вы заберете меня или нет?

— Только спокойно, — сказала Колин, снова глядя на Карева, которому показалось, что он видит на ее лице тень неуверенности. — Ну, хорошо, если вы готовы в дорогу, прошу садиться.

— Спасибо.

Заметив неуверенность девушки, Карев почувствовал, как в нем дрогнула мужская гордость — неужели внешние признаки остывания не смогли скрыть его мужественность?

Он сел на ступеньку кабины грузовика, обхватив деревенеющую грудную клетку, а Парма с девушкой занялись разгрузкой грузового отделения самолета. У него была тихая надежда, что они стартуют сразу, но они еще час ждали прибытия других машин, которые подъезжали, забирали или оставляли ящики и исчезали в лесу. Большинство водителей были в хороших отношениях с пилоткой, а из их разговоров он сделал вывод, что они работают для многих контрагентов программы Объединенных Наций: специалистов по управлению погодой, снабжению, наземному транспорту, строительству и для других служб, необходимых для поддержания затерянного в глуши островка технической цивилизации. Некоторые входили в самолет покурить и обменивались парой слов с пилоткой, и тогда он увидел, что они с интересом посматривают в его сторону. Его беспокоило опоздание и то, что не удалось исчезнуть вдруг и незаметно, как он планировал. Каждый из этих людей, курсирующих между базой и самолетом, мог быть агентом тайной силы, которая старалась его уничтожить…

Неожиданно услышав громкий взрыв смеха в самолете, он вскочил на ноги и сделал унизительное открытие, что ревнует. После минутного разговора и одного вопросительного взгляда он вбил себе в голову, что имеет какое-то особое право на Колин Бурже. Та же логика, что в сказке о принцессе, которая подсознательно узнает принца, скрытого под видом жабы, а потом автоматически выходит за него замуж. Он вдруг почувствовал такое отвращение к себе, что даже фыркнул. «Что ни говори, эта роль доставляет тебе большое удовольствие, — сказала когда-то Афина, — но это нечто большее, чем разгуливать с заросшим щетиной лицом и…» Однако это было еще до того, как она отказалась от всего, что говорила о моногамном супружестве, и тем самым потеряла право судить его слабости. Он подошел к переднему люку и заглянул в самолет. Колин искренне смеялась чему-то, а когда их взгляды встретились, Карев отметил, что ее глаза действительно похожи на блестящие золотые кружки. С расчетливой томностью он ответил улыбкой на ее улыбку и снова сел на ступеньку.

Похоже, что, несмотря на беззаботность, Колин старательно помечает в блокноте привезенные и полученные товары. Движение вокруг самолета постепенно уменьшилось, и наконец остался только грузовик Пармы. Пока Колин проверяла, хорошо ли закрыты двери грузового отсека, Карев попрощался с Пармой.

— Спасибо за все, — сказал он. — Как только узнаю, отчего моя жизнь пошла вверх дном, свяжусь с тобой и все тебе объясню.

— Охотно послушаю тебя, Вилли. Будь осторожен.

Карев пожал ему руку, сел в самолет и пристегнулся ремнями к пассажирскому креслу сразу за местом пилота.

Его очень обрадовало, когда оказалось, что он будет единственным пассажиром.

— Ну, поехали, — сказала Колин, герметично закрывая переднюю дверь и пристегиваясь ремнями к креслу. С импонирующей ловкостью она включила системы управления, запустила стартеры турбин и медленно направила самолет вверх. Когда они поднялись выше деревьев, она слегка опустила нос и стартовала, резко забираясь вверх, что вызвало у Карева странное чувство в пустом месте под ребрами. Он схватился за грудь.

— Простите, — сказала Колин, оглядываясь на него. — Больно?

— Не очень, но у меня выпущен воздух из одного легкого, и оно так сильно реагирует на ускорение, что могло бы служить безынерционной системой управления.

— Как это произошло?

— Это неприятная история, — ответил он и рассказал ей, как дошло до удара ножом, стараясь не выставлять себя героем.

— Фатально, — сочувственно сказала она, — но я по-прежнему не понимаю, почему вы так торопитесь уйти с базы.

Карев на некоторое время задумался над ответом.

— Меня хотел убить еще кто-то, уже на базе, — сказал он и замолчал, ожидая взрыва смеха. Однако его не было.

Колин сидела, хмуря брови, а он удивлялся, как мог подумать, что она мало привлекательна.

— Вы догадываетесь, кто это был и почему он так поступил?

— Гмм… нет.

Подсознательно он объединял нависшую над ним угрозу с тем, что принял дозу Е.80, но единственным, с кем он мог поделиться сомнениями, был Баренбойм.

Колин восхитительно вздрогнула.

— До чего таинственно и очаровательно, — сказала она.

— Да, таинственно, — сказал Карев, — но совершенно не понимаю, какой повод, то есть повод… провод… заговорил со мной из патефона…

— Вы хорошо себя чувствуете? — спросила Колин, поворачиваясь в кресле. — Вы так странно говорите…

Он со страхом вглядывался в нее. Какие-то удивительные и странные вещи происходили с золотыми кружками ее глаз… нет, даже не с самими глазами, а только с их расстановкой, они чудовищно разошлись и теперь их разделяло расстояние, равное периметру Вселенной, поскольку, хотя они по-прежнему находились на ее лице, их разделяли миллионы световых лет…

Рев белого вихря, напор силы тяжести… напор? Карев заморгал и, напрягая глаза, стал вглядываться в остальные пассажирские кресла. Они двигались относительно друг друга, на этот раз на самом деле. На теле его сжались металлические захваты. Здоровое легкое колотилось в груди, как сердце. Он взглянул вниз, на танцующие вдали вершины деревьев, потом снова вверх. Самолет с прямоугольной дырой в корпусе летел дальше и находился высоко над ними, все более уменьшаясь. Остальные кресла вокруг него поднимались и опускались на воздушных течениях или вращались вокруг своих осей с висящими ремнями.

Чистый, холодный воздух обжигал ноздри.

— Не бойся, — крикнула Колин, и тут же около него пролетело кресло пилота, из которого торчали во все стороны разные рычаги. — Мина, как груша, вершина которой выйдет нам навстречу.

— Что случилось? — крикнул он, цепляясь пальцами за подлокотники. Где-то на западе сверкнула лента реки, и ему показалось, что на ближнем берегу он заметил облачко дыма. Вершины деревьев были совсем рядом и приближались с устрашающей быстротой. — Что в нас попало? — спросил он.

— Каждый полет — это верная гибель, — ответила Колин, голос которой почти потерялся в шуме рассекаемого воздуха.

— Осторожно! — предупредил он. — Сейчас приземлимся!

Он внимательно осмотрел подлокотники кресла и нашел в углублении торчащий рычажок, который можно было передвигать пальцем. На память ему пришли слова сотни брошюр о безопасности полета, которые он когда-то внимательно прочел. Он помнил, что нажатие рычага увеличивает пористость невидимой магнитной оболочки, поддерживающей кресло, и тем самым ускоряет падение, ослабление — усиливает поле, а передвижение в сторону — изменяет поле так, что кресло летит в нужном направлении.

Карев вздрогнул, ибо миновал верхушки деревьев, и отовсюду его окружил бесформенный хаос листьев. Он слышал, как другие кресла с треском пробиваются сквозь буйную растительность, но все внимание сосредоточил на легких и казалось бы несложных движениях пальца, которые должны были обеспечить ему безопасное приземление.

Прямо перед ним появилось небольшое дерево, и он толкнул рычаг вправо, но кресло среагировало недостаточно быстро и полетело наискось вниз, продираясь сквозь ветви дерева. При этом оно подскакивало, дрожало и тормозило.

Карева били по лицу мелкие ветки, а потом оно оказалось на земле, каким-то чудом сохранив вертикальное положение. Сквозь буйную растительность с громким треском падали остальные кресла. Карев нажал освобождающую кнопку и, когда металлические захваты спрятались в свои гнезда, спокойно встал.

— Эй! Эй! — услышал он.

Задрав голову, он увидел, что кресло Колин застряло, накренившись набок, в нижних ветвях раскидистого дерева. Девушка находилась метрах в восьми над землей, но все-таки улыбалась.

— Подожди! — крикнул он. — Я залезу на дерево.

— Хорошо и то, что есть. Без расчета нет полета.

Колин освободилась из кресла и сделала шаг вперед… С развевающейся гривой темных волос, лениво перебирая ногами, она как камень полетела вниз и упала на заросшую кустами кочку.

Карев бегом бросился по неровной почве и трясущимися руками раздвинул куст. Колин была без сознания, а по лбу у нее стекала блестящая, будто лакированная струйка крови. Он поднял у нее одно веко и кончиком пальца коснулся глазного яблока. Глаз не реагировал, и на основе своих скудных медицинских знаний Карев понял, что Колин потеряла сознание или даже получила сотрясение мозга. Он ощупал ее безвольное тело, и не найдя нигде переломов, вытащил ее из куста и положил на мох.

Опустившись рядом с ней на колени, он внимательно осмотрел все царапины на своей коже и попробовал восстановить ход событий. Единственное объяснение, которое могло быть, это то, что в вентиляционную систему самолета с помощью часового механизма впустили какой-то галлюциноген с быстрым действием. Это не был иллюзоген или какое-то другое доступное средство, а что-то, вызывающее нарушение координации движений и ориентации в пространстве и значит смертельное в условиях полета. Похоже было на то, что сначала он подействовал на Карева, быть может, потому, что его единственное легкое работало с максимальной нагрузкой, и, вероятно, по той же причине был раньше удален из его организма. Благодаря этому Колин была вовремя предупреждена и катапультировала их из самолета, хотя наркотик действовал на нее и после приземления, отчего она и попыталась прогуляться по воздуху.

Четвертое покушение на убийство, подумал Карев. К тому же тот, кто стоял за этим, оказался настолько беспощаден, что готов был вместе с ним послать на смерть непричастную к делу женщину. Карева снова охватила бессильная ярость. Снова жизнь ему спасла случайность, но не может же ему без конца везти…

Потом ему пришла в голову еще одна мысль. До сих пор он считал, что последнее покушение провалилось, но разве, несмотря на это, он не обречен на верную смерть?

Самолет, бездушная машина, летел дальше на юго-запад.

Его двигатели, извлекающие из воздуха воду, которую превращали в топливо, вероятно, унесут его далеко за Атлантику, и, значит, нет возможности вызвать спасательную группу на место катастрофы. Они разбились километрах в ста от ближайшего селения, к тому же в таком районе, где, если посчастливится, за день можно сделать километров десять. Однако он, имея на руках раненую женщину, будет двигаться гораздо медленнее.

Жужжание крылатых насекомых в тяжелом воздухе усилилось и стало зловещим, так что трудно было собраться с мыслями. Он сжал ладонями виски. Река, которую он заметил, падая, вероятно, Конго, текла на западе, и именно там поднималась струйка дыма, которая могла означать селение. Он взглянул на Колин и похлопал ее по щекам, надеясь, что она придет в себя, но лицо ее оставалось бледным и неподвижным. Он снова испытал чувство, что только что. прибыл в Африку, и всего несколько секунд назад его вырвали из дома. Потрясающая чуждость этого континента начиналась со страшных и незнакомых мхов, на которых он лежал, и простиралась во все стороны на тысячи километров, таинственная и враждебная. Он же, затерянный в этом мире, не был готов к тому, чтобы схватиться с ним. Ему нечего было делать в Африке, он не имел права быть здесь, не имел права даже жить. Смирение, охватившее его, сменил через минуту яростный гнев, постепенно становившийся неотъемлемой частью его характера.

Он просунул руки под лежащую Колин, осторожно поднял ее и двинулся на запад, к реке.

До захода солнца оставалось около часа, поэтому он не мог добраться до реки до темноты, но что-то заставляло его идти и идти. Уже через несколько минут он истекал потом, а его здоровое легкое, казалось, готово было в любую секунду взорваться. Он двигался вперед еще медленнее, чем предвидел. Местность была волнистой, разница в высоте составляла много метров, и подлесок, блокировавший все подходы, вынуждал его то и дело карабкаться по крутым склонам или искать обход. Он шел неутомимо — не клал теперь Колин на землю, когда отдыхал, а прислонял к стволу дерева, чтобы избавить себя от необходимости каждый раз поднимать ее. Непрерывные крики обезьян и птиц порой затихали или звучали, как эхо событий из другого мира.

Когда темнота расставила по лесным проходам свою стражу, ноги отказывались повиноваться ему. Хрипло дыша, он осмотрелся вокруг в поисках какого-нибудь убежища. Колин сонно шевельнулась у него на руках и застонала. Он положил ее на землю, едва не перевернувшись при этом, и стал смотреть на нее, ожидая других признаков возвращения сознания. Она снова застонала, задрожала и шевельнула руками. Из-под полуопущенных век видны были белки глаз, а сотрясающая ее дрожь вдруг усилилась.

— Колин, ты слышишь меня? — настойчиво спросил он.

— Хо… холодно, — сказала она тонким, детским голоском.

— Сейчас я тебя прикрою. Только… — говоря это, он стащил с себя тунику, старательно укутал ее и оглядел темнеющую панораму леса. Становилось все холоднее, а в его распоряжении были только трава и листья. Он начал рвать высокую траву там, где в нее падали самые большие листья, и бросал все это на ее ноги и тунику. Когда он закончил, было уже совсем темно, и теперь уже он дрожал от холода. Он залез под тунику, стараясь не сбросить покрывавшую ее траву, и обнял Колин. Она свободно и естественно шевельнулась рядом с ним, положила ногу на его ногу, и тело Карева залила волна тепла. Он лежа,! совершенно неподвижно, с закрытыми глазами, пытаясь отдохнуть. Незаметно уплывали минуты, может даже часы, во время которых он плавал по мелководью сна. Порой он приходил в себя, и тогда яркие фонари звезд находились не над ним, а перед ним — и вместе с убегающим светом он мчался через Галактику. В конце концов он понял, что Колин не спит.

— Вилл? — спросила она.

— Да, — ответил он, стараясь говорить спокойно. — Ты в безопасности. Тебе ничего не грозит.

— Но что случилось? У меня какие-то сумасшедшие воспоминания.

— К сожалению, я впутал тебя в свои запутанные дела.

Он представил ей свою теорию, объясняющую, как дошло до этой катастрофы, потом описал дальнейшие события.

— И теперь ты хочешь нести меня на руках до самой реки Конго?

— Ты не такая уж тяжелая. Мы прошли уже километра два.

Он заметил, что она убрала ногу, переброшенную через его ноги, но все так же крепко прижимала груди к его боку.

Она рассмеялась.

— Ты невозможен. А ты не подумал, что…

— Что именно?

— Нет, ничего. Думаешь, у нас есть шанс дойти пешком до цивилизации?

— Не знаю, — мрачно ответил он. — Я думал, что узнаю это от тебя.

После долгой паузы она заговорила снова.

— Я скажу тебе только одно.

— И что же?

— Ты вовсе не остывший.

— О! — Он хотел было возразить, но его тело давало ей неопровержимое доказательство, что она права. — Ты сердишься?

— А должна?

— Когда мы прилетели сюда, я видел, как ты загораешь.

— По-моему, твоя маскировка совсем не ради этого.

Кстати, у меня уже тогда были сомнения. Сколько женщин ты обманул?

— Множество, — заверил он ее.

— Значит, это были не настоящие женщины, Вилл.

Эти слова сопровождало легкое, но убедительное движение бедрами, и он ответил тем же, поскольку ничто в мире не могло его удержать. Она жадно прильнула к его губам, и он пил с них ошеломляющий нектар, наполнявший его теплом и надеждой. Оправдывает ли тебя потребность в надежде? — задала его совесть вопрос телу. Он сопротивлялся вожделению, чтобы взвесить аргументы против того, чтобы поддаться минутному настроению. Афина?

Афина изменила правила игры. А сама Колин? Он коснулся засохшей крови на ее лбу.

— Ты поранилась, — шепнул он. — Порядочно ли это с моей стороны?

— Я бессмертна, а у бессмертных раны заживают быстро. — Он чувствовал ее горячее дыхание. — Кроме того, мы, может, никогда отсюда не выберемся.

— Ну, хорошо, — сказал он переворачиваясь и перенося вес тела на ее упругие бедра. — В таком случае мы оба выигрываем.

На рассвете, когда они помогли друг другу одеться, Карев взял Колин под руку и хотел двинуться на запад, но она удержала его.

— Не туда, — сказала она. — Нам нужно вернуться на место приземления. Эти авиакресла — стандартный тип, используемый Объединенными Нациями в джунглях, во всех есть радиопередатчик, начинающий работать сразу после катапультирования.

Карев схватил ее за плечи.

— Значит, мы не погибли?! — воскликнул он.

— А разве я утверждала обратное?

— Вчера ты сказала, что, может, мы никогда отсюда не выберемся, укоризненно напомнил он.

Колин пожала плечами.

— Но ведь нас могли покусать ядовитые змеи.

— Ах ты… — он потряс ее, давясь смехом. — Почему ты не сказала мне об этом вчера?

— Гмм…

— Демонстрировала твердость духа и благородство?

Она рассмеялась и обняла его.

— Тебе нечего стыдиться, Вилл, в этой роли ты неповторим. Можешь сказать жене, что тебя окрутила лишенная совести африканская пилотка.

— Откуда ты знаешь, что у меня есть жена?

— Но ведь есть, правда?

— Да, я женат. Один на один. Это имеет какое-то значение?

Прежде чем она успела ответить, с востока донесся рокот вертолета.

— Нужно спешить, — сказала она. — Нас будут искать, а потом расспрашивать.

— Я думаю.

Карев нахмурился. Спасение из затруднительного положения означало возвращение к неприятностям, все еще больше осложнялось. Трудно было успешнее разрушить его план быстрого и незаметного возвращения домой. Можно было предвидеть, что исчезновение самолета привлечет к нему всеобщее внимание, и тем самым выдаст его местопребывание неизвестным, охотящимся за ним, а может даже, будет угрожать раскрытием тайны Е.80.

— Что тебя гнетет, Вилл? — спросила Колин, заглядывая ему в глаза. Разве для тебя это было так страшно?

— Это было чудесно, — искренне ответил он, — но моя полная тайн и неожиданностей жизнь с каждой минутой все более усложняется. Я воспользовался твоим самолетом прежде всего для того, чтобы быстрее добраться до дома.

— Ты хочешь сказать, что, если придется задержаться в Киншасе, тебе будет угрожать смерть?

— Есть еще и другие причины, о которых я не могу говорить.

— Тогда идем. — Колин отпустила его и пошла. — У меня есть друзья в Киншасе, они мигом решат все формальности и отправят тебя в дорогу.

— «Формальности»! — воскликнул Карев, направляясь за ней. — Как часто тебе приходилось терять самолет?

— А я его вовсе не потеряла, — снисходительно ответила она. — Зачем же тогда, по-твоему, системы автоматического приземления? Самолет сел вчера в Киншасе. Не так гладко, как под моим руководством, но все же без повреждений.

— Полный газа, вызывающего галлюцинации?

— Сомневаюсь, потому что каждые четыре минуты система климатизации полностью меняет воздух в кабине.

— Правда? — Он помог ей перелезть через поваленное дерево. — Те, кто охотятся за мной, до сих пор не оставляли никаких конкретных следов. Если баллон для газа сделали из самоуничтожающейся пластмассы, то не осталось ничего… А как мы объясним факт, что покинули самолет?

— Скажу, что что-то испортилось. Прежде чем они разберутся, пройдет два дня.

— Как жаль, что я не знаю техники, — сказал он.

— Подумай, сколько бы ты из-за этого потерял, — упрямо сказала Колин.

Она легко обогнала его: мускулы крепких и все-таки стройных ног напрягались на каждом шагу. Они шли, ориентируясь на рокот вертолета, и через четверть часа добрались до места, где приземлились. Когда они нашли первое пустое кресло с самолета, одежда Карева была мокрой от росы, падающей с листьев. Кресло лежало на боку у подножия дерева. Вертолет терпеливо кружил над балдахином ветвей, которые прогибались и колыхались под напором направленного вниз потока воздуха.

— А где мое кресло? — спросила Колин.

Карев огляделся и указал ей кресло, которое до сих пор торчало в ветвях дерева.

— Здесь ты приземлилась, — сказал он. — Точнее, зависла.

Колин присвистнула.

— И я просто шагнула оттуда?

— Когда я это увидел, то совсем потерял голову.

— Нужно признать, что это меняет дело. Я скажу своим подругам, как нужно поступать, когда они полетят по этой трассе.

Карев с трудом заставил себя улыбнуться. Колин начинала говорить как многие из его знакомых, которые кончали в Клубе Приапа, и все же выглядела в сравнении с ними совсем иной. Он вдруг понял, что перемена произошла в ней, когда она убедилась, что он женат. Он с беспокойством смотрел, как она лезет на дерево и гибким движением пробирается к застрявшему в ветвях кресту. Она что-то вынула из него, поднесла ко рту, и он услышал ее голос, едва пробивающийся сквозь рев вертолета. Спустя минуту она вновь была на земле, поправляя голубую блузку, выбившуюся из-за пояса юбки.

— Они спустят за нами клетки, — небрежно сказала она.

— Колин, — быстро произнес он, — может, это наша последняя возможность поговорить наедине.

— Возможно.

Он схватил ее за руки.

— Я женат уже десять лет, но только вчера впервые нарушил клятву верности. В первый и единственный раз, — сказал он. Она хотела вырвать руки, но он не отпустил. — Понимаешь, я вовсе не уверен, что по-прежнему имею жену. Что-то между нами произошло, но мое пребывание в Африке в роли остывшего и попытки не дать себя убить прямо связаны с этим.

— Зачем ты мне это говоришь?

— Не хочу, чтобы ты думала, что я отправляюсь в теплый семейный угол после маленького прыжка в сторону.

Это не в моем стиле.

— Но зачем ты мне все это говоришь?

— Потому, что я считаюсь с тобой. Я мог бы тебя полюбить, Колин.

Она вызывающе посмотрела на него.

— Ты так думаешь?

— Я знаю наверняка. — Собственные слова огорчили его, ибо были близки к правде, но не совсем отвечали ей.

Он был благодарен Колин, но благодарность, которую он не мог выразить, переродилась в чувство вины. — Послушай, если окажется, что у меня уже нет жены…

— Не надо, Вилл, — мягко ответила она. — Ты перебираешь с благородством.

Он выпустил ее руки, и инстинктивно, как будто договорились, они отошли друг от друга, когда среди деревьев появились две клетки, спущенные с вертолета.

Глава 11

Карев облегченно вздохнул только над Атлантикой, летя на запад стратосферным кораблем. Вместо того, чтобы по определенным каналам искать кредиты «Фармы», и тем самым задержать отлет, он избрал другой путь воспользовался собственным кредиском, чтобы оплатить перелет из Киншасы в Лиссабон, а оттуда до Сиэтла. В Лиссабоне он пережил неприятную минутку, когда узнал, что билет будет стоить более тысячи новых долларов — ему пришло в голову, что его текущего счета может не хватить. Однако, компьютерная сеть подтвердила его платежеспособность, и он вспомнил, что в этом месяце у нового доллара был очень выгодный курс по отношению к эскудо.

Одним из побочных результатов бессмертия была реформа мировых денежных систем. Средний доход на одного потребителя в Соединенных Штатах, не говоря уже о связанном с этим ростом производительности труда, оценивавшийся в пять тысяч долларов в середине двадцатого века, увеличился бы за три столетия до суммы, превышающей восемь миллионов долларов ежегодно. Введение в жизнь биостатов, ведущее к оптимальному использованию научного потенциала и новейших средств производства, взвинтило ежегодный прирост производительности труда до десяти процентов, и появились прогнозы увеличения доходов до миллиарда долларов в год. Чтобы доллар не стал ничего не значащей мелкой монетой, его стоимость сделали постоянной и неизменной долей общественного продукта, рассчитываемой раз в месяц. По международному соглашению прочие государства предприняли подобные шаги, создав также денежный фонд Объединенных Наций, который поглощал разницу, возникающую между валютами отдельных стран.

Стратосферный корабль спустился вниз, пробиваясь сквозь область тумана, когда Карев совершил удивительное открытие. Он пролетел уже восемь тысяч километров, и ни разу не подумал, что самолету грозит авария. Возможные опасности воздушного путешествия были ничем в сравнении с тем, что он пережил за прошедшие два дня на земле, и все-таки остался жив. Он оказался в таких переделках, когда его судьба зависела от него самого, и вышел победителем. Мысль эта вызвала у него странное удивление, не покидавшее его, пока он не вышел из корабля в Сиэтле.

Благодаря тому, что, двигаясь с востока на запад, он выиграл во времени, здесь был еще день, и ему удалось попасть на самолет, который еще до темноты доставит его домой.

На пастельные здания падала глубокая тень, в зеркальных окнах и стенах отражалось небо цвета платины. Мир снова выглядел знакомым, и мрачное чувство угрозы ослабело. Карев хотел только одного: узнать, что Афина дома и ждет его. Тогда африканский эпизод развеялся бы, как дым.

В гараже в аэропорту он сел в болид и не спеша поехал домой. Как он и ожидал, куполодом был погружен в темноту, но, только увидев его, он признался самому себе, что втайне рассчитывал застать Афину. Он вошел в дом и зажег свет. Перед уходом она прибрала все так старательно, что он выглядел совершенно нежилым. Воздух был стерилен.

Как я мог допустить такое? — спрашивал он себя. Его поразила собственная глупость и поразительная беспомощность. Когда Е.80 расходился по его венам, он должен был позвонить Баренбойму и попросить растолковать Афине, как выглядит правда. Тем временем он принес в жертву свое супружество, чтобы защитить изобретение, в которое вложила деньги «Фарма», и его жертва оказалась напрасной, поскольку все указывало на то, что какие-то люди уже знают о Е.80 или, по крайней мере, что-то подозревают. Он устал, и его здоровое легкое перекачивало воздух с таким трудом, как будто он только что закончил бег. Несмотря на это, он решил ехать к Афине и все уладить.

В случае необходимости он был готов забрать ее к Баренбойму, хотя существовал более простой и вместе с тем более приятный способ доказать ей, что он остался исправным мужчиной.

Он подошел к видеофону и набрал номер коммуны, в которой жила Катерина Торгет, мать Афины, однако, прежде чем его соединили, отключился. До коммуны было неполных пятнадцать километров, и он мог доехать туда за несколько минут. Он не был у нее более двух лет, но мог ввести телекоммуникационно-картографический номер здания в дорогоуказатель болида и пользоваться во время езды сообщениями, касающимися трассы. Уже опускалась ночь, когда он подъехал к двухэтажному зданию, которое легко узнать, поскольку именно такие отдавали женщинам, желавшим жить группами. Там находились отдельные квартиры для матерей с дочками, а также комнаты для временных романов с проезжающими мужчинами, но в остальном жизнь проходила совместно. Кареву здесь не нравилось, главным образом потому, что его собственная мать после ухода отца, который отправился искать счастья в других связях, по-прежнему жила в маленьком домике.

Ворота были открыты, и он вошел в прямоугольный двор, где худощавая брюнетка, выглядевшая лет на двадцать с небольшим, возилась на клумбе с цветами. Судя по внешнему виду, это могла быть мать Афины, но память на лица была у него неважной, и он не был уверен.

— Миссис Торгет! — крикнул он. — Вы мать Афины?

Она повернулась к нему с улыбкой, которая не скрыла холода, появившегося в ее глазах, когда она заметила его чистый подбородок.

— Нет, — ответила она.

— Простите. Вы похожи…

— На члена семьи? — закончила она. Голос у нее был теплый, звучный. Так оно и есть. Я бабка Афины. А вы?

— Меня зовут Вилли Карев. Я не знал, что…

— О, здесь живут четыре поколения. Торгеты — это старинный род, и мы любим держаться вместе.

Его собеседница закопала семечко во влажную землю, включила ручной биоизлучатель, направив его на семя, и критически следила, как из-под земли появляется росток, разрастается, пуская листья, и расцветает, совсем как в ускоренном фильме.

— Это очень… красиво, — неуверенно сказал он. Дочери, маниакально привязанные к своим матерям, которые сами были дочерьми, связанными чувственной связью со своими матерями, и так далее, всегда вызывали у него отвращение. В некоторых коммунах жило по восемь поколений женщин, что напоминало некончающийся ряд входящих одна в другую кукол. Семейная связь еще не потеряла своего значения.

— Да. — Бабка Афины, которая до сих пор не представилась ему, выключила биоизлучатель. Она присела, чтобы осмотреть вблизи новый цветок, недовольно фыркнула и вырвала, швырнув на землю, где его белые корни анемично задрожали, как черви. — Слишком высокий. Когда я не до конца сосредоточусь, они вырастают слишком высокими.

— Простите.

Карев смотрел на корни, а бабка Афины переключила излучатель и вновь направила его на цветок. Растение почернело и исчезло, отдав свои составляющие почве.

— Облегчает работу в саду и к тому же не надо ждать, верно? — сказал он.

— Если вам это не нравится, Вилли, а я вижу это по вашему лицу, скажите прямо.

— Кто сказал, что мне не нравится? — ответил Карев и неискренне засмеялся, разглядывая пятно на земле и непонятно почему думая о жабе, которую спас от смерти на стоянке болидов.

— Афина говорила, что в глубине души вы луддит.

— Может, все не так плохо, раз только в глубине души, — парировал он, гадая, что значит «луддит». — Надеюсь, за это меня не арестуют.

Бабка Афины фыркнула.

— Ну так где же Афина? — спросила она.

— Об этом я и хотел спросить у вас.

— А откуда мне это знать? Она уехала отсюда вчера сразу после вашего звонка. — Бабка Афины поднялась и заглянула Кареву в глаза. — Как же так, разве…

— Вчера я был еще в Африке, — хрипло произнес он. — Я никому не звонил.

— Тогда где же она?

Слова эти уже не дошли до него, поскольку он резко повернулся и выбежал, но вопрос не давал ему покоя всю обратную дорогу.

Старательный осмотр дома не дал никаких результатов, которые могли бы навести на ее след, он не был даже уверен, что Афина вчера заглядывала сюда. Она не оставила никакого устного сообщения, никакой записки. Ничего. Он вдруг снова начал задыхаться, подбежал к видеофону и набрал номер дирекции «Фармы». На проекционном экране аппарата появилась трехмерная рисованная фигура, изображающая традиционную секретаршу.

— Мне очень жаль, сэр, — энергично сказала она, — но рабочее время кончилось, и сотрудники корпорации «Фарма» покинули контору. Они снова придут сюда ровно в девять тридцать.

— У меня важное служебное дело к мистеру Баренбойму.

— Я постараюсь помочь в меру своих возможностей.

Вам известен код?

Карев назвал сознательно усложненный код, который заучивали на память все высшие работники «Фармы», служащий для связи в делах, не терпящих отлагательств. Секретарша, бывшая образом в мозгу компьютера «Фармы», задумчиво покивала головой.

— Примерно до полуночи мистера Баренбойма можно будет застать у мистера Эммануэля Плита, — сообщила она. — Вас соединить?

Когда Карев вместо ответа выключил аппарат, она разочарованно исчезла, расплываясь в светящемся тумане.

В первый момент он хотел позвонить Баренбойму, но поскольку исчезновение Афины могло иметь связь с изобретением Е.80, решил действовать как можно осторожнее. Трудно было устроить подслушивание видеофонов, однако он допускал и такую возможность.

Он вернулся к болиду быстрым, скоординированным шагом, благодаря которому мог передвигаться достаточно быстро, а бездействующее легкое не колотилось о ребра.

Ноги были как ватные, и это напомнило ему, что он почти два дня ничего не ел. Поскольку он никогда еще не был дома у Плита, только примерно представлял его местоположение, он проконсультировался с дорогоуказателем в болиде, как туда лучше всего добраться. Спустя полчаса он въезжал в ворота небольшого имения, расположенного в десяти километрах к северу от его дома. Дом, построенный из настоящего камня, был низким, но обширным. Из его окон на спускающиеся террасами газоны падал свет. Буйная растительность и необыкновенно теплый для этого времени года ветерок, говорили о том, что имение климатизировано. Выбравшись из болида, Карев удивленно осмотрелся по сторонам и глубоко вдохнул ароматный воздух. Он не сомневался, что вице-президент «Фармы» зарабатывает очень много, однако не подозревал, что искусственно улыбающийся Плит живет в таком достатке. Пройдя через маленькое патио, он уже подходил к двери, когда та вдруг открылась. Простирая Кареву руки, из нее выбежал Баренбойм, а румянолицый Плит смотрел на это, стоя на пороге.

— Вилли! Мой дорогой! — воскликнул Баренбойм, а его глубоко сидящие глаза выражали беспокойство. — Что ты здесь делаешь?

— Я должен с тобой поговорить, — ответил Карев, понявший, что Баренбойм играет эту сцену специально для него. Он только не мог понять, что за этим кроется.

— Прошу тебя, входи! — пригласил Баренбойм, беря его под руку и вводя в дом следом за шедшим впереди Плитом. — Мне сообщили из Африки, что тебя ранили и ты попал в госпиталь, а потом исчез или что-то вроде этого.

Мы беспокоились о тебе.

Они вошли в большую комнату, полную книг, лампы бросали мягкий свет, отражающийся от деревянной мебели.

В самом центре стоял на столе небольшой глобус. Позволяя ввести себя, Карев уселся в кресло у камина, в котором пылали бревна, неотличимые от настоящих.

— Это не я исчез, а моя жена, — уточнил он.

— Невозможно, Вилли, в наше время женщина не может исчезнуть. Она всегда оставляет ясный след в виде кредитных операций в…

— Я не шучу, — резко прервал его Карев, с удивлением отметив, что уважение, которое когда-то вызывал у него Баренбойм, исчезло бесследно.

— Ну, разумеется, Вилли. Я вовсе не хотел… — Он замолчал и взглянул на Плита, который стоял в углу, внимательно прислушиваясь к разговору. — В таком случае, может, ты расскажешь, что произошло?

— С некоторого времени кто-то хочет меня убить, а теперь еще и Афина исчезла, — сказал Карев и сделал паузу, чтобы посмотреть на реакцию Баренбойма. Затем коротко описал события двух последних дней.

— Значит так… — сказал Баренбойм, когда Карев закончил. — И ты полагаешь, что это связано с изобретением Е.80?

— А как, по-твоему?

— Мне очень неприятно, Вилли, — сказал Баренбойм, — но я склонен признать твою правоту. Произошло именно то, чего мы так хотели избежать любой ценой.

— Но… — в глубине души Карев рассчитал, что его догадка будет отброшена. — Если кто-то похитил Афину, что с ней произойдет?

Баренбойм подошел к бару и налил виски.

— Если ты боишься, что похитители ее убьют, то можешь спать спокойно, — ответил он. — Эксперименты, интересующие ученого, специализирующегося на биостатике, требуют сохранения идеального здоровья у подопытного.

— Какие еще эксперименты?

— Может быть, виски? — спросил Баренбойм вручая Кареву бокал. — Мэнни объяснил бы тебе лучше, но, коротко говоря, их может интересовать, нормально ли развивается плод. Это очень важно. Ты слышал когда-нибудь о талидомиде?

— Гмм… нет.

— Следующий вопрос, это наследственность. Допустим, родится мальчик: будет ли строение его клеток и механизм их воспроизводства таким, как у бессмертного, или нет?

Допустим, что мужской потомок исправного мужчины, бессмертного, из-за Е.80 окажется неисправным, что тогда?

— По-моему, это немногое меняет, — нетерпеливо заметил Карев.

— Возможно, но я только хотел дать тебе понять, почему наши конкуренты могли заинтересоваться твоей женой.

Мы тоже хотели бы это знать. Самое главное, что она в полной безопасности, потом мы ее найдем и вернем.

— Верно! — Карев допил виски и встал. — Я позвоню в полицию.

— А вот этого делать я не советую, — сказал Баренбойм, и стоящий в углу Плит беспокойно шевельнулся.

— Почему?

— Скажу тебе откровенно, Вилли, как обстоят дела. Ты слишком упрям и, думаю, не простил бы мне, утаи я что-нибудь от тебя. Если на этом этапе мы введем в дело полицию, завтра утром о Е.80 будет знать весь мир. Конечно, мы хотим сделать это средство доступным всем, но не так, чтобы этим воспользовались наши конкуренты…

— А тем временем день за днем тысячи мужчин закрепляются, — гневно вставил Карев, думая об африканских туземцах, которых против их воли лишил мужских достоинств.

Баренбойм пожал плечами.

— Это лучше, чем смерть, Вилли, — сказал он. — Но ты не дал мне закончить. Ты имеешь право пойти в полицию, и, несмотря на отрицательные последствия для «Фармы», я не посмел бы тебя удерживать, но я хочу предложить тебе другой выход.

— Я весь внимание.

— По-моему, хороший частный детектив найдет твою жену быстрее, чем ватага ревностных, но шумных полицейских, и таким образом и ты, и «Фарма» только выиграют. Я знаю подходящего человека, который охотно возьмется за это, и готов сейчас же позвонить ему. Только прошу тебя, дай мне неделю времени. Если за неделю мы ничего не добьемся, сообщай в полицию. Что скажешь, Вилли?

— Даже не знаю, — буркнул Карев. Глядя на искренне обеспокоенное лицо Баренбойма, он снова испытал мимолетное чувство, что им манипулируют, однако был вынужден признать правоту его аргументов. — Этот твой человек действительно так хорош?

— Это лучший из лучших. Я сейчас ему позвоню.

— В этой комнате нет выхода видеофона, — сказал Плит, в первый раз включившись в разговор. — Ты можешь воспользоваться аппаратом в большом салоне. Прошу.

— Вот он грех традиционной архитектуры: ничего для удобства, все для эффекта, — вздохнул Баренбойм. — Налей себе еще, Вилли, а мы пойдем позвоним. Я уверен, что хозяин не имеет ничего против. Правда, Мэнни?

— Чувствуйте себя, как дома.

После ухода их из комнаты, Карев долил себе виски и подошел к столу, разглядывая глобус. Небольшой, размером примерно с апельсин, он располагался в сложном корпусе, с карданной подвеской, увенчанной набором линз, а континенты разместились на нем как попало. Приглядевшись внимательнее, он понял, что все на нем перевернуто, как в зеркале. Поверхность глобуса была усеяна тысячами географических названий, ни одно из которых нельзя было прочесть невооруженным глазом. Разглядывая подставку, Карев обнаружил на ней два ряда кнопок, снабженных надписями: «Географическая долгота» и «Географическая широта». Удивляясь точности инструмента, он нажал самую большую красную кнопку. Глобус закрутился, устанавливаясь в положение, определенное запрограммированными координатами, а в объективе загорелся свет.

Глядя на фрагменты глобуса, высвеченные на потолке, Карев глотнул из бокала, и внезапно алкоголь потерял для него свой вкус, ибо в самом центре светящейся карты он заметил африканскую местность Нувель Анверс. Значит, Баренбойм и Плит по каким-то только им известным причинам изучали именно этот небольшой участок континента, где его едва не лишили жизни.

Он погасил глобус и снова сел в кресло, желая любой ценой выглядеть спокойно и беззаботно, когда его начальники вернутся в комнату.

Глава 12

Впервые в жизни оказавшись с глазу на глаз с частным детективом, Карев с интересом разглядывал Теодора Гвинни. Этот невысокий энергичный мужчина с внимательным взглядом, выглядевший так, будто остудился лет в пятьдесят, был одарен разумом, работавшем, казалось, в ускоренном темпе: он мчался вперед только затем, чтобы закончить шуткой все, о чем говорилось. По мнению Карева, Гвинни накидывался на любую, даже самую банальную фразу, как терьер на добычу, и терзал ее до тех пор, пока не вырывал из нее какой-нибудь афоризм. Каждый короткий обмен фразами с участием четырех мужчин, собравшихся в библиотеке Плита, кончался какой-нибудь эпиграммой, которую Гвинни произносил, понизив голос и обнажая при этом в улыбке снежно-белые зубы. Поначалу Карев сомневался в его компетентности, однако заметил, что Баренбойм обращался к Гвинни с некоторым уважением и прислушивался к каждому слову детектива.

— Похоже на то, Теодор, что мы поручаем тебе сразу два задания, задумчиво сказал Баренбойм, складывая пухлые руки, как для молитвы.

— Два задания… но ты упал бы со стула, если бы я потребовал двойного гонорара, — ответил Гвинни, сверкая зубами. — Прошу прощения, давай дальше.

Баренбойм понимающе улыбнулся.

— Мы просим тебя найти жену Вилли, — сказал он. — Кроме того, есть еще его личное дело. Вилли убежден, что кто-то хотел его убить.

— Это чудовищно, — сказал Гвинни, сочувственно глядя на Карева. Только одно может быть хуже неудачного покушения на нашу жизнь: покушение удачное.

Наученный опытом, Карев кивнул. Он еще раньше обратил внимание на то, что Баренбойм не слишком поверил в смертельную опасность, нависшую над его головой. Частицей своего естества он испытывал раздражение, что является целью атак убийцы, но огонь в камине так мило грел его ноги, а шотландское виски так мило грело его желудок, что Карева охватило бешенство, превратившее усталость в наслаждение.

— Не вижу трудностей, — сонно сказал он. — Я хотел бы сотрудничать с Теодором, когда он будет искать мою жену. Догадываюсь, что одновременно он позаботится и о том, чтобы я был жив и здоров.

— А я догадываюсь, что как доктор, — вставил Гвинни, потирая руки, смогу потребовать дополнительный гонорар за врачебную опеку.

— Кстати, Вилл, ты же у нас выздоравливающий, — сказал Баренбойм. — Ты уже был у врача?

— Еще нет. Я привык работать на половину мощности.

— Я не знаток в этом, но тянуть не следует. Я пришлю тебе нашего врача.

— Не беспокойся, — ответил Карев, в котором вдруг ожила неприязнь к госпиталям. — Утром я навещу своего.

— Хорошо. Пусть пришлет счет в «Фарму».

— Спасибо. — Карев поймал себя на том, что едва не заснул. — Пожалуй, мне пора идти домой.

— Это необязательно, — с удивительной горячностью произнес Плит, все время сидевший неподвижно на своем невидимом викторианском стуле, поигрывая брелоком в виде сигары. — Предлагаю вам ночлег у меня.

Карев отрицательно покачал головой.

— Я все же предпочитаю вернуться домой, — ответил он. — Именно там могла бы искать меня Афина.

Он встал и, убедившись, что Гвинни знает его домашний номер, вышел и сел в болид. Когда он доехал до дому, ноги его на каждом шагу подгибались, и он заснул, едва лег.

Проснулся он утром и сразу же вернулись опасения за жизнь Афины, которые так легко рассеялись вчера аргументами Баренбойма. Из рассуждений председателя вытекало, что ни у кого нет причин убивать Афину, однако точно так же не было причин убивать и его. Тем не менее четырежды в течение одних суток он был на волосок от смерти. Карев сделал себе легкий завтрак, состоявший из яиц и сока цитрусовых, хотя и не чувствовал голода, а после завтрака подошел к видеофону и соединился с доктором Вести. Он договорился встретиться с нем в десять, а свободное время использовал на удаление щетины и поиски чистой одежды.

Кабинет доктора Вести располагался на восьмом этаже Центра медицинских наук. Карев явился туда пораньше, но кибернетическая секретарша не заставила его ждать, а сразу впустила в кабинет. Похожий на ученого, Вести, который остудился только после шестидесяти, указал на стул.

— Добрый день, Вилл, — сердечно сказал он. — У тебя что, проблемы с адаптацией?

— То есть?

— Из твоей компкарты следует, что вы с Афиной недавно зарегистрированы в Министерстве здоровья, как бессмертные. Я думал, что, может…

— Ах, вот оно что! Нет, это не гидра вожделения поднимает свою голову, а… Можешь ли ты что-то посоветовать для проколотого легкого?

Карев рассказал, что с ним случилось, не объяснив, правда, почему так внезапно и не предупреждая никого покинул полевой госпиталь.

— Вообще-то я должен тебя поблагодарить, Вилл, — сказал Вести, задумчиво разглядывая его. — За почти восемьдесят лет врачебной практики я впервые сталкиваюсь с колотой раной. Разденься до пояса, и я посмотрю, что они с тобой сделали.

Он включил стоящий на столе выход компьютера и запросил подробную информацию о лечении Карева в госпитале в Африке. После едва заметной паузы устройство выплюнуло ленту бумаги, которую Вести с интересом изучил.

Отложив ее, он снял с груди Карева повязку. Пока он теплыми, сухими пальцами ощупывал область раны, Карев старался не смотреть вниз.

— Выглядит неплохо, — сказал наконец Вести, хотя в его голосе звучало сомнение. — Когда точно ты сделал себе укол?

Карев мысленно подсчитал.

— Десять дней назад, — сказал он.

— Ага. А какой марки был пистолет?

— Я работаю на «Фарму», — ответил Карев, стараясь говорить спокойно, но в то же время почувствовал беспокойство, — поэтому…

— То есть ты пользовался Фармой ЕЛ 2?

— Конечно. А почему ты спрашиваешь?

— Так, мелочи. Мне показалось, что рана заживает медленно, слишком медленно для бессмертного. Вероятно, что-то нарушило процесс заживления. А теперь сядь, и я осмотрю легкое.

Вести приложил к ребрам Карева головизор, чтобы изучить правое легкое. Испуганный мыслью, что случайно может увидеть свои внутренности, Карев закрыл глаза и не открывал их до конца осмотра.

— Вообще-то оно выглядит совершенно здоровым. Думаю, можно будет снова запустить его, — заявил Вести.

— Это как? Надуть?

— О, ничего страшного, — с улыбкой заверил Вести. — Я впрысну тебе в грудную клетку средство и снова прикреплю легкое к ребрам. Ты ничего не почувствуешь.

Карев мрачно кивнул головой и, напрягая воображение, постарался представить лицо Афины.

Пройдя зенит и постепенно опускаясь вниз, солнце изменяло форму, пересекая невидимые барьеры, отделяющие друг от друга разные сферы управления погодой. Как будто амеба или капля масла, стекающая по стеклу, его овал изменялся, удлинялся, разбрызгивался, образуя кровавую росу, которая затем вновь объединялась. Слабеющие силы зимы, побежденные околоземными кривизнами, таились на севере, но их держали в узде. Карев прохаживался по саду, пытаясь приспособиться к новому темпу событий. С того памятного утра, когда Баренбойм вызывал его в свой кабинет, дни проходили, вспыхивая и угасая, как молнии. Теперь же время словно остановилось, и он, ожидая сообщений от Гвинни, чувствовал себя, как муха, попавшая в янтарь. Несколько раз он пересек туда и обратно весь сад, думая о том, что не мешало бы привести в порядок пару растений с Марса, которые начинали слишком уж разрастаться, однако не мог всерьез заняться такими банальными вещами.

— Как дела, Вилли? — донесся голос из соседнего сада. — В последнее время тебя не было видно. Где ты пропадал?

Карев повернулся и увидел загорелое лицо Банни Костелло, смотревшее на него из-за забора.

— В Африке, — ответил он, жалея, что не заметил его раньше, чтобы успеть избежать встречи. Сосед, самый старый человек, которого он знал, даже старше Баренбойма, родился в первой половине двадцатого века и был уже одной ногой в могиле, когда появились биостаты. Они-то и спасли ему жизнь.

— В Африке? Что ты говоришь? — недоверчиво сказал Костелло. — А уважаемая супруга вместе с тобой?

— Что ты, собственно, знаешь, Банни?

— Что я знаю? О чем?

— Обо мне и Афине. — Карев тяжело вздохнул. — Что ты о нас слышал?

— Ничего. Впрочем я не любитель повторять сплетни, я от всего сердца за супружество, дорогой мальчик.

«Знают, знают», — подумал Карев.

— Почему же сам не попробуешь? — спросил он.

— Это страшно, Вилли. Ужасно. Знаешь, я уже однажды был женат.

— Правда? — спросил Карев, потихоньку отступая.

— Да… но не могу вспомнить черты ее лица. Да и имя тоже.

Лоб Карева покрылся холодным потом.

— Ну и память у тебя, Банни, — сказал он.

— Не хуже, чем у других, я помню то, что было сто лет назад.

— Я знаю таких, которые помнят в два раза больше.

«А какой в этом смысл? — задумался он. — Зачем тебе, человек, миллион завтра, если ты не можешь сохранить их в памяти?»

— Главное сохранить непрерывность, — продолжал Костелло, прикрывая глаза от солнца. — Чтобы сохранить воспоминания, нужно их освежать. Какое-то время я вел дневник и собирал фотографии, но и то и другое куда-то запропастилось. Кроме того, я путешествовал, вот и потерял непрерывность. А ты, Вилли, ведешь дневник?

— Нет.

— Советую тебе начать. Мне бы хватило одной зацепки. Один след — и я вспомнил бы пятьдесят лет. К сожалению, во время Великого Объединения я был в Южной Америке, и никто не мог найти моих бумаг.

— А гипноз не помогает?

— Нет. Клеточные матрицы пропали. Даже у смертных они со временем стираются, а биостаты, видимо, ускоряют этот процесс. — Костелло печально улыбнулся. — Возможно, старение и память о прошлом — это одно и то же.

Поэтому, если человек перестает стареть…

Прошло немало времени, прежде чем Карев освободился от Костелло и вернулся в тишину своего куполодома. Он принял душ, а потом сделал себе чаекофе, однако уныние, охватившее его во время разговора со старым остывшим, не проходило. «Возможно ли, — продолжал он думать, — что придет день, скажем, лет через сто, когда мне придется заглядывать в дневник, чтобы вспомнить цвет волос Афины? И вообще, существует ли бессмертие с сохранением абсолютной непрерывности личности? Или же это просто означает, что мое бессмертие — ряд незнакомцев, постепенно и незаметно переходящих один в другого по мере того, как время стирает биологические записи?»

Не задумываясь над тем, что делает, он осмотрел ящики и шкафчики и нашел чистый блокнот. На первой странице вверху написал:

28 апреля 2176 года.

Он вглядывался в гладкий белый лист, постукивая ручкой по зубам и совершенно не представляя, что написать и как это сформулировать. Может, это должны быть гладкие рассуждения, начинающиеся со слов: «Любимый дневник»? А может, лучше воспользоваться таинственной фразой: «Жена беременна, отец неизвестен», в надежде, что через сто лет будущий Карев сможет на основании этих отрывков воссоздать целое?

Он отодвинул от себя блокнот, подошел к видеофону и приказал провести самоконтроль. Все контуры работали нормально. Недовольный и раздраженный, он обошел весь куполодом, дыша глубоко и размеренно, чтобы проверить, как работает правое легкое. Ему показалось, что хорошо, он не чувствовал даже уколов, которые делал доктор Вести. Он был готов ко всему, только бы Гвинни поскорее позвонил. Ему пришло в голову, что обнаружение каких-либо следов может занять у детектива несколько дней, и он громко застонал. Если так выглядит испытание бессмертием…

Звонок раздался после девяти. Незадолго до этого после долгих усилий Карев погрузился в неглубокий сон и теперь резко сел в темноте, все еще слыша звонок видеофона. Несколько секунд он ничего не мог понять, глядя на яркое изображение головы Гвинни, появившееся на экране, но потом пришел в себя. Быстро подбежав к видеофону, он сказал, что принимает соединение.

Слепо смотревшие глаза Гвинни ожили.

— О, наконец-то. Я вас разбудил?

— Что-то вроде. Я плохо себя чувствую.

— Вы выглядите так, будто в вас стреляли, — сказал Гвинни, глядя исподлобья. — А может соседи нацелились в ваш дом, открывая бутылки шампанского?

— Вы узнали что-нибудь о моей жене? — холодно спросил Карев, гадая, какую профессиональную ловкость проявил этот человек, чтобы заслужить признание Баренбойма.

Гвинни немедленно посерьезнел.

— Это еще не точно, — предупредил он, — но есть явный след.

— Какой?

— Я начал со звонка вашей жене, который якобы был от вас. Звонили с общественного аппарата в магистрате.

— Но ведь это никуда не ведет?

— В моем деле прийти никуда часто означает прийти куда-то. Кроме «Фармы», в районе вашего дома нет других производителей лекарств?

— Нет.

— Итак, я связался с парочкой знакомых, обслуживающих компьютеры в кредитных центрах — разумеется, соблюдая осторожность, — и узнал, что какой-то тип по фамилии Гиман приехал в город на один день. Соолли Гиман родом из Сиэтла, временно работает для агентства Сопер Бюро.

— Ни фамилия, ни название ничего мне не говорят.

— Может и нет, но так получилось, что я знаю, кто содержит это агентство: фирма НорАмБио.

— Теперь понимаю.

Карев почувствовал, как начало колотиться сердце.

НорАмБио была фирмой средних размеров, вкладывающей большие суммы в исследования и производство биостатов.

Гвинни сверкнул белыми зубами.

— Это еще не конец. В прошлом году принадлежащая НорАмБио техническая фирма переняла запущенную компанию «Идеально гладкие подшипники» из Айдахо-Фоллс.

Много месяцев фабрика не работает, но последние два дня, точнее, две ночи, там происходит что-то странное.

— Вы думаете?..

— Уверенности у меня нет.

— Но вы полагаете, что там моя жена?

Гвинни пожал плечами.

— В этом мы скоро убедимся, — ответил он. — Я как раз еду туда. Просто я подумал, что вас интересует, как идет следствие.

— Я еду с вами, — заявил Карев.

Гвинни ответил не сразу, его лицо с большой угловатой челюстью выражало сомнение.

— Не скажу, что пришел от этого в восторг, — заметил он. — Это путешествие может оказаться опасным, а за риск платят мне, а не вам.

— Это не важно, — отрезал Карев. — Скажите только, где вы, и я приеду.

Через несколько минут, когда он уже выходил, снова зазвонил видеофон. Карев нетерпеливо повернулся, ожидая увидеть Гвинни, но в аппарате мигал желтый огонек, означающий дальнее сообщение без видеоизображения. Когда он принял соединение, на экране появился текст. Первая его строка извещала, что отправлено оно с базы Объединенных Наций Нувель Анверс, а содержание было следующим:

ЭКСПЕРТИЗА ЗАТОПЛЕННОГО ВЕЗДЕХОДА УСТАНОВИЛА ПРИСУТСТВИЕ ГОРДОНИТА В МЕХАНИЗМЕ ДАТЧИКА ВЫСОТЫ ПОЛЕТА. ДОЛЖЕН ИЗВИНИТЬСЯ ПЕРЕД ВАМИ. БУДЕТ ПРОВЕДЕНО ДЕТАЛЬНОЕ РАССЛЕДОВАНИЕ. БЕРЕГИТЕ СЕБЯ.

ДЭВИ ШТОРХ.

Удовлетворенный Карев покачал головой и сделал фотокопию сообщения, чтобы показать ее Гвинни и Баренбойму. Однако по дороге к месту ему пришло в голову, что есть что-то идиотское в ситуации, когда стеклянная статуэтка чувствует удовлетворение, получив неопровержимое доказательство того, что ее хотели разбить на кусочки.

Глава 13

— Вы знаете, как проще всего привести человека в замешательство? спросил Гвинни с переднего сиденья, поворачиваясь к Кареву боком. За его головой пролетали, проносясь назад, приглушенные пластиковым стеклом туннеля огни поселка в Айдахо.

— Нет, — ответил Карев. Он предпочел бы вообще молчать и думать об Афине, но поскольку ими двигала пневматическая перистальтика туннеля, Гвинни было нечего делать, и он начал болтать.

— Нужно сделать то, что я сейчас.

— То есть? — спросил Карев, внимательно следя за лицом детектива, который уставился на него.

— Вы не видите?

— Того, что вы на меня смотрите?

— Не на вас, — ответил Гвинни, придвигая свое лицо ближе. — Я смотрю на ваши губы. Если вы хотите привести кого-то в замешательство, достаточно вглядываться в его губы, когда он говорит.

— Спасибо за бесценный совет, — мрачно ответил Карев. — Уверен, он весьма пригодится мне в дальнейшей жизни.

— Пустяки, у меня голова забита такой информацией.

Это одна из выгод, которые дает чтение.

Карев нахмурился. Раз за разом кто-нибудь напоминал ему о литературе, и, насколько он помнил, в большинстве это были остывшие. Может, они именно так проводили время? Он поерзал на сиденье, пытаясь расслабиться, но неуверенность наполнила его таким беспокойством, что он почувствовал непреодолимое желание поговорить с Гвинни.

— Вы действительно читаете книги? — скептически спросил он.

— Ну, конечно. А вы — нет?

— Нет. Но иногда смотрю Османа в тривизии, — он говорил, как будто оправдывался.

— Этого выскочку! — насмешливо воскликнул Гвинни. — Разве он не сказал однажды, что руководить другими — значит не видеть необходимости следовать за другими?

— Не знаю.

— Разумеется. — Заверил его Гвинни. — В роли философа этот человек попросту жалок. Возьмем к примеру Бредли…

— Вы не могли бы объяснить, — быстро сказал Карев, — кто или что такое BEAU GESTE?

Гвинни неуверенно покачал головой.

— Я читал мало беллетристики. Кажется, это был английский аристократ, который оказался замешанным в семейный скандал, а затем вступил в какой-то гарнизон с железной дисциплиной, где-то в пустыне. Вероятно, в бывший Французский Иностранный легион.

Карев кивнул, объяснение подходило к словам Кенди, комментирующим его приезд в Африку.

— В таком случае, что вы читаете?

— Почти все. Книги исторические, научные, биографии…

В этот момент Карев вспомнил слова старого Костелло.

— И сколько из этого вы помните?

— О! — воскликнул Гвинни. — Дело вовсе не в том, чтобы запомнить. Прочтя книгу из любой области знаний, даже если вы не запомните из нее ни слова, вы по-прежнему останетесь невеждой, но изменившимся.

— То есть как?

— Это трудно объяснить. Пожалуй, можно сказать, что после этого человек представляет объем своего незнания.

Карев промолчал, думая, достаточный ли это повод для бессмертия расширение сознания своего невежества.

Можно ли сопоставить это с ростом мудрости? А может новый вид невежества Гвинни тоже подчинялся замазывающему действию времени? Лицо Костелло выражало печаль и разочарование человека, который многое пережил, но ничего от этого не сохранил.

Постепенно тормозя, болид проехал ряд автоматически открывающихся и закрывающихся шлюзов, после чего попал в камеру терминала в Айдахо-Фоллс. После короткого перерыва, во время которого автоматический погрузчик поставил болид на шасси, Гвинни направил машину на юг.

Движение не было интенсивным, и вскоре они оказались на окраине старого города, где по обе стороны пустынных улиц тянулись мрачные фабричные строения. Голубоватозеленый свет стекал по монотонным стенам и устремлялся к звездам, приглушая их сияние. Карев почувствовал почти приятную дрожь возбуждения — это предчувствие опасности по-прежнему было для него слишком новым и чуждым, однако он знал, что по крайней мере оно развеет нарастающую с утра скуку. Кроме того, он ждал, что в любую минуту может увидеть Афину. Он глубоко вздохнул и вдруг почувствовал кислый запах пота. Карев взглянул на Гвинни: лоб детектива покрывали капли пота. Для Карева этот незнакомый запах связывался с нервным напряжением, и это удивило и обеспокоило его.

— Как вы себя чувствуете? — спросил он.

— Скорее СОММЕ SA, — ответил Гвинни. — В моей профессии это обычное дело. — Он коснулся мокрого лба. — Нужно будет отрегулировать обогреватель. Вы готовы?

Карев кивнул.

— Это здесь?

— Недалеко отсюда. Остаток пути лучше пройти пешком.

Гвинни открыл тайник и вынул из него небольшой фонарь. Кареву показалось, что наполняющий машину запах еще более усилился. Он быстро распахнул дверцу болида и, жадно втягивая в легкие холодный вечерний воздух, выбрался из него.

— Кажется, фабрика там, — сказал Гвинни, указывая в глубь улочки, где свет фонарей терялся во мраке.

Карев пригляделся, но не заметил нигде никаких надписей — все здания казались ему анонимными.

— Вы знаете этот район? — спросил он.

— Я попал сюда по карте, — ответил Гвинни.

Он перешел на другую сторону улицы и, осторожно ступая, направился к черным трапециевидным воротам.

Карев шел следом за ним. Внезапно его охватила уверенность, что в фабричном здании, из которого не доносилось ни единого звука, никого нет, и его хитростью втянули в какую-то идиотскую игру. Он уже хотел высказать свои сомнения, когда из ворот прямо на них выскочила, шипя и скаля клыки, какая-то серая тень. Гвинни отскочил, закрываясь фонарем, а потом грязно выругался, поняв, что это всего лишь потревоженный кот. Карев задумчиво посмотрел вслед убегающему животному. Часть его сознания, которая день и ночь ревниво охраняла его безопасность, подсказала ему, что что-то здесь не так.

— Вы видели когда-нибудь подобное? — спросил Гвинни.

Он открыл сумку и вынул металлический прут, который оказался ключом для двери. В слабом свете фонарей Карев заметил зубцы ключа, которые нервно шевелились, как ножки гусеницы. Он рассеянно встряхнул головой, пытаясь постичь причину своего подсознательного беспокойства. Гвинни сунул похожее на ключ устройство в замок на маленькой дверце, составляющей часть ворот. Дверь тут же открылась, и из темноты на него пахнуло затхлостью.

Гвинни предложил Кареву войти.

Карев не двинулся с места.

— Как можно привозить человека, за которым наблюдаешь, в такое страшное место? — сказал он. — У вас действительно хорошая информация?

— Очень хорошая. Не забывайте, мы входим сзади, через склады. Конторы наверняка более пригодны для жизни.

— Здесь так пустынно…

— Вы боитесь темноты?

Гвинни осторожно зажег фонарь, просунул его в открытую дверь и вошел в помещение. Карев тоже вошел, внимательно следя за детективом, когда на него падали лучи, отраженные от металлических стен контейнеров, похожих на силосные башни. Он обратил внимание, что испуганный Гвинни направил на кота фонарь таким жестом, словно это было оружие… И зажигал он его тоже осторожно, с уважением, проявляемым к оружию… Сейчас же он двигался как краб, способ, который был бы естественным у человека с пистолетом в руке, но нелепым для человека с фонарем.

Карев замер на месте, ожидая, пока его спутник удалится. Неужели это болезненная подозрительность? В Африке кто-то явно хотел убить его, но если к заговору присоединился Гвинни, это могло означать только одно…

— Где ты, Вилли? — спросил Гвинни, поворачиваясь и светя фонарем назад.

— Здесь, — ответил Карев, болезненно ослепленный.

Наконец фонарь перестал светить ему в глаза. Он опустил взгляд и заметил на своей груди дрожащее, ослепительно-белое пятнышко. «Ну и глупец же я!» — подумал он, но на всякий случай отпрыгнул в сторону. В ту же секунду из руки Гвинни брызнула струя энергии.

Потрясенный и ослепленный, Карев помчался со всех ног, закрывая руками лицо. Налетев на какой-то столб, он упал на колени и пальцами коснулся металлических ступеней. Наощупь найдя перила, он тихо поднялся по лестнице, догадываясь, что попадет на помост, который заметил раньше при свете фонаря. На помосте он лег ничком и лежал, яростно моргая глазами, перед которыми плавали разноцветные круги. Постепенно зрение пришло в норму, и Карев заметил, что в здании снова темно и только где-то внизу виднеется странная красная точка. Пока он ее разглядывал, она сменила цвет на вишневый, и тут Карев понял, что это светился металл, в который попал выстрел лазера Гвинни. При мысли о том, что ждало бы его, не отскочи он в сторону, лоб его покрылся потом.

Внизу появилась точка белого света, потанцевала по металлическим стенам и погасла. Карев лежал без движения, оценивая свои шансы. В отличие от него, у Гвинни было оружие, к тому же дьявольски действенное — лазер, но чтобы прицелиться, ему сначала требовалось осветить цель рассеянным светом. Делая это, он выдавал себя, и это было неудобство. Он сам, имея такой лазер, чувствовал бы себя относительно безопасно. Снова вспыхнул фонарь, светя в другом направлении, и Карев сильнее прижался лицом к металлической решетке помоста.

Ползущие секунды заставили его сделать вывод, что если он будет неподвижно лежать и ждать, пока его обнаружат, то не переживет этой ночи. Несколько раз он отгонял мысль атаковать Гвинни, но она возвращалась с тупым упрямством, почти таким же грозным, как лазер. Наконец он оторвал лицо от металлического пола и обнаружил, что внизу виден слабый узор потолочных окон. Для проверки он осмотрелся вокруг. Сквозь стекла над его головой сочился бледно-зеленый свет, который он заметил, только когда глаза его привыкли к темноте. Постепенно он стал различать сложные контуры машин и башен, соединенные со слабо заметными контурами помостов, поручней, кранов и изогнутых труб. Может, в башнях есть что-то, что можно использовать как оружие?

Он подождал очередной вспышки света внизу. Она вспыхнула ближе, и он использовал ее рассеянный свет, чтобы заглянуть в находящийся рядом контейнер. Он был метра два глубиной, и до половины заполнен какими-то блестящими пузырями размером с кулак. Он видел их, мерцающие, как блестящие звезды, даже после того, как погас свет фонаря. Пока он смотрел на них, из глубины памяти выплыли слова Гвинни «компания с названием «Идеально Гладкие Подшипники». Подшипники! Пузыри внизу были шарами из литого металла.

Охваченный надеждой, он придвинулся ближе к краю контейнера. Такой шар размером с апельсин был бы неплохим оружием. Левой рукой он ухватился за поручень, а правую опустил вниз, коснувшись холодных шаров. Он сжал пальцы на одном из них, но он тут же выскочил из руки. Карев попытался еще раз, хватая сильнее, но шар выскользнул снова. От столкновения с другими шарами раздался резкий треск, и снизу сразу же выстрелил свет фонаря, обрисовывая поручень над ним зеленым полусветом.

Карев, наконец, понял, что совершил ошибку. Шары, которые он хотел использовать как оружие, не были обычными металлическими шарами. Традиционные подшипники были вытеснены десятки лет назад новыми, с поверхностью такой гладкой, что она вообще не испытывала трения.

Если ничто не поддерживало такой шар с боков, то при нажиме он выскакивал из руки, как косточка. Подшипники эти нашли широкое применение в технике, но совершенно не годились в качестве метательного оружия. А ничем другим он не располагал.

Затаив дыхание, Карев сунул пальцы под другой шар, сжал их в виде корзинки и поднял вверх. Когда его ладонь оказалась на уровне лица, пришлось изменить положение тела, и тяжелый шар выпрыгнул как живой, спеша к своим собратьям. В башне зазвенело, и тут же рубиновый луч лазера рассек поручень, осыпав спину Карева раскаленными до бела капельками металла. Карев сжал зубы и возобновил свои попытки. На этот раз ему удалось поднять шар одним непрерывным движением как раз в тот момент, когда на вершине лестницы появился Гвинни. Карев стал отводить руку с шаром в сторону и застонал от отчаяния, когда он выскользнул из руки на помост и покатился легко и пружинисто.

Удивленный Гвинни направил свет на шар, который катился в его сторону, явно набирая скорость. Карев бросился следом. Какое-то мгновение ослепляющий свет фонаря бил ему в лицо, затем он рухнул на Гвинни. Он попытался его повалить, но низенький детектив сопротивлялся с отчаянной силой, и они заметались от одного поручня к другому по всей длине помоста. Карев стонал от страха, видя, что Гвинни не выпускает лазера. Он почувствовал, что противник старается направить оружие на него, и тут все его мышцы как будто взорвались слепой энергией.

Они вместе перелетели через поручень и рухнули вниз в один из контейнеров. На мгновение Кареву показалось, что он погружается в холодную воду, но потом он понял, что оказался в башне, заполненной маленькими шариками для подшипников. Не признающие трения маленькие металлические шарики оказывали меньшее, чем вода, сопротивление, и он сразу опустился на дно. Шарики атаковали его губы, как рой разъяренных насекомых. Он чувствовал, как они постукивают о его зубы и струей вливаются в желудок металлические грызуны, стремящиеся под влиянием силы тяжести в самую низкую точку контейнера. Им было наплевать, что доступными для них контейнерами были в эту минуту его желудок и легкие.

Закрыв рот, он с трудом выпрямился и высунул голову наружу. Выплюнул шарики изо рта, но губы его были у самой поверхности, и новая волна залила его подбородок, наполнив рот металлическим роем. Попытка выплюнуть его могла закончиться очередным наплывом шариков. Он спазматически проглотил их со слюной и, дыша сквозь сжатые зубы, добрался до стены башни. Недалеко тянулся поручень. Карев ухватился за него, подтянулся, вылез на помост, лег и его вырвало. Только избавившись от дьявольских шариков, попавших в желудок, он вспомнил о Гвинни. Детектив, едва достававший ему до плеча, не мог выставить голову над поверхностью шариков. Карев заглянул в башню, но там все было неподвижно.

Гвинни или… он поискал подходящее слово, — утонул или лежал живой на дне контейнера. Мысль сознательно погрузить голову в серебристую «жидкость» наполнила Карева ужасом, однако не исключено, что детектив мог жить еще долгое время, дыша воздухом, проходящим между шариками. Карев перебросил ногу через край контейнера, и в этот момент внутри произошла перемена. Ровная поблескивающая поверхность осветилась изнутри пурпурным светом. Это выглядело так, словно миллионы стальных шариков превратились в рубины, освещенные на мгновение лучами солнца.

Свет вдруг погас, и Карев, опускавшийся в башню, замер в неподвижности. Гвинни нажал на спуск лазера, это было ясно. Но сознательно или случайно? Центр контейнера снова засветился, на этот раз в одной точке, приобретя цвет раскаленного металла. Карев почувствовал на лице жар, а затем уловил запах разогретой стали и чего-то еще.

Кашляя и задыхаясь, он подполз к узкой лестнице, ведущей вниз, и, только спустившись, почувствовал, что в брюках и туфлях полно шариков, мешающих при ходьбе.

Он сел, снял туфли и высыпал из них стальные шарики, рассеянно слушая, как они катятся по незаметным уклонам пола. Гвинни умер!!! Из миллиона завтра, которые, по мнению Османа, принадлежали каждому человеку, у него не осталось ничего! Ничего! Он перестал быть человеком, детективом, врагом. Печаль и удивление, которые испытывает бессмертный, столкнувшийся со смертью, мешали Кареву дышать. Он покачал головой, бросая горькие проклятия в равнодушную темноту, затем пришел в себя и решительно принялся вытряхивать оставшиеся шарики. Для этого пришлось снять всю одежду и вывернуть ее наизнанку. Занимаясь этим, он обнаружил шарики под языком и в глубине носа, и поэтому фыркал и плевался, а потом почувствовал что-то странное в глазах. Когда он нажал на веки, из глазниц выскочили шарики и скатились по щекам.

Прошло десять минут, прежде чем он оделся и добрался до двери, через которую они с Гвинни вошли в здание фабрики. Он подошел к болиду детектива, но вспомнил, что ключа от стартера нет, и пошел пешком по стерильно чистым улицам, пытаясь вспомнить трассу, по которой они сюда приехали. События этой ночи парализовали его разум, но несколько выводов напрашивались сами собой.

Известие, что Афину выследили в Айдахо-Фоллс, было сфабриковано, это была старательно подготовленная ловушка, чтобы выманить его из дома и организовать его «исчезновение». Поскольку Гвинни нанял Баренбойм, напрашивался вывод, что председатель «Фармы» одарил Карева новым видом бессмертия, а потом устроил серию покушений на его жизнь. Только почему? По какой причине?

Потом ему в голову пришла новая мысль, когда он отодвинул анализ мотивов поступков Баренбойма на второй план. Если Баренбойм хотел его убить, то вся история о махинациях конкурирующей фармацевтической фирмы была высосана из пальца, а это означало, что Афины может уже не быть в живых. Но, если она жива, только Баренбойм знает, где ее искать.

Глава 14

Полицейское отделение тонуло во вселенском мраке.

Карева, почерпнувшего свои знания о действиях полиции из случайных программ тривизии, это весьма удивило. Он знал, что в упорядоченном бабьем обществе преступления совершались относительно редко, но ему и в голову не приходило, что полиция работает лишь в обычное рабочее время. После долгих поисков, приведших его сюда, у него горели ступни, да и грудная клетка давала о себе знать. Его мучила мысль, что несколько шариков попали в легкие, но он пытался не думать о возможных операциях. Подумать об этом еще будет время.

Он поднялся по лестнице к темному проходу в отделение и заколотил в дверь. Удары кулака по усиленному пластику звучали удивительно тихо. Когда он наконец отвернулся от двери, то заметил в углу крыльца экран видеофона. Под ним был городской код и надпись: «В случае экстренных событий после окончания работы звонить по этому номеру». Не слишком этим обрадованный, он набрал номер и стал ждать, пока экран оживет. Сначала он расцветился красками, затем на нем появилось лицо мужчины с мрачным взглядом, одетого в серый полицейский мундир.

— В чем дело? — сонно спросил полицейский.

Карев ответил не сразу, думая, с чего начать.

— У меня похитили жену, а один из людей, сделавших это, погиб, сказал он.

— Правда? — спросил полицейский, как будто это не произвело на него никакого впечатления. — Предупреждаю, что аппарат, перед которым вы стоите, автоматически регистрирует узор сетчатки глаза, что позволяет нам находить и передавать суду лгунов.

— Я похож на такого?

Полицейский разглядывал его.

— Где и когда это, по-вашему, произошло? — спросил он.

— Слушайте, вы, — гневно сказал Карев. — Я сообщаю о серьезном преступлении и не собираюсь по этой причине провести в сю ночь на вашем паршивом крыльце.

— Если вы не сообщите нам подробности, мы мало что сможем сделать.

— Хорошо. Жену похитили три дня назад в Три-Спрингс, к северу отсюда, а человек этот погиб сегодня вечером, здесь, в Айдахо-Фоллс, на фабрике подшипников.

Полицейский вытаращил глаза.

— Вы были сегодня на этой фабрике?

— Да, но…

— Как вас зовут?

— Вильям Карев. Вы могли бы объяснить, что необычного в том, что…

— Никуда не уходите оттуда, мистер Карев. Помните, что у нас есть узор вашей сетчатки.

Аппарат погас, и Карев остался наедине с хаосом в раскалывающейся голове. Он сел на самую нижнюю ступеньку и оглядел пустую незнакомую улицу. Его вытатуированные на запястье часы показывали, что пошел всего лишь третий час ночи.

Открывая сумку, чтобы поискать сигарету, он услышал рокот геликоптера. Решив, что это означает прибытие полиции, он поднялся и взглянул вверх, но машина была слишком велика для таких целей. Она летела над городом на малой высоте, разрывая винтами ночной воздух и сотрясая землю. Вдоль ее корпуса сверкали голубые огоньки, заставившие Карева задрожать от внезапного предчувствия. Он посмотрел на юг, откуда пришел, и увидел на горизонте красное зарево. Не было сомнений, что геликоптер, в котором он узнал пожарную машину, летит именно туда. Дьявольский жар, вызванный Гвинни, вероятно, поджег стены башни, и раскаленные докрасна шарики раскатились по всей фабрике. Впрочем, возможно, детектив заранее установил поджигающее устройство, чтобы скрыть следы преступления.

Когда почти бесшумно перед ним остановилась полицейская машина, Карев все еще вглядывался в зарево на юге. Из машины вышел высокий худощавый исправный лет сорока. У него было вытянутое, землистое лицо и серые глаза, которые грозно смотрели на Карева поверх удивительно красного носа.

— Префект Маккелви, — буркнул полицейский, прыжками поднимаясь по лестнице, чтобы открыть дверь отделения. — Вас зовут Карев?

— Да. Все началось с исчезновения…

— Пока ничего не говорите, — прервал его Маккелви.

Он вошел в помещение, зажег свет, сел за стол и кивнул Кареву, приглашая занять стул напротив. — Хочу предупредить, что наш разговор записывается.

— Это хорошо, — ответил Карев, напрасно ища взглядом микрофон или камеру, — Я должен многое рассказать и хочу, чтобы это было записано.

Лицо Маккелви вытянулось.

— В таком случае начнем… Вы признаете, что были сегодня на фабрике подшипников?

— Да, но…

— В какое именно время?

— Я вышел около часа назад, примерно в четверть второго, а был там около двадцати минут, но дело не в этом.

Я здесь, чтобы сообщить об исчезновении моей жены.

— А я веду дело о возможном поджоге, — парировал Маккелви.

— Очень жаль, — решительно сказал Карев, — ибо я не буду говорить о мелочах, вроде этого пожара, пока вы не сделаете что-нибудь в деле моей жены.

Маккелви вздохнул и стал разглядывать свои ногти.

— Вы говорите о своей жене, — неохотно начал он. — Это было…

— Супружество «один на один», — продолжил Карев.

Он заметил, что префект обратил внимание на его лишенное щетины лицо, но понял вдруг, что его больше не заботит, примут его люди за исправного или остывшего. — Она не ушла от меня, потому что я бессмертен, ее кто-то похитил.

— Вы догадываетесь, почему?

— Да. — Карев глубоко вздохнул и мстительно подумал:

«Надеюсь, что это обойдется Баренбойму в миллиард!» — Фирма, на которой я работаю, изобрела новый вид биостата, который оставляет мужчину мужчиной.

— Что, что?

— Препарат этот называется «Фарма Е.80», и я первый, на ком его опробовали, — объяснил Карев. Он решил не упоминать о деталях разрыва с Афиной и о своих безумствах после этого. — После этого моя жена забеременела, отчего стала интересовать некоторых людей.

— Минутку, — оживленно прервал его Маккелви. — Вы отдаете себе отчет, о чем говорите?

— В полной мере.

Маккелви вытащил ящик стола и некоторое время разглядывал что-то внутри.

— Вы не лжете, — удивленно признал он. — Пожалуйста, дальше, мистер Карев.

Карев описал ему все, включая покушение на его жизнь в Африке, подтверждающее сообщение от Шторха, представление Баренбоймом Гвинни и то, как погиб детектив. Префект то и дело поглядывал на аппарат, скрытый в столе, и согласно кивал головой.

— Удивительная история, — сказал он, когда Карев выдохся. — Полиграф время от времени показывал небольшие отклонения, но поскольку вы сейчас слишком возбуждены, я считаю, что от начала и до конца вы говорили правду.

— Спасибо. Что вы собираетесь делать?

— Дело в том, что ваш рассказ несет в себе противоречия. Зачем этому Баренбойму желать вашей смерти или похищать вашу жену?

— Откуда мне знать? Вам мало того, что я рассказал?

Это очевидно, что Баренбойм организовал покушение на мою жизнь.

— Это вовсе не так очевидно. Он мог нанять Гвинни, ничего не зная о заговоре.

— Но…

— Здесь в игру включаются огромные деньги и чье-то огромное влияние. Гвинни мог вовлечь в заговор кто-то другой, — сказал Маккелви и погладил свою щетину, отчетливо затрещавшую при этом.

— О, боже, — с горечью сказал Карев. — Теперь я понимаю, почему Баренбойм советовал мне не обращаться в полицию.

Маккелви пожал плечами.

— Нам нужно найти останки Гвинни. Они будут доказательством того, что он погиб, а если что-то осталось от лазера, это поможет доказать нам преступление.

— Долго это продлится?

— Судя по размерам пожара, два дня.

— Два дня! А что с моей женой?

Маккелви потянулся к выходу компьютера.

— Взгляните на это с моей стороны. Единственным доказательством похищения вашей жены является неподтвержденное заявление ее бабки, что якобы ей звонили вы. Я воспользуюсь следственной программой компьютера, и если она не даст результатов, скажем, до завтрашнего вечера, появится повод для дальнейшего хода поисков.

— Я не могу ждать так долго, до завтрашнего вечера меня могут убить, заявил Карев. — А может, вы не верите, что кто-то пытается меня убить?

Маккелви изо всех сил старался сдерживаться.

— Мистер Карев, — сказал он, — я верю, что кто-то охотится на вас, но как префект полиции могу действовать только на основании явных доказательств. Дайте мне шанс их получить, хорошо?

Он включил вывод и заказал дела Гвинни, Баренбойма и корпорации «Фарма». Когда закончил, подошел к стенному автомату и вернулся с двумя чашками горячего чаекофе.

— Спасибо, — машинально ответил Карев, глотнув горячий напиток.

Префект доверительно улыбнулся.

— Поскольку мы все равно ждем, — сказал он, — я позволю себе спросить: этот биостат действительно действует?

Я имею в виду…

— Я знаю, что вы имеете в виду. Я по-прежнему исправен, но, черт меня побери, не могу дать вам явных доказательств.

— Это необязательно, — ответил Маккелви, нервно посмеиваясь. — Знаете, в прошлом году я едва не закрепился.

Подумать только… — Выход компьютера зазвенел и выплюнул перфокарту. Маккелви сунул ее в считывающее устройство. — Это наши документы о корпорации «Фарма», — объяснил он. Манипулируя регуляторами, он некоторое время изучал содержание перфокарты, все сильнее хмурясь.

— Что-то не так? — спросил Карев.

— Не знаю. Вы не говорили, что вашей фирме не хватает наличных.

— Это невозможно. Я бы знал об этом, поскольку работаю бухгалтером.

— Здесь написано черным по белому, — упирался Маккелви. — Согласно этим документам, доходы «Фармы» падают уже три года, а потери оборота, ожидаемые на этот год, превышают восемь миллионов новых долларов.

— Вы неправильно интерпретируете, — заверил его Карев. — Дайте мне посмотреть перфокарту.

Префект заколебался.

— Информация, полученная из секретной компьютерной сети, служит только для полиции, но, с другой стороны, придя сюда, вы оказали нам услугу… Он испытующе посмотрел на Карева и протянул ему аппарат.

Карев просмотрел текст, и его охватило ощущение нереальности, ибо он убедился, что префект не ошибся.

Материал, который он внимательно прочитал, содержал краткий анализ финансовой структуры «Фармы», отдел за отделом. Похоже было, что его отдел — биопоэзы и еще один с трудом закроют баланс текущего года без потерь, зато все другие направлялись прямым путем к банкротству.

Он быстро пробегал взглядом колонки на стороне «дебет», пытаясь охватить финансовые дела «Фармы», когда его внимание привлекла одна позиция: «Капвложения, содержание и амортизация лаборатории в Друмхеллере 1.650.000,00 новых долларов». Проверив баланс предыдущего года, он нашел в том же разделе меньшие суммы, но никаких упоминаний годом раньше. На стороне «кредит» не было упоминания о лаборатории в Друмхеллере. Он покрутил верньеры, копаясь в секретах, упрятанных в зашифрованных частичках компьютерной карты, но Маккелви вырвал аппарат у него из рук.

— Довольно, — буркнул он. — Что вы искали?

— Ничего. Просто меня пленяют цифры.

Он решил запомнить информацию, что Баренбойм вложил два миллиона новых долларов в лабораторию, которая не заработала ни цента, чтобы оправдать затраты на свое сооружение. Это были интересные сведения, но настоящая сенсация заключалась в том, что само существование лаборатории держалось в тайне от самых высокопоставленных работников «Фармы». Карев с холодным триумфом пришел к выводу, что знает, где ведется работа над производством Е.80.

Это означало и то, что он знает, где искать Афину.

Глава 15

Уже светало, когда он наконец покинул отделение полиции. Вспомнив указания Маккелви, он поехал на общественном болиде прямо в Три-Спрингс и пошел за покупками. Догадываясь, что префект пустил за ним следственную программу компьютера, он купил немного продуктов в кредит. Дав таким образом знать, что находится в своем районе, он приступил к более серьезным покупкам, которые должен был сделать за наличные.

Огнестрельное оружие на Американском континенте нельзя было свободно купить уже более века — в бабьем обществе оно было лишним, — однако он не собирался брать крепость Баренбойма голыми руками. Обойдя несколько магазинов, он наконец нашел один, специализирующийся на кемпинговом снаряжении, и купил в нем традиционный трапперский нож, легкий топорик и кожаный мешок. Получив покупки, он поехал домой на такси и снова расплатился кредитной карточкой, чтобы показать Маккелви, что вернулся домой.

В доме за время его отсутствия ничего не изменилось — царила та же унылая тишина… а на видеофоне не было никаких сообщений. Он съел легкий завтрак, затем упаковал нож и топорик в мешок. Подумав, добавил к ним несколько вафель и бинокль. Еще не прошло утро, а до лаборатории в Друмхеллере было всего два часа езды, поэтому можно было поспать. Он лег на диван, думая, не слишком ли оптимистично решил, что заснет, раз голова полна мыслями о…

Разбудил его свет послеполуденного солнца, падавший на лицо. Слегка дрожа, он подошел к видеофону и получил из его банка памяти код магистрата в Друмхеллере. Набрав номер, заказал разговор с конторой промышленного инспектора. Спустя несколько секунд, на экране появилась голова полного, молодого исправного.

— Вилл Карев, финансовый инспектор корпорации «Фарма», — представился Карев. — Как ваше имя?

— Спинетти, — ответил молодой человек, обиженный его тоном.

— Так вот, мистер Спинетти, у меня для вас плохие новости. Одна из машин, за которыми вы, кажется, наблюдаете, прислала нам совершенно бессмысленные расчеты, касающиеся нашей собственности в Друмхеллере. Мой хозяин уже теряет терпение и поручил мне, чтобы…

— Минуточку, — прервал его Спинетти, покраснев. — Может, вы сначала уточните, прежде чем начнете ругаться? Насколько мне известно, у «Фармы» нет никакой собственности в этом районе.

— Неужели вам все нужно объяснять, как ребенку? Я работаю у Хирона Баренбойма. Это вам что-нибудь говорит?

— О! — Спинетти обеспокоенно замигал. — Химическая лаборатория на двенадцатом километре.

— Кажется на тринадцатом.

— На двенадцатом, по Третьему Радиолу. — Спинетти скрипнул зубами. Хотите приехать и померить лично?

— Чтобы это было в последний раз, — предупредил его Карев и прервал соединение, надеясь, что не выпустил у Спинетти слишком много желчи. Он взял мешок, вышел к стоявшему перед домом болиду и поехал на север.

Прикрытое тучами солнце над горизонтом, когда Карев добрался до Друмхеллера и, считая километры, промчался от центра города по Третьему Радиалу. Сейчас, когда он оказался перед перспективой вломиться в, скорее всего, охраняемую лабораторию, она смущала его больше, чем он предполагал. Прежнее убеждение, что он нашел место заключения Афины, вдруг ослабело и почти совсем исчезло, когда он остановил болид на мрачной дороге. Редкие здания пригорода остались позади несколько минут назад, а здесь, на двенадцатом километре, стояло только два здания, похожих на кинодекорации на фоне сухих лугов. Одно из них наверняка было складом, а другое — длинным многоэтажным строением, стоящим на небольшом пригорке. От дороги к воротам в металлическом заборе, окружавшем здание, тянулась узкая полоса утрамбованной земли.

Карев поискал взглядом следы жизни, но лаборатория, красновато поблескивающая в лучах заходящего солнца, с таким же успехом могла оказаться останками древней цивилизации, когда-то существовавшей здесь.

Он поехал дальше по дороге, пока не оказался вне поля зрения возможного наблюдателя. Глядящего из верхнего окна он не мог видеть, а его самого закрывал холм. Карев заглушил двигатель. Не обращая внимания на любопытные взгляды из проезжающих машин, он сел поудобнее и стал ждать, пока потемнеет небо, видимое сквозь кораллово-розовую сетку конденсационных полос. Когда он начал подниматься по склону холма, воздух был холодным, а ветерок ощупывал его тело невидимыми пальцами. Подойдя ближе, он обрадовался, что из верхних окон падает свет, и в то же время отметил, насколько открыты подступы к зданию. Он мог рассчитывать только на то, что Баренбойм заботился о безопасности не до такой степени, чтобы установить тепловые датчики или инфракрасные теледетекторы.

Чувство, что его видно со всех сторон, росло в нем до тех пор, пока он не оказался в тени забора, имеющего, как выяснилось, более трех метров высоты. Изучив его вблизи, он определил, что это гладкая металлическая конструкция без единой заклепки, на головку которой можно было бы поставить ногу. Чтобы убедиться, что не достанет до верха пальцами, он подпрыгнул, а затем пошел вдоль забора, обогнул лабораторию сзади и наконец добрался до ворот.

Стена была монолитной по всей длине и перебраться через нее не было возможности, а закрытые ворота выглядели не менее неприступно. Он взглянул туда, где, как рассыпанные огоньки, светили огни Друмхеллера. Вилл Карев, коммандос-любитель, остановился перед первой преградой из жести, которую, вероятно, можно разрезать домашним консервным ножом…

Воодушевленный этой мыслью, он вынул из мешка топорик и подошел к стене, максимально удаленной от дороги. Недалеко от угла забора он замахнулся топориком, который вошел в светло-серый металл удивительно легко и тихо. Он выждал пять минут на некотором удалении, но за стеной было тихо, поэтому он вернулся и атаковал ее точными, вымеренными ударами. За несколько минут он вырубил метровый кусок в форме перевернутого «V», который затем отогнул к земле. За пустым пространством, в котором размещались опоры стен, находилась очередная стена из жести. Справиться с ней оказалось труднее, поскольку он не мог как следует размахнуться, но в конце концов он одолел и ее. Слегка отогнув вырубленный кусок на себя, он выглянул в образовавшуюся щель и заметил слабо освещенное забетонированное пространство, ограниченное стеной лаборатории. Насколько он мог понять, никто не обратил на него внимания.

С топориком в руке и с тяжелым ножом за поясом он протиснулся сквозь отверстие. Треугольный кусок жести удалось легко вернуть на место, чтобы отверстие меньше бросалось в глаза. Пока Карев занимался этим, внезапно вспыхнул свет, бросив на стену его тень. Он повернулся с поднятым топором и заметил фары машины, вероятно, въехавшей в ворота. Их свет, отражающийся и передвигающийся по узкой полосе между забором и лабораторией, казалось, заполнял весь мир. Карев был уверен, что водитель его заметил, иначе быть не могло, но машина повернула и проехала дальше, пока не исчезла по другую сторону здания.

Неужели произошло чудо? А может водитель был настолько хитер, что не показал вида, что его заметил? Карев сунул топор сзади за пояс и подбежал к ближайшей стене лаборатории. Ухватившись за желоб, он подтянулся, подгоняемый страхом. Над стеной нависал карниз плоской крыши, а, когда Карев выбирался на нее, топорик перекосился и упал вниз, громко звякнув при встрече с бетоном.

Карев распластался на крыше и тут заметил, что ту ее часть, на которой он лежит, видно из окон второго этажа.

Он бросился бежать, пересек крышу и присел в углу, нагнув голову чуть ниже окон. Через пять минут он поверил, что его присутствия никто не заметил. С новым приливом оптимизма, который прежде заставил его прийти сюда, он огляделся вокруг.

С этой высоты он видел прерию за забором, которая тянулась на север, исчезая в серых складках местности, — оттуда ему ничто не угрожало. В одном из окон над его головой горел свет. О подполз к нему, встал и заглянул в него. В маленькой комнатке, где не было почти никакой мебели, на раскладушке лежала темноволосая женщина.

Несмотря на то, что она лежала спиной к окну, он сразу же узнал мягкую округлость ее бедер.

Это была Афина!

Карев постучал в окно и замер, слишком поздно подумав, что в невидимом углу комнаты может быть еще кто-то. Афина приподняла голову и тут же спокойно опустила ее. С бьющимся сердцем Карев выждал несколько секунд и постучал снова, наблюдая за реакцией Афины. Она подняла голову, села и посмотрела в его сторону. От удивления глаза ее широко раскрылись, и она бросилась к окну, прижимая руки к стеклу. При виде ее беззвучно шевелящихся губ Карева охватила неудержимая радость, если бы только удалось вызволить Афину из комнаты, они перебрались бы через забор и удрали в прерию.

Он вынул из-за пояса нож, схватил его за лезвие и ударил рукояткой по стеклу. Удар, от которого у него заболело запястье, прозвучал неожиданно громко, но стекло даже не треснуло. Он повторил попытку, но на этот раз нож едва не выпал из его одеревеневшей ладони. Афина прижала дрожащие пальцы к губам и оглянулась на дверь комнаты. Смущенный крепостью стекла, Карев положил нож за пазуху и потянулся за топориком, но тут же вспомнил, что тот упал на землю. Неопределенно махнув Афине рукой, он подбежал к навесу и свесил ноги вниз. Найти желоб ему не удалось, но нельзя было терять время, и он прыгнул, махая руками и ногами, чтобы не потерять равновесие. Приземлился он тяжело и тут же начал на ощупь искать топорик. Желоб, по которому он поднимался, находился почти в метре от него, но топорика не было и следа.

Проклиная выходки неодушевленных предметов, он расширил круг поисков.

— Он здесь, Вилли, — сказал вдруг холодный, ироничный голос, которым мог говорить только двухсотлетний бессмертный.

Покачиваясь и тяжело дыша, Карев вскочил на ноги и вгляделся в темноту.

Тучный, модно одетый Баренбойм выглядел абсурдно на фоне мрачного забора. Он внимательно следил за Каревым, а в правой руке держал фонарь особым способом, не оставляющим сомнений, что это оружие.

— Баренбойм, — сказал Карев. — Я чувствовал, что ты покажешься.

— Взаимно, мой дорогой, — ответил Баренбойм и махнул фонарем. — Входи.

— Минутку, я ушибся, прыгая с крыши.

Карев скривился и сунул руку за пазуху. Его пальцы сжали рукоятку ножа.

— Не нужно было силиться на геройские подвиги, которые кончаются фатально, — процедил Баренбойм. — А теперь двигай.

— Почему ты не убьешь меня здесь? Слишком уж на виду?

Карев осторожно тащил нож, пока он не оказался у него в руке.

— Где именно ты расстанешься с этим миром, не так уж важно, — холодно ответил Баренбойм. Он зажег фонарь и осветил лицо Карева.

— Мои глаза! — простонал Карев, одновременно вытаскивая из-под туники нож. Баренбойм охнул, когда Карев используя свой единственный шанс, изо всех сил швырнул тяжелый клинок. Тот попал Баренбойму прямо в горло, но рукоятью, и старый остывший повалился на спину, не выпуская фонаря из рук. Карев бросился на него, прежде чем он успел направить в его сторону лазерный луч, схватил Баренбойма за правую руку, заставив выпустить фонарь, и ударил кулаком в живот раз, второй, третий…

Он пришел в себя, заметив, что для того, чтобы продолжать бить Баренбойма, ему нужно поддерживать его. Тогда он отпустил его, а когда тот упал, отступил, поняв вдруг, что делал все, чтобы убить его. Видя, что нож попал не тем концом, он почувствовал сожаление и гнев. Ему казалось, что он должен быть более потрясен, но страсть к самоанализу покинула его где-то на трассе долгого путешествия через Нувель Анверс и Айдахо-Фоллс в Друмхеллер.

Он присел рядом с лежавшим без сознания Баренбоймом, поднял фонарь, а затем открыл его сумку и вынул оттуда все ключи. Потом побежал по узкой бетонной дорожке ко входу в лабораторию. На площадке перед входом стояла машина, наверняка та, на которой приехал Баренбойм, а ворота были открыты. Карев подбежал к двери здания, но оказалось, что она заперта. Напрашивался вывод, что кроме Афины внутри никого нет. Он опробовал несколько ключей, прежде чем отомкнул дверь. В холле не было ни души, но он заколебался перед входом, не уверенный, что в лаборатории у Баренбойма не было никаких помощников.

Карев осмотрел горевший все это время фонарь. Передвигая выключатель назад, его гасили, а подавая вперед — зажигали. Направив фонарь на землю, он передвинул выключатель еще дальше вперед, почувствовав пружинистое сопротивление, и в следующую секунду поверхность бетона закипела. Мгновение он уважительно смотрел на фонарь, а затем вбежал в здание, уже не боясь, что наткнется на противника. По обе стороны холла находились лестницы, но к Афине скорее всего вела правая. Он прыжками поднялся по ней и побежал по коридору, тянувшемуся через все здание. В противоположном его конце он обнаружил другой, поперечный коридор с шестью дверями в дальней стене. Прикинув, в какой комнате может быть Афина, он нажал ручку. Дверь не поддалась, но он чувствовал за ней ее присутствие.

— Афина! — крикнул он.

— Вилл! — ответила она слабым голосом. — Ох, Вилл, это правда ты?

— А кто же еще? — отозвался он. Четвертый из опробованных ключей открыл замок, и в ту же секунду Афина оказалась в его объятиях. — Тихо, тихо, — шептал он, пытаясь успокоить ее дрожащее тело с помощью силы, которую обнаружил в своем.

— Вилл, — сказала она, отодвигаясь на шаг, — нужно бежать отсюда. Ты даже не представляешь, какие на самом деле эти двое…

Она вглядывалась в него широко раскрытыми глазами.

У него перехватило горло, когда он увидел, что левое веко у нее почти совсем закрылось, что, как он хорошо знал, означало сильное волнение.

— Затем я и пришел, дорогая. Пойдем.

Он схватил ее за руку, и они побежали. Ему казалось, что его несет мощный ветер, он чувствовал, что ступни едва касаются пола. Спустившись вниз по лестнице, они выскочили на свежий ночной воздух.

— Пойдем к машине Баренбойма, — коротко объявил он.

Они забрались в машину и закрыли двери. Несколько секунд он один за другим пробовал несколько ключей, наконец один из них подошел. Турбина завелась мгновенно.

Не включая фар, он резко развернулся на площадке и как ракета вылетел через открытые ворота. Прямо на него из темноты надвинулось что-то большое. В последнюю секунду он понял, что это едущий навстречу автомобиль, а потом они столкнулись. Карев почувствовал, что его машина встала на дыбы, и на мгновение подумал, что она переедет через вторую машину с обтекаемыми формами. Мир вдруг перекосился, Афина крикнула, и ее голос утонул в оглушительном грохоте, с которым автомобиль врезался в склон холма.

Амортизирующие баллоны, выросшие на приборной доске под давлением газа, спасли Кареву жизнь, но когда, сидя под их давлением, он поднял голову и увидел торжествующее лицо Плита, то пожалел, что не погиб.

Глава 16

— Прежде, чем они выйдут, забери мой фонарь, — прохрипел Баренбойм, все время держась за живот. — Наш молодой друг забрал его, прежде чем удрал.

Плит кивнул и сунул руку между пластиковыми стенками баллонов. Он шарил до тех пор, пока не нашел фонарь, и забрал его, довольно изогнув тонкие губы.

— Нам не повезло, я никак не ожидал, что подопытные кролики могут быть такими опасными, — сказал Баренбойм, беря фонарь. — С дороги могли заметить этот карамболь?

Плит покачал головой.

— Пожалуй, нет. Обе машины ехали без света.

— Тогда еще ничего.

Баренбойм обошел свою машину, критически осматривая ее. Карев чувствовал, что Афина шевелится рядом с ним, реагируя на осмотр Барнебойма, как железные опилки на магнит. Он попытался дотронуться до нее рукой.

— Разбито управление, — сказал Баренбойм, останавливаясь около Плита. — У тебя есть трос, чтобы затащить машину на территорию лаборатории?

— В складе должен быть какой-нибудь трос.

— Верно! Займись этим, а я провожу наших гостей обратно.

Баренбойм нажал выпускной клапан сбоку машины, и из баллонов с шипением начал выходить газ, а их оболочки все больше и больше сжимались. Получив свободу движений, Карев вылез из машины и помог Афине выбраться.

Дверь с ее стороны так погнулась, что открыть ее было невозможно. Держась подальше от Карева, с фонарем наготове, Баренбойм махнул рукой в направлении лаборатории.

Карев пожал плечами, обнял Афину, и они пошли. В холле они направились к правой лестнице.

— Не туда, — сказал Баренбойм, — идите в подвал, — и он указал на дверь под лестницей.

Карев открыл дверь и помог Афине спуститься в большой подвал, оборудованный, как лаборатория высоких температур. Центр ее занимало устройство, которое Карев мысленно назвал электронной печью. Его окружали телемикроскопы, автоматические руки и проекторы теплопоглощающих приборов.

— Вилл, — прошептала Афина, — не нужно было тебе приезжать сюда. Он нас убьет.

Карев даже не мог придумать какую-нибудь утешительную ложь.

— Похоже на то, — мрачно ответил он.

— А я думала, что из всех именно ты будешь… Ты не боишься?

— Скорее, я смертельно испуган.

Он жалел, что хотя бы частично не может объяснить ей свое открытие, что жить в страхе — а так всегда выглядела его жизнь — это почти то же, что умереть, однако скорее всего это прозвучало бы бессмысленно. А Афина, возможно, уже поняла его.

— Афина, — с отчаянием сказал он, — ты разочаровалась во мне?

— Нет, Вилл, нет.

Она закрыла ему рот ладонью, в глазах сверкнули слезы.

— Это уже слишком, — мрачно заявил Баренбойм. — Избавьте меня, пожалуйста, от сцены примирения.

— Очень жаль, Баренбойм, — процедил Карев, — что мне не удалось проткнуть тебя ножом насквозь. Впрочем, в некотором смысле, это не имеет значения. Понимаешь, тебя, собственно, уже нет, поэтому нет необходимости убивать.

Говоря это, он смотрел в глаза Баренбойма, и ему доставило хоть слабое, но удовольствие то, что он впервые установил контакт с хладнокровным мозгом своего противника. Теперь он уже знал, что с самого начала их знакомства Баренбойм использовал его с таким же равнодушием, с каким резал бы на куски экспериментальное животное.

Он вдруг почувствовал себя старым, как будто прожил столько лет, сколько и Баренбойм.

Женские губы Баренбойма дрогнули, потом разошлись в улыбке.

— Ты очень верно заметил, Вилли, — сказал он. — Очень проницательно.

Держа фонарь направленным на Карева, он подошел к пульту управления в стене и включил несколько рубильников. Восемь электронных пушек вокруг печи засветились светло-красным светом, который слегка потускнел, когда проекторы теплопоглотителей образовали перегородки от потолка до пола. Созданные ими магнитные поля были колоссально усиленными версиями тонких экранов, служащих для управления погодой, а их задача заключалась в том, чтобы удерживать дьявольский солнечный жар, создаваемый в центре электронной печи. Зарешеченные вытяжки в потолке над печью отводили избыток тепла в систему отопления всего здания.

— Ты опоздал, — сказал Карев, чувствуя, как Афина прижимает лицо к его плечу. — Я уже был в полиции и рассказал им все, что знаю о тебе.

— Значит немногое, — заметил Баренбойм, вращая микрометрические линзы.

— Они знают, что ты подослал ко мне убийц в Африке и в Айдахо-Фоллс.

— Вношу поправку, Вилли. Они знают только, что кто-то хотел убить тебя. Поскольку Гвинни вышел из игры, никакой связи со мной доказать не удастся. Да и зачем бы мне тебя убивать?

— Из-за денег, — ответил Карев. — Они знают, что корпорация «Фарма» идет прямо к банкротству.

На мгновение Баренбойм нахмурился.

— Знаешь, Вилли, пожалуй, я ошибся, выбирая тебя.

Не знаю, как тебе удалось справиться с Гвинни, кроме того, ты все время проявлял неожиданную неуступчивость, но как ты объяснишь, каким образом, убив тебя, я могу избавиться от финансовых затруднений, если бы вообще их имел.

— Я считал, что это ты объяснишь мне.

— Считал, да просчитался! — сделав последнюю поправку на пульте и отойдя от него, Баренбойм вновь обрел прежнюю жизнерадостность. — Насколько я знаю, обычно в этом месте тривизийных детективов мерзавец дает детальные объяснения, но я, чтобы показать, насколько бесчеловечен, нарушу правила игры. Как тебе нравится этот мстительный жест?

— Совсем неплохо, — признал Карев, незаметно перенося тяжесть тела на другую ногу. Когда они впервые встретились перед зданием, реакция Баренбойма показалась ему слегка замедленной, поэтому единственный шанс на спасение он видел в неожиданном броске на него и захвате фонаря. — Однако мне интересно, что склонило тебя к этому. Ты гордишься отсутствием человеческих чувств, значит, тебя толкнуло на это мое упоминание о твоей бездарности в делах, так?

— Бездарность?! — с искренним гневом воскликнул Баренбойм.

— А как еще это назвать? — Карев слегка отодвинулся от Афины. — Когда человек с двухсотлетним опытом доводит до краха такое предприятие, как «Фарма»…

— «Фарма»! — фыркнул Баренбойм. — «Фарма» это мелочь, Вилли. Через несколько часов я сам заработаю для себя миллиард долларов. И это, по-твоему, бездарность?

— Но ведь… — От напряжения, с которым он поддерживал этот искусственный разговор, у Карева вспотел лоб.

Двигаясь, как можно незаметнее, он отодвинулся от Афины на шаг. — Не понимаю…

— Конечно, не понимаешь. Ты не понял даже того, что Е.80, чудесный биостат, который ты ввел себе под кожу, это от начала до конца мистификация. До тебя не дошло, что я вас обманул, Вилли. Тебя и твою жену.

— Обманул? — Карев взглянул на Афину, лицо которой побелело так, что стало почти прозрачным. — Но ведь…

— Я выдумал эту историю с Е.80, Вилли. И не держал ее в тайне, как ты воображал. Чтобы убедить некую евроазиатскую фирму, что это правда, я незаметно подсунул им некоторые данные. Промышленный шпионаж — это острейшее оружие, но обоюдоострое. Информация, которую они считали выкраденной, убедила их гораздо быстрее, чем…

— К дьяволу их, — оборвал его Карев, которого мучали дурные предчувствия. — Что ты сделал со мной и Афиной?

Баренбойм холодно усмехнулся.

— Разумеется, Вилли, я забыл, что твое особое постоянство чувств нарушит твой взгляд на эту операцию.

Карев сделал шаг вперед, не обращая внимания на лазер.

— Что со мной и Афиной? — повторил он.

— Вы были подопытными кроликами. Чтобы доказать действенность Е.80, вы должны были произвести на свет потомство. Твой укол с Е.80 был обыкновенной водой, зато твоя жена получила нечто совершенно другое.

— Что именно?

— Ты не заметил никаких перемен в ее поведении после этого укола?

Карев мысленно вернулся к трем дням, проведенным у озера Оркней, к Афине, сжигаемой необыкновенным желанием, которое никак не могло возникнуть в нормальном организме.

— Вы дали ей…

— Очень дорогое возбуждающее средство. Но это было обязательно, чтобы твоя жена как можно скорее забеременела. — Баренбойм снова усмехнулся. — Да и ты при случае наверняка проявил себя.

Карев повернулся к жене.

— Афина, я хочу тебе… — слова застряли у него в горле.

— Все хорошо, Вилл.

Он шагнул к Баренбойму на негнущихся ногах.

— Убей меня сейчас же, — прошептал он. — Убей, или…

Баренбойм пожал плечами и направил на него фонарь.

Большой палец начал передвигать выключатель вперед.

— Стой! — крикнул с лестницы чей-то голос. — Что ты делаешь, Хирон? Это похоже на…

Через перила перегнулся Плит, глядя на Баренбойма возбужденными глазами.

— На что это похоже?

— На убийство, а на это я никогда не давал согласия.

Плит спустился по лестнице, золотая висюлька в виде сигары, болталась на его груди, и двинулся к ним через лабораторию. Разум Карева, замерший и как бы скованный льдом, уловил странную деталь разыгрывающейся сцены:

Афина отступала перед Плитом — человеком, который торговался за ее жизнь.

— Успокойся, Мэнни, — утомленно сказал Баренбойм. — Я считал тебя реалистом.

— Я сказал: без убийств!

— Мэнни, уже через несколько часов мы получим миллиард новых долларов. — Баренбойм по-прежнему целился Кареву в грудь. — В обмен на этот миллиард мы отдадим химическую формулу, не стоящую совершенно ничего.

Когда наши клиенты обнаружат правду, они разозлятся.

Надеюсь, я выражаюсь достаточно ясно?

— Я никогда не давал согласия на убийство.

Дальнейшее Баренбойм объяснял с оскорбительной мелочной детальностью.

— Предвидя гнев наших клиентов, а затем и вполне естественную жажду мести, мы с тобой подготовили свое исчезновение. Чтобы это удалось — даже при маскирующей операции, подготовка которой заняла у меня весь прошлый год, — мы должны иметь несколько дней форы. Как далеко, по-твоему, мы сможем уйти в современном мире, если наши знакомые поднимут шум?

— Мы могли бы связать их и накачать наркотиками.

— Верно, но кто-то другой мог бы их развязать и отрезвить. Ты знаешь, что Вилли уже был в полиции?

Плит повернул свое пластиковое гладкое лицо к Кареву.

— Но зачем? — спросил он.

— Поскольку твой сообщник, — объяснил Карев, произнося последнее слово с нажимом, — за последние дни много раз пытался меня убить. Ты ввязался в паршивую историю, Плит.

— Совершенно верно, — оживленно согласился Барнбойм. — Даже Вилли понимает, что слишком поздно испытывать угрызения совести. Итак…

Афина, которая отошла от них к лестнице, спазматически зарыдала, и Баренбойм направил фонарь в ее сторону.

Карев прыгнул вперед, но недостаточно быстро — его опередил Плит, ставший между лазером и Афиной.

— Хорошо, — быстро сказал он. — Я согласен, что Карева нужно заставить молчать, но ее нет. Мы заберем… заберем ее с собой.

— Что на тебя нашло, Мэнни?

— Но ведь она беременна! — выкрикнул Плит.

— И что с того? — спросил Баренбойм, слегка хмурясь. — Ты же не отец.

— В том-то и дело… — Горло Плита конвульсивно сжималось, а губы выгнулись вверх в карикатурной улыбке. — В том-то и дело, что я отец. Ты не запретишь мне иметь ребенка.

— Ты что, спятил?

— Нет, Хирон, нет. — Приподняв пальцами золотую сигару, Плит показал ее Баренбойму. — Мне было двадцать лет, Хирон. Двадцать лет, и я еще никогда не жил с женщиной. Это заслуга моей матушки: она воспитала меня в убеждении, что половые отношения — это отвратительная… болезнь. — Он весь дрожал. — И именно она, моя матушка — она не любила, когда ее называли «мать», — вошла однажды в мою спальню и поймала меня. Она назвала это самоосквернением… У нее был пистолет для уколов, не знаю откуда, и она выстрелила в меня… заставила стать перед ней на колени… и выстрелила…

— Не подходи ко мне, — слабым голосом сказал Баренбойм.

— Мне было всего двадцать лет, — пробормотал Плит, не отрывая взгляда от золотой сигары, — но я обманул ее, мою матушку… у меня были еще два дня, чтобы собрать свое семя… Как студенту-химику, мне удалось сохранить его в бактериостате… а потом я держал его в этой вот подвеске собственного изготовления… а она, моя матушка, никогда об этом не узнала.

— Ты болен, — прошептал испуганный Баренбойм.

— О, нет. — Раскрыв тайну своих секретных триумфов, Плит улыбнулся. Я по-прежнему исправен, Хирон, не то, что ты… По-прежнему ношу герб мужественности. У меня были другие женщины, даже без возбуждающих средств… но ни одна из них не забеременела. Когда я узнал, что укол для Афины содержит и возбуждающее, и средство, способствующее зачатию, что ж, разве настоящий мужчина может пройти мимо такой возможности?

Плит улыбнулся Баренбойму.

— Ты пошел к ней домой! — воскликнул Баренбойм, и лицо его посерело. Рискнул миллиардным предприятием ради… ради…

Резко, так что лопнула тонкая цепочка, на которой она висела, он вырвал золотую сигару из рук Плита и швырнул в печь. Сигара описала блестящую дугу, пролетела сквозь тепловые экраны и попала в самый центр яркокрасного ада. Они увидели короткую вспышку — и сигара исчезла.

— Матушка!!! — заревел Плит. — Я убью тебя!

И он бросился на Баренбойма. Они столкнулись, а спустя секунду лазер прожег в теле Плита дымящуюся дыру.

Карев двигался как во сне, даже окружающий его воздух превратился в прозрачный липкий сироп. В момент, когда лазер поворачивался к нему, он перескочил через потрескивающий труп Плита и ударил Баренбойма кулаком, тяжелым как свинец. Выхватив фонарь, он посветил ему в глаза, вглядываясь в их зрачки, которые становились все меньше, как удаляющиеся черные миры, и легонько двинул вперед выключатель.

— Вилл! — донесся откуда-то издалека голос Афины. — Нет!

Он замер, и усилием воли взял себя в руки.

— Я не такой, как ты, — сказал он Баренбойму. Пройдя через лабораторию, он пошел к Афине, которая сидела на ступеньке, и сел рядом.

— Почему ты не сказала мне о Плите? — спросил он.

— Я никому не могла рассказать о той ночи. — Она схватила его за руку и прижалась к ней губами. — Я не знаю, что со мной произошло. Я чувствовала себя такой испачканной, Вилл. И должна была как-то оттолкнуть тебя от себя.

— Но ведь я бы все понял и смирился с этим.

Афина грустно усмехнулась, левое веко ее подрагивало.

— Правда, Вилл? Я не поверила тебе, когда ты говорил об этом новом средстве… Какие у нас были основания считать себя людьми настолько исключительными, чтобы и наша любовь была бессмертной?

— Мы не были к этому готовы, — сказал он. — Но теперь — да.

Глава 17

Афина охотно дала бы ему годичную отсрочку, но Карев решил, что они подождут два месяца. Была середина лета, и воды озера Оркней, видимые из окон отеля, имели цвет аметиста и пылали, как солнце.

Карев вынул из сумки пистолет для уколов и положил возле стопки книг, которые привез с собой, чтобы прочесть за время отпуска. Книги были традиционные, отпечатанные на бумаге, не потому, что переживали сейчас свой ренессанс, а потому, что давали большее чувство течения времени и его непрерывности. Он учился понимать отрезок времени, который пришелся на его долю, как неразрывно связанный со всем временем, а себя самого как частицу истории и природы. Ему по-прежнему не очень нравилось чтение, и он сомневался, что это занятие займет у него все грядущие годы, но сами книги он научился уважать. Это были первые бессмертные…

— Пойду поплаваю, пока еще можно показываться людям, — сказала Афина, разглядывая в зеркальной стене свое нагое тело. Фигура ее за прошедшие два месяца округлилась, но только он замечал первые признаки выпуклости, под которой находился развивающийся плод, ребенок, которого они решили воспитать.

— Ты выглядишь чудесно, — сказал он. — Можно даже не надевать купальника.

— Ты так думаешь, Вилл? — Она начала поворачиваться, но когда заметила пистолет для уколов, довольная улыбка исчезла с ее лица. — Уже? — спросила она.

— Да, — подтвердил он и кивнул головой.

— Хочешь, я останусь с тобой? — спросила Афина, подходя к нему.

— Нет, иди на пляж и прими побольше этого дорогого солнца. Я сейчас тоже приду. — Она хотела запротестовать, но он тотчас спросил:- Ты мне не веришь?

Она закрыла глаза для поцелуя, потом накинула на себя и завязала свободный халат и, не оглядываясь, вышла из комнаты. Там, где она только что стояла, кружились и танцевали в косых лучах солнца пылинки. Карев взял пистолет и некоторое время сидел, опираясь левой рукой о книги. Возможно, если бы он достаточно много читал, то смог бы писать и сам — когда-нибудь, через сколько-то лет. Если бы однажды он приложил перо к бумаге, то написал бы философию для бессмертных.

Самая большая ошибка — это ненасытность, желание иметь для себя все свое прошлое и будущее. Бессмертный должен смириться с фактом, что бесконечная жизнь — это бесконечное умирание очередных личностей, которые населяют его тело, постепенно изменяясь с течением времени.

Однако прежде всего бессмертие — это непрерывное рождение новых личностей. Бессмертный должен принять к сведению, что его «я» существует в определенной точке времени и умрет так же неизбежно, как те безмозглые, анонимные ракообразные, чьи хрупкие останки принадлежат вечности.

На мгновение теплая, светлая комната показалась ему холодной, а потом он понял, что больше не является тем самым Каревым, которым был три месяца назад, и он не жалел об этой перемене. Он не был отцом ребенка, которого носила Афина, но в некотором смысле должен был стать отцом всех будущих Каревых. Эта ответственность компенсировала отсутствие физического исполнения потребности отцовства, и ее должно было хватить ему, если бы когда-нибудь пути его и Афины разошлись.

Он взял пистолет, выстрелил его содержимое в запястье, которое окружила ледяная дымка, а потом спустился на пляж к жене, чтобы провести вместе с ней начало их долгого совместного отпуска.

ОБ АВТОРЕ

ШОУ (SHAW), Боб.

Соединенное Королевство Великобритании и Северной Ирландии.

(псевд. Роберта Шоу) (1931–1996).

Англ. прозаик, один из видных представителей нац. НФ последних десятилетий. Род. в Белфасте (Сев. Ирландия), окончил местную Высшую тех. школу, работал в сталелитейной и авиационной промышленности, шофером такси, журналистом. Активный фэн, дважды награжденный премией «Хьюго» за фэн-деятельность (в 1979 и 1980 гг.), Ш. рано начал писать сам. Первые публикации — роман «Зачарованный дубликатор» [The Enchanted Duplicator] (1954 — в соавт. с Уолтом Уиллисом) и р-з «Аспект» (1954).

Известность Ш., одному из ведущих авторов «твердой» (естественнонаучной) НФ, принес р-з «Свет былого» (1966; рус. 1974), в к-ром описано удивительное открытие — «медленное стекло» (в к-ром свет «путешествует» годами), позволяющее воочию увидеть прошлое (Изобретения и открытия, Криминология, Физика); переписан — с двумя р-зами-продолжениями — в роман «Свет былого» [Other Days, Other Lights] (1972; рус. 1989).

Др. произв. Ш. короткой формы представлены в сб. -

«Завтра в засаде» [Tomorrow Lies in Ambush] (1973; доп. 1973),

«Космический калейдоскоп» [Cosmic Caleidoscope] (1976),

«Лучшая ловушка для человека» [A Better Mantrap] (1982),

«Меж двух времен» [Between Two Worlds] (1986),

«Темная ночь в Игрушатии» [Dark Night in Toyland] (1989);

выделяются р-зы — «Общение» (196.; рус. 1987; 1990; др. — «Обратная связь»), в к-ром кибернетика используется для связи с потусторонним миром (Мистицизм и оккультизм, Сверхъестественное), и «Темная ночь в Игрушатии» (1988; Брит. премия НФ-89).

На рус. яз. также переведены:

«Амфитеатр» (1978; рус. 1988; 1989),

«Бесстрашный капитан Эвмук» (19..; рус.1990),

«Вальс похитителей тел» (1976; рус. 1989 — «Порочный круг»),

«Встреча на Прайле» (1968; рус. 1973; 1992),

«Действительный член Клуба» (1974; рус. 1989),

«Игрок» (19..; рус.1991),

«Идеальная команда» (19..; рус.1991),

«Повторный показ» (1975; рус. 1989),

«Схватка на рассвете» (1976; рус. 1985);

большинство переводов включено в сб. «Венок из звезд» (1989).

Среди ранних романов Ш. выделяются -

«Ночная прогулка» [Night Walk] (1967; рус. 1993), также эксплуатирующий темы изобретений и открытий и криминологии;

«Живущие в двух временах» [The Two-Timers] (1968; рус. 1993 — «В двух лицах»; др. — «Человек из двух времен») (Паралелльные миры),

«Дворец Вечности» [The Palace of Eternity] (1969; рус. 1993)

и «Один миллион завтра» [One Million Tomorrows] (1970; рус.1992) (Бессмертие, Боги и демоны, Религия, Сверхчеловек);

ученый — герой романа «Человек в эпицентре» [The Ground Zero Man] (1971; испр. 1985 — «Машина мира» [The Peace Machine]; рус. 1988 — «Путешествие в эпицентр») — изобрел средство нейтрализации ядерных боеголовок (Изобретения и открытия, Оружие, Ядерная война).

В серии романов об орбитальном поселении землян -

«Орбитсвилль» [Orbitsville] (1975; Брит. премия НФ-76; рус. 1995),

«Отлет с Орбитсвилля» [Orbitsville Departure] (1983; рус. 1995),

«Суд на Орбитсвилле» [Orbitsville Judgement] (1990; рус. 1995)

— Ш. добавляет к циклопическим экспонатам «музея астроинженерии» НФ свою собственную конструкцию.

Ряд произв. писателя построен на оригинальной науч. идее. В «Венке из звезд» [A Wreath of Stars] (1976; рус. 1989) звезда, состоящая из антинейтрино (Астрономия и астрофизика, Физика), проходит вблизи Земли, не вызвав серьезных потрясений, тем более глобальной катастрофы, но, как выяснилось чуть позже, возмутив орбиту ранее не известной науке «внутренней» планеты (также из антинейтрино), находящейся целиком внутри земного шара (Полая Земля). В трилогии — «Потрепанные астронавты» [The Ragged Astronauts] (1986), «Деревянные космические корабли» [The Wooden Spaceships] (1988), «Растительные миры» [Fugitive Worlds] (1989) — описан еще более экзотический мир двойной планеты с общей атмосферой, в к-рой возможны межпланетные путешествия на аэростате (Звездолеты, Миры НФ, Транспорт); в «Головокружении» [Vertigo] (1978; доп.1991 — «Конечная скорость» [Terminal Velocity]; рус. 1995) — мир близкого будущего, преображенный «бытовой» антигравитацией (Гравитация).

Свет былого

Глава 1

Мчащийся навстречу автомобиль казался всего лишь кроваво-красным пятном, но, даже на таком расстоянии и несмотря на жжение в радужной оболочке, Гаррод умудрился определить модель — спортивный «стилет». Повинуясь необъяснимому порыву, он убрал ногу с акселератора, и машина, летевшая со скоростью девяносто миль в час, стала замедлять ход. Несмотря на плавность движения водителя, турбодвигатель недовольно взвыл при переходе в режим наката.

— Что случилось? — Его жена была, как всегда, начеку.

— Ничего.

— Но почему ты тормозишь? — Эстер всегда бдительно следила за своей собственностью, а именно в эту категорию она включала мужа, и сейчас ее широкополая шляпка задвигалась словно антенна локатора.

— Просто так.

Не сводя глаз со стремительно приближающегося автомобиля, Гаррод улыбкой выразил недовольство вопросом. Внезапно «стилет» замигал оранжевым огоньком указателя левого поворота. Гаррод увидел боковую дорогу, отходящую от шоссе примерно на полпути между машинами. Он резко нажал на тормоз, и передок «турболинкольна» еще теснее прильнул к бетону. Красный «стилет» круто завернул, молнией пронесся перед капотом «линкольна» и исчез в облаке пыли. Через боковое окно спортивной машины Гаррод разглядел потрясенного юнца с раскрытым от негодования ртом.

— Бог мой, ты видел? — Обычно бесстрастное лицо Эстер было искажено ужасом. — Ты видел?!

Раз выразителем эмоций стала жена, Гаррод сумел сохранить спокойствие.

— Еще бы.

— Не сбрось ты скорость, этот ублюдок врезался бы в нас… — Эстер умолкла и, пораженная неожиданной мыслью, обернулась к мужу. — Почему ты притормозил, Элбан? Словно предвидел, что могло произойти.

— Просто научился не доверять юнцам в красных спортивных машинах.

Гаррод беззаботно рассмеялся, но вопрос жены глубоко его растревожил. В самом деле, что заставило его сбросить газ? Особый интерес к «стилету» вполне объясним — это первый автомобиль, который оборудован ветровым стеклом из термогарда, выпускаемого его заводом. Но откуда это засевшее в подсознании холодное как лед, щемящее чувство, будто воплотился кошмар, казалось бы, вычеркнутый из памяти?..

— Вот ведь знала, что надо лететь на самолете, — проговорила Эстер.

— Ты же сама хотела немного развеяться.

— Да, но разве могла я предположить…

— Вот и аэродром, — перебил Гаррод, когда слева появилась высокая проволочная ограда. — Добрались довольно быстро.

Эстер нехотя кивнула и уставилась на бегущие мимо маркеры посадочных полос. Сегодня была вторая годовщина их свадьбы, и Гаррода мучило подозрение, что Эстер обижена, недовольна тем, что большую часть дня занимает деловая встреча. Но изменить он ничего не мог, хотя деньги семьи Эстер спасли предприятие Гаррода от краха. Соединенные Штаты приступили к созданию сверхзвукового гражданского самолета с опозданием, внушающим большие опасения, но «Аврора», способная развить скорость 4М, выходит на линии как раз в то время, когда лайнеры других стран начинают морально устаревать, и он, Элбан Гаррод, внес свою лепту в рождение новой машины. Он не отдавал себе отчета в том, почему присутствие на первом показательном полете «Авроры» было для него столь важным, но одно знал определенно: ничто не сможет помешать ему увидеть взлет титановой птицы, которую он оснастил глазами.

Через пять минут машина подъехала к главному входу испытательного аэродрома. Гаррод предъявил пригласительный билет, и затянутый в свежайшую светлую форму охранник отдал честь. Автомобиль медленно двигался по бурлящей жизнью территории административного комплекса. Красочные указатели, сияющие на утреннем солнце, создавали праздничную атмосферу ярмарки. Везде, куда ни падал взгляд, улыбались длинноногие девушки в формах авиалиний — заказчиков «Авроры».

Эстер с видом собственницы опустила руку на колено Гаррода.

— Милы, не правда ли? Теперь я понимаю, почему ты так сюда рвался.

— Без тебя бы я не поехал, — солгал Гаррод. Чтобы подчеркнуть свои слова, он сжал ногу Эстер и почувствовал, как внезапно напряглись ее мышцы.

— Смотри, Элбан! — воскликнула Эстер высоким голосом, — «Аврора»! Почему ты не сказал, что она так красива?!

При виде огромной серебристой птицы, математически выверенного аппарата, в котором сочетались черты доисторического животного и футуристического создания, Гаррода захлестнула гордость. Он не ожидал, что Эстер оценит «Аврору», и теперь чувствовал себя совершенно счастливым. Нелепый случай со «стилетом» стерся из памяти. Другой охранник указал им на маленькую стоянку, выделенную специально для фирм-подрядчиков. Гаррод вышел из машины и глубоко вздохнул, словно пытаясь наполнить легкие утренними красками. В теплый воздух интригующе вкрадывался слабый запах керосина.

Эстер все еще не сводила глаз с «Авроры», высящейся над красно-белым навесом для зрителей.

— Иллюминаторы совсем маленькие…

— Да, по сравнению с таким огромным самолетом. Мы от него ярдах в четырехстах, если не больше.

— Все же мне он кажется… близоруким… Будто птица прищурилась и пытается разглядеть что-то вдали.

Гаррод взял жену под руку и повел к навесу.

— Главное, у «Авроры» есть глаза, и дали их ей — мы. Термогард позволил себе обойтись без тяжелой и сложной тепловой защиты, необходимой на нынешних сверхзвуковых самолетах.

— Я вас просто дразнила, мистер Гаррод, сэр! — Эстер игриво схватила его за руку и прижалась всем телом. Когда они ступили под тень навеса, правильные, тонкой лепки черты ее лица преобразились. Гаррод отстранение заметил, что его богатая женушка, как всегда умело распоряжается своей собственностью, но, захваченный предстоящим, отогнал от себя эту мысль. Сквозь толчею незнакомых людей к ним пробился высокий мужчина со светло-золотистыми волосами и загорелым мальчишеским лицом. Это был Вернон Магуайр, президент «Юнайтед эйркрафт констракторс».

— Рад, что вы сумели приехать, Эл. — Магуайр окинул Эстер восхищенным взглядом. — Не любимая ли это крошка Бойда Ливингстона? Как ваш отец, Эстер?

— Весь в делах — вы ведь знаете его отношение к работе, — отозвалась она, пожимая ему руку.

— Я слышал, он собирается заняться политикой. По-прежнему ярый противник азартных игр?

— Дай ему волю, в стране не останется ни одного ипподрома.

Эстер улыбнулась, и Гаррод с удивлением почувствовал укол ревности. Его жена не имеет ни малейшего отношения к авиапромышленности, присутствует здесь только благодаря любезности организаторов — и все же находится в центре внимания Магуайра. Деньги тянутся к деньгам.

— Передайте ему сердечный привет. — Лицо Магуайра выразило театральную скорбь. — Жаль, что вы не прихватили его с собой.

— Просто не догадались ему предложить, — ответила Эстер. — Уверена, что он с удовольствием приехал бы на первый полет.

— Это не первый полет. — Помимо воли Гаррода слова прозвучали резче, чем он ожидал. — Это первая демонстрация для публики.

— Не придирайтесь к нашей маленькой девочке, Эл! — Магуайр рассмеялся и шутливо ткнул кулаком в плечо Гаррода. — А что касается вашего термогарда, это действительно первый полет.

— Вот как? Я думал, его установили на прошлой неделе.

— Так предполагалось вначале, Эл. Но мы гнали программу испытаний на малых скоростях, и жаль было тратить время на замену.

— Не знал, — произнес Гаррод, и перед его глазами почему-то возникло изумленное, укоризненное лицо водителя красного «стилета». — Значит, это первый полет с моими ветровыми стеклами?

— А я о чем толкую? Их поставили сегодня ночью. Если не будет никаких осложнений, в пятницу «Аврора» пойдет на сверхзвуковую. Возьмите что-нибудь попить и располагайтесь поближе к полю. Я, к сожалению, должен идти. — Магуайр улыбнулся и исчез.

Гаррод остановил официантку и попросил апельсиновый сок для Эстер и водку с тоником для себя. Они взяли бокалы и сели в кресла, рядами обращенные к взлетной полосе. Левый глаз — в детстве Гаррод перенес операцию на зрачке — болезненно запротестовал против яркого света, и Гаррод надел темные очки. Рядом оживленные группки мужчин и женщин наблюдали за суматохой вокруг огромной, будто нахохлившейся «Авроры». У самолета теснились грузчики наземных служб, по трапу сновали техники в белых халатах.

Гаррод, как правило, не пил в ранние часы, тем более что одна утренняя порция оказывала на него такое же действие, как три, выпитые вечером. Но по такому поводу, решил он, можно сделать исключение. Пока «Аврору» готовили, Гаррод, не привлекая излишнего внимания, опрокинул три бокала и блаженствовал в волшебном мире, где красивые веселые люди пили солнечный свет из бриллиантовых чаш. Подходили руководители других фирм-подрядчиков, и на несколько минут появился улыбающийся Уэйн Ренфрю, главный испытатель ЮЭК, с отработанной грустной миной он отказывался от предлагаемых бокалов.

Ренфрю был небольшого роста симпатичным человеком с красноватым носом и начинающими редеть подстриженными волосами, но во всем его облике сквозила уверенная выдержка, которая напоминала людям, что именно он должен научить эту груду экспериментального оборудования стоимостью два миллиарда долларов летать, как летают самолеты. Гарроду было приятно, что Ренфрю выделил его из прочих и сделал какое-то замечание относительно важности термогарда для всего проекта. Он проследил благодарным взглядом за невысокой прямой фигурой пилота, пробиравшегося сквозь толчею к выходу. Поджидавший белый «джип» подвез его прямо к «Авроре».

— Ты про меня не забыл? — ревниво спросила Эстер. — Я, конечно, не умею управлять самолетом, зато недурно готовлю.

Гаррод обернулся, желая понять смысл ее слов. Цепкие карие глаза Эстер перехватили его взгляд — словно лязгнул ружейный затвор, и он понял, что в день второй годовщины их свадьбы, во время важной полуделовой-полусветской встречи она раздражена, недовольна тем, что его внимание не отдано ей безраздельно. Он мысленно отметил этот факт, а затем как мог тепло улыбнулся.

— Любимая, позволь я принесу тебе что-нибудь еще. Эстер тут же смягчилась и улыбнулась в ответ.

— Теперь я, пожалуй, выпила бы мартини.

Он сам сходил в бар и уже ставил бокал на столик, когда заработали двигатели «Авроры». Воздух наполнился ревом, казалось, колеблется даже земля. Звук усилился, когда самолет тронулся с места, и стал почти невыносимым, когда «Аврора» вырулила на взлетную полосу, на какой-то момент повернувшись дюзами к навесу, под которым расположились гости. Гулом отозвалась грудь Гаррода. Чувство, близкое к животному страху, овладело им, но машина откатилась подальше, и стало почти тихо.

Эстер отняла ладони от ушей.

— Разве не поразительно?!

Гаррод кивнул, не сводя глаз с «Авроры». Блестящая титановая громада неуклюже, словно раненый мотылек, уползала вдаль на своих удлиненных шасси. Вот, сверкнув на солнце, она повернулась носом к ветру, после секундной паузы начала разбег, набрала скорость и оторвалась от земли. Вихри пыли устремились за «Авророй», меж тем как она, готовясь к настоящему полету, втянула в себя закрылки и прочие выступающие части, заложила вираж и взяла курс на юг.

— Это прекрасно, Эл! — Эстер схватила его руку. — Я счастлива, что ты привез меня.

У Гаррода перехватило горло от переполнявшей его гордости. За спиной с хриплым звуком ожил громкоговоритель, и мужской голос стал невозмутимо описывать возможности «Авроры», пока та не скрылась в мерцающей голубизне неба. Затем громкоговоритель подключили к каналу связи пилота с диспетчером.

Приветствую вас, дамы и господа! — раздался голос Ренфрю.

— «Аврора» находится примерно в десяти милях к югу, высота четыре тысячи футов. Сейчас я делаю левый поворот и меньше чем через три минуты буду над аэродромом. «Аврора» легка, как пушинка, и…

Профессионально ленивый голос Ренфрю на миг затих, а потом зазвучал с ноткой замешательства.

— Сегодня она что-то медленно выполняет команды, но это, вероятно, следствие малой скорости и прогретого разреженного воздуха. Как я говорил…

Внезапно под навесом раздался обиженный голос Магуайра:

— Вот вам типичный испытатель. Мы его транслируем, чтобы он расхваливал «Аврору», а он выискивает недостатки в система управления!

Магуайр рассмеялся, и большинство окружающих подхватили его смех. Гаррод всматривался в небо, пока не появилась «Аврора» — звездочкой, планетой, маленькой луной, обратившейся серебряным дротиком. Высоко задрав нос, самолет на небольшой скорости прошел чуть восточнее аэродрома, на высоте около тысячи футов.

— Сейчас я сделаю еще один левый вираж, а затем пройду над главной посадочной полосой, чтобы показать изумительную послушность «Авроры» на этом участке траектории полета. — Теперь голос Ренфрю звучал совершенно спокойно, и щемящее чувства напряжения у Гаррода исчезло. Он взглянул на Эстер. Та достала зеркальце и припудривала нос.

Она заметила его взгляд и состроила гримасу.

— Женщина всегда должна быть…

В динамики ворвался тревожный голос Ренфрю.

— Опять эта неповоротливость… Тут что-то не то, Джо. Я захожу…

Раздался громкий щелчок — отключили громкоговорящую систему. Гаррод закрыл глаза и увидел мчащийся навстречу красный спортивный «стилет».

— Не думайте, что на борту неполадки, — уверенно сказал Магуайр. — Уэйн Ренфрю — лучший испытатель страны, и достиг этого своей осторожностью. Если хотите увидеть безупречную посадку — смотрите.

«Аврора» прорезала небо в северном секторе аэродрома и стала быстро терять высоту. Толпа под навесом замерла: все стихло. «Аврора» расправила крылья и выпустила шасси, словно опасливо приглядываясь к земле, в характерной манере всех высокоскоростных самолетов в последние секунды полета. Все ближе надвигалась мерцающая белизна посадочной полосы, и Гаррод поймал себя на том, что затаил дыхание.

— Выравнивай, — прошептал кто-то рядом. — Ради бога, Уэйн, выравнивай!

«Аврора» продолжала спускаться с той же скоростью, ударилась о бетон и неуклюже подпрыгнула в небо. На миг она, казалось, зависла в воздухе, затем одно крыло резко качнулось вниз. Шасси смялось, опять встретившись с бетоном, и самолет завалился на землю, скользя и разворачиваясь. Скрежет металла заглушили выстрелы взрывных болтов, отделяющих фюзеляж от крыльев с их смертоносным грузом топлива. Крылья разлетелись, вставая на дыбы, одно взорвалось фонтаном огня и черного дыма. Фюзеляж еще с полмили скользил вперед, словно копье, брошенное на поверхность замерзшего озера, гася кинетическую энергию в снопах искр раскаленного металла, затем нехотя остановился.

Наступил миг полной тишины.

Все оцепенели.

Над аэродромом завыли сирены, и Гаррод тяжело сполз на сиденье. В глазах у него маячило лицо юноши из красного «стилета» — ошеломленное, обвиняющее.

Гаррод притянул жену к себе.

— Это сделал я, — сказал он безучастным голосом. — Я уничтожил самолет.

Глава 2

«Компьютерное бюро» Лейграфа занимало несколько маленьких помещений в старом деловом районе Портстона. Гаррод вошел в приемную, приблизился к восседавшей за столом строгой серолицей женщине и протянул ей свою карточку.

— Я бы хотел повидать мистера Лейграфа.

Секретарша виновато улыбнулась.

— Прошу прощения, но у мистера Лейграфа идет совещание, и если вам не назначено…

Гаррод тоже улыбнулся и посмотрел на часы.

— Сейчас ровно одна минута пятого, верно?

— Ммм… Да.

— Значит, Карл Лейграф сейчас один в кабинете и блаженствует над своим первым коктейлем. Пьет он слабенький виски с содовой, набив стакан льдом, и я не прочь составить ему компанию. Пожалуйста, сообщите обо мне.

Женщина поколебалась и включила селектор. Через несколько секунд из внутренней двери с запотевшим бокалом в руке вышел Лейграф — стройный, небрежно одетый, преждевременно полысевший мужчина с серьезными серыми глазами.

— Заходите, Эл. Вы подоспели в самый раз. — Знаю. — Гаррод вошел в отсвечивающий серебром кабинет, где видное место занимали модели сложных геометрических фигур из проволоки. — Выпить не откажусь. Моя машина испустила дух в двух кварталах отсюда. Пришлось ее бросить и идти пешком. Вы не разбираетесь в турбодвигателях?

— Нет. Но опишите мне симптомы, и я попробую что-нибудь придумать.

Гаррод покачал головой. Его всегда восхищала готовность Лейграфа заинтересоваться любой темой и принять участие в ее обсуждении.

— Я пришел не ради этого.

— Вот как? Вам водку с тоником?

— Спасибо, только послабее.

Лейграф наполнил бокал и отнес его к столику, где сел Гаррод.

— Все еще беспокоитесь из-за «стилетов»? Гаррод кивнул и не спеша пригубил.

— У меня есть для вас новые данные.

— А именно?

— Полагаю, вы слышали о катастрофе «Авроры» два дня назад?

— Слышал! Только об этом и трубят! Жена купила в прошлом году по моему совету новый выпуск акций ЮЭК и теперь… — Лейграф поднес бокал к губам. — Какие данные?

— На «Авроре» стоял термогард.

— Я знаю о вашем контракте, Эл, но самолет наверняка летал не один месяц.

— Да, однако не с моими стеклами. Программу испытательных полетов на малых скоростях гнали с обычными. — Гаррод заглянул в бокал: от дробленого льда спускались крохотные струйки холодной жидкости. — Во вторник «Аврора» первый раз полетела с термогардом.

— Совпадение! — фыркнул Лейграф. — Зачем вы себя мучаете?

— Это вы пришли ко мне, Карл. Помните?

— Но сам же предупредил, что это дикая флуктуация чисел. При анализе такого сложного комплекса, как движение городского транспорта, непременно столкнешься с самыми невероятными статистическими причудами…

— По пути на аэродром в нас с Эстер едва не врезался «стилет», делавший левый поворот.

— Вы портите мне лучшее время дня! — в сердцах воскликнул Лейграф, отодвигая бокал. — Отвлекитесь на минуту. Ну как новый тип ветрового стекла способен вызывать аварии? Бога ради, Эл, разве это возможно?

Гаррод пожал плечами.

— Я вырастил необычный вид кристалла, прочнее любого известного стекла. Он даже прозрачным не должен был быть, потому что отражает энергию практически на всех длинах волн, кроме видимого спектра. Так я запатентовал лучший в мире материал для ветровых стекол… Но, положим, он пропускает какое-то иное излучение? Даже усиливает или фокусирует? Неизвестное нам?

— Излучение, которое превращает хороших пилотов и водителей в плохих? — Лейграф схватил бокал и осушил его одним глотком. — А волосы по всему лицу от него не отрастают? Или вот такие зубы? — Он поднес ко рту кулак и растопырил пальцы.

Гаррод рассмеялся.

— Я и сам понимаю, что это звучит дико. Но попробуем взглянуть с другой стороны. Мне доводилось читать о дороге во Франции, где происходили частые аварии. Никто не понимал почему — прямое широкое шоссе, окаймленное тополями. Потом выяснилось, что деревья располагались на таком расстоянии друг от друга, что при движении с максимальной разрешенной скоростью солнце било в глаза водителя с частотой десять раз в секунду.

— При чем тут… — недоуменно начал Лейграф. — Ага, кажется, понял. Альфа-ритм мозга. Гипноз.

— Да. А эпилепсия? Вы знаете, что эпилептику нельзя смотреть телевизор, у которого медленно плывет картинка?

Лейграф покачал головой.

— Совсем разные явления, Эл.

— Не уверен. Что, если термогард генерирует? Производит некий пульсирующий эффект?

— Это не объясняет значения поворотов. Анализ аварий со «стилетами», проведенный моей компанией, показывает, что практически все они происходили во время левых поворотов. Мое мнение — виновато рулевое управление.

— Нет, — твердо сказал Гаррод. — Это уже доказано.

— Разумеется, в момент катастрофы «Аврора» поворачивала… — Серые глаза Лейграфа слегка расширились: — ведь можно сказать, что при посадке самолет поворачивает в вертикальной плоскости?

— Да. Это называется выравниванием. Только Ренфрю не успел выровнять. Он практически вогнал самолет прямо в землю.

Лейграф вскочил на ноги.

— Он повернул слишком поздно! И в том же беда водителей «стилетов». Они недооценивают время, которое требуется для пересечения противоположной полосы движения. Вот оно, Эл.

Сердце Гаррода тяжело осело.

— Что — оно?

— Общий фактор.

— Но куда он нас приводит?

— Никуда. Подтверждает ваши новые сведения, только и всего. Но я начинаю склоняться к мысли, что термогард действительно как-то влияет на пропускаемый свет… Предположим, изменяет длину волны обычного света и делает его опасным. Больной водитель или пилот…

Гаррод покачал головой.

— В таком случае менялся бы видимый через стекло цвет. К ветровым стеклам предъявляют много разных требований…

— Но что-то же замедляет реакцию водителей! — сказал Лейграф. — Послушайте, Эл, мы имеем дело с двумя факторами. Сам свет — фактор неизменный и человеческий…

— Стоп! Не говорите ничего! — Гарроду показалось, что пол под ним угрожающе накренился, и он стиснул подлокотники кресла. По лбу, по щекам пробежали холодные мурашки. И столь глубока была пропасть между логикой и пришедшей ему в голову мыслью, что он даже не смог сразу облечь ее в слова.

Через два часа, после мучительной поездки в бурлящем потоке транспорта, двое мужчин вошли в здание кремового цвета — исследовательский и административный центр компании «Гаррод транспэренсис». Стоял изумительный октябрьский вечер, теплый нежный воздух навевал тоску по прошлому. С автостоянки виднелся теннисный корт, окруженный деревьями, где белые фигурки доигрывали, быть может, последнюю партию сезона.

— Вот чем мне следовало бы заниматься, — горько посетовал Лейграф, подойдя к главному входу. — Ну объясните, наконец, зачем вы меня сюда притащили?

— Потерпите. — Гаррод словно со стороны чувствовал свою осторожность, осторожность человека, не уверенного в твердости почвы под ногами. — Боюсь каким-то образом заранее вас настроить. Я кое-что вам покажу, а вы мне скажете, что это значит.

Они вошли в здание и поднялись на лифте на третий этаж, где находился кабинет Гаррода. Помещения казались вымершими, но в коридоре их встретил коренастый мужчина с отвертками вместо авторучек в нагрудном кармане.

— Привет, Винс, — сказал Гаррод. — Вам передали мою просьбу?

Винс кивнул.

— Да, но я ничего не понял. Вам в самом деле нужна подставка с двумя лампами? И ротационный переключатель?

— Именно. — Гаррод хлопнул Винса по плечу, словно извиняясь за тайну, и вошел в кабинет, где рядом с большим неприбранным столом стоял кульман.

Лейграф указал на доску, занимавшую целиком одну стену.

— Вы действительно ею пользуетесь? Я думал, что их можно увидеть только в старых фильмах Уильяма Холдена.

— Мне так легче сосредоточиться. Когда задача на доске, я могу работать, что бы ни творилось вокруг.

Гаррод говорил медленно, рассматривая импровизированное оборудование на столе. На маленькой фанерной подставке были установлены две лампы и ротационный переключатель с регулировкой скорости, соединенные изолированным проводом. «Наступит день, — безучастно подумал Гаррод, — когда лучшие научные музеи мира будут драться за эту кустарщину». Он включил схему в сеть, лампы замигали, после чего он отрегулировал переключатель таким образом, что секунду лампы горели, секунду гасли.

— Как на Таймс-сквер, — насмешливо фыркнул Лейграф. Гаррод взял его за руку и подвел к столу.

— Посмотрите внимательно: две лампы и переключатель, включенные последовательно.

— У нас в Калифорнийском технологическом в компьютерном курсе такого не было. Но суть, кажется, я улавливаю. Полагаю, мой мозг в состоянии постичь представленное хитросплетение передовой техники.

— Я просто хотел убедиться, что вы понимаете…

— Ради бога, Эл! — Терпение Лейграфа начало истощаться. — Что тут понимать?!

— Смотрите. — Гаррод открыл шкафчик и достал кусок на вид обычного, хотя и довольно толстого стекла. — Термогард.

Гаррод поднес его к столу со схемой и поставил вертикально — перед одной из ламп.

— Ну, как там себя ведут лампы? — не глядя, спросил он.

— А как они могут себя вести, Эл? Вы ничего… О боже!

— Вот именно.

Гаррод наклонился и посмотрел на лампочки сбоку, примерно под тем же углом зрения, что и Лейграф. Лампочка за стеклом все так же вспыхивала с интервалом в одну секунду, но несинхронно с другой. Гаррод убрал стекло, и лампы стали вспыхивать одновременно. Снова поставил — появился разнобой.

— Я бы не поверил, — произнес Лейграф.

Гаррод кивнул.

— Помните, я говорил, что термогард не должен был быть прозрачным? Очевидно, свет проходит сквозь него с трудом — с таким трудом, что на сантиметр пути требуется чуть ли не секунда. Вот почему у водителей «стилетов» столько аварий, вот почему пилот практически вогнал «Аврору» в землю. Они сбились с шага времени, Карл. Они видели мир таким, каким он был секунду назад!

— Но почему же эффект особенно проявляется при поворотах?

— Он сказывается и в иных обстоятельствах, вызывая неправильную оценку дистанции и, вероятно, слабые столкновения машин, едущих в одном направлении. Но в этих случаях относительная скорость мала, оттого и повреждения незначительны. Только когда водитель пересекает полосу встречного движения — а просто удивительно, как тонко мы чувствуем доли секунды при таких поворотах, Карл, — относительная скорость достаточно высока, и в результате — авария.

— А повороты направо?

— Их обычно делают медленнее, да и перекресток не летит навстречу со скоростью шестьдесят миль в час. Кроме того, водитель посматривает и в боковое стекло, и машинально компенсирует погрешность. А при пересечении встречной полосы его внимание целиком сосредоточено на приближающихся машинах — через ветровое стекло, — и он получает ложную информацию.

Лейграф потер подбородок.

— Вероятно, все это относится и к авиации?

— Да. В полете по прямой задержка сказываться не будет. — И не забудьте, что «Аврора» находилась на небе одна, — но поворот усиливает проявление эффекта.

— Каким образом?

— Простая тригонометрия. Если за сто миль до горного пика пилот изменит курс хотя бы на два градуса, то пик останется в стороне на расстоянии… Ну, Карл, вы же математик.

— Э… Трех или четырех миль.

— Таким образом, пилот может очень точно судить о степени маневренности самолета. И разумеется, при посадке, всего в нескольких футах от земли и все еще на скорости двести миль в час…

Лейграф задумался.

— Знаете, если удастся усилить эффект, у вас в руках окажется нечто фантастическое.

— Как раз это я и собираюсь выяснить, — ответил Гаррод.

— И этим ты занимался все последние недели? — Эстер с недоверием смотрела на прозрачную прямоугольную пластинку, закрывавшую правую руку мужа. — Обыкновенное стекло.

— Так только кажется. — Гаррод испытывал детское удовольствие, оттягивая момент торжества. — Это… Медленное стекло.

Он пытался прочесть выражение ее холодного, словно из камня высеченного лица, отказываясь признавать в нем неприязнь.

— Медленное стекло… Хотела бы я понять, что с тобой случилось, Элбан. По телефону ты заявил, что принесешь кусок стекла в два миллиона миль толщиной.

— Он и есть в два миллиона миль толщиной — по крайней мере, для луча света, — Гаррод понимал, что выбрал неверный подход, но понятия не имел, как исправить положение. — Иными словами, толщина этого куска стекла почти одиннадцать световых секунд.

Губы Эстер беззвучно задвигались. Она отвернулась к окну, за которым будто факел горело в закатном сиянии солнца одинокое буковое дерево.

— Смотри, Эстер, — напряженно проговорил Гаррод. Он перехватил пластинку стекла левой рукой и быстро отвел правую. Эстер простелила за движением и вскрикнула, увидев еще одну руку за стеклом.

— Прости, — виновато произнес Гаррод. — Глупый поступок. Я забыл, каково это увидеть в первый раз.

Эстер не сводила глаз со стекла, пока рука, живущая своей жизнью, не исчезла, скользнув вбок.

— Что ты сделал?

— Ничего, дорогая. Просто держал руку за стеклом, пока не возникло ее изображение, то есть пока отраженный свет не прошел сквозь стекло. Это особый вид стекла, свет идет сквозь него одиннадцать секунд, так что изображение было видно еще одиннадцать секунд после того, как я убрал руку. Здесь нет ничего сверхъестественного.

Эстер покачала головой.

— Мне это не нравится.

Гаррод почувствовал, как в нем зарождается отчаяние.

— Эстер, ты будешь первой в истории человечества женщиной, увидевшей свое лицо таким, какое оно на самом деле. Посмотри в стекло.

Он поднес к ней прямоугольную прозрачную пластинку.

— Что за глупость… Я пользуюсь зеркалом…

— Это не глупость — смотри. Ни одна женщина не видела по-настоящему своего лица, потому что зеркало меняет стороны местами. Если у тебя родинка на левой щеке, то у отражения в зеркале родника на правой щеке. Но медленное стекло…

Гаррод повернул пластинку, и Эстер увидела свое лицо. Изображение, беззвучно шевеля губами, держалось одиннадцать секунд, пока свет проходил сквозь кристаллическую структуру материала, — и исчезло. Гаррод молча ждал.

Эстер усмехнулась.

Это должно меня поразить?

— Честно говоря — да.

— Увы, мне жаль, Элбан…

Она отошла к окну и устремила взгляд на расстилающуюся за ним зелень. Глядя на ее силуэт, Гаррод видел, как беспомощно повисли ее чуть согнутые в локтях руки. Из антропологии он помнил, что такое положение рук естественно для женщин. Но в его воображении фигурка Эстер казалась напряженной, готовой насаждать свою волю. Гаррод почувствовал, как внутри разгорается холодное пламя ярости.

— Тебе жаль, — резко повторил он. — Что ж, мне тоже жаль. Жаль, что ты не в состоянии понять значения этого материала для нас и для всего остального мира.

Эстер повернулась к нему лицом.

— Я не хотела говорить об этом сейчас, когда мы оба устали, но раз уж ты начал…

— Продолжай.

— Маусон, из финансового отдела, сказал мне на прошлой неделе, что ты намерен истратить больше миллиона на исследования своего… медленного стекла. — Она печально улыбнулась. — Тебе, разумеется, ясно, что об этом даже думать нелепо.

— Не понимаю почему.

— Не понимаю почему… — презрительно повторила Эстер. — Такие деньги на детские забавы?!

— Мне в самом деле жаль тебя, Эстер.

— Не жалей. — Ее голос набрал силу. Она приготовилась выложить на стол козырную карту, которую за два года супружества часто держала в руках, но ни разу не пускала в ход. — Боюсь, что я просто не могу позволить тебе такое беззаботное отношение к деньгам отца.

Гаррод глубоко вздохнул. Он давно страшился этого момента, но теперь, перед тем как разыграть маленькую сценку, чувствовал лишь странный подъем.

— Ты не беседовала с Маусоном в последние два дня?

— Нет.

— Я делаю ему выговор от твоего имени — из него плохой шпион.

Эстер кинула на мужа настороженный взгляд.

— О чем ты?

— Маусон обязан был донести тебе, что на этой неделе я продал несколько второстепенных патентов на термогард. Это делалось втайне, разумеется, но ему следовало пронюхать.

— Всего лишь? Послушай, Элбан, то, что ты наконец сумел заработать несколько долларов, вовсе не означает…

— Пять миллионов, — приятно улыбаясь, сказал Гаррод.

— Что? — Лицо Эстер побелело.

— Пять миллионов. Сегодня утром я расплатился с твоим отцом. — Эстер открыла рот, и каким-то уголком сознания Гаррод отметил, что это выражение предельного, откровенного изумления делало ее куда красивее, чем при любых других обстоятельствах на его памяти. — Он был поражен не меньше тебя.

— Не удивительно. — Эстер, всегда быстро ориентирующаяся, немедленно изменила тактику. — Я не понимаю, как ты ухитрился выжать пять миллионов из материала для ветровых стекол, который не годится для ветровых стекол, но так или иначе трамплином тебе послужили деньги отца. Не забывай, он ссудил тебя без обеспечения, под минимальный процент. Порядочный человек дал бы ему возможность…

— Войти в дело? Извини, Эстер, термогард принадлежит мне. Только мне.

— Ты ничего не добьешься, — пообещала она. — Ты потеряешь все до последнего гроша.

— Полагаешь?

Гаррод приблизился к окну, поднял прозрачную пластинку, а затем быстро отошел в самый темный угол комнаты. Когда он повернулся лицом к жене, Эстер сделала шаг назад и прикрыла глаза. Ослепительное в красно-золотом великолепии в руке Гаррода сияло заходящее солнце.

Отсвет первый

Свет Былого

Деревня осталась позади, и вскоре крутые петли шоссе привели нас в край медленного стекла.

Мне ни разу не приходилось бывать на таких фермах, и вначале они показались мне жутковатыми, а воображение и обстоятельства еще усиливали это впечатление. Турбодвигатель нашей машины работал ровно и бесшумно, не нарушая безмолвия сыроватого воздуха, и мы неслись по серпантину шоссе среди сверхъестественной тишины. Справа, по горным склонам, обрамлявшим удивительно красивую долину, в темной зелени могучих сосен, вбирая свет, стояли огромные рамы с листами медленного стекла. Лучи вечернего солнца порою вспыхивали на растяжках, и казалось, будто там кто-то ходит.

Но на самом деле вокруг было полное безлюдье. Ряды этих окон годами стояли на склонах над долиной, и люди приходили протирать их только изредка в глухие часы ночи, когда ненасытное стекло не могло запечатлеть их присутствия.

Зрелище было завораживающее, но ни я, ни Селина ничего о нем не сказали. Мне кажется, мы ненавидели друг друга с таким неистовством, что не хотелось портить новые впечатления, бросая их в водоворот наших эмоций. Я все острее ощущал, что мы напрасно затеяли эту поездку. Прежде я полагал, что нам достаточно будет немного отдохнуть, и все встанет на свое место. И вот мы отправились путешествовать. Но ведь в положении Селины это ничего не меняло, и (что было еще хуже) беременность продолжала нервировать ее. Пытаясь найти оправдание тому, что ее состояние так вывело нас из равновесия, мы говорили все, что обычно говорят в таких случаях: нам, конечно, очень хочется иметь детей, но только позже, в более подходящее время. Ведь Селина из-за этого должна была оставить хорошо оплачиваемую работу, а вместе с ее заработком мы лишались и нового дома, который совсем было собрались купить, — приобрести его на то, что я получал за свои стихи, было, разумеется, невозможно. Однако в действительности наше раздражение объяснялось тем, что нам против воли пришлось осознать следующую неприятную истину: тот, кто говорит, что хочет иметь детей, но только позже, на самом деле совсем не хочет ими обзаводиться — ни теперь, ни после. И нас бесило сознание, что мы попали в извечную биологическую ловушку, хотя всегда считали себя особенно неповторимыми.

Шоссе продолжало петлять по южным склонам Бенкрейчена, и время от времени впереди на мгновение открывались далекие серые просторы Атлантического океана. Я притормозил, чтобы спокойно полюбоваться этой картиной, и тут увидел прибитую к столбу доску. Надпись на ней гласила: «Медленное стекло. Качество высокое, цены низкие. Дж. Р. Хейген». Подчинившись внезапному побуждению, я остановил машину у обочины. Жесткие стебли травы царапнули по дверце, и я сердито поморщился.

— Почему ты остановился? — спросила Селина, удивленно повернув ко мне лицо, обрамленное платиновыми волосами.

— Погляди на это объявление. Давай сходим туда и посмотрим. Вряд ли в такой глуши за стекло просят слишком дорого.

Селина возразила насмешливо и зло, но меня так захватила эта мысль, что я не стал слушать. У меня было нелепое ощущение, что нам нужно сделать что-то безрассудное и неожиданное. И тогда все утрясется само собой.

— Пошли, — сказал я. — Нам полезно размять ноги. Мы слишком долго сидели в машине.

Селина так пожала плечами, что у меня на душе сразу стало скверно, и вышла из машины. Мы начали подниматься по крутой тропе, по вырезанным в склоне ступенькам, которые были укреплены колышками. Некоторое время тропа вилась между деревьями, а потом мы увидели одноэтажный каменный домик. Позади него стояли высокие рамы с медленным стеклом, повернутые к великолепному отрогу, отражающемуся в водах Лох-Линна. Почти все стекла были абсолютно прозрачны, но некоторые казались панелями отполированного черного дерева.

Когда мы вошли в аккуратно вымощенный двор, нам помахал рукой высокий пожилой мужчина в сером комбинезоне. Он сидел на низкой изгороди, курил трубку и смотрел на дом. Там у окна стояла молодая женщина в оранжевом платье, держа на руках маленького мальчика. Но она тут же равнодушно повернулась я скрылась в глубине комнаты.

— Мистер Хейген? — спросил я, когда мужчина слез с изгороди.

— Он самый. Интересуетесь стеклом? Тогда лучше места вам не найти. — Хейген говорил деловито, с интонациями и легким акцентом шотландского горца. У него было невозмутимо унылое лицо, какие часто встречаются у пожилых землекопов и философов.

— Да, — сказал я. — Мы путешествуем и прочли ваше объявление.

Селина, хотя обычно она легко заговаривает с незнакомыми людьми, ничего не сказала. Она смотрела на окно, теперь пустое, с легким недоумением — во всяком случае, так мне показалось.

— Вы ведь из Лондона? Ну, как я сказал, лучшего места вы выбрать не могли, да и времени тоже. Сезон еще не начался, и нас с женой в это время года мало кто навещает.

Я рассмеялся.

— То есть мы сможем купить небольшое стекло, не заложив последнюю рубашку?

— Ну вот! — сказал Хейген с виноватой улыбкой. — Опять Я сам все испортил! Роза, то есть моя жена, говорит, что я никогда не научусь торговать. Но все-таки садитесь и потолкуем, — он указал на изгородь, а потом с сомнением поглядел на отглаженную юбку Селины и добавил: — погодите, я сейчас принесу коврик.

Хейген, прихрамывая, вошел в дом и закрыл за собой дверь.

— Может быть, нам незачем было забираться сюда, — шепнул я Селине, — но ты все-таки могла бы держаться с ним полюбезнее. По-моему, мы можем рассчитывать на выгодную покупку.

— Держи карман шире, — ответила она с нарочитой вульгарностью. — Даже ты мог бы заметить, в каком доисторическом платье расхаживает его жена. Он не станет благодетельствовать незнакомых людей.

— А это была его жена?

— Конечно, это была его жена.

— Ну-ну, — сказал я с удивлением. — Только ты все равно постарайся быть вежливой. Не ставь меня в глупое положение.

Селина презрительно фыркнула. Но когда Хейген вышел из Дома, она очаровательно улыбнулась, и меня немого отпустило. Странная вещь — мужчина может любить женщину и в то же время от души желать, чтобы она попала под поезд.

Хейген расстелил плед на изгороди, и мы сели, чувствуя себя несколько неловко в этой классической сельской позе.

Далеко внизу, за рамами с бессонным медленным стеклом, неторопливый пароходик чертил белую полосу по зеркалу озера.

Буйный горный воздух словно сам рвался в наши легкие, перенасыщая их кислородом.

— Кое-кто из тех, кто растит здесь стекло, — начал Хейген, — расписывает приезжим, вроде вас, до чего красива осень в этой части Аргайла. Или там весна, или зима. А я обхожусь без того — ведь любой дурак знает, что место, которое летом некрасиво, никогда не бывает красивым. Как, по-вашему? Я послушно кивнул.

— Вы просто хорошенько поглядите на озеро, мистер…

— Гарленд.

— …Гарленд. Вот что вы купите, если вы купите мое стекло. И красивее, чем сейчас, оно не бывает. Стекло в полной фазе, толщина не меньше десяти лет, и полуметровое окно обойдется вам в двести фунтов.

— Двести фунтов! — Селина была возмущена. — Даже в магазине пейзажных окон на Бонд-стрит стекла не стоят так дорого.

Хейген улыбнулся терпеливой улыбкой, а затем внимательно посмотрел на меня, проверяя, достаточно ли я разбираюсь в медленном стекле, чтобы в полной мере оценить его слова. Сумма, которую он назвал, была гораздо больше, чем я ожидал, но ведь речь шла о десятилетнем стекле! Дешевое стекло в магазинчиках вроде «Панорамплекса» или «Стекландшафта» — это самое обычное полуторасантиметровое стекло с накладной пластинкой медленного стекла, которой хватает на год, а то и всего на десять месяцев.

— Ты не поняла, дорогая, — сказал я, уже твердо решив купить. — Это стекло сохранится десять лет, и оно в полной фазе.

— Но ведь «в фазе» значит только, что оно соответствует данному времени?

Хейген снова улыбнулся ей, понимая, что меня ему убеждать больше незачем.

— Только! Простите, миссис Гарленд, но вы, по-видимому, не отдаете себе отчета, какая чудесная, в буквальном смысле слова чудесная, точность нужна для создания стекла в полной фазе. Когда я говорю, что стекло имеет толщину в десять лет, это означает, что свету требуется десять лет, чтобы пройти сквозь него. Другими словами, каждое из этих стекол имеет толщину в десять световых лет, а это вдвое больше расстояния до ближайшей звезды. Вот почему отклонение в реальной толщине на одну миллионную долю сантиметра приводит…

Он вдруг замолчал, глядя в сторону дома. Я отвернулся от озера и снова увидел в окне молодую женщину. В глазах Хейгена я заметил жадную тоску, которая смутила меня и одновременно убедила, что Селина ошиблась. Насколько мне известно, мужья никогда так не смотрят на жен — во всяком случае, на своих собственных.

Молодая женщина оставалась у окна лишь несколько секунд, а затем теплое оранжевое пятно исчезло в глубине комнаты. Внезапно у меня, не знаю почему, возникло совершенно четкое ощущение, что она слепа. По-видимому, мы с Селиной случайно стали свидетелями эмоциональной ситуации, столь же напряженной, как наша собственная.

— Извините, — сказал Хейген, — мне показалось, что Роза меня зовет. Так на чем я остановился, миссис Гарленд? Десять световых лет, сжатые в половину сантиметра, неминуемо…

Я перестал слушать, отчасти потому, что твердо решил купить, стекло, а отчасти потому, что уже много раз слышал объяснения свойств медленного стекла — и все равно никак не мог понять принципа. Один знакомый физик как-то посоветовал мне для наглядности представить себе лист медленного стекла как голограмму, которой для воссоздания визуальной информации не требуется лазерного луча и в которой каждый фотон обычного света проходит сквозь спиральную трубку, лежащую вне радиуса захвата любого из атомов стекла. Эта, на мой взгляд, жемчужина неудобопонимаемости не только ничего мне не объяснила, но еще сильнее убедила в том, что человеку, столь мало склонному к технике, как я, следует интересоваться не причинами, а лишь результатами.

Наиболее же важный результат, на взгляд среднего человека, заключался в том, что свету, чтобы пройти сквозь лист медленного стекла, требовался большой срок. Новые листы были всегда угольно-черными, потому что ни единый луч света еще не прошел сквозь них. Но когда такое стекло ставили, например, возле лесного озера, это озеро в нем появлялось. И если затем стекло вставлялось в окно городской квартиры где-нибудь в промышленном районе, то в течение года из этого окна словно открывался вид на лесное озеро. И это была не просто реалистичная, но неподвижная картина — нет, по воде, блестя на солнце, бежала рябь, животные бесшумно приходили на водопой, по небу пролетали птицы, ночь сменяла день, одно время года сменяло другое. А через год красота, задержанная в субатомных каналах, исчерпывалась, и в раме возникала знакомая серая улица.

Коммерческий успех медленного стекла объяснялся не только его новизной, но и тем, что оно создавало полную эмоциональную иллюзию, будто все это принадлежит тебе. Ведь владелец ухоженных садов и вековых парков не занимается тем, что ползает по своей земле, щупая и нюхая ее. Он воспринимает землю как определенное сочетание световых лучей. С изобретением медленного стекла появилась возможность переносить эти сочетания в угольные шахты, подводные лодки, тюремные камеры.

Несколько раз я пытался выразить в стихах свое восприятие этого волшебного кристалла, но для меня эта тема исполнена такой глубочайшей поэзии, что, как ни парадоксально, воплотить ее в стихи невозможно. Во всяком случае, мне это не по силам. К тому же все лучшие песни и стихотворения об этом уже написаны людьми, которые умерли задолго до изобретения медленного стекла. Например, ведь не мог же я превзойти Мура с его

Когда, не зная сна, лежу

В плену безмолвия ночного

Я счастье давнее бужу,

И мне сияет свет былого.

Потребовалось всего несколько лет, чтобы медленное стекло из технической диковинки превратилось в товар широкого потребления. И к большому удивлению поэтов — то есть тех из нас, кто верит, что красота живет, хоть розы увядают, — став товаром, медленное стекло приобрело все свойства товара. Появились хорошие стекландшафты, которые стоили очень дорого, и стекландшафты похуже, которые стоили много дешевле. Цена в первую очередь определялась толщиной, измеряемой годами, но значительную роль при ее установлении играла и реальная толщина, или фаза. Даже самое сложное и новейшее оборудование не могло обеспечить постоянного достижения точно заданной толщины. Грубое расхождение означало, что лист стекла, рассчитанный на пятилетнюю толщину, на самом деле получал толщину в пять лет с половиной, так что свет, попадавший в стекло летом, покидал его зимой. Не столь грубая ошибка могла привести к тому, что полуденное солнечное сияние загоралось в стекле в полночь. В таких несоответствиях была своя прелесть. Многим из тех, кто работает по ночам, например, нравилось существовать в своем собственном времени, но, как правило, стекландшафты, которые точнее соответствовали реальному времени, стоили дороже.

Хейген замолчал, так и не убедив Селину. Она чуть заметно покачала головой, и я понял, что он не нашел к ней правильного; подхода. Внезапно платиновый шлем ее волос всколыхнулся от удара холодного ветра, и с почти безоблачного неба на нас обрушились крупные прозрачные капли дождя.

— Я оставлю вам чек, — сказал я резко, и зеленые глаза Селины сердито сфокусировались на моем лице. — Вы сможете переслать стекло мне?

— Переслать-то нетрудно, — сказал Хейген, соскользнув с изгороди. — Но, может, вам будет приятнее взять его с собой?

— Да, конечно, если это не доставит вам хлопот, — я был пристыжен его безоговорочной готовностью принять мой чек.

— Я пойду выну для вас лист. Подождите здесь. Я сейчас, вот только вставлю его в раму для перевозки.

Хейген зашагал вниз по склону к цепочке окон — в некоторых из них виднелось озеро, залитое солнцем, в других над озером клубился туман, а два-три были совершенно черными.

Селина стянула у горла воротник блузки.

— Он мог хотя бы пригласить нас в дом! Уж если к нему завернул идиот, он мог быть и полюбезнее.

Я пропустил эту шпильку мимо ушей и начал заполнять чек. Огромная капля упала мне на палец, и брызги разлетелись по розовой бумаге.

— Ну ладно, — сказал я. — Постоим на крыльце, пока он не вернется.

«Крыса, — думал я, чувствуя, что все получилось совсем не так.

— Да, конечно, я был идиотом, раз женился на тебе… Призовым идиотом, идиотом из идиотов… А теперь, когда ты носишь в себе частицу меня, мне уже никогда, никогда, никогда не вырваться».

Чувствуя, как внутри меня все сжимается, я бежал рядом с Селиной к домику. Чистенькая комнатка за окном, где топился камин, была пуста, но на полу валялись в беспорядке детские игрушки. Кубики с буквами и маленькая тачка цвета очищенной моркови. Пока я смотрел, в комнату вбежал мальчик и принялся ногами расшвыривать кубики. Нас он не заметил. Несколько секунд спустя в комнату вошла молодая женщина и подхватила мальчика на руки, весело смеясь. Она, как и раньше, подошла к окну. Я смущенно улыбнулся, но ни она, ни мальчик не ответили на мою улыбку.

У меня по коже пробежали мурашки. Неужели они оба слепы? Я тихонько попятился.

Селина вскрикнула. Я обернулся к ней.

— Коврик! — сказала она. — Он намокнет.

Перебежав двор под дождем, она сдернула с изгороди рыжеватый плед и побежала назад, прямо к двери дома. Что-то конвульсивно всколыхнулось у меня в подсознании.

— Селина! — закричал я. — Не входи туда!

Но я опоздал. Она распахнула деревянную дверь, заглянула внутрь и остановилась, прижав ладонь ко рту. Я подошел к ней и взял плед из ее безвольно разжавшихся пальцев.

Закрывая дверь, я обвел взглядом внутренность домика. Чистенькая комната, в которой я только что видел женщину с ребенком, была заставлена колченогой мебелью, завалена старыми газетами, рваной одеждой, грязной посудой. В комнате стояла сырая вонь, и в ней никого не было. Единственный предмет, который я узнал, была маленькая тачка — сломанная, с облупившейся краской.

Я закрыл дверь на щеколду и приказал себе забыть то, что я видел. Некоторые мужчины содержат дом в порядке и когда живут одни. Другие этого не умеют.

Лицо Селины было белым как полотно. — Я не понимаю… Не понимаю…

— Медленное стекло, но двустороннее, — сказал я мягко. — Свет проходит через него и в дом и из дома.

— Ты думаешь?..

— Не знаю. Нас это не касается. А теперь возьми себя в руки. Вон идет Хейген со стеклом. — Судорога ненависти, сжимавшая мои внутренности, вдруг исчезла.

Хейген вошел во двор, держа под мышкой прямоугольную раму, запакованную в клеенку. Я протянул ему чек, но он глядел на Селину. Он, по-видимому, сразу понял, что наши бесчувственные пальцы рылись в его душе. Селина отвела взгляд. Она стала вдруг старой и некрасивой и упрямо всматривалась в горизонт.

— Позвольте взять у вас коврик, мистер Гарленд, — сказал наконец Хейген. — Вы напрасно затруднялись.

— Ничего. Вот чек.

— Благодарю вас. — Он все еще смотрел на Селину со странным выражением мольбы. — Спасибо за покупку.

— Спасибо вам, — ответил я такой же стереотипной фразой.

Я взял тяжелую раму и повел Селину к тропе, по которой нам предстояло спуститься на шоссе. Когда мы добрались до первой смоченной дождем и скользкой ступеньки, Хейген окликнул меня:

— Мистер Гарленд!

Я неохотно оглянулся.

— Я ни в чем не виноват, — сказал он ровным голосом. — Их обоих сшиб грузовик на шоссе шесть лет назад. Шофер был пьян. Моему сыну только исполнилось семь. Я имею право сохранить что-то.

Я молча кивнул и начал спускаться по лестнице, крепко обнимая жену, радуясь ощущению ее руки у меня на плече. Перед поворотом я оглянулся и за струями дождя заметил, что Хейген, ссутулившись, сидит на изгороди там, где мы увидели его, когда вошли во двор.

Он смотрел в сторону дома, но я не мог различить, виднеется ли кто-нибудь в окне.

Глава 3

В день одиннадцатой годовщины свадьбы Гарроду предстояла важная встреча в Пентагоне. Чтобы успеть отдохнуть, он решил вылететь в Вашингтон накануне вечером. Эстер стала выговаривать ему за пренебрежительное отношение к гостям, приглашенным на ужин, но Гаррод был готов к возражениям и легко отговорился. Его личный самолет вылетел из Портстона в 19.00, через несколько минут перешел звуковой барьер и на высоте десяти миль начал полуторачасовой полет на восток.

Этот стремительный, словно на ракете, подъем на крейсерскую высоту никогда не оставлял Гаррода безучастным. Он подсчитал, что если кто-то, летя над аэродромом, бросит с высоты пятидесяти тысяч футов камень, то самолет Гаррода, в тот же миг поднявшись в воздух, настигнет его прежде, чем камень упадет на землю. Гаррод отстегнул ремень, кинул взгляд в иллюминатор из освидетельствованного термогарда с нулевой задержкой на залитое солнцем царство облаков далеко внизу и задумался об Эстер. Девять лет прошло с тех пор, как их роли поменялись. Из неудачливого инженера-химика, чье предприятие давно бы прогорело без денег тестя, он вдруг превратился в миллиардера, который мог купить на корню все семейство Ливингстонов. Эти годы принесли ему огромное удовлетворение практически во всех отношениях, и все же — невероятно! — Гаррод с тоской вспоминал раннюю пору супружества.

На их отношения серьезный отпечаток накладывала потребность Эстер относиться к мужу как к личной собственности, что в то время соответствовало действительности. Эта жесткая прочная связь каким-то странным образом компенсировала неспособность Гаррода испытывать подлинную любовь или ревность — то, чего требовала от него Эстер. Теперь, разумеется, она уже ничего не требовала. Казалось, глубоко захороненная неуверенность не позволяла ей устанавливать отношения на равных. Лишь чувствуя себя хозяйкой положения, располагая неоспоримым преимуществом, могла она совладать с любой неожиданностью. С тех пор, как Гаррод обрел финансовую независимость, они с Эстер словно образовали двойную звезду — были связаны друг с другом, оказывали взаимное влияние, но никогда не сходились. Гаррод подумывал о разводе, однако ни недостатки нынешнего брака, ни прелести нового не были достаточно сильны, чтобы толкнуть его к решительным действиям.

Как всегда, попытка всерьез поразмыслить о своей эмоциональной жизни — вернее, об ее отсутствии — вызвала раздражение и усталость. Гаррод открыл портфель, чтобы подготовиться к утренней встрече, и замер в нерешительности, увидев на папках яркие красные пометки:

«СЕКРЕТНО! ОТКРЫВАТЬ ТОЛЬКО В РАЗРЕШЕННЫХ УСЛОВИЯХ — ПРИ НУЛЕВОЙ ОСВЕЩЕННОСТИ ИЛИ ОСВИДЕТЕЛЬСТВОВАННОЙ НАКИДКЕ БЕЗОПАСНОСТИ ТИПА 183».

Гаррод заколебался. Его накидка, аккуратно сложенная, покоилась в надлежащем отделении портфеля, но сама мысль о необходимости закреплять на голове поддерживающий каркас с крохотной ампочкой была ему неприятна. Он оглядел салон самолета. Прикидывая. Можно ли работать открыто, и тут же спохватился — разве найти крошку-соглядатая? Медленное стекло — теперь официально именуемое «ретардит» — полностью вытеснило камеры из всех видов шпионской деятельности. Агенту внедряли в кожу микростерженек, а потом выдавленная словно угорь стеклянная пылинка показывала под увеличением все, что «видела». Кто угодно даже личный пилот Гаррода, мог воткнуть в обивку салона иголку медленного стекла, и обнаружить ее было невозможно. Гаррод закрыл портфель и решил отдохнуть.

— Я немного вздремну, Лу, — сказал он в селектор. — Разбудите меня минут за пятнадцать до посадки, хорошо?

— Да, мистер Гаррод.

Гаррод опустил спинку сиденья и закрыл глаза, вовсе не надеясь заснуть, но очнулся, лишь когда голос пилота объявил о прибытии. Он прошел в туалет и освежился, глядя в зеркало на худое и угрюмое лицо. Привычка мыть лицо и руки перед встречей с людьми родилась в детстве, воспитанная весьма своеобразными, мягко говоря, тетушкой и дядей.

Болезненная мелочная скупость дяди Люка, безусловно, оставила свой след на Гарроде, но в целом он находился под влиянием тетушки Мардж. Пожилая школьная учительница испытывала патологический страх перед грязью и микробами. Если она роняла карандаш, то больше уже до него не дотрагивалась — кто-нибудь из учеников должен был сломать его пополам и выбросить в корзину. А еще она никогда не касалась голыми руками дверных ручек. Если дверь не открывалась локтем, тетушка Мардж ждала, пока ее кто-нибудь откроет. От нее Гаррод приобрел некоторую привередливость и даже в зрелом возрасте мыл руки перед совершением туалета, чтобы избежать инфекции.

Вскоре маленький самолет бежал по посадочной полосе вашингтонского аэропорта. Почувствовав свежий ночной воздух, Гаррод внезапно испытал необычное желание пройтись пешком, но у трапа его ждала машина, предусмотрительно заказанная сотрудниками его секретариата, и через тридцать минут он уже расположился в гостиничном номере. Ранее он намеревался лечь пораньше, но теперь, в другом часовом поясе, после отдыха в самолете даже мысль о сне казалась нелепой.

Раздраженный своей неспособностью расслабиться, Гаррод открыл портфель и достал накидку безопасности. Сидя под черным балахоном, при свете прикрепленной ко лбу лампочки он стал просматривать досье. Работать в такой тесноте с документами было чертовски неудобно. Ему пришлось иметь дело, в частности, с протоколом предыдущего совещания, записанным «скоростным Брайлем», который он не удосужился перевести в обычный текст. Речь шла о поставках ретардитовых дисков с разным замедлением для обширной системы стратегических спутников-наблюдателей. Кипели споры технического характера об увеличении длительности задержки и о создании композита из набора дисков, который можно вернуть на Землю для расщепления в желаемой точке.

Гаррод примерно с час водил пальцем по выпуклым значкам, мечтая, чтобы утреннее совещание состоялось в одном из новых пентагоновских «освидетельствованных помещений». Последние два совещания проходили в старых комнатах «нулевой освещенности» — незримые голоса, шуршание бумаг и деловитый перестук брайлевских стенографических машинок. Гаррода охватывал ужас при мысли, что кто-нибудь изобретет столь же вездесущее и эффективное регистрирующее устройство для звука, как ретардит — для света. Тогда конфиденциальные встречи придется проводить не только в кромешной тьме, но и в полнейшем молчании.

Он уже хотел отложить бумаги, когда зазвонил стенной видеофон. Радуясь возможности освободиться от накидки, Гаррод закрыл портфель, подошел к экрану и нажал кнопку ответа. Перед ним возникло изображение черноволосой девушки с бледным овальным лицом и серыми глазами; губы блестели серебристой помадой. Такое лицо Гаррод мог видеть во сне — однажды, давным-давно. Он молча смотрел на нее, пытаясь разобраться в своих ощущениях, но понимал лишь одно: только смотреть на нее — уже честь. Неожиданно ему пришло в голову, что мужчина может считать женщину красивой долгие годы, даже целую жизнь, потому что никогда не встречал свой собственный идеал и оттого довольствовался чужими стандартами. Но стоит ему встретить единственную, и все изменится, никакую другую женщину не сможет он считать совершенной. Девушка, возникшая перед ним, с крупным чувственным ртом героини комикса, с ничтожной примесью восточной утонченности и, быть может, жестокости…

— Мистер Гаррод? — Голос был приятным, но непримечательным. — Простите, что беспокою в такой поздний час.

— Вы меня не беспокоите, — ответил Гаррод. «По крайней мере, — подумал он, — не в этом смысле».

— Меня зовут Джейн Уэйсон. Я работаю в министерстве обороны.

— Никогда прежде вас там не видел.

Она улыбнулась, показывая очень аккуратные, очень белые зубы.

— Я работаю в секретариате, в тени.

— Вот как? Что же вывело вас на свет?

Я связалась с вашим управлением в Портстоне, и мне дали этот номер. Полковник Маннхейм просит его извинить, он, к сожалению, не сможет встретиться с вами завтра утром.

— Печально. — Гаррод попытался изобразить огорчение. — Вы не откажитесь поужинать со мной сегодня вечером?

Ее глаза чуть расширились, но вопрос остался без ответа.

— Полковник вынужден был вылететь в Нью-Йорк, но к утру он вернется. В 15.00 вас устраивает?

— В общем-то устраивает, но тогда полдня в Вашингтоне я буду предоставлен самому себе. Может, позавтракаем вместе?

Щеки Джейн Уэйсон слегка порозовели.

— Итак, ровно в три.

— Не поздновато ли? В это время у меня встреча с полковником.

— Именно об этом я и говорю, — твердо сказала Джейн Уэйсон. Экран потемнел.

— Поздравляю, ты все угробил, — вслух произнес Гаррод, не в силах прийти в себя и удивляясь своему поведению. Даже в юности он отдавал себе отчет, что не принадлежит к тем счастливчикам, кто способен мгновенно вскружить девушке голову. И все же сейчас словно лишился здравого смысла. Почему-то он был уверен, что встретит с ее стороны такой же отклик. Теперь — приходилось признаваться — наступило горькое разочарование. Разочарование — потому что какая-то девушка с серебристыми губами не влюбилась в него с первого взгляда. По общему каналу видеофона… Недоуменно качая головой, Гаррод прошел в ванную, чтобы принять перед ужином душ. Раздеваясь, он обратил внимание на табличку возле крана:

«Администрация гостиницы предприняла все возможные меры к тому, чтобы в номерах не было ни одного предмета «шпионского стекла» — ретардита или аналогичного материала. Однако выключатели зеленого цвета, расположенные в удобных местах, обеспечивают желающим условия нулевой освещенности».

Гаррод слышал о подобных новшествах, появившихся в крупных городах, но впервые сам столкнулся с проявлением общественной реакции на медленное стекло. Он пожал плечами, нашел зеленый выключатель и потянул за шнурок с кисточкой на конце. Комната погрузилась в кромешную тьму, нарушаемую только слабым свечением кисточки. «Принимать душ в таких условиях, — подумал он, — все равно, что тонуть». Гаррод зажег свет, разделся, шагнул в ванную и тут же заметил крохотный черный блестящий предмет, лежащий в углу. Он поднял его и внимательно рассмотрел. Предмет напоминал бусинку или обломок пуговицы, упавшей с женского платья, но что-то подтолкнуло Гаррода аккуратно спустить его в дренажное отверстие.

Глава 4

Встреча, к немалому облегчению Гаррода, была короткой и проходила в одном из тех новых помещений, которые Пентагон считал достаточно защищенными от ретардита. Практически это означало, что буквально за несколько минут до начала важного совещания под бдительным оком официальных лиц потолок, стены и пол опрыскивали быстротвердеющим пластиком.

Тоже проделывалось со столом и стульями, и это придавало им сходство с детской мебелью. В воздухе стоял маслянистый запах свежего пластика. Когда совещание закончилось, Гаррод помедлил v двери и, пытаясь унять заколотившееся в груди сердце, словно невзначай обратился к полковнику Маннхейму.

— Неплохо придумано, Джон, и все же есть один недостаток.

Комната будет становиться все меньше и меньше. Когда-нибудь она вовсе исчезнет.

— Ну и что? — у Маннхейма, хорошо сохранившегося пятидесятилетнего мужчины, были ясные глаза и красноватая кожа, наводившая на мысль о том, что он любит активный отдых на свежем воздухе. — В этом проклятом здании и так чересчур много свободных помещений.

— Согласен с вами. Если с толком разместить… — Гаррод напустил на себя вид полнейшего изумления. — Послушайте! Я ведь не был в вашей группе применения ретардита! Где там она?..

— В Мейконе, в Джорджии.

— Да-да. Маннхейм замялся.

— Я только что оттуда, Эл, и собирался возвращаться лишь через неделю.

— Жаль. Остаток дня у меня свободен, а завтра с утра надо быть в Портстоне.

— Конечно… — Маннхейм задумался, и эти секунды показались Гарроду вечностью. — В сущности, мое присутствие необязательно, хотя несколько наших трюков с ретардитом я с удовольствием показал бы вам сам — в конце концов, вы же его изобрели.

— Скорее открыл, — поправил Гаррод. — Вам действительно ни к чему тратить время. Поручите меня заботам научного руководителя. Честно говоря, мне хочется взглянуть, как у вас поставлено дело.

Гаррод боялся, что голос выдает его волнение.

— Хорошо. Поручу вас молодому Крису Зитрону. Он руководит исследовательскими работами и будет счастлив с вами познакомиться. Пойдемте позвоним.

Пока Маннхейм связывался по видеофону с центром в Мейконе, Гаррод стоял у него за спиной и не сводил глаз с экрана. Ему удалось увидеть трех сотрудниц, но Джейн Уэйсон среди них не было. Огорчение Гаррода смешалось с изумлением, когда он осознал, что, собственно, творит. Его действия поразительно напоминали поступки других мужчин, совершенно потерявших голову из-за женщин, но не ощущал никакого загадочного возбуждения, которое должно было бы сопровождать подобное чувство. Им овладела лишь упрямая решимость увидеть девушку воочию.

После того как, договорившись обо всем, Маннхейм заторопился по делам, Гаррод зашел в будку видеофона, вызвал своего пилота в Далласе и велел подготовить план полета в Мейкон. Затем поднялся на крышу и спецрейсом на вертолете добрался до аэропорта. Воздушное движение было перегружено, и его самолету удалось вылететь только после четырех. Существовала опасность, что он не попадет в Мейкон до конца рабочего дня служащих. В таком случае вся поездка оказалась бы напрасной.

Гаррод включил селектор.

— Я спешу, Лу. Давайте на полной.

— Мы должны подняться до двадцати тысяч футов в этом коридоре, мистер Гаррод. Но на такой высоте не очень эффективны отражатели шума.

— Мне все равно.

— Диспетчерская засечет нас. В том же коридоре наверняка запланированы другие…

— Под мою ответственность, Лу! Вперед!

Гаррод откинулся назад и почувствовал, как ускорение вжимает его тело в кресло. Самолет вышел на сверхзвуковую скорость, без малейшего покачивания летя на крыле-рефлекторе, которое отражало большую часть ударной волны наверх, в стратосферу.

Расстояние в шестьсот миль они преодолели за тридцать две минуты, включая взлет и посадку. Гаррод сбежал по трапу, едва самолет остановился.

— Мы почти все время вели переговоры с компьютером диспетчерской, мистер Гаррод, — сказал вслед Лу Нэш, недовольно нахмурив рыжебородое лицо. — Им пришлось убрать с нашего пути два запланированных грузовых рейса…

— Не волнуйтесь, Лу, я улажу.

Какая-то трезвая часть сознания подсказывала Гарроду, что он допустил серьезное нарушение, которое вряд ли сойдет с рук даже человеку его положения, но он был просто не в состоянии думать об этом. «Так вот, значит, на что это похоже… — лихорадочно билась мысль, пока Гаррод торопился навстречу едущей к нему от группы низких песочного цвета строений армейской машине, — если так, то раньше мне было лучше…»

Подполковник Крис Зитрон оказался моложавым человеком с продолговатым лицом, узловатыми пальцами и манерой говорить горячо. Без всяких вступлений он сразу принялся рассказывать о работе над применением медленного стекла и углубился в детали систем двойных изображений — одно, проходящее через обычное стекло, другое — через ретардит с малым периодом задержки — для компьютеров, определяющих скорость движущейся цели, систем наведения ракет класса «воздух — земля» и систем слежения за рельефом местности для скоростных низколетящих самолетов.

Гаррод краем уха прислушивался к потоку слов, время от времени задавая какой-нибудь вопрос, чтобы показать свое внимание, а сам вглядывался в сотрудников. Всякий раз, когда он замечал темноволосых девушек, им на миг овладевала паника, которая тут же сменялась разочарованием. Казалось невероятным, что девушку, облик которой запечатлелся в его памяти как нечто неповторимое, могут напоминать довольно многие.

— Не понимаю, как Джон Маннхейм следит за всеми направлениями работ, — заметил Гаррод во время одной из нечастых передышек Зитрона. — Здесь в исследовательском центре работают его люди?

— Нет. Служба полковника расположена в административном корпусе. Вон там. — Зитрон указал на двухэтажное здание, окна которого в лучах вечернего солнца отливали медью. Из центрального входа изливался поток мужчин и женщин. Подобно панцирям жуков, поблескивали выезжающие со стоянки машины.

— До которого часа вы работаете? Надеюсь, я вас не задерживаю?

Зитрон рассмеялся.

— Я обычно сижу до тех пор, пока жена не начинает рассылать поисковые партии, но большинство подразделений заканчивает в пять пятнадцать.

Гаррод взглянул на часы. Пять пятнадцать.

— Знаете, меня все больше интересует влияние четкого администрирования на общую эффективность научных работ. Не возражаете, если мы пройдем туда?

— Что ж, пожалуйста, — с некоторым удивлением ответил Зитрон и пошел к выходу из лаборатории. Гаррод едва не побежал, увидев у подъезда главного корпуса черноволосую девушку в костюме молочного цвета. Неужели Джейн Уэйсон? Невольно он вырвался вперед.

— Постойте, мистер Гаррод! — неожиданно воскликнул Зитрон. — Что же это я?!

— Простите?

— Чуть не забыл показать вам самое интересное. Зайдите на секунду сюда. — Зитрон приглашающе открыл дверь в длинное сборное здание.

Гаррод кинул взгляд на административный корпус. Девушка была уже на стоянке, над машинами виднелась только темная голова.

— Боюсь, что меня начинает поджимать…

— Вы это оцените, мистер Гаррод. Здесь мы используем самые фундаментальные принципы.

Зитрон взял Гаррода под руку и ввел в здание, которое оказалось скорее просто четырьмя стенами, накрытыми стеклянной крышей. Вместо пола — трава и редкий кустарник; у противоположного конца виднелись бутафорские булыжники. Здание было пустым, но Гарроду стало не по себе, словно за ним наблюдали.

— Теперь смотрите, — сказал Зитрон. — Не спускайте с меня глаз. Он поспешил прочь и исчез в кустарнике. В прогретом душном помещении наступила тишина, только с улицы едва доносилось хлопанье автомобильных дверей. Прошла минута. Зитрон не появлялся, в висках Гаррода нетерпеливо запульсировала кровь. Он полуобернулся к выходу и застыл, услышав поблизости в траве какой-то шорох. Неожиданно в нескольких шагах от него буквально из воздуха возник Зитрон с торжествующей улыбкой на лице.

— Это была демонстрация ТСП — техники скрытого приближения — объявил он. — Ну, что вы думаете?

— Великолепно. — Гаррод открыл входную дверь. — Очень эффектно.

— В экспериментах мы используем ретардитные панели с малым периодом задержки — сейчас увидите, как я к вам подкрадываюсь.

Теперь по отдельным бликам отраженного света Гаррод угадывал установленные в траве пластины из медленного стекла. Двойник Зитрона неестественно тихо перебегал зигзагами. Пока не исчез в ближайшей панели.

— Разумеется, — продолжал подполковник, — в реальных условиях мы намерены применять стекло с большим замедлением, чтобы дать пехоте, время на установку ТСП-экрана. Сейчас мы стремимся определить оптимальный срок задержки — сделай его слишком малым, и люди не успеют сосредоточиться, чересчур большим — и у наблюдателя будет больше шансов заметить несоответствия в освещенности и в углах падения теней Предстоит решить проблему выбора кривизны панелей с целью сведения на нет бликов…

— Прошу прощения, — перебил Гаррод. — Я, кажется, увидел знакомого.

Он зашагал к стоянке у административного корпуса быстро и решительно, чтобы выбить у Зитрона охоту следовать за ним. Девушка в костюме молочного цвета смотрела в его сторону. Она была стройной, черноволосой и — по мере того как расстояние сокращалось — на ее губах стало заметно серебристое поблескивание. У Гаррода перехватило дыхание, когда он убедился, что перед ним Джейн Уэйсон.

— Привет! — бросил он как можно более непринужденно и весело. — Вы меня помните?

— Мистер Гаррод? — неуверенно произнесла девушка. — Я приехал сюда по делу, и вдруг увидел вас… Послушайте, я былочень дерзок, когда мы говорили вчера по видеофону, и просто хочу извиниться. Обычно я не…

Речь внезапно отказала ему. Гаррод почувствовал себя уязвимым и беспомощным, и тут увидел, как по ее щекам разлилась краска и понял, что ему удалось установить контакт, недостижимый никакими словами.

— Все хорошо, — тихо произнесла она. — Право, не стоило…

— Стоило.

Он смотрел на нее с благодарностью, будто впитывая самый ее облик, когда к тротуару подъехал светло-голубой «понтиак». Сидевший за рулем невозмутимого вида лейтенант в очках с золотой оправой еще загодя опустил боковое стекло.

— Быстрей, Джейн, — бросил он. — Мы опаздываем.

Распахнулась дверца, и Джейн в замешательстве села в машину. Ее губы беззвучно шевельнулись. Когда «понтиак» рванул с места, она смотрела на Гаррода, и тому показалось, что в глазах ее сожаление, грусть. Или просто неловкость за внезапно прерванный разговор?

Бормоча проклятия, Гаррод зашагал к подполковнику Зитрону.

Отсвет второй

Бремя доказательства

Харпур вглядывался в заливаемые водой стекла. Стоянки вблизи полицейского управления не было, и здание казалось отделенным милями покрытого лужами асфальта и сплошной завесой дождя. Темное небо набухло и грузно провисало между окружавшими площадь домами.

Неожиданно почувствовав свои годы. Харпур долго смотрел на здание полицейского управления и захлебывающиеся водосточные решетки, потом вылез из машины и с трудом разогнулся. Не верилось, что в подвальном помещении западного крыла сияет теплое солнце. Но он это знал точно, потому что перед выходом из дому специально позвонил.

— Внизу сегодня отличная погода, господин судья, — сказал охранник с уважительной непринужденностью, сложившейся за Долгие годы. — На улице, конечно, не очень приятно, но там здорово.

— Репортеры не появлялись?

— Да кое-кто… Вы приедете, господин судья?

— Пожалуй, — ответил Харпур. — Займи для меня местечко, Сэм.

— Обязательно, сэр!

Харпур шагал быстро, как только мог себе позволить, засунув руки в карманы и ощущая тыльной стороной кисти холодные струйки дождя. При каждом движении пальцев подкладка прилипала к коже. Поднимаясь по ступеням к главному входу, Харпур почувствовал предостерегающее трепетанье в левой стороне груди — он слишком спешит, слишком нажимает.

Дежурный у входа молодцевато отдал честь.

Харпур кивнул.

— Прямо не верится, что сейчас июнь, правда, Бен?

— Да, сэр. Но внизу, я слышал, очень хорошо.

Харпур приветливо махнул рукой и шел уже по коридору, когда его захлестнула боль. Жгучая пронзительная боль. Словно кто-то тщательно выбрал стерильную иглу, насадил ее на антисептическую рукоятку, раскалил добела и с милосердной быстротой вонзил в бок. Он застыл на миг и прислонился к кафельной стенке, пытаясь скрыть слабость; на лбу выступила испарина. «Я не могу сдаться сейчас, — подумал он, — когда осталось всего несколько недель… Но если это конец?»

Харпур боролся с паникой, пока боль немного не отпустила. Он облегченно вздохнул и снова пошел по коридору, сознавая, что враг затаился и выжидает. К солнечному свету удалось выйти без нового приступа.

Сэм Макнамара, охранник у внутренней двери, по обыкновению расплылся было в улыбке, но, увидев напряженное лицо судьи, быстро провел его в комнату. Между Харпуром и этим дюжим ирландцем, единственным желанием которого было кружка за кружкой поглощать кофе, установилась прочная симпатия, странным образом согревающая душу старого судьи. Макнамара поставил у стены складной стул и придержал его, пока Харпур садился.

— Спасибо, Сэм, — произнес судья, оглядывая собравшуюся толпу. Никто не заметил его прихода; все смотрели в сторону солнечного света.

Запах влажной одежды репортеров казался совершенно неуместным в пыльном подвале. В этом, самом старом, корпусе полицейского управления еще пять лет назад хранились ненужные архивы. С тех пор все это время, кроме дней, когда допускались представители печати, голые бетонные стены вмещали лишь записывающую аппаратуру, двух смертельно скучающих охранников я раму со стеклянной панелью.

Стекло имело особое свойство — свет через него шел много лет. Такими стеклами люди пользовались, чтобы запечатлять для своих квартир виды особой красоты.

По мнению Харпура, картина, которую он видел, как в окне, особой красотой не блистала: довольно живописный залив где-то на Атлантическом побережье, но вода была буквально забита лодками, а сбоку нелепо громоздилась, крича яркими красками, станция техобслуживания. Тонкий ценитель пейзажных окон, не раздумывая, разбил бы панель булыжником, но владелец, Эмиль Беннет, привез ее в город — потому что именно этот вид открывался из дома его детства. Панель, объяснял он, освобождала его от необходимости совершать двухсотмильную поездку в случае приступа ностальгии.

Стекло было толщиной в пять лет, то есть пять лет пришлось ему простоять в доме родителей Беннета, прежде чем первый лучик света вышел с обратной стороны панели. И естественно, спустя пять лет, уже в городе, в стекле открывалась все та же панорама, хотя сама панель была конфискована у Беннета полицией, выказавшей глубочайшее безразличие к его отчему дому. Она безошибочно покажет все, что видела, — но только в свое время.

Тяжело сгорбившемуся на стуле Харпуру казалось, что он сидит в кино. Свет в помещении исходил от стеклянного прямоугольника, а беспокойно ерзающие репортеры располагались рядами, будто зрители. Их присутствие отвлекало Харпура, мешало с обычной легкостью погрузиться в воспоминания.

Беспокойные воды залива бросали в комнату солнечные блики, взад-вперед сновали прогулочные лодки, беззвучно въезжали на станцию техобслуживания случайные автомобили. Через сад на переднем плане прошла симпатичная девушка в коротком платьице по моде пятилетней давности, и Харпур заметил, как некоторые журналисты сделали пометки в блокнотах.

Один из наиболее любопытных встал с места и обошел стекло, чтобы заглянуть с другой стороны, но вернулся разочарованный. Харпур знал, что сзади панель закрыта металлическим листом. Как определили власти, выставление напоказ того, что происходило в доме, являлось бы вторжением в личную жизнь старших Беннетов.

Бесконечно долго тянулись минуты, и разомлевшие от духоты репортеры стали громко зевать. Откуда-то из первых рядов доносились монотонный храп и тихое поругивание. Курить вблизи контрольной аппаратуры, жадно фиксировавшей изображение, от имени штата было запрещено, и в коридор с сигаретами потянулись группки из трех-четырех человек. Харпур услышал сетования на долгое ожидание и улыбнулся — он ждал пять лет. А иногда казалось, что даже больше.

Этого дня, седьмого июня, вместе с ним ждала вся страна. Но точно время не мог назвать никто. Дело в том, что Эмиль Беннет так и не сумел припомнить, когда именно в то жаркое воскресенье приехал он в дом родителей за своим медленным стеклом. Следствию пришлось довольствоваться весьма расплывчатым «около трех пополудни».

Один из репортеров — модно одетый, светловолосый и невероятно молодой — наконец заметил сидящего у двери Харпура и подошел.

— Прошу прошения, сэр. Вы не судья Харпур?

Харпур кивнул. Глаза юноши на миг расширились, когда он осознал важность присутствия судьи для готовящегося в печать материала.

— Если не ошибаюсь, вы вели слушание дела… Рэддола?

Он собирался сказать «дела стеклянного глаза», но вовремя спохватился.

Харпур снова кивнул.

— Верно. Но я больше не даю интервью. Простите.

— Да, сэр, конечно. Понимаю.

Репортер быстрой пружинистой походкой вышел в коридор. Харпур догадался, что молодой человек только что определил для себя, как подать материал. Он и сам мог бы написать этот текст:

«Судья Кенет Харпур — тот, кто пять лет назад вел спорное «дело Стеклянного Глаза» по обвинению Эвана Рэддола, двадцати одного года, в убийстве, — сегодня сидел на стуле в одном из подвальных помещений полицейского управления. Этому уже сейчас старому человеку нечего сказать. Железный Судья ждет, наблюдает, терзается…»

Харпур криво улыбнулся. Он давно перестал испытывать горечь от газетных наскоков и отказался разговаривать с журналистами только потому, что к этому эпизоду в своей жизни ему не хотелось возвращаться. Харпур достиг того возраста, когда человек отбрасывает все малозначительное и сосредоточивает силы на главном. Через каких-нибудь две недели он будет волен греться на солнышке, любоваться игрой оттенков морской воды и засекать время между появлением первой вечерней звезды и второй. Если разрешит врач, он не откажется от капельки доброго виски, а не разрешит — все равно не откажется. Будет читать, а может, и сам напишет книгу…

Как оказалось, Эмиль Беннет определил время довольно точно.

В восемь минут четвертого Харпур и ждущие репортеры увидели приближающегося с отверткой в руке Беннета. На его лице была смущенная улыбка, как у многих из тех, кто попадал в поле зрения ретардита. Некоторое время он возился с креплением, потом небо вдруг безумно накренилось — стекло выбрали из рамы. Через секунду на изображение легло коричневое армейское одеяло, и комната погрузилась во тьму.

Контрольная аппаратура защелкала, но тихие звуки заглушил гомон спешащих к телефонам газетчиков. Харпур поднялся и медленно вышел вслед за ними. Теперь можно было не спешить. Завернутое в одеяло стекло два дня пролежит в багажнике машины, прежде чем Беннет соберется вмонтировать его в оконную раму своей городской квартиры. И еще две недели оно будет показывать повседневные события, которые происходили пять лет назад на детской площадке во дворе дома Беннета.

Эти события не представляли ровно никакого интереса. Но в ночь на двадцать первое июня на площадке была изнасилована и убита двадцатилетняя машинистка Джоан Кэлдеризи. Также был убит ее приятель, автомеханик Эдвард Джером Хэтти, двадцати трех лет, видимо, пытавшийся защитить девушку.

Убийца не знал, что за этим двойным преступлением наблюдает свидетель. И теперь этот свидетель готовился дать точные и неопровержимые показания.

Предусмотреть проблему было нетрудно.

С тех пор как в нескольких фешенебельных магазинах появилось медленное стекло, люди задумывались: что произойдет, если перед ним свершится правонарушение? Какова будет позиция закона, если подозрение падет, скажем, на трех человек, а через пять или десять лет кусок стекла однозначно укажет преступника? С одной стороны, нельзя наказать невиновного, а с другой — совершенно недопустимо оставлять на свободе злодея… Так вкратце писали журналисты.

Для судьи Кеннета Харпура проблемы не существовало. Меньше пяти секунд понадобилось ему, чтобы принять решение. И он остался непоколебимо спокоен, когда именно на его долю выпало подобное дело.

Это получилось случайно. В округе Эрскин было не больше убийств и не больше медленного стекла, чем в любом другом, ему подобном. Собственно говоря, Харпур и не сталкивался с новинкой, пока вместо обычных электрических ламп не установили над проезжей частью улиц Холт-сити чередующиеся панели из восьми- и шестнадцатичасового ретардита.

Потребовалось немало времени, чтобы после первых образцов, замедляющих свет примерно на полсекунды, получить задержки, измеряемые годами. Причем пользователь должен был быть абсолютно уверен в длительности желаемой задержки — способа ускорить процесс не знали. Будь ретардит «стеклом» в полном смысле слова, его можно было бы отшлифовать до требуемой толщины и получить информацию быстрее. Но в действительности это был совершенно непрозрачный материал — свет сквозь него не проходил.

Излучение на длинах волн, близких к видимому диапазону, поглощалось поверхностью ретардита, а информация преобразовывалась в соответствующий набор напряжений внутри материала. В пьезооптическом эффекте, посредством которого осуществлялась передача информации, участвовала вся кристаллическая структура и любые ее нарушения немедленно уничтожали закономерность распределения напряжений.

Это приводило в бешенство многих исследователей, но сыграло важную роль в коммерческом успехе ретардита. Люди не стали бы столь охотно устанавливать в своих домах пейзажные окна, зная что все за ними происходящее спустя годы неминуемо откроется чужим глазам. Но бурно расцветшая пьезоиндустрия выкинула на рынок недорогой «щекотатель» — устройство, с помощью которого медленное стекло можно было вычистить для повторного использования словно ячейки компьютерной памяти.

По этой же причине на протяжении пяти лет два охранника несли в подвале круглосуточное дежурство у стекландшафта — свидетеля по делу Рэддола. Существовала опасность, что кто-нибудь из родственников преступника или жаждущий известности маньяк проникнет в помещение и «сотрет» информацию в стекле, прежде, чем она разрешит все сомнения.

За пять лет ожидания были периоды, когда болезнь и усталость не оставляли Харпуру сил для беспокойства, были периоды, когда он мечтал, чтобы идеальный свидетель сгинул навсегда. Но, как правило, существование медленного стекла его не волновало.

Он принял решение по делу Рэддола, решение, которое, по его убеждению, должен был принять любой судья. Все последующие дискуссии, нападки прессы, враждебность общественного мнения и даже кое-кого из коллег поначалу причиняли боль, но он превозмог ее.

Закон, сказал Харпур в своем заключительном слове, существует лишь потому, что люди в него верят. Стоит подорвать эту веру — хотя бы единожды, — и закону будет нанесен непоправимый ущерб.

Насколько можно было определить, убийства произошли за час до полуночи.

Имея это в виду, Харпур поужинал раньше обычного, затем принял душ и второй раз побрился. На это усилие ушла значительная доля его дневной квоты энергии, но в зале суда стояла невыносимая духота. Текущее дело было сложным и в то же время скучным. Харпур замечал, что такие дела попадались все чаще и чаше — признак, что пора уходить на пенсию. Но ему предстояло выполнить еще один долг. Профессиональный…

Харпур набросил куртку и повернулся спиной к зеркалу-камердинеру, купленному женой несколькими месяцами раньше. Оно было покрыто 15-секундным ретардитом — немного погодя, обернувшись, можно было увидеть себя со спины. Судья бесстрастно оглядел свою хрупкую, но все еще прямую фигуру и отошел прочь, прежде чем незнакомец в зеркале повернулся и посмотрел ему в глаза.

Харпуру не нравились зеркала-камердинеры, как не нравились столь же популярные натуровиды — пластины ретардита с малым периодом задержки, вращающиеся на вертикальной оси. Они служили тем же целям, что и обыкновенные зеркала, но не переворачивали изображение слева направо. «Вы впервые имеете возможность увидеть себя такими, какими видят вас окружающие!» — гласила реклама. Харпур не принимал эту идею по соображениям, как он надеялся, смутно-философским, но определить их не мог даже для себя.

— Ты неважно выглядишь, Кеннет, — сказала Ева, когда он поправлял галстук. — Неужели ты обязан туда идти?

— Нет — и потому обязан. В этом все дело.

— Тогда я тебя отвезу.

— Ни в коем случае. Тебе пора спать. Я не позволю, чтобы ты среди ночи колесила по городу.

Он обнял жену за плечи. В пятьдесят восемь лет Ева Харпур отличалась завидным здоровьем, но они оба делали вид, что это он заботится о ней.

Харпур сам сел за руль, но улицы были настолько забиты, что, повинуясь внезапному порыву, он остановил машину в нескольких кварталах от полицейского управления и пошел пешком. «Живи рискуя, — подумал он, — но двигайся с осторожностью, — на всякий случай». Нависающие над дорогой шестнадцатичасовые панели в этот светлый июньский вечер оставались темными, зато чередующиеся с ними восьмичасовые без нужды изливали яркий свет, впитанный в дневное время. Таким образом система обеспечивала достаточное освещение круглые сутки, причем бесплатно.

А дополнительное ее преимущество состояло в том, что она давала полиции идеальные показания о дорожных происшествиях и нарушениях правил движения. Собственно говоря, только-только в ту пору установленные на Пятьдесят третьей авеню панели и предоставили большую часть фактов по делу Эвана Рэддола.

Фактов, на основании которых Харпур приговорил его к электрическому стулу.

Реальные обстоятельства несколько отличались от классической схемы, обсосанной бульварными листками, но все же были достаточно яркими, чтобы возбудить интерес общественности. Рэддол был единственным подозреваемым, но улики против него носили по преимуществу косвенный характер. Тела обнаружили только на следующее утро — Рэддол мог спокойно вернуться домой, смыть все следы и выспаться. Когда его арестовали, он был спокоен, бодр и собран, а экспертиза оказалась бессильна что-либо доказать.

Улики против Рэддола заключались в том, что его видели в соответствующее время подходящим к детской площадке, в соответствующее время уходящим оттуда и что синяки и царапины вполне могли быть получены в процессе совершения преступления. К тому же в промежуток между полуночью и половиной десятого утра, когда его забрали, он «потерял» синтетическую куртку, которую носил накануне вечером. Куртку так и не нашли.

Удалившимся на совещание присяжным понадобилось меньше часа, чтобы прийти к решению о виновности. Однако в последующей апелляции защита заявила, что на вердикт повлиял факт регистрации преступления медленным стеклом в окне Эмиля Беннета. Требуя пересмотра дела, адвокат убеждал, что присяжные пренебрегли «естественным сомнением», полагая, будто судья Харпур не прибегнет к более суровой мере, чем пожизненное заключение.

Но, по мнению Харпура, закон не оставлял места для выжидания, особенно в случае убийства с отягчающими обстоятельствами. В должное время Рэддол был приговорен к казни.

Суровая, пронизанная убежденностью речь Харпура и заслужила ему прозвище железного судьи. Судебный приговор, считал он, всегда был и должен оставаться священным. Не подобает закону униженно склоняться перед куском стекла. В случае введения в судебную практику «меры выжидания», говорил он, преступники просто не будут выходить из дома без пятидесятилетнего ретардита.

Спустя два года неповоротливые жернова правосудия сдвинулись с места, и Верховный суд утвердил решение Харпура. Приговор был приведен в исполнение. То же самое, только в неизмеримо меньших масштабах, часто происходило в спорте, и единственно возможным, единственно реальным выходом было положение «арбитр всегда прав» — что бы ни показали потом камеры или медленное стекло.

Несмотря на утверждение приговора, а может быть, именно поэтому пресса так и не подобрела к Харпуру. Он умышленно не обращал внимание на то, что о нем говорили и писали. Все эти пять лет его поддерживала уверенность в правильности принятого решения. Сейчас ему предстояло узнать, было ли оно таковым.

Хотя момент истины уже пять лет маячил на горизонте, с трудом верилось, что через считанные минуты все выяснится. Эта мысль вызвала в груди щемящую боль, и Харпур на миг остановился, чтобы перевести дыхание. В конце концов, какая разница? Не он создает законы — откуда это чувство личной причастности?

Ответ пришел быстро.

Судья не может быть равнодушным, потому что является частью закона. Именно он, а не некое абстрактное воплощение правосудия вынес приговор Эвану Рэддолу — и потому остался работать вопреки советам врачей. Если совершена ошибка, он не имеет права уйти в кусты. Ему держать ответ.

Новое понимание, как ни странно, успокоило Харпура. Он заметил, что улицы необычно оживлены для позднего вечера. Центр был буквально забит иногородними машинами, а тротуары переполнены пешеходами, причем, судя по тому, как они глазели по сторонам, — не местными жителями. В густом воздухе плыл запах жарящихся бифштексов.

Харпур удивлялся такому столпотворению, пока не обратил внимание, что людской поток движется к полицейскому управлению. Люди не изменились с тех пор, как их притягивали арены, гильотины и виселицы. И пускай не на что смотреть — зато они рядом с местом происшествия, и одного этого достаточно, чтобы насладиться извечной радостью продолжающейся жизни в то время, как кто-то только что свел с ней счеты. Опоздание на пять лет значения не имело.

Даже сам Харпур, захоти он того, не смог бы попасть в подвальное помещение. Там стояли только записывающая аппаратура и шесть кресел с шестью парами специальных биноклей — для правительственных наблюдений.

Харпур не рвался увидеть преступление собственными глазами. Ему нужно было только узнать результат — а потом долго-долго отдыхать. Мелькнула мысль, что он ведет себя совершенно неразумно — вылазка к полицейскому управлению требовала большого напряжения и таила для него смертельную опасность, — и все же он не мог поступить иначе. «Я виновен, — внезапно подумал Харпур, — виновен, как…»

Он вышел на площадь, где находилось здание управления, и стал пробиваться сквозь изматывающую толчею. Вскоре впитавшая пот одежда так сковала движения, что он едва отрывал ноги от земли. И в какой-то момент этого долгого путешествия возник крадущийся по пятам скорбный друг с раскаленной добела иглой.

Добравшись до нестройных рядов автомобилей прессы, Харпур понял, что пришел слишком рано — оставалось по меньшей мере полчаса. Он повернулся и начал двигаться к противоположной стороне площади, когда его настигла боль. Один точный укол, и Харпур пошатнулся, судорожно хватаясь за воздух.

— Что за!.. Поосторожней, дедуля!

Зычный голос принадлежал верзиле в светло-голубом комбинезоне, смотревшему телевизионную передачу. Пытаясь удержаться на ногах, Харпур сорвал с него очки-приемники. В стеклах, словно зарево далеких костров, полыхнули крошечные картинки, из наушника выплеснулась музыка.

— Простите, — выдавил Харпур. — Я споткнулся. Простите.

— Ничего… Эй! Вы случайно не судья…

Здоровяк возбужденно потянул за локоть свою спутницу, и Харпур рванулся вперед. «Меня не должны узнать», — панически пронеслось в голове. Он зарывался в толпу, теряя направление, но через несколько шагов игла вновь настигла его, вошла до самого конца. Площадь угрожающе накренилась, и Харпур застонал. «Не здесь, — взмолился он, — не здесь. Пожалуйста».

Каким-то чудом он сумел удержаться на ногах и продолжал идти. Прямо под боком, и одновременно бесконечно далеко, звонко и беспечно рассмеялась невидимая женщина. На краю площади боль вернулась еще более решительно — один укол, второй, третий. Харпур закричал, ощутив, как сжимается в спазме сердце.

Он начал оседать и тут почувствовал, как его подхватили крепкие руки. Харпур поднял глаза на смуглого юношу. Красивое, озабоченное лицо, видневшееся сквозь красноватую пелену, казалось странно знакомым. Харпур силился заговорить.

— Ты… Ты — Эван Рэддол?

Темные брови удивленно нахмурились.

— Рэддол? Нет. Никогда не слыхал. Пожалуй, надо вызвать скорую помощь.

Харпур сосредоточенно думал.

— Верно. Ты не можешь быть Рэддолом. Я убил его пять лет назад. — Затем громче: — Но если ты не слыхал о Рэддоле, что тебе здесь делать?

— Я возвращался из кегельбана и увидел толпу.

Юноша стал выводить Харпура из толчеи, одной рукой поддерживая его, а второй разводя прижатые друг к другу тела. Харпур пытался помочь, но чувствовал, как бессильно волочатся по асфальту ноги.

— Ты живешь в Холте?

Парень кивнул.

— Знаешь кто я такой?

— Я знаю только, что вам нужно быстрее в больницу. Позвоню в «скорую» из магазина.

Харпур смутно осознал, что в сказанном таится какой-то тайный смысл, но не имел времени об этом думать.

— Послушай, — произнес он, заставив себя на миг встать на ноги. — Обойдемся без «скорой». Я приду в себя, если доберусь домой. Поможешь мне взять такси?

Парень нерешительно пожал плечами.

— Дело ваше…

Харпур осторожно отпер дверь и ступил в дружелюбный полумрак большого старого дома. За время поездки из города влажная от пота одежда стала липко-холодной, и Харпура била дрожь.

Включив свет, он сел возле телефона и посмотрел на часы. Почти полночь — значит, уже не существует никакой тайны, ни малейшего сомнения в том, что же произошло пять лет назад на детской площадке. Он снял трубку и тут услышал, как ходит наверху жена. Харпур мог набрать любой из нескольких номеров и выяснить, что показало медленное стекло, но обращаться в полицию или муниципалитет было выше его сил. Он позвонит Сэму Макнамаре.

Конечно, официально охране еще ничего не сообщали, но Сэм наверняка уже все знает. Харпур попытался набрать номер дежурной комнаты, но пальцы не слушались, сгибались от ударов по кнопкам, и он сдался.

По лестнице сошла в халате Ева Харпур и с тревогой подошла к мужу.

— Кеннет! — Ее рука поднялась ко рту. — Что ты наделал?! Ты выглядишь… Я немедленно вызову доктора Шермена.

Харпур слабо улыбнулся. «Я много улыбаюсь в последнее время, — не к месту подумал он. — Как правило, это единственное, что остается старику».

— Лучше свари мне кофе и помоги лечь в постель. Но прежде всего — набери-ка номер на этом чертовом телефоне.

Ева протестующе открыла рот, но их взгляды встретились, и она промолчала.

Когда Сэм подошел, Харпур произнес ровным голосом:

— Привет, Сэм. Судья Харпур. Ну, потеха закончилась?

— Да, сэр. Потом устроили пресс-конференцию, но все уже разошлись. Вы, должно быть, слышали новости по радио.

— Между прочим, не слышал, Сэм. Я… Я недавно пришел. Вот решил перед сном поинтересоваться у кого-нибудь и вспомнил твой номер.

Сэм нерешительно засмеялся.

— Ну что же, личность установлена точно. Это действительно Рэддол — да, впрочем, вы-то знали все с самого начала.

— Знал, Сэм. — Харпур почувствовал, как глаза наполняются горячими слезами.

— И все равно, наверно камень с души, господин судья.

Харпур устало кивнул, но в трубку сказал:

— Естественно, я рад, что ошибки не было, но судьи не создают законов, Сэм. Они даже не решают, кто виновен, а кто нет. Что касается меня, наличие необычного стеклышка не имело ровно никакого значения.

Эти слова были достойны железного судьи.

На линии долго стояла тишина, а потом Сэм продолжил, и в голосе его звучало чуть ли не отчаяние.

— Я, конечно, понимаю… И все-таки, должно быть, на душе легче…

С неожиданным теплым удивлением Харпур осознал, что дюжий ирландец молит его. «Теперь это не играет роли, — подумал он. — Утром я выйду в отставку и вновь стану человеком».

— Хорошо, Сэм, — проговорил он наконец. — Скажем так — сегодня я засну спокойно. Устраивает?

— Спасибо, господин судья. Всего доброго.

Харпур опустил трубку и с плотно сжатыми веками стал ожидать, пока снизойдет покой.

Глава 5

Гаррод вернулся домой после полуночи. Прислуга уже разошлась, но, судя по пробивающейся из-под двери библиотеки полоске желтого света, Эстер еще не легла. Читала она не много, отдавая предпочтение телевидению, но любила сидеть в коричневом уюте библиотеки — скорее всего, подозревал Гаррод, потому что это было единственное помещение, которое он не тронул при реконструкции дома, когда пять лет назад купил его. Эстер свернулась калачиком в высоком кожаном кресле; телевизионные очки закрывали ее глаза.

— Что-то ты поздно, — она подняла руку в приветствии, но очки не сняла. — Где пропадаешь?

— Мне пришлось поехать в армейский исследовательский центр, в местечко под названием Мейкон.

— Что ты имеешь в виду — «Местечко под названием Мейкон»?

— Так оно называется.

— У тебя был такой тон, словно ты не рассчитывал, что я могла о нем слышать.

— Прости. Я не хотел…

— Мейкон в Джорджии, да?

— Верно.

— Думаешь, все, кроме тебя, полные идиоты, Элбан? — Эстер поправила телеочки и устроилась поудобнее.

— Кто говорит?.. — Гаррод прикусил губу и подошел к бару, где в круге света тепло сияли графины. — Будешь?

— Благодарю, не нуждаюсь.

— Я тоже не нуждаюсь, однако с удовольствием выпью.

Гаррод старался говорить спокойно, не понимая, почему Эстер язвит, будто знала наперед, что он собирается сказать. Он сильно разбавил бурбон содовой и сел у камина. В очаге тихо потрескивало пепельно-белое прогоревшее полено, редкие оранжевые искры исчезали во мраке дымохода.

— Там на столе накопилась груда бумаг, — неодобрительно заметила Эстер. — Человеку в твоем положении не следует пропадать целыми днями, забывая о делах.

— Для этого я держу высокооплачиваемых управляющих. Какой в них прок, если они не в состоянии несколько часов обойтись без меня?

— Великий ум не должен мараться, думая о жалких деньгах, да, Элбан?

— Я не претендую на величие.

— О нет, прямо ты такого не говоришь, но держишься особняком. Когда ты снисходишь до разговора с людьми, у тебя на лице появляется легкая усмешка: «Я знаю, что эта фраза пропадет впустую, но уж скажу — так, для забавы. Вдруг кто-нибудь почти поймет».

— Ради бога! — Гаррод наклонился вперед в кресле. — Эстер, давай разведемся.

Она сняла очки и пристально на него посмотрела.

— Почему?

— Почему?! Какой смысл продолжать такую жизнь?

— Мы ведем ее не один год, однако прежде ты о разводе не заговаривал.

— Знаю. — Гаррод сделал большой глоток из бокала. — Но существует предел. Супружеская жизнь должна быть не такой.

Эстер вскочила с кресла и заглянула ему в лицо.

— Боже мой, — хрипло рассмеялась она. — Наконец-то! Свершилось!

— Что? — На миг Гарроду вспомнились полные, поблескивающие губы.

— Как ее зовут, Элбан?

Теперь настал его черед недоверчиво рассмеяться.

— Другая женщина тут ни при чем.

— Ты познакомился с ней в этой поездке?

— У меня нет никакой женщины, кроме тебя. И этого достаточно.

— Она живет в Мейконе. Вот почему ты внезапно решил туда отправиться.

Гаррод бросил на жену презрительный взгляд, но внутри содрогнулся.

— Повторяю, дело не в сопернице. С тех пор как мы поженились, я даже за руку никого не брал. Просто мне думается, мы зашли чересчур далеко.

— Вот именно. Ты холоден, как рыба, Элбан, — это я выяснила чертовски быстро, — но теперь что-то тебя расшевелило. А она, Должно быть, настоящая штучка, если сумела тебя разжечь.

— Довольно этой чепухи! — Гаррод встал и прошел через комнату к столу. — Ты согласна на развод?

— И не мечтай, дружок. — Эстер пошла за ним следом, не выпуская из рук очков; из наушников доносилось попискивание голосов. — С тех пор как отпала необходимость в деньгах отца, ты впервые обращаешься ко мне с просьбой. Да, это первая твоя просьба — и я с огромным удовольствием отказываю тебе в ней.

— Ты настоящее сокровище, — тяжело произнес Гаррод, не в силах выразить гнев.

— Знаю.

Она вернулась к креслу, села и надела очки. Выражение умиротворенного блаженства разлилось по мелким чертам ее лица.

Гаррод сгреб со стола небольшую горку посланий, большинство из которых представляли расшифровку магнитофонных записей звонков. Так ему было удобнее, чем прослушивать сами записи одну за другой. Верхнее сообщение, от Тео Макфарлейна, руководителя научно-исследовательских работ в портстонских лабораториях, пришло лишь час назад:

«Строго доверительно. На 90 процентов уверен в возможности добиться эмиссии сегодня. Знаю, Эл, что ты хотел бы присутствовать, но мое терпение небеспредельно. Буду ждать до полуночи. Тео»

Гаррод в возбуждении просмотрел все записи и нашел еще несколько посланий от Макфарлейна на ту же тему, отправленных в разное время в течение дня. Взглянув на часы, он увидел, что уже первый час ночи. Гаррод пересек комнату и швырнул кипу лент на колени Эстер, чтобы отвлечь ее наконец от телепередачи.

— Почему меня не разыскали?

— Никому не позволено прерывать твои лихие прогулки, Элбан, не забывай. Для того ты и держишь управляющих, дорогой.

— Тебе известно, что исследований это не касается! — резко бросил Гаррод, борясь с желанием сорвать с лица Эстер очки и сломать их. Он быстро подошел к видеофону и вызвал кабинет Макфарлейна. Через секунду на экране появилось худощавое лицо; устало мигающие глаза из-за выпуклых стекол казались совсем маленькими.

— Ага, вот и ты, Эл, — укоризненно сказал Макфарлейн.

— Я тебя весь день ищу.

— Меня не было в городе. Ну, получилось?

Макфарлейн покачал головой.

— Профсоюз мешает — техники требуют перерыв на кофе.

Он в отвращении скривился.

— Ты никак не научишься работать с людьми, Тео. Я буду через двадцать минут.

Гаррод выбежал из дома и вывел из гаража двухместный «мерседес» с ротационным двигателем. Уже проезжая по обсаженной кустарником аллее, он спохватился, что ушел, ни слова не сказав Эстер. Впрочем, говорить было не о чем. Разве что о том, что развода он все равно так или иначе добьется, — а с этим можно подождать до утра.

Гаррод возбужденно гнал машину и думал о значении полученного от Макфарлейна сообщения. Несмотря на девять лет постоянных исследований, в одном аспекте медленное стекло не претерпело никаких изменений: оно отказывалось выдавать информацию быстрее, чем это было определено периодом задержки, заложенным в его кристаллической структуре. Кусок ретардита толщиной в один год хранил впитанные изображения ровно год, и все ухищрения целой армии ученых оказывались тщетными. Даже с этой своей неподатливостью ретардит находил тысячи применений в самых различных областях — от производства бижутерии до изучения далеких планет. Но если бы появилась возможность произвольно регулировать задержку и получать информацию по мере надобности, медленное стекло покорило бы весь мир.

Вся трудность заключалась в том, что изображения хранились в веществе не в виде образов. Характеристики распределения света и тени переводились в набор напряжений, которые перемещались от одной поверхности стекла до другой. Открытие этого факта разрешило теоретическое противоречие в принципе действия ретардита. Прежде, когда период задержки считался функцией толщины кристаллического материала, некоторые физики указывали, что изображения, идущие под углом, должны выходить значительно позже тех, что пересекают материал перпендикулярно поверхности. Чтобы преодолеть эту аномалию, необходимо было постулировать наличие у ретардита гораздо большего коэффициента преломления — мера, которая Гарроду интуитивно не нравилась. В глубине души он испытывал даже глубокое личное удовлетворение, установив истинную, пьезоэлектрическую природу феномена, названного позднее эффектом Гаррода.

Научный успех, однако, никак не отразился на том факте, что хранимую информацию раньше времени не извлечешь. Будь период задержки прямо связан с толщиной, можно было бы рассечь ретардит на листы потоньше и получить информацию быстрее. А так любая попытка — сколь угодно изощренная или деликатная — приводила к почти мгновенной дестабилизации набора напряжений. Наружу не вырывалось ни единого лучика света — материал просто «отпускал» прошлое и становился черным как смоль стеклом, ожидающим поступления свежих впечатлений.

Хотя времени на исследовательскую работу становилось все меньше, Гаррод сохранил личную заинтересованность в решении проблемы искусственной эмиссии. Отчасти это объяснялось ревниво-собственническим отношением ученого к своему открытию отчасти — смутным осознанием того, что медленное стекло причиняет подчас поистине танталовы муки тем, кому жизненно необходимо испить из чаши знаний немедленно. Совсем недавно Гаррод прочитал в газете о судье, который умер спустя несколько месяцев после пятилетнего ожидания ответа. Пять лет ждал судья. Пока медленное стекло, единственный свидетель совершенного убийства покажет однозначно, действительно ли был виновен тот, кого он приговорил к смерти… Гаррод не запомнил имени судьи, но страдания этого человека поневоле отразились на его мировосприятии.

Панели медленного стекла над автострадой изливали голубизну дневного неба, и казалось, будто мчишься по широкому туннелю с прямоугольными прорезями наверху. В одной из них мелькнула серебряная точка самолета, пролетевшего здесь раньше.

Ночной охранник приветливо махнул рукой из своей будки, когда Гаррод подъехал к административно-исследовательскому корпусу. Почти все здание скрывалось во тьме и лишь ярко золотились окна Макфарлейна. Гаррод по пути стянул с себя пиджак и, войдя в лабораторию, швырнул его на стул. Вокруг одного из столов собралась группа людей — все в рубашках, кроме Макфарлейна, который по обыкновению был в аккуратном деловом костюме. Говорили, что, возглавив научно-исследовательские работы, он ни разу не взял в руки паяльника, но руководство осуществлял твердо и с глубоким знанием дела.

— Как раз вовремя, — сказал Макфарлейн, кивнув Гарроду. — У меня ощущение, что мы на пороге успеха.

— Продолжаете воздействовать модифицированным излучением Черенкова?

— И вот результаты. — Макфарлейн указал на укрепленную в раме панель черного ретардита, которую окружали осциллографы и другие приборы. — Вчера этот кусок трехдневного стекла был стерт. Поступающие с тех пор изображения должны выйти завтра, но, полагаю, мы извлечем их пораньше.

— Почему ты так думаешь?

— Посмотри на дифракционную картину. Видишь, как она отличается от той, что мы получаем обычно, просвечивая ретардит рентгеном? Эффект мерцания указывает, что скорости прохождения образа и черенковского излучения начинают уравниваться.

— Может, вы просто замедлили черенковское излучение?

— Бьюсь об заклад, мы подстегнули изображение.

— Что-то не в порядке, — спокойным тоном заметил один из техников. — Кривая «расстояние-время» приобретает… экспоненциальный характер.

Гаррод посмотрел на осциллограмму и подумал о световом излучении, которое вливалось в медленное стекло на протяжении примерно полутора суток, а теперь концентрировалось, формировало волну, пик…

— Закройте глаза! — закричал Макфарлейн. — Назад!

Гаррод заслонил лицо локтем, техники шарахнулись прочь, и в это время беззвучная, ослепительная вспышка взрывом водородной бомбы поразила сетчатку и сжала сердце Гаррода. Он медленно отвел руку. Перед глазами стояла мутная пелена, на которой плясали зеленые и красные пятна. Панель из ретардита была такой же черной и такой же мирной, как накануне.

Первым приглушенно заговорил Макфарлейн.

— Я же обещал выдавить из нее свет — и вот, пожалуйста.

— Все в порядке? — Гаррод оглядел людей, вновь настороженно подходящих к столу. — Успели закрыться?

— Нормально, мистер Гаррод.

— Тогда на сегодня достаточно. Запишите себе полную ночную смену и обязательно дайте глазам хорошенько отдохнуть, прежде чем ехать домой. — Гаррод повернулся к Макфарлейну. — Тебе следует продумать новые правила безопасности.

— Еще бы! — Глаза Макфарлейна болезненно щурились за уменьшающими стеклами очков. — Но мы извлекли свет, Эл. Впервые за девять лет упорных попыток воздействие на пространственную решетку ретардита не просто разрушило структуру напряжений — мы сумели извлечь свет!

— Да уж… — Гаррод подхватил пиджак и медленно двинулся к кабинету Макфарлейна. — Утром сразу же свяжись с нашей патентной службой. Среди твоих ребят словоохотливых нет?

— Они не дураки.

— Хорошо. Я пока не представляю, какие могут быть применения у этого твоего устройства, но, думаю, их найдется предостаточно.

— Оружие, — мрачно бросил Макфарлейн.

— Вряд ли. Слишком громоздко, да и радиус действия, с учетом рассеивания в атмосфере, невелик… Но, к примеру, фотографирование со вспышкой. Или подача сигналов в космосе. Уверен, что если забросить зондом пятилетнюю панель хоть до Урана и там инициировать ее, вспышку можно будет наблюдать с Земли.

Макфарлейн открыл дверь кабинета.

— Давай отметим. У меня припасена бутылочка на случай праздника.

— Не знаю, Тео.

— Брось, Эл. К тому же я придумал новую фразу. Послушай. — Он скорчил зверскую гримасу, вытянул палец и закричал: — Оставь в покое этот пояс, Ван Аллен!

— Недурно. Не могу сказать, что блеск, но недурно.

Гаррод улыбнулся. Еще в колледже у них родилась шутка, основанная на выдумке, что все великие ученые, чьими именами названы открытия, — ученики в классе. Каждый еще в юном возрасте, так или иначе был связан с областью, в которой позже добьется триумфа, но затюканный учитель, естественно, не знает этого и пытается навести порядок. Пока он выкрикивает: «Что там у тебя в бутылке, Клейн?» начинающему топологу; «Не мельтеши, Броун» будущему первооткрывателю молекулярного движения и «Решись наконец, на что-нибудь, Гейзенберг!» мальчишке, который со временем сформулирует принцип неопределенности. Гаррод практически спасовал перед сложностью выдумывания фраз с необходимой степенью универсальности, но Макфарлейн не прекращал попыток, в каждую неделю выдавал новую реплику. У двери Гаррод остановился.

— Праздновать пока рановато. Нам предстоит выяснить, почему возникла лавинообразная реакция и что с ней делать.

— Теперь это уже вопрос времени, — убежденно сказал Макфарлейн. — Гарантирую: через три месяца ты сможешь взять кусок медленного стекла и при желании просмотреть любую сцену — словно кинопленку в домашнем проекторе. Только подумай, что это значит.

— Например, для полиции. — Гарроду вспомнился старый судья. — И властей.

Макфарлейн пожал плечами.

— Ты имеешь в виду слежку? Недремлющее стеклянное око? Вторжение в личную жизнь? Пусть об этом волнуются мошенники. — Он достал из шкафа бутылку виски и щедро плеснул в стаканчики с золотым ободком. — Скажу только одно: не хотел бы я оказаться на месте того, кому есть что скрывать от своей жены.

— Я тоже, — произнес Гаррод. На дне стакана, где игра отраженных бликов рождала целую вселенную, он увидел черноволосую девушку с серебристыми губами.

Когда часом позже Гаррод приехал домой, во многих комнатах горел свет. У распахнутой входной двери стояла Эстер в подпоясанном твидовом пальто; на волосы был накинут шарф. Гаррод вышел из «мерседеса» и, предчувствуя беду, поднялся по ступенькам. Фонари высвечивали бледное заплаканное лицо Эстер. «Что это, — подумал он, — замедленная реакция на требование развода? Но тогда она казалась такой спокойной…»

— Элбан, — быстро произнесла Эстер, не дав ему сказать ни слова. — Я пыталась дозвониться тебе, но охранник ответил, что ты уже ушел.

— Что-нибудь случилось?

— Ты можешь отвезти меня к отцу?

— Он заболел?

— Нет. Арестован.

Гаррод едва не расхохотался.

— Похоже на оскорбление его величества! Что же он натворил?

Эстер дрожащей рукой прикрыла губы.

— Его подозревают в убийстве.

Глава 6

— Доказательства налицо. — В тоне лейтенанта Мэйрика, молодого человека с преждевременной сединой и отмеченным шрамом широким волевым лицом, звучала готовность помочь, свидетельствующая о такой уверенности, которая не страшится откровенности.

— Какие доказательства? Пока мне никто ничего не объяснил. — Гаррод тоже пытался вести разговор деловито и хладнокровно, но сказывался изнурительный долгий день, а выпитое с Макфарлейном виски выветрилось.

Мэйрик устремил на него невозмутимый взгляд.

— Я знаю, кто вы такой, мистер Гаррод, знаю, сколько у вас денег. Но я знаю и то, что объяснений вам давать не обязан.

— Простите, лейтенант. Я страшно устал и хочу лишь скорее добраться до постели, но моя жена не даст мне спать, пока я ее не успокою. Что же случилось?

— Не думаю, что это поможет вам ее успокоить. — Мэйрик закурил сигарету и бросил пачку на стол. — Около часа ночи патрульная группа обнаружила на Ридж-авеню автомашину мистера Ливингстона, заехавшую одним колесом на тротуар. Сам он, накачанный наркотиками до бесчувствия, навалился грудью на руль. На противоположной стороне дороги нашли мертвого человека. Позже установили его личность — некий Уильям Колкмен. Причина смерти — удар движущегося со значительной скоростью автомобиля. Вмятина на левой части переднего бампера машины мистера Ливингстона полностью соответствует характеру повреждения тела Колкмена, как и пробы краски, взятые с одежды покойного и кузова. Ну, какой вывод можно сделать? — Мэйрик откинулся на спинку стула и с удовлетворением затянулся.

— Похоже, вы уже приговорили моего тестя.

— Это вы так считаете. А я лишь привел вам факты.

— И все-таки в голове не укладывается, — медленно проговорил Гаррод. — Взять хотя бы эти наркотики. Бойд Ливингстон родился в тридцатых, так что спиртного он не чурается, но ко всем химическим препаратам питает врожденную неприязнь.

— У нас есть заключение медицинской экспертизы, мистер Гаррод. Ваш тесть принимал МСР. — Мэйрик открыл голубой конверт и выложил перед Гарродом несколько крупных фотографий. — Так легче поверить?

Снимки, с обязательной отметкой времени в уголках, показывали навалившегося на рулевое колесо Ливингстона, невзрачно одетого мертвеца, скрючившегося в гигантской луже крови. Помятый бампер и общие виды места происшествия.

— Что это? — Гаррод указал на разбросанные по бетонной мостовой темные предметы, похожие на камни.

— Комки грязи из-под крыльев машины, вылетевшие при ударе. — Мэйрик слегка улыбнулся. — То, о чем забывают наши кинорежиссеры, ставя реалистические сцены аварий.

— Ясно. — Гаррод поднялся. — Спасибо за все, что вы мне рассказали, лейтенант. Пойду готовить жену.

— Хорошо, мистер Гаррод.

Они обменялись рукопожатием, и Гаррод вышел из маленького, освещенного холодным светом кабинета. Эстер и Грант Морган, адвокат Ливингстонов, ждали в приемной у главного входа в здание полиции. Карие глаза Эстер жадно ловили его взгляд, словно умоляя сказчть желанное.

Гаррод покачал головой.

— Увы, Эстер. Дело дрянь. Похоже, твоему отцу не избежать обвинения в убийстве.

— Нелепость!

— Для нас — да. Для полиции… Они лишь придерживаются закона.

— Пожалуй, этим лучше заняться мне, Эл, — вмешался Морган, шестидесятилетний мужчина аристократической наружности, безукоризненно одетый даже среди ночи. Сейчас он отрабатывал гонорар уже тем, что своей невозмутимостью успокаивал Эстер. — Мы быстро разберемся с этим недоразумением.

— Желаю удачи, — бросил Гаррод, чем вызвал сердитый взгляд жены.

— Мистер Морган, — сказала Эстер. — Я уверена, что произошла ошибка, и хочу выслушать отца. Когда можно его увидеть?

— Немедленно — я так думаю. — Морган открыл дверь, вопросительно посмотрел на кого-то снаружи и с удовлетворением кивнул. — Все в порядке, Эстер. Мне не хотелось, чтобы вы волновались из-за кажущейся сложности ситуации.

Он подтолкнул Эстер и Гаррода в коридор, а капитан и двое в штатском провели их в помещение в недрах здания. Когда они вошли, полицейский собрал на поднос кофейные чашки и удалился. Капитан и сопровождающие пошептались с Морганом и вышли в коридор. На койке, напоминающей больничную, лежал одетый в смокинг Бойд Ливингстон. Его лицо было неестественно бледным, и все же он слабо улыбнулся Моргану и Гарроду, когда Эстер кинулась к нему.

— Чертовский переплет, — прошептал Ливингстон через ее плечо. — Газетчики уже пронюхали?

Морган покачал головой.

— Прессу я возьму на себя, Бойд, — успокаивающе сказал он.

— Спасибо, Грант, но этим должны заниматься специалисты. Свяжись с Таем Бомонтом, нашим агентом по связям с общественностью, пусть срочно повидается со мной. Дело может приобрести скандальный характер, и тут нужна деликатность.

Слушая разговор, Гаррод не сразу вспомнил, что его тесть выставил свою кандидатуру от республиканской партии содружества на представление Портстона в совете округа. Он никогда не относился серьезно к запоздалой страсти Бойда к мелкомасштабной политике, но, похоже, сам Ливингстон принимал ее близко к сердцу. И безусловно, ультраправая республиканская партия содружества вряд ли будет в восторге, если ее кандидата обвинят в злоупотреблении наркотиками и убийстве. Ливингстон возглавлял крестовый поход против азартных игр, но объявил войну и всем другим порокам.

Морган сделал пометку в блокноте.

— С Бомонтом я свяжусь, Бойд, но сперва главное. Ты не был ранен при аварии?

Ливингстон казался озадаченным.

— Ранен? Как я мог быть ранен? — взревел он, обретя часть былой энергии. — Я возвращался домой с вечера попечителей оперного театра и неожиданно почувствовал головокружение и слабость. Поэтому подъехал к тротуару и решил переждать. Возможно, я задремал или потерял сознание, но никакой аварии не было. Не было! — Его воинственные, покрасневшие от напряжения глаза, обежав всех, остановились на Гарроде. — Здравствуй, Эл.

Гаррод кивнул.

— Ну, хорошо, об этом мы еще поговорим, — произнес Морган, делая пометки. — На вечере сильно налегали на наркотики?

— Как обычно, я полагаю. Официанты разносили их словно воду.

— Сколько ты принял?

— Погоди-ка, Грант. Тебе известно, что я этим не увлекаюсь.

— Ты хочешь сказать, что вовсе не принимал наркотиков?

— Вот именно.

— Тогда как объяснить, что медицинская экспертиза обнаружила у тебя в крови наряду с алкоголем следы МСР?

— МСР? — Ливингстон отер проступивший на лбу пот.

— Это еще что за чертовщина?

— Нечто вроде синтетической конопли, весьма сильнодействующее средство.

— Отец плохо себя чувствует, — начала Эстер. — Зачем вы…

— Задать эти вопросы необходимо, — сказал Морган с решительностью, которой Гаррод от него не ожидал. — Рано или поздно их все равно зададут, и нам надо иметь ответы наготове.

— Я дам тебе хороший ответ. — Ливингстон хотел похлопать Моргана по плечу, но руки его не слушались, и удар пришелся по воздуху. — Эту дрянь мне подсунули. Умышленно, чтобы я провалился на выборах.

Морган тяжко вздохнул.

— Боюсь…

— Нечего вздыхать, Грант. Говорю тебе — именно так все и было. Впрочем, сейчас это несущественно. В том, что под воздействием наркотиков я сбил человека, меня обвинить нельзя — потому что едва все началось, как я съехал на обочину и остановил машину.

Гаррод подошел к койке.

— Не вяжется, Бойд. Я видел фотографии места происшествия.

— Плевать мне на фотографии! Даже если меня кто-то чуть не отравил, я знаю, что делал и чего не делал!

Ливингстон схватил руку Гаррода и заглянул ему в лицо. Гаррод почувствовал волну жалости к этому человеку и одновременно необъяснимую уверенность, что тот говорит правду, что, несмотря на все убедительные доказательства, есть место сомнению.

Морган убрал записную книжку.

— Полагаю, для начала достаточно, Бойд. Первым делом тебя надо отсюда вытащить.

— Я собираюсь снова побеседовать с лейтенантом Мэйриком, — внезапно сказал Гаррод. — Подумайте хорошенько, Бойд, не припомните ли еще что-нибудь?

Ливингстон опустился на подушку и прикрыл глаза.

— Я… Я съехал на обочину… Был слышен шум двигателя… Нет, не может быть, я же его выключил… Я… Вижу перед собой человека, приближаюсь к нему очень быстро… Теперь двигатель ревет… Жму на тормоз, но безрезультатно… Удар, Эл, ужасный чавкающий удар…

Ливингстон замолчал, словно пораженный тем, что впервые осознал случившееся, и из-под его сжатых век потекли слезы.

Наутро Гаррод встал рано и позавтракал в одиночестве — Эстер осталась ночевать в доме родителей. Глаза от недосыпания горели, словно в них попал песок, но он все равно поехал прямо на завод, намереваясь поработать с Макфарлейном и юристами-патентоведами.

Однако сосредоточиться никак не удавалось, и после часа тщетных усилий Гаррод бросил дело на помощника, Макса Фуэнте, а сам из личного кабинета позвонил в управление портстонской полиции и попросил к аппарату лейтенанта Мэйрика. Симпатичная телефонистка сообщила, что до полудня Мэйрика не будет.

Гарроду пришло в голову, что он ведет себя безрассудно. Судя по всему, такой опытный законник, как Морган, не сомневается в виновности Ливингстона. Смирилась уже и Эстер и, в конечном счете, даже сам Ливингстон. И все же что-то в доказательствах не давало Гарроду покоя. А может быть, всего лишь дает о себе знать самомнение, в котором его упрекала Эстер? Когда все убеждены, что Ливингстон, одурманенный наркотиками, задавил человека, — не пыжится ли Элбан Гаррод сразить их, поставить себя выше, эффектно раскрыв правду? «Так или иначе, — решил он, — результат будет один».

Гаррод на секунду задумался, а потом прибег к испытанному средству, чтобы вызвать вдохновение: достал из ящика стола большой лист бумаги и обозначил на нем на некотором расстоянии друг от друга все существенные моменты заявлений Мэйрика и Ливингстона. Их он разбил на группы в зависимости от деталей, подробностей и собственных умозаключений. Через полчаса лист был почти полностью исписан. Гаррод попросил принести кофе и, потягивая горячую жидкость, не сводил с бумаги глаз. Наконец, уже допивая вторую чашку, он взял ручку и обвел фразу, которую предыдущим вечером произнес Ливингстон. Она стояла под заголовком МАШИНА: «Теперь двигатель ревет».

Гаррод ездил в «роллсе» Ливингстона, был хорошо знаком с подобными автомобилями и знал, что даже на полных оборотах услышать шум турбодвигателя практически невозможно.

Допив кофе, Гаррод взял в кружок еще один подзаголовок и по видеофону связался с Грантом Морганом.

— Доброе утро. Как там старик?

— Принял успокоительное и спит, — нетерпеливо ответил Морган. — У вас что-нибудь важное, Эл? Я сейчас очень занят делом Бонда.

— Я, между прочим, тоже. Вчера вечером он сказал, что наркотики ему, должно быть, подмешали политические противники. Я понимаю, это звучит дико, и все же: кто заинтересован, чтобы Ливингстон не попал в совет округа?

— Послушайте, Эл, по-моему вас понесло…

— Причем неизвестно куда. Знаю. Однако — вы ответите или мне самому наводить справки в городе?

Морган, будто изменяя своей натуре, пожал плечами.

— Ни для кого не секрет, как Бойд относится к азартным играм. Он давно подбирается к казино и, если войдет в совет, наверняка хорошенько прижмет их. Я тем не менее сомневаюсь…

— Вполне достаточно. В сущности, мотив мне неважен; главное, такая возможность не исключена. Теперь скажите, вы когда-нибудь ездили в машине Бойда?

— В «роллсе»? Да. Я несколько раз с ним ездил.

— Двигатель шумит сильно?

Морган позволил себе слабо улыбнуться.

— Разве там есть двигатель? Мне казалось, нас тянет невидимая сила.

— Иными словами, работает он практически беззвучно?

— Да…

— Тогда как объяснить фразу, сказанную Бондом вчера вечером? — Гаррод взял свой листок и прочитал: «Теперь двигатель ревет».

— Если бы мне пришлось объяснять, я бы предположил, что возможным побочным действием МСР является обострение восприятия…

— А сочетается ли обострение восприятия с одновременной потерей сознания за рулем?

— Я не специалист по наркотикам, но…

— Ладно, Грант, я и так отнял у вас много времени.

Гаррод выключил аппарат и вновь принялся изучать записи. Незадолго до полудня он предупредил секретаря, миссис Вернер, что уезжает по личному делу, и под серо-стальным небом повел машину к полицейскому управлению. Коридоры были буквально запружены людьми, и ему пришлось ждать минут двадцать, пока освободился лейтенант Мэйрик.

— Прошу прощения, — сказал Мэйрик, когда они уже сидели за его столом. — Но вы сами отчасти виновны в нашей перегруженности.

— Каким образом?

— Всюду куда ни плюнь — медленное стекло. Раньше любители подсматривать в замочную скважину особых хлопот нам не доставляли — поступала жалоба, и они либо скрывались, либо попадали к нам. Риск не давал этому занятию вылиться в повальное увлечение. Сейчас ничего не стоит оставить стеклышко в гостиничном номере, в ванной комнате, где угодно. А если кто-либо замечает его и обращается в полицию, нам приходится устраивать засаду и ждать, пока любитель острых ощущений придет за своей собственностью. Потом еще надо доказывать, что это его собственность.

— Простите.

Мэйрик едва заметно покачал головой.

— Что привело вас ко мне?

— Дело моего тестя, разумеется. Вы совершенно не допускаете мысли, что улики против него могут быть сфабрикованы?

Мэйрик улыбнулся и потянулся за сигаретами.

— У нас не принято сознаваться в подобных вещах, но порой надоедает строить из себя эдакого все допускающего, широких взглядов либерала. Поэтому — да, я и мысли не допускаю. Что дальше?

— Не возражаете, если я обращу ваше внимание на некоторые моменты?

— Милости прошу. — Мэйрик великодушно махнул рукой, взвинтив водоворотики табачного дыма.

— Благодарю вас. Первое. Сегодня утром по радио я слышал, что Уильям Колкмен — тот, кого сбила машина, — работал в биллиардной в пригороде у реки. Так что же он делал ночью не где-нибудь, а на самой Ридж-авеню? Гулял?

— Кто знает? Может, собирался вломиться в один из тамошних роскошных особняков. Но это не дает права автомобилистам начать на него охоту.

— Стало быть, значения вы этому не придаете?

— Никакого. Что еще?

— Мой тесть, в частности, припоминает, что слышал громкий звук двигателя, но… — Гаррод заколебался, внезапно осознав, как неубедительно звучат его слова, — …но двигатель в его машине работает практически бесшумно.

— У вашего тестя, должно быть, прекрасная машина, — подчеркнуто ровным голосом заметил Мэйрик. — И какое же отношение это имеет к делу?

— Ну, раз он слышал…

— Мистер Гаррод, — потеряв терпение, резко перебил его лейтенант. — Не говоря уже о том, что ваш тесть был так накачан наркотиком, что с успехом мог возомнить себя летящим на бомбардировщике, этот якобы бесшумный автомобиль заявил о себе достаточно громко. У меня лежат письменные заявления людей, которые слышали удар, были на месте происшествия спустя тридцать секунд, когда Колкмен еще истекал кровью, и видели мистера Ливингстона в машине.

Гаррод был потрясен.

— Вчера вечером вы не говорили о свидетелях…

— Возможно, потому, что вчера вечером я был занят. Как, между прочим, и сегодня.

Гаррод встал, собираясь уйти, но будто помимо собственной воли упрямо продолжил:

— Ваши свидетели не видели самого происшествия?

— Нет, мистер Гаррод.

— Какое освещение на Ридж-авеню? Панели из ретардита?

— Пока нет. — Мэйрик злорадно усмехнулся. — Понимаете ли, денежные мешки, живущие в том районе, возражают против установки шпионского стекла у своих домов, и городской совет до сих пор ничего не может сделать.

— Ясно.

Гаррод кое-как извинился перед лейтенантом за беспокойство и вышел из здания. Слабый, совершенно нелогичный проблеск надежды, что он сумеет убедить мир в невиновности Ливингстона, исчез. И все же вернуться на завод оказалось выше его сил. Он поехал в северном направлении, сперва медленно, затем постепенно набирая скорость, по мере того как признавался себе, куда ведет машину.

Трехполосное бетонное шоссе, на территории города называвшееся Ридж-авеню, змеилось к отрогам Каскадных гор. Гаррод отыскал место происшествия, отмеченное на дороге желтым мелом, и остановился. Ощущая смутную неловкость, он выбрался из автомобиля и окинул взглядом погруженные в полуденную дремоту покатые зеленые крыши, лужайки и темную растительность. В этом районе нужды в стекландшафтах не было — вид из окон открывался и без того приятный, — и все же панели медленного стекла оставались достаточно дорогими, чтобы служить символами положения в обществе. Из шести выходящих на автостраду особняков у двух вместо окон зияли прямоугольники, словно вырезанные из склона холма.

Гаррод сел в машину, включил видеофон и вызвал секретаря.

— Миссис Вернер, прошу вас выяснить, какой магазин поставил стекландшафты жителям дома 2008 по Ридж-авеню. Пожалуйста, займитесь этим немедленно.

— Хорошо, мистер Гаррод. — Лицо на миниатюрном экране недовольно надулось, как при всяком поручении, выходящем, на взгляд миссис Вернер, за рамки ее служебных обязанностей.

— Свяжитесь с управляющим магазина. Пусть он выкупит стекла под любым предлогом. Цена не имеет значения.

— Хорошо, мистер Гаррод. — Миссис Вернер нахмурилась еще сильнее. — Это все?

— Доставьте их ко мне домой. Сегодня к вечеру, если возможно.

Гаррод собирался дать себе передышку, но накопившиеся за пять дней отсутствия дела да еще намеки об уходе со стороны миссис Вернер заставили его на несколько часов заехать на завод. Он поставил машину на обычное место и бессильно обмяк за рулем, пытаясь стряхнуть с себя усталость. В красно-золотом мареве вечернего солнца окружающие строения казались миражом; вдали, на фоне промышленного ландшафта, крошечные белые фигурки играли в теннис. Нежный мягкий луч высветил беззвучную картинку, превратив ее в идеальную средневековую миниатюру. У Гаррода родилось смутное ощущение, что он уже видел это много лет назад, причем воспоминание казалось насыщенным особым смыслом, словно было связано с важным этапом его жизни; и все же точно вспомнить никак не удавалось. Ход его мыслей прервал скрип гравия — к машине приближался Тео Макфарлейн. Гаррод подхватил портфель и вышел.

Макфарлейн поднял указующий перст.

— А ты все не меняешься, Планк?

— Брось, Мак, — отозвался Гаррод, кивнув в знак приветствия. — Какие новости?

— Пока никаких. Прикинул целый диапазон волн и прогоняю на компьютере кривые «время-расстояние». Но тут быстро не управишься. Что у тебя?

— Практически то же самое, только я пытаюсь наложить колебания нескольких частот и посмотреть, можно ли ускорить маятниковый эффект.

— Мне кажется, ты чересчур торопишься, Эл, — задумчиво сказал Макфарлейн. — Мы вызвали в лаборатории эмиссию еще около пятидесяти панелей и каждый раз получали лавинообразное нарастание. В одновременном облучении волнами разной длины что-то есть, однако добиться стабилизации…

— Я же объяснял, почему не могу ждать. Эстер считает, что отец не выдержит тюремного заключения. И ему грозит политическая смерть в случае…

— Но, Эл! Подстроить такое просто невозможно, даже если кто-нибудь захотел! Совершенно очевидно: он совершил наезд и убил человека.

— Может быть, даже слишком очевидно, — упрямо заявил Гаррод. — Может быть, это все чересчур убедительно.

Макфарлейн вздохнул и поковырял ногой во влажном гравии.

— Тебе не следует работать дома с двухлетним стеклом, Эл. Ты же видел, какую вспышку дает всего лишь двухдневная аккумуляция.

— Накопление тепла не происходит. Так что лавинообразное выделение мою лабораторию не подожжет.

— Все равно…

— Тео, — перебил Гаррод. — Не надо со мной об этом спорить. Макфарлейн, смирившись, пожал плечами.

— Мне? С тобой? Я ведь старый любитель интеллектуального дзюдо. Ты же знаешь, как я смотрю на взаимоотношения людей — нет действия без противодействия.

Слова эти неожиданно будто пронзили Гаррода. Макфарлейн помахал на прощание рукой и зашагал к своей машине. Гаррод попытался махнуть в ответ, но тело его словно разладилось: в коленях возникла слабость, сердце застучало тяжело и неритмично, в животе разлился холодок. Внезапно родившаяся мысль стремительно набрала силу и взорвалась экстатической вспышкой.

— Тео, — почти беззвучно проговорил Гаррод. — Мне не нужна помощь медленного стекла. Я знаю, как это было сделано.

Макфарлейн, не расслышав, сел в автомобиль и уехал, а Гаррод, словно окаменев, замер посреди стоянки. Только когда машина скрылась из виду, он очнулся от транса и побежал к зданию. Возле кабинета его поджидала миссис Вернер с искаженным от нетерпения желтоватым лицом.

— Я могу задержаться лишь на два часа, — объявила она. — Так что…

— Ступайте домой. Увидимся завтра.

Едва не оттолкнув ее, Гаррод прошел в кабинет, захлопнул дверь и тяжело упал в кресло. Действие и противодействие. Все так просто. Автомобиль и человек сталкиваются с достаточной силой, чтобы помять бампер машины и лишить человека жизни. Так как автомобили обычно движутся быстро, а пешеходы — медленно, повседневный опыт предрасполагает следователя толковать происшествие единственным образом: машина ударила человека. Но с точки зрения механики, с тем же результатом человек мог ударить машину.

Гаррод закрыл лицо руками и попытался представить себе, как могло произойти убийство. Вы одурманиваете водителя наркотиком, рассчитав дозу и время так, чтобы тот потерял контроль приблизительно на желаемом отрезке пути. Если он при этом убьет себя или кого-то другого — тем лучше, необходимость во второй части плана отпадает. Но если водитель все же сумел благополучно остановить машину, то у вас наготове оглушенная или одурманенная жертва. Вы подвешиваете ее к движущемуся механизму — грузовик-кран с длинной стрелой подойдет идеально — и с размаху бьете в неподвижный автомобиль. Жертва отлетает в сторону и позже ее находят мертвой в нескольких ярдах от машины. Вам остается только скрыться, скорее всего, выключив габаритные фонари.

Гаррод достал из ящика бумагу и отметил все непонятные ранее места, объясняемые новой теорией. Теперь прояснялось присутствие Колкмена в поздний час на Ридж-авеню, а также рев двигателя, который слышал Ливингстон и другие свидетели. «Я жму на тормоз, но безрезультатно», — сказал еще не вышедший из шокового состояния Ливингстон. Естественно — ведь машина стояла на месте.

Как же найти подтверждение? В крови покойного должны обнаружиться следы одурманивающих веществ, на теле — повреждения, которые не могли возникнуть вследствие удара. На одежде неминуемо останется отметка от крюка или иного приспособления для подвески. Проверка ретардитовых мониторов на дорогах, пересекающихся с Ридж-авеню, вероятно, покажет приближение в соответствующее время грузовика-крана или аналогичного механизма.

Гаррод решил позвонить Гранту Моргану и повернулся к видеофону, когда раздался сигнал вызова. Он вдавил кнопку и увидел жену. Судя по полкам и разнообразным приборам на заднем плане, Эстер находилась в его домашней лаборатории.

Она нервно поправила пышные бронзовые волосы.

— Элбан, я…

— Как ты сюда попала? — резко спросил Гаррод. — Я запер дверь и велел тебе держаться подальше от этого места.

— Да, но я услышала какое-то жужжание, поэтому взяла запасной ключ, которым пользуется уборщица, и вошла.

Гаррод оцепенел от тревоги. Жужжало автоматическое устройство, сигнализирующее о том, что скорость прохождения информации через ретардит перестала быть постоянной. Запрограммированное оборудование должно было немедленно прекратить облучение в таком случае, но никто не гарантировал, что это сработает. Медленное стекло могло в любой момент вспыхнуть, словно «новая».

— …Очень странно, — говорила Эстер. — Стекландшафт стал гораздо ярче, и в нем все ускорилось. Посмотри.

Экран видеофона заполнила панель медленного стекла, и Гаррод увидел обрамленное деревьями озеро на фоне гор. Этот тихий живописный пейзаж сейчас бурлил ненормальной активностью. В небе кружили облака, проносились почти неразличимые глазом животные и птицы, бомбой падало солнце.

Гаррод попытался унять звучащую в голосе панику.

— Эстер, панель вот-вот взорвется. Сейчас же уходи из лаборатории и закрой за собой дверь. Немедленно!

— Но, по твоим словам, мы можем увидеть то, что поможет отцу.

— Эстер! — закричал Гаррод. — Если ты сию же секунду не уйдешь, то не увидишь больше ничего в жизни! Ради бога, скорей!

После некоторой паузы он услышал, как хлопнула дверь. Дикий страх утих — Эстер в безопасности, — но то, что происходило в стекландшафте, готовящемся выплеснуть накопленный за два года свет, приковало его к креслу. Солнце утонуло за горой, и упала тьма, но лишь на минуту, в течение которой серебряной пулей прочертила небосклон луна. За десять секунд в адском сиянии промчался еще один день, затем…

Экран видеофона вдруг померк.

Гаррод вытер со лба холодный пот, и в это время по резервным каналам восстановилась связь. На возникшем изображении «разрядившийся» стекландшафт предстал панелью полированного обсидиана, черной, как смоль. Видневшаяся часть лаборатории казалась неестественно обесцвеченной, будто на экране черно-белого телевизора. Через несколько секунд он услышал, как открылась Дверь и раздался голос Эстер.

— Элбан, — робко произнесла она. — Комната изменилась. Все краски исчезли.

— Ты сюда лучше до моего приезда не заходи.

— Теперь-то уже можно… А комната вся белая, посмотри.

Изображение переместилось, и он увидел Эстер. Ее бронзовые волосы и зеленое платье невероятно ярко выделялись на фоне выцветшего призрачного помещения. Гаррода вновь охватило смутное волнение.

— Послушай, — озабоченно сказал он, — все же я думаю, тебе лучше выйти.

— Тут все стало совсем другим. Взгляни на эту вазу — она была синей. — Эстер перевернула вазочку — на донышке, куда не попадал прямой свет, сохранилась первоначальная окраска. Тревога усилилась, и Гаррод попытался стряхнуть сковавшее мозг оцепенение. Теперь, когда ретардит «разрядился», какая опасность могла существовать в лаборатории? Излученный свет поглотили стены, потолок и…

— Эстер, закрой глаза и уходи, — хрипло проговорил Гаррод. — Здесь полно образцов медленного стекла, и у некоторых период задержки всего…

Его голос сорвался, когда экран вновь озарила вспышка. Эстер закричала сквозь сверкающую пелену, и ее изображение полыхнуло призрачным сиянием, будто оказалось на скрещении лазерных лучей. Гаррод рванулся к двери кабинета, но голос Эстер преследовал его и в коридоре, и по пути домой…

— Я ослепла! — кричала она. — Я ослепла!

Глава 7

Для человека, достигшего самых больших высот в своей профессии, Эрик Хьюберт был на удивление молод. Этот розовощекий толстячок, вероятно, преждевременно полысел, потому что носил ультрамодный напыляемый парик. Кожу на голове покрывала какая-то черная клейкая органика, на которую сильной струей воздуха был нанесен хохолок тонких черных волос. Гарроду не верилось, что перед ним один из лучших офтальмологов западного полушария. Он даже чувствовал смутную радость, что Эстер, неестественно прямо сидящая напротив врача за огромным полированным столом, не может видеть Хьюберта.

— Настал момент, которого мы так долго ждали, — сказал Хьюберт низким протяжным голосом, совершенно не соответствующим его внешности. — Все утомительные проверки позади, миссис Гаррод.

«Дела, видно, плохи, — подумал Элбан. — Разве бы он начал так, имея хорошие известия?» Эстер чуть подалась вперед, но миниатюрное лицо за темными очками оставалось безмятежным. Расслабляющие интонации Хьюберта, казалось, мирили ее с окружающей тьмой. Гаррод, страшась думать о трагедии, вспомнил средних лет даму, подругу тетушки Мардж, которая хотела научиться игре на фортепиано и, остро воспринимая свой возраст, нашла слепого преподавателя.

— Что же они показали? — Голос Эстер был твердым и четким.

— Да, миссис Гаррод, удар вы получили, что называется, не в бровь… От вспышки роговая оболочка и хрусталики обоих глаз потеряли прозрачность. На нынешнем уровне развития офтальмологии хирургия бессильна.

Гаррод недоуменно покачал головой.

— Но ведь роговицу легко пересадить! Что касается прозрачности хрусталика… Разве это не катаракта? Почему же нельзя, с необходимым перерывом прооперировать дважды?

— Мы имеем дело с особым случаем. Сама структура роговой оболочки так изменилась, что пересаженная ткань будет отторгаться уже через несколько дней. Еще счастье, что не началось прогрессирующее омертвение тканей. Мы, конечно, можем удалить хрусталики — вы совершенно верно заметили, — как при лечении обыкновенной катаракты. — Хьюберт замолчал и поправил свой нелепый демонический хохолок.

— Элбан! — Голос Эстер прозвучал неожиданно надменно. — Мистер Хьюберт уделил мне внимание и оказал помощь, какие только могут купить деньги. И я уверена, его ждут другие пациенты.

— Ты не понимаешь, что он говорит. — Гаррод чувствовал, как где-то глубоко внутри в нем зарождается паника.

— Прекрасно понимаю, дорогой. Я слепа, вот и все. — Эстер улыбнулась куда-то в область правого плеча Гаррода и сняла очки, открыв обесцвеченные глаза. — А теперь отвези меня домой.

Гаррод мог лишь единственным образом охарактеризовать свою реакцию на мужество и самообладание Эстер — он был пристыжен.

Спускаясь в лифте, он тщетно пытался найти подходящие слова, но молчание не смущало Эстер. Она стояла, высоко подняв голову, и слегка улыбалась, обеими руками держа его ладонь. В вестибюле здания медицинского искусства толпились люди с камерами.

— Прости, Эстер, — прошептал Гаррод. — Здесь съемочные группы. Видимо, им сообщили, что мы в городе.

— Меня это не беспокоит… Ты знаменит, Элбан.

Она еще крепче сжала его руку, и они вышли на улицу к автомобилю. Гаррод отмахнулся от микрофонов, и через несколько секунд машина уже неслась к аэропорту. Эстер не преувеличивала его известность. Гаррод оказался в центре двух независимых событий, ставших сенсациями и завладевших всеобщим вниманием. Во-первых, получила распространение приукрашенная версия, как он в одиночку сумел раскрыть попытку портстонского игорного синдиката опорочить его тестя, а во-вторых, ходила история о секретных работах в области медленного стекла, приведших к созданию нового страшного оружия, первой жертвой которого пала жена изобретателя. Все попытки Гаррода растолковать истинное положение дел достигли прямо противоположного результата, и он решил придерживаться политики молчания.

В аэропорту Гаррод выхватил взглядом из толпы репортеров лицо Лу Нэша и повел Эстер к самолету. Там тоже поджидали журналисты и операторы, но Лу быстро поднял машину в воздух. После короткого перелета в Портстон руководитель отдела по связям с общественностью Мэнстон помог им пробиться сквозь плотные ряды репортеров, и вскоре они оказались дома.

— Давай посидим в библиотеке, — сказала Эстер. — Это единственная комната, которая стоит у меня перед глазами.

— Конечно. — Гаррод подвел Эстер к ее любимому креслу, сам сел напротив, и вокруг тотчас сомкнулось холодное коричневое молчание комнаты.

— Ты, должно быть, устала, — проговорил он. — Попрошу принести кофе.

— Я ничего не хочу.

— Что-нибудь выпить?

— Не надо. Давай посидим, Элбан. Мне придется привыкать к большим переменам…

— Понимаю. Могу я для тебя что-нибудь сделать?

— Просто побудь со мной.

Гаррод кивнул и откинулся на спинку, глядя как ползет в высоких окнах предзакатное солнце. В углу громко тикали старинные часы, с каждым махом маятника творя и разрушая далекие вселенные.

— Скоро приедут твои родители, — спустя некоторое время произнес он.

— Нет. Я сказала, что сегодня мы хотим побыть одни.

— Но тебе лучше с людьми.

— Кроме тебя, мне никто не нужен.

Они пообедали вдвоем, затем вернулись в библиотеку. Всякий раз, когда Гаррод пытался начать разговор, Эстер давала понять, что она предпочитает молчание. Гаррод взглянул на часы — полночь, словно гребень горы, оставалась далеко впереди.

— Может быть, послушаешь какую-нибудь из звуковых книг, что я принес?

Эстер покачала головой.

— Ты же знаешь, я всегда была безразлична к чтению.

— Но это совсем другое — будто радио.

— Если бы мне захотелось, я бы послушала настоящее радио.

— Однако… Впрочем, ладно.

Гаррод заставил себя замолчать и взял книгу.

— Что ты делаешь?

— Ничего. Просто читаю.

— Элбан, есть одна вещь, которая доставила бы мне удовольствие, — проговорила Эстер минут через пятнадцать.

— Что именно?

— Давай посмотрим вместе телевизор.

— Э… Не понимаю, что ты имеешь в виду.

— Возьмем каждый по комплекту. — Эстер по-детски оживилась. — Я буду слушать, а если чего-нибудь не пойму, ты мне объяснишь, что происходит. Так мы будем смотреть вместе.

Гаррод замялся. Снова всплыло слово «вместе», так часто повторяемое Эстер в эти дни. Ни она, ни он не возвращались больше к вопросу о разводе.

— Хорошо, дорогая. — Гаррод достал два стереокомплекта и один из них надел на голову Эстер. Ее лицо выражало покорное ожидание.

Подъем к полуночи становился все длиннее и все круче.

На четвертое утро он схватил Эстер за плечи и повернул ее к себе.

— Все, сдаюсь! Да, в том, что ты ослепла, есть и моя вина. Но я так больше не могу!

— Чего не можешь, Элбан? — обиженно и удивленно спросила Эстер.

— Терпеть это наказание. — Гаррод судорожно втянул в себя воздух. — Ты слепа — но я не слеп. Мне нужно продолжать работать…

— У тебя есть управляющие.

— …и жить!

— Ты по-прежнему хочешь развода! — Эстер вырвалась, пробежала несколько шагов и упала, ударившись о журнальный столик. Она лежала на полу, не делая попытки встать, и тихо плакала. Гаррод секунду беспомощно смотрел на жену, потом поднял ее и прижал к себе.

Днем по видеофону позвонил Макфарлейн. Руководитель научно-исследовательских работ выглядел бледным и усталым, и только уменьшенные вогнутыми линзами глаза его ярко сияли.

Разговор он начал, как всегда справившись об Эстер, но нарочито спокойный тон не мог скрыть владевшего им возбуждения.

— Нормально, — ответил Гаррод. — Сейчас идет период адаптации…

— Представляю. Между прочим, когда тебя ждать в лаборатории, Эл?

— Скоро. На днях, вероятно. Ты звонишь, просто чтобы скоротать время?

— Нет. Вообще-то говоря…

Гаррода кольнуло предчувствие.

— Получилось, да, Тео?

Макфарлейн с мрачным видом кивнул.

— Мы добились управляемой эмиссии. Самый обыкновенный маятниковый эффект, но с переменной частотой, регулируемой обратной связью в рентгеновском диапазоне. Сейчас мои ребята гоняют кусок медленного стекла, как домашний кинопроектор. Хотят — ускорят до часа за минуту, хотят — замедлят почти до полной остановки.

— Полный контроль!

— Я же говорил — дай мне три месяца, Эл; прошло всего десять недель. — Макфарлейн смутился, словно сболтнув то, о чем предпочитал бы молчать, и Гаррод немедленно понял: если бы не его эгоистические попытки добиться успеха самому, Эстер не потеряла бы зрение. Вина и ответственность лежали на нем, и только на нем.

— Поздравляю, Тео.

Макфарлейн кивнул.

— Я думал, что буду ликовать. Ретардит теперь безупречен. Заданный период задержки — вот что его ограничивало. Отныне простой кусок медленного стекла превосходит самые дорогие кинокамеры. Все прежнее бледнеет по сравнению с тем, что нас ждет впереди.

— Так чем же ты недоволен, Тео?

— Я только что понял, что никогда больше не буду по-настоящему один.

— Не мучь себя, — тихо проговорил Гаррод. — Нам всем придется с этим свыкнуться.

Глава 8

Весть о том, что Эстер снова будет видеть — хотя и совершенно необычным способом, — пришла в день, который был уже расписан Гарродом до минуты.

Первым в то утро он принимал Чарльза Мэнстона: они собирались обсудить «широкий круг проблем, касающихся связей с общественностью». Мэнстон был высок и тощ, с орлиным профилем и небрежно висящими прядями черных волос.

В одежде он отдавал предпочтение сугубо английскому стилю «вплоть до темно-синих галстуков в белый горошек» и говорил с акцентом, который Гаррод про себя называл среднеатлантическим. Некогда Мэнстон был маститым журналистом, а теперь умело и энергично руководил отделом по связям с общественностью.

— Это продолжается год, если не больше, — сказал он, силясь вернуть к жизни сигарету с золотым мундштуком. — Общественное мнение восстает против наших изделий.

Гаррод перебирал газетные вырезки и записи передач, которые положил перед ним Мэнстон.

— А вы не сгущаете краски? Вы уверены, что существует такой зверь, как общественное мнение?

— Не только существует, но и очень силен. Поверьте, Элбан. Если он на твоей стороне — прекрасно, если враждебен — беды не миновать. — Мэнстон протянул Гарроду листок. — Вот как нас воспринимают, судя по этим статьям. Почти шестьдесят процентов публикаций направлены против ретардита и изделий на его основе, еще двенадцать процентов содержат недружественные намеки. Это как раз то, что мы называем плохой прессой, Элбан.

Гаррод взглянул на таблицу с цифрами, но привычка Мэнстона звать его полным именем напомнила об Эстер и о сообщении, полученном от Эрика Хьюберта. Операция прошла успешно, к Эстер снова вернется зрение — если считать зрением то, что так внезапно предложил хирург.

— Вот более подробная статистика, — продолжал Мэнстон, — масса забастовок и других выступлений профсоюзов: они не желают, чтобы на заводах устанавливали мониторы из медленного стекла. Масса протестов борцов за гражданские права против решения правительства оборудовать все виды наземного транспорта контрольными панелями из ретардита. Да еще эта Лига защиты частной жизни — она только что родилась, но ее влияние растет с каждым…

— Что вы предлагаете? — перебил Гаррод.

— Придется пойти на расходы. Мы можем развернуть кампанию по ориентации общественного мнения, но понадобится не меньше миллиона.

Еще минут двадцать Мэнстон развивал свой план подготовительных мероприятий к проведению такой кампании. Гаррод, слушая вполуха, одобрил всю программу, и Мэнстон, исполненный благодарности и энтузиазма, устремился к выходу. У Гаррода осталось впечатление, что выскажись все газеты в поддержку ретардита, глава отдела по связям с общественностью все равно убедил бы его выложить миллион — чтобы удержаться на гребне успеха. И хотя миллион теперь значил для Гаррода меньше, чем один-единственный доллар в далеком детстве, он так и не смог до конца преодолеть отношение к деньгам, воспитанное в нем годами жизни со скрягой-дядюшкой там, в Барлоу, штат Орегон. Каждый раз, выписывая чек на солидную сумму или утверждая крупные ассигнования, он представлял лицо дяди, серое от дурных предчувствий.

Следующей была встреча с Шикертом, главой отделения жидких светокрасителей. Отделение выпускало тиксотропную эмульсию, состоявшую из прозрачного полимера и частиц измельченного медленного стекла с периодом задержки от нескольких часов до недели. Применялась эта краска в основном архитекторами: ночью покрытые ею здания испускали мягкий, нежный свет. Но неожиданно измельченный ретардит стал пользоваться большим спросом у других изготовителей красок. Викерт предлагал построить новый завод; который позволил бы увеличить производство ретардита на тысячу тонн в неделю. И снова Гаррод позволил уговорить себя, меж тем как мысли его были далеко. Наконец, взглянув на часы, он увидел, что менее чем через час ему отправляться в Лос-Анджелес, и с облегчением покинул контору.

— Поначалу возможны неприятные ощущения, — сказал Эрик Хьюберт, — зато миссис Гаррод снова видит.

— Уже! — Гаррод с трудом находил слова, чтобы выразить хаос завладевших им чувств. — Я… Я весьма признателен.

Хьюберт нежно водил пальцем по границе пушистого клина искусственных волос — парик придавал ему сходство с розовым пластмассовым Мефистофелем.

— Сама по себе операция была несложной, поскольку переднюю камеру глаза мы предварительно закрыли инертной коллоидной пленкой. Это позволило удалить сумку хрусталика и сделать прорези в роговице без потери… Простите, вам тяжело слушать?

— Ничего, ничего.

— Беда нашей профессии — нельзя похвастаться своей работой. Глаз — удивительно прочный орган, но люди, особенно мужчины, не могут слышать о подробностях даже самой простой операции. Люди, в сущности; и есть их глаза. Мы подсознательно ощущаем, что сетчатка — это продолжение мозга, а потому…

— Могу я увидеть жену?

— Разумеется. — Хьюберт даже не сделал попытки встать со стула и принялся перекладывать стопки бумаг. — Прежде чем мы пойдем к миссис Гаррод, я хочу объяснить, что от вас потребуется.

— Не понимаю. — Гаррод ощутил беспокойство.

— Я пытался убедить миссис Гаррод, что гораздо удобнее были бы ежедневные визиты опытной сестры, сведущей в офтальмологии. Но она и слышать об этом не желает. — Хьюберт устремил на Гаррода спокойный, оценивающий взгляд. Она хочет, чтобы каждое утро диски ей меняли вы.

— О, — Гаррода передернуло. — Что же мне придется делать?

— Ничего сложного, вы отлично справитесь, — сказал Хьюберт мягко, и Гаррод вдруг почувствовал отвращение к самому себе за то, что позволил нелепой внешности хирурга повлиять на его, Гаррода, мнение об этом человеке. — Вот эти диски.

Он открыл плоский футляр и показал Гарроду маленькие стеклянные пластинки, лежавшие парами. Диски диаметром менее сантиметра с загнутыми вверх стеклянными хвостиками — крохотные полупрозрачные сковородки. Одни диски были угольно-черными, другие излучали свет различных оттенков.

Губы хирурга дрогнули в улыбке.

— Не мне объяснять вам, что это за материал. Эти ретардитовые диски имеют различное время задержки — один день, два или три дня. Один день — минимальный период, потому что открывать прорези в роговице чаще одного раза в двадцать четыре часа не рекомендуется. Для замены дисков нужно смочить глаза вашей жены смесью анестезирующего средства и фиксатора и, взявшись за выступы, плавным скользящим движением извлечь старые диски из прорезей. Затем вставить новые диски и выдавить на прорези немного защитного геля. Все это сложно лишь на первый взгляд. Прежде чем миссис Гаррод выйдет из клиники вы несколько раз проделаете эту процедуру под нашим наблюдением. Со временем она покажется вам пустяковой.

Гаррод наклонил голову.

— Так к моей жене вернется настоящее зрение?

— Настоящее: с той, разумеется, оговоркой, что она увидит все на день, два или три позже — смотря по тому, какими дисками пользуется.

— Хотел бы я знать, как сравнить это с обычным зрением.

— Важнее сравнить это с полной слепотой, мистер Гаррод, — твердо сказал Хьюберт.

— Извините меня, не думайте, что я не ценю сделанное вами. Это не так. Как восприняла новость Эстер?

— Прекрасно. Она говорит, что любила смотреть телевизор; сейчас у нее снова появилась такая возможность.

Гаррод нахмурился.

— А звук?

— Звук можно записать и проигрывать синхронно с изображением которое она видит. — Хьюберт заговорил с подъемом. — Подобная операция поможет многим, и, вполне вероятно, когда-нибудь появятся телестудии, передающие звук по специальному каналу ровно через сутки после изображения. Тогда самый обычный стереовизор при пустяковой переделке звукового тракта…

Гаррод отвлекся — он свыкался с мыслью, что его жена снова будет видеть. Эстер ослепла почти год назад, и тех пор они проводили вместе каждый вечер и выходили из дома раз шесть, не больше. Гарроду казалось, что столетия просидел в тусклых сумерках библиотеки, пересказывая Эстер события бесконечных телепередач.

— Какой интересный голос! — говорила Эстер. — Он подходит актеру?

А бывало иначе. Она опережала ответ Гаррода и длинно рассказывала, каким представляется ей владелец того или иного голоса, а потом требовала, чтобы Гаррод подтвердил ее правоту. И почти всегда ошибалась — даже в тех случаях, когда, как подозревал Гаррод, могла бы описать говорящего по памяти. Она принимала его поправки с благосклонной, слегка печальной улыбкой, дарующей прощение за то, что он ослепил ее, и прощение это еще крепче связывало его по рукам и ногам. Иногда же Эстер говорила слова, нота прощения в которых звенела с устрашающей силой, вызывая у Гаррода приступ удушья. Вот что произносила она, сияя лицом:

— Уверена, декорации, которые я придумала для этой пьесы, гораздо лучше тех, что вынуждены видеть зрители.

Теперь, впрочем, Эстер сможет сама дать пищу своим глазам, и он вздохнет свободней.

— Если угодно, мы можем пойти к миссис Гаррод, — сказал Хьюберт.

Гаррод кивнул и последовал за хирургом. Эстер сидела в постели в просторной комнате, наполненной косыми колоннами солнечного света. Ее глаза были прикрыты массивными, со щитками по краям, очками. Лицо, выражавшее глубокую сосредоточенность, оставалось неподвижным — по-видимому она не слышала их шагов. Гаррод подошел к постели и, решив, что ему следует привыкать к последствиям этой необыкновенной операции, заглянул в лицо жены. За стеклами очков мигали красивые голубые глаза. Глаза незнакомого человека. Он невольно сделал шаг назад и заметил, что они не отреагировали на его присутствие.

— Мне следовало предупредить вас, — прошептал Хьюберт. — Миссис Гаррод не пожелала носить темные очки. На ней ретардитовые стекла, запечатлевшие глаза другого человека.

— Где вы их взяли?

— Они есть в продаже. За определенную плату женщины с красивыми глазами соглашаются целый день не снимать ретардитовых очков. Другие, не жалуясь на зрение, носят их в чисто косметических целях. Сетка из ретардита с мелкими ячейками позволяет прекрасно видеть через такие стекла, а глядя на них извне, вы увидите глаза выбранной формы и цвета. Неужели вы таких не замечали?

— Боюсь, что нет. Я, знаете ли, в последнее время не часто бывал на людях. — Гаррод говорил громко, чтобы привлечь внимание Эстер.

— Элбан, — отозвалась она сразу и протянула руки. Гаррод сжал теплые сухие пальцы и легко поцеловал ее в губы. Чужие голубые глаза неотрывно и снисходительно смотрели через очки Эстер.

Он опустил взгляд.

— Как ты себя чувствуешь?

— Великолепно! Я снова вижу, Элбан.

— Так же, как… Прежде?

— Лучше, чем прежде. Оказывается, я была немного близорука. Сейчас я смотрю на океан — это где-то у Пьедрасбланкас-Пойнт — и вижу на целые мили. Я уже забыла, сколько оттенков голубого и зеленого в морской воде… — Голос Эстер затих, рот приоткрылся от удовольствия.

В Гарроде проснулась надежда.

— Я так рад за тебя, Эстер. Мы пошлем твои диски в любую страну, куда захочешь. Ты побываешь на Бродвее, посмотришь лучшие спектакли, ты сможешь путешествовать…

Эстер засмеялась.

— Но это означало бы разлуку с тобой.

— Мы не будем в разлуке. Ведь на самом деле я всегда буду рядом.

— Нет, милый. Я не хочу потратить этот дар на то, чтобы всю оставшуюся жизнь смотреть фильмы о путешествиях. — Пальцы Эстер сомкнулись на его руке. — Мне нужно совсем другое, то, что близко нам обоим. Мы сможем вместе гулять в нашем саду.

— Это хорошая мысль, дорогая, но ты не увидишь этот сад.

— Увижу, если мы будем выходить каждый день в одно и то время и выбирать всегда одни и те же тропинки.

Гарроду показалось, что холодный ветер коснулся его лба.

— Но это значит жить во вчерашнем дне. Ты гуляешь в саду, но видишь его таким, каким он был накануне…

— Разве это не замечательно? — Эстер поднесла его руку к губам. Он ощутил, тепло ее дыхания. — Ты будешь носить мои диски, Элбан? Я хочу, чтобы ты никогда с ними не расставался. И тогда мы всегда будем вместе. — Гаррод попытался отнять руку, но Эстер держала крепко. — Обещай мне, Элбан, — ее голос звенел и ломался. — Обещай, что разделишь со мной свою жизнь.

— Успокойся, — сказал Гаррод. — Все будет, как ты хочешь.

Он оторвал глаза от пальцев, яростно впившихся в его руку, и заглянул в лицо Эстер. Голубые глаза незнакомки смотрели на него с безмятежным и равнодушным довольством.

Глава 9

Сенатор Джерри Уэскотт был убит в два часа тридцать три минуты на пустынной дороге в нескольких милях к северу от Бингхэма, штат Мэн.

Точное время смерти удалось определить благодаря тому, что орудием убийства послужила мощная лазерная пушка, превратившая в пар чуть ли не весь автомобиль, в котором ехал сенатор. Убийца выбрал место, где дорога ныряет в глубокую лощину, поэтому вспышки никто из находящихся поблизости не увидел, но ее засек военный спутник наблюдения «Окосм-П» и немедленно передал информацию на подземную станцию слежения. Оттуда сигнал поступил в Пентагон, а несколько позже, но не более чем через час, были уведомлены и гражданские власти.

Лазерная пушка весьма эффективна и при этом сжигает все подряд. По мнению экспертов, преступник выбрал именно это оружие, чтобы наверняка уничтожить ретардитовые контрольные панели и все другие устройства из медленного стекла, установленные на автомобиле. Преступный мир довольно быстро усвоил, что не следует попадать в поле зрения любого осколка медленного стекла, пусть даже ночью, пусть даже на большом расстоянии, поскольку стекло это может быть «опрошено» с помощью специальных оптических методов. Теперь же, когда появилась возможность воспроизводить записанное на ретардите изображение в любой момент, не ожидая, пока истечет номинальный период задержки, такие меры предосторожности стали насущной необходимостью.

В данном случае лазер полностью уничтожил все ретардитовые детали машины. Тело сенатора было обуглено до такой степени, что только уцелевший огнестойкий портфель с бумагами позволил сразу идентифицировать труп.

Известие об убийстве, зародившись в виде легкого всплеска фотонов в телекамере спутника, распространилось по широковещательной сети связи и через считанные часы приобрело масштабы цунами.

Независимо от того, до какой степени это событие можно было предугадать, независимо от того, сколько раз подобное случалось в прошлом, убийство человека, который менее чем через год мог бы стать президентом Соединенных Штатов Америки, привлекло всеобщее внимание.

Глава 10

Стоял лучезарный вечер, но Эстер, гуляя по саду, восхищалась вчерашним дождем.

— Как удивительно, Элбан! — Она потянула его за локоть, вынуждая замедлить шаг у группы темно-зеленых кустов. Он вспомнил, что здесь же они останавливались вчера. Эстер нравилось изображать человека с нормальным зрением, приспосабливая движения и жесты к образам, запечатленным в ее дисках накануне. — Я вижу, вокруг меня дождь, — продолжала она, — но ощущаю только тепло солнечных лучей. Солнце — мой зонтик.

Гаррод был почти уверен, что Эстер пытается сказать нечто проникновенное или исполненное поэтического чувства, поэтому он ободряюще сжал ее ладонь, стараясь в то же время, чтобы его лицо не попало в поле зрения двух черных дисков, поблескивающих на отвороте ее жакета. Он уже успел убедиться, что выражение нетерпения или недовольства, зарегистрированное глазами-протезами Эстер, но доходящее до ее сознания лишь через двадцать четыре часа, портило их отношения в большей степени, чем стихийная ссора.

— Пора возвращаться, — сказал он. — Вот-вот подадут обед.

— Еще минутку. Вчера мы подошли к бассейну, чтобы я увидела пузыри на воде.

— Хорошо, хорошо. — Гаррод подвел ее к краю длинного водоема, облицованного бирюзовым кафелем. Несколько секунд Эстер стояла у кромки, потом наклонилась над их отражениями. Глядя вниз на гладкую поверхность воды, Гаррод мог видеть за стеклами очков Эстер те же огромные голубые глаза незнакомки. Вблизи них — так казалось из-за искаженных пропорций отражения — виднелись два черных как ночь пятна, ее окна в мир, но окна, способные передать ей образы этого мира только через сутки. Рядом скорчилось и подрагивало его собственное отражение — черные провалы вместо глаз, как деталь написанной маслом картины, увеличенная до размеров, обнажающих все ее несовершенства. «Там, внизу, — истинный я, — подумал Гаррод. — А здесь — мое отражение». Он дышал глубоко, но воздух, казалось, не попадал в легкие. Сердце распухло, как подушка, мягко и глухо завозилось в грудной клетке, вызывая удушье.

— Пора, — скомандовала Эстер. — Идем.

Они пошли к дому, затканному плющом, где их ждала вечерняя трапеза. Эстер по обыкновение съела немного салата из крабов — она предпочитала постоянное меню и не жаловала разнообразия в пище, которое нарушало повторяемость вчерашних образов. Гаррод едва прикоснулся к еде и встал. Эстер сняла с лацкана диски и вручила их мужу. Он принял от нее пластмассовую рамку и направился в лабораторию, чтобы приготовить все для вечерней телепередачи.

В углу лаборатории стоял старомодный телевизор с большим экраном, а рядом располагались магнитофон и автоматическое устройство переключения каналов, выбирающее программы в соответствии с заранее высказанными Эстер пожеланиями. Диски-глаза Гаррод поместил на специальной подставке перед экраном. Там же лежали очки — с виду обычные, но на самом деле вместо линз в них были вставлены диски из медленного стекла толщиной в двадцать четыре часа. Эти очки предназначались ему.

Гаррод заменил свои очки точно такой же парой и включил телевизор, магнитофон и переключатель каналов. Взяв кассету с лентой и очки со вчерашней записью, он пошел в библиотеку. Там, сидя в своем любимом мягком кресле с высокой спинкой, его ожидала Эстер. Надев очки, он увидел последние известия, которые транслировались ровно сутки назад. Он вставил кассету в магнитофон, отрегулировал синхронизацию звука с изображением и сел рядом с женой. Начался очередной домашний вечер.

Обычно Гаррод мог с полным равнодушием воспринимать передачу новостей суточной давности. Но сегодня, когда утреннее сообщение об убийстве сенатора Уэскотта еще не потускнело в памяти, это было мучительным испытанием. Вчерашний день был столь же далек, безвозвратен и не нужен, как пунические войны. Но именно во вчерашнем дне он жил по воле своей жены. Гаррод сидел, стиснув кулаки, и вспоминал тот единственный случай, когда месяц назад он попытался освободиться. Эстер, крича от боли, вырвала из глаз диски и день за днем оставалась слепой, пока не добилась от него обещания восстановить прежнюю степень их близости. Он снова почувствовал, что ему не хватает воздуха и заставил себя дышать глубоко и ритмично.

Прошло около часа, когда Макгилл, их дворецкий, бесшумно вошел в библиотеку и сообщил Гарроду о срочном звонке из Огасты.

Гаррод взглянул на безмятежное лицо жены.

— Вы же знаете, я не отвечаю на деловые звонки в это время. Пусть этим займется мистер Фуэнте.

— Мистер Фуэнте уже говорил с Огастой, мистер Гаррод. Именно он дал ожидающему ответа господину ваш номер. Мистер Фуэнте просил передать, что дело требует вашего личного участия. — Почтительное отношение к Эстер заставляло дворецкого говорить тихо, но его круглое румяное лицо выражало настойчивость.

— В таком случае… — Гаррод поднялся с кресла, обрадованный неожиданной возможностью прервать унизительную процедуру, снял очки и спустился в кабинет на первом этаже. С экрана видеофона смотрел мужчина мощного сложения в дорогом костюме.

Бросались в глаза яростный взгляд и эффектная белая прядь в волосах.

— Мистер Гаррод, — сказал мужчина. — Я — Миллер Побджой, начальник полицейского управления штата Мэн.

У Гаррода было ощущение, что это имя он уже слышал сегодня, но не помнил, при каких обстоятельствах.

— Чем могу быть полезен?

— Многим, я полагаю. Мне поручено вести расследование убийства сенатора Уэскотта, и я прошу вашего содействия.

— В расследовании убийства? Не понимаю, чем я могу вам помочь.

Побджой улыбнулся, показав очень белые, чуть неровные зубы.

— Не скромничайте, мистер Гаррод. Насколько я знаю, после Шерлока Холмса вы самый знаменитый детектив-любитель.

— Именно любитель, мистер Побджой. Дело моего тестя касалось нашей семьи, и только.

— Я понимаю, вы не сыщик. Это была шутка. Причина моего звонка… Канал защищен от перехвата?

Гаррод кивнул.

— Да. Если угодно, у меня есть защитная накидка, модель 183.

— Думаю в этом нет необходимости. Нам удалось найти осколки ретардитовой контрольной панели автомобиля, в котором ехал сенатор. Мы хотим собрать группу экспертов и предложить им выяснить, не содержится ли в осколках какой-либо информации об убийце или убийцах.

— Осколки? — Гаррод почувствовал, что в нем проснулся интерес. — Какие осколки? Насколько я понял из сообщений, автомобиль превращен в лужу металла.

— В том-то и загвоздка, что мы сами толком не знаем, что нашли. Есть несколько кусков оплавленного металла, и мы предполагаем, что в одном из них заключена ретардитовая панель. Эксперты считают, что разрезать металл опасно, поскольку механические напряжения могут разрушить стекло.

— Это ничего не изменит, — живо сказал Гаррод. — Если ретардитовая панель соприкасалась с раскаленным добела металлом, весь набор внутренних напряжений разрушен. Информация в таком случае стерта.

— Неизвестно, до какой температуры был нагрет металл. Мы не знаем даже, был ли он расплавлен, когда эти образцы приняли теперешнюю форму. Ведь на них действовала и сила взрыва.

— Тем не менее я утверждаю, что информация не сохранилась.

— Может ли ученый делать столь решительный вывод, даже не взглянув на объект исследований? — Побджой наклонился вперед, нетерпеливо ожидая ответа.

— Нет, разумеется.

— Так вы посмотрите образцы?

Гаррод вздохнул.

— Хорошо. Пришлите их ко мне в портстонскую лабораторию.

— К моему сожалению, мистер Гаррод, вам придется приехать сюда. Мы не можем вывозить материалы следствия за пределы штата.

— К моему сожалению, я не вижу возможности уделить этому делу столько времени…

— Опасность велика, мистер Гаррод. Политические убийства уже нанесли стране огромный ущерб.

Гаррод вспомнил, с каким жаром Джерри Уэскотт защищал свой проект социальных реформ, как ненавидел он несправедливость, порожденную неравенством. Гнев, вызванный безвременной смертью сенатора, весь день подспудно владел сознанием Гаррода, но неожиданно на это чувство наложилось совершенно новое соображение. «Ведь мне придется ехать туда без Эстер».

— Хорошо, я попробую вам помочь, — сказал он вслух. — Где мы встретимся?

Когда разговор закончился и экран потух, он с минуту стоял, неотрывно глядя в его поддельную серую глубину. Сначала им овладело детское ликование, но вскоре сама сила его реакции породила отрезвляющий вопрос: «Почему я позволил Эстер закабалить себя?»

Гаррод подумал, что самая надежная тюрьма — та, двери которой не заперты, если только заключенный не смеет распахнуть эти двери и выйти на волю. В чем его, Гаррода, вина? В том лишь, что он забыл о существовании запасного ключа от лаборатории. Но если взрослый человек недвусмысленно предостерегает другого взрослого человека…

— Так ты едешь в Огасту, — раздался голос Эстер за его спиной.

Он обернулся.

— Я не смог найти отговорки.

— Знаю милый. Я слышала, что говорил мистер Побджой.

Гаррода удивила спокойная интонация ее голоса.

— Ты не против?

— Нет, если ты возьмешь меня с собой.

— Об этом не может быть и речи, — твердо сказал он. — Мне придется работать, разъезжать…

— Я понимаю, что буду тебе помехой, если поеду сама. — Эстер улыбнулась и протянула руку.

— Но как же в таком случае… — Гаррод остановился на полуслове, увидев на ее ладони плоский футляр — один из тех, в которых хранились запасные комплекты дисков.

Да, в одиночестве он не останется.

Глава 11

Самолет взлетел ранним ясным утром, заложил вираж над Портстоном и, набирая высоту, взял курс на восток.

— Придется лететь низко, — напомнил Лу Нэш по внутренней связи. — Коммерческие трассы все еще закрыты для нас.

— Я уже слышал это, Лу, не беспокойтесь, — сказал Гаррод, вспоминая наказание, назначенное авиаинспекцией за безумный рывок в Мейкон. С тех пор прошла вечность.

— При такой высоте и малой скорости полет обходится дороже.

— Я же сказал, не волнуйтесь, — Гаррод улыбнулся, понимая, что Нэш беспокоится не о расходах, а о том, что ему не придется дать волю этому снаряду с обитым мягкой кожей нутром. Гаррод откинулся в кресле и стал наблюдать за кукольным миром, проплывавшим внизу. Заметив, что пластмассовая рамка с дисками Эстер, приколотая к лацкану пиджака, располагалась ниже уровня иллюминаторов, он снял прибор, включающий в себя и микромагнитофон, и пристроил его на нижней кромке окна, чтобы бдительные черные кружки смотрели наружу. «Желаю приятно провести время», — подумал он.

— Еще один! — В скрытые динамики ворвался возбужденный голос пилота.

— Что там? — Гаррод глянул вниз на панораму рыжевато-коричневых холмов в крапинках кустарника, которую пересекало одинокое шоссе. Ничего необычного.

— Они опыляют посевы с высоты двух тысяч футов.

Неопытный глаз Гаррода тщетно пытался отыскать что-либо похожее на самолет.

— Но здесь нет никаких посевов.

— В том-то и фокус. За последний месяц я трижды видел их за такой работой.

Самолет накренился на правый борт, давая возможность разглядеть большее пространство, и неожиданно Гаррод увидел крошечный блестящий крестик далеко внизу. Крестик двигался перпендикулярно их курсу, за ним тянулся белый перистый след. Вдруг след оборвался.

— Он нас заметил, — сказал Нэш. — Они всегда прекращают опрыскивать, когда замечают другой самолет.

— Две тысячи футов — высоковато для такой работы, вам не кажется? С какой высоты обычно производят опыление?

— На бреющем. Вы правы, это тоже странно.

— Просто испытывают новый распылитель.

— Но…

— Лу, — строго сказал Гаррод, — на нашем самолете слишком много автоматики. Вам просто нечем заняться. Либо беритесь за штурвал сами, либо разгадывайте кроссворд.

Нэш пробормотал что-то вполголоса и впал в молчание до конца полета. Гаррод, который накануне провозился со сборами и лег поздно, дремал, пил кофе и снова дремал, пока встроенный в переборку видеофон не засигналил мелодичным звоном, требуя внимания. На экране появилось горбоносое лицо Мэнстона, руководителя отдела по связям с общественностью.

— Доброе утро, Элбан, — сказал Мэнстон со своим обычным британо-американским произношением. — Вы видели утренние газеты?

— У меня не было времени.

— Ваше имя снова на первой полосе.

Гаррод напрягся.

— По какому поводу?

— Судя по заголовкам, вы летите в Огасту в полной уверенности, что после изучения остатков автомобиля сможете назвать убийцу сенатора Уэскотта.

— Что!

— Газеты полны намеков, что вы разработали новый метод извлечения информации из разбитого или оплавленного медленного стекла.

— Но это сущий бред! Я говорил Побджою, что вся информация… — Гаррод перевел дух. — Чарльз, вы вчера делали какие-нибудь заявления для прессы на этот счет?

Мэнстон поправил свой синий в горошек галстук и обидчиво поджал губы.

— Прощу вас, Элбан.

— Значит, это Побджой.

— Хотите, чтобы я опубликовал опровержение?

Гаррод покачал головой.

— Нет, пусть все идет своим чередом. Я поговорю с Побджоем при встрече. Спасибо, что сообщили мне.

Гаррод отключил видеофон. Откинувшись в кресле, он попытался снова задремать, но в плавное течение мыслей вплеталась тревожная нить, нарушая покой подобно тому как блестящая змейка, пересекающая заводь, пускает рябь по ее недвижному прежде зеркалу. Последний год, прожитый рядом с Эстер, сделал его чрезвычайно чувствительным к определенным вещам, и сейчас он ощущал, что им явно манипулируют, используют его в чьих-то интересах. Сделанные Побджоем заявления прессе были не просто необдуманными, они находились в вопиющем противоречии с главной мыслью, которую Гаррод высказал в единственной их беседе. Побджой не производил впечатления человека, который станет действовать наобум, без тщательно обдуманного плана. Но что он надеялся выиграть, поступая таким образом?

В полдень сверкающий, как новенькая монета, самолет Гаррода коснулся посадочной полосы. Пока он подруливал к месту высадки для частных машин, Гаррод взглянул в иллюминатор и увидел привычную уже группу репортеров и фотокорреспондентов. Кое-кто держал ретардитовые панели, в руках у других были обычные фотоаппараты, что отражало борьбу между различными фракциями профсоюза фотожурналистов. В последний момент Гаррод вспомнил о дисках Эстер и вновь приколол их к лацкану. Когда он спустился по трапу, репортеры бросились к самолету, но были остановлены внушительным отрядом полиции. Перед Гарродом выросла мощная высокая фигура Миллера Побджоя в темно-синем шелковом костюме.

— Примите мои извинения за эту толпу, — непринужденно сказал тот, пожимая руку Гаррода. — Мы сию же минуту уезжаем отсюда. — Он подал знак, и рядом с самолетом появился длинный черный автомобиль. Через мгновение Гаррод уже сидел внутри, и лимузин катил к воротам аэропорта. — Вы, я полагаю, привыкли к почестям, воздаваемым знаменитостям?

— Не такая уж я знаменитость, — ответил Гаррод и тут же выпалил: — Зачем вам понадобилось кормить газетчиков всей этой ахинеей?

— Ахинеей? — Побджой озадаченно наморщил лоб.

— Будто я уверен, что определю убийцу, используя новый метод извлечения информации из ретардита.

Лоб Побджоя разгладился до шелковистого блеска молодого каштана.

— Ах вот вы о чем! Кто-то из нашего пресс-отдела проявил излишнюю прыть. Это бывает, сами знаете.

— Представьте, не знаю. Мой управляющий по связям с общественностью уволил бы любого своего сотрудника, позволившего себе подобную выходку. После чего я уволил бы управляющего за то, что он это допустил.

Побджой пожал плечами.

— Кто-то увлекся, потерял голову, только и всего. Надо же было случиться, что Уэскотта убили именно здесь, в нашем штате. Ведь единственная тому причина — регулярные наезды сенатора в Мэн на охоту и рыбную ловлю. Понятно, что все стараются проявить усердие.

Как ни странно, доводы Побджоя показались Гарроду неубедительными, но он решил предоставить события их естественному ходу. По пути из аэропорта в город он выяснил, что его партнерами по экспертному совету будут некто Джилкрайст из ФБР и руководитель одной из исследовательских лабораторий военного ведомства, временно откомандированный в Огасту для участия в расследовании. Им оказался полковник Джон Маннхейм — один из немногих военных, с которыми Гаррод встречался на коктейлях и болтал о том о сем. К тому же Маннхейм был — мысль об этом заставила сердце Гаррода учащенно забиться — непосредственным начальником той самой девицы восточного облика с серебристыми губами, которая, не пошевельнув пальцем, на целый день лишила Гаррода душевного равновесия. Он уже открыл рот, чтобы спросить, привез ли полковник с собой кого-либо из секретарей, но вспомнил об устройстве для записи изображения и звука приколотом к лацкану. Рука непроизвольно поднялась и ощупала гладкую пластмассу.

— Забавная штучка, — улыбнулся Побджой. — Камера?

— Вроде того. Куда мы едем?

— В гостиницу.

— Я думал, мы сразу направимся в полицейское управление.

— Вам надо принять душ и позавтракать, — Побджой снова улыбнулся. — На пустой желудок человек соображает не в полную силу, вы согласны?

Гаррод неопределенно пожал плечами. Снова вернулось ощущение, что им манипулируют.

— Вы позаботились о помещении и лабораторном оборудовании?

— Все предусмотрено, мистер Гаррод. Вы познакомитесь с другими экспертами, и сразу после завтрака мы все отправимся в Бингхэм, чтобы вы смогли увидеть место убийства своими глазами.

— Какая от этого польза?

— Трудно сказать заранее, какую пользу мы извлечем из такого осмотра, но это естественный отправной пункт любого расследования убийства. — Побджой стал разглядывать улицу, по которой проезжала машина. — Иначе трудно уяснить картину событий. Относительное расположение жертвы и преступника, углы… А вот и наша гостиница — не хотите выпить чего-нибудь, перед тем как сесть за стол?

Очередная группа репортеров топталась на тротуаре у здания гостиницы, и снова их сдерживал полицейский кордон. Побджой дружески махнул рукой в сторону газетчиков, одновременно увлекая Гаррода в вестибюль.

— Регистрация не нужна, — сказал Побджой, — я позаботился обо всех мелочах. Ваш багаж уже прибыл.

Они прошли по роскошному ковру, поднялись в лифте на третий этаж и оказались в просторной, залитой солнцем комнате, обитой бледно-зеленым шелком, которая могла бы служить залом собраний привилегированного клуба. Гаррод увидел стол, накрытый персон на двадцать. В углу был оборудован бар, там-сям небольшими группами стояли мужчины — по виду правительственные чиновники и полицейское начальство. Гаррод сразу узнал Джона Маннхейма, чувствующего себя не в своей тарелке в темном деловом костюме.

Побджой принес Гарроду водку с тоником и представил его присутствующим. Единственный, о ком Гарроду приходилось слышать, был Хорейс Джилкрайст, судебный эксперт из ФБР. Им оказался мужчина с короткими, зачесанными вперед волосами песочного цвета и напряженным лицом человека, который слегка глуховат, но не намерен пропустить ни единого слова собеседника. Гаррод приканчивал вторую порцию крепчайшего напитка, и на него уже спускалось ощущение нереальности окружающего, когда он очутился рядом с Джоном Маннхеймом.

Он отвел полковника в сторону.

— Что здесь происходит, Джон? Меня не оставляет чувство, будто я принимаю участие в спектакле.

— Так оно и есть, Эл.

— Что вы имеете в виду?

На обветренном лице Маннхейма появилась усмешка.

— Ровным счетом ничего.

— Вы что-то скрываете.

— Эл, вы не хуже меня знаете, что для расследования убийства не собирают такую компанию.

— Господа, прошу к столу, — объявил Побджой, постукивая ложкой о стакан.

За длинным столом Джон Маннхейм оказался напротив Гаррода, однако для доверительной беседы расстояние было великовато. Гаррод несколько раз пытался поймать его взгляд, но полковник пил бокал за бокалом и оживленно переговаривался с сидящими по обе стороны. Гаррод ответил на два-три вопроса своих соседей и как мог постарался скрыть раздражение всем происходящим. Задумчиво мешая ложечкой кофе, он вдруг заметил, что в комнату вошла женщина и, склонившись над плечом полковника, шепчет ему что-то на ухо. Гаррод поднял глаза и почувствовал, что у него пересохло в горле. Он узнал иссиня-черные волосы и серебристые губы Джейн Уэйсон.

В то же мгновение она выпрямилась, и ее взгляд устремился к нему с откровенностью, лишившей его последних сил. Строгое выражение красивого лица на долю секунды смягчилось, и она быстро отошла от стола. Гаррод глядел ей вслед, исполненный окрыляющей уверенности, что он потряс Джейн Уэйсон не меньше, чем она его.

Прошла долгая минута, прежде чем он вспомнил о глазах Эстер, пришпиленных к его костюму, и вновь рука невольно поднялась, чтобы закрыть недремлющие блестящие диски.

Приняв душ и переодевшись, Гаррод присоединился к Маннхейму, Джилкрайсту и Побджою, чтобы ехать в Бингхэм для осмотра места преступления. После сытной еды всех клонило ко сну, говорили мало. Длинный автомобиль увяз в плотном потоке машин, идущих на север. Гаррод не переставал думать о Джейн Уэйсон, ее лицо в мерцающем ореоле стояло перед его глазами, и только мили через три он обратил внимание на многочисленные бригады рабочих, которые заменяли придорожные осветительные панели из медленного стекла.

— Что здесь происходит? — Гаррод тронул колено Побджоя и кивнул на машину с телескопической мачтой.

— А, вы об этом, — Побджой усмехнулся. — У нас в штате очень активная секция Лиги защиты частной жизни. Иногда по ночам ее члены выезжают на автомобилях с откидным верхом и стреляют по ретардитовым фонарям из охотничьих ружей.

— Но это погасит фонарь лишь на несколько часов, пока свет снова не пройдет сквозь стекло.

Побджой покачал головой.

— Если в материале появилась трещина, он считается опасным и фонари подлежат замене. Таково постановление муниципалитета.

— Но это обходится городу в круглую сумму!

— Не только нашему городу — пальба по ретардитовым фонарям становится национальным спортом. К тому же, вам и без меня это прекрасно известно, упал спрос на пейзажные окна.

— Должен признаться, — сказал Гаррод смущенно, — за последний год я несколько отошел от дел и плохо представляю рыночную ситуацию.

— Ваше неведение долго не продлится. Самые оголтелые члены Лиги забрасывают стекландшафты камнями. Более сдержанные гасят их «щекотателями», и гордые домовладельцы остаются с черными окнами.

— Что за публика в этой Лиге?

— В том-то и дело, что социальный состав очень пестрый. Преподаватели университетов, клерки, таксисты, школьники… Да кто угодно.

Откинувшись на мягком сиденье, Гаррод задумчиво глядел перед собой. Его вылазка во внешний мир давала пищу для размышлений: мир этот за окнами его библиотеки продолжал существовать, бороться, изменяться… Мэнстон был прав, говоря, что общественное мнение настроено против ретардита, но и он, как видно, недооценивал стремительно нарастающей мощи этого противодействия.

— Лично я не вполне понимаю такую антипатию, — сказал Гаррод. — А вы?

— Лично я, — ответил Побджой, — могу сказать, что такой реакции можно было ожидать.

— А падение преступности? Рост числа успешно раскрытых преступлений? Или обществу до этого нет дела?

— Есть, конечно. — Побджой недобро усмехнулся. — Но ведь все преступления тоже совершаются членами общества.

— Никто не любит, когда за ним шпионят, — неожиданно заговорил Джилкрайст.

Гаррод открыл рот для ответа, но вспомнил о глазах и ушах Эстер на его лацкане, о ненавистном своем жребии. Тишина воцарилась в автомобиле и не нарушалась почти всю дорогу, пока мощная машина легко преодолевала крутые петли шоссе, ведущего в край гор и озер.

— Когда начнете терять деньги на ретардите, — вдруг сказал Побджой бодрым голосом, — попробуйте вложить их в это дело.

Гаррод открыл глаза и глянул в окно. Они проезжали мимо ворот туристического центра. На ограде свежей краской сияло объявление: «Холмы медового месяца — сто акров безмятежной земли. Гарантируется полное отсутствие ретардита». Он снова закрыл глаза и подумал, что в мире медленного стекла естественный порядок вещей вывернут наизнанку: легенда порождает событие. Один из первых анекдотов, возникших после появления ретардита, рассказывал о торговце, который отдал паре молодоженов пейзажное стекло за смехотворно низкую цену, а через неделю явился к ним в дом и заменил стекло еще лучшим — вовсе бесплатно. Простаки-молодожены были счастливы, не ведая, что ретардит впускает в себя свет с обеих сторон и что их старые окна с успехом демонстрируются на холостяцких пирушках. При всей наивности этой истории она иллюстрирует глубоко укоренившийся в людях страх быть увиденными в тот момент, когда по вполне разумным биологическим и социальным причинам они стремятся к уединению.

Автомобиль сделал короткую остановку в Бингхэме, где членов экспертного совета представили руководству полиции округа, после чего все выпили по чашке кофе. К месту происшествия добрались на склоне дня. Часть дороги и окружающие холмы были огорожены толстыми веревками, но сожженную машину уже убрали, и о случившемся напоминали только глубокие шрамы, проплавленные в земле.

К Гарроду вернулось убеждение, что расследование обречено на неудачу. Почти час под пристальными взглядами репортеров, которых внутрь ограды не пускали, он слонялся по этому участку шоссе, подбирая застывшие капли металла. Как он и думал, вся эта процедура, включая короткую лекцию Побджоя о возможном типе и расположении лазерной пушки, была бесполезной. Гаррод выразил свое растущее раздражение тем, что сел на выступ скалы и устремил взор в небо. Высоко, в полной тишине, небесную синь пересекал маленький белый самолет. Такие машины обычно опыляют посевы.

На обратном пути в Огасту кто-то включил радио и настроился на последние известия. Два сообщения заинтересовали Гаррода. Одно касалось заявления прокурора штата о значительном прогрессе в расследовании убийства сенатора Уэскотта, в другом говорилось о начале давно ожидаемой забастовки почтовых работников. В знак протеста против установки мониторов из ретардита в пунктах сортировки обработка и доставка почты прекращались. Гаррод решительно повернулся к Побджою.

— О каком прогрессе идет речь?

— Я ничего не говорил о прогрессе, — возразил Побджой.

— Опять это энтузиаст из пресс-отдела?

— Вполне возможно. Вы же знаете их манеру.

Гаррод фыркнул и хотел было снова высказаться по поводу порядков в пресс-отделе окружной прокуратуры, но в этот момент его осенило, что объявленная забастовка почтовых работников коснется и его лично. С Эстер они условились, что он будет посылать ей диски ежевечерней стратосферной курьерской почтой, чтобы на следующее утро перед завтраком сестра могла вставить их в роговицу. Навязывая Гарроду этот план, Эстер устроила сцену, и он не сдержался, выказал раздражение. Теперь было особенно важно продемонстрировать стремление найти другой способ связи. Гаррод вынул из кармана радиотелефон и набрал код Лу Нэша.

Тот откликнулся сразу.

— Мистер Гаррод?

— Лу, объявлена забастовка на почте. Вам придется поработать почтальоном, пока я в Огасте.

— Хорошо, мистер Гаррод.

— Придется каждый вечер летать в Портстон, а утром возвращаться.

— Не вижу затруднений, кроме, пожалуй, этих ограничений скорости и высоты полета. Аэродром Портстона в полночь закрывается, так что я буду вылетать из Огасты не позднее девятнадцати ноль-ноль.

Гаррод хотел было сказать, что готов заплатить любую сумму за круглосуточную работу аэродрома, но вдруг им овладело столь несвойственное ему желание слукавить. Он велел Нэшу прийти в гостиницу к шести часам и откинулся в кресле с приятным чувством вины. Вечер на свободе, да еще в чужом городе. Эстер захочет узнать, почему он не носил ее диски, а он ответит, что ее глаза, предназначенные для этого дня, вбирали в себя подробности полета Нэша в Портстон. Не может же она втиснуть лишние шесть часов зрения в двадцатичетырехчасовые сутки. Оставалось решить куда потратить эти подаренные судьбой часы, часы свободы. Гаррод прикинул несколько вариантов, включая театр и возможность напиться до потери сознания, но понял, что пытается обмануть себя, а если уж он собрался обвести вокруг пальца жену, то важно остаться честным с самим собой.

В этот вечер он намерен приложить все усилия, чтобы — при благоприятных обстоятельствах — остаться наедине со среброгубой секретаршей Джона Маннхейма.

Гаррод приколол рамку с дисками к отвороту Лу Нэша, улыбнулся на прощанье черным бусинкам и посмотрел вслед пилоту, пересекавшему вестибюль. Ему показалось, что Нэш шел не обычной своей походкой, а принужденно, и Гаррод вдруг понял, каким представляется его брак постороннему человеку. Узнав, что это за диски, Нэш не сказал ни слова, но не мог скрыть недоуменных глаз. Почему, прочитал в них Гаррод молчаливый вопрос, человек, имеющий возможность менять красавиц каждую неделю, каждый день, пока в нем остается хоть капля сил, хоть тень желания, почему он остается подвластным Эстер? В самом деле, почему? Гаррод никогда не задумывался над этим всерьез, считая себя естественным приверженцем единобрачия. Не кроется ли истина в том, что у Эстер — расчетливой, преследующей выгоду во всех делах, — хватило ума приобрести себе именно такого мужа, который ее устраивал?

— Вот где он прячется! — раздался за спиной голос Маннхейма.

— Вставайте, Эл, выпьем перед обедом.

Гаррод повернулся с намерением отказаться от приглашения и увидел рядом с полковником Джейн Уэйсон. Тончайшее вечернее платье обтягивало грудь черной блестящей пленкой. Его прозрачность, казалось, открывала нежную линию бедер и мягкий треугольный бугорок. Яркий свет струился по ее фигуре, как масло.

— Выпить? — рассеянно отозвался Гаррод. Ощущая на себе странную, нерешительную улыбку Джейн. — Я не против. У меня вообще нет никаких планов касательно обеда.

— Обед и планы несовместны. Обедом просто наслаждаются. Вы поедете с нами. Верно, Джейн?

— Мы не можем заставить мистера Гаррода обедать с нами, если он этого не хочет.

— Но я хочу! — Гаррод лихорадочно уцепился за столь кстати открывшуюся возможность. — По правде говоря, я сам собирался найти вас, чтобы пригласить на обед.

— Обоих? — Маннхейм обнял Джейн за талию и привлек к себе. — Не думал, что вы так привязаны ко мне, Эл.

— Я без ума от вас, Джон. — Гаррод улыбнулся полковнику, но, увидев непринужденность, с которой приникла к нему Джейн, почувствовал страстное желание, чтобы Маннхейм тут же рухнул от сердечного приступа. — Так мы собирались выпить?

Они спустились в пещеру гостиничного бара и, по настоянию Маннхейма, заказали по большому бокалу рома с содовой. Гаррод прихлебывал напиток, не в силах сосредоточиться на тонком привкусе жженого сахара, и пытался понять, какие отношения связывают Маннхейма и Джейн. Правда, полковник старше лет на двадцать, не меньше, но его обаятельная прямота и естественность могли пробудить в ней интерес, тем более что он располагает неограниченными возможностями и временем для достижения цели. И все же Гаррод отметил — или ему показалось? — что Джейн сидит чуть ближе к нему, чем к Маннхейму. Тусклый свет бара наделил больной глаз почти нормальным зрением, и Гаррод мог видеть Джейн со сверхъестественной для него объемностью и ясностью. Она была невероятно хороша, как золоченая статуя индийской богини. Каждый раз, когда она улыбалась, свежеприобретенная ненависть к Маннхейму отзывалась в желудке Гаррода ощущением ледяного кома. Они перешли в гостиничный ресторан, и на протяжении всего обеда Гаррод лавировал между чересчур откровенными намеками, уже испробованными при первом их разговоре, и опасностью проиграть, не ответив на вызов Маннхейма, который не скрывал своих притязаний. Обед, увы, кончился слишком скоро.

— Здесь неплохо кормят, — сказал Маннхейм, сокрушенно тыча пальцем в располневший живот. — Теперь, пожалуй, вы можете позаботиться о счете.

Гаррод, который и без того намеревался заплатить за обед, едва сдержался, чтобы не выдать вспыхнувшей в нем неприязни к полковнику. Но тут он заметил, что Маннхейм поднялся на ноги с видом человека, который торопится уйти. Между тем Джейн и не думала вставать из-за стола.

— Вы уходите? — Гаррод старался скрыть свою радость.

— Боюсь, что мне надо идти. Меня ждет целая кипа бумаг.

— Как жаль!

Маннхейм пожал плечами.

— Знаете, что меня беспокоит? Мне начинает нравиться сидеть под защитной накидкой. Как в утробе — ничего не видно. Скверный признак.

— Выдаете свой возраст, — сказала Джейн с улыбкой. — Фрейд давно устарел.

— В этом наше сходство.

Маннхейм пожелал Джейн спокойной ночи, дружески кивнул Гарроду и вышел из ресторана.

Гаррод с любовью смотрел ему вслед.

— Жаль, что ему пришлось уйти.

— Вы уже дважды это сказали.

— Перестарался?

— Немного. Я начинаю чувствовать себя мужчиной.

— А я сидел и думал, как бы устроить Джону срочный вызов в Вашингтон. Я бы рискнул, но у меня нет ясности; как обстоит дело…

— Что у нас с Джоном? — Джейн тихо засмеялась.

— Он обнимал вас и…

— Какое восхитительное викторианство! — Ее лицо стало серьезным. — Вы совсем не умеете подойти к женщине, Эл. Я не права?

— Никогда не видел в этом необходимости.

— Ну да, женщины сами вешаются вам на шею — вы богаты и красивы.

— И вовсе не это имел в виду, — сказал он с досадой. — Просто…

— Я знаю, что вы имели в виду, и я польщена. — Джейн прикрыла ладонью его руку. Прикосновение отозвалось в нем сладостной дрожью. — Вы женаты, если не ошибаюсь?

— Я… женат, — с трудом произнес Гаррод. — То есть пока женат.

Она долго смотрела прямо ему в глаза. Рот ее приоткрылся.

— У вас один зрачок похож на…

— Замочную скважину — сказал он, — я знаю. Мне оперировали этот глаз в детстве.

— Зря вы носите темные очки — вид несколько необычный, но это почти незаметно.

Гаррод улыбнулся, поняв, что богине не чужды человеческие слабости.

— Очки не для того, чтобы скрыть зрачок. На этот глаз падает в два раза больше света, чем следует, поэтому на улице в ясный день мне немного больно.

— Бедняжка.

— Пустяки. Чего бы вам хотелось сейчас?

— Может быть, поехать куда-нибудь? Терпеть не могу безвылазно сидеть в городе.

Гаррод кивнул. Он подписал счет и, пока Джейн ходила за накидкой, распорядился, чтобы к подъезду подали автомобиль. Через десять минут они уже катили к южной окраине города, а еще через полчаса дома остались позади.

— Похоже, вы знаете, куда мы едем, — сказала Джейн.

— Понятия не имею. Одно несомненно — утром я ехал в противоположном направлении.

— Ясно. — Он почувствовал на себе ее взгляд. — Вам не по вкусу это так называемое расследование?

Гаррод кивнул.

— Я так и думала — вы слишком честны.

— Честен? О чем вы, Джейн?

Долгая пауза.

— Ни о чем.

— Нет, за вашими словами что-то кроется. Побджой ведет себя довольно странно, и Джон сегодня утром говорил о спектакле. Что это, Джейн?

— Я же сказала — ничего.

Гаррод резко свернул на проселок, затормозил и выключил двигатель.

— Я хочу знать, Джейн, — сказал он. — Вы сказали либо слишком много, либо слишком мало.

Она отвернулась.

— Может быть, уже завтра вы вернетесь домой.

— Почему?

— Миллер Побджой просил вас приехать только затем, чтобы воспользоваться вашим именем.

— Простите, Джейн, но я не понимаю.

— Полиция знает, кто убил сенатора Уэскотта. Они знали это с самого начала.

— Будь это правдой, убийцу бы схватили.

— Это правда. — Джейн повернулась к нему. В зеленом свете приборного щитка ее лицо казалось маской русалки. — Не знаю откуда, но им все известно.

— Бессмыслица! Зачем посылать за мной, если…

— Это все маскировка, прикрытие, Эл. Неужели вы не поняли? Они знают. Но не хотят, чтобы кто-нибудь узнал, откуда они узнали.

Гаррод покачал головой.

— Это уж слишком.

— По словам Джона, вы очень резко реагировали на то, что отдел Побджоя передал прессе, — продолжала Джейн. — Для чего им это понадобилось? Теперь все уверены, что вы изобрели новый метод опроса медленного стекла. Отрицай вы это, слухов все равно не остановить.

— И тогда?

— И тогда, арестовав убийцу, им не придется раскрывать, как они его нашли! — Джейн выбросила руку к ключу зажигания, и в ее голосе прозвучало раздражение: — Мне-то что до этого!

Гаррод перехватил ее кисть. Секунду она сопротивлялась, потом их губы нашли друг друга, дыхание смешалось. Гаррод, без особого, впрочем, успеха, пытался думать в двух направлениях. Если предположение Джейн справедливо — а как секретарь Маннхейма она имеет доступ к секретным данным, — то сразу проясняется многое из того, что не давало ему покоя… Но эта кожа, эти губы — именно такими он представлял их, упругая грудь отвердела под его ладонью, давила на пальцы.

Они разжали объятия.

— Помнишь тот день, когда я увидел тебя в Мейконе? — спросил он.

Она кивнула.

— Я специально прилетел из Вашингтона — просто в надежде тебя встретить…

— Я знаю, Эл, — прошептала она. — Я говорила себе — это самообман, этого не может быть, но я знала…

Они снова поцеловались. Когда он коснулся шелковистой кожи ее колен, они на мгновение раздвинулись и снова сошлись, крепко сжав его пальцы.

— Вернемся в гостиницу, — сказала она.

По дороге в город, несмотря на вожделение такой силы, какой ему еще не приходилось испытывать, выработанная годами привычка заставляла его снова и снова думать о мотивах Миллера Побджоя. И в ее спальне, когда они завершили ритуал раздевания друг друга, в его мозг все еще вторгались новые мысли — об Эстер, о бдительных черных дисках, о часто повторяемых словах: «Ты холоден, как рыба, Элбан».

И когда они соединились на прохладных простынях, он почувствовал, как его телом овладевает губительное напряжение. Пауза между тем, первым, моментом в автомобиле и этим оказалась слишком длинной.

— Расслабься, — прошептала в темноте Джейн, — люби меня.

— Я расслаблен, — сказал он с растущим чувством панического страха. — И я люблю тебя.

В этот момент Джейн, мудрая Джейн спасла его. Ее палец заскользил вниз вдоль позвоночника, коснулся поясницы, и в тот же миг сверкающий гейзер страсти забил в нем, сотрясая тело. Ощущение это поднималось толчками к высшей точке, к взрыву наслаждения, которое она разделила с ним и которое уничтожило всю его скованность, все его страхи.

«Пусть теперь бросают атомную бомбу, — подумал он, — мне все равно».

А через мгновение они смеялись, сначала беззвучно, потом по-детски, заливисто, не в силах остановиться. И в последующие часы возрождение Гаррода было окончательно завершено.

Глава 12

На следующее утро Гаррод позвонил домой, хотя и знал, что Эстер — из-за разницы во времени — еще спит. Он оставил для нее короткое сообщение: «Эстер, в дальнейшем я не смогу носить твои диски. Когда присланный тебе сегодня комплект прекратит свое действие, тебе придется найти другой выход из положения. Это касается всего — не только дисков. Мне жаль, но так получилось».

Отвернувшись от экрана, он почувствовал огромное облегчение: наконец-то решился. Только за завтраком, сидя один в своей комнате, он стал размышлять, правильно ли выбрал время для звонка. С одной стороны, и это хорошо, он позвонил, как только проснулся, потому что им владела непоколебимая решимость освободиться, причем немедленно. Но в нем жил и другой Гаррод, который, если судить по прежним поступкам, умышленно позвонил бы в такой час, чтобы не встретиться с Эстер с глазу на глаз. Мысль эта расстроила Гаррода. Со смутной надеждой изгнать ее он принял душ и вышел из ванной освеженным. Непривычное тепло поселилось где-то внутри, тело стало бодрым и легким.

«Я выздоровел, — думал он. — Это длилось чертовски долго, но в конце концов я пережил приступ безумия, который меня исцелил».

На рассвете Джейн неожиданно сказала, что им лучше расстаться и остаток ночи провести каждому в своем номере. Теперь он остро ощутил, как не хватало ее все это время. Он решил позвонить ей, как только оденется, но тут раздался мелодичный сигнал видеофона. Гаррод быстро подошел к аппарату и включил экран.

Звонил Миллер Побджой. Его лицо лоснилось, как только что вылупившийся каштан.

— С добрым утром, Эл. Надеюсь, хорошо спали.

— Великолепно провел ночь, спасибо. — О сне Гаррод счел за благо не поминать.

— Отлично! Хочу сообщить вам нашу программу на сегодня…

— Сначала я сообщу вам мою, — перебил его Гаррод.

— Через несколько минут я звоню своему управляющему по связям с общественностью и велю ему довести до всеобщего сведения, что проводимое здесь расследование есть чистое надувательство, что остатки автомобиля Уэскотта не содержат никаких улик и что я отказываюсь от участия.

— Остановитесь, Эл! Канал может прослушиваться.

— Надеюсь на это. Хорошая утечка информации обычно более эффективна, чем прямое заявление.

— Не предпринимайте ничего до нашей встречи, — хмуро сказал Побджой. — Я буду у вас через двадцать минут.

— Даю вам четверть часа. — Гаррод выключил экран, закурил и, медленно пуская кольца дыма, принялся анализировать сложившееся положение. Две причины побуждали его остаться в Огасте. Первая и главная: Джейн, по-видимому, пробудет здесь еще какое-то время. Вторая причина заключалась в том, что он оказался впутанным в тайну и не хотел уезжать, не распутав ее до конца. Если он заставит Побждоя допустить его до настоящего расследования, он сможет удовлетворить свое любопытство, остаться с Джейн и в то же время получить превосходный предлог для Эст… Гаррод закусил губу. Больше не нужно объяснять что-либо или оправдываться перед Эстер. Отныне и навсегда.

— Итак, мистер Гаррод, — сказал Побджой, тяжело опускаясь в кресло. — Что все это значит?

Гаррод отметил возврат Побджоя к официальному обращению и улыбнулся.

— Я устал играть в игры, вот и все.

— Не понимаю. О каких играх вы говорите?

— О тех, в которых вы используете мое имя и мою репутацию, чтобы внушить публике, что имеются какие-то улики, извлеченные из остатков машины сенатора, в то время как мы оба прекрасно знаем, что подобных улик не существует.

Побджой взглянул на него поверх сложенных домиком пальцев.

— Вы не докажете этого.

— Я довольно доверчив, — спокойно сказал Гаррод. — Меня легко провести — но только один раз. У меня нет необходимости доказывать правоту своих слов. Вместо этого я хочу поставить вас в положение, при котором вы будете вынуждены доказывать правоту ваших.

— С кем вы говорили?

— Вы недооцениваете меня, Побджой. Известно, что политики чертовски глупо лгут, когда их загоняют в угол, но им верят лишь люди, незнакомые с фактами. Я не из их числа. Всю вашу пантомиму я наблюдал, сидя в первом ряду. А теперь скажите мне, кто убил сенатора Уэскотта?

Побджой хмыкнул.

— Откуда вы взяли, что я знаю?

Гарродом овладело искушение назвать Джейн Уэйсон — в конце концов он сможет вознаградить ее за потерю работы суммой, многократно превышающей мыслимый заработок секретаря за всю его жизнь. Но он решил завершить это дело один.

— Вы знаете, потому что изо всех сил пытались убедить всех, что я, вовсе не способный вам помочь, могу решить эту задачу. Вы нашли убийцу, но ваш метод начинен слишком большой дозой политического динамита, чтобы его можно было раскрыть.

— Чушь. Вы можете хотя бы представить себе подобный метод? — Побджой говорил язвительно и небрежно, но что-то неуловимое в тоне, которым он произнес последнюю фразу, вдруг подстегнуло Гаррода. Глубоко в сознании шевельнулась догадка. Он отвернулся и помешкал, закуривая очередную сигарету, чтобы скрыть лицо от Побджоя и одновременно выиграть время.

— Да, — сказал он, пока мысль лихорадочно искала решение.

— Я могу представить себе такой метод.

— Например?

— Незаконное использование ретардита.

— Это просто туманное утверждение общего характера, мистер Гаррод, отнюдь не метод.

— Что ж, буду конкретнее. — Гаррод сел напротив Побджоя и, чувствуя прилив уверенности, посмотрел прямо в глаза полицейскому. — Медленное стекло уже используется на спутниках, и обычный человек, даже рядовой член пресловутой Лиги защиты частной жизни, не имеет ничего против, потому что записанная информация передается на землю по телевизионным каналам, и никто не верит, что когда-нибудь будет создана телевизионная система, способная показать на экране переданное из космоса изображение столь малого находящегося на Земле предмета, как человек. Удаленность орбиты делает это невозможным.

— Продолжайте, — настороженно сказал Побджой.

— Но разрешающая способность медленного стекла столь велика, что при благоприятных атмосферных условиях и надлежащей оптике, имея компенсаторы турбулентности и тому подобное, можно следить за движением людей и автомобилей. Необходимо только спустить стекло с орбиты для непосредственного считывания информации в лаборатории. Для этого достаточно небольшой транспортной ракеты-автомата — по существу, просто торпеды, которой спутник-матка выстрелит на Землю в заранее определенную зону.

— Неплохая идея. А вы подумали, во что это обойдется?

— В астрономическую сумму, но расход, вполне оправданный при некоторых обстоятельствах. К таковым можно отнести крупные политические убийства.

Побджой опустил голову и закрыл лицо руками, с минуту посидел молча, потом заговорил сквозь пальцы.

— Эта мысль приводит вас в ужас?

— Это самое массовое вторжение в частную жизнь, о котором кто-либо слышал.

— Вчера на пути в Бингхэм вы сказали что-то о резком падении преступности, которое граждане получили взамен утраты некоторых прав.

— Я помню, но эта новая мысль означает такую степень утраты прав, когда человек не сможет быть уверен, что он один, даже находясь на горной вершине или в центре Долины Смерти.

— По-вашему, правительство Соединенных Штатов станет тратить миллионы долларов только для того, чтобы наблюдать семейный пикник?

Гаррод покачал головой.

— Вы признаете, что я прав?

— Нет! — Побджой вскочил на ноги и подошел к окну. Глядя на вертикали городского пейзажа, он добавил более спокойным тоном: — Если… Если бы такое и было правдой, мог бы я это признать?

— Но будь я прав, вы оказались бы в любопытном положении, когда имя убийцы Уэскотта известно, но способ, которым эта информация получена, не может служить доказательством преступления. И вам пришлось бы искать другое доказательство или нечто на него похожее.

— Вы уже упоминали об этом, мистер Гаррод, но такова, грубо говоря, ситуация, в которой мы могли бы оказаться. Меня интересует другое: вы все еще намерены предать гласности ваше предположение?

— Как вы сами сказали это всего лишь предположение.

— Но способное принести немало… — Побджой тщательно выбирал слово, — …вреда.

Гаррод встал и тоже подошел к окну.

— Я мог бы отказаться от своего намерения. Как изобретатель медленного стекла, я чувствую себя в какой-то степени ответственным… Кроме того, я не люблю оставлять задачу нерешенной.

— Значит вы согласны остаться членом экспертной группы?

— Ни в коем случае! — сказал Гаррод с живостью. — Я хочу заняться настоящим расследованием. Если вам известен преступник, мы должны найти способ доказать его преступление.

Через десять минут Гаррод был в номере Джейн Уэйсон, в ее постели. После того как еще одно слияние тел закрепило его новый контакт с жизнью, он, несмотря на секретность, дал понять Джейн, что все ее подозрения о Побджое оправдались.

— Я так и думала, — сказала она. — Джон ничего не говорил мне, но я знаю, что он пытается разгадать их тайну.

— Так он еще не знает? — Гарроду не удалось скрыть хвастливых ноток. — Он, верно, не нашел правильного подхода к Побджою.

— Я работаю с Джоном достаточно давно, чтобы понять, что он всегда и ко всему находит единственно правильный подход. — Она приподнялась на локте и посмотрела на Гаррода сверху. — Если уж он не смог найти…

Гаррод засмеялся, увидев задумчивое выражение ее глаз и легкую морщинку, исказившую лоб Джейн.

— Забудь об этом, — сказал он беззаботно и привлек к себе тело, ставшее таким знакомым.

Глава 13

Капитан Питер Реммерт с самого начала не скрывал своей неприязни к вмешательству Гаррода. Был он человеком неуравновешенным, легко поддающимся переменам настроения, иногда скупым на слова, в другое время говорливым не в меру, фонтанирующим в совершенно неуместной книжной манере. Однажды за кофе он сказал Гарроду: «Благодаря выравниванию материального благополучия богатый любитель, на досуге занимающийся расследованием убийства, уже не вызывает доверия. Он исчез даже со страниц дешевых детективных книжонок. Зенит славы людей такого рода пришелся на первую половину века, когда ненормальность их положения была непонятна бедняку. Простому человеку богач представлялся существом непостижимым, способным от нечего делать превратиться в сыщика». Считая это расследование делом утомительным и притом безнадежным, капитан тем не менее честно выполнял свой долг. Знал он немного. Его и небольшую группу помощников привели к присяге о неразглашении тайны, после чего им сообщили имя некоего человека и его адрес в Огасте. От них требовалось доказательство причастности подозреваемого к убийству сенатора Уэскотта.

Звали этого человека Бен Сала. Итальянец по происхождению, сорока одного года, имел скромное дело по оптовой торговле моющими и дезинфицирующими средствами, жил с женой в небольшом доме в западной части города, где селились люди среднего достатка. Детей у них не было, и второй этаж они сдавали пятидесятилетнему холостяку Мэтью Маккалафу, служившему шофером в местной транспортной компании.

Следуя принятому порядку, Реммерт запросил сведения об итальянских родственниках Салы, но никаких связей с мафией не обнаружил. Поскольку капитан получил указание к подозреваемому непосредственно не обращаться, то расследование могло закончиться, практически не начавшись. Но тут стало известно еще об одной смерти. На следующее утро после гибели сенатора Уэскотта Мэтью Маккалаф, жилец Салы, скончался от сердечного приступа, когда садился в автобус.

Это совпадение привлекло пристальное внимание группы Реммерта лишь через несколько часов, после чего полицейские сочли его удобным предлогом для визита в дом Салы. Однако в это время стали известны результаты опроса мониторов из медленного стекла, установленных дорожной службой. Новые данные явились для Реммерта неприятным сюрпризом. Ему было приказано изобличить Салу в убийстве сенатора, и мониторы действительно показали, как старый, потрепанный фургон подозреваемого за несколько часов до убийства отъехал от его дома и направился к Бингхэму, а через несколько часов после убийства вернулся обратно тем же маршрутом. Однако в полученных сведениях был изъян. Запечатленные стеклом картины ясно свидетельствовали, что за рулем фургона сидел Мэтью Маккалаф — человек, умерший естественной смертью спустя несколько часов.

И он был один.

— Это позволило нам войти в дом Салы и все тщательно осмотреть, — сказал Реммерт. — Мы как бы выясняли личность Маккалафа, но на самом деле пытались найти улики против хозяина.

— Нашли что-нибудь? — Гаррод не отрывал глаз от экрана с изображением фасада дома.

— Ничего. Виновным оказывался Маккалаф.

— Не слишком ли это удобно? Большая удача — я говорю о его скоропостижной кончине.

Реммерт фыркнул.

— Если это удача, я, пожалуй, предпочту оставаться неудачником лет до ста. — Вы прекрасно понимаете, что я имел в виду, Питер. Если Сала — убийца., то сложившееся положение ему на руку: человек, на которого он свалил вину, замолчал на следующее же утро.

— Бен Сала не сваливал вину на Маккалафа — это делаю я. В любом случае мне не понятен ход ваших мыслей. Предположим, убийца — Бен Сала. Смерть жильца неминуемо привлечет к дому внимание полиции. Зачем ему это нужно? Кроме того, что бы ни говорил Побджой, Сала не убивал сенатора. Тому есть доказательства.

— Посмотрим их.

Реммерт громко вздохнул, но переключил проектор на быструю перемотку. Пейзажное окно, установленное в коттедже напротив дома Салы, позволило снять голофильм, охватывающий жизнь подозреваемого за весь предыдущий год. Полученная информации была занесена и в ретардитовое устройство памяти, но, поскольку медленное стекло не позволяет возвращаться к старым кадрам, для практической работы использовался обычный голографический фильм.

На экране появилось изображение дома Салы, каким он был год назад, при установке пейзажного окна. Обычный двухэтажный дом с эркером на первом этаже, подпирающим небольшой балкон. Ухоженный палисадник. К основному строению примыкает гараж, его фасад — на одном уровне с домом. Заглянуть внутрь гаража можно только через окна в верхней части ворот.

Реммерт прокручивал фильм, время от времени останавливаясь, чтобы показать Гарроду, как Бен Сала и Маккалаф ходят и выходят. Бен Сала оказался невысоким плотным мужчиной с черными кольцами волос вокруг блестевшей, как начищенный ботинок, лысины. Маккалаф был повыше ростом и слегка сутулился. Серые волосы он зачесывал назад, открывая длинное унылое лицо. Комнату свою покидал редко.

— Маккалаф не слишком похож на политического убийцу высокого ранга, — заметил Гаррод. — Что не скажешь о Сале.

— Кроме внешности, вам нечего поставить ему в вину, — сказал Реммерт, останавливая кадр. Сала работал в саду. Рубаха натягивалась на тучном животе итальянца. — У него пикническое сложение.

— Какое?

— Пикническое. Пикниками называют тучных, низкорослых, коренастых мужчин, которые нередки среди психически неуравновешенных убийц. Но точно такое же сложение характерно для многих ни в чем не повинных людей.

Замелькали новые сцены, выхваченные из реки времени. Бен Сала и его жена, тоже темноволосая, ссорятся, едят. Спят, читают, иногда занимаются грубоватой любовной игрой, в то время как меланхоличное лицо Маккалафа одиноко маячит у окон второго этажа. В одно и то же время Сала уезжал по делам и возвращался в белом «пикапе» последней модели. Наступила зима, пошел снег. Бен Сала стал ездить в потасканном грузовичке пятилетней давности.

Гаррод поднял руку, подавая знак остановить фильм.

— Разве дела Салы пришли в упадок?

— Вовсе нет. Он оказался умелым дельцом — для своего уровня, конечно.

— Вы спрашивали, почему он стал пользоваться старой машиной?

— Представьте, спросил, — сказал Реммерт. — При прежних методах расследования такие факты оставались незамеченными, но во время просмотра ретардитовой записи они бросаются в глаза.

— Что он вам ответил?

— Бен Сала все равно собирался продавать свой «пикап» через полгода, но тут кто-то предложил ему хорошую цену. Он сказал, что просто не мог отказаться от удачной сделки.

— Вы спросили, сколько он получил за машину?

— Нет. Не счел существенным.

Гаррод сделал пометку в блокноте и попросил продолжать. Снег растаял, уступил место зелени весны, а та — ярким цветам лета. В первые дни осени на крыше гаража появился кусок синего брезента. Был он большим, во всю крышу, да еще над воротами свесился край, закрыв окна.

— Зачем это? — Спросил Гаррод, останавливая кадр.

— Крыша протекла.

— По-моему, крыша была крепкой.

Реммерт вернулся немного назад. На кровле в нескольких местах открылась поврежденная черепица. Еще на пару дней в прошлое — крыша снова была исправной.

— Несколько неожиданно, вы не считаете? — спросил Гаррод.

— В начале сентября прошли ураганы. Бен Сала собирается строить новый гараж, поэтому не захотел основательно ремонтировать крышу.

— Все одно к одному, комар носа не подточит.

— Что вы имеете в виду?

— Пока не знаю. Взгляните, как небрежно болтается край брезента над фасадом гаража. А ведь в остальном хозяйство Салы в полном порядке.

— Может быть, так дождь не заливает ворота. — Реммерт начал проявлять нетерпение, видя, как Гаррод делает очередную пометку. — Да и что можно извлечь из этого наблюдения?

— Возможно, и ничего. Но если живешь с медленным стеклом столько, сколько я, оно меняет взгляд на вещи. — Гаррод внезапно осознал, что выражается напыщенно. — Извините, Питер. Есть еще что-нибудь интересное между этим моментом и ночью убийства?

— Я не нашел, но, может быть, вы…

— Давайте последнюю ночь, — сказал Гаррод.

Было темно, когда щит ворот поднялся и скользнул внутрь — так втягиваются самолетные закрылки. Фургон осторожно выехал из гаража, и ворота автоматически закрылись. Включились электронно-оптические усилители, изображение стало ярче. Реммерт остановил кадр: за рулем сидел Маккалаф. Он надвинул на лоб шляпу, но не узнать его длинное печальное лицо было невозможно.

— Дорожные мониторы зафиксировали его движение до северной границы города, — сказал Реммерт. — Теперь обратите внимание на гараж — брезент откинут, и можно заглянуть внутрь.

Он включил быструю перемотку, а когда цифровой индикатор в углу экрана показал, что прошло полчаса, снова перевел проектор на нормальную скорость. Темные квадраты гаражных окон залил белый свет. За окнами двигался человек. Он был коренаст и черноволос — без сомнения, Бен Сала.

Пока хозяин наводил порядок в гараже, Реммерт нажал на кнопку, включая запись показаний подозреваемого:

— Ну, значит, к семи Мэт вернулся. Серый весь и руку левую все тер — болела, что ли. Его, говорит, на сверхурочные просили выйти. Так-то он все на автобусе ездил, у него проезд бесплатный, но тут у меня фургон попросил. Потому, сказал, устал очень, не хочу, сказал, пешком до автобуса. Ну, я дал ему машину, он и поехал. Часов одиннадцать было. Я потом еще в гараже поработал и спать лег. Слышал, он ночью приехал, а когда — не знаю, на часы не смотрел, наутро он, как всегда, на работу ушел, и больше я его живым не видел.

Реммерт выключил запись.

— Что скажете?

— Что вы скажете?

— Показание как показание. Я таких тысячу слышал.

Гаррод не сводил глаз с экрана, где изображение Салы все еще мелькало за окнами гаража.

— Да, говорит он не очень гладко, но все же…

— Все же?

— Бен Сала умудрился втиснуть в очень короткую речь колоссальный объем информации — все по существу, все логично, в продуманном порядке. В тысяче снятых вами показаний, Питер, сколько было таких, которые не содержали ни одного лишнего слова?

— Тяжесть изобличающих улик растет, — едко сказал Реммерт. — Бен Сала понимает — его могут заподозрить в убийстве, вот он и выбирает слова. Мы опрашиваем множество людей, чей английский небезупречен, но они могут рассказать больше, чем иной профессор университета. Вы не замечали, что в сценах допроса в детективных фильмах какой-нибудь бандюга из трущоб всегда получает лучшие реплики? Талант сценариста раскрепощается, когда он может хоть на время наплевать на все эти «будьте любезны» и «с вашего позволения».

Гаррод подумал с минуту.

— А что, если…

Реммерт не слушал.

— Как-то в прошлом году я допрашивал одного парня. Он обвинялся в непредумышленном убийстве. Я спросил его, зачем он это сделал. Знаете, что он ответил? Он сказал: «Откроешь газету, а там молодые только и делают, что занимаются благотворительностью и безвозмездным трудом на пользу общества. Вот я и захотел показать им всем, какие среди нас есть выродки». Такого я и в кино не встречал.

— Послушайте, — сказал Гаррод, — ведь я смотрю этот фильм впервые, так?

— Так.

— Упрочится ли моя репутация в ваших глазах, если я предскажу кое-какие события, которые мы увидим на экране чуть позже?

— Смотря какие.

— Хорошо. — Гаррод показал на экран. — Обратите внимание, брезент на крыше гаража откинут, и через окна можно заглянуть внутрь. Так вот, я предсказываю, что после возвращения фургона край брезента снова опустится и закроет окна.

— И что из этого следует? Мы уже видели — Маккалаф уехал, а Бен Сала остался в гара… — Реммерт замолчал, наблюдая, как фургон подъезжает к гаражу. Радиосигнал открыл ворота, и машина исчезла в темной глубине. Когда ворота закрывались, какая-то деталь запорного механизма зацепила свободный конец брезента и потянула его вниз. Край брезента упал и закрыл окна.

— Это было неплохо, — признался Реммерт.

— Мне тоже так кажется.

— Но такие догадки невозможны, если за ними не стоит теория. В чем она?

— Я вам отвечу, но сначала мне нужно выяснить еще одно обстоятельство, — сказал Гаррод. — Чтобы самому убедиться в справедливости этой теории.

— Что вы хотите узнать?

— Сколько Бен Сала получил за свой «пикап».

— Пойдемте ко мне в кабинет, здесь нет терминала. — Реммерт посмотрел на Гаррода, не скрывая удивления, но от вопросов воздержался. Он сел за клавиатуру и сделал запрос — терминал был связан с центральным компьютером полицейского управления на другом конце города. Через секунду раздался писк, и Реммерт оторвал полоску с рулона фотопринтера.

Взглянув на текст, он удивился еще больше.

— Тут сказано, что Бен Сала получил от перекупщика полторы тысячи долларов.

— Не знаю, как вы, — сказал Гаррод, ощущая в груди знакомые ликующие удары сердца, — но, будь этот «пикап» моим, я бы не задумываясь отклонил такое предложение.

— Чертовски дешево, согласен. Отсюда следует, что Бен Сала в своих показаниях несколько отклонился от истины. Не понимаю, почему деловой человек с хваткой, по существу, за бесценок отдает хорошую машину и покупает развалюху.

— Если хотите, я расскажу вам, как было дело. — И Гаррод приступил к изложению своей теории.

Получив сигнал, что настало время действовать, Бен Сала, испугался. Он надеялся, что о нем забыли, но теперь, когда пришел приказ, у него не оставалось выхода: неповиновение каралось смертью — скажем, от взрыва бомбы, заложенной в очередную партию стирального порошка. Во всяком случае, план убийства был продуман столь тщательно, что Бен Сала почти не рисковал.

В качестве первого шага ему надлежало обзавестись дешевым грузовичком типа «бурро», выпущенным фирмой «Дженерал моторз» четыре года назад и почти сразу же снятым с производства. Главное свойство этой машины, которым Бен Сала собирался воспользоваться, заключается в том, что все ее окна сделаны из обычного плоского стекла, а ветровое стекло может поворачиваться на оси для доступа воздуха. Бен Сала, впрочем, интересовался не вентиляцией, а возможностью смотреть через щель наружу.

Он продает свой «пикап» и покупает «бурро». Достать такую модель было нелегко. Пришлось довольствоваться машиной в неважном состоянии, но она его устраивала. Бен Сала пригнал фургон домой, стал использовать его для обычной повседневной работы и приступил к осуществлению очередных этапов плана. В первую же ветреную ночь он прошел в гараж через кухню и, орудуя в полной темноте, расшатал изнутри несколько черепичин. Через пару дней он покрыл крышу куском брезента — казалось бы, первым попавшимся ему в кладовке, но на самом деле тщательно скроенным для выполнения ответственной задачи. Теперь внутренность гаража не просматривалась пейзажным окном, установленным в доме напротив, и Бен Сала мог спокойно собирать лазерную пушку, детали которой присылали ему по почте. Одновременно он начал реализацию самой, пожалуй, тонкой части всей операции.

Упрощенная конструкция фургона позволяла легко удалить ветровое стекло и заменить его панелью из ретардита. Куда труднее было заставить Мэтью Маккалафа чуть ли не час просидеть на месте водителя, хотя его и выбрали на эту роль из-за неповоротливого ума. Бен Сала решил и эту проблему. Он сказал Маккалафу, что у «бурро» случилась поломка рулевого привода и он собирается сам его отремонтировать. Маккалаф, который все равно проторчал бы это время у своего окна, согласился посидеть в машине и покрутить рулевое колесо, когда Бен Сала давал команду. Маккалаф даже надел шляпу на тот случай, если в гараже будут гулять сквозняки.

Все это могло сорваться, когда Маккалаф влез в кабину и закрыл дверцу, но он не заметил, что видит гараж не таким, каким он действительно был в тот вечер, а Бен Сала предусмотрительно все это время оставался под машиной. Передние колоса фургона стояли в лужах густого масла и легко поворачивались. Бен сала заблаговременно прохронометрировал маршрут выезда из города, очень, кстати, простой, без единого перекрестка, и теперь Маккалаф крутил руль в соответствии с заранее продуманной программой.

Зарядив панель медленного стекла изображением Маккалафа, Бен Сала снизил скорость излучения ретардита почти до нуля и убрал панель до поры до времени. В другую ночь он вынул стекла из закрытых брезентом окон, заменил их ретардитом и в течение часа возился в гараже. Эти ретардитовые панели он также вынул, снизил их скорость излучения и припрятал. Теперь Бен Сала был полностью готов совершить запланированное убийство со стопроцентным алиби.

Получив шифрованное послание, предписывающее продолжать операцию, он первым делом подмешал в вечерний чай Маккалафа сильное снотворное. Это было необходимо, чтобы жилец не маячил у окон в то время, когда он, как предполагалось, уехал в фургоне на сверхурочную работу. Затем Бен Сала убедился, что ворота гаража закрыты брезентом, и положил собранную лазерную пушку в фургон. Установив ретардитовые панели вместо окон гаража и ветрового стекла «бурро», он увеличил их скорость излучения до нормальной, сел в машину и поехал к Бингхэму.

Именно на этой стадии сыграла роль уникальная конструкция «бурро», поскольку в обычной машине Бен Сала не видел бы дороги. Он повернул ветровое стекло таким образом, чтобы снизу между ним и рамой образовалась узкая щель, через которую можно смотреть. Резко ограниченное поле зрения сильно затрудняло управление машиной. Появилась и непредвиденная опасность: шум двигателя и ощущение движения контрастировали с застывшим видом гаража в ретардитовом стекле, вызывая головокружение и тошноту. Однако за городом, вне досягаемости ретардитовых мониторов, Бен Сала мог расширить щель и вести фургон с относительными удобствами. Он замедлил излучение ветрового стекла почти до нуля, чтобы сохранить запасенное изображение Маккалафа для обратного пути по городским улицам. Контрольные пластины на любом встречном автомобиле зафиксировали бы неподвижного Маккалафа за рулем, но условия автострады почти не требуют движений от водителя. Впрочем, все эти предосторожности вряд ли были нужны, поскольку следствие, как предполагалось, никогда не смогло бы заподозрить истинного убийцу. Просто общий план операции предусматривал резервные линии защиты.

На выбранном для убийства месте Бен Сала установил пушку. Прошло немного времени, и по рации ему сообщили о приближении автомобиля сенатора. Когда машина спустилась в низину, Бен Сала превратил ее и водителя в груду раскаленного потрескивающего шлака.

Отъехав несколько миль, он остановился и зарыл в землю пушку. Остаток пути прошел гладко, и Бен Сала вернулся в гараж задолго до рассвета. Тщательно продуманный и не вызывающий подозрения трюк с болтающимся куском брезента позволил ему закрыть окна гаража, как только фургон въехал в ворота. Сала тут, же вынул ретардитовые панели из ворот и из автомобиля и заменил их обычным стеклом. Затем «щекотателем» разрушил кристаллическую структуру ретардита и тем самым навсегда уничтожил молчаливого свидетеля своего преступления. Для пущей предосторожности он разбил панели на мелкие куски и сжег их в печи в подвале дома.

Оставалось осуществить значительную часть плана. Бен Сала поднялся в комнату Маккалафа, снял его шляпу и повесил на обычное место на двери. Затем вынул из кармана флакон специально приготовленного тромбогенного яда, который он получил заблаговременно от организаторов убийства. Маккалаф все еще спал под воздействием снотворного и не проснулся, когда Бен Сала втирал бесцветную жидкость в кожу на левом локте. Выбранное место означало, что Маккалаф умрет от массированной эмболии приблизительно через четыре часа.

Удовлетворенный ночной работой, Бен Сала выпил стакан молока, съел бутерброд и отправился в спальню, где его ожидала супруга.

— Вы сочинили действительно грандиозную теорию, — сказал Реммерт после паузы.

Гаррод пожал плечами.

— Да, у меня есть опыт в этом деле. Впрочем, объясняя все наблюдаемые факты, данная теория страдает одним крупным недостатком.

— Слишком сложна. Не соблюден принцип бритвы Оккама.

— Нет, в наше время план убийства не может быть простым. Дело в другом: я не вижу, как мы сможем продемонстрировать ее истинность. Вы, безусловно, найдете свежие царапины на оконных рамах гаража и окантовке ветрового стекла фургона, но это ровным счетом ничего не доказывает.

— Можно собрать остатки ретардита в печи.

— Согласен. Но разве закон запрещает сжигать медленное стекло?

— Неужели нет? — Реммерт ударил кулаком по лбу, как бы пытаясь выудить что-то из памяти. Демонстрация сарказма. — Хотите поехать в дом Салы? Посмотреть все своими глазами?

— Поехали.

В сопровождении еще одного полицейского они отправились в западную часть города. Солнце было уже высоко, по синеве неба плыли облака, вызывая игру теней на стенах аккуратных домиков. Автомобиль взобрался на холм и остановился у белого строения. Гаррод почувствовал возбуждение, узнав жилище Салы. Глаза скользили по знакомым деталям дома, сада, гаража.

— Похоже, все спокойно, — сказал он. — Кто-нибудь дома?

— Вряд ли. Бен Сала получил разрешение заниматься своим делом, но у нас есть ключи, и он сказал, что мы можем приходить в любое время. Он чертовски услужлив.

— В его положении он должен изо всех сил помогать нам повесить это убийство на Маккалафа.

— Вас, очевидно, больше всего интересует гараж?

Реммерт достал ключ и отпер ворота. В гараже пахло краской, бензином и пылью. Гаррод обошел помещение, осторожно беря в руки пустые банки, старые журналы и прочий разбросанный в беспорядке хлам и возвращая каждый предмет на место. Он ловил на себе насмешливые взгляды полицейских, но не хотел уходить.

— Не вижу масляных пятен на полу, — сказал Реммерт. — Как он поворачивал колеса?

— А вот как, — Гарроду помогла память. Он показал на два глянцевитых журнала со следами протекторов на обложках и мятыми страницами. — Старый прием — вы наезжаете передними колесами на такой журнал, и они легко поворачиваются.

— Но это не доказательство.

— Для меня — доказательство, — упрямо сказал Гаррод.

Реммерт закурил сигарету, Агню — так звали второго полицейского — трубку, и оба детектива вышли на улицу, где дул порывистый ветер. Минут десять они курили, тихо переговариваясь, затем начали поглядывать на часы, показывая, что приближается время второго завтрака. Гаррод тоже думал об этом — они с Джейн условились позавтракать вместе, — он чувствовал: либо он сделает решающее открытие именно сейчас, осматривая гараж с той ясностью восприятия, какую дает только первое знакомство с новым местом, либо вообще не решит этой загадки.

Агню выколотил трубку с легким щелкающим звуком и пошел к машине. Реммерт сел на низкую ограду, окружавшую сад, и принялся с повышенным интересом следить за облаками. Гаррод в последний раз обошел гараж и у стены, примыкающей к дому, увидел осколок стекла. Он опустился на колени и простейшим приемом — проведя пальцем по тыльной стороне осколка — убедился, что стекло обычное.

Реммерт оставил в покое облака.

— Что-нибудь нашли?

— Нет. — Гаррод удрученно покачал головой. — Едем?

— Конечно. — Реммерт потянул вниз воротный щит, в гараже потемнело.

Гаррод шевельнулся, собираясь встать с колен, и глаза его ухватили какое-то изображение в слабом световом круге на сухих некрашеных досках стены. Смутный силуэт крыши, призрачное дерево, раскачиваемое ветром, — все перевернуто. Гаррод посмотрел на противоположную, наружную, стену гаража и увидел яркую белую звезду, сияющую в пяти футах над полом. Он приблизился к стене и заглянул в крохотное отверстие. Тугая струя холодного воздуха ударила в глаз, вызвала слезы, но он успел заметить залитые солнцем холмы и дома, угнездившиеся в квадратах живой изгороди. Гаррод подошел к проему, наклонился под нижней кромкой полуопущенных ворот и поманил Реммерта.

— Здесь в стене небольшое отверстие, — сказал он. — Оно идет немного под углом вниз, поэтому, когда ходишь, его не замечаешь.

— Какое это имеет?.. — Реммерт наклонился и приложил глаз к отверстию. — Думаете оно достаточных размеров, чтобы мы могли извлечь из него какую-нибудь пользу?

— Конечно! Если Бен Сала действительно ходил по гаражу, внешний наблюдатель увидел бы мигающий луч света, если же вместо живого Сала здесь было только его изображение, записанное в ретардитовых окнах, этот луч не прерывался. Сколько домов отсюда видно?

— Э… Двенадцать, не меньше. Правда, некоторые очень далеко.

— Не имеет значения. Если хотя бы в одном из них есть пейзажное окно, обращенное в эту сторону, вы сможете завершить следствие еще до ужина. — Носком ботинка Гаррод выбросил найденный осколок на улицу, в неверную игру солнечных пятен. Он уже не сомневался, что ретардитовый свидетель будет найден.

Реммерт посмотрел на него и хлопнул по плечу.

— У меня в машине бинокль!

— Тащите его сюда, — сказал Гаррод. — Я набросаю схему расположения домов, которые нам могут понадобиться.

Он вытащил блокнот и снова заглянул в отверстие, но тут же понял, что никакой схемы не потребуется. Холм погрузился в тень от набежавшего облака, и даже без бинокля был виден огромный изумруд прямоугольной формы: это в одном из домов яркой зеленью горело окно, излучая скрытый в нем солнечный свет.

Глава 14

В вечернем выпуске последних известий было объявлено, что Бен Сала арестован по обвинению в убийстве сенатора Уэскотта. Гаррод был один в своем номере, выдержанном в оливково-золотых тонах: Джейн еще не закончила работу у Маннхейма. Почти час он простоял у окна, глядя на улицу с высоты двадцатого этажа, не в силах отогнать мрачные предчувствия.

Дело в том, что, вернувшись в гостиницу, он получил давно ожидаемое сообщение от Эстер. В нем говорилось: «Приезжаю в Огасту вечером, буду у тебя к девятнадцати ноль-ноль. Жди. Целую. Эстер».

С того момента, как он сообщил ей о своем решении, Гаррод мысленно торопил Эстер с ответом, горячо желая, чтобы последнее их объяснение осталось в прошлом — там ему место, но теперь, совершенно неожиданно, он испугался. Ее последние слова — «Целую. Эстер» — в контексте послания означали, что она не считает их разрыв окончательным и все еще рассматривает Гаррода как свою собственность. Предстояла долгая, мучительная, болезненная процедура.

Анализируя свои чувства, он понял, что боится собственной мягкости, почти патологической неспособности причинить боль другому, даже когда это необходимо, даже если обе стороны окажутся в выигрыше от быстрого, решительного удара. Он мог бы вспомнить десятки примеров, но рефлексирующая память подбросила ему самый ранний эпизод — десятилетним мальчишкой бегал он тогда с ватагой таких же ребят в Барлоу, городе его детства.

Юный Элбан Гаррод никогда не чувствовал себя в компании легко и отчаянно старался завоевать одобрение вожака — полного, но физически сильного мальчика по имени Рик. Случай представился, когда Элбан возвращался из школы с неким Тревором, которого не любили и потому одним из первых занесли в список для наказания. Тревор имел неосторожность с пренебрежением отозваться о Рике, и, преодолев отвращение к самому себе, Элбан донес об этом вожаку. Рик с благодарностью воспринял информацию и составил план действий. Ватага окружит Тревора в переулке, и Рик огласит официальный обвинительный акт. Если Тревор признает себя виновным, ему всыплют, а если он будет все отрицать, то тем самым назовет Рика и Элбана лжецами, за что должно воспоследовать не менее суровое наказание. Все шло прекрасно до последнего момента.

После ритуального распарывания ширинки, что неизменно порождало в противнике психологический дискомфорт, Тревора прижали к стене. Рик грозно взял его за ворот. Тревор со страстью утверждал, что никогда не произносил роковых слов. В соответствии со своим туманным кодексом чести Рик на этом этапе еще не мог нанести удара. Он взглянул на Элбана, требуя, чтобы тот подтвердил обвинение.

— Ну, говорил он или нет?

Элбан посмотрел на презренного Тревора, увидел ужас и мольбу в его глазах и дрогнул. Превозмогая страх, он сказал:

— Нет, я ничего не слышал.

Рик отпустил пленника и тот умчался, как заяц. Затем сбитый с толку вожак повернулся к Элбану, и тут его растерянность сменилась презрением и яростью. Он наступал на Гаррода, размахивая кулачищами. Десятилетний Элбан принял наказание почти с облегчением — ведь ему не пришлось совершить насилие над другим.

Имея такой опыт прошлого и не располагая поддержкой Джейн, он допускал возможность — пусть ничтожную, — что Эстер найдет способ заставить вернуться к ней и снова стать преданным мужем. От этой мысли его бросало в холодный пот. Прижав лоб к оконному стеклу, он смотрел вниз на маленькие разноцветные коробочки автомобилей и еще меньшие крапинки людей. При взгляде сверху, почти под прямым углом, пешеходы теряли индивидуальность, с трудом можно было различить мужчин и женщин. «Не странно ли, — подумал Гаррод, — что каждая такая ползущая точка видит в себе центр мироздания». Чувство подавленности росло.

Он побрел в спальню, лег на постель, не сняв покрывала, и попытался задремать. Но сон не шел. Промаявшись минут двадцать, Гаррод нарушил одно из строжайших своих правил: прямо из спальни вызвал по видеофону Портстон, чтобы узнать, как идут дела. Сначала миссис Вернер дала ему сводку важнейших событий последних дней, потом он связался кое с кем из управляющих, включая Мэнстона, попросившего указаний, как реагировать на последние передачи новостей. Шикерт был в панике из-за новых срочных правительственных заказов на ретардитовый порошок. Потребность в нем растет так быстро, что даже введение в строй нового завода жидких светокрасителей не позволит удовлетворить ее в полной мере. Гаррод успокоил его и в течение часа беседовал с руководителями других отделов.

К концу бесед до прибытия Эстер оставалось менее часа, и спать уже не хотелось. Он пошел в ванную и, презрев затемнение, принял душ при полном свете. Такой беспечностью, равнодушием к мнимым наблюдателям его заразила Джейн Уэйсон. Сознавая красоту своего тела и гордясь ею, она не желала прятаться под покровом темноты даже в те часы, которые проводила с Гарродом. Мысль о Джейн вызвала прилив желания, смешанного с грустью. Жизнь с Джейн была бы так…

Гаррод впал в отчаяние, поняв, что предрекает победу Эстер уже сейчас, когда между ними не было сказано ни слова.

«Я выбрал Джейн, — повторял он себе, выходя из ванной. — Я выбрал жизнь».

Но чуть позже, когда раздался звонок, он почувствовал, что умирает. Он медленно отворил дверь. На пороге, рядом с сестрой милосердия, стояла Эстер — тщательно одетая, без румян и в больших темных очках — такие надевают, чтобы скрыть дефект глаз.

— Элбан? — сказала она мягко.

«Она старается держаться, — подумал он с грустью. — Она слепа, поэтому темные очки, но держится молодцом».

— Входи, Эстер. — Жестом он пригласил и сестру, но та, видимо, заранее получила инструкции и исчезла в коридоре, изобразив осуждение на розовом антисептическом лице.

— Спасибо, Элбан. — Эстер протянула руку, но Гаррод взял ее под локоть и подвел к креслу. Сам он сел напротив.

— Хорошо перенесла дорогу?

Она кивнула.

— Ты был совершенно прав, Элбан. Я могу ездить, несмотря на свои глаза. Пролетела же я тысячу миль, чтобы быть с тобой.

— Я… — Значение последних слов не ускользнуло от его внимания. — Удивительно, что ты решилась на это.

Эстер в свою очередь не пропустила эту фразу мимо ушей.

— Разве ты не рад мне?

— Конечно же, я рад, что ты снова бываешь на людях.

— Я не об этом спрашивала.

— Разве?

— Не об этом. — Эстер сидела очень прямо, сложив руки на коленях. — Когда ты возненавидел меня, Элбан?

— Побойся бога! Почему я должен тебя ненавидеть?

— Я задаю себе тот же вопрос. Как видно, я сделала что-то очень…

— Эстер, — сказал он твердо. — Я не питаю к тебе ненависти. — Он посмотрел на ее тонкое, строгое лицо, увидел едва заметные морщины, и сердце его сжалось.

— Ты просто не любишь меня, да?

Вот он, подумал Гаррод, тот момент, от которого зависит твое будущее. Он открыл рот, чтобы дать утвердительный ответ, столь удобно предлагаемый формой вопроса, но мозг его, казалось, оцепенел. Гаррод встал, подошел к окну и снова поглядел вниз. Безымянные песчинки, считавшие себя людьми, все еще сновали взад-вперед. «Немыслимо, — подумал он, — чтобы наблюдатель на спутнике мог отличить одного человека от другого».

— Ответь мне, Элбан.

Гаррод сглотнул слюну, тщетно пытаясь ускользнуть, но перед мысленным взором его мелькали картины, совершенно далекие от разговора. Серебряный крестик самолета-опылителя, плывущий по небу. Растерянное лицо Шикорта — завод не справляется с заказами на ретардитовую пыль. Темное поле, свечение…

Руки Эстер коснулись его спины. Он и не заметил, как она встала.

— Что ж, ты ответил, — сказала она.

— Ответил?

— Да. — Эстер глубоко и прерывисто вздохнула. — Где она сейчас?

— Кто?

Эстер засмеялась.

— Кто? Твоя любовница, вот кто. Эта шлюха с серебристой помадой.

Гаррод был поражен. Ему показалось, что Эстер сверхъестественным образом заглянула в его мысли.

— Откуда ты взяла…

— Не считай меня дурой, Элбан. Ты забыл, что носил мои диски, когда приехал сюда? Думаешь, я не видела, как смотрела на тебя эта девица Джона Маннхейма?

— Не помню, чтобы она смотрела на меня как-то особенно, — осторожно ответил Гаррод.

— Я слепа, — с горечью сказала Эстер, — но ты притворяешься еще более слепым.

Гаррод смотрел на жену, и снова его мысли уходили в сторону. «Миллер Побджой не упоминал о спутниках. Я сам назвал их в своей версии, а он только слушал и не возражал! Я знал правду с самого начала, она жила во мне, мучила меня, но я боялся взглянуть ей в лицо…»

Дверь распахнулась, и на пороге появилась Джейн.

— Я только что освободилась, Эл, и… О!

— Входи, Джейн, — сказал Гаррод. — Входи и познакомься с моей женой. Это Джейн Уэйсон, секретарь Джона Маннхейма.

Эстер приветливо улыбнулась, но посмотрела намеренно мимо Джейн, подчеркивая свою слепоту.

— Входите, Джейн. Мы только что говорили о вас.

— Я думаю, мне лучше уйти. Не хочу быть лишней.

Голос Эстер стал жестче.

— Я думаю, вам лучше остаться. Мы как раз пытаемся окончательно решить, кто здесь лишний.

Джейн вошла в комнату. Ее огромные глаза вопросительно смотрели на Гаррода. Он чувствовал, что не выдержит этой сцены.

— Говори же, Элбан. Пусть наконец все станет на свои места, — сказала Эстер.

Гаррод посмотрел на жену. Ее возраст, усталость бросались в глаза, усугубляясь контрастом с буйной молодостью Джейн. Слепая, она только что пересекла Америку, чтобы увидеть его. Из троих в этой комнате лишь она была калекой, и тем не менее она была здесь главной. Она была сильней. Она была мужественной — но слепой и беспомощной. И она ждала, повернув к нему лицо. Он должен был сделать совсем простую вещь — одним словом, как топором…

На мгновение он закрыл глаза, а когда открыл, Джейн шла к двери. Гаррод бросился за ней.

— Джейн, — сказал он в отчаянии, — дай мне подумать.

Она покачала головой.

— Полковник Маннхейм закончил свои дела в Огасте. Я зашла сказать, что улетаю с ним в Мейкон последним рейсом.

Он схватил ее за руку, но она вырвалась с неожиданной силой.

— Оставь меня, Эл.

— Я все улажу!

— Да, Эл. Также, как ты уладил… — Удар двери заглушил конец, но Гаррод знал, что последним словом фразы было слово «спутники».

Ноги подгибались, как резиновые. Он вернулся в комнату и сел. Эстер нашла его и положила руки ему на плечи.

— Мой бедный любимый Элбан, — прошептала она.

Гаррод спрятал лицо в ладони. «Нет никаких спутников, — думал он, — нет торпед, несущих с орбиты глаза из медленного стекла. Они просто не нужны. Зачем все это, если весь мир засыпают ретардитовой пылью!»

Сверхъестественное спокойствие овладело Гарродом, когда он представил себе весь механизм. Разрешающая способность кристаллической структуры ретардита столь велика, что приемлемое изображение можно получить от частицы диаметром всего несколько микрон. При этом каждая крупица стекла остается невидимой для невооруженного глаза. Сотни тонн ретардитовой пыли с различными периодами задержки сброшены на. Америку с самолетов-опылителей. Обычно форсунки в таких самолетах сообщают распыляемым частицам электрический потенциал, тогда эти частицы не падают на Землю, а притягиваются растениями. Но в данном случае микроскопические глаза из медленного стекла разбрасываются с такой высоты, что они оседают на деревьях, домах, телеграфных столбах, склонах гор, цветах, птицах, насекомых — везде и всюду. Они попадают на шляпу и платье, в тарелку, в стакан…

«Отныне, — раздался неслышный крик в голове Гаррода, — любой человек, любая организация, имея необходимые приборы, сможет узнать все обо всех! Планета превратится в один гигантский немигающий глаз, видящий все, что движется по ее поверхности. Мы все заключены под стеклянный колпак и задыхаемся, как жуки в пробирке энтомолога».

Секунда уходила за секундой, он не сознавал ничего, кроме громких ударов крови в висках. «И все это сделал… Я!»

Поднявшись, Гаррод принял на плечи немыслимый вес всей планеты. И обнаружил с бесконечной благодарностью, что может его нести.

— Эстер, — сказал он спокойно, — ты задала мне важный вопрос.

— Да? — Ее голос звучал настороженно, как будто она уже почувствовала, что он переменился.

— Мой ответ — нет. Я не люблю тебя, Эстер, и знаю теперь, что никогда не любил.

— Не говори глупостей, — сказала она с испуганной резкостью.

— Мне жаль, Эстер. Ты спросила, и я ответил. А теперь мне нужно найти Джейн. Я пришлю сюда сестру.

Размеренным шагом Гаррод вышел из комнаты — не было нужды торопиться — и спустился в номер Джейн этажом ниже. Через открытую дверь он увидел, что она собирает вещи. Склонившаяся над чемоданом фигура излучала невольную, природную чувственность, и Гаррод ощутил медленные и мощные удары сердца.

— Ты солгала мне, — сказал он с деланной суровостью. — Сказала, что летишь последним рейсом.

Джейн повернулась к нему. На щеках прозрачные ленты слез.

— Пожалуйста, отпусти меня, Эл.

— Нет, никогда.

— Эл, значит, ты…

— Да. Я покончил с тем, чего не должен был начинать. Но предстоит покончить еще кое с чем, и мне понадобится твоя помощь.

Джейн была с ним, когда он пошел в редакцию и рассказал обо всем. Она была с ним в трудные месяцы, последовавшие за вынужденным запретом производства медленного стекла насмерть перепуганным правительством. Она была с ним и в еще более трудные годы, когда выяснилось, что другие страны продолжали выпускать ретардит и конце концов засорили им все моря, океаны и самый воздух — до стратосферы. В последующие десятилетия людям приходилось мириться с повсеместным присутствием ретардитового соглядатая, и они научились жить не таясь и не стыдясь, как жили в далеком прошлом, когда знали доподлинно, что от очей бога укрыться негде.

Джейн была с ним все это время. И он любил ее, о чем узнал сам по тому хотя бы признаку, что никак не мог заметить следов старости на прекрасном ее лице. Ему она казалась лишенной возраста, неизменной, как милый образ, вечно хранимый пластиной медленного стекла.

Путешествие в эпицентр

Пролог

Мой палец лежит на черной кнопке. Улица за окном выгладит безмятежно, но на этот счет я не обманываюсь — там меня ждет смерть. Мне казалось, я готов к встрече с ней, однако теперь меня охватывает странное оцепенение. Оставив все надежды на жизнь, я все еще не хочу умирать. Подобное состояние напоминает мне состояние мужчины, чей брак разваливается (об этом я могу судить достаточно авторитетно), но у которого не хватает выдержки или инициативы для собственного романа. Такой мужчина, собравшись с духом, может смело и с вызовом глядеть в глаза другой женщине, но втайне мечтает, чтобы она сделала первый шаг, потому что, несмотря на его стремление, сам он на это не способен. Так и я трепещу в нерешительности на пороге одной из тысяч дверей, за которыми живет смерть.

Мой палец лежит на черной кнопке.

Небо тоже выглядит мирно, но кто может знать? Возможно, именно сейчас где-то там, в свинцовом океане ветров, самолет готовится высвободить из своего чрева маленькое рукотворное солнце. Или в стае ложных целей и кувыркающихся обломков носителя проходит верхние слои атмосферы боеголовка баллистической ракеты. Целый город исчезнет со мной, но пока я еще могу выдержать мысль о семидесяти тысячах смертей: лишь бы хватило времени исполнить задуманное до того, как в небе расцветет и набухнет огненная комета.

Лишь бы хватило времени нажать черную кнопку.

Левая рука висит безжизненной плетью, ручеек крови стекает в ладонь, заставляя невольно сжимать кисть, цепляться за эту жизнь. Я не могу найти отверстие в рукаве, куда вошла пуля: ткань сомкнулась вокруг него, словно перья птицы, и это кажется странным. Хотя что я понимаю в подобных делах?

Как случилось, что я, математик Лукас Хачмен, попал сюда? Это должно быть интересно — обдумать все. События последних недель, но я устал, и мне нельзя отвлекаться.

Я должен быть готов нажать черную кнопку.

Глава 1

Хачмен взял со стола лист бумаги, еще раз взглянул на текст и почувствовал, как что-то странное происходит с его лицом. Ощущение ледяного холода, возникнув у висков, медленной волной прокатилось по щекам к подбородку. Там, где проходила волна поры открывались и закрывались неровной границей, какая бывает от ветра на хлебном поле. Кожу слегка покалывало. Хачмен приложил руку ко лбу и понял, что его лицо покрылось холодным потом. «Холодный пот, — подумал он, невольно схватившись за возможность сосредоточиться на чем-то тривиальном. — Оказывается, это не просто фигуральное выражение…»

Он отер лицо и встал, ощущая необычную слабость. Лист бумаги отбрасывал солнечные лучи прямо в лицо и, казалось, светился зловещей белизной. Лукас уставился на плотно нанизанные строчки, но его сознание упорно отказывалось принимать то, что они описывали. «Господи, какой безобразный почерк! В некоторых местах цифры в три-четыре раза больше чем обычно. Очевидно, это должно говорить о слабости характера…»

Неясный цветной силуэт, что-то розовато-лиловое двинулось за дымчатой стеклянной перегородкой, отделявшей кабинет Хачмена от комнаты секретарши. Он судорожно схватил листок и, скомкав, спрятал в карман, но цветное пятно направилось не в его сторону, а к коридору. Лукас приоткрыл разделяющую их комнаты дверь и взглянул на Мюриел Барнли. Ее лицо напоминало ему настороженное лицо благонравной деревенской почтальонши, а чрезмерно пышная фигура, видимо, служила ей постоянным источником смущения.

— Ты уходишь? — спросил Хачмен первое, что пришло в голову, в который раз окидывая взглядом ее маленький, задушенный картотечными шкафами кабинетик. Рекламные плакаты бюро путешествий и горшки с цветами, которыми Мюриел пыталась его украсить, лишь усугубляли впечатление замкнутости и тесноты.

Она со сдержанным вызовом посмотрела на свою правую руку, уже вцепившуюся в дверную ручку, перевела взгляд на кофейную чашку и обернутую в фольгу плитку шоколада в левой, затем на настенные часы, показывавшие 10.30 — время, когда она обычно уходила на перерыв к другой секретарше дальше по коридору. Все это молча.

— Я просто хотел спросить, где сегодня Дон? — продолжал плести Хачмен. Дон Спейн сидел в кабинете по другую сторону от Мюриел и занимался бухгалтерскими расчетами.

— М-м-м… — Лицо Мюриел исказилось осуждающей гримасой, и только глаза за темными стеклами очков, предписанных врачом, оставались скрытыми от Хачмена. — Он будет только через полчаса. Сегодня четверг.

— А что бывает в четверг?

— В этот день он занят на своей другой работе, — уже на пределе терпения ответила Мюриел.

— А-а-а, — Хачмен вспомнил, что Спейн устроился составлять платежные ведомости для маленькой пекарни на другом конце города и по четвергам ездил сдавать работу. Как часто указывала Мюриел, вторая работа — это нарушение правил, но на самом деле главным источником ее раздражения было то, что Спейн частенько заставлял ее печатать деловые бумаги, касающиеся пекарни. — Ну ладно, беги пей кофе.

— Что я и собиралась делать.

С этими словами Мюриел вышла и плотно закрыла за собой дверь.

Хачмен вернулся к себе и достал из кармана скомканный расчет. Взяв листок за угол, он поднес его к металлической корзине и поджег с другого конца от тяжелой настольной зажигалки. Бумага неохотно разгоралась и вдруг вспыхнула с неожиданно большим количеством зловонного дыма, и в этот момент дверь в приемную Мюриел открылась. За стеклом появился серый силуэт, размытое пятно лица двинулось к его кабинету. Хачмен бросил бумагу на пол, затоптал и спрятал остатки в карман одним молниеносным движением. Секундой позже Спейн просунул голову в дверной проем и улыбнулся своей заговорщицкой улыбкой.

— Привет, Хач! — хрипло произнес он. — Как дела?

— Неплохо. — Лукас покраснел и, поняв, что это заметно, смутился еще больше. — Я хочу сказать, все нормально.

В предчувствии чего-то важного улыбка на лице Спейна стала шире. Этот маленький лысеющий неопрятный человек отличался почти патологическим стремлением знать все, что можно, о личной жизни своих сослуживцев. Предпочитал он, разумеется, информацию скандального характера, но за неимением таковой был рад любой мелочи. За прошедшие годы у Хачмена развился просто гипнотизирующий страх перед этим вынюхивающим, выспрашивающим хорьком и его терпеливой манерой вызнавать то, что его не касается.

— Кто-нибудь меня спрашивал сегодня утром? — Спейн прошел в кабинет.

— Не думаю. Можешь теперь неделю ни о чем не беспокоиться.

Спейн моментально распознал намек на вторую работу, и его взгляд на мгновение встретился со взглядом Лукаса. Хачмен тут же пожалел о своей реплике, почувствовав себя как-то замаранным, впутанным в дела Спейна.

— Что за запах? — На лице Дона отразилась озабоченность. — Где-нибудь горит?

— Корзина для бумаг загорелась. Я кинул туда окурок.

— В самом деле? Ты что, Хач? — В глазах Спейна появилось взволнованное недоверие. — Этак ты все здание спалишь.

Хачмен пожал плечами, взял со стола папку и принялся изучать ее содержимое. В папке были собраны выводы по испытаниям опытной пары ракет «Джек-и-Джилл». Все, что ему было нужно, он уже знал, но надеялся, что Спейн поймет намек и уйдет.

— Ты вчера смотрел телевизор? — с самодовольством в голосе спросил Спейн.

— Не помню. — Хачмен нарочно усердно принялся листать пачку графиков.

— Ты видел, там была такая беленькая штучка в эстрадной программе Морта Уолтерса? Она еще петь пыталась.

— Нет.

Хачмен, по правде говоря, видел певичку, о которой говорил Спейн, но не имел никакого желания вступать в бессмысленный разговор. Тем более что видел он ее довольно кратко. Он оторвал взгляд от книги и только-только заметил на экране женскую фигуру с невероятно раздутым бюстом, когда в комнату вошла Викки и с выражением крайней неприязни на лице выключила телевизор, окатив Лукаса холодным, как арктический лед, взглядом. Весь вечер он ждал вспышки, но, похоже, в этот раз Викки спокойно перегорела внутри…

— Певица! — продолжал презрительно Спейн. — Могу представить, как она пролезла на сцену! Каждый раз, когда она делала вдох, я думал, эти баллоны выскочат наружу.

«Что происходит? — пронеслось в голове у Хачмена. — То же вчера говорила Викки… Из-за чего они заводятся? И почему им что-то от меня надо? Можно подумать, это я составляю программы…»

— …Всякий раз смеюсь, когда слышу весь этот шум насчет жестокостей на экране, — продолжал Спейн. — Все это чепуха! А вот о чем будут думать дети, видя перед собой этих полураздетых девиц?

— Очевидно, о сексе, — с каменным выражением лица ответил Хачмен.

— Разумеется! — победно завершил Спейн. — А я тебе о чем говорю.

Хачмен зажмурился. «Этот… Это, стоящее передо мной, называется взрослым представителем так называемого человечества. Спаси нас, господи! Кто угодно, помогите нам! Викки устраивает сцены ревности из-за светящегося изображения в электронно-лучевой трубке… А Спейн предпочитает видеть на экране военные действия где-нибудь в Азии: измученных пытками женщин и мертвых детей у них на руках с окаймленными синевой пулевыми отверстиями во лбу… Изменит ли что-нибудь лежащий у меня в кармане обгорелый клочок бумаги? Я могу заставить нейтроны танцевать под новую музыку! Но сможем ли мы изменить наш чудовищно запутанный мир? Сможем ли прервать зловещий танец смерти?»

— …И все эти девки, которых показывают по ящику. Все они туда же! Будь я женщиной, я бы нажил целое состояние. — Спейн сально хохотнул.

— Только не на мне, — очнулся Хачмен.

— Я не твой тип, да? Недостаточно интеллектуален?

Взгляд Хачмена упал на большой отполированный булыжник, которым он прижимал к столу бумаги, и ему тут же представилась, как здорово было бы двинуть им Спейна по голове. Оправданное уничтожение вредных насекомых…

— Проваливай отсюда, Дон. Мне надо работать.

Спейн противно чихнул и вышел в смежный кабинет, прикрыв за собой дверь. Серый силуэт за стеклом застыл на несколько секунд в районе стола Мюриел. Послышался шорох бумаги, стук открываемых и закрываемых ящиков. Но вот изображение растаяло — Спейн направился к себе.

Хачмен наблюдал эту пантомиму через дымчатое стекло и наполнялся презрением к себе за то, что у него ни разу не достало смелости высказать Спейну все, что он о нем думает. «Я могу заставить нейтроны танцевать под новую музыку, но каждый раз теряюсь перед этим клещом…» Он вынул из сейфа пухлую папку с грифом «секретно» и попытался сосредоточиться над тем, за что ему платили деньги.

«Джек» представлял собой обычную ракету класса «земля-воздух» с простейшей системой наведения-управления, то есть посредством радиосигналов со стартовой позиции. Строго говоря, это была всего лишь новая модификация более ранней вестфилдской ракеты, страдающей от общего для подобных устройств недуга — потери точности управления по мере увеличения расстояния от точки запуска. Специалисты Вестфилда выступили с идеей переноса части управляющей наведением аппаратуры во вторую ракету — «Джилл», которая должна запускаться через долю секунды после «Джека». Смысл в том, что «Джилл» будет следовать за первой ракетой и сообщать данные об относительном положении «Джека» и Движущейся цели — единственный способ сохранить простоту наведения, повысив точность до уровня самонаводящихся ракет. Если все получится, система будет обеспечивать значительную дальнобойность и высокую надежность при относительно низкой стоимости. И Хачмену, как старшему расчетчику Вестфилда, было поручено разработать систему математического обеспечения, снизив количество переменных до такой степени, когда «Джек-и-Джилл» можно будет подключать к чему-нибудь не сложнее обычного прибора управления огнем.

Работа в области, далекой от квантовой механики, мало интересовала Хачмена, но фирма располагалась поблизости от родного города Викки, которая наотрез отказалась перебираться в Кембридж где Лукасу предлагали интересную работу в Кавендишской лаборатории. Собственно говоря, Викки вообще не хотела никуда переезжать, а Лукас слишком ответственно относился к браку, чтобы думать о разрыве. Над математикой элементарных частиц он работал в свободное время скорее для удовольствия, чем с какими-то серьезными целями. «Удовольствие! Доигрался… — Мысли, которые он упорно пытался загнать поглубже, неожиданно прорвались на передний план. — Мое собственное правительство… Любое правительство… Меня раздавили бы в секунду, если бы хоть кто-нибудь узнал, что лежит у меня в кармане… Я могу заставить нейтроны танцевать под новую музыку…»

Судорожно вздохнув, он выбрал карандаш и, пытаясь сосредоточиться, начал работать. После часа тщетных попыток сделать хоть что-нибудь он позвонил начальнику кинолаборатории и договорился насчет просмотра последнего фильма о стрельбовых испытаниях «Джек-и-Джилл».

Виды моря, чистого голубого неба в прохладной обезличенной темноте кинозала создавали у него странное ощущение удаленности от всего мира. Темные силуэты ракет планировали, взмывали вверх, маневрировали, оставляя после каждого поворота маленькие облачка гидравлической жидкости. Затем, истощив запас топлива, опускались в море, медленно раскачиваясь под ярко-оранжевыми грибами парашютов. «Джек» упал, а «Джилл»…

— Ничего из этого не выйдет, — раздался прямо над ухом Хачмена знакомый голос. Бойд Крэнгл, заместитель начальника конструкторской группы, незаметно вошел в зал и сел неподалеку. Крэнгл с самого начала выступал против проекта «Джек-и-Джилл».

— А вдруг?

— Никаких шансов, — доверительно прошептал Крэнгл. — Весь алюминий, что мы используем в аэрокосмической промышленности, — знаешь, куда он в конце концов попадает? Его плавят и делают мусорные баки, потому что при таком темпе гонки вооружений все наши самолеты и ракеты устаревают еще до того, как успевают подняться в воздух. Так что, Хач, мы с тобой помогаем делать мусорные баки. И было гораздо проще и честнее, а возможно, выгоднее устранить промежуточную стадию и производить сразу мусорные баки!

— Или орала…

— Или что?

— Это такие штуки, в которые полагается перековывать мечи.

— Точно, Хач, — Крэнгл тяжело вздохнул. — Время ленча. Давай-ка заглянем к «Дьюку» и пропустим по кружечке пивка.

— Нет, Бойд, спасибо. Я беру полдня за свой счет и еду домой. — Хачмен сам удивился своим словам, но тут же понял, что именно это ему и было нужно — побыть одному и постараться привыкнуть к факту, что те несколько уравнений, записанных на клочке бумаги, могут сделать его самым важным человеком в мире. И нужно что-то решать.

Дорога до Кримчерча заняла меньше получаса. Чистое, почти пустое в это время дня шоссе выглядело несколько непривычно. Был свежий октябрьский полдень, и воздух, врывающийся в машину через приоткрытое окно, дышал холодом. Хачмен свернул на аллею к дому, и тут вдруг неожиданно понял: наступила осень. Щедрые дары меди и золота, разбросанные старыми буками, сплошным ковром устилали пешеходные дорожки. «Сентябрь проходит мимо меня каждый год, — подумал он. — И только когда мой любимый месяц проходит, я понимаю, что пришла осень».

Он затормозил у длинного невысокого дома, который отец Викки подарил им после свадьбы. Ее машины в гараже не было. Очевидно, она решила проехаться по магазинам, перед тем как забрать Дэвида из школы. Хачмен намеренно не стал звонить домой перед выездом. Когда Викки заводилась из-за чего-нибудь, он обычно не мог думать о серьезных вещах, а именно сегодня ему хотелось побыть одному, сохранив спокойствие и холодность ума. Еще в дверях мысль о жене вызвала у него цепочку воспоминаний, обрывков прошлого, частично окрашенных оттенками старых ссор и полузабытых разочарований. (Как в тот раз, когда она нашла у него в кармане домашний телефон Мюриел и решила, что здесь кроется роман. «Я знаю, что у тебя с этой толстой девкой… Это тебе даром не пройдет…» Или другой случай: у оператора ЭВМ прямо на работе началось кровотечение, и Лукас отвез ее домой. «Почему именно ты? Помогал ей избавиться от ребенка? Значит, по-твоему, женщина сошла с ума, если она не хочет, чтобы в дом занесли грязную болезнь?..» Господи!.. Взгляд Дэвида, полный слез… «Вы с мамой собираетесь разводиться, пап? Не уходи… Я обойдусь без карманных денег. И больше не буду мочить штаны…»)

Хачмен с трудом оторвался от картин прошлого. Зайдя в прохладную кухню, он постоял немного, потом решил, что есть еще не хочет. Направился в спальню, сменил деловой костюм на джинсы и рубашку и достал из шкафа свой лук, отполированный до блеска прикосновениями рук. Вынес из сарая тяжелую мишень из уложенного спиралью каната и пристроил ее на треножнике за домом. Раньше сад был недостаточно велик для стрельбы в цель, но Хачмен купил соседний участок и убрал часть старого забора. Установив мишень, он начал привычный неторопливый ритуал подготовки: маленькими колышками обозначил на земле положение ног несколько раз натянул и отпустил тетиву, проверил каждую стрелу и уложил их в колчан. Первая стрела плавно поднялась, кратко сверкнула на солнце, и через секунду он услышал твердый характерный удар, означающий попадание близко к центру. Взглянув в бинокль, Хачмен увидел стрелу в голубом круге около цифры «7».

Довольный тем, что он так точно оценил влияние влажности на гибкость лука, Хачмен выпустил еще две стрелы, подправил прицел, затем сходил за стрелами и принялся стрелять на счет, аккуратно вписывая результаты в свою записную книжку. И в то время как руки сами выполняли нужные движения, одна часть разума направляла борьбу за совершенство в стрельбе, вторая билась над вопросом, имеет ли Лукас Хачмен право брать на себя роль «высшего судьи».

С технической стороны все было просто и предельно ясно. У него хватит способностей воплотить неровные цифры на обгорелом клочке бумага в реальность. На это потребуется от силы несколько недель работы и на тысячу фунтов электрооборудования и электронных приборов, а результатом явится небольшая и довольно невпечатляющая на вид машина.

Но это будет машина, которая, будучи один раз включенной, практически мгновенно сдетонирует все ядерные запасы на Земле. Антиядерная машина…

Машина против войны…

Средство, способное превратить мегасмерть в мегажизнь…

Осознание того, что нейтронный резонатор может быть построен, пришло к Хачмену однажды спокойным воскресным утром почти год назад. Он проверял кое-какие свои идеи относительно решения уравнения Шредингера для нескольких независимых от времени частиц, и вдруг случайно ему удалось на долю секунды заглянуть в глубь математических дебрей, скрывающих реальность от разума. Словно расступились заросли полиномов, тензоров, функций Лежандра, и вдали на мгновение призрачно мелькнула машина, которая может уничтожить бомбу. Просека тут же исчезла, но бегущий по бумаге карандаш Хачмена успел зафиксировать достаточно примет, чтобы позже отыскать дорогу к цели.

И вместе со вспышкой вдохновения возникло полумистическое ощущение, что он избран, что он — носитель огромной важной идеи. Ему приходилось читать о подобном явлении психики, часто сопровождающем всплески новых идей, но со временем ощущение прошло, затертое социальными и профессиональными соображениями. Как неизвестный поэт, создавший одно-единственное неповторимое произведение, как забытый художник, написавший одно-единственное бессмертное полотно, так и Лукас Хачмен, почти никому не известный математик, мог теперь оставить незабываемую веху в истории. Если только он осмелится…

Прошедший год не был годом ровных успехов. Одно время ему казалось, что уровень энергии, необходимый для инициирования незатухающего нейтронного резонанса, в несколько раз превзойдет энергетические ресурсы всей планеты, но вскоре сомнения рассеялись. Машина вполне надежно может работать от переносного аккумулятора, и ее сигнал будет передаваться от нейтрона к нейтрону, незаметно и безопасно, до тех пор, пока на его пути не встретится радиоактивный материал с массой, близкой к критической.

Последние сомнения рассеялись. Математические расчеты были закончены, и Хачмен только сейчас осознал, что не желает иметь со своим творением ничего общего.

Мысли путались, перебивая друг друга… «Шесть дюжин стрел со ста ярдов — общий счет 402… Нейтронный резонатор является абсолютным средством обороны… Это твой самый высокий счет для ста ярдов… Но в ядерной войне абсолютное средство обороны может стать абсолютным оружием… Продолжай в том же духе и ты доберешься до тысячи… Если я хотя бы заикнусь об этом в министерстве обороны, никто никогда меня больше не увидит, меня поместят в одно из тех тайных заведений в самой глубине страны… Ты уже давно мечтал о таком результате, четыре года или даже больше… А Викки? Что будет с ней? Она же с ума сойдет. И Дэвид?.. Теперь надо взять колчан, перейти на отметку восемьдесят ярдов, сохраняя полное спокойствие, и… В конце концов, существует баланс в ядерном вооружении. Кто имеет право нарушать его? Может, войны не будет? Сколько лет прошло после второй мировой войны, и ничего. От напалма японцев погибло не меньше, чем в Хиросиме и Нагасаки… Надо перевести прицел на восемьдесят ярдов, взять стрелу, левый локоть в сторону, легко натянуть тетиву, коснуться ее губами, прицел на желтый круг, держать, держать…»

— Ты почему не на работе, Лукас? — голос Викки раздался совсем рядом.

Хачмен проводил взглядом уходящую в сторону стрелу. Стрела воткнулась в мишень почти у самого края.

— Я не слышал, как ты подошла, — как можно спокойнее произнес он, оборачиваясь к жене, и, взглянув на нее, сразу понял, что она напугала его нарочно. Светло-карие глаза мгновенно ответили на его взгляд. Враждебно. «О господи!..»

— Зачем ты подкрадывалась? Ты испортила мне выстрел.

Она пожала плечами, при этом ясно, как на картинах да Винчи, проступили под золотистой кожей широкие ключицы.

— Ты можешь играть в лучника хоть целый вечер.

— Сколько раз тебе говорить, это не игра.

Старый трюк… Хачмен одернул себя и продолжал уже спокойнее:

— Чего ты хочешь, Викки?

— Я хочу знать, почему ты не на работе вторую половину дня? — Викки скользнула критическим взглядом по своим загорелым рукам. Летний загар уже начал сходить, но и сейчас еще был темнее, чем янтарного цвета платье с короткими рукавами. В лице — скрытая тревога, которую иногда можно заметить у красивых женщин при виде своего отражения в зеркале. — Я полагаю, мне можно это знать?

— Не хотелось работать. А что? — И тут же в голове пронеслось: «Я могу заставить нейтроны танцевать под новую музыку…»

— Такой ответ тебя устраивает?

— Очень мило, — словно дым, пролетевший на фоне солнца, на гладком лице Викки мелькнуло неодобрение. — Хотела бы я, чтобы можно было бросать работу, когда захочется!

— По-моему, ты в лучшем положении: ты даже не начинаешь работать, пока не захочется.

— Хм! Ты ел?

— Я не голоден. Если ты не возражаешь, я закончу стрельбу.

Хачмену отчаянно хотелось, чтобы Викки оставила его в покое.

Несмотря на пущенную мимо стрелу, он еще мог набрать за тысячу очков, если только отключиться от всего мира и к каждой стреле относиться так, словно она последняя. Воздух стоял неподвижно, солнце ровно освещало раскрашенную кругами мишень. Хачмен чувствовал, что следующая стрела попадет точно в центр. Если только его оставят в покое…

— Ну-ну. Опять в транс впадаешь? С кем это, интересно, ты себя воображаешь? С Тришей Гарланд?

— Триша Гарланд? — Красная змейка раздражения уже разворачивала свои кольца в его мозгу. — Черт! Это еще кто такая?

— Как будто ты не знаешь!

— Не имею чести знать эту даму…

— Даму! Надо же такое сказать!.. Назвать дамой эту… Эту постельную грелку, которая ни одной ноты спеть правильно не может, а уж настоящую даму не узнает, даже если ее перед собой увидит.

Хачмен замер с полураскрытым ртом: жена явно имела в виду вчерашнюю телевизионную певичку. Затем его на мгновение захлестнула ярость. «Ненормальная, — мысленно произнес он. — Ты настолько ненормальна, что даже стоять рядом с тобой…»

— Последнее, чего бы я хотел, — сказал он вслух, изо всех сил сохраняя спокойствие, — это чтобы кто-нибудь пел, пока я стреляю.

— Ага, значит, ты знаешь, о ком я говорю! — восторжествовала Викки. — Почему ты тогда делал вид, что ее не знаешь?

— Викки! — Хачмен повернулся к ней спиной. — Будь добра, прикрой, пожалуйста, крышкой эту помойку, которую ты называешь своей головой, и выпусти пар где-нибудь в другом месте, пока я…

Он взял стрелу, натянул тетиву и прицелился. Дрожащие в нагретом воздухе концентрические круги казались теперь очень далеко. Он выстрелил, и еще до того, как лук зазвенел недовольно и негармонично, понял, что дернул тетиву слишком резко вместо того, чтобы плавно ее отпустить. Стрела прошла высоко и пролетела над мишенью. Хачмен выругался, но это не помогло разрядить напряжение, и он стал снимать снаряжение, нервно выдергивая ремешки застежек.

— Извини, дорогой, — Викки произнесла это извиняющимся тоном, как маленький ребенок, подошла со спины и обняла его. — Я не виновата, что так тебя ревную.

— Ревнуешь! — Хачмен истерически хохотнул, чувствуя, что на самом деле близок к слезам. — Если бы ты застала меня целующим другую женщину и тебе это не понравилось, тогда это называлось бы ревностью. А то, что ты выдумываешь про людей, которых показывают по ящику, мучаешь себя и вымещаешь это на мне — это… это черт знает что!

— Я тебя так люблю, что не хочу, чтобы ты даже замечал других женщин. — Рука Викки скользнула от пояса ниже, и в то же мгновение Хачмен почувствовал, как она прижалась грудями к его пояснице и ткнулась головой ему между лопатками. — Дэвид еще не пришел из школы…

«Я буду последним дураком, если поддамся так быстро…» — сказал себе Хачмен, но уже не мог прогнать мысль о доме, где никого нет — редкий случай — и где можно, не таясь, не сдерживаясь, заняться любовью, что, собственно, Викки и предлагала. Она так любит его, что не хочет, чтобы он даже замечал других женщин — в таком свете ее слова и поступки выглядят почти логично. Викки настойчиво прижималась упругим животом к его ягодицам, и он уже готов был поверить, что сам во всем виноват, потому что вызывает в ней эту неукротимую страсть. Хачмен повернулся и позволил себя поцеловать, рассчитывая обмануть ее, отдать тело и сохранить за собой разум, но по дороге к дому понял, что его снова переиграли. После восьми лет супружеской жизни ее притягательность настолько возросла, что он даже не мог представить себя в постели с другой женщиной.

— Из-за своей врожденной моногамности я постоянно попадаю в невыгодное положение, — пробормотал он, складывая лук и колчан снаружи у двери. — Меня бессовестно используют.

— Бедненький. — Викки прошла на кухню впереди него и принялась раздеваться, едва он захлопнул дверь.

Сбрасывая на ходу одежду, Хачмен двинулся за ней в спальню. Когда они легли, он сунул руки за спину Викки и крепко обнял за плечи, затем подпер ее пятки своими ступнями — получилось что-то вроде тисков, сжимающих тело Викки, удерживающих его в неподвижности, своего рода замена узды, которую ему ни разу не удавалось накинуть на ее мысли.

После, когда он лежал рядом с ней в состоянии полусна-полумечтательности, полузабыв о своей грусти и заботах, мир за окном казался тем спокойным миром, который он знал когда-то мальчишкой. Солнце, заглядывающее поздним утром в спальню, едва слышный разговор в саду, тележка молочника с позвякивающими бутылками за оградой, мерный звук ручной газонокосилки где-то вдали… И сейчас он чувствовал себя в такой же безопасности. Бомба, вся концепция ядерной катастрофы, казались далекими и такими же устаревшими, как Джон Фостер Даллес, телевизоры с двадцатисантиметровыми экранами и сенатор Маккарти… Мы прошли важный рубеж уже в июле шестьдесят шестого — в этом месяце срок от окончания второй мировой войны сравнялся с интервалом между первой и второй. И ничего не случилось. Трудно даже представить, что кто-то всерьез планирует сбросить бомбу…

Кто-то забарабанил во входную дверь. Хачмен очнулся и понял, что вернулся из школы сын. Он открыл замок, и мимо него вместе с пахнущим октябрем холодным воздухом молча промчался взъерошенный сын, запустил портфелем в угол и скрылся в туалете. Портфель шмякнулся с тяжелым шлепком и звяканьем. Хачмен подобрал его и, улыбнувшись, положил на место в шкаф. Существует множество уровней реальности, и, возможно, Викки права. Возможно, самая большая ошибка, которую может совершить житель нашей большой всепланетной деревни, — это забивать себе голову ответственностью и беспокойством за то, что творят его соседи за десять тысяч миль от него. Кто же выдержит на своих плечах такой груз?

— Пап? — Дэвид улыбнулся, показывая неровные растущие зубы. — Мы сегодня поедем на автогонки?

— Не знаю, сынок. Вечером будет холодно стоять вдоль трассы.

— А мы тепло оденемся и купим горячих сосисок!

— Знаешь, что? Пожалуй, это идея. Это то, что надо! — подумав, ответил Хачмен и заметил, как лицо Дэвида расцветает счастливой мальчишеской улыбкой. «Обдумано и решено. Нейтроны подождут…» Он прошел в спальню и разбудил Викки.

— Вставай, женщина! Мы с Дэвидом хотим есть, а потом собираемся на автогонки!

Викки потянулась, натянула на себя простыню и замерла, изображая египетскую мумию.

— Я не двинусь с места, пока ты не скажешь, что любишь меня.

— Конечно, я люблю тебя.

— И ты никогда-никогда не взглянешь ни на кого другого?

— Никогда!

Викки томно улыбнулась.

— Ложись-ка ты снова.

Хачмен покачал головой.

— Дэвид вернулся.

— Рано или поздно ему придется узнать об этой стороне жизни.

— Согласен. Но я не хочу, чтобы он написал про нас в очередном сочинении. Месяц назад он одно такое написал — теперь меня считают пьяницей, а если кто-то решит, что я вдобавок еще и сексуальный маньяк, меня точно выгонят из родительского комитета.

— Ну ладно, тогда я думаю, я тоже поеду с вами на гонки.

— Но ты же не любишь.

— Сегодня я все люблю!

Подозревая, что Викки пытается загладить вину за сцену в саду, но тем не менее довольный, Хачмен вышел из комнаты. Час он провел в кабинете, разбирая почту, и, когда решил, что обед должен быть уже готов, вышел в гостиную и приготовил себе сильно разбавленное содовой виски. Дэвид сидел у телевизора и забавлялся ручкой переключения каналов. Хачмен сел в кресло и сделал глоток, задумчиво глядя на темные силуэты тополей за окном. Небо за деревьями, все заполненное слой за слоем пухлыми, спутанными облаками, как розовое коралловое царство, тянулось в бесконечность.

— Черт! — пробормотал Дэвид, ударяя кулаком по селектору.

— Спокойней, — мягко произнес Хачмен. — Так ты сломаешь телевизор. Что случилось?

— Я включил детскую программу, а тут вот… — Мальчуган состроил презрительную гримасу и показал на пустой, мигающий экран.

— Ну и что, это, наверное, настройка. Может ты рано включил?

— Нет, они всегда в это время уже показывают.

Хачмен отставил стакан, подошел к телевизору и же было взялся за ручку частоты строк, когда на экране появилось лицо диктора. Глядя на единственный листок перед собой, он строгим голосом зачитал сообщение:

— Сегодня, примерно в семнадцать часов, над Дамаском было взорвано ядерное устройство. По предварительным оценкам мощность устройства составляет шесть мегатонн. Как сообщают с места события, весь город охвачен пламенем. Предполагается, что большинство из пятисот пятидесяти тысяч жителей города погибли.

До сих пор не поступали данные, свидетельствующие о том, вызван ли взрыв ненамеренной катастрофой, или он является актом агрессии. Тем временем в Вестминстере собрано экстренное совещание кабинета министров. В ближайшее время состоится заседание Совета Безопасности ООН.

Регулярные передачи по нашему каналу временно прекращаются, но не выключайте свои приемники — по мере поступления мы будем немедленно сообщать дальнейшие новости.

Лицо диктора на экране расплылось и вскоре исчезло.

Не сводя глаз с пустого экрана, Хачмен почувствовал, как его лоб покрывается холодной испариной.

Глава 2

Не глядя на сына, Хачмен неторопливо прошел на кухню. Викки что-то напевала, стоя к нему спиной, и, как всегда, выглядела чуть-чуть неестественно в роли старательной домашней хозяйки. С таким трудом построенный из дневного убожества вечер опять рушился.

— Викки, — начал Хачмен виновато, — над Дамаском взорвали водородную бомбу. Только что передали по телевизору…

— Ужас. — Викки обернулась и кивнула в сторону застекленного буфета. — Просто ужас! Будь добр, подай мне вон ту маленькую миску. А что, теперь война будет?

Он механически достал с полки миску и поставил на стол.

— Еще не установлено, кто это сделал, но там, возможно, до полумиллиона убитых. Полмиллиона!

— Когда-то это должно было случиться. Салат делать?

— Салат? Какой салат? Мы будем есть?

— А что мы, по-твоему, должны делать? — Викки взглянула на него подозрительно. — Лукас, я надеюсь, ты не начнешь устраивать представления из всего этого?

— Представления?

— Да. Я имею в виду твою обычную озабоченность за весь мир. Уверяю тебя, ни одному человеку на Земле не станет легче от того, что с тобой случится нервный припадок. Но ты все равно принимаешь на себя ответственность за что-то, что произошло за десять тысяч километров отсюда.

— До Дамаска всего две тысячи километров.

— Да хоть две тысячи метров! — Викки швырнула миску на стол, подняв целое облако муки. — Лукас, тебя ведь даже не интересует, что творится у соседей! Так что будь добр…

— Я есть хочу, — объявил Дэвид, появляясь в дверях. — И когда мы поедем?

Хачмен покачал головой.

— Извини, сынок, но поездку придется отложить.

— Как? — Лицо Дэвида застыло обиженной маской. — Ты ведь обещал…

— Я знаю, но сегодня не получится…

— А собственно, почему? — вступила в разговор Викки. — Я надеюсь, ты не думаешь, что я собираюсь целый вечер сидеть перед телевизором и слушать свору комментаторов и всяких экспертов, которые понятия не имеют, что произойдет в ближайшее время, и тем не менее убедительно рассказывают, что произойдет. Мы обещали Дэвиду поехать на автомобильные гонки, и мы туда поедем.

Хачмен на мгновение представил груду разорванных, искалеченных тел, вздрогнул, затем направился за Дэвидом в гостиную. Мальчик потыкал пальцем в селектор программ, нашел какую-то старую комедию и обреченно уселся перед телевизором. Удивленный и слегка успокоенный тем, что по телевизору все еще показывают обычные программы, Хачмен машинально взял в руки свой стакан с виски и уставился на экран. На залитых солнцем улочках Голливуда двадцатых годов разворачивалась сумасшедшая погоня на автомобилях. Не обращая внимания на актеров, Хачмен стал всматриваться в декорации. Дома казались сараями, но все же они были настоящие, и, вглядываясь в них, он иногда замечал мелькающие отрывки чужой, давно ушедшей жизни, запечатленной на старой пластиковой пленке. Простые неизвестные люди, защищенные прошлым от ужасов сегодняшнего дня. Прошлым, в котором самое страшное, что могло случиться с человеком, — это очередь за хлебом в голодные годы или в военное время вполне понятная смерть под пулеметным огнем.

«Я должен это сделать, — подумал Хачмен. — Я должен заставить нейтроны…» После комедии показали несколько рекламных роликов — опять нормальная жизнь, только порциями поменьше. Он уже начал успокаиваться, когда изображение на экране исчезло, затем вспыхнуло вновь. Огромное грибовидное облако, кипящее и в то же время почти неподвижное, словно высеченное из камня… Белые прямоугольные кварталы города, исчезающие под ползущим, клубящимся облаком. Изображение, очевидно, переданное с вертолета, не оборудованного специальными камерами, прыгало и уходило в сторону. При этом с экрана доносилась резкая, тревожная музыка. Потом кадр сменился, и появилось лицо диктора. Сухо, по-деловому он повторил прежнее сообщение, уточнив, что количество жертв оценивается в четыреста тысяч человек, и стал описывать лихорадочную Дипломатическую суету в близлежащих столицах. Далее последовала новость, которую, по мнению Хачмена, следовало объявить в самом начале. Стало известно, что ядерный заряд не был доставлен ракетой либо военным самолетом. Он находился на борту гражданского авиалайнера, который должен был совершить посадку в аэропорту в семи километрах к юго-западу от города. Резиденция правительства переведена в Халеб, где уже принимаются соболезнования и предложения немедленной помощи от всех стран Ближнего Востока, включая Израиль и членов Объединенной Арабской Республики, от которой Сирия отделилась в апреле прошлого года. Все подразделения вооруженных сил Сирии приведены в боевую готовность, но ввиду отсутствия очевидного противника никаких боевых действий предпринято не было. Викки остановилась у телевизора.

— Что говорят? Будет война?

— Не знаю. Похоже, что бомба была на каком-то гражданском авиалайнере. Очевидно, это дело рук какой-то террористической организации.

— Значит, войны не будет?

— Кто может сказать? И как иначе это называется, когда террористы творят такое? Начинали со взрывов в школах, и вот теперь…

— Я имею в виду войну, которая может коснуться нас. — Голос Викки звучал резко, как бы напоминая, что ему не следует разыгрывать из себя виноватого.

— Нет, дорогая, — произнес он, тяжело вздыхая. — Кого угодно, только не нас.

— О господи! — прошептала Викки. — Налей мне чего-нибудь. Я чувствую, сегодня вечер не удастся.

После обеда Хачмен разыскал телефонный справочник и набрал номер стадиона. К телефону долго не подходили, и он было собрался положить трубку, когда там что-то щелкнуло, и хриплый мужской голос ответил:

— Алло! Беннет слушает.

— Алло? Это стадион Кримчерч? — От неожиданности Хачмен не нашел сразу, что сказать.

— Да. Это ты, Берт?

— Нет-нет. Я просто хотел узнать, не отменили ли сегодня гонки?

— Нет, конечно, — мужчина удовлетворенно хмыкнул. — С чего их должны отменять? Погода отличная, разве нет?

— Да-да, я просто хотел удостовериться, а то вдруг…

Хачмен положил трубку и уставился на свое отражение в настенном зеркале. «Отличная погода. Радиоактивных осадков не ожидается…»

— Куда ты звонил? — Викки открыла кухонную дверь и пристально посмотрела на него.

— На стадион.

— Зачем?

Хачмена так и подмывало спросить: «Неужели никому на свете нет дела до того, что на земле одним огромным городом стало меньше?»

— Узнавал время начала соревнований.

Она еще раз внимательно на него взглянула и вернулась на кухню — в свою маленькую изолированную вселенную. Через минуту оттуда донеслось пение и звон посуды. Потом дверь снова открылась, и из кухни выскочил Дэвид. Яростно работая челюстями, он пронесся в свою комнату, оставляя за собой слабый аромат мяты.

— Дэвид, что я тебе говорил насчет жевательной резинки? — крикнул ему вслед Хачмен.

— Чтобы я ее не жевал.

— Ну и что?

Вместо ответа Дэвид еще раз громко чавкнул набитым ртом, так что звук было слышно даже через прикрытую дверь. Хачмен покачал головой, невольно восхищаясь своим ребенком. Так упрям может быть только семилетний. «А сколько таких же упрямцев было в Дамаске? Шесть тысяч? Больше? А сколько столь же упрямых шестилетних, пятилетних и…»

— Оставь Дэвида в покое, — сказала Викки, направляясь в спальню. — Что плохого в том, что он жует резинку?

— Ты же знаешь, он всегда ее глотает, — произнес Хачмен, возвращаясь в обычный домашний мир. — Она совершенно не переваривается.

— Ну и что? — фыркнула Викки. — Иди сюда, помоги мне одеться.

Зрителей на стадионе оказалось примерно столько, сколько можно было ожидать в такое время года. Отчужденно глядя на летящие, сталкивающиеся, ревущие машины, Хачмен сидел в полутьме навеса, и даже присутствие жены и сына не давало ему душевного покоя и тепла.

Вечером, добравшись до постели, он заснул мгновенно, и всю ночь его преследовали нелепые сны… В огне, на раскаленных углях лежит бледно-зеленая ящерица. Блестящие черные глаза-бусинки смотрят прямо на Хачмена. Ящерка шипит, скворчит на огне, но не делает попыток спастись, пухнет, кипит пузырями — и вдруг взрывается, но до самого последнего момента не отводит осуждающего взгляда. Как будто хочет что-то сказать. Хачмен бежит, испытывая ужас и стыд за свое предательство, одновременно себя оправдывая: «Она сама. Она сама себя сожгла!»

Проснувшись среди ночи, он долго лежал без сна, разглядывая проникающие через окно спальни бледные полосы света. Викки спала рядом, тихо и доверчиво, но это не давало ему успокоения. Отвратительный осадок сна не проходил, пугая и в то же время притягивая своей яркой символикой. Внезапно Хачмен понял, что в глубине души он уже давно решил построить антиядерную машину.

Глава 3

За завтраком Викки дважды выключала радио, жалуясь на головную боль. Хачмен каждый раз вставал из-за стола и включал приемник, но уже тише. Из новостей стало известно о столкновениях на границах Сирии с Турцией и Ираком, вызванных, очевидно, неопределенной обстановкой во всем регионе. Заседания в ООН, дипломатические встречи, сообщения о каких-то подпольных группировках, слухи о передвижениях военных кораблей в Средиземноморье… Поглощенный домашними заботами, Хачмен мало что понял в изменениях международной обстановки, кроме того факта, что агрессор так и не обнаружен. Механически завязывая шнурки Дэвиду, доставая из холодильника йогурт и раскладывая у каждой тарелки пилюли с рыбьим жиром, он уже невольно думал о первых шагах к постройке машины.

Математически доказать возможность создания нейтронного резонатора — одно дело. Как из этих уравнений сделать работающую установку — совсем другое, особенно для теоретика, не имеющего к тому же никаких средств, кроме собственных сбережений. А машина обойдется недешево… Возможно, придется заложить дом. Дом, о чем Хачмен никогда не забывал, был подарен им отцом Викки.

У него есть резонансная частота, соответствующая длине волны в долю ангстрема, а единственный способ получить излучение такой частоты с высокой точностью — цестроновый лазер.

Проблема номер один: цестроновых лазеров, насколько он знал, еще не существует. Цестрон — недавно открытый газ, короткоживущий продукт реакции с одним из изотопов празеодима. Поскольку, помимо Хачмена, никто еще не разрабатывал математику нейтронного резонанса, никому не приходило в голову создавать лазерный излучатель на основе цестрона. Придется все делать самому.

Глядя через стол на мечтательное лицо сына, Хачмен почувствовал, как вырастающие в рассуждениях практические трудности повергают его в состояние угнетенной неуверенности. Итак, первое: нужно достаточное количество нестабильного празеодима, чтобы получить, скажем, пятьдесят миллилитров цестрона. Далее, нужен кристаллический празеодим для лазера накачки. Да и саму электронную схему ему будет трудно осилить. Практического опыта в радиоэлектронике у Хачмена было маловато, но даже сейчас ему было ясно, что для прибора, работающего с частотами порядка 6х1018 герц, нужны не провода, а трубчатые волноводы. Весь агрегат будет напоминать скорее сплетение водопроводных труб, чем…

— Лукас! — Викки постучала вилкой по его тарелке. — Ты что, так и собираешься все утро просидеть в раздумьях?

— Я не в раздумьях.

«…излучение жесткое, хуже рентгеновского… Нужно будет предусмотреть защиту… Далее, оптическое наведение… Золотые полированные пластины…»

— Лукас! — Викки раздраженно дернула его за рукав. — По крайней мере ответь сыну, когда он к тебе обращается.

— Извини. — Хачмен повернулся к Дэвиду. Тот уже одел школьную куртку и собирался выходить. — Счастливо, Дэвид. Ты выучил вчера грамматику?

— Нет. — Дэвид упрямо сжал губы, и на мгновение Лукасу показалось, что в лице сына проступили черты человека, которым он станет через годы.

— А что ты скажешь учительнице?

— Я ей скажу… — Дэвид замолчал, вдохновенно подыскивая ответ, — …чтоб катилась колбасой!

С этими словами он выскочил из кухни, и через несколько секунд они услышали, как хлопнула входная дверь.

— Дома он пытается говорить резко, но мисс Лэмберт уверяет, что Дэвид самый спокойный мальчик в классе, — сказала Викки.

— Это меня беспокоит гораздо больше. Я не уверен, что он хорошо приспособлен к школе.

— Дэвид отлично приспособлен. — Викки снова села за стол и, не предлагая Хачмену, налила себе вторую чашку кофе. Верный признак того, что она раздражена. — Ты мог бы больше помогать ему с домашними заданиями.

Хачмен покачал головой.

— Говорить ребенку ответы на задачи — это не помощь. Я учу Дэвида системе мышления, которая позволит ему решать любые задачи, несмотря на…

— Ну что может знать Дэвид в таком возрасте о системе мышления? — презрительно перебила его Викки.

— Ничего, — спокойно ответил Хачмен. — Именно поэтому я его и учу.

Викки поджала губы, повернулась к приемнику и чуть прибавила громкость. Лукас почувствовал мимолетное удовлетворение. В среднем раз в неделю ему удавалось срезать ее в споре простым метким ответом на вполне серьезно заданный вопрос. Викки никогда не задавала вопрос повторно, и хотя Хачмен подозревал, что это от врожденного презрения к формализму, тем не менее он каждый раз радовался в душе маленькой победе. И на этот раз она отвернулась, все свое внимание переключив на радиоприемник.

Утреннее солнце отражалось на кухонном полу, насыщая воздух прозрачным свечением. «В такое утро хорошо завалиться еще на часок», — промелькнуло в голове Хачмена, но тут же перед глазами вспыхнуло рельефное панно с изломанными, искалеченными телами. «Сколько маленьких семилетних упрямцев там погибло? А сколько…» Ему захотелось поскорее оказаться на работе и просмотреть каталог оборудования в вестфилдской библиотеке. Затем надо будет поговорить кое с кем в отделе поставок…

Он торопливо проглотил остатки холодного кофе, не потому что хотелось, а чтобы показать, как он спешит на работу, и встал. Мысли его уже целиком были заняты машиной.

Проходя по лабораторному корпусу к своему кабинету, он заметил первые признаки того, что уничтожение крупного города произвело в повседневной жизни людей какое-то изменение. Несколько кабинетов и комнат поменьше пустовало, в других, наоборот, люди собрались большими группами и обсуждали последние новости. Изредка возникали взрывы нервного смеха, и это еще больше сгущало напряженную тревогу. Хачмена такая реакция людей даже успокоила. Он прекрасно знал, что Викки на самом деле способна на искреннее сострадание и переживание чужой беды. Сколько раз он замечал, как она выбегала из комнаты со слезами на глазах, когда на экране вдруг появлялось изображение убитого ребенка. Но ее вчерашняя намеренная, прагматичная отчужденность его просто напугала. Самое страшное, что может быть на свете: женщина, дарительница жизни, мать, смотрящая на смерть холодными спокойными глазами.

Мюриел Барнли прибыла на место одновременно с Хачменом. В одной руке она держала плетеную соломенную корзину, которую носила с собой вместо дамской сумочки, другой прижимала к себе длинный рулон бумаги. Еще один рекламный плакат на стену ее маленькой комнатушки.

— Доброе утро, мистер Хачмен, — произнесла она настороженно, словно передвинула пешку навстречу шахматному королю, начиная с утра новую партию.

— Доброе утро, Мюриел. — Не вполне понимая почему, Хачмен интуитивно чувствовал, какое большое значение она придает этому обмену формальными приветствиями, и ни разу не рискнул промолчать. Он прошел за ней в ее сдавленную клетушку, взял со стола маленькую стопку утренней почты и тут же бегло просмотрел.

— Здесь нет ничего особенно важного. Разберись сама, хорошо?

По своему усмотрению. Я сегодня буду занят и не хочу, чтоб меня беспокоили.

Мюриел неодобрительно фыркнула и забрала у него письма. Хачмен прошел к себе, плотно притворил дверь и после нескольких секунд раздумий набрал номер Клиффа Тэйлора, заведующего отделом электроники Вестфилда. По голосу Тэйлора было похоже, что он не выспался и, кроме того, удивлен столь ранним звонком, хотя он и постарался скрыть свое удивление.

— Чем могу быть полезен, Хач?

— М-м-м… Видишь ли, я бы хотел провести кое-какие эксперименты с микроволновым излучением. У тебя не найдется свободного помещения примерно на месяц?

— Я не уверен, Хач. У нас масса дел по программе «Джек-и-Джилл»… Что-нибудь важное?

— Очень.

— Ты бы обратился к Мейксону. Пусть навесит на эту работу пару приоритетных бирок. Так все будет гораздо проще.

— Это полуофициальный проект, Клифф. Со временем это может пригодиться Вестфилду, но пока я хотел бы попридержать информацию. Еще неизвестно, что получится. Мне бы не хотелось идти к Мейксону.

— Ну тогда я ничего не могу. Я имею в виду… Тебе что вообще-то нужно? — Голос Тэйлора стал резче. Видимо, он почувствовал, что Хачмен чего-то не договаривает.

— Да ничего особенного. Комната с замком. Стол лабораторный. Источники питания даже не понадобится стабилизировать.

— Подожди, подожди. Ты что-то говорил насчет микроволнового излучения. Насколько микро?

— Сильно микро, — Хачмен чувствовал, как разговор уходит из-под его контроля. Первый же человек, с которым он заговорил о том, что должно быть самым секретным проектом на свете, тут же что-то заподозрил и стал задавать лишние вопросы. — Может быть, шесть на десять в восемнадцатой герц.

— О господи! Тогда и говорить не о чем. По существующим правилам нам нельзя здесь работать с такими излучениями, если в здании не будет специальной экранировки. Так что извини, Хач.

— Ну что ты. — Хачмен положил трубку на место и поглядел на дымчатую стеклянную перегородку, за которой двигался чей-то серый силуэт. Очевидно, Дон Спейн прибыл раньше обычного.

Некоторые люди умеют с легкостью подчинять себе реальный мир и управлять обстоятельствами. Другим же, как, например, Хачмену, удается лишь строить красивые логичные планы — они постоянно знают, чем грозит им столкновение с жизнью. Первая же попытка и… Хачмен тяжело вздохнул в бессильной злобе на обстоятельства, и в этот момент зазвонил внутренний телефон. Хачмен схватил трубку еще до того, как Мюриел успела ответить.

— Хач, это опять я, — послышался в трубке голос Тэйлора. — Я тут прокручивал твою просьбу. Ты в курсе, что Вестфилд арендует лабораторию в Кембернском институте?

— Слышал что-то, но давно. — На сердце у Хачмена потеплело.

— Соглашение довольно неформальное. Мы с ними договорились, когда они запросили у старого Вестфилда криогенное оборудование. Короче, когда у них не очень туго с работой, мы имеем право использовать лабораторию.

— А как у них сейчас?

— Насколько я знаю, нормально. Если хочешь, я позвоню профессору Дюрингу и узнаю, можно ли тебе у них поработать.

— Буду тебе очень признателен, Клифф.

Хачмен едва справился с теплой волной благодарности и сумел произнести эти слова обычным тоном.

Положив трубку, он отправился в отдел комплектации и больше двух часов просидел, выписывая из картотеки данные оборудования и проверяя, где его можно приобрести. После полудня снова позвонил Тэйлор и подтвердил, что лаборатория свободна. Хачмен тут же съездил в Кемберн, осмотрел помещение и получил у Дюринга ключи. К пяти часам, когда он обычно уходил домой, он не потратил ни секунды на порученную ему работу, зато полностью продумал схему своей антиядерной машины и уже был готов делать чертежи. Перед уходом Мюриел он попросил ее принести горячего чая и, когда шум в коридорах стих, принялся за схему.

Примерно через час, полностью погрузившись в работу, он вдруг почувствовал что-то неладное. Что-то беспокоило его, и, хотя он не мог сразу отвлечься от сложного нагромождения символов и чертежей, часть мыслей уже переключилась на поиск тревожного фактора. «Вот этот серый предмет, что Мюриел прислонила к перегородке со своей стороны… Слишком похоже на человеческое лицо… Из-за этого я и чувствую себя неспокойно…» Он взял логарифмическую линейку и невольно опять скосил взгляд на серое пятно за стеклом… «Господи, это и в самом деле лицо!»

Он вздрогнул, поняв, что за ним кто-то наблюдает, потом сообразил, что это Дон Спейн. Должно быть, он тоже заработался допоздна, но так тихо он мог себя вести только намеренно. Все еще чувствуя волнение, Хачмен нарочито медленно сложил бумаги в папку и прикрыл ее копиркой. Лицо Спейна за перегородкой оставалось неподвижным. Хачмен достал из ящика стола точилку для карандашей и резко бросил ее в сторону размытого силуэта. Точилка ударилась о перегородку, едва не расколов стекло, и Спейн исчез из поля зрения. Через несколько секунд дверь к Мюриел открылась, и он вошел в кабинет.

— Ты с ума сошел, Хач? — спросил он негодующе. — Ты чуть не разбил стекло. Осколки попали бы мне в лицо!

— А какого черта ты за мной подглядываешь?

— Я не знал, что ты на месте. Сидел работал, и мне послышалось что у тебя кто-то шуршит. Решил посмотреть, в чем дело.

— Ну спасибо, что побеспокоился, — произнес Хачмен мрачно, даже не стараясь скрыть своей неприязни к Спейну. — А тебе не пришло в голову открыть дверь?

— Я не хотел врываться неожиданно. Вдруг… — тут Спейн самодовольно причмокнул, — вдруг бы ты был с женщиной?

— Больше, конечно, тебе в голову прийти ничего не могло. Спейн пожал плечами и усмехнулся.

— Ты не так уж часто остаешься после работы, Хач. И кроме того, ты весь день вел себя как-то странно. Прямо синдром Баттерби. Помнишь Баттерби?

Хачмен кивнул, и вся его ненависть к Спейну вернулась с новой силой. Баттерби до недавнего времени был старшим инженером, руководителем группы. В Вестфилде он всегда пользовался уважением и популярностью, но потерял работу после того, как кто-то застал его с секретаршей на ковре в его собственном кабинете, где он якобы остался поработать сверхурочно.

— Извини, что разочаровал тебя.

Хачмен попытался продолжить расчеты в блокноте, но Спейн еще минут пятнадцать зудел о каких-то институтских новостях, расхаживая по кабинету, и к тому времени, когда он все-таки убрался, Хачмен совершенно потерял способность сосредоточиваться. Заставляя себя работать, чтобы закончить сегодня все расчеты и завтрашний день посвятить закупке аппаратуры, он просидел до девяти часов. Потом торопливо сложил бумаги в портфель и вышел на улицу.

Мягкий, густой октябрьский воздух пах опавшей листвой, и на западе над самым горизонтом, словно далекий фонарь, светила какая-то планета. Вдыхая воздух полной грудью — вдох, четыре шага, выдох, четыре шага, вдох… — он махнул рукой офицеру охраны в воротах и направился к своей машине. Одним словом, вечер замечательный. Если только не думать слишком много о рукотворных солнцах, расцветающих над мирными городами.

Движение на дороге, как ни странно, было ужасным. Один раз ему даже пришлось свернуть и потратить минут двадцать на объезд. Домой он добрался уже в одиннадцатом часу. Во всех окнах горел свет, как будто у них собрались гости, но из дома не доносилось ни звука. Хачмен загнал машину в гараж и прямо из гаража прошел в дом. Викки сидела на веранде, листая журналы, и, только взглянув на ее побелевшее лицо с застывшим выражением крайнего неодобрения, Хачмен вспомнил, что забыл ей позвонить и предупредить, что задержится.

— Извини, — сказал он, положив портфель на кресло. — Работал допоздна на фирме.

Викки перелистнула пару страниц и лишь после этого спросила:

— Теперь это так называется?

— Именно так. Работа называется работой, фирма называется фирмой. Какое слово тебе непонятно? — не удержался Хачмен.

На сей раз Викки промолчала и занялась журналом. На этой стадии словесных дуэлей обычно побеждал Хачмен, потому что жена редко находила удачные ответы на подобные вопросы. Но позже, «когда рапиры ломались, и в ход шли дубинки», она всегда брала верх. Обычно это случалось за полночь, и, уже предвидя, что сегодня выспаться не удастся, Хачмен наполнялся беспокойным раздражением. Он остановился напротив жены и, хотя она даже не подняла головы, произнес:

— Послушай, Викки, я надеюсь, ты на самом деле не думаешь, что я был где-то с другой женщиной?

Она наклонила голову, взглянула на него искоса и с деланным удивлением ответила:

— Я не упоминала никакую женщину. Почему это делаешь ты, Лукас?

— Потому что ты собиралась.

— Не приписывай мне мысли, подсказанные тебе твоей совестью. — Викки долистала журнал до конца, перевернула его и с точно таким же размеренным ритмом принялась листать снова.

— При чем тут совесть?

— Ни при чем. У тебя ни при чем. Как ее зовут, Лукас? Моди Вернер?

— Господи, ну кто такая Моди Вернер?

— Новая… Девка в отделе подготовки данных.

Хачмен удивленно потряс головой.

— Послушай, я работаю в Вестфилде и первый раз о ней слышу. Откуда ты-то ее знаешь?

— Странно, что ты ее не знаешь, — ответила Викки. — Или делаешь вид, что не знаешь? На прошлой неделе я разговаривала с миссис Данвуди, и она сказала мне, что слухи о Моди Вернер поползли по Вестфилду с первого же дня, как она появилась на работе.

Хачмен повернулся и, ни слова не говоря, пошел на кухню. Он достал из холодильника коробку с салатом, цыпленка и, выложив все это на тарелку, вернулся в комнату. «Просто телепатия какая то. Что Спейн, что Викки думают на одной волне, на одном и том же подземном уровне».

Даже когда его жена заснула, Хачмен долгое время еще просто лежал в темноте, прислушиваясь к невидимым приливам и отливам воздушных течений в доме и за окном. В голове проносились обрывки дневных сцен: глянцевые страницы каталогов, пахнущие типографской краской, сложные схемы, вычерченные от руки, размытые очертания Спейна за стеклянной перегородкой, сообщения о мобилизациях и передвижениях флотов в вечерних новостях, невротическая ревность Викки — все это перемешивалось в невероятных сочетаниях, расплывалось и складывалось в новые угрожающие образы. Незаметно подкрался сон, принеся с собой еще одно кошмарное видение, где он ходил по универсаму, выбирая покупки. В центре зала стоял контейнер с мороженой пищей, и двое женщин рядом оживленно обсуждали его содержимое.

— Мне так нравится эта новая идея! — сказала одна из них, сунула руку в контейнер и извлекла что-то белое, похожее на рыбу, с которой сняли кожу. Два печальных серых глаза выделялись на светлом фоне. — Это последнее слово в технологии консервирования. Теперь придумали способ псевдооживления, который позволяет хранить их в идеальном состоянии до приготовления.

— Но это, наверно, жестоко? — с тревогой спросила вторая женщина.

— Нет. Потому что у них нет души, и они не чувствуют боли.

Чтобы доказать это, женщина начала отрывать от рыбы куски белого мяса и кидать их в сумку. Хачмен попятился в ужасе. Хотя рыба лежала неподвижно, позволяя рвать себя на части, глаза ее смотрели прямо на Хачмена. Смотрели спокойно, печально и укоризненно.

Глава 4

Октябрь, почти целиком потраченный на постройку машины, представлялся Хачмену неровной дорогой с двусторонними указателями, где на одной стороне отмечено уменьшающееся расстояние до осуществления проекта, на другой — увеличивающаяся пропасть между ним и Викки.

Одним из первых таких указателей было приобретение кристалла празеодима и необходимого количества изотопа для получения пятидесяти миллилитров цестрона. Сразу после работы он забежал в кафе, наспех перекусил, не вступая ни с кем в разговоры (хотя лицо сидевшей неподалеку темноволосой женщины показалось ему знакомым), и отправился в институт. В тот вечер он засиделся допоздна над аппаратурой для получения газа и приехав домой, обнаружил, что все двери заперты изнутри.

«Неужели это происходит со мной?» — промелькнула мысль. Хачмен попробовал открыть замок ключом, но ничего не вышло. Дверь с веранды была надежно закрыта на задвижку. Он остановился, взглянул на свою тень и невольно подумал: «Почему голова у тени от Луны всегда меньше, чем при свете уличных ламп?» Темный, молчаливый дом, силой обстоятельств лишенный знакомых родных черт, наводил на другие мысли. Хачмен неожиданно понял, как дико это будет, если ему придется остаться на улице на всю ночь. Еще больший удар нанесла мысль о том, насколько эффективно может быть детское упрямство одного взрослого человека против рассудительности другого. Он тщетно перепробовал все окна, потом вернулся к окну спальни и постучал по стеклу. Когда через несколько минут и это не принесло результата, он, уже теряя контроль над собой, начал колотить все сильнее и сильнее.

— Викки! — позвал он зловещим низким голосом. — Викки! Викки!

Замок у входа щелкнул, и Хачмен бросился к двери, обрадованно и одновременно с испугом от того, что он способен сейчас сделать с Викки. В дверях, щуря сонные глаза, стоял Дэвид.

— Извини, сынок. Никак не мог попасть домой. — Он взял его на руки и прошел в дом, захлопнув дверь ногой, уложил Дэвида в кровать и заглянул в спальню, где Викки, лежа совершенно неподвижно, делала вид, что спит. Мысль о том, что он сейчас сможет забраться в теплую постель и отдохнуть, вместо того чтобы торчать на улице в темноте, мгновенно растопила его холодную злость. Он быстро разделся и лег под одеяло, затем протянул руку и обнял знакомые плечи. В ту же секунду Викки вскочила с кровати, отпрыгнула в противоположный конец комнаты и замерла — в переливах лунного света ее обнаженное тело казалось еще более желанным.

— Не смей ко мне прикасаться! — Голос холодный, надтреснутый, как лед.

Хачмен сел.

— Викки, в чем дело?

— Не трогай меня и все! Я буду спать в другой комнате.

— Что на тебя вдруг нашло? — Хачмен старался говорить спокойным тоном, понимая, что слишком многое поставлено на карту. На самом деле он отлично знал, что происходит: тут же всплыли дрожащие воспоминания о прежних прогулках по этой секции выставки с названием «семейная жизнь». «Да как ты смеешь даже думать, что у меня с головой не в порядке? По-твоему, женщина сошла с ума, если она не желает, чтобы в ее дом занесли грязную болезнь и заразили ее и ее сына?» Но дело-то как раз в том, что он не мог сказать: «Да, мол, я прекрасно понимаю, что у тебя на уме». Викки сражалась как гладиатор с сетью: раскидывала сеть и всегда держала наготове трезубец. Стоит что-то сказать, и она сразу обратит его слова в признание вины.

— В другой комнате ты спать не будешь, — твердо сказал Хачмен.

— Здесь я тоже спать не буду. Пока.

«Пока я могу заразить тебя грязной болезнью», — перевел Хачмен, чувствуя, что сеть снова летит в его сторону. На этот раз он уклонился, просто промолчав, затем встал и двинулся к ней. Викки выскочила из спальни, и до Хачмена лишь секунду спустя дошло, что она свернула направо, к прихожей. Он прошел следом в короткий коридор. Открылась входная дверь и впустила волну холодного ночного воздуха, с безразличием ощупавшего его с головы до пят. Викки стояла во дворе, в центре лужайки.

— Не смей ко мне прикасаться! — крикнула она. — Я лучше на всю ночь здесь останусь.

— О боже! — громко произнес Хачмен, обращаясь к самому себе: — И что теперь делать?..

Викки хорошо бегала, и он вряд ли догнал бы ее, даже если бы решился броситься вдогонку и, возможно, привлечь внимание соседей. Хачмен вернулся в дом, оставив дверь приоткрытой, и прошел во вторую спальню. Немного позже он услышал щелчок замка, и на мгновение у него вспыхнула — аж защемило сердце — надежда, что вот сейчас Викки, замерзшая, придет к нему искать тепла. Но она ушла в другую комнату, оставив его наедине с его горечью.

Пытаться что-либо объяснить, независимо от того, поверят ему или нет, было бы крайне неосторожно. В любом случае Викки кому-нибудь расскажет — родителям, друзьям, соседям или его коллегам, а это опасно. Люди запомнят эти разговоры. Сейчас все его мысли занимала первоочередная задача — создание машины, но где-то в подсознании уже вырисовывался план действий. И хотя детали еще не определились, ясно было одно: весь проект может обернуться страшной опасностью для него, для Викки и даже для Дэвида. Машина должна быть построена тайно, но до того, как она будет приведена в действие, ему придется тщательно и систематически оповестить о ней мир. Процесс, который легко начать, но управлять которым потом очень трудно. И Викки, которой Хачмен вообще никогда не мог управлять, должна оставаться в неведении. Даже несмотря на то, что последние события оставляют на их семейной жизни столь глубокий след.

Газовую центрифугу в отличном состоянии и относительно недорого удалось купить в Манчестере. Хачмен отправился за ней на машине в полной уверенности, что будет дома к вечеру, но центральные графства были погружены в туман и вдобавок, когда он добрался до Дерби, по радио сообщили о катастрофе с большими человеческими жертвами в Белпере, южнее по дороге. Пришлось искать мотель. Только около полуночи он смог позвонить Викки, но никто не ответил. В трубке раздавались лишь слабые гудки, словно размытые насыщенным влагой воздухом. Хачмен не был особенно удивлен. Викки вполне могла догадаться, кто звонит и почему, и просто не снять трубку, тем самым сразу ставя его в невыгодное положение.

Он положил трубку и, не раздеваясь, прилег на аккуратно застеленную кровать. Сегодня утром он честно рассказал Викки, зачем ему надо было в Манчестер, прекрасно зная, что она даже не станет вникать в технические подробности его забот, а потом предложил поехать с ним. На это Викки ответила, что он отлично знает, когда ей надо встречать Дэвида из школы. При этом подразумевалось, естественно, что она понимает: будь это не так, он бы ее не позвал. Один-ноль в пользу Викки. «Чертова машина! Не слишком ли много она у меня отнимает? Кто я такой, в конце концов?..» Со времени взрыва над Дамаском прошло уже шестнадцать дней, но до сих пор никто не признался в содеянном, или, если сказать это иначе, никто не смог настолько повлиять на систему расстановки сил в мировой политике, чтобы акция казалась оправданной. Ситуация на Ближнем Востоке, как ни парадоксально, казалась стабильнее, чем когда бы то ни было за последние годы. Некоторое время Хачмена преследовала мысль о том, что даже его машина не сможет вернуть к жизни тысячи упрямых мальчишек… Об этом стоило подумать…

В Кримчерч он вернулся утром и обнаружил, что дома никого нет. На пороге перед запертой дверью стояли бутылки с молоком, на полу в прихожей лежало несколько конвертов и газет, и Хачмен сразу понял, что Викки с Дэвидом уехали еще вчера. Подавив сжимающий горло приступ жалости к себе, он снял трубку и начал было набирать номер ее родителей, но тут же передумал. Лучше оставить дверь открытой и ждать…

Через три дня дождливым субботним утром Викки вернулась вместе со своими родителями. Ее отец, Олдермен Джеймс Моррис, седой мужчина с похожим на клубничину носом, провел с Хачменом долгую серьезную беседу об увеличивающейся стоимости электроэнергии и неустойчивом состоянии экономики. Ни словом не упомянув о замужестве дочери и их семейных проблемах, своим тоном он как-то умудрился передать то, чего не было сказано словами. Хачмен отвечал на все его высказывания с равной серьезностью. Когда родители Викки наконец уехали, он обнаружил жену в спальне. Она улыбалась сквозь слезы и всем своим видом изображала маленькую девочку, рассчитывающую на снисхождение после очередной проделки.

— Где Дэвид? — потребовал Хачмен.

— Он еще не спал, когда мы уехали. Днем отец поведет его в планетарий, а вечером привезет домой. Эти три дня были для него сплошным праздником.

— А для тебя?

— Для меня… — Викки кинулась к нему и крепко обняла.

Позже, прислушиваясь к ровному шуму дождя за окном спальни, Хачмен вдруг подумал виновато о том, как Викки станет реагировать, когда поймет, что теперь все у них будет по-другому. На изломанном графике их семейных отношений за сценой примирения всегда следовал ровный период идиллической гармонии. Но раньше у него не было машины.

«Частное исследование некоторых свойств микроволновой радиации». Подобное «объяснение» несколько смутило Викки, на что он, собственно, и рассчитывал, и чем больше он его повторял, тем сильнее становилось ее замешательство. В конце концов ей пришлось признать реальность проекта, и, не зная ни грамма невероятной правды, стоящей за этим объяснением, она могла лишь предполагать, насколько он занят работой.

Другие тоже стали замечать перемены в поведении Хачмена, несмотря на все его усилия казаться обычным. Он сильно отстал в основной работе, что стало особенно заметно после нескольких еженедельных совещаний по поводу «Джек-и-Джилл». Мюриел Барнли выполняла свои секретарские обязанности с неприкрытой подозрительностью, выражая свое неодобрение его поведением множеством раздражающих мелочей. А Дона Спейна просто перехлестывало глубокое убеждение, что Хачмен по самые уши увяз в каком-то головокружительном романе.

Хачмен продолжал работать над проектом, стараясь тратить ровно столько времени в институте, сколько он мог себе позволить, чтобы не ставить под угрозу наладившиеся отношения с Викки. Порой ему самому не верилось, насколько далеко он продвинулся в работе, но к концу месяца у него был готов работающий цестроновый лазер. Еще один важный «дорожный указатель»…

— Что это значит? — Викки бросила через стол письмо.

Еще не взяв конверт в руки, Хачмен узнал аккуратный штамп своего банковского отделения.

— Письмо было адресовано мне, — произнес он холодно, пытаясь выиграть время на размышления.

— Какая разница? Я хочу знать, что это означает?

Хачмен пробежал глазами по профессионально сухим строчкам, где объяснялось, что его личный счет в банке перерасходован почти на четыреста фунтов, и, поскольку он закрыл сберегательный счет, банк настоятельно просит либо открыть новый счет, либо обсудить этот вопрос с управляющим как можно скорее.

— Это означает то, что здесь написано, — спокойно произнес он. — Мы задолжали банку некоторую сумму.

— Но как это могло произойти? — Лицо Викки побелело.

— Хотел бы я знать…

Теперь Хачмен отлично понимал, в чем была его ошибка. Слишком быстро израсходованные сбережения… И еще большая ошибка — допустить, чтобы письмо из банка попало в руки Викки.

— Почему они просто не перевели деньги со сберегательного счета, как они обычно… — Викки схватила письмо и быстро перечитала его. — Ты закрыл сберегательный счет?! Где деньги?

Усилием воли Хачмен заставил себя говорить спокойно:

— Мне пришлось потратить их на проект.

— Что? — Викки истерически хохотнула и взглянула на Дэвида, который в этот момент оторвался от овсянки и с интересом поднял глаза. — Ты что, шутишь, Лукас? У меня там было больше двух тысяч фунтов.

Хачмен заметил это «у меня». Викки числилась директором небольшой подрядческой компании, принадлежавшей ее отцу. Причитающееся ей жалование она переводила на сберегательный счет и всегда называла его «нашим» — разумеется, когда не злилась на Хачмена.

— Нет, не шучу. Мне надо было купить оборудование.

— Я тебе не верю. Какое оборудование? Покажи мне квитанции.

— Попробую их разыскать. — Оборудование он покупал только за наличные, воспользовавшись чужим именем и адресом, и все квитанции впоследствии сжег. Вот уж поистине обучение нейтронов новому танцу требовало странных приготовлений. — Но я не уверен, что найду их.

Он беспомощно наблюдал, как из глаз Викки прозрачными ручейками потекли слезы.

— Я знаю почему ты не можешь показать мне квитанции, — произнесла она, всхлипывая. — Я знаю, что за оборудование ты покупал.

«Опять начинается, — в панике подумал Хачмен. — Другими словами, она обвиняет меня в том, что я потратил деньги на женщину или женщин или даже снял где-то квартиру…» Они оба знали, что она имела в виду, но в соответствии со стандартной тактикой Викки, если он сейчас начнет отвергать обвинения и оправдываться, для нее это тут же станет доказательством вины.

— Пожалуйста, Викки. Ну, пожалуйста, не надо… — Хачмен кивнул в сторону Дэвида.

— Я никогда не делала ничего плохого Дэвиду, — ответила Викки, — но тебе, Лукас Хачмен, я еще отплачу.

Пока Хачмен проводил окончательную сборку, у него медленно выкристаллизовывалось и наконец окончательно созрело горестное понимание того, что он никогда не сможет использовать свою антиядерную машину. Возможно, в глубине его сознания всегда гнездилась эта мысль, но, увлеченный работой, он не позволял себе в этом признаться. Руки сами продолжали работу над машиной, а он лишь смотрел, словно они и были ее создателями. Но теперь, когда машина стала реальностью, теперь перед ним встала чистая, пугающая своей многогранностью истина.

Факт номер один. Машину нельзя проверить в действии или использовать где-то локально. Прибор типа «все или ничего» — строго для людей такой же категории, к которым сам он, Хачмен, не принадлежит.

Факт номер два. Международные отношения, по наблюдениям некоторых обозревателей, слегка потеплели, а потому бомба и возможность ее применения стали для определенных кругов — гораздо менее привлекательными.

И наконец, третий факт. Все последние события вызывали у Хачмена острое нежелание идти дальше по дороге, которая чуть не привела его семейную жизнь к развалу. Готов ли он купить жизнь миллионов людей ценой собственного счастья, если так можно назвать его брак с Викки? Однако вот она, машина. Настоящая, более реальная, чем все, что ему до сих пор доводилось видеть. Своим присутствием она ошеломляла и подавляла, не оставляя места для иллюзий и двусмысленности. «Я такой же, как все. Обыкновенный, трусливый и озабоченный прежде всего самим собой».

С чувством облегчения, приправленного смесью радости и вины, которое наступает со снижением требований к себе, Хачмен отложил микрометр в сторону. Еще два часа — и машина будет окончательно готова. Впрочем, зачем спешить? «Не разобрать ли ее прямо сейчас?» — подумал он, но тут внезапно накатила копившаяся целый месяц усталость, и он решил оставить все как есть. Уняв дрожь в ногах, Хачмен оглядел машину трезвым взглядом, вышел из лаборатории и запер за собой дверь.

По дороге домой он несколько раз снижал скорость, когда в этом не было никакой необходимости, чем сильно раздражал водителей идущих сзади машин. Спешка и суета оставили его, хотелось остановиться, погрузить себя в теплое размеренное течение жизни, из которого он с такими трудностями выкарабкивался совсем недавно. Настойчивое видение изломанных, искалеченных тел покинуло его, и он вновь был обыкновенным человеком. Хачмен вдыхал холодный воздух полной грудью и чувствовал себя на пороге важного жизненного поворота. Казалось, за ним захлопнулись массивные двери, отсекая прошлое с его опасными вариантами будущего.

Обнаружив у ворот дома чужую машину, Хачмен испытал чувство легкого разочарования. Двухместная, вишневого или коричневого цвета — в темноте не удавалось разглядеть — машина была развернута к воротам. Краешком сознания Хачмен отметил, что владелец, очевидно, заранее решил не терять времени при отъезде. Если в доме кто-то чужой, он не сможет рассказать Викки то, что хотел. Нахмурившись, он вставил ключ в замочную скважину и повернул. Дверь не открылась. Кто-то закрыл ее изнутри на задвижку.

Хачмен отошел от крыльца, оглядел дом и обнаружил, что свет горит лишь в спальне Дэвида. Маленький ночник. В доме гость и не горит свет? Немыслимая идея, появившаяся у него, заставила Хачмена попробовать боковую дверь. Тоже заперта изнутри. Он бегом вернулся к крыльцу, ударил в дверь кулаком и продолжал колотить до тех пор, пока замок не открыли. На пороге стояла Викки в голубом шелковом кимоно.

— Что ты делаешь? — потребовала она холодно. — Дэвид спит.

— Почему заперта дверь и нет света?

— Кто сказал, что нет света? — Викки продолжала стоять в дверях, не позволяя ему пройти. — И почему ты сегодня дома так рано?

Хачмен бросился вперед, не обращая внимания на жену, и рывком открыл дверь в гостиную. Посреди комнаты поспешно одевался загорелый темноволосый мужчина, в котором Хачмен неуверенно признал владельца местной заправочной станции.

— Ты! — рявкнул Хачмен, все еще чувствуя необычную заторможенность мысли. — Одевайся и проваливай отсюда!

— Невероятно! — выдохнула Викки. — Как ты смеешь шпионить за мной и разговаривать так с моим гостем?

— Твой, с позволения сказать, гость не возражает. Или возражаешь, ты, гость?

Мужчина молча взял со стула пиджак.

— Это мой дом, Форест, — обратилась к нему Викки, — и ты можешь не уходить. Я даже прошу тебя остаться.

Форест посмотрел на Хачмена, постепенно избавляясь от смущения.

— О господи, — произнес Хачмен устало. Он вышел в коридор, снял с крюков украшающее стену метровое мачете и вернулся в гостиную. — Послушай, Форест. Я не держу на тебя зла за то, что здесь произошло. Ты просто случайно оказался рядом, когда фрукт созрел. Но теперь ты мне мешаешь, и, если ты немедленно не уберешься, я тебя убью.

— Не верь ему, — Викки неуверенно засмеялась и двинулась ближе к Форесту.

Хачмен оглядел комнату, остановил взгляд на подаренном отцом Викки шикарном кресле и одним ударом разрубил спинку надвое. Викки взвизгнула, но этот акт бессмысленного вандализма, очевидно, доказал что-то Форесту, и он быстро направился к дверям. Викки сделала несколько шагов вслед за ним и остановилась.

— Не самый умный поступок, — бесстрастно произнесла она. — Кресло стоило денег.

Хачмен подождал, пока машина на улице заведется и отъедет, потом спросил:

— Скажи мне одну вещь. Это было в первый раз… Такой гость?

— Нет, Лукас, — ответила Викки спокойно неуместно нежным голосом. — Это не первый раз.

Реальная жизнь снова обернулась к нему своей раскаленной добела стороной.

— Тогда… Я опоздал…

— И намного, — опять та же издевательская нежность.

— Мне очень хотелось бы показать тебе, насколько ты не права, Викки. Я никогда не изменял тебе. Я… — Тут его горло сжал болезненный спазм. «Все эти годы, — подумал он. — Все эти красивые годы выброшены на свалку. Зачем?..»

— Ты сам все начал, Лукас. По крайней мере будь мужчиной и пройди все до конца. — Викки зажгла сигарету, и ее взгляд, жесткий и одновременно победный, неотрывно следовал за Хачменом из-за извивающейся маски дыма.

— Хорошо, Викки, — выдавил он из себя, и на мгновение перед его глазами мелькнула разделявшая их антиядерная машина. — Я обещаю тебе, что пройду до конца…

Глава 5

— Если у тебя что-нибудь случилось дома или еще что, почему бы тебе не рассказать мне об этом, Хач?

Артур Босуэл, начальник исследовательского сектора Вестфилда, надел очки в тонкой золотой оправе и пристально посмотрел на Хачмена.

— Да нет, вроде все в порядке, Артур. — Хачмен взглянул на него через стол красного дерева, раздумывая, не признаться ли в каких-нибудь трудностях хотя бы для того, чтобы облегчить себе несколько последующих дней.

— М-м-м. Ты не очень хорошо выглядишь в последнее время.

— Да. По правде говоря, я плохо сплю. Надо, наверно, сходить к врачу, выписать какие-нибудь таблетки.

— Это не дело. Хороший сон очень важен, — наставительно произнес Босуэл. — Что-нибудь случилось?

— Нет, так, без особых причин, — ответил Хачмен и подумал про себя: «Что-то у него на уме».

— Я думаю предложить тебе помощника, Хач.

— Но в этом нет необходимости. — Хачмен почувствовал смутную тревогу. Меньше всего ему хотелось, чтобы в его кабинете сидел кто-то посторонний. — Я имею в виду, что это лишнее. Чтобы ввести нового человека в курс дела, потребуется не меньше двух недель, а за это время я и сам закончу работу.

— Две недели. Хорошо. — Босуэл с готовностью ухватился за конкретный срок. — Мы едва ли можем позволить на эту работу большее время. Совет директоров хотел бы наконец прийти к определенному решению по поводу «Джек-и-Джилл».

— Мне вполне хватит двух недель, — заверил его Хачмен. Если работать быстро и не делать ошибочных ходов, то за две недели можно успеть осуществить задуманное. Объявить миру о том, что его машина уже существует. Необходимо немедленно составить описание конструкции и математическое обоснование, размножить все это в нескольких сотнях экземплярах и разослать по всему миру организациям и частным лицам по заготовленному списку. Отправить письма так, чтобы они достигли своих адресатов приблизительно в одно и то же время — проблема несложная. Гораздо большая проблема возникнет, когда письма будут вскрыты и прочитаны, когда многие из тех людей, кому они направлены, людей могущественных и безжалостных, пожелают его убрать. Единственный способ избежать опасности — продолжать держаться скрытно и осторожно. До сих пор Хачмен считал, что запирающийся ящик в его столе вполне надежное место для хранения схем и выкладок, но сейчас, преследуемый беспокойными мыслями, он даже не мог вспомнить, запер ли он стол, перед тем как уйти. Он прибавил шаг и почти бегом ворвался в свой кабинет. У стола стоял Дон Спейн и с напряженным интересом копался в содержимом секретного ящика.

— Ой, Хач, — спросил он, улыбаясь, — где ты держишь точилку для карандашей?

— Разумеется, не здесь, — резко ответил Хачмен и, не удержавшись, добавил: — Наглая любопытная свинья!

Улыбка Спейна тут же растворилась.

— Ты что, Хач? Я только хотел одолжить точилку.

Хачмен захлопнул дверь в комнатушку Мюриел и спокойно произнес:

— Это ложь. Я прекрасно знаю, что ты лжешь, потому что ты рылся в моем столе столько раз, что точилку нашел бы и в темноте. Ты просто наглая любопытная свинья!

На серых впалых щеках Спейна появились два пятна кирпичного цвета.

— Ты…

— И если я еще раз застану тебя в моем кабинете, я тебя пришибу!

Спейн открыл рот в замешательстве, но через секунду растерянное выражение на его лице сменилось злостью.

— Не слишком ли ты много о себе думаешь, Хач? Меня абсолютно не интересуют твои каракули, и я не позволю такому…

Хачмен взял со стола обкатанный камень, которым прижимал бумаги, и сделал вид, будто собирается бросить. Спейн проворно нырнул в дверной проем. Сев за стол, Хачмен стал ждать, пока успокоятся нервы. Сделать что-нибудь подобное ему хотелось уже несколько лет, но в этот раз, пожалуй, следовало бы сдержаться. Спейн и Мюриел непременно распустят сплетни об этом инциденте по всему Вестфилду, а как раз сейчас Хачмену хотелось выглядеть как можно неприметнее.

Он обследовал ящик с бумагами и с облегчением обнаружил, что заготовленный список правительственных учреждений, политиков и видных ученых лежал в самом низу, да еще был сложен таким образом, что Спейн, очевидно, его пропустил. С сегодняшнего дня придется носить все бумаги с собой.

Но что делать с машиной? Хачмен опустился в кресло и задумчиво посмотрел через расчерченное редкими каплями дождя стекло на украшенные осенью деревья за окном. Машину, которую вряд ли кто назвал бы портативной, нельзя оставлять в лаборатории. Для того чтобы шантажировать людей, владеющих ядерным оружием, чтобы успешно превратить мегасмерть в мегажизнь, машину надо спрятать понадежнее в каком-нибудь укромном месте. Даже если его выследят, это уже не будет иметь значения: когда люди узнают, как построить подобную машину, кто-нибудь где-нибудь обязательно это сделает. И тогда никто не сможет позволить себе владеть ракетами, снаряженными кусками смертоносного металла…

Никогда! Слишком велик будет риск.

Хачмен встал и, подойдя к зеркалу, взглянул на свое отражение. Высокий мужчина, хорошо уложенные черные волосы, длинные суховатые руки — именно такого Лукаса Хачмена видят люди. Это тот самый Лукас Хачмен… «Так-так, уже говорим о себе в третьем лице, Хач. Классический симптом…» Так вот это тот самый Лукас Хачмен, который решил один положить на лопатки весь мир. «Когда-нибудь она поймет…»

Слегка обеспокоенный тем удовольствием, которое доставила ему эта маленькая игра, Хачмен сел за стол и занялся бумагами. Все записи были сделаны на стандартных вестфилдских бланках, но это можно исправить — достаточно лишь обрезать верхнюю часть листа. Другое дело, что кому-то из адресатов, особенно иностранцам, будет невозможно расшифровать его каракули и, кроме того, его смогут найти по почерку. Он прошел в кабинетик Мюриел и, сделав вид, что не замечает ее настороженного взгляда, молча достал из стола стопку чистых листов. Больше часа ушло на то, чтобы переписать печатными буквами все математические выкладки и описание конструкции машины.

Закончив работу, он спрятал бумаги в портфель и принялся думать, где лучше спрятать машину. Может быть, где-нибудь на южном побережье? Хачмен достал телефонный справочник и, выписав несколько номеров агентов по недвижимости, начал обзванивать их в алфавитном порядке. Уже во второй конторе ему предложили коттедж в Хастингсе. Хачмен поискал блокнот для заметок, но вспомнил, что оставил его на книжном шкафу. Пришлось записать адрес на новом зеленом ластике.

— Похоже, это как раз то, что мне нужно. Я позвоню вам позже.

Он сказал Мюриел, что уходит по личным делам на часок, и отнес портфель в машину. Погода для ноября была относительно теплая, но небо провисало над деревьями и домами удручающе низко. Дождь моросил постоянно, не оставляя никаких сомнений, что так будет до самого конца дня. Водяные капли сползали по стеклу автомашины словно бесноватые амебы. Хачмен остановился в центре города и за тридцать фунтов приобрел в канцелярской лавке подержанную копировальную машину и запас бумаги. Платил наличными, используя деньги, которые Викки выдала ему, чтобы он отнес их в банк. Уложив покупки в багажник, он двинулся пешком вдоль улицы, пока не нашел контору по сдаче недвижимости, куда звонил ранее. В стеклянной витрине он разыскал фотографию дома, и то, что он увидел, его вполне устроило. Коттедж с террасой, сдается только на зиму, примерно в шестидесяти милях от дома. Полтора часа езды — это достаточно близко. Он вполне сможет перевезти туда машину, не пропадая на подозрительно долгий срок, и в то же время там можно надежно укрыться в случае необходимости.

Хачмен зашел в контору, и, представившись писателем, которому необходимо закончить книгу, меньше чем через полчаса получил дом в аренду до конца апреля. Оформив аренду на вымышленное имя, он внес аванс наличными и получил взамен два ключа и карточку с адресом.

Заехав к «Вулворту», купил несколько сотен дешевых конвертов из тех, что продаются в любом городе, а на центральной почте — соответствующее количество марок в листах для авиа и внутренней пересылки.

Приближалось время ленча. Хачмен зашел в свое любимое кафе и там, сидя в полутемном углу за чашкой горячего кофе, принялся составлять письмо. Написав «Всем, кого это может касаться», он подумал, что такое начало выглядит неоригинально, но в конце концов решил, что это по существу, и оставил так как есть. Закончив первый вариант, он внимательно перечитал написанное.

«Это письмо — наиболее важное из всех писем, которые Вам доводилось читать. Его содержание представляет собой факты, в высшей степени важные для безопасности Вашей страны и благополучия всего человечества в целом.

Прочитав письмо, Вы принимаете на себя личную ответственность за осуществление необходимых действий, и Ваша совесть должна подсказать Вам, каковы должны быть эти действия.

К письму прилагаются следующие документы.

1. Математические доказательства возможности создания нейтронного резонатора на основе цестронового лазера. Распространение излучения будет иметь характер цепной реакции и вызовет искусственное увеличение плотности свободных нейтронов в любой близкой к критической концентрации радиоактивного материала. Другими словами, включение описываемого устройства приведет к почти мгновенному взрыву всех ядерных устройств на планете.

2. Схема простейшей модели нейтронного резонатора, который может быть создан практически за несколько дней.

Прочтите следующий параграф внимательно: ОПИСАННОЕ УСТРОЙСТВО УЖЕ СУЩЕСТВУЕТ: ОНО БУДЕТ ПРИВЕДЕНО В ДЕЙСТВИЕ В ПОЛДЕНЬ ПО ГРИНВИЧУ 10 НОЯБРЯ 19… ГОДА. ВЫ ДОЛЖНЫ ПРИНЯТЬ СООТВЕТСТВУЮЩИЕ МЕРЫ».

Написанное живо напомнило Хачмену стиль рассылаемых книжными клубами рекламных буклетов, но в конце концов он решил, что свое дело письмо сделает. Убеждать за него будут плотно исписанные страницы математических выкладок. Они передадут сообщение тем членам братства математиков, кто способен мыслить на таком же уровне, те в свою очередь повлияют на других людей, те — дальше… Письмо само будет своего рода Нейтронным резонатором, способным начать цепную реакцию в человеческих умах.

Спрятать ядерную машину оказалось гораздо легче, чем ему представлялось раньше, и очередной успех вызвал у Хачмена чувство, что все движется с какой-то сверхъестественной легкостью. Недолго думая, он зашел в телефонную будку и позвонил Мюриел в Вестфилд. Она ответила что-то невнятно, и он догадался, что позвонил в перерыв, когда она заправляется неизменными шоколадными вафлями в компании других секретарш, которые всегда собираются на ленч в ее кабинетике, чтобы выпить кофе и обсудить поп-звезд.

— Извини, что прерываю заседание «культурного клуба», — сказал Хачмен, — но я хотел предупредить, что сегодня меня не будет. Ты там справишься сама, если что-нибудь возникнет, ладно?

— А что мне сказать, если будут спрашивать? — Голос ее звучал уже разборчивее, но в нем ясно слышалось осуждение.

— Скажи, что я на побережье, — ответил он, не раздумывая, и тут же пожалел об этом. — Нет, лучше скажи правду. Я буду в Моррисоновской библиотеке, мне надо там кое-что посмотреть.

— В Моррисоновской библиотеке, — повторила Мюриел монотонно, открыто демонстрируя свре недоверие.

Очевидно, к этому времени соответственно оформленная версия его конфликта со Спейном уже разошлась, и Мюриел, хотя она и недолюбливала Спейна, с радостью ухватится за возможность посплетничать о том, как «мистер Хачмен изменился в худшую сторону». Хачмен подумал, что с Мюриел надо быть поосторожней.

— Ну ладно, — сказал он. — До завтра. Мюриел молча повесила трубку.

Хачмен сел в машину и направился в институтскую лабораторию. Шел дождь, опускался туман, и никто, похоже, не заметил, как он остановился во внутреннем дворе большого каменного здания. Минут двадцать ушло на то, чтобы разобрать машину на основные узлы и перенести их вместе с экранами к автомобилю. Когда он закончил погрузку, руки, несмотря на постоянные тренировки с луком, болели от непривычной тяжелой работы. Так никого и не встретив при выезде, Хачмен погнал машину на юг, к Хастингсу.

Дорога заняла больше полутора часов, и еще минут десять он искал номер 31 по Чаннинг-уэй — коттедж, который ему сдали до апреля. Дом оказался вполне обычным; он ничем не выделялся из ряда таких же зданий: две комнаты внизу, две — на втором этаже. В конце улицы было видно море.

Вставляя ключ в замочную скважину и открывая дверь незнакомого дома, Хачмен особо остро почувствовал, что входит в чужой дом, хотя легально он имел на это все права. Он прошел по комнатам первого этажа, обратив внимание, что мебели в доме лишь необходимый для аренды минимум. Холодный, безжизненный дом… В спальне на втором этаже оказалось одно-единственное зеленое кресло. Узкое оконце выходило на глухую стену соседнего дома.

«А ведь я могу умереть здесь…» Внезапно возникшая мысль принесла с собой ощущение подавленности, сменившее чуть приправленное виной возбуждение от всей этой дешевой секретности. Он спустился по лестнице и принялся выгружать разобранную машину. На этот раз детали казались гораздо тяжелее, но носить было недалеко, и меньше чем через десять минут части машины уже лежали на полу спальни. Хачмен хотел было собрать ее сразу, но потом решил, что сначала надо разделаться с письмами, а для этого лучше пораньше вернуться домой.

— Дэвид спит, а мне нужно уйти на пару часов, — сказала Викки, появляясь в дверях его кабинета. На ней был бурого цвета твидовый костюм, который Хачмен прежде не видел. Лицо, старательно подкрашенное, сохраняло строгое выражение. Глубокая печаль охватила Хачмена, и он понял, что, несмотря ни на что, он все же надеялся, что Викки успокоится после того удара, который она ему нанесла.

— Куда ты собралась?

— Что, я не могу съездить к матери?

— Ты можешь, конечно, и к матери съездить… — горько усмехнулся Хачмен. — Ладно. Все понятно…

— Ты никуда не собираешься? — спросила Викки будничным тоном, делая вид, что не заметила его реплики. — А то я останусь с Дэвидом.

Хачмен взглянул на стопки писем на столе и покачал головой.

— Нет. Я буду дома.

— Тогда я пошла. — Викки посмотрела на него с недоумением, и Хачмен догадался, о чем она подумала. «Как случилось, что он так спокоен? По всем правилам он должен сейчас стоять передо мной на коленях, умолять, упрашивать». И быть может, он так бы и поступил. Что уж тут от себя скрывать? Но Викки сделала ошибку, применив слишком большую дозу. Какая разница, одна измена или десяток, одна мегатонна или сто? Нет смысла просить о чем-то, ибо он уже мертв.

— Пока, — сказала Викки. Хачмен кивнул не оборачиваясь.

— Передай привет своей матери.

Глава 6

Проснувшись, Хачмен с удовлетворением отметил особое, цвета меди солнечное сияние, какое, он был уверен, можно увидеть только по утрам и в выходной. Не исключено, что это реальное явление природы: пятьдесят миллионов британцев, настроенных на хорошую субботу, просто должны силой мысли влиять на погоду. Или групповой самообман: те же пятьдесят миллионов, создающих для себя телепатический покров удовольствия от того, что рабочая неделя наконец завершилась… В любом случае Хачмен был доволен, что не надо идти на службу, потому что сегодня он наметил отправить письма, предназначенные для самых отдаленных уголков планеты. Он решил разделить их на небольшие стопки и опустить в разные почтовые ящики, расположенные как можно дальше друг от друга. Сколько можно объехать за день? Почти всю юго-восточную часть страны. Конечно, лучше было бы добраться до Шотландии, но юго-восток и так населяет чуть ли не половина Англии. И кроме того, это может сбить преследователей со следа, если они решат, что человек, живущий на севере страны, специально отправлял письма на юге.

Хачмен выбрался из постели и якобы ненароком заглянул в смежную спальню. Викки спала под сплетением теней от задвинутых штор. Хачмен прошел в ванную и быстро умылся. У него, в общем-то, не было никаких оснований думать, что Викки будет отсутствовать всю ночь, но все же ему стало легче от того, что она дома. Он надел джинсы и свитер, сложил конверты в чемодан и отнес его в машину. Перед уходом он заглянул в комнату Дэвида и, остановившись на пороге, долго с тревогой вглядывался в маленького, спящего, как всегда, в необычной позе, мальчугана.

С утра движение на дороге было не очень оживленное, и Хачмен решил первую часть конвертов опустить в Бате. В том случае, если начнется подробное расследование, у спецслужб уже будет определенное начальное количество данных: место и время отправки писем, и меньше всего Хачмену хотелось оставить ясный след, начинающийся в Кримчерче. Он вел машину быстро, предельно сосредоточившись на дороге, и едва замечал звуки, доносившиеся из радиоприемника, пока не передали сообщение о сборе пожертвований для недавно учрежденной организации помощи пострадавшему городу.

Председатель организации публично заявил о своих подозрениях относительно того, что часть пожертвований переводится различными правительственными ведомствами в другие фонды. Хачмен решил, что председатель просто страдает обычной для организаторов благотворительных сборов мнительностью, но тут до него дошло, что и он для реализации своего замысла полагается на почтовое ведомство ее величества. Как типичный представитель среднего класса Англии, он всегда хранил врожденную веру в учреждения типа почтового ведомства, и в то же время, как нормальный трезвомыслящий человек последней четверти века, прекрасно понимал, что ни одно правительство, даже правительство Елизаветы II, не может придерживаться строгих моральных принципов.

От тревожных мыслей у Хачмена выступил холодный пот на лбу. В его чемодане лежало несколько писем, адресованных в Советский Союз: государственным деятелям, ученым, редакторам научных журналов. Но что будет, если вся британская почта, адресованная в эту страну, подвергается проверке? Все знают, что существуют способы, позволяющие делать это, даже не вскрывая конвертов. Он ослабил давление на педаль акселератора и попытался представить, к чему это приведет. Во-первых, охота на него начнется гораздо раньше, чем он предполагал. Во-вторых, и это гораздо важнее, ни одно письмо, направленное в Россию, не попадет к адресатам. А ведь его план в том и заключался, чтобы все державы, имеющие ядерное оружие, получили письма одновременно и были предупреждены о том, что случится 10 ноября.

Если лишь одна сторона получит известие, его «антиоружие» автоматически превратится в оружие. Даже сейчас, назначив столь близкий срок, он поставил в опасное положение все великие державы, где специалистам придется работать из последних сил, чтобы разобрать ядерные боеголовки в срок.

Продолжая медленно двигаться по шоссе, Хачмен вдруг неожиданно вспомнил смутно знакомое женское лицо. Кажется… Андреа Найт, биолог. Когда-то Хачмена знакомили с ней в университете. Много позже он видел ее несколько раз издалека в институте во время редких перерывов на кофе, которые он себе позволял, работая над машиной. Так же неожиданно в памяти всплыл отрывок из «Университетского бюллетеня новостей»: она едет в Москву на семинар по ДНК!

Он попытался восстановить в памяти дату отъезда делегации, но вспоминалось лишь, что группа отбывает буквально на днях. Или они уже уехали?..

Если ему удастся убедить Андреа взять конверт с собой, он был уверен, что письмо надежно попадет в руки адресату. А если дать ей один из конвертов, адресованных научному журналу, тогда будет нетрудно придумать какое-нибудь объяснение. Конечно, если делегация уже в пути, придется разработать еще какой-нибудь ход, но сейчас лучше узнать, как действительно обстоят дела.

Хачмен прибавил скорость и через пять минут уже был на окраине Олдершота. Миновав аккуратные ряды армейских построек, растянувшихся по обе стороны дороги на несколько миль, он остановился у телефонной будки и разыскал по справочнику номер Роджера Дафи. Дафи был в Вестфилде специалистом по связям с прессой, иногда сам писал для научных журналов, и довольно часто его материалы появлялись в «Университетском бюллетене». К телефону долго не подходили, но потом ответил сам Дафи.

— Привет, Роджер! — Хачмен старался, чтобы его голос звучал сердечно и беззаботно. — Извини, что беспокою тебя дома, но только ты можешь мне помочь.

— Ничего, все в порядке, — Дафи ответил дружелюбно, но в то же время немного настороженно. — А в чем дело?

— Хочу разыскать кое-кого из той группы, что отправляется в Москву на семинар по ДНК, да вот думаю, не поздно ли?

— Даже не знаю. А кто именно тебе нужен?

Хачмен хотел было придумать какое-нибудь имя, но Дафи был как раз одним из тех настораживающе знающих людей, кто вполне способен запомнить всю делегацию.

— Э-э-э… Андреа Найт.

— Ага! У тебя губа не дура, Хач!

— Ну что ты, Роджер, — отбился Хачмен, устало подумав: «Господи! И этот туда же», — и потом, разве я бы тебе в чем-нибудь признался?

— Не надо, старик, не надо. Ну, чертяка! Не даром…

— Послушай, Роджер, может, у тебя где записано, когда отправляется наша делегация? Я тороплюсь.

— Я думаю! Ладно, подожди секунду.

Хачмен чуть пригнулся в будке и взглянул на себя в зеркальце на стене. Щеки ввалились, резко обозначился подбородок. И впервые за долгие годы он забыл побриться…

— Алло, Хач? Они вылетают из Гэтвика завтра в полдень.

— Спасибо, Роджер. — Хачмен повесил трубку и отправился на поиски местного почтового отделения. Отыскав по справочнику адрес и телефонный номер Андреа Найт, он записал их на листке бумаги, затем позвонил.

— Андреа Найт слушает. — Она сняла трубку быстро, еще до конца первого гудка, и Хачмен невольно вздрогнул.

— Добрый день, мисс Найт. — Он поискал нужные слова и продолжил: — Не уверен, что вы меня помните. Я Лукас Хачмен. Мы учились вместе…

— Лукас Хачмен! — Голос звучал удивленно, но в нем чувствовались нотки удовольствия. — Конечно, помню. Я видела тебя несколько раз в институте, но ты не подошел.

— Я не был уверен, что меня помнят.

— Однако то, что ты даже не поздоровался, вряд ли улучшило мою память.

— Очевидно, да. — Хачмен почувствовал, как краснеет, и внезапно с удивлением осознал, что буквально через несколько секунд они уже разговаривают, словно близко знакомые люди. Слишком близко. — Я всегда теряюсь в таких случаях.

— В самом деле? Тогда зачем же ты звонишь? Или мне не следовало задавать этот вопрос?

— Я думал… — Хачмен замялся. — Я знаю, что на слишком многое рассчитываю так сразу, но не могла бы ты оказать мне небольшую услугу?

— Надеюсь, что смогу, но должна предупредить: завтра я улетаю в Москву и вернусь только через три недели.

— Именно поэтому я и позвонил. Мне надо отправить редактору «Советской науки» статью по микроволновым излучениям. И довольно срочно. Я мог бы послать ее почтой, но выглядит вся эта математика жутковато, и будет столько бюрократических задержек — цензура и все такое, — что потребуется, наверное, несколько месяцев. Вот я и подумал…

— Ты хочешь, чтобы я ее доставила лично? Что-то вроде транссибирского курьера? — Андреа заразительно засмеялась, и Хачмен понял, что главное сделано.

— Да нет, зачем же. Я подпишу конверт, и его просто нужно будет бросить там в почтовый ящик.

— Хорошо, но есть одна трудность.

— Какая? — Хачмен постарался не выдать голосом своего волнения.

— У меня нет конверта. Как я его получу?

— О, это не сложно. Я могу подъехать сегодня.

— Вообще-то я тут вся в сборах, но к вечеру, надеюсь, буду свободна.

— Отлично. Где мне?..

— Где ты обычно встречаешься с женщинами?

Хачмен чуть не сказал, что он обычно не встречается с женщинами, но вовремя остановился. «Поделом тебе, Викки».

— Как насчет «Погребка» в Кемберне? Может быть, мы поужинаем?

— Замечательно. В восемь часов?

— В восемь.

Хачмен повесил трубку и вышел на залитую солнцем улицу, чувствуя себя так, словно он проглотил несколько стопок джина на голодный желудок. Секунду он разглядывал незнакомые дома, потом вспомнил, что он в Олдершоте и впереди у него долгое путешествие по южным графствам. По дороге к оставленной машине Хачмен понял, что придется менять план. Решив, что факт отправки писем из какого-то одного места будет менее информативен для гипотетического следователя, чем отправка поочередно по пути следования, он составил новый маршрут. Решение, принятое вот так сразу, показалось Хачмену более верным, чем заранее обдуманный план, и это его несколько беспокоило, но в конце концов он убедил себя в том, что даже один конверт, надежно доставленный в Москву, все окупает.

К западу от Олдершота он свернул с дороги на Бат и заехал в Солсбери, где и отправил первую партию конвертов. И только вернувшись в Кримчерч, он понял, что означают эти конверты, доверенные почте ее величества. До сих пор у него был выбор, была возможность вернуться к нормальной жизни.

Теперь же первый шаг сделан, и пути назад нет.

Глава 7

Андреа Найт вошла в бар неторопливой походкой и проследовала через весь зал к столику Хачмена, размахивая сумкой. Хачмен, который пришел задолго до условленного срока, поднялся с места.

— Рад тебя видеть, — произнес он быстро.

— Привет, Лукас. Это место напоминает, мне молодость. Уж и не помню, когда это было.

— Пожалуй, — осторожно сказал Хачмен, пытаясь догадаться, что она имеет в виду.

— Да-да. Ты знаешь, тот бар, «Вьючную лошадь», снесли, там теперь проходит шоссе.

— Нет, я не слышал. — Хачмен почувствовал себя неловко.

— Ну конечно же, мы ведь были там всего один раз, — улыбнулась она укоризненно.

Хачмен улыбнулся в ответ. Еще в студенческие годы ему случалось приглашать во «Вьючную лошадь» девушек. Примерно в то время он и познакомился с Викки. Должно быть, и Андреа Найт когда-то была там вместе с ним. Похоже, что годы супружеской жизни с Викки накрепко перестроили даже его образ мысли. (Прошел целый год ссор и примирений, прежде чем он приучился, возвращаясь домой после работы, класть портфель на переднее сиденье рядом с собой. Если Викки замечала из окна, что он достает портфель с заднего сиденья, она автоматически предполагала, что он кого-то подвозил. Начинались ревниво-осторожные расспросы, и обычно все кончалось ссорой в районе полуночи.) За эти годы он научился просто вычеркивать других женщин из своей памяти. Новая мысль: «А вдруг этот самый человек, этот верный, не смеющий думать о других женщинах Лукас Хачмен, которого, в общем-то, не так уж и интересует секс, вовсе не настоящий Лукас Хачмен? Неужели это Викки сделала меня таким, какой я есть? И сколько в этой моей мстительной выходке случайности, а сколько подсознательной мотивации? Я увидел Андреа в институте, когда создавал машину, после заметил ее имя в «Бюллетене», и говорят, подсознание никогда не забывает деталей. Таких, например, как дата ее отлета в Москву. Боже правый, неужели и в самом деле срок включения моей священной машины был подгадай подсознанием так, чтобы свести меня здесь, за столиком с этой женщиной?»

— …и после такой прогулки я просто умираю от жажды, — продолжала Андреа. — Моя машина на ремонте.

— Извини. — Хачмен подозвал официанта. — Что ты будешь пить?

Она заказала перно и с явным удовольствием сделала первый глоток.

— Девушка, которая придерживается социалистических убеждений, едва ли вправе заказывать такие дорогие напитки, но, похоже, у меня совершенно капиталистический желудок.

— Кстати… — Хачмен достал из кармана пиджака конверт и передал ей. — Он уже адресован, надо будет только наклеить там марку. Не возражаешь?

— Не возражаю. — Она, не глядя, опустила белый прямоугольник в сумку. То, что она приняла конверт без раздумий, обрадовало Хачмена, но он тут же начал беспокоиться, что при таком небрежном отношении она может его просто забыть.

— Это не вопрос жизни и смерти, но для меня достаточно важно, чтобы статья была доставлена быстро.

— Не беспокойся, Лукас. Я все сделаю. — Ее ладонь обнадеживающе накрыла его руку.

Пальцы Андреа казались холодными, и он инстинктивно положил свободную руку поверх ее. Она снова улыбнулась, глядя ему прямо в глаза, и словно сработал какой-то биологический переключатель — Лукас почувствовал возбуждение. С этого мгновения само время будто изменило свой бег: минуты тянулись на удивление долго, а часы пролетали совершенно неуловимо.

Они выпили несколько коктейлей, потом поужинали, выпили еще, после чего Лукас отвез ее домой. Ее квартира находилась на последнем этаже четырехэтажного здания. Как только машина затормозила на усыпанной гравием площадке перед подъездом, Андреа вышла и пошла к дверям, на ходу доставая из сумочки ключи. На ступеньках она обернулась и посмотрела на него.

— Ну заходи же, Лукас, — сказала Андреа нетерпеливо. — Здесь холодно.

Хачмен выбрался из машины и прошел за ней в небольшой холл. Дверь лифта была открыта, и они ступили в алюминиевую коробку, уже держась за руки. Поднимаясь, они целовались — губы ее оказались мягкими, как он и думал, и она льнула к нему, прижималась бедрами, как он и ожидал. Следуя за ней в квартиру, Хачмен чувствовал, что у него дрожат ноги. Мебели в квартире было немного, но все со вкусом. В воздухе чувствовался слабый запах яблок. Едва закрылась дверь, Андреа сбросила пальто на пол, и они снова стали целоваться. Андреа была чуть полнее Викки, и ее груди казались тяжелее. Это невольное и непрошенное сравнение отозвалось странной ноющей болью в висках. Хачмен выкинул Викки из головы и впился в губы Андреа.

— Ты хочешь меня, Лукас? В самом деле?

— Да, в самом деле хочу.

— Хорошо. Жди здесь.

Она ушла в спальню, и Хачмен замер в ожидании. Вскоре Андреа вернулась. Кроме черного бюстгальтера с круглыми отверстиями для сосков — молочно-белая плоть словно выдавливалась из этих отверстий, и соски немного задирались вверх — на ней ничего не было. Шумно дыша, Хачмен сбросил свою одежду, прижал Андреа к себе и повалил на алый ковер. «Вот, — пронеслась мысль, — вот так, моя дорогая Викки…»

Спустя какое-то время он с ужасом обнаружил, что не чувствует… ровным счетом ничего, словно ниже пояса его накачали каким-то замораживающим лекарством, которое уничтожает любые ощущения. Смущенный и напуганный, Хачмен продолжал битву между своим телом и ее, сдавливал, хватал, прижимал…

— Успокойся, Лукас, — донеся до него далекий, будто со звезд, голос. — Ты не виноват.

— Но я не понимаю… — тупо сказал он. — Я не знаю, что со мной.

— Сексуальная гипестезия, — ответила она не без сочувствия. — У Крафта-Эббинга этому посвящена целая глава.

Хачмен покачал головой.

— Но у меня все в порядке, когда я…

— Когда ты с женой?

— О боже! — Хачмен сдавил виски руками, потому что боль стала невыносимой. «Что ты со мной сделала, Викки?»

Андреа встала, прошла к двери, где лежало на полу ее замшевое пальто, и накинула его на плечи.

— Вечер был замечательный, Лукас, но завтра у меня множество дел, и мне надо поспать. Ты не возражаешь?

— Нет. Нет, конечно, — пробормотал он с какой-то ненатуральной учтивостью. Одеваясь, Хачмен пытался придумать что-нибудь такое… Умное и одновременно беззаботное, что сказать на прощание, но в конце концов не нашел ничего лучше, чем: — Надеюсь, завтра тебе повезет с погодой.

Никаких эмоций на ее лице не отразилось.

— Я тоже надеюсь. Спокойной ночи, Лукас. — И она тихо закрыла за ним дверь.

Лифт все еще стоял на площадке четвертого этажа, и Хачмен спустился вниз, разглядывая свое отражение в поцарапанном алюминии стен.

Невероятно, но после всего, что произошло, он еще и умудрился вернуться домой сразу после полуночи. Викки не спала. На ней была старая удобная домашняя юбка и кардиган, что видимо, должно было означать, что она провела вечер дома и за время его отсутствия у нее не было гостей. Она сидела перед телевизором, и, как всегда, ручка регулировки цвета была вывернута слишком далеко, из-за чего изображение на экране расплывалось и смазывалось. Хачмен подрегулировал цвет и молча сел в кресло.

— Где ты был весь вечер, Лукас?

— Пил, — ответил он, ожидая, что так или этак она начнет его опровергать, но Викки лишь сказала:

— Тебе не следует много пить. Тебе это вредно.

— Это полезнее, чем кое-что другое.

Она повернулась к нему и произнесла неуверенно:

— У меня создается впечатление, что… Все это действительно задело тебя, Лукас. Признаться, меня это удивляет. Разве ты не понимал, чем это может для тебя кончиться?

Хачмен взглянул на жену. Такой вот, в старой знакомой домашней одежде она всегда нравилась ему больше. Выражение ее лица, красивого и спокойного в приглушенном свете оранжевого абажура, казалось, еще сохраняло силу своего воздействия на него. Потом он подумал о первой партии конвертов, уже рассортированных, разделенных и вылетевших на первый этап своего путешествия, откуда их нельзя вернуть никакими силами.

— Иди к черту, — пробормотал он, выходя из комнаты.

Рано утром Хачмен отправился в Мейдстун и опустил там еще одну партию конвертов. Погода стояла солнечная и относительно теплая. Вернувшись домой, он обнаружил, что Викки и Дэвид только-только сели завтракать. Сын пытался одновременно есть кашу и делать домашнее задание по арифметике.

— Пап, — возмутился он, — ну зачем в числах всегда сотни, десятки и единицы? Почему нельзя, чтобы были только единицы? Тогда не нужно было бы переносить остаток.

— Это не очень удобно, сынок. А почему ты делаешь задание в воскресенье?

Дэвид пожал плечами.

— Учительница меня ненавидит.

— Это неправда, Дэвид, — вступилась Викки.

— А почему она задает мне примеров больше, чем другим?

— Чтобы помочь тебе. — Она просительно взглянула на Хачмена. Он взял тетрадку, карандаш, быстро набросал ответы к оставшимся примерам и отдал Дэвиду.

— Спасибо, пап! — Дэвид взглянул на него восхищенно и с радостным воплем выскочил из кухни.

— Почему ты это сделал? — Викки налила из кофейника еще одну чашку и подвинула ее Хачмену через стол. — Ты всегда говорил, что в такой помощи нет никакого смысла.

— Тогда мне казалось, что мы бессмертны.

— В смысле?

Возможно, времени для того, чтобы делать все правильно, осталось не так уж много.

Викки прижала руку к горлу.

— Я наблюдала за тобой, Лукас. Ты ведешь себя так, словно ты… — Она судорожно вздохнула и продолжила: — Что бы ты ответил, если бы я сказала, что не изменяла тебе физически?

— Я бы ответил тебе тем же, что ты говорила мне уже сотню раз: делать это в мыслях столь же плохо.

— Но если мне было это противно, и я только…

— Чего ты от меня хочешь? — потребовал он хрипло, прижав костяшки пальцев к губам из боязни, что они задрожат. «После всего, что случилось, — подумал он в панике, — неужели я сдамся? По своему желанию она может вернуть меня и может оттолкнуть…»

— Лукас, ты изменял мне? — Ее лицо казалось лицом жрицы.

— Нет.

— Тогда что все это значило?

Стоя с чашкой кофе в руках, Хачмен почувствовал, как начинают дрожать колени, угрожая предать его и уронить наземь. Мысли в голове вдруг понеслись в другом направлении. «Зачем мне машина? Достаточно будет распространить информацию. Всеобщее знание того, как построить антиядерную машину, само по себе сделает обладание ядерным оружием рискованным… Но если уничтожить машину, то ультиматум будет воспринят просто как блеф. Кроме того, я могу вскрыть оставшиеся конверты, убрать письмо и отправить только описание… Без машины я в безопасности. Им не нужно будет меня искать…»

Его мысли прервал телефонный звонок. Викки встала было из-за стола, но он махнул рукой, торопливо прошел в холл и снял трубку, оборвав звонок посередине.

— Хачмен слушает.

— Доброе утро, Лукас. — Женский голос, казалось, доносился из другого мира, словно что-то совершенно чужое и неважное для Хачмена в это солнечное воскресное утро. С большим трудом он догадался, что говорит Андреа Найт.

— Привет, — ответил он неуверенно. — Я думал, к этому времени ты будешь в Гэтвике.

— Так и было запланировано, но меня перевели на другой рейс.

— Жаль. — Хачмен пытался понять, зачем она звонит.

— Лукас, я хотела бы тебя сегодня увидеть. Ты можешь приехать сейчас?

— Извини, — произнес он холодно, — но я не вижу…

— Это насчет конверта, который ты мне передал.

— Да? — Внезапно ему стало трудно дышать.

— Я его вскрыла.

— Что?!

— Я подумала, что мне следует знать, что я повезу в Москву. Я все-таки социалистка, а кроме того, статья все равно предназначалась для публикации…

— Социалистка?

— Да. Я тебе вчера об этом говорила.

— Да, верно. — Хачмен вспомнил, что Андреа действительно упоминала о своих убеждениях, но тогда это не показалось важным. Он сделал глубокий вдох. — И что ты думаешь о моем маленьком розыгрыше? Детская глупость?

После паузы, показавшейся ему вечностью, она сказала:

— Я бы не назвала это так. Совсем нет, Лукас.

— Но я уверяю тебя…

— Я показала бумаги своему другу, и ему тоже не было смешно.

— Ты не имела права. — Лукас сделал слабую попытку произнести это с угрозой.

— А ты не имел права вовлекать меня в такое. Наверно, тебе следует приехать сюда, чтобы обсудить это дело.

— Разумеется. — Он бросил трубку и заглянул на кухню. — Что-то случилось на испытаниях «Джек-и-Джилл». Мне надо уехать на часок.

Викки встревожилась.

— В воскресенье? Что-нибудь серьезное?

— Не очень, просто срочное. Через час вернусь.

— Хорошо, Лукас. — Она улыбнулась настолько трепетно, что у него защемило в груди. — Нам надо будет сесть и спокойно обо всем поговорить.

— Я знаю.

С этими словами он вышел из дома и направился к машине. Вывел ее на дорогу, послав из-под колес веер гравия, ударивший в кусты, словно залп картечи, и, резко набрав скорость, погнал машину к Кемберну. Движение на дороге было не очень оживленное — всего лишь несколько машин на пути в бар перед ленчем, и он добрался довольно быстро. Внимание, требуемое при вождении машины на такой скорости, избавляло его от необходимости планировать свои действия наперед. Когда он подъехал к дому Андреа, здание показалось ему совершенно незнакомым в желтых солнечных лучах. В окнах ее квартиры никого не было. Хачмен быстро поднялся на последний этаж, рассматривая свои кривые отражения на алюминиевых панелях лифта. Так и не успев обдумать, что собирается сказать, он надавил кнопку звонка. Дверь открылась почти сразу. С мрачным выражением на неподвижном лице Андреа отошла в сторону и пропустила его в квартиру.

— Послушай, Андреа, давай разберемся с этим делом побыстрее. Ты отдаешь мне мои бумаги, и мы обо всем забываем.

— Я хочу познакомить тебя с Обри Велландом, — произнесла она натянуто.

— Доброе утро, мистер Хачмен. — Из кухни появился крепкого вида молодой человек в очках, с квадратной челюстью и комплекцией играющего в регби школьного учителя. На нем был красный галстук, а на лацкане твидового пиджака блестел маленький медный значок с серпом и молотом. Заметив взгляд Хачмена, он кивнул. — Да, я член партии. Что, никогда ни одного не видели?

— Мне некогда играть в игры. Я хочу получить бумаги, которые мне принадлежат.

Велланд, казалось, обдумал сказанное, потом произнес:

— Мисс Найт сказала мне, что вы обладаете профессиональными знаниями математики с уклоном в ядерную физику.

Хачмен взглянул на Андреа, та ответила ему безвольным взглядом, и он понял, что, настаивая на своих правах, ничего не добьется.

— Совершенно верно. Послушайте, я признаю, что задумал совершенно детский розыгрыш, и теперь понимаю, как все это глупо. Может, мы…

— Я сам математик, — прервал его Велланд. — Конечно, не вашего класса, но, думаю, в состоянии оценить истинное творчество в этой науке.

— Если это так, вы должны были заметить ошибку. — У Хачмена мелькнула новая идея. — Там, где я преобразовывал функцию Лежандра. Не заметили? — спросил он, снисходительно улыбнувшись.

— Нет.

Тем не менее Велланд поколебался в своей уверенности. Он сунул руку во внутренний карман пиджака, потом передумал, но Хачмен успел разглядеть белый уголок своего конверта.

— Вам придется меня убедить, — произнес Велланд. Хачмен пожал плечами.

— Хорошо, давайте разбираться. Где бумаги?

— Бумаги останутся у меня, — отрезал Велланд.

— Ладно. — Хачмен снова улыбнулся. — Если хотите выставить себя дураком перед вашими партийными боссами, валяйте. Шутка будет еще смешнее…

Он сделал вид, что отворачивается, потом внезапно бросился на Велланда, левой рукой распахнул его пиджак, правой выхватил из кармана конверт. Велланд вскрикнул от неожиданности и схватил его за запястья. Хачмен изо всех сил напряг натренированные стрельбой из лука мускулы и почувствовал, что хватка противника слабеет, конверт спланировал на пол. Велланд зарычал, пытаясь оттащить Хачмена дальше от конверта, и они закружились по комнате в гротескном вальсе. Край низкого кофейного столика уперся Хачмену под колени, и, чтобы не упасть, он встал на него ногами, подтащив за собой Велланда. Тот поднял колено, и Хачмен, пытаясь защититься, толкнул его в сторону. Слишком поздно он понял, как близко они к окну. Стекло взорвалось осколками, и внезапно в комнату ворвался холодный ноябрьский воздух. Кружевную штору швырнуло Хачмену в лицо, когда он наклонился и выглянул на улицу через острые обломки стекла. Внизу бежали люди, где-то кричала женщина. И Хачмен сразу понял почему.

Велланд упал прямо на ограду из кованого железа, и даже с высоты четвертого этажа было ясно, что он мертв.

Глава 8

Инспектор Кромби-Карсон выглядел человеком, который едва ли делает скидки на человеческие слабости, свои или чьи-нибудь еще. На его маленьком лице глаза и губы, казалось, еще от рождения сдвинулись к носу, а все промежутки кожи между ними исчезли. Но среди этого нагромождения черт каким-то образом находили себе место роговые очки, песочного цвета усы, одна большая бородавка.

— Все это чертовски неубедительно, — произнес он по-военному отрывисто, с нескрываемой враждебностью глядя на Хачмена. — Вы выехали из дома в воскресенье, приехали сюда из Кримчерча и зашли к мисс Найт, чтобы вместе выпить?

— Совершенно верно. — Хачмен почувствовал себя совсем отвратительно, когда заметил в толпе внизу съемочную группу с телевидения. — Мы знакомы еще со студенческой поры.

— И ваша жена не имеет ничего против подобных поездок?

— Э-э-э… Моя жена не знает, где я. — Хачмен изогнул губы в подобии улыбки и попытался не думать о Викки. — Я сказал ей, что собираюсь на часок на работу.

— Понятно. — Кромби-Карсон взглянул на Хачмена с отвращением. С самого начала допроса он не делал попыток прикинуться «таким-же-человеком-как-и-ты-только-в-форме», что делают очень многие полицейские, чтобы облегчить отношения с допрашиваемым. Он делал свою работу, за которую, он полагал, его должны ненавидеть, и был более чем готов ненавидеть в ответ.

— Как вы отнеслись к тому, что мистер Велланд был уже здесь, когда вы прибыли?

— Я не возражал. Я знал, что он здесь еще до того, как выехал из дома. Я же сказал, что заехал выпить и поболтать.

— Но жене сказали, что едете на работу?

— Ситуация дома несколько сложная. Моя жена порой… беспричинно ревнива.

— Вам не повезло. — Кромби-Карсон сжал губы, и на мгновение его лицо совсем сморщилось. — Просто удивительно, сколь много мужчин я встречаю, которым приходится нести этот крест.

— Что вы пытаетесь сказать, инспектор? — нахмурился Хачмен.

— Я никогда не пытаюсь сказать что-либо. Я прекрасно владею языком, и мои слова передают именно то, что я в них вкладываю.

— Но вы, кажется, имели в виду нечто большее?

— В самом деле? — Кромби-Карсон выглядел по-настоящему удивленным. — Должно быть, вы поняли мои слова превратно. Вы бывали здесь прежде?

— Нет, — сказал Хачмен инстинктивно.

— Странно. Люди, живущие на первом этаже, утверждают, что ваша машина…

— Я имею в виду, днем. Вчера вечером я был здесь. Инспектор позволил себе сдержанно улыбнуться:

— Примерно до половины двенадцатого?

— Примерно до половины двенадцатого, — согласился Хачмен.

— И как вы объяснили это жене?

— Сказал, что был в баре.

— Понятно. — Кромби-Карсон взглянул на сержанта в форме, стоящего рядом с Андреа. Сержант медленно кивнул, сообщая ему что-то непонятное для Хачмена.

— Теперь вы, мисс Найт. Насколько я понимаю, мистер Велланд решил навестить вас сегодня утром.

— Да, — устало произнесла Андреа, выдыхая клубы серого табачного дыма.

— Похоже, воскресенье у вас насыщенный день.

— Напротив. — Андреа не подала вида, что заметила намек в реплике Кромби-Карсона. — По воскресеньям я отдыхаю.

— Очень хорошо. Значит, после того как мистер Велланд пробыл здесь около часа, вы решили, что будет неплохо познакомить его с мистером Хачменом?

— Да.

— Почему?

— Что почему? — Андреа удивленно подняла брови.

— Почему вы решили, что школьный учитель-коммунист и специалист в области управляемых ракет непременно должны познакомиться?

— Ни их профессии, ни их политические взгляды не имеют к этому делу никакого отношения. Я часто знакомлю своих друзей.

— В самом деле?

— Да. — Андреа побледнела, но все еще сохраняла самообладание. — Реакция друг на друга людей различных профессий часто интереснее, чем…

— Охотно верю. — Кромби-Карсон засунул руки в карманы плаща и бросил короткий взгляд на улицу. — И сегодня утром, когда ваши гости реагировали друг на друга интересным образом, мистер Велланд решил забраться на кофейный столик и поправить штору?

— Да.

— А что было со шторой?

— Она не задергивалась. Бегунок застрял в направляющих.

— Понятно. — Кромби-Карсон подергал за штору. Крючки с легкими щелчками свободно скользили по направляющим.

Андреа взглянула на него в упор.

— Должно быть, Обри исправил, что там было не так.

— Возможно. — Инспектор угрюмо кивнул. — Если он все еще работал, он мог схватиться за карниз, когда почувствовал, что столик опрокидывается. Так он, быть может, оборвал бы карниз и все остальное, но не выпал бы из окна.

— По-моему, он уже закончил, — сказал Хачмен. — Я думаю, что, когда столик опрокинулся, он как раз собирался слезать.

— Вы оба были в комнате, когда это случилось?

— Да, но мы не смотрели в его сторону. Зазвенело стекло, и он… исчез.

Кромби-Карсон взглянул на Андреа недоверчиво.

— Насколько я понимаю, помимо математики мистер Велланд вел еще и физкультурную секцию в школе.

— Кажется, да.

— Но как раз сегодня его спортивная подготовка ему не помогла. Может быть, он много выпил?

— Нет. Он ничего не пил.

Лицо инспектора осталось бесстрастным.

— Мистер Хачмен сказал, что вы намеревались выпить вместе.

— Да, — раздраженно ответил Хачмен, — но мы отнюдь не собирались нарезаться сразу по приходу.

— Понятно. Остались лишь кое-какие формальности. — Кромби-Карсон прошелся по комнате, останавливаясь каждые два-три шага и со свистом вдыхая воздух. — Я хочу, чтобы вы оба дали письменные показания. Кроме того, вы какое-то время не должны покидать район без моего разрешения. Идемте, сержант.

Полицейские вышли из квартиры, напоследок окинув взглядом обстановку, и в тот краткий момент, пока дверь была открыта, квартира заполнилась гулом мужских голосов с лестничной площадки.

— Приятный тип, — произнес Хачмен. — Очевидно, служил раньше в колониальной полиции.

Андреа вскочила с дивана.

— Мне нужно было все им рассказать! Нужно было выдать тебя!

— Нет. Ты поступила правильно. Ради бога, не влезай в эту историю глубже. Поверь мне, очень скоро начнется такое!..

— Скоро?

— Да. Можешь мне поверить. Ты просто еще ничего не знаешь.

Выходя из квартиры, Хачмен подумал, что он ведет себя как актер дешевой мелодрамы…

Несколько человек, ждущих у дверей, окружили его, размахивая репортерскими удостоверениями, и последовали за ним к лифту. Их присутствие даже помогло ему поддерживать свою роль. Он заставил себя казаться спокойным и повторил рассказ о несчастном случае, но, когда ему удалось наконец сесть в машину, ноги его так дрожали, что он был просто не в состоянии нажать на педаль. Машина рванулась прочь от толпы людей, собравшихся у дома, и, только свернув на дорогу в Кримчерч, Хачмен заметил, что уже начало темнеть. Он уехал из дома утром, сказав Викки, что собирается поработать часок, и она ему поверила. Как раз тогда, когда они достигли крайнего предела отчаянья, она, совсем потерявшись в сложном переплетении человеческих отношений, вдруг ему поверила. А он возвращается домой в сумерках, неся с собой столько боли, сколько едва ли могут выдержать двое. Хачмен потрогал белый конверт в кармане. Что, если показать его содержимое Викки?

Знает же о нем Андреа Найт! Но убедит ли это ее? Изменит ли это что-нибудь? И имеет ли он право вовлекать ее именно сейчас, когда цепная реакция, начатая его действиями, вот-вот перейдет критический барьер? Неизбежно, неотвратимо приближается взрыв, и он будет в самом его эпицентре.

Сквозь ширму тополей дом светился теплыми огнями и выглядел до боли мирно. Хачмен припарковал машину, немного постоял на улице в неуверенности, затем вошел в дом. Всюду горел свет. Но в доме было тихо и пусто. Он прошел в гостиную, и там на каминной полке лежала написанная рукой Викки записка: «Сюда приезжала полиция: несколько раз звонили репортеры. Я слышала сообщение по радио. Я так надеялась, что была неправа относительно тебя… Дэвида я увезла. На этот раз — и сейчас я в твердом уме — между нами все кончено. В. X.»

— Может, так оно и лучше, В. X., — громко произнес Хачмен. — Может, ты поступила правильно.

Он сел и с бессмысленной тщательностью оглядел комнату. Ничто здесь не казалось особенно важным. Стены, картины на них, мебель — все выглядело нереально. Как убранство сцены, среди которого три человека какое-то время исполняли назначенные им роли. Ощутив внезапно, что он слишком долго играет свою, Хачмен поднялся и прошел в кабинет. Там оставалась еще сотня конвертов, включая и те, что предназначены для Англии. Нужно вложить письма в конверты, запечатать, наклеить марки… Он набросился на однообразную механическую работу, заставляя себя заострять внимание на мелочах, стараясь складывать листы аккуратно, наклеивать марки ровно по линии и тому подобное — все что угодно, чтобы заглушить настойчивые мысли. Попытка удавалась лишь частично, и иногда непрошенные невероятные мысли все же пробивались на первый план.

«Жена и ребенок оставили меня…

Сегодня я убил человека. Солгал при этом полиции, и меня отпустили, но я-то знаю, что я это сделал. Я не хотел этого, так получилось. Я оборвал человеческую жизнь!

Весть о моей машине распространяется по всему миру. Скоро всплеск информации достигнет границ системы и, отразившись, пойдет в обратном направлении. И в самом центре я. В самой середине взрыва, и со мной могут случиться ужасные вещи…

Моя жена и ребенок оставили меня…»

Когда работа была закончена и конверты лежали аккуратными стопками на столе перед ним, Хачмен обвел кабинет пустым взглядом, растерявшись перед необходимостью продолжать жить. Он вдруг вспомнил, что весь день ничего не ел, но мысль о приготовлении пищи показалась ему кощунственной.

Единственное, что он мог придумать, — это отвезти очередную партию конвертов куда-нибудь подальше, возможно в Лондон, и отправить. Как раз в то время, когда ему нужно было держаться потише, его занесло в заголовки газет, но тем не менее, отправляя конверты, не мешало лишний раз замести следы. Полиция знала, что он замешан в загадочном несчастном случае, но у них не было никаких оснований связывать его имя с тщательным расследованием, которое начнет служба безопасности сразу же, как только первый конверт попадет в Уайт-холл. Андреа угрожала, что расскажет обо всем полиции, но на самом деле ей просто хотелось как можно скорее отмежеваться от всей этой истории. С ее стороны опасность, пожалуй, не угрожает.

Хачмен принес из машины свой чемоданчик и набил его конвертами. Погасив свет, он вышел из дома в сырую темноту и запер дверь. «Сила привычки, — подумал он. — Что здесь красть?» Он кинул чемоданчик на переднее сиденье и уже собирался сесть за руль, но тут, отбрасывая прыгающие тени, по дороге ударил свет фар.

За пеленой света возник черный «седан» и, шурша шинами по гравию, остановился около него. Из машины вышли три человека, но Хачмен не мог разглядеть их из-за света фонаря, направленного ему в глаза. Он изо всех сил пытался подавить страх.

— Вы куда-то собираетесь, мистер Хачмен? — раздался холодный осуждающий голос. Хачмен расслабился, узнав Кромби-Карсона.

— Нет, — ответил он с легкостью. — Просто у меня дела.

— С чемоданом?

— С чемоданом. В нем, знаете ли, удобно носить вещи. Чем могу быть вам полезен?

Кромби-Карсон подошел к машине.

— Вы можете ответить мне на кое-какие вопросы?

— Но я рассказал вам все, что знал про Велланда.

— Это еще надо проверить, — отрезал инспектор. — Однако сейчас меня интересует мисс Найт.

— Андреа? — У Хачмена возникло нехорошее предчувствие. — Что с ней?

— Сегодня вечером, — произнес Кромби-Карсон холодно, — она была похищена из своей квартиры тремя вооруженными людьми.

Глава 9

— О господи! — прошептал Хачмен. — Кому это могло понадобиться?

Кромби-Карсон издал короткий смешок, умудрившись как-то передать, что он расценивает удивление Хачмена всего лишь как игру и что ему и раньше приходилось видеть, как люди, виновные в чем-то, реагируют подобным же образом.

— Многие хотели бы знать ответ на этот вопрос. Где, кстати, вы были сегодня вечером?

— Здесь. Дома.

— Кто-нибудь может это подтвердить?

— Нет, — ответил Хачмен, думая про себя: «Если Андреа похитили, должно быть, она все же рассказала о письме не только Велланду. Или это, или Велланд сам успел сообщить кому-то до моего прихода…»

— А ваша жена?

— Нет. Жена у своих родителей.

— Понятно, — сказал Кромби-Карсон. Похоже, эта фраза служила ему во всех случаях жизни. — Мистер Хачмен, я подозреваю, что, несмотря на мою просьбу, вы собирались уехать.

Хачмен почувствовал холодок тревоги.

— Уверяю вас, это не так. Куда я могу уехать?

— Что у вас в чемоданчике?

— Ничего. — Хачмен отстранился от света фонаря, бьющего в глаза. — Ничего, что могло бы вас заинтересовать. Это корреспонденция.

— Не возражаете, если я взгляну?

— Не возражаю. — Хачмен открыл дверцу машины, поставил чемоданчик на край сиденья и откинул крышку. Свет скользнул по стопкам конвертов, отразившись в очках инспектора.

— Благодарю вас, мистер Хачмен. Я должен был удостовериться. А теперь хочу попросить вас запереть чемоданчик в машине или дома и отправиться со мной в полицейский участок.

— Зачем? — спросил Хачмен, понимая, что ситуация выходит из-под его контроля.

— У меня есть основания полагать, что вы можете помочь мне в расследовании.

— Другими словами, я арестован?

— Нет, мистер Хачмен. У меня нет причин арестовывать вас, но я имею право потребовать вашего содействия во время расследования. Если будет необходимо, я могу…

— Не утруждайте себя, — перебил его Хачмен, подчиняясь. — Я поеду с вами.

Он защелкнул чемоданчик, поставил его на пол машины и запер дверцу. Кромби-Карсон указал ему на заднее сиденье патрульной машины и сел рядом. Внутри пахло полировальной пастой и пылью из обогревателя. Хачмен сидел выпрямившись, с каким-то обостренным ощущением разглядывая проносящиеся за окнами огни, словно ребенок, едущий на выходной, или пациент, которого везут в операционную. Он не привык ездить на заднем сиденье, и от этого машина казалась непомерно длинной и неповоротливой. Однако водитель в форме легко справлялся с ней, срезая углы, буквально с нечеловеческим мастерством. Было уже около десяти, когда они добрались до города. Воскресный вечер кипел оживлением около пивных и кафе. Хачмен взглянул в желтые окна гостиницы «Джо», и внезапно ощущение приключения покинуло его. Ему до боли захотелось очутиться сейчас за столиком у Джо, не брать ничего крепкого, а заказать пинту-другую пива и сидеть там до закрытия. Когда машина свернула к полицейскому участку, Хачмен, обычно не пьющий пива, решил, что сейчас по крайней мере одна пинта ему бы не помешала, хотя бы как признак того, что он еще в состоянии контактировать с нормальным привычным миром.

— Это надолго? — спросил он у Кромби-Карсона, впервые нарушив молчание с тех пор, как сел в машину.

— Не очень. Чистая формальность.

Хачмен кивнул. Инспектор, казалось, не собирался его мучить. Про себя он решил, что дело займет примерно полчаса. И это оставит ему еще примерно столько же на пиво и разговоры с людьми, которых он никогда раньше не встречал. «Что с Андреа? Где Дэвид? Каково сейчас Викки?..»

— Сюда, мистер Хачмен. — Кромби-Карсон провел его боковым ходом через коридор, мимо помещения с похожей на гостиничную стойкой и пальмами в горшках, в маленькую, скудно обставленную комнатку. — Прошу садиться.

— Спасибо. — У Хачмена возникло мрачное предчувствие, что процедура займет гораздо больше чем полчаса.

— А теперь, — Кромби-Карсон, не снимая плаща, уселся по другую сторону стола с металлической крышкой, — я буду задавать вам вопросы, а констебль будет стенографировать нашу беседу.

— Хорошо, — беспомощно ответил Хачмен, пытаясь понять, что инспектор знает, а о чем догадывается.

— Так. Насколько я понимаю, вы знакомы с положениями «Акта о секретности», и при поступлении на работу подписывали документ, обязывающий вас соблюдать эти положения.

— Да. — Хачмен вспомнил бессмысленную бумагу, подписанную им при поступлении в Вестфилд, которая никоим образом не влияла на его работу.

— Вы сообщали подробности вашей работы кому-нибудь, кто не был связан подобным обязательством?

— Нет. — Хачмен немного успокоился. Кромби-Карсон явно шел не в том направлении, и мог копать, сколько ему захочется.

— Вы когда-нибудь обсуждали вашу работу с мисс Найт?

— Нет, конечно. До вчерашнего дня мы не виделись несколько лет. Я… — Хачмен тут же пожалел о том, что сказал.

— Понятно. А почему вы возобновили знакомство?

— Так. Без особых причин. — Хачмен пожал плечами. — Я встретил ее случайно в институте несколько дней назад и вчера позвонил. Можно сказать, просто чтобы вспомнить прошлое.

— Можно сказать. А что говорит ваша жена?

— Послушайте, инспектор, — Хачмен ухватился за край стола, — вы меня подозреваете в том, что я изменил жене, или в том, что я изменил родине? Вам следует остановиться на чем-то одном.

— Вы так считаете? Я никогда не думал, что эти два рода деятельности отстоят далеко друг от друга. Мой опыт свидетельствует скорее об обратном. Я бы сказал, что фрейдистский аспект типичной шпионской фантазии является ее доминирующей частью.

— Очень может быть. Однако я не совершал ни того, ни другого.

— Ваша работа носит секретный характер?

— Едва ли. Кроме того, она невероятно скучна. Одна из причин, по которой я уверен, что никогда ни с кем ее не обсуждал, это то, что нет способа вернее надоесть собеседнику.

Кромби-Карсон встал, снял плащ и повесил его на спинку стула.

— Что вы знаете об исчезновении мисс Найт?

— Кроме того, что вы мне сообщили, ничего. У вас есть какие-нибудь подозрения?

— Почему, по-вашему, трое вооруженных людей могли ворваться к ней в квартиру и насильно увезти ее с собой?

— Не знаю.

— Кто, по-вашему, мог это сделать?

— Не знаю. А вы?

— Мистер Хачмен, — раздраженно произнес инспектор, — давайте будем вести допрос, как это делалось всегда: будет гораздо продуктивнее, если я буду задавать вопросы, а вы — отвечать.

— Хорошо, но я обеспокоен судьбой друга, а все, что вы…

— Друга? Может быть, слово «знакомая» подойдет лучше?

Хачмен устало закрыл глаза.

— Вы выражаетесь предельно точно.

В этот момент открылась дверь и в комнату вошел сержант с толстой папкой в руках. Положив ее на стол перед Кромби-Карсоном, он, не проронив ни слова, вышел. Инспектор просмотрел содержимое и выбрал восемь фотографий. Они явно отличались от типичных полицейских регистрационных снимков: часть из них были любительские снимки, другие — просто увеличенные участки групповых фотографий. Кромби-Карсон разложил их перед Хачменом.

— Посмотрите внимательно на эти фотографии и скажите, видели ли вы кого-нибудь из этих людей ранее?

— Я не помню, чтобы я с ними встречался, — ответил Хачмен, просмотрев снимки. Он взял один за край и хотел было перевернуть, но рука Кромби-Карсона придавила его к столу.

— Я сам соберу. — Инспектор собрал глянцевые прямоугольники и сложил их в папку.

— Если у вас все, — осторожно сказал Хачмен, — то я просто умираю без кружки пива.

Кромби-Карсон рассмеялся, давая понять, что совершенно ему не верит, и, бросив на удивленного сержанта беглый взгляд, ответил:

— Абсолютно никакой надежды.

— Но что вы от меня еще хотите?

— А я вам скажу. Мы только что закончили первую часть нашего интервью. В части первой я обращаюсь с собеседником мягко и с уважением, как того заслуживает исправный налогоплательщик. Но это до тех пор, пока мне не становится ясно, что он не собирается мне помочь. Сейчас эта часть закончена, поскольку вы совершенно однозначно дали мне понять, что по собственной воле содействовать расследованию не намерены. Теперь, мистер Хачмен, я начну на вас давить. Сильно давить.

— Но вы не имеете права. У вас нет никаких улик против меня, — произнес Хачмен удивленно. Кромби-Карсон навалился на стол.

— Друг мой, вы меня недооцениваете. Я ведь профессионал. Каждый день мне приходится сталкиваться с профессионалами, и я почти все время выигрываю. Неужели вы серьезно думаете, что я не смогу расколоть такого желторотого любителя, как вы?

— Любителя чего? — потребовал Хачмен, с трудом скрывая охватившую его панику.

— Я не знаю, в чем вы замешаны. Пока не знаю. Но что-то за вами есть. Кроме того, вы очень неумело лжете. Впрочем, тут я не возражаю: это облегчает мою работу. Но мне сильно не нравится что вы выступаете в роли ходячего стихийного бедствия.

— Что вы имеете в виду? — спросил Хачмен, а в голове пронеслось: «Со мной могут случиться ужасные вещи…»

— С тех пор, как сегодня утром вы выехали из своего уютного домика, одну женщину похитили и двое мужчин погибли.

— Двое?! Я не…

— Разве я забыл вам сказать? — Кромби-Карсон сделал вид, что сожалеет о своей забывчивости. — Один из вооруженных похитителей выстрелил в прохожего, который хотел вмешаться, и убил его.

Вторая часть допроса, как и предвидел Хачмен, оказалась столь же неприятной. Бесконечная, казалось, цепь вопросов, часто о каких-то мелочах, то выкрикиваемых, то нашептываемых, свивала в утомленном мозгу паутину слов. Подозрения, которые он не успевал вовремя распознать и отвергнуть, постепенно продвигали его все ближе к неловкой лжи или к нежеланной правде. К концу процедуры он настолько устал, что, оказавшись на койке в одной из «гостевых» комнат без окон на последнем этаже здания, не сразу сообразил, что ему даже не предоставили выбора, где провести эту ночь. Он целую минуту разглядывал дверь, обещая себе, что устроит им колоссальный скандал, если дверь окажется запертой. Но за последние сорок восемь часов ему почти не удалось толком поспать, голова кружилась посте изнурительного допроса, и, хотя он собирался поднять шум, Хачмен решил, что с этим можно подождать до утра…

И мгновенно уснул.

Разбудил его звук открывающейся двери. Подумав, что он спал всего несколько минут, Хачмен взглянул на часы и обнаружил, что уже десять минут седьмого. Он сел в постели, обратив внимание, что на нем серая казенная пижама, и посмотрел на дверь. Вошел молодой констебль в форме с прикрытым салфеткой подносом в руках, и комната наполнилась запахом бекона и крепкого чая.

— Доброе утро, сэр, — сказал констебль. — Ваш завтрак. Я надеюсь, вы не возражаете против крепкого чая.

— Не возражаю. — Вообще-то он всегда пил слабый чай, но в этот момент его мысли занимала проблема гораздо более важная. Сегодня уже понедельник, и оставшиеся конверты должны быть в почте. Давящее чувство срочности даже отразилось на его голосе. — Насколько я понимаю, я могу уйти в любое время?

Розовощекий констебль снял с подноса салфетку и старательно ее сложил.

— Этот вопрос, сэр, вы можете решить с инспектором Кромби-Карсоном.

— Вы хотите сказать, что я не могу уйти?

— Это решает инспектор.

— Что вы несете? У вас там, у дежурных, должны быть оставлены инструкции, кому можно уходить, а кому нельзя.

— Я передам инспектору, что вы хотите его видеть. — Он поставил поднос Хачмену на колени и пошел к двери. — Ешьте, а то яичница остынет. Второго завтрака не будет.

— Минутку! Инспектор сейчас здесь?

— Нет, сэр. Он вчера долго засиделся и отправился домой спать. Возможно, будет здесь к полудню.

Дверь закрылась с последними словами констебля до того, как Хачмен успел отставить поднос в сторону. Поняв, что поднос поставили ему на колени специально, он перенес его на тумбочку и подошел к двери. Дверь была заперта. Хачмен обошел комнату по периметру, вернулся к кровати и сел. Бекон недожарили, жир в нем оплавился только наполовину, в яичницу положили слишком много масла, и из-за этого она выглядела грязным месивом. Хачмен взял в руки стакан с чаем и отхлебнул. Чай был слишком крепким, слишком сладким, но по крайней мере горячим. Держа стакан обеими руками, он медленно пил коричневое варево, с удовольствием прислушиваясь к собственным ощущениям, возникающим при каждом глотке. Не бог весть как питательно, зато помогает думать…

Сегодня после полудня будет еще не поздно отправить последние конверты, но где гарантия, что его выпустят к этому времени? Констебль сказал, что Кромби-Карсон, «возможно», будет в участке к полудню, но даже если он появится, никто не сообщит Хачмену о его приходе. Кроме того, инспектор может сказать, что намерен задержать его еще на несколько дней. Хачмен тщетно пытался вспомнить свои права. Он знал, что права полиции, включая право задерживать без предъявления обвинения, были расширены года три назад, как одна из мер в правительственной кампании по борьбе с растущей преступностью. В своем прежнем безопасном существовании в те редкие моменты, когда этот вопрос приходил ему в голову, Хачмен одобрял расширение прав полиции, но сейчас это казалось невыносимым.

Больше всего его беспокоило то, что, хотя он сам прекрасно знал, почему его могли задержать, он не мог понять, какие основания были для этого у инспектора. Велланд мертв, Андреа похищена, невинный прохожий убит на улице — все это, очевидно, как совершенно справедливо интуитивно предполагал Кромби-Карсон, было прямым следствием деятельности Хачмена, но полиция об этом знать не может. А вот если Андрея расскажет похитителям кто бы они ни были, все что знает, скоро его начнут искать.

Хачмен допил чай, состроив гримасу, когда нерастворившиеся кристаллики сахара заскрипели у него на зубах. Создав машину, он тем самым объявил открытие сезона охоты на самого себя. А сейчас сидит спокойно в казенной пижаме, словно мотылек, ждущий, когда его бросят в бутылку с хлороформом. За ним могут прийти в любую минуту. Даже в любую секунду!

В конвульсивном приливе энергии он вскочил с кровати и начал искать свою одежду. Брюки, свитер и коричневый кожаный пиджак висели во встроенном шкафу. Он быстро оделся и проверил карманы. Все было на месте, включая деньги, которые Викки дала ему, чтобы он отнес в банк, и маленький перочинный нож. Лезвие длиной всего в дюйм делало его оружием гораздо менее эффективным, чем кулак или нога. Хачмен беспомощно оглядел комнату, затем подошел к двери и принялся бить в нее ногой, медленно и ритмично, стараясь достичь максимального эффекта. Дверь поглощала удары с обескураживающе малым количеством шума, но через несколько минут он все же услышал щелчок замка. В дверях оказался все тот же молодой констебль и с ним тонкогубый сержант.

— В чем дело? — строго потребовал сержант. — Почему стучишь?

— Я хочу уйти. — Хачмен пошел вперед, пытаясь вытеснить из дверей сержанта. — Вы не имеете права запирать меня здесь.

Сержант толкнул его обратно.

— Ты останешься здесь, пока тебя не отпустит инспектор. А будешь опять стучать в дверь, я тебе руки к ногам привяжу. Ясно?

Хачмен вяло кивнул, обернулся было и метнулся в дверной проем, чудом выскочил в коридор, но тут же налетел на третьего полицейского. Этот оказался больше, чем первые два вместе, огромная приливная волна синей форменной ткани словно подняла Хачмена без усилий на гребне и выплеснула обратно в камеру.

— Глупо, — заметил сержант. — Теперь ты здесь за нападение на полицейского. Если бы у меня было желание, я мог бы перевести тебя в камеру, так что пользуйся пока тем, что есть.

Он захлопнул дверь, оставив Хачмена еще в большем отчаянье и еще большим пленником, чем раньше. Губу саднило: он оцарапал ее, зацепившись за пуговицу на форме полицейского. Хачмен ходил по комнате взад-вперед, пытаясь смириться с фактом, что он по-настоящему арестован, и, несмотря на то, как бы прав он ни был и как бы много жизней от него ни зависело, чуда не произойдет и стены не падут.

«Какое-то сумасшествие, — подумал он вяло. — Я могу заставить нейтроны танцевать под новую музыку. Неужели я не смогу перехитрить несколько деревенских бобби?» Он сел на единственный в комнате стул и заставил себя думать, как выбраться на свободу. Затем подошел к кровати и сдернул простыню, обнажив матрас из пенистого пластика.

Какое-то время он тупо глядел на него, потом достал свой игрушечный нож и принялся резать губчатый материал. Твердый наружный слой резался плохо, зато пористый наполнитель внутри поддавался почти без усилий. Через пятнадцать минут работы Хачмен вырезал в середине матраса похожее на гроб углубление длиной шесть футов. Скатав вырезанный кусок и сжав изо всех сил, Хачмен запихнул его в тумбочку и с трудом закрыл дверцу. После этого он забрался на кровать и лег на голые пружины в вырезанный матрас. Пружины немного прогнулись, но матрас остался примерно на том же уровне, чуть выше его лица. Довольный своей работой, Хачмен сел и расправил над матрасом простыню. Укладывать подушки и одеяла так, чтобы создалось впечатление обычной небрежности, работая из-под простыни, было нелегко, и к тому времени, когда он справился с этой задачей, Хачмен весь вспотел.

Потом он замер и стал ждать, вспомнив вдруг, что спал очень мало…

Звук открывающейся двери вернул его из полудремы. Хачмен задержал дыхание, опасаясь малейшего движения простыни над лицом. Мужской голос разразился ругательствами. Тяжелые шаги приблизились к кровати потом к туалету за ширмой, к шкафу и обратно к кровати. Человек проворчал что-то, почти в самое ухо Хачмену, когда встал на колени и заглянул под кровать. Хачмен застыл, решив, что продавленная сетка выдаст его местонахождение, но в этот момент шаги стали удаляться.

— Сержант, — раздался голос из коридора, — он исчез!

Дверь, похоже, была оставлена открытой, но Хачмен подавил в себе желание вскочить. Через несколько секунд его скудные знания полицейской психологии себя оправдали: из коридора донеслись быстрые шаги целой группы людей. Они ворвались в комнату, произвели ту же процедуру обыска и удалились. Напряженно вслушиваясь, Хачмен уловил, что дверь опять не закрыли. Пока его план оказался успешным, но теперь следовало подумать, как быть дальше. Решат ли полицейские, что он покинул здание, или будут обыскивать все этажи? Если будут обыскивать, ему лучше оставаться пока на месте, но в таком случае существует риск остаться слишком надолго. Вдруг кто-нибудь придет заправить постель…

Он выждал, как ему показалось, минут двадцать, нервничая все сильнее, вслушиваясь в приглушенные звуки — хлопающие двери, телефонные звонки, неясные выкрики, смех. Дважды в коридоре кто-то проходил, один раз шаги были женские, но, очевидно, в такое время этот коридор посещали не часто. Уверив себя наконец что здание не прочесывают, Хачмен сбросил простыню и выбрался из постели. Затем собрал постельное белье и матрас в одну большую кучу и вышел из комнаты. Когда его искали, по шагам было слышно, что люди появились справа, поэтому Хачмен свернул налево.

Разглядывая из-за своей ноши двери вдоль коридора, он в самом конце обнаружил серую металлическую дверь с красной надписью: «запасной выход». Он открыл ее и, все еще держа в руках охапку постельного белья, спустился вниз по голым каменным ступеням. Толкнув тяжелую дверь в самом низу, Хачмен увидел перед собой маленькую служебную автостоянку, залитую холодным светом раннего утра. Людей вокруг не было.

Он в открытую пересек стоянку и через незапертые ворота вышел на главную улицу Кримчерча. Полицейский участок остался слева. Едва сдерживаясь, чтобы не перейти на бег, Хачмен пошел в противоположную сторону, пряча лицо в ворохе трепещущих на ветру простыней. На первом же перекрестке он свернул направо и только тогда почувствовал, что ему удалось ускользнуть, но это чувство успокоенности грело его недолго.

«До дома несколько миль, — мелькнула мысль. — А конверты там».

Он подумал было о такси, но тут же вспомнил, что в Кримчерче это большая редкость. Мысль о том, что придется украсть машину, шокировала его даже больше, чем все, что он делал до сих пор. Это будет его первое заранее обдуманное преступление. Кроме того, он даже не был уверен, что справится. Проходя по тротуару, он стал приглядываться к приборным доскам стоящих вдоль дороги автомобилей. Через два квартала, там, где деловая часть города уступала место жилым домам, он углядел блеск ключей, оставленных в машине. Не самая лучшая машина для его замысла… Выпускаемая по правительственной программе безопасности движения модель с четырьмя сиденьями, развернутыми назад, где только одно водительское кресло смотрит вперед. Все подобные машины оснащались ограничителем мощности, не дававшим им развивать скорость более ста километров в час.

Хотя если подумать, то сейчас нарушать ограничения в скорости было бы для него совсем лишним. Убедившись, что хозяина поблизости нет, Хачмен положил ворох постельного белья на мостовую и забрался в машину. Она завелась с первого поворота ключа и быстро, но бесшумно набрала скорость. «Не так уж плохо для желторотого любителя», — мелькнула у него по-детски самодовольная мысль.

Он покружил по городу, привыкая к незнакомой системе управления. Увидев в первый раз свое отражение в зеркальце заднего обзора, он невольно вздрогнул. Усталое лицо, исполненное отчаянья, лицо, принадлежащее загнанному чужаку…

Добравшись до дома, он медленно проехал мимо, и лишь когда убедился, что полиции поблизости нет, остановился и задним ходом подъехал к воротам. Его собственная машина с покрытыми каплями влаги окнами стояла там же, где он ее оставил. Хачмен припарковал угнанную машину у зарослей кустарника и вышел, глядя на свой дом с ностальгической тоской, раздумывая, что бы он стал делать, если бы увидел в окне Викки. Но на пороге стояли две бутылки молока, а это означало, что она так и не возвращалась. Как знаки препинания… Кавычки, заканчивающие его диалог с Викки. В глазах болезненно защипало.

Он покопался в карманах и извлек ключ от своей машины. Она тоже завелась сразу, и через минуту он уже катил на север, к зиме.

Глава 10

Вся страна лежала перед ним, поражая своими размерами, сложностью и возможными опасностями. Он привык думать о Великобритании как о маленьком уютном острове, многолюдной травянистой поляне, где реактивному лайнеру, едва поднявшись с земли и выровняв полет, приходится тут же идти на посадку. Теперь же страна неожиданно представала перед ним огромной, туманной и преисполненной угрозы. Угрозы, увеличивающейся в обратной пропорции к числу людей, к которым он мог бы обратиться за помощью.

Прекрасно отдавая себе отчет в последствиях превышения скорости или даже самого незначительного дорожного происшествия, Хачмен не гнал машину. Чаще обычного он поглядывал в зеркальце, проклиная другие машины, постоянно прижимающиеся к левому заднему колесу, рвущиеся в избытке кинетической энергии на обгон, но тем не менее словно застывшие, в одной с ним формации. Водители, уютно сидящие в своих маленьких эйнштейновских относительных системах отсчета, поглядывали на него порой с любопытством, и Хачмен включил поляризатор, мгновенно замутнивший стекла маслянистыми голубыми размывами. Он пересек Темзу в районе Хенли и двинулся на север в направлении Оксфорда, останавливаясь около уединенных почтовых ящиков, чтобы опустить небольшие пачки конвертов.

К полудню он уже проезжал по центральным районам графства Хотсуолдс, оставляя за собой деревеньки, отстроенные из медового цвета камня, которые, казалось, выросли здесь сами в ходе какого-то естественного процесса. Обжитые долины просвечивали бледными огнями сквозь завесы белого тумана. Хачмен в задумчивости обводил пейзаж взглядом теряясь в сожалениях и переоценках, до тех пор, пока его имя, произнесенное по радио, не вернуло его к действительности. Он прибавил громкость, но радио затрещало, и часть фразы он пропустил.

«…интенсивные поиски полиции сконцентрированы в районе дома на Мур-роуд в Кемберне, где вчера погибли два человека, один — в результате падения из окна последнего этажа, другой был застрелен во время похищения биолога Андреа Найт из ее квартиры тремя вооруженными преступниками. Первый погибший — преподаватель математики Обри Велланд с Ридж-роуд, 209, Эптон-Грин. Застрелен во время гангстерского нападения мистер Ричард Томас Билсон, 59 лет, проживающий по Мур-роуд, 38 в Кемберне. Он проходил по улице во время похищения и, как полагают, пытался помешать преступникам затолкать мисс Найт в машину. Полиция не располагает сведениями, где она может находиться в настоящий момент.

Только что стало известно, что мистер Лукас Хачмен, 39 лет, проживающий в Прайори-хилл в Кримчерче, математик, сотрудник одной из фирм Вестфилда, занимающийся разработкой систем управляемых снарядов, разыскивается полицией, у которой есть основания полагать, что он в значительной степени может помочь расследованию. Вчера вечером Хачмен был доставлен в полицейский участок Кримчерча, но сегодня утром он исчез. Приметы: рост шесть футов, черные волосы, среднего телосложения, чисто выбрит, одет в серые, брюки и коричневый пиджак. Возможно, он на машине: светло-голубой «форд-директор», номер СМН 836 КУ. Если кто-нибудь встретит машину или человека, соответствующего описанию, просим немедленно сообщить в ближайший полицейский участок.

Сообщения о серьезном пожаре на борту орбитальной лаборатории были опровергнуты…»

Хачмен убавил звук до еле слышного треска. Первая мысль, пришедшая в голову, была о том, что кто-то сработал очень быстро. С того момента, как он покинул полицейский участок, прошло меньше трех часов, а это означало, что полиция, не дожидаясь, когда о случившемся пронюхают репортеры, сама обратилась в Би-Би-Си. Хачмен не особенно много знал о методах их работы, но на его памяти такое случалось довольно редко. Очевидно, У Кромби-Карсона или у кое-кого повыше возникла идея, что происходит что-то важное.

Хачмен взглянул в зеркало. Позади него, невдалеке, то исчезая за поворотами обнесенного изгородью шоссе, то появляясь снова, двигалась машина. Не антенна ли блестит над капотом? Слышал ли водитель сообщение? Вспомнит ли он описание машины при обгоне? Хачмен надавил на акселератор и погнал вперед, пока следующая за ним машина не скрылась вдали, но теперь он оказался близко к другой машине, идущей впереди. Позволив себе чуть отстать, он задумался.

Машина нужна ему главным образом для того, чтобы разослать письма из возможно большего числа точек, и сделать это надо быстро. Все конверты должны попасть на почту до конца дня. Как только он это сделает, машину можно будет бросить… Хотя. В таком случае ее быстро найдут, и полиции ничего не стоит уточнить, где он находится. Пожалуй, лучше всего изменить какие-нибудь характеристики из переданного описания…

Добравшись до окраины Челтенхэма, он припарковал машину на тихой улице и, оставив пиджак на сиденье, сел в автобус, направляющийся к центру города. Устроившись на верхней площадке, он достал из кармана деньги и пересчитал: оказалось 138 фунтов — более чем достаточно, чтобы протянуть до финального дня. Около торгового центра он вышел из автобуса. Колкий ноябрьский воздух вызывал озноб, и Хачмен, решив, что человек в одном свитере и брюках в такую погоду обращает на себя внимание, первым делом приобрел серую куртку с застежками-молниями. В магазинчике неподалеку он купил батареечную электробритву и, опробовав ее, подровнял щетину в некое подобие эспаньолки. Щетине было всего три дня, но густота и черный цвет делали ее вполне приемлемой в качестве бороды, которая останется в памяти тех, кто его видел.

Чувствуя себя в чуть большей безопасности, он зашел в автомастерскую и, сочинив ничем не примечательный номер, заказал две новые номерные пластины. Через пять минут с покупкой в руках он снова оказался на улице, залитой морозным солнечным светом.

Острый приступ голода напомнил ему, что последний раз он ел еще с Андреа, совсем в другом мире. Мысль о горячем обеде в ресторане показалось ему привлекательной, но времени было мало. Хачмен купил пластиковую сумку и наполовину забил ее бутылками с растворителем и аэрозольными банками с черной краской. Все это он покупал частями в разных магазинах, чтобы какой-нибудь сообразительный клерк не догадался о его намерении перекрасить машину. Заполнив сумку доверху бутербродами в полиэтиленовой обертке и банками с пивом, он тем же автобусом вернулся на окраину города.

Осторожно осматриваясь, Хачмен подошел к машине. На все покупки ушло не более часа, но этого времени могло оказаться достаточно, чтобы привлечь к машине чье-либо внимание. Убедившись, что вокруг все спокойно, он сел за руль и направился в холмы к востоку, выбирая место поспокойнее. Через полчаса ему удалось найти запущенную дорогу, ведущую к брошенной ферме. Густые кусты надежно закрывали ее со всех сторон. Остановившись так, чтобы его не было видно с главной дороги, Хачмен сразу же принялся перекрашивать машину, пользуясь аэрозольными баллонами с краской. Чтобы сделать все как полагается, следовало бы сначала закрыть стекла и хромированные детали, но он счел, что для его целей будет достаточно просто протереть случайные пятна носовым платком, смоченным в растворителе. Экономно расходуя краску и не обращая особого внимания на детали, Хачмен меньше чем за двадцать минут превратил свою машину из светло-голубой в черную. После этого он выбросил пустые банки в канаву, поменял номера на машине и спрятал старые в багажник.

Как только он закончил работу, голод вернулся с новой силой. Хачмен быстро проглотил бутерброды, запивая их жадными глотками «Гиннеса», затем развернул машину и выехал на дорогу. С трудом сдерживая желание прибавить скорость, чтобы наверстать упущенное время, он вел машину осторожно, ни разу не превысив сто километров в час. Деревни и города проносились за окном, и к сумеркам характер местности заметно изменился. Появились дома из темного камня, растительность, вскормленная насыщенным сажей воздухом промышленного севера, приобрела темно-зеленую окраску. Останавливаясь ненадолго в городах покрупнее, Хачмен отправлял партии писем прямо с центральных почтовых отделений, чтобы сократить срок их доставки адресатам.

К вечеру он добрался до Стокпорта и, опустив последнюю пачку конвертов, понял, что эти разъезды со всеми их краткосрочными целями были единственным, что держало его в собранности. Теперь же оставалось только ждать часа, когда нужно будет возвращаться на юг, в Хастингс, для встречи с его «мегажизненной» машиной. С уходом необходимости действовать на Хачмена нахлынула волна печали и жалости к себе. Воздух на улице был холодный, но сухой, так что он решил спуститься на набережную, окаймляющую черные воды Мерси, и обдумать свое положение.

Напряжение росло в нем, напряжение, которое женщины обычно снимают плачем, когда ситуация становится совсем непереносимой. А почему бы и нет? Мысль была странная, отталкивающая, но он теперь один, он свободен от общественных предрассудков, и если это поможет… Он сел на деревянную скамью на краю небольшого пустыря, опустил голову на руки и попытался заплакать. Вспомнилась Викки, и рот медленно скривился в обиде. В мозгу закружились обрывки образов прежней жизни, окрашенных непереносимой ностальгией: улыбка Викки, запах еловых игл и мясных пирожков в рождество, свежий запах выстиранной рубашки, совместные походы по магазинам за какими-нибудь мелочами, друзья-книги, с которыми он засиживался допоздна, взгляд, брошенный на мишень для стрельбы из лука, когда на траве еще лежит роса…

Боль усиливалась, но слезы не приходили. Наконец, чувствуя себя обманутым, Хачмен встал и темными переулками, где кружились приливы холодного воздуха, направился к автомобилю. На мгновение знакомый запах собственной машины успокоил его. Он заправил бак на бензоколонке самообслуживания и, сделав над собой усилие, попытался придумать что-нибудь полезное.

Эпизод на берегу казался теперь бессмысленным и тщетным. Последние конверты, включая и те, что предназначены адресатам в Англии, отправлены, и уже завтра люди, занимающие высокие посты, их прочтут. Какое-то время уйдет, пока квалифицированные специалисты проверят математические выкладки и физики подтвердят, что цестроновый лазер действительно может быть построен, но наступит момент, когда будет отдан приказ. Простой приказ: «Найти Лукаса Хачмена и, если у него и в самом деле есть эта машина, уничтожить его и аппаратуру!»

За эти несколько относительно безопасных часов он должен найти надежное убежище, спрятаться и затаиться. Тут же пришло в голову, что в Стокпорте оставаться нельзя: Стокпорт — последняя, самая горячая точка совершенного им почтового круиза. Охотники будут знать, что антиядерную машину едва ли можно с легкостью транспортировать, а значит, если она существует, она должна быть спрятана где-нибудь на юге, не очень далеко от дома Хачмена. И вероятно, они догадаются, что их жертва, совершив поездку на север Англии, скорее всего вернется, чтобы сбить их со следа и быть поближе к машине. Рассудив таким образом, Хачмен решил, что лучше всего двигаться на север.

Он добрался до Манчестера, обогнул его по кольцевой дороге и проследовал через Ланкашир с намерением к вечеру прибыть в район озера Кумберленд. Но тут на ум пришли другие соображения: озеро находится довольно далеко от Хастингса, и в таком месте, особенно в это время года, властям будет очень легко проконтролировать въезд и выезд. Будет гораздо лучше, если он затеряется в большом населенном центре. И, чтобы не въезжать подозрительно поздно, ему стоит выбрать что-нибудь поближе. Хачмен остановился на обочине и сверился с картой. Ближайшим относительно крупным городом оказался Болтон, и Хачмену подумалось, что именно такое место могло бы послужить классическим образцом традиционно-скучной провинциальной Англии. Название города не вызывало в памяти никаких ассоциаций, ни фрейдистских, ни любых других, связанных с «типично шпионской фантазией» Кромби-Карсона, и, с точки зрения Хачмена, это тоже был плюс. Кроме того, насколько он помнил, здесь не мог жить никто, с кем он был знаком: охотники наверняка будут концентрировать поиски там, где у него есть друзья или родственники.

Решившись, он выехал на шоссе Сэлфорд-Болтон, осматривая окрестности со ставшей уже привычной внимательностью. Легче всего, конечно, было бы устроиться в отеле, но это, очевидно, и опаснее всего. Нужно исчезнуть из вида начисто. Добравшись до Болтона, он немного покружил по улицам, пока не оказался в одном из обязательных для любого города полузаброшенных кварталов, где большие неряшливые дома, получая минимальную заботу от постояльцев, арендующих по одной комнате, постепенно проигрывают битву с запустением. Хачмен остановился на улице, обсаженной нервозно шелестящими вязами, и, прихватив пустой чемодан, пошел пешком, пока не увидел дом с висящей в окне первого этажа табличкой: «Сдается комната. Предлагается горячий завтрак».

На звонок открыла полногрудая женщина лет сорока с лишним, в розовой полупрозрачной кофточке, едва скрывающей сложное переплетение шелковых лямочек. Обхватив ее сзади руками, из-за юбки выглядывал бледный мальчишка лет семи-восьми в полосатой пижаме.

— Добрый вечер, — произнес Хачмен неуверенно. — Я ищу комнату, увидел у вас объявление…

— Да?.. — Женщина, казалось, удивилась, услышав про объявление. Мальчишка разглядывал Хачмена настороженно.

— У вас сдается комната? — Хачмен взглянул мимо нее в плохо освещенный коридор с коричневым линолеумом и темной лестницей, ведущей наверх, и ему страшно захотелось домой.

— Комната есть, но обычно этим занимается мой муж, а сейчас его нет.

— Ладно, — с облегчением вздохнул Хачмен. — Попробую где-нибудь в другом месте.

— Впрочем, я думаю, все будет в порядке. Мистер Этвуд скоро будет дома.

Она сделала шаг в сторону и жестом пригласила его в прихожую. Хачмен вошел. Заскрипели доски под ногами. В воздухе чувствовался сильный запах цветочного освежителя.

— Как долго вы собираетесь у нас жить? — спросила миссис Этвуд.

— До… — Хачмен вовремя опомнился. — Недели две точно.

Он поднялся наверх, где, как и следовало ожидать, была сдаваемая площадь. Комната оказалась маленькая, но чистая. На кровати лежали два матраса — немного высоко, но удобно. После непродолжительных переговоров он выяснил, что может питаться здесь же все три раза в день, и, кроме того, за небольшую дополнительную плату миссис Этвуд согласилась позаботиться о стирке.

— Отлично, — стараясь, чтобы в голосе прозвучал энтузиазм, сказал Хачмен. — Я согласен.

— Уверена, вам будет здесь удобно, — произнесла миссис Этвуд, поправляя волосы. — Все мои постояльцы всегда довольны.

Хачмен улыбнулся.

— Я пойду принесу чемодан.

За дверью послышался шум, и в комнату вошел мальчишка с чемоданом.

— Джеффри! Тебе не следовало… — Миссис Этвуд обернулась к Хачмену. — Он не совсем здоров, знаете… Астма.

— Он пустой, — оправдался Джеффри, лихо забрасывая чемодан на кровать. — Я вполне могу поднять пустой чемодан, мам.

— Э-э-э… — Хачмен встретился взглядом с хозяйкой. — Он не совсем пустой, но большинство моих вещей в машине.

Она кивнула.

— Вы не возражали бы заплатить что-нибудь вперед?

— Нет, конечно. — Не вынимая руки из кармана, Хачмен отделил от пачки три пятифунтовые бумажки и передал ей.

Как только она вышла, он запер дверь и с удивлением заметил, что ключ погнут. Обычный длинный ключ. Но в месте сгиба остался легкий голубоватый оттенок, словно металл нагрели и погнули специально. Покачав в недоумении головой, Хачмен сбросил куртку и прошелся по комнате, подавляя в себе вернувшуюся тоску по дому. С трудом открыв окно, единственное в комнате, он высунул голову наружу. От сырого вечернего воздуха голова слегка закружилась, создавая у него ощущение полета. Ему представилось, что она сама по себе висит в темноте над незнакомым расположением канав, труб и подоконников. Вокруг светились окна, часть из них с закрытыми шторами или жалюзи, другие с открытым видом в чужие незнакомые комнаты. Простояв так, пока холод не пробрал его до костей и он не начал дрожать, Хачмен закрыл наконец окно и лег спать.

Эта комната должна была стать его домом на всю следующую неделю, по уже сейчас он начал думать, что долго этого не выдержит.

Глава 11

Эд Монтефьоре был достаточно молод, чтобы начать свою карьеру работой с компьютерами, и в то же время достаточно зрел, чтобы занять высший пост в своем безымянном отделе министерства обороны. То, что он стал известен — насколько может быть известен человек в его положении — как компьютерный гений, явилось следствием скорее экономических причин, чем его собственных наклонностей. Он обладал инстинктом, талантом, даром, позволяющим ему устранять практически любые неполадки в машинах. Если он не был знаком с данным типом устройств или даже не знал, для чего машина предназначена, это не имело никакого значения. Если машина не работала, он клал руки на пульт, «совещался с духами людей, ее создавших» и находил неисправность. Обнаружив ее, он с легкостью устранял причину, если был в настроении. Если же нет, то объяснял, что необходимо сделать, и уходил удовлетворенный. Когда он совсем перестал заниматься починкой, эту уникальную способность приходилось использовать не так часто, но диагностика и поиск ошибок приносили денег куда больше, чем их исправление.

Из всех областей, где Монтефьоре мог применить свой талант, компьютерный бизнес казался ему наиболее привлекательным. Несколько лет подряд он выполнял поручения крупных консультативных фирм, мотаясь по свету на реактивных самолетах, вылетая сразу же по получении задания, исцеляя компьютеры и целые компьютерные сети от недугов, с которыми не в состоянии были справиться штатные специалисты, накапливая деньги и проводя свободное время словно наследный принц.

И как раз когда подобная жизнь ему стала приедаться, министерство сделало ему осторожное предложение относительно проекта «Ментор». Как человеку, Монтефьоре казалась отвратительной идея огромного компьютерного комплекса, содержащего в своих банках данных весь объем информации — военной, социальной, финансовой, криминальной, промышленной, одним словом любой информации, необходимой правительству для управления делами страны. Но как специалист, обладающий неукротимым талантом, которому требовались новые горизонты свершений, он целиком отдался этому замыслу. Проектирование и производство не представляли для него интереса. Впрочем, компоненты «Ментора» были достаточно обычными и становились интересными лишь в комплексе. Зато задача поддержания этого огромного компьютерного тела в полной взаимосвязи и добром здравии доставляла Монтефьоре своеобразное удовлетворение. Кроме того, она принесла ему продвижение по службе, чувство ответственности и определенную власть. Ни один человеческий мозг не в состоянии воспринять даже крошечную долю информации, хранимой «Ментором», но Монтефьоре был единственным человеком с неограниченным доступом к этим сокровищам, и он умел выбирать. Он знал все, что стоило знать.

И сейчас, стоя у окна своего кабинета, он знал, что начинается что-то очень серьезное.

Часом раньше позвонил личный секретарь министра и передал самое простое сообщение: Монтефьоре должен оставаться на месте до получения дальнейших указаний. В самом сообщении ничего особенного не было, но оно было передано по красному телефону. Однажды Монтефьоре высчитал, что, если красный телефон когда-либо зазвонит, шансы будут примерно семь к одному за то, что через некоторое время сквозь верхние слои атмосферы начнут продираться межконтинентальные баллистические ракеты. Сообщение Маккензи в какой-то степени его успокоило, но ощущение обреченности осталось.

Среднего роста, с широкими мускулистыми плечами и мальчишеским лицом с маленьким подбородком, формой свидетельствующим скорее о целеустремленности, чем о слабости характера, Монтефьоре оглядел себя в зеркале над белым камином и мрачно пообещал себе несколько недель подряд пить меньше пива. Затем в голову пришла другая мысль: не наступают ли со звонком красного телефона для него и для всех остальных последние дни, когда еще можно пить пиво?

Он вернулся к окну и стал разглядывать крыши медленно ползущих внизу автобусов, когда его секретарь объявил по интеркому, что прибыли Маккензи и бригадир Финч. Финч возглавлял небольшую группу людей, официально называвшуюся «Консультативный стратегический совет», в чьи полномочия среди прочих вещей входило советовать правительству, когда нажимать определенные кнопки. Монтефьоре даже не полагалось знать о связи Финча с КСС, и при упоминании этого имени он почувствовал смятение, заставившее его подумать, что уж лучше бы он оставался в неведении.

В комнату молча вошли двое мужчин с окантованными металлом чемоданчиками для документов в руках и поздоровались с ним, придерживаясь минимума формальностей. Оба были клиентами уникальной информационной службы «Ментора», и оооих Монтефьоре хорошо знал. Они обращались с ним неизменно вежливо, но сама эта вежливость служила напоминанием, что все его электронное колдовство бессильно против классового барьера. Монтефьоре происходил из низов среднего класса, они из самых верхов, и ничего не менялось, несмотря на то что сейчас в Великобритании никто не упоминает о подобных вещах.

Высокий, с цветущей внешностью Маккензи жестом указал на переключатель экранизатора на столе Монтефьоре. Монтефьоре кивнул и включил электронный прибор, в поле которого не может нормально работать даже обыкновенный телефон. Теперь сказанное ими невозможно будет записать или подслушать.

— Какие трудности, Джерард? — Монтефьоре всегда называл все по имени и поклялся себе, что, если кто-нибудь из его высокопоставленных клиентов станет возражать, он уйдет из «Ментора» и откажется вернуться до тех пор, пока его право называть Тревора Тревором не будет признано официально.

— Очень серьезные трудности, — ответил Маккензи, непривычно долго гладя Монтефьоре в глаза. Затем открыл чемоданчик достал фотокопии каких-то убористо исписанных листков со схемами и разложил их на столе. — Прочти.

— Хорошо, Джерард. — Монтефьоре профессионально быстро проглядел листки, и его предчувствие неминуемой катастрофы сменилось странным облегчением. — Насколько ты этому веришь?

— Верю? Это не вопрос веры. Дело в том, что математические выкладки были проверены и подтверждены.

— О! Кем?

— Спроулом.

Монтефьоре в задумчивости постучал ногтем по зубам.

— Если Спроул говорит, что все в порядке… А как насчет машины? — Он снова взглянул на схемы.

— И Роусон, и Виалс утверждают, что машина может быть построена, и она… сделает то, для чего предназначена.

— Вопрос, на который вы хотите ответ: была ли она построена?

— Нам нужен человек, который написал письмо, — с беспокойством произнес Финч. Несмотря на худобу, он был, можно сказать, агрессивно атлетичен для человека, подбирающегося к шестому десятку. Свои темные костюмы он носил, словно военную форму. И, как Монтефьоре знал, этого клиента «Ментора» его, Эда, фамильярность задевала больше всего.

— Это одно и то же, Роджер, — ответил Монтефьоре. — Я полагаю, что, когда этот человек будет найден, он ответит на все заданные ему вопросы.

Глаза Финча помертвели.

— Это в высшей степени срочно.

— Намек понял, Роджер. — Монтефьоре специально, чтобы продлить удовольствие, не позволял себе начать обдумывать проблему сразу, но теперь он принялся за приятную задачу определения начальных параметров. — Какой информацией мы располагаем об этом человеке? Что мы знаем? Прежде всего, это мужчина. Почерк однозначно позволяет определить, что мы имеем дело не с женщиной, если, конечно, исключить предположение, что она заметает следы столь изощренно.

— Что это значит? — Финч раздраженно взмахнул рукой, словно ударяя себя по ноге воображаемым стеком.

— Женщина могла заставить мужчину написать письмо, а затем убрать его, — произнес Монтефьоре.

— Чушь!

— Хорошо, Роджер. Иными словами, в момент этого национального кризиса ты приказываешь мне исключить из числа подозреваемых тридцать миллионов английских женщин?

— Ну-ну, Эд, — вмешался Маккензи, и Монтефьоре с удовлетворением заметил, что тот обратился к нему по имени. — Ты прекрасно знаешь, что мы не суемся в твои владения. И я уверен, ты лучше, чем кто бы то ни было, представляешь, что одно это задание оправдывает каждый пенс, потраченный на «Ментор».

— Знаю, знаю, — Монтефьоре надоело искушать их терпение, как только проблема завладела его разумом и душой.

— Автор этого письма, скорее всего, взрослый мужчина, здоров, полон сил, если судить по почерку… Кстати, когда будет заключение эксперта о почерке?

— С минуты на минуту.

— Отлично. Он также обладает первоклассными математическими способностями. Я думаю, не ошибусь, если скажу, что это сужает область поиска с миллионов до тысяч. И из этих тысяч один человек — если предполагать, что машина действительно построена, — потратил недавно значительную сумму денег на научное оборудование. Газовая центрифуга, например, отнюдь не самый распространенный прибор, и, кроме того, использование празеодима… — С этими словами Монтефьоре направился к двери.

Маккензи кинулся было за ним.

— Ты куда?

— В «винный погреб», — ответил Монтефьоре добродушно. — Располагайтесь, господа. Я вернусь не позже чем через час.

Опускаясь в скоростном лифте глубоко под землю, где в тщательно поддерживаемом микроклимате находились центральные процессоры «Ментора», он почувствовал кратковременный всплеск жалости к пока еще неизвестному ему человеку, взявшему на себя роль Спасителя, которого в скором времени распнут на кресте.

Спустя сорок минут, закончив общение с машиной, он вошел в лифт и нажал кнопку подъема. В руках у него был один-единственный листок бумаги.

— Может быть, ты и неплохой человек, Лукас Хачмен, — произнес он вслух, — но ты определенно глупец.

Инспектор Кромби-Карсон пребывал в плохом настроении. Он отлично помнил, что охарактеризовал Хачмена как «ходячее стихийное бедствие», но никак не мог предвидеть, что зловещее воздействие этого человека распространится на него самого. Старший инспектор уже устроил ему разнос, он стал посмешищем для всего участка, и вдобавок привлек внимание газетчиков, которые с обычной для них любовью к мелочам во всех подробностях описывали в своих газетах побег Хачмена. А теперь еще предстоит интервью с главным следователей и этим безликим типом из Лондона.

— Почему задержка? — потребовал он у дежурного сержанта.

— Не могу знать, сэр. Шеф сказал, что вызовет, когда вы ему понадобитесь, — произнес сержант без особого сочувствия.

Кромби-Карсон негодующе уставился на полированную дверь кабинета.

— Черт! Сколько времени уходит! Как будто они не знают, что у меня масса других дел!..

Меряя шагами приемную, он пытался понять, что происходит с его карьерой. Очевидно, он ослабил хватку, начал думать, что ему везет, и это было его ошибкой. Другие сотрудники часто принимали везение как должное, приписывая успех своим способностям. Среди его коллег любили рассказывать историю о том, что первый арест на своем счету старший инспектор Элисон произвел, когда по обвинению в непристойных телефонных звонках задержал человека, пожаловавшегося на такие же звонки… Мысли его вернулись к Хачмену. Ясно было, что этот человек продает военные секреты или собирается продать. Кромби-Карсон отлично представлял себе людей такого типа: университет, теннис и яхты, выгодная женитьба и вообще слишком много всего. Врать не умеет: никогда не имел каждодневной практики, которую некоторым приходится приобретать, просто чтобы остаться живым. Невооруженным глазом видно, как он каждый раз перетасовывает свои мыслишки. Может быть, эта женщина, Найт…

Тут зажужжал зуммер, и сержант мрачно кивнул Кромби-Карсону. Тот снял очки, сунул их в карман и вошел в кабинет, где за длинным столом сидели три человека. Одного из них, в черном костюме, с пытливым взглядом, он не знал.

— Это мистер Ри из э-э-э… из министерства обороны, — сказал Элисон. — Он прибыл из Лондона, чтобы задать вам несколько вопросов по делу Хачмена.

Кромби-Карсон поздоровался с ним за руку.

— Добрый день. Я так и думал, что к нам нагрянет кто-нибудь из Уайт-холла.

— В самом деле? — Ри, казалось, даже подскочил, услышав это. — Откуда у вас возникла подобная идея?

— Хачмен работает в Вестфилде. Эксперт по управляемым ракетам, к тому же странные обстоятельства… Мне казалось очевидным…

— Хорошо. — Ри, видимо, был удовлетворен объяснением. — Насколько я понимаю, вы допрашивали Хачмена в участке в течение нескольких часов.

— Совершенно верно.

— Он отвечал без принуждения?

Кромби-Карсон нахмурился, пытаясь понять, куда клонит Ри.

— Да, но вопрос в том, как много из того, что он сказал, правда.

— Понятно. Я полагаю, некоторые вещи он утаивал. Но как он говорил о жене?

— Все, что он сказал, есть в протоколе. Хотя он не очень распространялся на ее счет.

— Да. У меня есть выдержки из протокола с его словами, но вы разговаривали с ним лично, и ваш опыт позволяет вам, так сказать, читать между строк, инспектор. Хорошо взвесив все, можете вы сказать, замешана ли в этой истории миссис Хачмен? Я не имею в ввиду их брак, разумеется.

— Нет, она ни при чем. — Кромби-Карсон вспомнил ухоженную жену Хачмена и подумал: «Какая муха его укусила?»

— Вы уверены?

— Я разговаривал с Хачменом в течение нескольких часов. И с его женой. Она ничего не знает.

Ри взглянул на Элисона, и тот едва заметно кивнул. Кромби-Карсон почувствовал всплеск благодарности: по крайней мере, старик не позволит этому возмутительному случаю с матрасом зачеркнуть двадцать лет безупречной службы.

— Хорошо. — Ри перевел взгляд на свои ухоженные безукоризненные ногти. — Как, по вашему мнению, обстоят дела между Хачменом и его женой?

— Не особенно хорошо. И потом эта женщина, Найт…

— Значит, никаких эмоциональных привязанностей?

— Я этого не говорил, — быстро произнес Кромби-Карсон. — У меня создалось впечатление, что они сильно портили друг другу кровь…

— Может ли он попытаться вступить с ней в контакт?

— Не исключено. — Кромби-Карсон почувствовал вдруг, как устали у него глаза, но подавил в себе желание надеть очки. — Хотя он может досадить ей чуть больше, не объявившись. На всякий случай я держу под наблюдением дом ее родителей.

— Мы сняли ваших людей, — вмешался главный следователь Тиббетт в первый раз за все время. — Люди мистера Ри взяли на себя теперь наблюдение за миссис Хачмен.

— Так ли это необходимо? — Кромби-Карсон позволил себе выглядеть оскорбленным, демонстрируя присутствующим свою полную уверенность в принятых им мерах.

Ри кивнул.

— У моих людей больше опыта в подобного рода делах.

— Как насчет прослушивания телефона?

— И это тоже. Мы займемся всей операцией. Вы же понимаете инспектор, насколько важна область управляемых снарядов?

— Конечно.

Покинув кабинет, Кромби-Карсон был очень доволен, что никто не упомянул побег Хачмена, но у него сложилось странное впечатление, что это дело имеет последствия, о которых ему ничего не было сказано.

Глава 12

В доме Этвудов жили еще несколько человек, но поскольку Хачмен был единственным постояльцем на полном пансионе, вечером его пригласили ужинать на кухню. Миссис Этвуд уверяла, что там ему будет гораздо приятнее, чем сидеть одному в гостиной, которую к тому же трудно прогреть. Хачмен сидел, погрузившись в собственные роящиеся мысли, сквозь которые чужие разговоры пробивались как бессмысленное бормотание. Поначалу у него были сомнения относительно такого распорядка, но после целого дня, проведенного в одиночестве в пустой комнате с цветочными обоями, возможность погреться у камина показалась ему более привлекательной. Кроме того, ему не хотелось выглядеть в глазах хозяев скрытным или подозрительным.

Он подбрил щеки и нижнюю губу, чтобы выделить бородку, вышел на лестницу, и лишь когда попытался запереть дверь, понял, почему выданный ему ключ изогнут таким странным образом. Замок был прикручен к внутренней стороне двери, и оттуда дверь легко запиралась и отпиралась. Но снаружи ключ должен был утопать в скважине на всю толщину двери, а этого не позволял изгиб. Короче, Хачмен мог закрыться изнутри, но, уходя, ему придется оставлять дверь незапертой.

Озадаченный этим неожиданным открытием «нехачменовского образа мышления», он спустился вниз и осторожно открыл дверь кухни. Оттуда пахнуло теплым, густым, ароматным запахом. Почти всю кухню занимал стол, накрытый на четверых. Миссис Этвуд и Джеффри уже сидели за столом, а спиной к огню стоял самый большой человек, которого Хачмену когда-либо доводилось видеть. Его огромная фигура тонула в объемистом свитере, не скрывавшем, однако, мускулатуры борца.

— Входи, парень, входи, — пронеслась по кухне ударная волна его голоса. — И дверь прикрой. Сквозняк.

Хачмен вошел и, поскольку представление не последовало, решил, что гигант и есть мистер Этвуд.

— Куда мне?..

— Здесь, рядом с Джеффри, — ответила миссис Этвуд. — Чтобы я всех видела перед собой.

Она открыла кастрюлю и начала разливать похлебку в тарелки с голубой каемкой. Джеффри, такого же примерно роста, как и Дэвид, его сын, сидел рядом, и Хачмен безуспешно пытался поймать его взгляд. Мальчишка, как все астматики, дышал часто и тяжело.

— Это вам, мистер Ретрей, — произнесла миссис Этвуд, назвав его по фамилии, под которой он представился. Она уже было передала ему полную тарелку, но тут от камина шагнул ее муж.

— Для мужчины это только на один зуб, — прогудел он. — Положи ему еще, Джейн.

— Нет-нет, этого более чем достаточно, — сказал Хачмен, протягивая руку за тарелкой.

— Ерунда! — Голос Этвуда так гремел, что Хачмен почувствовал, как по поверхности стола передается вибрация. Мальчишка рядом с ним сжался. — Положи ему еще!

— Уверяю вас… — начал было Хачмен, но тут заметил просящее выражение на лице миссис Этвуд и позволил ей вывалить в тарелку еще одну порцию густого варева вдобавок к тому, что там уже было.

— Ешь! Тебе не мешает нарастить мясо на костях. — Этвуд взял свою тарелку с горой пищи и принялся работать ложкой. — И ты, Джеффри, чтоб все съел!

— Хорошо, папа, — жалобно произнес мальчишка, поспешно уткнувшись в тарелку.

Над комнатой нависло молчание, изредка прерываемое звуками грудной клетки Джеффри, напоминающими Хачмену шум далекой толпы. Похоже, мальчишка боится отца, и Хачмен попытался представить себе, каким этот гигант должен казаться семилетнему ребенку. Огромный, пугающий, непонятный. Задумавшись, он очнулся, лишь когда услышал, что Этвуд произнес его новую фамилию.

— Прошу прошения?..

— Я спросил, чем ты занимаешься? — сказал Этвуд, тяжело вздыхая.

— В настоящее время ничем. — Хачмен не ожидал, что его будут расспрашивать, и ответил холодно, чтобы избавиться от дальнейших вопросов.

— А когда чем-то занимаешься, то чем? — Этвуд, казалось, не заметил, как его ставят на место.

— Э-э-э… Я дизайнер.

— Шляпы? Дамское белье? — Этвуд хмыкнул.

Хачмен догадался, что выбрал профессию слишком экзотическую, и тут же поспешил исправить свою ошибку.

— Нет, я по железобетонным конструкциям. И скорее, просто чертежник.

Этвуда это, похоже, впечатлило.

— Хорошее дело. В наших краях много работы для вашего брата.

— Да. Именно поэтому я и здесь. Но поначалу торопиться не буду, осмотрюсь несколько дней. — Хачмен почувствовал, что сплел вполне правдоподобную историю.

— Я сам овощами торгую, — произнес Этвуд. — Пиво пьешь?

— Пиво? Иногда.

— Отлично. Как закончишь, двинем в «Крикетерс» и примем по несколько кружечек.

— Спасибо, но я бы предпочел не пить сегодня вечером.

— Ерунда! — грохнул Этвуд. — Я же не предлагаю тебе какую-нибудь южную мочу. Мы будем пить отличный ланкаширский эль! — Он бросил свирепый взгляд в почти нетронутую тарелку Хачмена и добавил: — Давай-давай, парень, наворачивай. Неудивительно, что ты такой тощий.

— Хватит, Джордж, — не выдержала наконец миссис Этвуд. — Мистер Ретрей наш гость, в конце концов!

— Попридержи язык, — рявкнул на нее Этвуд, выпятив нижнюю челюсть. — Именно поэтому я и приглашаю его выпить.

Хачмен почувствовал, как рядом с ним, задышав чуть сильнее, шевельнулся мальчишка.

— Все в порядке, миссис Этвуд. Предложение вашего мужа действительно гостеприимно, и, я думаю, мне не мешает прогуляться часок.

— Вот это другое дело, — кивнул Этвуд. — Давай, парень, доедай.

Хачмен взглянул ему в глаза и отодвинул от себя тарелку.

— Если я много съем, не смогу потом пить пиво.

Поужинав, Хачмен поднялся к себе, надел куртку и выглянул в темноту за окном. Пошел дождь, и маленькие квадратики чужих окон, плавающие в ночи, производили еще более гнетущее впечатление, чем предыдущим вечером. Джордж Этвуд был обыкновенным грубым боровом, бесчувственным животным, подавляющим окружающих одними своими размерами, но все же вечер в его компании казался Хачмену более привлекательным, чем одиночество в теснящих стенах с цветочными обоями. «Викки, — против воли возникла мысль, — посмотри, до чего ты меня довела…»

Он спустился вниз, прошел через кухню и неожиданно увидел свое лицо на экране телевизора в углу. Джейн Этвуд смотрела программу новостей спиной к нему и даже не заметила, как он вошел. Хачмен проскользнул в плохо освещенный коридор и остановился, ожидая Джорджа Этвуда. Содержание новостей мало чем отличалось от того, что он слышал в машине, а это могло означать, что его имя уже связали с антиядерной машиной. Он сам дал властям хороший, приемлемый для общественности повод для розысков. Они могут использовать любые средства массовой информации, и едва ли кто задумается, почему какому-то свидетелю по делу о похищении уделяется столько внимания. Переданная по телевидению фотография Хачмена на фоне размытой листвы казалась очень знакомой, но он никак не мог вспомнить, где его снимали и кто. Без сомнения, всех его друзей и знакомых уже опросили полицейские, а может быть, еще и люди из какого-нибудь безымянного отделения службы безопасности. Впрочем, возможно ли это? Хачмен подсчитал часы: был вечер вторника, а конверты, адресованные организациям и лицам внутри страны, отправлены в понедельник. «Еще слишком рано, — решил он, чуть успокоившись после того, как увидел себя на экране. — Полицию я вполне в состоянии обмануть, а остальные еще не знают, кого искать».

— Ага! Ты уже готов! — Из другой двери вывалился Этвуд в лохматом пальто, делавшем его похожим на медведя. Его жидкие волосы были разглажены по огромному черепу. — Где твоя машина?

— Машина? — Хачмен поставил ее на посыпанной золотой дорожке у дома и не собирался трогать.

— На улице дождь, парень, — продолжал греметь Этвуд. — Мой фургон сломался, а до «Крикетерса» больше полумили. Что ты думаешь, я туда пешком пойду в эдакую слякоть?

Перенервничавший и утомленный постоянной грубостью хозяина, Хачмен уже хотел было отказаться от поездки, но вовремя вспомнил, что машина теперь не соответствует переданному описанию. На стоянке у пивной среди других машин она будет не более приметна, чем здесь, около дома.

— Машина у дома, — ответил Хачмен, и они выбежали под леденящий дождь. Этвуд дергался от нетерпения, пока Хачмен открывал ему дверь, затем рухнул на сиденье с такой силой, что машина закачалась на рессорах, потом с грохотом захлопнул дверцу, отчего Хачмен невольно вздрогнул.

— Двинули! — заорал Этвуд. — Нечего терять время, когда нас ждет выпивка.

Следуя указаниям Этвуда, Хачмен вырулил на шоссе, где бело-голубое освещение лишь подчеркивало убогость зданий вокруг, и подъехал к неприглядному строению из красного кирпича. Выходя из машины, Хачмен с мрачным выражением лица оглядел здание. Всякий раз, когда ему случалось оказаться в компании любителя пива, который старался затащить его в «единственное место, где подают хорошее пиво», рекламируемое заведение всегда оказывалось мрачным и унылым. И этот бар тоже не был исключением из, надо полагать, естественного закона природы. Пробегая под дождем к входной двери, Хачмен почему-то подумал, что там, в Кримчерче, сейчас теплая звездная ночь. «Мне одиноко без тебя, Викки…»

— Две пинты особого! — крикнул Этвуд бармену, едва они вошли в помещение.

— Пинту и горячего ирландского грогу, — сказал Хачмен. — Двойного.

Этвуд поднял брови и, пародируя акцент Хачмена, произнес:

— Ну уж нет, сэр. Если вы желаете виски, вам придется платить самому. — Он затрясся от смеха, облокотился о стойку и продолжил: — В этом месяце я способен только на пиво: не тот доход.

Дав выход своему раздражению, Хачмен достал из кармана пачку денег и молча швырнул на стойку пятифунтовую бумажку. Он попробовал грог, решил, что там слишком много сахара, но тем не менее выпил до дна. Горячая жидкость мгновенно согрела живот, а затем по каким-то неведомым анатомическим законам распространилась по всему телу. Следующие два часа он непрерывно пил и платил за выпитое, пока Этвуд занимал бармена длинными, повторяющимися разговорами о футболе и собачьих бегах. Хачмену тоже хотелось с кем-нибудь поговорить, но бармен, молодой парень с татуировкой, почему-то глядел на него с едва скрываемой враждебностью. Остальные посетители в плащах молча сидели на скамьях в темных углах бара. «Что они все здесь делают? — тупо подумал Хачмен. — Почему они сюда пришли? Зачем?» За стойкой была дверь, которая вела в другой бар, классом повыше, и несколько раз Хачмену удавалось разглядеть барменшу с царственной осанкой. Она много смеялась, легко скользя в оранжевом освещении соседней комнаты, и Хачмен молился про себя, чтобы она вышла и поговорила с ним, молча клялся, что даже не будет заглядывать в вырез кофточки, если она наклонится в его сторону. Только бы она вышла и поговорила с ним, дав ему снова почувствовать себя хоть чуть-чуть человеком. Но она так и не вышла, и Хачмену приходилось сидеть с Этвудом. Одиночество захватывало его, и в памяти с непереносимой горечью вставали знакомые строки:

И звуки музыки, и дым сигар,

Мои мечты в ночном саду,

И вязы темные, и звезд пожар…

Его горло перехватила мучительная судорога.

Мне снится комната, согретая огнем камина,

И теплый свет свечей, стоящих у окна,

На стенах старые знакомые картины,

И с книгами сиденье допоздна…

Через какое-то время молодой бармен перешел к другой компании, и Этвуд, бросив разочарованный взгляд в зал, решил переключиться на Хачмена.

— Чертежник-то, неплохая работенка, а?

— Неплохая.

— Сколько набегает?

— Три тысячи, — попытался угадать Хачмен.

— Это сколько же в неделю выходит? Шестьдесят? Нормально. А сколько будет стоить пристроить мальчишку?

— В смысле?

— Я читал, что если парень хочет стать архитектором, его родителям приходится выложить…

— Это другое дело. — Хачмену очень хотелось, чтобы скорее вернулся бармен. — А чертежников берут на стажировку сразу, так что это тебе ничего не будет стоить.

— Отлично! — обрадовался Этвуд. — Похоже, я Джеффа пристрою чертежником, когда подрастет.

— А если он не захочет?

— Как это не захочет? Захочет как миленькой, — засмеялся Этвуд. — Он, правда, плоховато рисует. Пару дней назад нарисовал дерево — это надо было видеть! Сплошные закорючки. Какое это к черту дерево?! Ну, я ему показал, как надо рисовать, и он сразу все уловил.

— Надо понимать, ты нарисовал ему дерево, как рисуют в комиксах? — Хачмен макнул палец в лужицу пива на стойке, провел две параллельные черты и пририсовал сверху лохматый шар. — Так?

— Да. — На грубом лице Этвуда появилось подозрительное выражение. — А что?

— Идиот! — провозгласил Хачмен с пьяной искренностью. — Знаешь ли ты, что ты наделал? Твой маленький Джеффри, твой единственный ребенок посмотрел на дерево и переложил свое впечатление о нем на бумагу без всяких предрассудков и условностей, мешающих большинству людей видеть вещи правильно.

Он замолчал, переводя дух, и к своему удивлению заметил, что на Этвуда его тирада произвела впечатление.

— Твой сын принес тебе это… этот святой дар, это сокровище, продукт его неиспорченного разума. А ты? Ты посмеялся над ним и сказал, что дерево рисуется правильно только так, как рисуют заезженные мазилы в «Дэнди и Бино». Ты хоть понимаешь, что твой сын уже никогда не сможет, взглянув на дерево, увидеть его таким, какое оно есть на самом деле? Может, он стал бы вторым Пикассо, если бы…

— Брось трепаться, — потребовал Этвуд, но в глазах его застыла неподдельная озабоченность.

Хачмену уже захотелось признаться, что он просто играет словами, но этот гигант вдруг открыл, что кто-то чужой сумел пролезть ему в душу, и это начинало его злить.

— Что ты в этом понимаешь, черт бы тебя побрал?

— Я много чего понимаю. — Хачмен постарался принять загадочный вид. — Поверь мне, Джордж, я много знаю об этих делах.

— А, чтоб тебя!.. — Этвуд отвернулся.

— Отлично, — печально произнес Хачмен. — Блестящий выход, Джордж. Я пошел спать.

— Проваливай. Я остаюсь.

— Как хочешь. — Хачмен пошел к выходу неестественно ровной походкой. «Я не пьян, констебль. Видите? Я в состоянии проползти по прямой…»

Дождь кончился, но стало холоднее. Невидимый леденящий ветер кружился вокруг него, отбирая последнее тепло.

Хачмен глубоко вздохнул и направился к машине.

На стоянке было всего четыре автомобиля, но Хачмену потребовалось довольно много времени, чтобы понять, что его машины среди них нет. Машину угнали.

Глава 13

Для Мюриел Бернли началась новая и очень неприятная фаза жизни. Собственно говоря, ей никогда особенно не нравилось работать у мистера Хачмена с его невнимательностью и презрением к установленным на фирме правилам, что постоянно прибавляло ей работы, о которой он даже не догадывался. Мюриел ехала на работу в своем бледно-зеленом малолитражном «моррисе» и составляла в уме каталог характеристик, которые не нравились ей в Хачмене. Взять хотя бы его беспечное отношение к деньгам. Может быть, для человека, который удачно женился, это и нормально, но одинокой девушке, которой приходится содержать дом на жалование секретарши, это не может понравиться. Далее, мистер Хачмен никогда не справлялся о здоровье ее матери. (Тут Мюриел с силой нажала на акселератор.) Вполне возможно, он даже не задумывался, есть ли у нее мать. И вообще самую большую ошибку в своей жизни Мюриел, похоже, совершила, когда позволила сотруднику отдела найма назначить ее к мистеру Хачмену. Все дело было в том, как она сама себе, краснея, признавалась, что в первый же раз, когда она его увидела издалека, на нее произвело впечатление сходство Хачмена с молодым Грегори Пеком. Теперь, конечно, такие лица не в моде, но она слышала, что у мистера Хачмена случаются частые ссоры дома. А она работала с ним рядом, вдруг он… обратит внимание…

Расстроенная собственными мыслями, Мюриел рванула машину вперед, обогнала автобус и едва успела вернуться в свой ряд, чтобы не столкнуться с несущимся в другую сторону фургоном. Она сжала губы и постаралась сконцентрироваться на дороге. «…И подумать только, все это время мистер «Великий Хачмен» за спиной у жены крутил с этой девицей из института…»

Она повернула около будки охранника и с излишней резкостью затормозила на стоянке. Подхватив свою плетеную сумку, Мюриел выбралась из машины, старательно заперла дверцу и заторопилась к зданию. Быстро прошла по коридору, не встретив никого, но у самой двери своего кабинета столкнулась с начальником отдела мистером Босуэлом.

— О, мисс Барнли, — произнес он. — Вы-то мне как раз и нужны. — Его голубые глаза с интересом глядели на нее из-за золотой оправы очков.

— К вашим услугам, мистер Босуэл.

— Мистер Кадди переведен к нам из отдела аэродинамики. И сегодня он примет дела мистера Хачмена. Пару недель у него будет много работы, и, я надеюсь, вы окажете ему необходимую помощь.

— Конечно, мистер Босуэл.

Кадди, маленький сухой человек, всегда напоминал ей священника. По крайней мере, он достаточно респектабелен, чтобы в какой-то степени вернуть ей репутацию, подпорченную общением с оскандалившимся мистером Хачменом.

— Сегодня утром он будет на месте. Подготовьте к его прибытию кабинет, хорошо?

— Да, мистер Босуэл.

Мюриел прошла в свою конторку, повесила на крючок пальто и принялась за уборку соседнего кабинета. Полиция пробыла там полдня, и, хотя они и попытались по возможности разложить все по местам перед уходом, в комнате все равно чувствовался беспорядок. Особенно в ящике стола, где у мистера Хачмена лежали всякие мелочи: бумажки, скрепки, огрызки карандашей. Мюриел выдвинула ящик до конца и высыпала содержимое в корзинку для бумаг. Несколько карандашей, скрепок и зеленый ластик не попали в корзину и раскатились по полу. Мюриел старательно все подобрала и уже собиралась выбросить, но тут ее внимание привлекла чернильная надпись на боку ластика: «Чаннинг-уэй, 31, Хастингс».

Мюриел отнесла ластик на свой стол и села, разглядывая его в сомнениях. Следователь, расспрашивавший ее, постоянно возвращался к одному и тому же вопросу. Есть ли у мистера Хачмена еще какой-нибудь адрес, кроме дома в Кримчерче? Была ли у него записная книжка? Не видела ли она какого-нибудь адреса, записанного на клочке бумаги?

Они заставили ее пообещать, что она позвонит, если вспомнит что-нибудь хотя бы отдаленно похожее. И теперь она нашла то, что они пропустили, несмотря на тщательные поиски. Что это за адрес? Мюриел крепко сжала ластик, впившись ногтями в податливую поверхность. Может быть, именно там мистер Хачмен и скрывается с этой… которая исчезла...

Она сняла трубку, потом положила ее на место. Если она позвонит в полицию, вся эта кутерьма со следователями начнется снова. А ее так называемые подруги, уже достаточно повеселились на ее счет. Даже соседи поглядывают на нее странно. Просто чудо, что до сих пор никто из них не воспользовался возможностью расстроить своими сплетнями ее мать. Но, с другой стороны, с какой стати ей покрывать этого Хачмена? Может, он даже сейчас там прячется.

Мюриел все еще пыталась прийти к какому-то решению, когда шорох в соседнем закутке оповестил ее о прибытии мистера Спейна, как всегда, с опозданием. Она встала и, от волнения несколько раз оправив на себе кофточку, отнесла ластик к нему в кабинет.

Каждый раз, когда Дон Спейн встречался с кем-нибудь случайно, он запоминал день, место и время встречи. Он делал это совершенно автоматически, без сознательного усилия, просто по той причине, что он Дон Спейн. Информация занимала свое место где-то в картотеке его памяти и никогда не забывалась, потому что порой долька информации, неинтересная сама по себе, вдруг становилась очень важной в сочетании с другой такой же мелочью, приобретенной, может быть, годом раньше или позже. Спейн редко пытался извлечь какую-то выгоду из этих своих знаний или как-то ими воспользоваться. Он просто делал то, что делал, не получая от этого никакого удовлетворения, кроме тайной радости, когда, например, во время вечерней поездки на машине вдруг узнавал на дороге какого-нибудь знакомого и мог с уверенностью сказать, куда он направляется, зачем и к кому. Спейну представлялось в таких случаях, что часть его сознания как бы отделяется от него и путешествует вместе с тем самым знакомым.

И таким образом, ни разу до сих пор не заговорив с Викки Хачмен, он был почти уверен, что встретит ее в среду около десяти утра на главной улице Кримчерча. В конце квартала размещался салон красоты, который она посещала каждую неделю, и, по мнению Спейна, миссис Хачмен не принадлежала к числу женщин, что позволяют таким мелочам, как пропавший муж и разрушенная семья, нарушить законный порядок. Спейн взглянул на часы, раздумывая, сколько времени он может себе позволить ждать, если она не появится вовремя. Старший экономист Максвелл в последнее время уже несколько раз намекал ему насчет неудобств, вызываемых его второй работой. Конечно, свести счеты с Хачменом дело важное, но не настолько, чтобы терять из-за этого деньги, а именно это может случиться, если его прижмут и заставят бросить вторую работу.

Увидев приближающуюся Викки Хачмен, Спейн откашлялся и, когда настал нужный момент, вышел из подъезда, где он ждал, и «натолкнулся» на нее.

— Извините, — произнес он. — О, миссис Хачмен?

— Да. — Она оглядела его с плохо скрытым неодобрением, манерой напомнив своего мужа, что еще больше укрепило решимость Спейна. — Боюсь, я не…

— Доналд Спейн. — Он снова откашлялся. — Я друг Лукаса. Мы вместе работаем…

— Да? — Миссис Хачмен это, похоже, не заинтересовало.

— Да, — повторил Спейн, подумав про себя: «она такая же, как Хач. Тоже общается с простыми людьми, только когда думает, что никто не смотрит в ее сторону». — Я хотел сказать, что мы очень сожалеем о его неприятностях. Должно же быть какое-то простое объяснение…

— Благодарю вас. И прошу меня извинить, мистер Спейн, но я спешу. — Она двинулась в сторону. Ее светлые волосы в размытом свете дня казались гладкими, словно лед.

Пришло время нанести удар.

— Полиция его еще не нашла. По-моему, вы правильно сделали, что не сказали им про ваш летний коттедж. Возможно…

— Коттедж? — Ее брови изогнулись в удивлении. — У нас нет никакого коттеджа.

— В Хастингсе. Номер 31 по Чаннинг-уэй, кажется. Я запомнил адрес, потому что Хач советовался со мной по поводу аренды.

— Чаннинг-уэй? — произнесла она слабым голосом. — У нас нет там никакого коттеджа.

— Но… — Спейн улыбнулся. — Конечно. Я уже и так много сказал. Не беспокойтесь, миссис Хачмен, я не говорил об этом полиции, когда меня расспрашивали, и никому не скажу. Мы все слишком хорошо относимся к Лукасу, чтобы…

Он замолчал, когда миссис Хачмен торопливо скрылась в толпе, и все его существо наполнилось приятным, теплым чувством, словно он только что написал поэму.

«Ничего не изменилось, — уверяла себя Викки Хачмен, откинувшись в большом кресле у косметички. — Надо бы принять нортриптилин. Доктор Свонсон говорит, что нортриптилин поможет, если только принимать его какое-то время… Прошлое осталось в прошлом…» Она устало закрыла глаза, стараясь выкинуть из головы печальные мысли.

Глава 14

Битон родился в городке Орадя, что неподалеку от северо-западной границы Румынии. Отец его работал в гончарне. Первые тридцать два года своей жизни Битон носил другое имя — Владимир Хайкин, но уже давно он был известен окружающим как Клайв Битон, и его собственное имя казалось теперь чужим даже ему самому. Во время службы в армии он неплохо себя зарекомендовал и проявил определенные качества, которые привлекли к нему внимание некоей не очень афишируемой организации, известной узкому кругу лиц под аббревиатурой ЛКВ. Вскоре последовало предложение перейти на работу туда, довольно заманчивое предложение. Хайкин согласился, оставив военную службу в звании капитана, и исчез из нормальной жизни на время переподготовки. Однако спустя какое-то время новая карьера перестала казаться ему такой уж романтичной и увлекательной — приходилось проводить довольно много времени, просто наблюдая за иностранными туристами и приезжающими западными бизнесменами. Работа уже основательно надоела Хайкину, но тут открылась дверь в новую — нет, не карьеру — в новую жизнь.

Случилось это, когда всего в сотне километров от его родного городка слетел с дороги и разбился полный автобус английских туристов. Кого-то убило сразу, еще несколько человек умерли от сильных ожогов позже, в больнице. Как водится в таких случаях, в ЛКВ тщательно проверили всех погибших и — как изредка случается — обнаружили среди жертв человека, которого имело смысл «воскресить». Им оказался Клайв Битон, тридцати одного года от роду, неженатый, без близких родственников, занятие — торговля почтовыми марками, место проживания — городок Сэлфорд в графстве Ланкашир. Затем люди из ЛКВ проверили досье своих сотрудников, допущенных к такого рода операциям, и подыскали одного — с тем же ростом, телосложением и цветом волос, что у погибшего туриста.

Хайкин принял предложение без колебаний. Его не остановило даже то, что для новой работы требовалась пластическая операция, причем с имитацией шрамов от ожогов. Три недели, пока хирурги якобы боролись с ожогами на его лице, он провел в отдельной палате, куда не допускали никого. За это время врачи сумели сымитировать серьезные повреждения лица, хотя на самом деле ткани практически не пострадали. Но с еще большей отдачей использовали отпущенный срок люди из ЛКВ: они тщательнейшим образом изучили прошлое Битона, его друзей и прочее. Всю добытую информацию Хайкин старательно заучил, а назначенный к нему преподаватель добавил к его стандартному безликому английскому ланкаширское произношение. Восприимчивый мозг Хайкина все это быстро и без особых усилий усвоил — «вернувшись» в Англию и добравшись до Сэлфорда, он буквально за несколько дней вжился в свой новый образ. В последующие годы ему иногда даже хотелось трудностей — чтобы размяться и проверить себя, — но преимуществ в такой жизни было больше, например, полная свобода.

Требования начальства из ЛКВ оказались несложными — жить себе незаметно, изображая Клайва Битона, не отлучаться из Англии и ждать распоряжений. Марочный бизнес умер сам собой, и Битон занялся делами, к которым его влекло гораздо больше. Любовь к лошадям, плюс определенные способности в обращении с теорией вероятности дали ему возможность попробовать себя в нескольких профессиях, имеющих отношение к скачкам. Он удачно ставил на бегах, какое-то время служил гандикапером в нескольких небольших манежах, а затем, когда это стало законно, открыл собственную букмекерскую контору. Он сделал бы это и раньше, но один из главных пунктов его инструкций запрещал ему конфликтовать с законом. После открытия конторы Битону, в общем-то, против его воли приходилось общаться с людьми, живущими за чертой закона, но сам он ни разу не переступал эту грань. Давно привыкнув к имени Клайв Битон и приучив себя любить шотландское виски и английское пиво, он тем не менее так и не женился. И снимая трубку телефона, Битон всегда ждал голос из прошлого.

Впрочем, эти особые звонки раздавались редко. Однажды, когда он прожил в Англии всего два года, некто, не назвавший себя, но знавший пароль, приказал ему убить человека, который жил по такому-то адресу. Битон выследил этого мужчину — выглядел тот как моряк на пенсии — и той же ночью прирезал его на темной улице. Вернувшись в Сэлфорд, он какое-то время внимательно следил за газетами, но полиция сочла это убийство обычной портовой уголовщиной, и упоминания о нем исчезли из местных новостей довольно быстро.

Битон даже решил, что за убийством стояло лишь желание начальства проверить его преданность и сноровку, но подобные мысли тревожили его не часто. Как правило, задания, что он получал примерно раз в год, напоминали ему старые добрые дни слежки за туристами — просто, скажем, удостовериться, что некий человек поселился именно в том-то отеле.

Дело Хачмена, однако, с самого начала таило в себе признаки большой работы. Началось все со звонка, принесшего инструкции держать дело в поле зрения и оставаться у телефона. Голос в трубке звучал мрачно и деловито.

— Мистер Битон, это друг Стила. Он просил меня позвонить насчет вашей задолженности.

Битон ответил на пароль своей кодовой фразой:

— Извините, что я еще не заплатил. Не могли бы вы выслать мне еще один счет?

— Дело крайне важное, — продолжал тот же голос, без околичностей переходя к предмету разговора. — Вы следили за новостями об исчезновении математика Лукаса Хачмена?

— Да. — Битон слушал все новости очень внимательно, и даже менее чувствительные уши уловили бы, что здесь что-то есть, — я слышал о нем.

— Есть сведения, что Хачмен где-то в вашем районе. Его документы должны быть незамедлительно переведены в досье номер семь. Понятно?

— Да. — Битон почувствовал холодок возбуждения. В первый раз за многие годы ему приказывали убить человека.

— Досье номер семь. Незамедлительно. У нас нет информации о том, где он точно находится, но мы перехватили полицейский рапорт, в котором сообщалось, что на Гортон-роуд между Болтоном и Сэлфордом обнаружен брошенный черный «форд-директор».

— У Хачмена, кажется, был голубой?

— Полицейские сообщили, что машина не соответствует описанию по документам. Там значится голубой цвет.

— Все это очень хорошо, но если машина брошена здесь, едва ли Хачмен будет оставаться поблизости. Я хочу сказать…

— Есть основания полагать, что машина была у него украдена, а затем брошена.

У Битона возникла тревожная мысль.

— Стоп. Мы разговариваем по открытой линии. Вдруг кто-нибудь подслушивает? Что будет с моим прикрытием?

— Оно больше не имеет значения. — Поспешность в голосе стала приобретать признаки паники. — Времени на личные встречи просто нет. Все усилия должны быть направлены на перехват Хачмена. Мы посылаем всех, кого только можно, но вы ближе других и должны предпринять необходимые действия. Задание чрезвычайной важности. Чрезвычайной. Понятно?

— Понятно. — Битон повесил трубку и подошел к зеркалу. Он уже не был тем человеком, который много лет назад переехал в Англию. Волосы его поседели, и годы хорошей жизни размягчили его. Не только тело, но и образ мыслей. Ему не хотелось вредить кому-нибудь, тем более убивать.

Из потайного ящика письменного стола Битон достал завернутый в тряпку хорошо смазанный автоматический пистолет, обойму с 9-миллиметровыми патронами, глушитель и нож с пружинным лезвием. Собрав пистолет, он положил его во внутренний карман, надел пальто и вышел на улицу. Правую руку приятно согревал нож.

Было раннее утро, и серо-голубой туман еще скрывал отдаленные здания. На солнце можно было смотреть не щурясь. Битон сел в свой «ягуар» и двинулся к Болтону. Минут через пятнадцать он остановился в узкой улочке и дальше пошел пешком. В конце улицы он открыл маленькую дверь в стене здания и вошел в гулкий кирпичный гараж, когда-то служивший конюшней. Механик оторвался от мотора старенького «седана» и взглянул на него без любопытства.

— Рафо на месте? — спросил Битон, кивнув.

— В кабинете.

Битон поднялся по лестнице и прошел в маленькую прилепившуюся у стены конторку, где его встретил толстый человек с огромным багровым носом.

— Привет, Клайв, — произнес он хмуро. — Ну и фаворита ты мне подсказал в прошлую пятницу.

Битон пожал плечами.

— Если бы ты каждый раз выигрывал на скачках, букмекеры умерли бы с голода.

— Все так, но мне не нравится, когда мои деньги идут на то, чтобы увеличить шансы настоящего фаворита.

— Ты же не думаешь, что я могу с тобой так поступить, Рэнди?

— Может быть. Ты хочешь вернуть мне мою сотню? — усмехнулся Рафо.

— Нет. Но у меня есть фаворит на субботу.

Краем глаза Битон увидел, как загорелся взгляд Рафо.

— Сколько?

— Синдикат содрал с меня больше двух тысяч — а это кругленькая сумма, но тебе я скажу бесплатно.

— Бесплатно? — Рафо осторожно потрогал кончик носа, словно надеясь придать ему более благородную форму. — А что нужно?

— Ничего. — Битон постарался, чтобы его голос звучал как можно спокойнее. — Просто хочу узнать, где твои парни взяли черный «форд-директор», который они бросили на Гортон-роуд.

— Я так и знал! — Рафо самодовольно хлопнул ладонью по столу. — Я понял, что машина «горячая», как только Фред загнал ее в гараж. Когда я увидел эту халтурную покраску и новенькие номерные пластины, я сказал Фреду: «Гони отсюда эту телегу и похорони где-нибудь. И никогда не бери машину, которую только что угнал кто-то другой!»

— Ты правильно сказал, Рэнди. Так где он ее взял?

— Говоришь, значит, фаворит?

— Мастер Окленд-второй, — сказал Битон, выдавая настоящего победителя будущих скачек. Рафо — трепло известное, и то, что он наверняка разболтает еще кому-нибудь, могло сильно ударить Битона по карману, но почему-то он чувствовал, что в ближайшем будущем ему не придется заниматься скачками.

— Точно?

— Точно. Так где он взял машину?

— На стоянке возле «Крикетерса». Знаешь? Неплохой пивной бар по дороге к Брейтмету.

— Найду, — заверил его Битон.

Глава 15

Хачмен редко запоминал сны и, когда это все же случалось, несмотря на скептическое отношение к ясновидению, такие сны всегда казались ему значительными и преисполненными глубоких психологических причин. Что-то, возможно усиливающееся чувство, что в этом старом обшарпанном доме он живет, как в ловушке, или предчувствие неминуемой катастрофы, не оставляющее его с тех пор, как исчез автомобиль, — что-то необъяснимое заставляло его ждать такого сна, подсказывало, что скоро он придет. Он лежал на застеленной кровати, чувствуя смутную угрозу даже в самой обстановке комнаты. Незаметно он заснул, и пришли сны…

Когда он проснулся, было еще светло, но в комнате стало гораздо холоднее. Хачмен лежал на спине, вцепившись руками в скомканное покрывало, словно боялся упасть вверх, пока не пришел в себя после кошмарного сна. «Обычная ерунда в стиле фильмов ужасов», — уверял он себя. Через некоторое время он встал дрожа и включил газовый обогреватель.

Возможно, ему следовало бежать сразу же, как только он обнаружил, что машина украдена. Лучше было бы даже не возвращаться домой на ночь. Но он был пьян, и тогда ему даже казалось, что неизвестный вор оказал ему услугу, устранив опасную улику. Теперь же у него такой уверенности не было, и беспокойное чувство, вызванное сном, подсказывало ему одну и ту же мысль: бежать, бежать, бежать… Он вышел из комнаты и стал медленно спускаться по лестнице. Снизу доносился женский голос. Джейн Этвуд разговаривала с кем-то по телефону, и Хачмен на миг позавидовал этой возможности звонить куда-то, общаться с кем захочется. Ему стало очень одиноко и захотелось позвонить Викки. Это так просто. Набрать номер и позвонить. Позвонить в прошлое… Когда он вошел в комнату, миссис Этвуд как раз вешала трубку.

— Это Джордж, — произнесла она несколько удивленным тоном. — Какой-то человек заходил в лавку и расспрашивал о вас. Что-то насчет машины.

— В самом деле? — Хачмен сжал руками полированные перила.

— Вашу машину украли, мистер Ретрей? Вы же говорили, что она сломалась, когда вы были…

— Не знаю. Возможно, ее украли уже после.

Хачмен взбежал по ступенькам с молчаливым паническим криком в душе. Оказавшись в комнате, он накинул на плечи куртку и быстро спустился вниз. Миссис Этвуд скрылась где-то в другой части дома. Хачмен открыл дверь и, бросив взгляд по сторонам, чтобы убедиться, что на улице никого нет, быстрым шагом двинулся от главной дороги. В самом конце улицы навстречу ему из-за поворота выехал темно-синий «ягуар». Сидящий за рулем седоватый крепко сложенный мужчина, похоже, даже не заметил Хачмена, но машина замедлила ход и покатилась вдоль тротуара, приминая колесами гниющую листву. Водитель внимательно разглядывал номера домов. Хачмен продолжал идти нормальным шагом, пока не свернул за угол на широкую и совсем пустую улицу. Тут он пустился бежать. Бег давался ему без усилий, дышалось ровно и свободно, словно он только что освободился от пут. Он бежал вдоль деревьев, высаженных в линию, едва касаясь ногами земли, двигаясь настолько бесшумно, что дважды он услышал шлепки падающих на асфальт каштанов. Но в конце улицы он вдруг опомнился, перешел на шаг и оглянулся. Из-за деревьев, слегка накренившись после резкого поворота, вынырнул синий «ягуар». Словно призрак, попадая то в проемы света между деревьями, то в тень, он устремился в его сторону.

Хачмен снова перешел на бег. Влетев в длинное ущелье между трехэтажными домами, он увидел справа узкую улочку и метнулся туда. Длинная, ничем не примечательная улица шла чуть в гору впереди и исчезала в собирающемся тумане. Но поворачивать обратно было поздно. Хачмен побежал дальше вдоль неровного ряда припаркованных машин, бросаясь из стороны в сторону, чтобы не наткнуться на играющих на дороге детей, но теперь бежать становилось все труднее и труднее. Во рту появился противный привкус, ноги ослабели, и ступни шлепали по земле почти бесконтрольно. Оглянувшись, он увидел преследовавший его «ягуар». Тут Хачмен заметил прогвет между домами, свернул и оказался на пустыре, образовавшемся, скорее всего, после расчистки городской свалки под застройку. Кругом валялись обломки кирпичей и бетонных плит, а в низком тумане, словно маленькие хоббиты, носились, играя, дети. Хачмен бросился через пустырь, туда, где за рядом таких же домов с террасами уже зажглись бело-голубые огни на шоссе. Позади с шорохом шин остановилась машина. Хлопнула дверца, но он даже не мог обернуться: нужно было смотреть под ноги. Несколько раз, когда ему пришлось перепрыгивать через груды бетона или торчащую из плит ржавую арматуру, он чуть не подвернул ногу. Хачмен пытался добраться до светлого проема между домами, но вдруг понял, что зря тратил силы. Кто-то, наверное подрядчик, обнес место будущего строительства забором из железной сетки, и Хачмен оказался в ловушке.

Он обернулся. На мгновенье в голове мелькнула дикая мысль — не затесаться ли среди играющих мальчишек, — но тех уже и след простыл. Преследовавший его человек был всего в каких-нибудь пятидесяти шагах. Несмотря на свои размеры, он бежал легко, и Дорогое твидовое пальто выглядело на нем нелепо. В руке он держал нож с тонким лезвием, и по тому, как он его держал, было понятно, что он умеет с ним обращаться. Чуть не плача, Хачмен бросился в сторону. Его преследователь тоже изменил курс. Хачмен поднял обломок кирпича и швырнул в преследователя, но не добросил. Человек перепрыгнул через кирпич, споткнулся и, упав вперед, ткнулся лицом прямо в гвоздь торчавшей из бетонной плиты арматуры. Один из прутьев попал ему в правый глаз, и он взвыл от боли.

Хачмен в ужасе смотрел, как на удивление большой белый шар в красных подтеках выскочил из глазницы и покатился по земле.

— Мой глаз! О господи, мой глаз! — Человек ползал по земле, слепо ощупывая ее руками.

— Не подходи, — бормотал Хачмен.

— Но это мой глаз! — Человек поднялся на ноги, держа в протянутой к Хачмену руке отвратительный предмет. Потеки красной крови сползали по его лицу на пальто.

— Не подходи! — Хачмен наконец опомнился и бросился бежать вдоль забора, потом свернул к тому месту, где он вбежал на пустырь. Дети метнулись с его пути, словно вспугнутые птицы. Он подбежал к «ягуару», сел за руль, но ключа зажигания на месте не оказалось. Очевидно, его преследователь не дурак. Едва Хачмен выбрался из машины, как в просвете между домами опять появились дети. Но теперь они шли по-другому, что-то в их поведении говорило о том, что сейчас рядом с ними взрослые. Хачмен торопливо пошел вдоль улицы навстречу двум пожилым мужчинам. Один из них был в шлепанцах и в рубашке с закатанными рукавами.

— Несчастный случай, — сказал Хачмен, махнув рукой на пустырь, где в тумане можно было разглядеть одинокую фигуру. — Где тут ближайший телефон?

Один из мужчин указал налево вниз по холму. Хачмен побежал в том направлении, пока снова не оказался на широкой, обсаженной деревьями улице, Там он перешел на шаг, отчасти чтобы не выглядеть подозрительно, а отчасти потому, что сил бежать уже не было. И кроме того, думать на ходу стало легче. У него было чувство, что преследовавший его человек не имеет отношения ни к службе безопасности, ни к полиции — они бы действовали по-другому. Но даже если кто-то узнал все от Андреа Найт, как они могли найти его ток быстро? Машина, конечно, могла его выдать, но в этом случае появилась бы полиция, а не этот неизвестный с ножом… В любом случае из Болтона надо уезжать.

К тому времени, когда он отдышался, Хачмен добрался до автобусной остановки на шоссе и направился в центр города. Оказавшись у городской мэрии, он сошел с автобуса и пошел вдоль ярко освещенных витрин магазинов. Люди возвращались с работы, улицы были полны, и все это вместе с морозной предрождественской атмосферой вызвало у него новый приступ ностальгии. Снова вспомнились Викки и Дэвид…

Он спросил в газетном киоске, как добраться до железнодорожной станции, двинулся было в указанном направлении, но вовремя сообразил, что ему не стоит там появляться. Даже думать об этом было опасной оплошностью.

Пока он бесцельно бродил по улицам, ему дважды пришлось сворачивать в переулки при виде полицейских.

Из Болтона нужно срочно уезжать по двум причинам. Кольцо поисков сужается. И приближается назначенная им дата. Он должен быть в Хастингсе к урочному часу. Может быть, попытаться изменить внешность? Воспоминание о честертоновском «человеке-невидимке» заставило его на мгновение остановиться. Форма почтальона почти наверняка сделала бы его «невидимым», а обычный для сельских почтальонов транспорт — велосипед, — возможно, помог бы ему добраться в Хастингс вовремя. Но где все это достать? Кража только привлекла бы к нему внимание…

В одной из узких улочек он заметил желтую электрическую вывеску таксопарка и в окне конторы под вывеской обнаружил объявление: «ТРЕБУЮТСЯ ВОДИТЕЛИ БЕЗОПАСНЫХ ТАКСИ. ДОСТАТОЧНО ОБЫЧНЫХ ВОДИТЕЛЬСКИХ ПРАВ».

Сердце Хачмена забилось от волнения. Водитель такси — такой же «невидимка», да еще и машина предоставляется! Он зашел в плохо освещенный гараж рядом с конторой. Целый ряд такси горчичного цвета выстроился в полутьме, и только светящееся окошко дежурного помещения в углу указывало на признаки жизни.

Хачмен постучался и вошел. В тесной комнатке не было ничего, кроме стола и скамьи, на которой сидели двое механиков. Один из них держал в руке чашку чая.

— Прошу прощения за беспокойство. — Хачмен изобразил самую приятную улыбку, на какую только был способен. — Где мне справиться насчет работы водителя?

— Никаких проблем, парень. — Механик повернулся к своему соседу, который в этот момент разворачивал сверток с бутербродами. — Кто у нас сегодня за старшего?

— Старина Оливер.

— Подожди здесь, я его сейчас найду, — сказал механик и вышел через вторую дверь, ведущую в глубь здания.

Довольный собой и обнадеженный, Хачмен в ожидании начальника принялся разглядывать маленькую комнатку. Все стены были покрыты листками с объявлениями на булавках или пожелтевшей клейкой ленте. «Водитель, виновный в лобовом столкновении, будет немедленно уволен», — было написано на одном. «У следующих лиц запрещается принимать расчет по кредитным карточкам», — значилось над списком фамилий на другом. Хачмену в его состоянии напряженного одиночества все это казалось проявлением теплой человеческой нормальности, и он с удовольствием представил себя работающим в подобном месте всю оставшуюся жизнь, если только ему удастся выбраться из Хастингса живым.

— Холодный денек сегодня, — произнес второй механик с набитым ртом.

— Точно.

— Чаю хочешь?

— Нет, спасибо…

Дверь открылась, появился первый механик в сопровождении сутулого седовласого человека лет шестидесяти с розовым лицом и маленьким, как у женщины, ртом. Он был в старомодном плаще с поясом и фуражке с большим козырьком.

— Добрый вечер, — произнес Хачмен. — Насколько я понимаю, вам нужны водители?

— В самую точку, — сказал Оливер. — Пойдем поговорим.

Он вывел Хачмена в гараж и закрыл дверь, чтобы механики его не слышали.

— Работал когда-нибудь на безопасных машинах?

— Нет, но в объявлении…

— Я знаю, что написано в объявлении, — ворчливо перебил его Оливер, — но это не значит, что мы предпочитаем непрофессионалов. Из-за этих так называемых безопасных машин с сиденьями назад доходы стали меньше.

— Ясно. — Хачмен понял, что имеет дело с человеком, считающим такси своим призванием. — У меня обычные права. Без проколов.

Оливер в сомнениях продолжал его разглядывать.

— По полдня будешь работать?

— Да… Нет, могу и полный день. Как вам надо, так и буду. — Тут Хачмен заволновался, не слишком ли он напрашивается. — Вам нужны водители или нет?

— Ты в курсе, что у нас ставок нет? Треть от дневной выручки твоя, плюс чаевые. Опытный водитель может неплохо заработать на чаевых, а новички…

— Меня это устраивает. Могу начать прямо сейчас.

— Стоп, стоп! — осадил его Оливер. — Ты город хорошо знаешь?

— Да. — Сердце у Хачмена упало. Как он мог забыть про одно из самых важных требований!

— Как ты доедешь до Кромптон-авеню?

— Э-э-э… — Хачмен попытался вспомнить название дороги, по которой они ехали с Этвудом, единственное название, которое он знал. — По Брейтметскому шоссе.

Оливер неохотно кивнул.

— А на Бриджуорт-клоуз?

— Это не так просто. — Хачмен выдавил из себя улыбку. — Не могу же я вот так сразу выучить все улицы.

— А на Мейсон-стрит? — уже с явным недоверием, поджав губы, спросил Оливер.

— Это в направлении Сэлфорда? Послушайте, я же говорю…

— Извини, сынок. Для нашей работы у тебя память слабовата.

Хачмен взглянул на него в бессильной злобе, затем развернулся и вышел на улицу, очутившись среди незнакомых зданий. Отвергли! Его мозг содержал информацию, которой, быть может, суждено изменить весь ход истории, а этот старый болван смотрит на него сверху вниз, только потому что он не знает расположения улиц в никому не известном… Стоп! Система! Для того, чтобы знать город, вовсе не обязательно здесь жить. Если, конечно, иметь соответствующие способности.

Взглянув на часы, Хачмен увидел, что стрелка перевалила за 5.30. Он быстро разыскал ближайший канцелярский магазин и купи две карты Болтона и белый карандаш с резинкой на конце. Там же у продавщицы узнал, где находится ближайшая копировальная мастерская. Оказалось, это совсем недалеко, в двух кварталах от магазина по той же улице. Хачмен поблагодарил продавщицу, расплатился и, расталкивая толпу, добрался до склада канцелярского оборудования, где производили копировальные работы, как раз в тот момент, когда невидимые ему часы пробили шесть. Опрятно одетый светловолосый молодой мужчина уже запирал дверь. Когда Хачмен подергал за ручку, он покачал головой. Хачмен достал две бумажки по пять фунтов и просунул их в щель для писем. Молодой человек осторожно принял деньги, секунду-другую смотрел на Хачмена через стекло, затем приоткрыл дверь.

— Мы вообще-то в шесть часов закрываем. — Он нерешительно протянул деньги обратно Хачмену.

— Это вам, — сказал Хачмен.

— За что?

— За сверхурочное время. Мне нужно срочно сделать несколько копий. Я заплачу за работу отдельно, а десятка вам, если вы согласны.

— Ну, хорошо. Заходите. — Молодой человек смущенно засмеялся и широко открыл дверь. — В этот раз рождество начинается рано.

Хачмен развернул карту города.

— С листом такого размера вы справитесь?

— Запросто. — Молодой человек включил большую серую машину и удивленно поглядел на Хачмена, когда тот достал стирающий карандаш и принялся торопливо и небрежно затирать названия улиц. Хачмен закончил работу и вручил ему карту. — Сделайте мне, пожалуй, дюжину экземпляров. — Да, сэр. — Молодой человек еще раз внимательно взглянул на Хачмена и вернулся к копировальной машине.

— Я занимаюсь рекламой, — пояснил Хачмен. — Это для проекта по изучению рынка. Срочная работа.

Через десять минут он снова оказался на улице с еще теплым рулоном бумаги под рукой. Теперь у него было все необходимое для зубрежки — метода, который он довел до совершенства еще в студенческие годы. Но оставалась проблема тихого безопасного места, где он мог бы спокойно поработать. Тут ему в голову пришла неожиданная и несколько обескураживающая мысль о том, что он доставляет себе массу хлопот, чтобы ускользнуть из Болтона, даже не убедившись, нужно ли все это. Он увидел газетный киоск через дорогу и перешел на другую сторону улицы. Еще с полдороги можно было прочесть огромный заголовок: «БОЛТОН ОКРУЖЕН ПОЛИЦЕЙСКИМ КОРДОНОМ!»

Он подошел ближе и во всей подборке вечерних газет обнаружил на первой странице свою фотографию крупным планом с подписью: «ПОЛИЦИЯ ОКРУЖИЛА БОЛТОН. Здесь обнаружены следы таинственно исчезнувшего математика». Хачмен решил не рисковать, покупая газету: он уже и так знал все, что ему нужно.

Он отвернулся от киоска и собрался уходить, но тут рядом с ним остановился белый автомобиль, и дверца с его стороны открылась. За рулем сидела девушка с восточными чертами лица в серебристой одежде.

— У меня дома теплей, — произнесла она, нисколько не смущаясь тем, что именно так, как правило, начинают разговор девицы легкого поведения.

Хачмен, уже собравшийся идти, инстинктивно покачал головой, но тут же передумал и схватился за дверцу.

— Похоже, я и в самом деле замерз.

Он забрался в машину, пахнущую внутри кожей и духами, и его повезли в направлении сияющего огнями городского центра.

— Куда мы едем? — спросил он, поворачиваясь.

— Недалеко.

Хачмен кивнул. Его все устраивало, до тех пор пока она не повезет его за город через полицейский кордон.

— У тебя дома есть что-нибудь пожевать?

— Нет.

— Ты разве не хочешь есть?

— Хочу. Но у меня не забегаловка.

Хачмен усмехнулся, достал из кармана пять фунтов и бросил бумажку ей на колени.

— Остановись где-нибудь у кафе и купи поесть.

— Мистер, у меня время — деньги. — Она швырнула бумажку обратно. — Просто компания стоит столько же.

— Понятно. И сколько за ночь?

— Двадцать пять, — произнесла она с вызовом.

— Отлично. Двадцать пять — значит, двадцать пять.

Хачмен достал еще шесть бумажек, внутренне несколько удивляясь, что для других людей деньги еще представляют ценность.

— Вот. Тебе тридцать, плюс пятерка за продукты. Нормально?

Они остановилась у закусочной, девушка выбежала и через несколько минут вернулась с охапкой свертков, от которых пахло жареной курицей. Еще через десять минут они оказались возле ее дома. Пока она открывала дверь квартиры на первом этаже, Хачмен держал свертки. Квартирка была простенькая: белые пены, белый ковер, черный потолок в гостиной, незатейливая мебель.

— Сначала есть? — спросила девушка.

— Сначала есть. — Хачмен разложил свертки на столе, раскрыл и, пока хозяйка заваривала кофе в идеально чистой кухне, принялся за еду. В памяти его все время мелькала страшная картина: человеческий глаз, катающийся в пыли. Хачмен немного нервничал, но в тепле постепенно расслабился и даже успокоился. Они молча поели, и девушка убрала остатки на кухню.

— Послушай, — сказал Хачмен, раскладывая на столе пахнущие аммиаком листы. — Мне нужно закончить одно срочное дело для моей фирмы. Может, ты пока посмотришь телевизор?

— У меня нет телевизора.

Хачмен тут же понял, что это предложение было ошибкой: по телевидению наверняка дают объявление о его розыске.

— Ну тогда почитай что-нибудь или послушай музыку. Ладно?

— Ладно. — Она равнодушно пожала плечами и улеглась на диван, внимательно его разглядывая.

Хачмен расстелил на столе карту города и принялся запоминать названия, начав с главных дорог и прихватывая, сколько получалось, боковых улиц. Около часа он работал с максимальной сосредоточенностью, затем взял лист без названий улиц и стал заполнять карту по памяти. Тут же стало ясно, какие районы он изучил хорошо, а какие плохо. Последних пока было больше. Он вернулся к карте с названиями, просидел еще час и начал заполнять новый лист: потом еще раз повторил процедуру. Девушка незаметно задремала и где-то в районе полуночи проснулась, испуганно глядя на Хачмена: на секунду она забыла, откуда он взялся.

— Похоже, мне потребуется больше времени, чем я предполагал. — Хачмен улыбнулся. — Может, тебе пойти спать?

— Кофе хочешь?

— Нет, спасибо.

Девушка, передернув плечами от холода, поднялась с дивана и, с любопытством взглянув на разбросанные карты, ушла в спальню. Хачмен вернулся к работе. Часам к трем ему удалось наконец заполнить карту целиком. К этому времени он тоже уже основательно продрог: отопление отключили несколько часов назад. Он прилег на диван и попытался заснуть, но в комнате становилось все холоднее, и каждый раз, как только он закрывал глаза, в голове возникал водоворот из названий и перекрестков. Через полчаса он перешел в спальню. Девушка спала посередине огромной кровати. Хачмен разделся, лег и мгновенно провалился в сон.

С первыми проблесками зари он осторожно поднялся, стараясь не потревожить хозяйку, быстро оделся и вернулся к столу в гостиной. Как и следовало ожидать, когда он попытался заполнить новую карту, обнаружилось еще несколько районов, где память его подвела. Пришлось потратить еще какое-то время на их запоминание, после чего Хачмен спокойно вышел из квартиры. Утро было серое, сухое и на удивление теплое для этого времени года. Он решил пройтись до центра пешком, занимая себя тем, что на каждом перекрестке аккуратно угадывал все названия улиц. Знакомство с улицами города, полученное подобной зубрежкой, недолговечно и исчезнет полностью от силы через неделю, но для любого испытания, которое ему предложат сегодня утром, его будет достаточно.

По дороге до таксопарка ему не встретился ни один полицейский. На этот раз он вошел сразу в контору и обратился к дежурной в очках, сидевшей за столом с несколькими телефонами и микрофоном.

— Оливер на месте?

— Нет, он в вечернюю смену. У вас к нему что-нибудь личное?

Хачмен воспрянул духом.

— Нет, нет. Я отличный водитель и знаю Болтон как свои пять пальцев.

Через сорок минут он получил «форму», состоявшую из фуражки с большим козырьком и значка на куртку, и уже кружил по городу в горчичного цвета такси. Почти час он работал по-настоящему, доставив по радиовызову двух пассажиров, причем адреса нашел без особых трудностей. Второй пассажир вышел в южной части города, и вместо того, чтобы вернуться в центр, Хачмен связался по радио с диспетчером.

— Это Уолтер Рассел, — представился он по имени, под которым его зарегистрировали в таксопарке. — Я только что посадил джентльмена, который хочет провести весь день в окрестностях Болтона. Какие на это правила?

— Плата за день — десять с половиной фунтов, — ответила диспетчер. — Вперед. Клиент согласен?

Хачмен подождал несколько секунд, затем ответил:

— Он говорит, что согласен.

— Хорошо. Когда освободишься, свяжись с диспетчером.

— Ладно. — Хачмен вернул микрофон на место.

Решив, что таксомотор с ограниченной скоростью будет выглядеть неуместно на скоростном шоссе, он направился на юг к Уоррингтону с намерением проехать по менее приметным дорогам, связывающим маленькие городки. Вскоре он заметил тройку молодых девчонок, голосующих на шоссе. Когда он затормозил и открыл дверь пассажирского салона, они переглянулись неуверенно.

— Вам куда? — спросил Хачмен, стараясь выглядеть добродушным. Хотя по мере приближения к полицейскому кордону он волновался все больше и больше.

— В Бирмингем, — ответила одна из них, — но у нас нет денег на такси.

— Для этого такси вам не понадобятся деньги.

— А что понадобится? — потребовала вторая, и вся троица захихикала.

— Послушайте, я еду в аэропорт Рингуэй встречать пассажира и решил предложить вам прокатиться, но если вас это не устраивает, то… — Хачмен сделал вид, что закрывает двери, и девицы с визгом бросились в машину, рассаживаясь на повернутых назад сиденьях. По дороге они болтали между собой, словно Хачмена рядом не было, и из их разговора он понял, что они едут на демонстрацию протеста по поводу взрыва в Дамаске. С удивлением он обнаружил, что уже несколько дней не вспоминал о разрушенном городе, о тысячах невинных жертв… Теперь все его помыслы сосредоточились на антиядерной машине.

У кордона стояла довольно длинная очередь автомобилей, но полицейские пропустили такси Хачмена вперед, лишь мельком взглянув на него и его пассажиров.

Глава 16

С поезда в Хастингсе Хачмен сошел уже после полуночи.

Болтонским такси он добрался до Суиндона и около полудня бросил его на безлюдной стоянке. Оставить столь очевидный след ближе к своей цели он не решился. Оттуда Хачмен доехал поездом до Саутгемптона, пересел в направлении Хастингса, и остаток дня поделился у него между нервным ожиданием и изматывающе медленными переездами.

Сознание того, что до назначенного им срока осталось меньше тридцати шести часов, тяжким грузом давило его, когда он наконец вышел из здания вокзала. Утренний серый туман сменился чистым холодным дождем, шумно стекавшим по водостокам, и Хачмен промок до нитки почти сразу же, едва вышел на улицу. Рядом с вокзалом дежурили несколько такси, но он не стал рисковать, прошел мимо и двинулся в направлении Чаннинг-уэй. Дорога заняла пятнадцать минут, и к тому времени, когда он добрался до коттеджа, он промок, словно его окунули в море, и весь дрожал, не в силах справиться с ознобом.

Он открыл входную дверь маленького темного дома, но остановился, охваченный странной робостью. Последняя черта, за которой нет возврата, за которой только черная кнопка, приводящая машину в действие. У него отнюдь не было подсознательного желания, чтобы кто-то посторонний увел его от намеченного курса — его жизнь стала настолько изломанной, чужой, что в возвращении к прошлому едва ли было больше смысла, чем в продолжении. Нет. Но войдя в дом, в эту обволакивающую темноту маленького холла за закрытой дверью, он порвет последнюю связь с миром. Даже если его выследят теперь и кто-то попытается ворваться в дом, единственным результатом будет то, что он нажмет кнопку чуть раньше. Он достиг эпицентра…

Дверь разбухла от сырости, и, чтобы плотно прикрыть ее, Хачмену пришлось надавить плечом. В размытом свете уличного фонаря он нашел дорогу наверх. Свет не зажегся, когда он нажал кнопку выключателя, но он и так определил, что в комнату после него никто не заходил. Все осталось по-прежнему. То же зеленое кресло с гнутыми подлокотниками и компоненты его Машины. Он снова спустился вниз, хлюпая мокрыми ботинками, нашел распределительный щит под лестницей и включил рубильник. Ежась в мокрой холодной одежде, Хачмен прошел по всем комнатам, зажигая свет и опуская шторы. В результате его крошечное владение приобрело еще более безотрадный и угнетающий вид. Выйдя на крытый хозяйственный двор, где дождь беспрерывно стучал по стеклянной крыше, он заглянул в угольный подвал. Угля оказалось едва-едва на одно ведро, но нигде не было лопаты. Хачмен нашел старую клеенку, собрал весь уголь и отнес в камин. Зажигалки у него не было, поскольку он не курил, но ему удалось поджечь кусок бумаги от автоматической плиты на кухне. Клеенка горела плохо, и, даже когда он подбросил бумаги, уголь все равно не загорелся. Хачмен поколебался, а затем, удивляясь собственной заторможенности, принес ящик от кухонного стола, разбил его и скормил щепки в огонь. На сей раз уголь занялся, обещая маленькую порцию тепла по крайней мере на час.

Он снял с себя мокрую одежду, завернулся в покрывало с дивана — единственное, что он смог найти, — и приготовился ждать тридцать пять часов. При мысли о теплой светлой комнате на глаза навернулись слезы.

Утром, когда Хачмен проснулся, у него сильно болела голова и саднило горло. Каждый вздох врывался в легкие сгустками ледяного воздуха. Он сел, превозмогая боль, и оглядел комнату. В камине осталась лишь горстка серого пепла, а одежда все еще была сырая. Превозмогая дрожь, он собрал смятые вещи, отнес на кухню, зажег духовку, все четыре конфорки, развесил одежду над огнем и сел рядом, чтобы хоть немного обогреться. Очень захотелось чаю. Не того, изысканного индийского чаю, к которому он привык дома, а дешевого, крепкого чаю, горячего и с сахаром. Назойливая мысль о том, что зрячий чай избавит его от головной боли, от простуженного горла и ломоты в суставах, не давала покоя. Он обыскал всю кухню, но неизвестные домовладельцы не оставили там ни крошки.

«Что ж, — подумал он. — Если в доме нет чая, придется сходить купить». Эта мысль наполнила его лихорадочным детским восторгом. И хотя он пообещал себе, что не откроет входную дверь, пока не выполнит задуманное, на тот случай, если за домом наблюдают, но, может быть, он был чересчур осторожен? Если бы за ним следили до самого дома, он бы уже знал об этом…

Он быстро оделся, обдумывая выгоды этого нового решения. Надевая куртку, он вдруг заметил свое отражение в зеркале. Спутанные волосы, небритое лицо, словно смертная маска Христа. Грязный, измятый, больной, с воспалившимися глазами — одним словом, подозрительный. Именно подозрительный. Он непременно привлечет внимание бакалейщика, да и вообще любого, кто ему встретится по дороге. Выходить из дома нельзя.

Он пошел наверх, к Машине, упал на лестнице, схватился за перила и удивленно подумал: «Я болен. Я действительно болен». Это открытие наполнило его страхом. Вдруг он не сумеет собрать Машину в правильной последовательности? Или потеряет сознание в тот момент, когда придет время ее включать? Он расправил плечи, прошел в спальню и принялся за работу.

Несколько раз он забывался, и руки, казалось, работали сами по себе, проверяли генератор или выполняли точную работу по установке лазера и настройке оптики. Другие задачи, которые раньше казались Хачмену легкими, наоборот, давались с трудом. Например, труба излучателя, которая с помощью двигателя и системы передач наводилась в направлении Луны — естественного отражателя, выбранного Хачменом для эффективного рассеивания излучения по всей поверхности Земли. Руки автоматически справились со сборкой узлов, но, когда он открыл заранее приготовленный астрономический альманах, чтобы определить координаты Луны, цифры запрыгали перед глазами в бессмысленной пляске.

Временами он совсем слабел, отключался, и тогда ему либо мерещился горячий чай, либо в памяти вставали картины прошлого… Викки, безутешная после ссоры: «Когда люди злятся, они иногда говорят, что действительно думают». Прогулка по Бонд-стрит, когда женщина на противоположной стороне улицы неожиданно раскрыла красный зонт — точка, вдруг расцветшая в большой красный круг. Хачмену, заметившему это краем глаза, показалось, что это приближающаяся ракета; он тогда инстинктивно пригнулся и впервые в жизни понял, почему нельзя раскрывать зонт рядом с лошадьми… Дэвид, засыпающий у него на руках: «Почему единица и нуль значит десять, а две единицы значит одиннадцать, а не наоборот?..».

Когда сборка Машины была наконец закончена, время потекло быстрее, чем ожидал Хачмен. Он перетащил кресло в кухню и устроился рядом с плитой, засунув ноги почти в самую духовку Простуда и духота постепенно усыпили его, и он то погружался в забытье, то вновь возвращался в реальность. В снах к нему приходили светлые, теплые картины воспоминаний, он скользил над ними. И, словно ныряльщик, подбирающий со дна разноцветные камешки и бросающий их обратно, он выбирал и обследовал события прошлого. Где-то после полуночи его разбудила сухая боль в горле. Он нашел во дворе пустую банку из-под джема, нагрел в ней немного воды, выпил и попытался снова заснуть. Однако сознание того, что до назначенного времени осталось меньше двенадцати часов, не давало ему покоя. И кроме того, мешала мысль о том, что надо подняться к Машине, где его с меньшей вероятностью смогут застать врасплох. Но если он пойдет наверх, он замерзнет и его снова свалит болезнь. Уговорив себя таким образом, он свернулся калачиком в кресле, укрылся грязной накидкой с дивана и попытался представить себе убыстряющийся темп деятельности тех, других людей. Поиски, конечно, в самом разгаре, но это уже не имеет значения, поскольку он рядом с Машиной и запустит ее, если придется, даже до срока. Гораздо важнее, что сейчас происходит во всех этих секретных уголках планеты, где хранится ядерное оружие. До Хачмена вдруг дошло, сколь много он на себя взял. Он практически ничего не знал о конкретном устройстве ядерных зарядов. Вдруг указанного им времени недостаточно, чтобы разобрать содержимое боеголовок на элементы докритической массы? Но даже если он дал достаточный срок людям, работающим в нормальных условиях, что будет с подводными лодками, находящимися под арктическими льдами? А вдруг кто-то из тех, кто давно замыслил первый удар, под давлением обстоятельств поддастся искушению, пока еще есть время?..

Утром он с трудом поднялся, напуганный звуком собственного дыхания, выпил еще немного теплой воды и взглянул на часы. Осталось меньше трех часов. Держась за стену, а потом за перила, Хачмен поднялся наверх и уселся в кресло перед Машиной. Нагнувшись, он включил замыкатели, запускающие Машину, затем убедился, что легко и свободно достает рукой до черной кнопки.

Теперь он был готов.

Он закрыл глаза и представил себе лицо Викки, когда она наконец все поймет.

Какой-то резкий звук с улицы вернул его к действительности.

Он замер, положив палец на кнопку, и прислушался. Через несколько секунд послышался знакомый стук каблучков по мостовой — бегущие женские шаги — затем стук в дверь. Хачмен все еще не двигался, не решаясь убрать палец с кнопки.

— Лукас, — послышался снизу слабый голос. — Лукас!

Это была Викки.

Поддавшись новому приступу страха, Хачмен, шатаясь, сбежал по узкой лестнице вниз и рывком открыл дверь. На пороге стояла Викки. Ее лицо оплыло, словно воск, когда она увидела его.

— Уходи! — закричал он. — Немедленно уходи отсюда!

Он взглянул мимо нее вдоль улицы и увидел две машины, столкнувшиеся на углу. Люди в темных костюмах и плащах бежали в их сторону.

— Господи, Лукас, что с тобой случилось? — Она совсем побледнела.

Хачмен втянул ее в холл и с силой захлопнул дверь. Таща ее за собой, он взбежал по лестнице и рухнул в кресло.

— Зачем ты здесь? — спросил он между хриплыми болезненными вздохами. — Почему ты сюда пришла?

— Но ты один, — слабо произнесла Викки, обегая взглядом комнату. — И ты болен!

— Я в порядке, — тупо произнес он.

— Ты хоть видел себя? — Викки закрыла лицо руками и всхлипнула. — О, Лукас, что ты с нами сделал?

Хачмен завернулся в покрывало потуже.

— Хорошо, я расскажу тебе. Но ты должна слушать внимательно и должна верить мне, потому что времени осталось мало.

Викки кивнула, все еще не отрывая от лица рук в перчатках.

— Я сделал вот эту машину, — печально произнес он. — И когда я приведу ее в действие — а я собираюсь сделать это сегодня в полдень, — все ядерное оружие на Земле взорвется. Именно этим я и занимался, когда ты думала… — Хачмен умолк, когда она опустила руки, и он увидел ее лицо.

— Ты сумасшедший, — прошептала она сдавленно. — Ты действительно сумасшедший!

Хачмен убрал со лба спутанные волосы.

— Ты в самом деле еще ничего не поняла? Почему, по-твоему, они охотятся за мной? — Он махнул рукой в сторону улицы.

— Ты болен, — объявила Викки со столь знакомой ему уверенностью в голосе. — Тебе нужна помощь.

— Нет, Викки! Нет!

Она повернулась и побежала к лестнице. Хачмен бросился было за ней, но запутался в своей импровизированной накидке и растянулся на полу. Когда он подбежал к лестнице, Викки уже была в дверях.

Она толкнула дверь и налетела на двоих мужчин в темных костюмах. Один из них держал в руке тяжелый пистолет. Он оттолкнул Викки в сторону, и Хачмен увидел, что рука укоротилась, не понимая еще, что в него целятся. Викки вцепилась ногтями в лицо человека, но второй развернул ее и ударил ребром ладони по шее. Даже с верхней ступеньки Хачмен услышал хруст позвонков. Он повернулся, но в этот момент пистолет рявкнул, и его рука онемела. Пол лестничной площадки поднялся и ударил его в лицо, Хачмен с криком пополз назад, в спальню, и положил палец на кнопку.

Держа палец на месте, он подтянулся, упираясь в подлокотник, и сел в кресло лицом к двери.

Когда те двое поднялись по лестнице и вошли в комнату, он улыбался.

Глава 17

Решение было не из легких, но теперь, когда оно принято, президент почувствовал себя спокойнее. Он подошел к бару, налил себе ликера и вернулся к столу. За тройными оконными стеклами кабинета над кипящими джунглями, словно агат, сверкала горная вершина. Президент задумчиво отхлебнул из рюмки и нажал кнопку вызова.

Генерал вошел тут же. Его обычно безукоризненный китель был испорчен симметричными пятнами пота.

— Все подтверждается, — произнес он без формальностей. — Все в первоначальном докладе подтверждается.

— Я так и думал, — сказал президент спокойно. — У меня нюх на подобные вещи, даже беспрецедентные.

— Рад за вас. — Генерал, очевидно, нервничал: в противном случае он не позволил бы себе столь открытого сарказма. — Что мы будем делать? Наши ракеты все еще в шахтах. Целехонькие! И уже нет времени демонтировать боеголовки. Что делать?

— Избавиться от них.

— Каким образом?

— Как обычно избавляются от ракеты? За время вашей карьеры вам, генерал, полагаю, встречались и более сложные проблемы. — Президент допил ликер и снова подошел к бару.

— Вы имеете в виду… — Запах пота заполнил кабинет. — Но с тех пор как ракеты были запрограммированы, политический климат коренным образом изменился, господин президент. Это раньше мы действовали безнаказанно. После уничтожения целого города…

Президент улыбнулся, но глаза оставались холодными:

— Если бы подобное осуждение ваших способностей вы услышали от другого, он был бы давно казнен.

— Осуждение? Я не…

— Я имею в виду вашу разведывательную информацию. Вы утверждаете, что в полдень по Гринвичу боеголовки спонтанно взорвутся. Ну и запустите их, но так, чтобы в полдень все ракеты были в апогее. Если ваша информация верна, они никогда не достигнут цели…

— А если неверна?

Президент сделал глоток.

— Дорогой мой генерал, у вас хватает духу оценивать и эту возможность?

Глава 18

— Отойди от машины, — произнес человек с пистолетом. На его сером вытянутом лице застыло строгое выражение хорошо осознаваемой цели.

— С удовольствием, — с улыбкой произнес Хачмен.

Викки мертва, он знал это, но сейчас, как ни странно, это не оказывало на него никакого воздействия. Чувства возвращались в раненую руку, и он ощущал, как по пальцам стекает кровь. — Вы уверены, что хотите, чтобы я отошел?

— Хватит игр! Отойди!

Хачмен снова улыбнулся запекшимися губами.

— Хорошо, но вы заметили, где мой палец?

— Я всажу тебе пулю в солнечное сплетение, и ты даже не успеешь пошевелить рукой, — мрачно пообещал человек с пистолетом.

— Может быть. — Хачмен пожал плечами. Смерть Викки словно заморозила все его чувства. — Но вы не поняли. Посмотрите внимательно на мой палец, и вы увидите…

— Он уже нажал ее! — в первый раз заговорил человек, ударивший Викки. — Надо смываться. Они будут здесь в любую минуту.

— Стоп! — Человек с пистолетом взглянул на Хачмена с подозрением. Спокойствие Хачмена явно задевало его. — Если это блеф? Если я…

— Едва ли ваши хозяева оценят это. — Хачмен чуть не рассмеялся. Они пытались испугать его оружием, не понимая, что теперь, когда Викки нет, слова «страх», «ненависть», «любовь» потеряли для него всякий смысл. — Я слабый человек, и, когда я создавал эту Машину, я предвидел именно такую ситуацию. Поэтому я вмонтировал цепь, которая замкнется, стоит мне убрать палец с кнопки.

Уголок рта у человека с пистолетом дернулся.

— Я могу сломать машину.

Хачмен закашлялся. Горло болело невыносимо, и он боялся, что вот-вот пойдет кровь.

— За три секунды? Чтобы луч дошел до Луны и, отразившись вернулся на Землю, нужно всего три секунды. Кроме того, нужно будет заставить меня держать кнопку. А я отпущу ее, если вы сделаете хотя бы один шаг в комнату.

— Хватит, — озабоченно произнес второй мужчина. — Пойдем отсюда. Кажется, я слышу что-то…

Входную дверь с треском вышибли. Человек с пистолетом отвернулся от Хачмена, поднимая оружие, и на какое-то время Хачмен оглох от грохота автоматов в замкнутом пространстве Двое мужчин исчезли в облаке дыма, пыли и ошметков штукатурки. Затем все смолкло. Через несколько секунд на лестнице показались двое солдат в боевом снаряжении. Молча они вошли в комнату, встали по обе стороны от двери и навели на Хачмена автоматы, из которых еще змеился едкий дым.

Хачмен сидел неподвижно. Комната постепенно заполнялась людьми, большинство из них в штатском. Они глядели на него почти благоговейно, вбирая взглядом каждую деталь его внешнего вида и машины, на которой покоилась рука, но никто не проронил ни слова. На улице кратко взвыла сирена и тут же смолкла в разочарованном стоне. Хачмен задумчиво глядел на вошедших, смутно сознавая, что ситуация в чем-то становится почти комической, но судорожные толчки крови в раненой руке мешали ему сосредоточиться, и он призвал на помощь всю свою волю. Он взглянул на часы. Оставалось три минуты. «Уже скоро, — думал он. — Три минуты не делают разницы, но все же…»

В комнату вошел сухощавый, с проседью человек в дорогом костюме консервативного покроя, и кто-то закрыл за ним дверь. Хачмен узнал его и устало кивнул.

— Вы знаете меня, мистер Хачмен? — произнес тот с ходу. — Я сэр Мортон Баптист, министр обороны правительства Ее Величества.

— Я знаю вас.

— Тем лучше. Стало быть, вы понимаете, что я обладаю властью приказать расстрелять вас прямо сейчас, если вы не отойдете от машины.

Хачмен взглянул на часы. Две минуты.

— Нет смысла убивать меня, господин министр. Я отойду, если вы так желаете.

— Тогда отойдите.

— А вы не хотите узнать, почему те двое, что пришли сюда раньше вас, не тронули меня?

— Я… — Баптист взглянул на палец Хачмена, и его глаза померкли. — Вы хотите сказать…

— Да. — Быстрота, с которой министр оценил ситуацию, произвела на Хачмена впечатление. — Она сработает, когда я отпущу кнопку.

— Питание? — рявкнул Баптист, оглядывая комнату.

Один из тех, кто вошел вместе с ним, слегка покачал головой.

— Все автономное, — произнес Хачмен. — Пожалуй, единственное, что могло бы меня остановить, это атомная бомба, сброшенная на Хастингс прямо сейчас.

Человек, покачавший головой в ответ на вопрос о питании, подошел к министру и прошептал что-то ему на ухо. Тот кивнул и подал сигнал, после чего кто-то открыл дверь.

— Если вам только что посоветовали изменить положение машины, например автоматной очередью, не пытайтесь следовать этому совету, — сказал Хачмен. — Это хороший совет. В этом случае луч пройдет мимо Луны, но если кто-нибудь попробует выйти из комнаты или уйти с линии огня, я уберу палец.

Одна минута. Баптист подошел ближе.

— Есть ли смысл апеллировать к вашей лояльности?

— Лояльности к кому?

— К вашей… — министр запнулся. — Вы не дали нам достаточно времени. В эти самые минуты ваши соотечественники работают над боеголовками, пытаясь демонтировать их вовремя. Если вы включите машину…

— Плохо, — прокомментировал Хачмен. «Викки уже нет».

— Идиот! — Баптист ударил его по лицу. — Вы теоретик, Хачмен. Закрылись в своей башне из слоновой кости и отгородились от реальности. Неужели вы не понимаете, что ничего не добились?

— Поздно, — произнес Хачмен, поднимая руку. — Я уже сделал это.

Эпилог

Счастье, как и многие другие понятия, — вещь относительная. Разумный компромисс между амбициями и способностями. И в какой-то мере мы трое достигли покоя.

Я только что закончил мыть Викки и уложил ее в постель. Нет, ее не убили в тот день в Хастингсе, хотя сломали шейные позвонки, и доктора говорят, что она выжила чудом. Пожизненный паралич. Мне приходится кормить ее, следить за чистотой ее тела, быть постоянно на подхвате. И Викки (разумеется, не позволяя даже самой себе в этом признаться) находит известное удовлетворение при мысли, что теперь наконец-то она безраздельно владеет мной. Мы больше не устраиваем тех ужасных ссор по поводам, которые могла придумать только прежняя Викки.

Власти обошлись с нами достаточно мягко. Это «заведение» представляет из себя примерно то, что я и ожидал. Глушь, но недалеко есть деревня, куда Дэвид ходит в школу. Учится он лучше, чем в Кримчерче, и Викки уверяет, что это от того, что я уделяю ему больше внимания. Может быть, это и так. Меня самого немного загружают работой по специальности, но никто не требует сроков и работу предоставляют, просто чтобы меня занять.

Я не могу сказать, что я несчастлив. Лишь изредка на память приходят воспоминания о событиях в октябре-ноябре. Самый главный вопрос, возникающий вместе с этими воспоминаниями, заключается вот в чем: отпустил ли бы я кнопку, если бы свой последний аргумент министр привел первым?

Без сомнения, он был прав относительно меня: я действительно всего лишь теоретик и поступил по-идиотски. И как он объяснил мне позже (когда все было кончено), единственным результатом моих действий стал невероятно дорогостоящий виток гонки вооружений. Ядерное оружие не исчезло, как я по глупости надеялся. Они просто поменяли конструкцию на тот случай, если где-то функционирует «триггер Хачмена». На смену классической схеме с двумя массами радиоактивного материала, одна из которых близка к критической, пришла новая схема с множеством докритических элементов, собираемых вместе, когда ракета находится у самой цели. Если когда-нибудь кто-либо воспользуется этим новым оружием и где-то на планете будет действовать моя Машина, боеголовка взорвется лишь долей секунды раньше. А с мегатонными характеристиками, столь популярными в наши дни, это не имеет никакого значения.

Теперь вновь будут потрачены миллиарды на ненужный объезд в гонке вооружений. Скольким человеческим жизням будут эквивалентны эти деньги, если пересчитать на непостроенные больницы, отмененные программы помощи, недоставленные медикаменты и продукты питания? Сколько умерших от голода детей будет еще похоронено в коробках из-под обуви?

Я многое понял за время «пребывания в эпицентре». Возможно, Викки была права. Природа еще не создала нервной системы, способной в одиночку выдержать груз вины за действия многих других. Побеждает особь, которая многочисленна. А я был один.

Я часто спрашиваю себя: «Был ли смысл в моей попытке?» Был?

В двух лицах…

1

Бретону в тесной ловушке скуки звонок показался восхитительным. Он встал и пошел через гостиницу в холл.

— Кто бы это мог быть, милый? — Кэт Бретон сдвинула брови, досадуя на неуместное вторжение.

Бретон мысленно перебрал полный колчан сарказмов, немедленно пришедших ему на ум, и — памятуя о присутствии гостей — выбрал наименее смертоносный.

— Я что-то не узнаю звонка, — ответил он ровным голосом, и матово-розовые губы Кэт еле заметно сжались. Она припомнит это, чтобы обсудить поподробнее в три часа ночи, когда он, наконец, начнет засыпать.

— Старина Джон всегда в ударе, — быстро сказал Гордон Палфри своим тоном «ну-ка, посторонитесь, дайте мне проявить такт!». Мириам Палфри улыбнулась загадочной ацтекской улыбкой, а глаза ее продолжали поблескивать, точно две шляпки крепко вбитых гвоздей. Супруги Палфри были последним приобретением его жены, их присутствие обычно вызывало у Бретона ноющую боль в животе. Вяло улыбнувшись, он закрыл за собой дверь, взял трубку.

— Алло, — сказал он. — У телефона Джон Бретон.

— Ах, так мы теперь зовемся Джоном, а? Просто Джек нас больше не устраивает? — В мужском голосе сквозило напряжение, словно говоривший подавлял какое-то сильное чувство. То ли страх, то ли торжество.

— Кто говорит?

Бретон безуспешно пытался узнать этот голос, с тревогой сознавая, что телефонная линия — вход в его дом, открытый для всех. Чужие мысли врывались к нему, и он оставался в невыгодном положении, пока звонивший не называл себя. В этом было что-то глубоко нечестное.

— Кто это?

— Так ты правда не знаешь? Ин-те-рес-но.

Что-то в этих словах вызвало у Бретона смутное беспокойство.

— Послушайте! — сказал он сухо. — Либо назовитесь, либо повесьте трубку.

— Не злись, Джон. Я с одинаковым удовольствием сделаю и то, и другое. Звоню я просто, чтобы убедиться, что застану вас с Кэт дома. А теперь вешаю трубку.

— Погодите! — рявкнул Бретон, сознавая, что позволил неизвестному задеть себя всерьез. — Вы не сказали, зачем хотите явиться к нам.

— За своей женой, — любезно пояснил голос. — Ты живешь с моей женой вот уже почти девять лет… И я намерен забрать ее.

В трубке щелкнуло, и замурлыкал сигнал отбоя. Бретон несколько раз ударил по рычагу, и лишь потом заметил, что изображает кадр, примелькавшийся в старых кинофильмах. Но если звонивший повесил трубку, то, как ни выбивай чечетку на рычаге, связь не восстановится. Ругаясь себе под нос, Бретон положил трубку и несколько секунд стоял у телефона в недоумении.

Дурацкий розыгрыш, что же еще. Но вот чей?

Среди его знакомых был только один завзятый шутник — Карл Тафер, геолог в его консультационной инженерной фирме. Однако, когда он в последний раз видел Карла в конторе часа два назад, тот мрачно искал ошибку в измерениях, которые фирма провела на участке, предназначенном для постройки цементного завода под Силверстримом. Вид у Тафера был крайне озабоченным — какие там розыгрыши, да еще построенные на щекотливых двусмысленностях. Разговор был нелепым — как раз в духе свихнутых любителей интриговать по телефону кого попало, — но в нем просвечивало и кое-что неприятное. Например, неожиданная шпилька, что он больше не называет себя Джеком. Своим полным именем Бретон начал пользоваться из престижных соображений, когда его дела пошли в гору, но произошло это давно и — тут в нем вспыхнуло возмущение — никого, кроме него, не касалось. Однако какой-то упрямый кусочек его подсознания так и не смирился с этим изменением, и неизвестный словно обладал способностью видеть его насквозь, распознав в темном пятне злокачественную опухоль вины.

Бретон замер у двери гостиной, вдруг сообразив, что телефонный псих добился своего: он обдумывает его звонок и так, и эдак, вместо того, чтобы тут же выбросить из головы эту чепуху.

Он скользнул взглядом по залитым оранжевым светом панелям холла и вдруг пожалел, что год назад не послушал Кэт и не переехал в дом побольше и посовременней. Из старого жилища он вырос и уже давно расстался бы с ним без сентиментальности… «Вы живете с моей женой вот уже почти девять лет». Бретон нахмурился, вспомнив эти слова — звонивший никак не мог намекать, будто был тогда женат на Кэт.

Ведь он-то женился на ней одиннадцать лет назад. Однако цифра девять словно что-то подразумевала, отзывалась многослойной тревогой, как будто его подсознание уловило его смысл и со страхом ожидало следующего хода.

— О, Господи! — вслух сказал Бретон и с отвращением хлопнул себя по лбу. — Я псих не меньше него.

Он открыл дверь и вошел в гостиную. За время его отсутствия Кэт устроила полутьму и придвинула к Мириам Палфри заранее приготовленный кофейный столик с ручкой и стопкой простой белой бумаги, и короткие, похожие на слизней, пальцы Мириам уже плавно двигались над ними. У Бретона вырвался беззвучный стон: они-таки устроили сеанс! Палфри как раз вернулись из трехмесячной поездки по Европе и весь вечер делились впечатлениями, а потому в нем зашевелилась надежда, что хоть на этот раз обойдется без общения с духами. Надежда эта давала ему терпение слушать их туристские рассказы.

— Кто звонил, милый?

— Не знаю. — Бретону не хотелось говорить о звонке.

— Не тот номер?

— Да.

Глаза Кэт впились ему в лицо.

— Но ты оставался там так долго! И, по-моему, кричал что-то.

— Ну, — раздраженно буркнул Бретон, — скажем, номер был тот, но звонил не тот.

Гордон Палфри восторженно фыркнул, а огонек в глазах Кэт угас, сменившись холодом разочарования, словно Бретон выключил телевизор, едва началась интересная передача. Вот еще труп для вскрытия в глухие часы ночи, когда все нормальные люди спят, и даже занавески на их окнах дышат ровно под дуновение ночного ветерка. «Ну почему, — подумал он виновато, — я всегда царапаю Кэт при ее друзьях? Но почему она царапает меня все время, демонстрируя из года в год принципиальное равнодушие к моим делам, но подвергая меня допросу с пристрастием из-за дурацкого телефонного звонка?»

Он тяжело опустятся в кресло, и его правая рука инстинктивно подобралась к стопке с виски, пока он обводил комнату взглядом и одаривал гостей радушной улыбкой.

Гордон Палфри поигрывал расшитым серебряными звездами квадратным куском черного бархата, который неизменно закрывал лицо его жены во время сеанса, однако продолжал разглагольствовать про Европу.

Он пускался в бесконечные описания, ничуть не обескураженный театральными содроганиями, которые позволял себе Бретон при каждом изречении вроде: «Французы обладают великолепным чувством цвета». Он обсасывал утверждение, что европейские сельские дома все отделаны с несравненно лучшим вкусом, чем любые шедевры американских специалистов по интерьерам. Вновь замкнутый в янтарной темнице скуки, Бретон ерзал в кресле, опасаясь, что не выдержит до конца вечера, виновато думая, что ему сейчас следовало помогать Карлу Таферу с изысканиями для цементного завода. Без запинки, очень плавно — четкий признак врожденной занудности — Палфри перешел от интерьеров к старому горцу, который в убогой своей хижине ткал вручную клетчатые пледы, хотя был совершенно слеп. Однако его жена уже впала в предшествующее танцу беспокойство.

— О чем ты говоришь, Гордон? — Мириам Палфри откинулась на спинку кресла, а ее занесенные над верхним листом руки начали покачиваться, внезапно ныряя вниз, точно две хищные птицы, парящие на сильном ветру.

— Рассказываю Кэт и Джону про старого Хэмиша.

— О да, мы сполна насладились старым Хэмишем. — Голос Мириам перешел в глухое бормотание, и Бретону почудилось, что он слышит пошлейшее подражание актеру, специализирующемуся на амплуа киновампиров. Тут он заметил восторженное внимание на лице Кэт и решил перейти в атаку во имя здравого смысла.

— Ах, так вы насладились старым Хэмишем! — произнес он неестественно громким и бодрым голосом. — Какая картина встает перед глазами! Я просто вижу, как старый Хэмиш обмяк в углу своей хижины — пустая опавшая оболочка, ибо он исполнил свое предназначение — им насладились супруги Палфри!

Но Кэт махнула, чтобы он замолчал, а Гордон Палфри, тем временем расправивший черный бархат, задрапировал им откинутое лицо Мириам. Тотчас ее пухлые белые пальцы схватили ручку и запорхали по листу, аккуратным почерком выписывая строку за строкой. Гордон стоял на коленях возле кофейного столика и придерживал лист, который, едва он заполнялся, Кэт снимала со стопки благоговейным движением, что возмущало Бретона больше всего остального. Ну, пусть его жену интересует так называемое автоматическое письмо, но почему она не хочет взглянуть на него более рационально? Он бы и сам, пожалуй, помог ей исследовать это явление, если бы она упрямо не зачисляла каждую строку в категорию «посланий оттуда».

— Кто-нибудь хочет еще капелюшечку? — Бретон встал и направился к шкафчику-бару с зеркальной задней стенкой. — «Капелюшечка! — подумал он с омерзением. — Черт! Во что они меня превращают?» Он налил себе щедрую порцию шотландского виски, добавил содовой и, прислонившись к бару, уставился на живую картину в противоположном углу комнаты.

Туловище Мириам Палфри осело в кресле, но рука писала с почти стенографической скоростью — тридцать слов в минуту, а то и больше. Обычно она извергала цветистую старомодную прозу о том, о сем с большими вкраплениями существительных типа Красота и Любовь, обязательно написанных с большой буквы. Палфри утверждали, будто ее рукой водят покойные писатели, и определяли по стилю, кто именно. Бретон придерживался собственного мнения и даже себе не признавался, как сильно задевала его безоговорочная готовность Кэт принимать на веру то, в чем он видел фокус-покус, заимствованный из салонных развлечений викторианской эпохи.

Прихлебывая виски, Бретон следил, как Кэт забирает листы один за другим, ставит номер в верхнем углу и укладывает в новую стопку. За одиннадцать лет брака физически она почти не изменилась — высокая, все еще худощавая, она одевалась в яркие шелка, льнувшие к ней, подумал Бретон, словно оперение великолепной тропической птицы. Однако ее глаза стали гораздо старше. Пригородный невроз, решил он, что же еще? Распадение семьи, запечатленное в индивиде. Наклей ярлычок и забудь. Женщина только тогда окончательно становится женой, когда ее собственные родители умирают. Объедините сиротские приюты и брачные конторы… «Что-то я много пью…»

Тихий взволнованный возглас Кэт вновь привлек его внимание к группе у стола. Рука Мириам Палфри начала словно бы описывать спирали, как будто рисуя цветок — так, во всяком случае, казалось на расстоянии. Он подошел ближе и увидел, что она, действительно, пишет по медленно расширяющейся спирали, слабо постанывая и подергиваясь. Край черного бархата на ее запрокинутом лице то приподнимался, то снова опадал, точно жаберный мешок какого-нибудь морского моллюска.

— Что это? — Бретон задал вопрос неохотно, опасаясь проявить излишний интерес, но понимая, что это нечто новое. При звуке его голоса Мириам неуверенно выпрямилась, и Гордон Палфри обнял ее за плечи.

— Не знаю, — ответила Кэт, поворачивая лист в длинных тонких пальцах.

— Это… это стихи!

— Ну, так послушаем их, — произнес Бретон благодушно, злясь, что позволил втянуть себя в это шарлатанство. Однако быстрота и ловкость, с какой писала Мириам, произвели на него впечатление.

Кэт откашлялась и прочла:

Без тебя я томился во мраке ночей,

А стрелки ползли от черты до черты.

Я плакать готов, так я жажду тебя,

Но слезы мои не попробуешь ты.

Бретона эти строчки смутно встревожили, хотя он не мог бы объяснить, почему. Он вернулся к бару и, пока остальные изучали этот стихотворный отрывок, хмуро смотрел на отраженный строй бутылок, бокалов и рюмок. Прихлебывая позвякивающее льдом виски, он смотрел в собственные глаза среди стеклянного блеска, и тут — внезапно — в его сознании всплыл смысл, который мог быть скрыт во фразе «вот уже почти девять лет». В этом была подоплека телефонного звонка, если он не ошибся. Психологическая глубинная бомба с точно рассчитанным моментом взрыва.

Девять лет назад без одного месяца полицейская патрульная машина обнаружила Кэт, когда она брела по темной Пятидесятой авеню, а на ее лице были брызги человеческого мозга…

Бретон судорожно вздрогнул — в холле затрезвонил телефон. С дробным стуком он поставил бокал, вышел в холл и взял трубку.

— Бретон слушает! — резко сказал он. — Кто это?

— Добрый вечер, Джон. Что случилось? — На этот раз голос безусловно принадлежал Таферу.

— Карл! — Бретон рухнул в кресло и пошарил в поисках сигарет. — Вы мне уже звонили? Полчаса назад?

— Нет… Мне было не до звонков.

— Это точно?

— В чем дело, Джон? Я же сказал, что мне было не до звонков. С разведкой у Силверстрима дело скверно.

— Противоречия?

— Вот именно. Сегодня утром я провел проверку в восьми местах участка, а днем перепроверил с другим гравиметром. Насколько я могу судить в данный момент, первоначальные изыскания, которые мы провели месяц назад — это черт знает что! Новые данные, грубо говоря, на двадцать миллигалей меньше, чем следовало бы.

— На двадцать! Но в этом случае порода много легче, чем мы предполагали. Что-то вроде…

— Соли! — перебил Тафер. — Не предложишь ли ты клиенту вместо цементного завода открыть соляные копи?

Бретон сунул сигарету в рот и закурил, спрашивая себя, почему судьба выбрала именно этот вечер, чтобы пустить все под откос.

— Покушайте, Карл! Тут могут быть два объяснения. Первое вы уже упомянули: известняк, который, как нам твердо известно, пролегает под этим участком, внезапно преобразился в соль. Это мы, естественно, сразу отбросим. Значит оба наших гравиметра внезапно разрегулировались. Верно?

— Как будто, — устало сказал Тафер.

— Завтра мы возьмем напрокат новые инструменты и сделаем контрольные замеры.

— Я думал, что вы примете именно это решение. А знаете, Джон, сколько я сегодня исходил миль? У меня такое ощущение, точно я пересек всю Монтану.

— В следующий раз я пойду вместе с вами, — пообещал Бретон. — Мне надо поразмяться. Увидимся утром. Карл.

— Угу… Джон, вы не упомянули третьего возможного объяснения.

— А именно?

— Со вчерашнего дня сила тяготения изменилась.

— Отдохните, Карл. Даже ваши шутки позевывают.

Бретон положил трубку и одобрительно улыбнулся: маленький геолог никогда не позволял себе расстраиваться или поддаваться тревоге. Телефонный псих, нарвавшись на Тафера, расквасил бы нос о непробиваемый щит его трезвой практичности… Однако в данном случае ему некого было подозревать, кроме Тафера. Правда, его шутки обычно смахивали на школьные розыгрыши, однако года за два до этого Тафер потратил долларов пятнадцать из своего кармана на бензин: несколько дней он приносил с собой полную канистру и тайком выливал бензин в бак машины сторожа. Позже Тафер объяснил, что его интересовало, как сторож отнесется к тому факту, что его машина словно бы производит бензин, а не расходует его. Нет ли тут сходства с «ты живешь с моей женой вот уже почти девять лет»? Бретон не мог придти ни к какому выводу. Он зашагал назад по горчичного цвета дорожке, машинально при каждом шаге касаясь стены костяшками пальцев, чтобы снимать излишек статического электричества.

Кэт даже не посмотрела на него, когда он вошел в комнату, и Бретону стало совестно за свой недавний сарказм.

— Звонил Карл, — объяснил он. — Засиделся за работой.

Она кивнула с полным равнодушием, и ощущение виноватости мгновенно исчезло, сменившись злостью: даже при посторонних она не потрудилась сделать вид, что интересуется его делами. «Давай, Кэт! — подумал он с яростью. — Ни на секунду не поддавайся! Живи на мои деньги, но считай себя вправе презирать мою работу и всех, кто имеет к ней отношение!»

Бретон угрюмо уставился на жену и обоих Палфри, которые теперь просматривали листы, исписанные Мириам, и вдруг обнаружил, что пошатывается. Он взял свой бокал, допил его одним духом и налил себе еще. «Я проглатываю и проглатываю ее штучки… — На поверхности его сознания стали складываться старые привычные конфигурации жаркой злобы. — Но сколько терпения можно требовать от человека? Моя жена с утра до ночи жалуется, что я слишком много времени провожу в конторе, но стоит мне освободить вечер — и нате пожалуйста! Псевдоспириты и очередная доза ее подлого равнодушия… Только подумать, что я плакал — да-да, плакал! — от облегчения, что с ней ничего не случилось в ту ночь, когда ее нашли с кусочками мозга Шпиделя у нее в волосах. Тогда я этого не знал, но Шпидель пытался оказать мне услугу. Теперь я это знаю. Если бы я только мог…»

Бретон с тревогой оборвал эту мысль, осознав, что провоцирует переход.

Но было уже поздно.

Не уменьшаясь, пригашенные оранжевые светильники и каменный, скрепленный белой известью камин гостиной начали отступать на планетарные, звездные галактические расстояния. Он попытался заговорить, но прозрачный настил языка скользил по поверхности реальности — существительные лишались смысла, рвались связи подлежащего и сказуемого. Комната претерпевала немыслимые изменения, его мучительно бросало от одного смутного полюса к другому. Обернувшееся к нему лицо — бледное смазанное пятно. Мужчина или женщина? Неуклюже, беспомощно срываемся мы в пропасть…

Бретон опустил крышку капота с таким бешенством, что большой «бьюик» дернулся, как испуганный зверь, приседая на сверкающие задние лапы. В его темной глубине ждала Кэт, застыв с кротостью Мадонны. И оттого, что она не выразила никакого чувства, его собственная ярость вырвалась наружу.

— Аккумулятор сел. Все ясно. Мы не поедем.

— Глупости, Джек. — Кэт вышла из машины. — Мегайры нас ждут. Вызовем такси.

Вечернее платье было плохой защитой от ночного ветра на исходе октября, и с видом отчаявшегося достоинства она закуталась в накидку.

— К черту твою рассудительность, Кэт! Мы уже опаздываем на час, и с такими руками я на вечеринке не появлюсь. Мы возвращаемся домой.

— Ребячество, и ничего больше.

— Благодарю тебя. — Бретон запер машину, в раздражении оставив темные отпечатки пальцев на светлой краске. — Пошли!

— Я поеду к Мегайрам, — сказала Кэт. — А ты можешь отправляться домой и кукситься там, сколько душе угодно.

— Не говори глупости. Ты не можешь добираться туда одна.

— Могу. И могу вернуться одна. Как-то я обходилась все годы, пока не познакомилась с тобой.

— Я знаю, у тебя есть опыт, милочка, однако у меня хватало такта не упоминать об этом, только и всего.

— Прими мою благодарность. Ну, во всяком случае, сегодня ты будешь избавлен от неприятной необходимости показываться со мной на людях.

Распознав ноту безнадежности в ее голосе, Бретон испытал приступ злорадства.

— И как же ты намерена добираться туда? Ты взяла с собой деньги?

Она замялась, а потом протянула руку:

— Дай мне денег на такси, Джек.

— И не надейся. Я ведь ребячлив, ты еще не забыла? Мы возвращаемся домой. — Несколько секунд он смаковал ее беспомощность, отплачивая за собственную жестокость, и тут же все рассыпалось. «Мерзко, — подумал он. — Даже для меня. Ну, приеду на вечеринку с опозданием, весь чумазый. Нормальный человек обратил бы все в цирковой номер. Пусть попросит еще раз, я уступлю, и мы отправимся туда».

Но Кэт произнесла только одно короткое слово, больно его задевшее, и пошла по тротуару мимо сверкающих витрин. В серебряной накидке, туго стянутой поверх легкого платья, в туфлях на шпильках, отчего стройные ноги казались еще длиннее и стройнее, она выглядела, как идеализированный киновариант любовницы гангстера. На миг он увидел ее внешний облик яснее, чем когда-либо прежде, словно позади его глаз заработал давно бездействующий механизм фокусировки. Сияние витрин проецировало Кэт в его сознание с поразительной четкостью, и он увидел — потрясенный словно совершенно новым открытием — крохотные голубоватые жилки под ее коленями. Бретона захлестнула жгучая волна нежности. «Ты не допустишь, чтобы Кэт шла ночью по городу, одетая так!» — настойчиво сказал ему внутренний голос, но тогда ему пришлось бы бежать за ней, упрашивать… Он заколебался, а потом зашагал в противоположном направлении, изнывая от отвращения к себе, злобно ругаясь.

Полицейская патрульная машина остановилась перед его домом примерно через два часа.

Бретон, стоявший у окна, побежал к двери на свинцовых ногах и с трудом ее распахнул. Два детектива с мрачно враждебными глазами на фоне фигур в синей полицейской форме…

Полицейский показал ему бляху.

— Мистер Бретон?

Он кивнул, не в силах говорить. «Прости меня, Кэт, — думал он. — Прости и вернись. Мы поедем на вечеринку…» Но одновременно происходило нечто невероятное: в глубоко спрятанном уголке его сознания нарастало облегчение. «Если она мертва, то мертва. Если она мертва, значит, все позади. Если она мертва, значит я свободен…»

— Я лейтенант Конвери. Убийство. Вы не согласились бы ответить на несколько вопросов?

— Конечно, — глухо ответил Бретон. — Войдите.

Он повел лейтенанта в гостиную и с трудом подавил желание поправить диванные подушки, словно хозяйка, встречающая неожиданного гостя.

— Вы как будто не удивились, увидев нас, мистер Бретон, — медленно произнес Конвери. У него было скуластое загорелое лицо и крохотный нос, словно бы и не разделявший широко посаженные глаза.

— Что вас интересует, лейтенант?

— У вас есть ружье, мистер Бретон?

— А… да. — Бретон растерялся.

— Вы не могли бы предъявить его?

— Послушайте! — почти закричал Бретон. — В чем дело?

Глаза Конвери были голубыми, ясными и цепкими.

— Вас проводит патрульный.

Бретон пожал плечами и направился к лестнице в подвал, где он устроил мастерскую. Когда они сошли с последней деревянной ступеньки на бетонный пол, он почувствовал, что патрульный у него за спиной весь напрягся, а потому остановился и кивнул на высокий шкаф, где хранились большие инструменты, удочки, лук со стрелами и охотничье ружье. Патрульный быстро обошел его, распахнул дверцы и вытащил ружье. Ему пришлось высвободить ремень, запутавшийся в леске.

В гостиной Конвери взял ружье у патрульного и провел пальцем по пыльному прикладу.

— Вы редко им пользуетесь?

— Да. Последний раз я охотился года два назад, еще когда не был женат.

— Так-так… Мощная штука, верно?

— Да. — Бретон чувствовал, как нарастающее недоумение почти физически разрывает ему грудь. Что случилось?

— Даже чересчур, — небрежно добавил Конвери. — Они разрывают животное в клочья. Не понимаю, зачем ими пользуются.

— Отличный механизм, — ответил Бретон. — Я люблю хорошие механизмы. Совсем забыл! Оно не стреляет.

— Почему?

— Я уронил затвор, и ударник заклинило.

— А-а! — Конвери вынул затвор, оглядел его, понюхал, посмотрел в ствол на настольную лампу и отдал ружье патрульному.

— А другого ружья у вас нет?

— Нет. Просвещайте, лейтенант, сколько можно тянуть? Зачем вы приехали? — Бретон замялся. — Что-то случилось с моей женой?

— Я думал, вы так и не поинтересуетесь. — Голубые глаза пошарили по лицу Бретона. — Ваша жена цела и невредима. Она допустила глупость — пошла одна через парк поздно вечером, и на нее напали, но с ней все хорошо.

— Не понимаю… Как же так, если на нее напали?

— Ну, ей удивительно повезло, мистер Бретон. Из-за дерева вышел мужчина, кстати, похожий на вас, и выстрелом из ружья разнес череп нападавшему.

— Что-о-о?! Не думаете же вы… Где этот человек?

Конвери улыбнулся.

— Мы пока не знаем. Он как сквозь землю провалился…

Ощущение томительной беспредельности, смещение перспектив и параллакса, немыслимые переходы, в которых искривления пространства-времени извиваются, между отрицательностью и положительностью, а в центре зияет бесконечность — божественная, иллюзорная, горькая…

— Вы только поглядите, как этот типчик пьет, — продолжал Гордон Палфри. — Он явно задумал выйти на орбиту.

Женщины обернулись и посмотрели на Бретона, а он, стараясь выиграть время, чтобы сориентироваться, жалко улыбнулся и сел в глубокое кресло. Он перехватил взвешивающий взгляд Кэт и прикинул, можно ли было догадаться, случайно на него посмотрев, что он вдруг отключился. После не слишком удачного обследования психоаналитик по фамилии Фускьярди заверил его, что отключения эти со стороны практически неуловимы, но Бретон усомнился — ведь переходы нередко занимали несколько часов субъективного времени. Фускьярди настаивал, что Бретон обладает редкой, хотя вовсе не уникальной способностью отключаться полностью, однако отключения эти длятся лишь долю секунды объективного времени. Он даже предложил связать его с университетской психологической лабораторией, но Бретон успел утратить интерес к дальнейшим проверкам.

Теперь он устроился поудобнее в глубоком старом кресле, наслаждаясь его солидностью и прочностью. Вновь пережитый эпизод последнее время возникал все чаще и действовал на него угнетающе, хотя Фускьярди предупреждал его, что переход в первую очередь должен быть связан с ключевыми моментами его жизни — и особенно с отмеченными острыми эмоциональными стрессами.

Этот переход был необычно долгим и воздействовал тем сильнее, что начался без всякого предупреждения — без каких-либо расстройств зрения, которые, по словам Фускьярди, обычно предшествуют припадкам мигрени у других людей.

Разбитый соприкосновением с прошлым, Бретон попытался крепче уцепиться за настоящее, но Кэт и Палфри все еще были поглощены необычным плодом автоматического письма. Послушав, как они проделывают обычный ритуал опознания автора, он позволил своему сознанию погрузиться в теплый алкогольный туман. Столько происшествий за вечер, который начался в атмосфере пресной скуки! «Мне бы остаться в конторе с Карлом, — думал он. Цементная компания «Бландел» ждет результаты съемки в конце этой недели, а изыскания продвигались медленно еще до того, как возникло это нелепое расхождение в двадцать миллигалей в показаниях гравиметров. Ну, может, дело в юстировке. Карл отличный специалист, но при таких съемках надо ведь учитывать дикое количество факторов — положение Солнца и Луны, приливы, упругую деформацию земной коры и прочая, и прочая. Кто угодно может допустить ошибку, даже Карл. И кто угодно может позвонить, не назвавшись, кому угодно. Я просто свихнулся, раз вообразил, что это чья-то каверза. Звонок, так сказать, был психологической банановой коркой, и ничего больше. Отличное уподобление… И виски отличное. Даже Палфри, в общем, ничего, если взглянуть под правильным углом. Особенно Мириам. Приятная фигура. Жаль, что она подчинила свою жизнь тому обстоятельству, что по воле судьбы получила лицо голливудской египетской царевны. Будь она похожа на Элизабет Тейлор, ей бы тут каждый вечер были рады… Или хотя бы на Роберта Тейлора…»

Спохватившись, что куда-то уплывает на облаке благодушия, рожденном парами виски, Бретон вновь настроился на другой конец комнаты и услышал, как Кэт упомянула Оскара Уайльда.

— Опять? — слабо возмутился он. — Может, не надо опять Оскара Уайльда?

Кэт пропустила его замечание мимо ушей, а Мириам улыбнулось своей скульптурной улыбкой, но Гордону Палфри пришла охота поговорить.

— Джон, мы ведь не утверждаем, что это продиктовал Оскар Уайльд. Но кто-то же продиктовал, а стиль отдельных кусков идентичен ранней прозе Уайльда.

— Ах, ранней! — перебил Бретон. — То-то и оно! Погодите-ка… Уайльд умер в тысяча девятисотом году, верно? А сейчас восемьдесят первый год. Следовательно, за восемьдесят один год он по ту сторону, или за завесой, или как это там у вас, у спиритов, называется… так он не только не развился в своем творчестве, но, наоборот, регрессировал к годам студенчества.

— Да, но…

— И не из-за отсутствия практики! Ведь, судя по тому, что я вычитал из книг, которые вы давали Кэт, он с момента смерти держит первенство в автоматическом письме. Видимо, Уайльд — единственный писатель, чья продуктивность резко возросла после его похорон, — Бретон засмеялся, смакуя ту приятную стадию опьянения, когда он начинал думать и говорить вдвое быстрее, чем в трезвом состоянии.

— Вы исходите из предположения, будто данная сфера существования точно соответствует всем остальным, — возразил Палфри. — Однако это вовсе не обязательно.

— Да ни в коем случае! Судя по вашим данным о следующей сфере, она сплошь населена писателями, лишенными письменных принадлежностей, так что все свое время они тратят на то, чтобы телепатировать всякую чушь в наша сферу. И Оскар Уайльд почему-то сделался — как это — стахановцем, наверное, в наказание за «De Profundis».

Палфри снисходительно улыбнулся.

— Но мы же не утверждаем, что эти…

— Не спорьте с ним, — вмешалась Кэт. — Ему только этого и надо. Джон — завзятый атеист, а к тому же пришел в разговорчивое настроение. — Она одарила его презрительным взглядом, но переборщила и на две-три секунды обрела сходство с маленькой девочкой.

«Словно бы не та эмоция, чтобы вызвать омоложение», — подумал Бретон, а вслух сказал:

— Она права. Вера моя рухнула, когда я был ребенком, и подорвало ее открытие, что В. Ф. Вулворт — не местный коммерсант, хотя наш магазин и называли вулвортовским.

Кэт закурила сигарету.

— Десять порций виски. Эту шуточку он всегда отпускает после десятой.

«А ты всегда отпускаешь эту шуточку о десяти порциях! — подумал Бретон. — Стерва без чувства юмора. Тебе обязательно хочется выставить меня роботом, работающем на спиртном». Однако он остался благодушен и болтлив, хотя и отдавал себе отчет, что это реакция на травму перехода. Ему удалось сохранить веселость до кофе с сэндвичами, а потом выйти с Кэт на крыльцо, когда она отправилась провожать гостей до машины.

Октябрьский вечер был прохладным — из-за восточного горизонта уже начинали подниматься зимние созвездия, напоминая, что скоро со стороны Канады приплывут снежные тучи. Приятно расслабившись, Бретон прислонился к косяку с последней на этот день сигаретой в зубах. Кэт разговаривала с Палфри, уже сидевшим в машине. Пока он курил, два метеора прочертили в небе огненные полоски. «Конец пути, — подумал он. — Добро пожаловать в земную атмосферу». Тут машина тронулась, хрустя песком и разбрызгивая камешки. Лучи ее фар заскользили по вязам, обрамлявшим подъездную дорогу. Кэт помахала на прощание и, поеживаясь, поднялась на крыльцо. Когда она направилась прямо к двери, Бретон попытался обнять ее за плечи, но она решительно ускорила шаг, и он вспомнил свою недавнюю язвительность. Да, в глухие часы ночи в спальне под ровное дыхание занавесок предстояло очередное вскрытие.

Бретон пожал плечами, убеждая себя, как мало его это трогает, и швырнул окурок на газон, где тот и погас в росе. Глубоко вдохнув воздух, пропитанный запахом палой листвы, он повернулся, чтобы войти в дом.

— Не закрывай дверь. Джон! — Голос донесся из темной полосы кустов за вязами. — Я пришел за своей женой. Или ты успел забыть?

— Кто это? — тревожно спросил Бретон, когда от кустов отделилась высокая мужская фигура. Но голос он узнал. Телефонный звонок! Его охватили гнев и растерянность.

— Ты меня не узнал, Джон? — Незнакомец медленно поднялся по ступенькам. Свет фонаря над дверью внезапно дал возможность его узнать.

Бретона охватил ледяной, необъяснимый страх — он увидел собственное лицо.

2

Джек Бретон, поднимаясь по ступенькам к человеку, звавшемуся Джон Бретон, обнаружил, что у него подгибаются ноги.

Наверное, оттого, подумал он, что ему пришлось больше часа прождать на ветру в укромной тени кустов. Нет, вернее, причиной был шок, который он испытал, снова увидев Кэт. Как он ни готовился заранее, как ни рисовал в воображении этот момент, ничто не могло смягчить потрясения, в чем он теперь и убедился. Звук ее голоса, когда она прощалась с гостями, словно заставил запеть его нервную систему, вызвал непостижимые отклики всего его существа в целом и каждого отдельного атома, это существо слагающего. «Я люблю тебя! — шептала каждая молекула его тела миллионами гормональных путей. — Я люблю тебя, Кэт».

— Кто вы такой? — резко спросил Джон Бретон. — Что вам нужно?

Он твердо встал перед Джеком Бретоном. Под круглым фонарем в вертикальных тенях его лицо выглядело маской тревоги.

Джек Бретон потрогал пистолет в кармане пальто — не снял его с предохранителя.

— Джон, я уже сказал, что мне нужно, — ответил он мягко. — И ты уже, конечно, понял, кто я. Или ты никогда не смотрелся в зеркало?

— Но вы похожи… — Джон Бретон не договорил, страшась того, к чему подводили эти слова.

— Пошли в дом, — нетерпеливо потребовал Джек. — Я замерз.

Он шагнул вперед и был вознагражден зрелищем того, как Джон отпрянул и начал пятиться.

«Боится меня? — с легким удивлением подумал Джек Бретон. — Существо, которое я создал по своему подобию, тварь, сменившая мое имя на «Джон», боится своего творца!»

Войдя в знакомый залитый оранжевым светом холл, Джек оценил ковер, почти физически ощутил материальное благополучие старого дома. Посидев днем в библиотеке над подшивками старых газет и справочниками, он пришел к выводу, что финансовое благополучие Джона Бретона много лучше, чем было его положение девять лет назад. Но тут все было гораздо симпатичнее, чем он ожидал. «Хорошо, добрый и верный раб!» — мысленно процитировал он евангельскую притчу о талантах.

— Ну, хватит, — сказал Джон Бретон, когда они вошли в обширную гостиную. — Я хотел бы получить объяснения.

— А ты молодец, Джон. — Имя было произнесено с особой выразительностью.

Джек обвел взглядом комнату. Мебель была новая, незнакомая, но он узнал часы и две-три безделушки. Особенно он одобрил мягкие кресла с высокой спинкой — их, несомненно, выбрали, заботясь только о комфорте. Они словно бы ласково его приветствовали. «Нотабене! — подумал он. — Путешественник во времени, не испытывая никакого пространственного смещения, претерпевает значительный психологический сдвиг, который может проявиться в персонификации неодушевленных предметов. А именно — его приветствуют кресла. Остерегись!»

Джек снова сосредоточился на Джоне Бретоне. Теперь, когда он почти свыкся с чудом реального существования Кэт, в нем проснулось природное любопытство. Его альтер эго выглядел грузнее, чем следовало бы, и был одет в дорогие домашние брюки, лиловую спортивную рубашку и джемпер из тонкой шерсти. «Девять лет. Девять лет дивергенции внесли немало изменений, — подумал Джек. — Я не столь элегантен и не столь упитан, но наступает мое время. Да, мое!»

— Я жду, — сказал Джон Бретон.

Джек пожал плечами.

— Я предпочел бы, чтобы и Кэт выслушала мои объяснения, но, видимо, она поднялась к себе?..

— Моя жена поднялась к себе. — Первые два слова были чуть-чуть подчеркнуты.

— Ну, хорошо, Джон. Странно, но вот к этому я заранее не подготовятся… к тому, как объяснить тебе. Видишь ли, Джон, я — это ты…

— Вы намекаете, что я — не я? — перебил Джон с нарочитой тупостью.

— Нет, — ответил Джек Бретон и подумал с невольным одобрением: «Он уже взял себя в руки, но необходимо, чтобы он с самого начала отнесся к этому с полной серьезностью». Порывшись в памяти, он продолжал: «Джон! Когда тебе было тринадцать, у вас летом гостила твоя двоюродная сестра Луиза. Восемнадцать лет, вполне развитая фигура. И каждый вечер по пятницам она обязательно принимала ванну. Недели через три после ее приезда ты как-то днем взял из гаража ручную дрель, вставил в нее сверло три тридцать и просверлил дырку в потолке ванной. Просверлил ты ее в самом широком месте большой у-образной трещины, которую отец так и не собрался заделать, — чтобы дырка была незаметной. И поэтому в то лето ты вдруг увлекся фотографией, Джон, а чердак так подходил для того, чтобы оборудовать там каморку для печатания снимков! Каждую пятницу — когда Луиза закрывалась в ванной, ты устраивался на чердаке в темноте на мягкой бурой пыли прямо над ванной и стаскивал…»

— Хватит!!! — Джон Бретон шагнул вперед, угрожающе и растерянно тыча пальцем. Он дрожал.

— Легче-легче, Джон. Я просто вручил мои верительные грамоты. Никому другому в мире неизвестны факты, которые я тебе напомнил. И я их знаю только по причине, которую уже назвал тебе: я — это ты. И на чердак забирался я, а теперь хочу, чтобы ты меня выслушал.

— Придется, — угрюмо буркнул Джон. — Ну, и вечер!

— Так-то лучше. — Джек Бретон расслабился еще больше. — Разрешишь мне присесть?

— Валяй. А ты разрешишь мне выпить?

— Будь как дома. — Джек произнес это приглашение с непринужденной естественностью, словно обращаясь к гостю. Впрочем, Джон и был его гостем целых девять лет — как ни один человек до него. Но теперь всему этому конец.

Когда они оба сели, он наклонился вперед из глубокого кресла и заговорил, старательно придавая голосу спокойствие, хладнокровие и рассудительность: слишком многое зависело от того, сумеет ли он придать невероятному вероятность.

— Как ты, Джон, относишься к идее путешествия во времени?

Джон Бретон отхлебнул виски.

— Считаю ее вздорной. Никто не может прибыть сюда и сейчас из прошлого, потому что, если современная техника не способна создать машину времени, тем более она не могла быть создана раньше. И никто не может прибыть из настоящего в будущее, поскольку прошлое неизменяемо. Вот как я отношусь к идее путешествия во времени.

— Ну, а еще в одном направлении?

— Каком?

— Прямо поперек — под прямым углом к тем двум первым направлениям, о которых ты упомянул.

— Ах, это! — Джон Бретон отхлебнул виски, словно настроение у него заметно улучшилось. — В дни, когда я увлекался научной фантастикой, мы не считали это настоящим путешествием во времени. Это вероятностное путешествие.

— Пусть так, — умиротворяюще сказал Джек. — Как ты относишься к идее вероятностного путешествия?

— Ты хочешь сказать, что ты из другого настоящего? Из другого потока времени?

— Вот именно, Джон.

— Но чего ради? Будь это правдой, что привело бы тебя к нам? — Джон Бретон поднес рюмку к губам, но не отпил. — Ты сказал: девять лет. Это связано с…

— Я услышала голоса, Джон. — В дверях стояла Кэт. — Кто это у тебя? Ай!..

Едва она вошла, Джек Бретон встал. Он видел только ее — как и в ту последнюю ночь, когда расстался с ней, еще живой. И вот — опять она — настоящая, полная жизни, совершенная. На мгновение он встретил взгляд Кэт. Она тотчас отвела глаза, но в его мозгу вспыхнул фейерверк восторга. Он уже вошел с ней в контакт. Не сказав ни слова, он вошел с ней в контакт!

— Джон? — Голос был дрожащим, неуверенным. — Джон?

— Сядь, Кэт! — сказал Джон Бретон сухим холодным тоном. — По-моему, нашему другу есть о чем нам рассказать.

— Может быть, и Кэт чего-нибудь выпьет? — заметил Джек Бретон. — Это ведь займет много времени.

Кэт смотрела на него с опаской, восхитившей его, так что ему пришлось сделать усилие, чтобы унять дрожь в голосе. («Она знает! Знает!») Пока его альтер эго наливал для нее стопку бесцветной жидкости, он вдруг спохватился, что ему угрожает непроизвольный переход. Он проверил свое зрение. Оно не утратило четкости — ни тейкопсии, ни медленно заходящей черной звезды, ни крепостных фигур. Видимо, все было в порядке.

Неторопливо, тщательно он начал излагать факты, давая возможность прошедшим девяти годам воссоздаваться на туго натянутом экране его сознания.

3

Кэт пошла по тротуару мимо сверкающих витрин. В серебряной накидке, туго стянутой поверх легкого платья, в туфлях на шпильках, отчего ее длинные ноги казались еще длиннее и стройнее, она выглядела, как идеализированный киновариант любовницы гангстера. Сияние витрин проецировало Кэт в его сознании с поразительной четкостью, и он увидел — потрясенный словно совершенно новым открытием — крохотные голубоватые жилки под ее коленями. Бретона захлестнула жгучая волна нежности.

«Ты не допустишь, чтобы Кэт шла ночью по городу одетая так!» — настойчиво сказал ему внутренний голос, но тогда ему пришлось бы бежать за ней, упрашивать… Он заколебался, а потом зашагал в противоположном направлении, изнывая от отвращения к себе, злобно ругаясь.

Полицейская патрульная машина остановилась перед его домом примерно через два часа.

Бретон, стоявший у окна, побежал к двери на свинцовых ногах и с трудом ее распахнул. Два детектива с мрачно враждебными глазами на фоне фигур в синей полицейской форме.

Детектив показал ему бляху.

— Мистер Джон Бретон?

Он кивнул, не в силах говорить. «Прости меня, Кэт, — думал он. — Прости и вернись. Мы поедем на вечеринку…»

— Я лейтенант Конвери. Убийство. Вы разрешите мне войти?

— Конечно, входите, — глухо сказал Бретон.

Он повел лейтенанта в гостиную и с трудом подавил желание поправить диванные подушки, словно хозяйка, встречающая неожиданного гостя.

— Не знаю, как сообщить вам, мистер Бретон, — медленно произнес Конвери. У него было скуластое загорелое лицо и крохотный нос, словно бы и не разделявший широко посаженные глаза.

— В чем дело, лейтенант?

— Ваша жена… она, как выясняется, шла сегодня вечером через парк совершенно одна… И на нее напали.

— Напали? — Бретон почувствовал, что ноги у него подкашиваются. — Но где она сейчас? С ней ничего не случилось?

Конвери качнул головой.

— Мне очень жаль, мистер Бретон. Она убита.

Бретон рухнул в кресло, мир вокруг расширялся и сжимался, точно камеры внезапно обнаженного огромного сердца. «Это я сделал, — думал он. — Я убил мою жену!» Он смутно сознавал, что второй детектив отвел Конвери в сторону и что-то ему зашептал. Через несколько секунд Конвери вернулся к нему.

— Мой напарник напомнил мне, мистер Бретон, что я поторопился. По правилам мне полагалось сказать, что обнаружен труп женщины, и документы, найденные на нем, указывают, что это ваша жена. Хотя в подобных случаях, когда все ясно, я предпочитаю не тянуть. Однако, порядка ради, скажите, есть ли у вас основания полагать, что труп женщины лет двадцати пяти, высокой, с черно-золотыми волосами, одетой в серебристо-голубое вечернее платье, который мы нашли неподалеку от входа в городской парк со стороны Пятидесятой авеню, это не труп миссис Бретон?

— Никаких. Она сегодня вечером ушла одна именно в таком платье. — Бретон закрыл глаза. (Это я сделал. Я убил мою жену!) — Я отпустил ее одну!

— Тем не менее, необходимо провести официальное опознание. Если хотите, патрульный отвезет вас в морг.

— Не обязательно, — сказал Бретон. — Я могу поехать сам.

Ящик морозильника легко выкатывался на хорошо смазанных подшипниках, и в голове Бретона возникла непрошеная мысль: «Недурная машина». Он посмотрел на холодное отрешенное лицо Кэт, на бриллианты влаги, изгибающиеся цепочкой вдоль бровей. Невольно его правая рука потянулась, чтобы прикоснуться к ней. Он увидел черные полукружья машинного масла под ногтями и приказал руке опуститься. «И ни единого нет на тебе пятна».

Где-то сбоку появился лейтенант Конвери, совсем рядом, но и на расстоянии многих световых лет, по ту сторону вселенной флуоресцирующего пульсирующего света.

— Это ваша жена?

— Кто же еще? — оглушенно сказал Бретон. — Кто же еще?

Через какое-то время он узнал, что Кэт оглушили, изнасиловали и закололи.

Судебный медик добавил, что определить, в каком порядке это произошло, невозможно. Несколько дней, пока длились бессмысленные формальности, Бретон успешно запрятывают сознание своей вины, но все это время он ощущал себя бомбой, в которой уже сработал взрыватель, и что он живет последние наносекунды, прежде чем разлететься осколками личности.

Произошло это с фальшивой мягкостью киновзрыва на другой день после похорон Кэт. Он бесцельно шел по улице побежденных временем домов в северной части города. День был холодный и, хотя дождя не было, тротуары блестели от сырости. Неподалеку от ничем не примечательного угла он увидел чистое, незабрызганное перо и поднял его — перламутрово-серое с белыми полосками, выпавшее из крыла летящей птицы. Поднял и вспомнил, как платья облегали Кэт, будто оперение. Он поискал взглядом подоконник, чтобы положить на него перо, словно подобранную перчатку, и увидел, что ему из подъезда улыбается мужчина в потертом рабочем костюме. Бретон выпустил перо, проследил, как оно, посверкивая, спланировало на грязный асфальт и наступил на него.

Следующее свое осознанное действие он совершил пять недель спустя, когда открыл глаза на больничной кровати.

Время между этими двумя моментами не было полностью для него утрачено, но оно было искаженным и рваным, как пейзаж, на который смотрят сквозь матовое стекло. Он запил, топя сознание в спиртном, сдвигая его границы. И где-то в этом калейдоскопе родилась идея, которая в его лихорадочном мозгу обрела простоту гениальности.

В полиции ему сказали, что найти убийцу-маньяка очень нелегко. И обстоятельства дела не внушают особой надежды. Они словно говорили: если женщина идет поздно вечером в парк одна, то чего она, собственно, ждет?

В их присутствии Бретон чувствовал себя тревожно и пришел к выводу, что постоянное общение с преступниками и оказало на полицейское мироощущение роковое воздействие, открыв им иную систему морали. Отнюдь ей не симпатизируя, они до известной степени ее понимали, а в результате стрелка компаса их морали отклонилась. Не настолько, чтобы сбить их с пути — учитывая величину девиации, корабль можно вести правильным курсом, тем не менее, решил он, потому-то у него все время возникает ощущение, будто ему приходится играть, не зная правил игры. Потому-то на него и смотрели с досадой, когда он справлялся, как продвигается следствие. Вот почему он довольно скоро решил придумать новые правила.

Убийцу Кэт никто не видел, и не было никакой возможности установить его причастность к преступлению, так как у него не могло быть реальной причины его совершить. Но, рассуждал Бретон, тут существует еще одна связь. У него нет способа узнать убийцу, но убийца должен его знать. Убийство привлекло внимание и газет и телевидения. Фотографии Бретона фигурировали и на газетных страницах, и в телевизионной программе. Убийца не мог не заинтересоваться человеком, чью жизнь он так чудовищно разбил. Некоторое время Бретон верил, что узнает убийцу по глазам, если встретит его на улице или в парке.

Город был не таким уж большим, и, вероятно, на протяжении жизни он в то или иное время видел всех его обитателей. Следовательно, ему надо ходить по улицам, бывать во всех людных местах, заново знакомясь со сборной личностью города, и однажды он посмотрит в глаза другого человека и узнает его. А тогда…

Мираж надежды нелепо дразнил Бретона несколько недель, а потом захирел от истощения и алкогольного отравления.

Он открыл глаза и по отсветам на потолке палаты понял, что за больничными стенами выпал снег. Непривычная пустота грызла его внутренности, и он испытал здоровое практическое желание съесть полную тарелку густой деревенской похлебки. Сев на кровати, он оглянулся и увидел, что находится в отдельной палате. Безличную обстановку скрашивал букет пурпурных роз. Он узнал любимые цветы Хетти Колдер, его секретарши, и в памяти смутно всплыло озабоченно склоненное над ним ее длинное некрасивое лицо. Бретон чуть улыбнулся. В прошлом Хетти зримо худела всякий раз, когда он схватывал насморк — даже страшно было подумать, как подействовало на нее его поведение в течение этих недель.

Голод вернулся с удвоенной силой, и он нажал на кнопку звонка.

Домой через пять дней его отвезла Хетти в его машине.

— Послушайте, Джек, — сказала она почти с отчаянием. — Ну, поживите у нас. Мы с Гарри будем очень рады, и ведь у вас нет близких…

— Я справлюсь, Хетти, — перебил Бретон. — Еще раз спасибо за приглашение, но мне пора вернуться домой и попытаться собрать осколки.

— Но вы, правда, справитесь? — Хетти умело вела тяжелую машину по улице между кучами мокрого снега, справляясь с ней по-мужски, иногда резким выдохом стряхивая с сигареты колбаску пепла на пол.

— Да, конечно, — сказал он благодарно. — Теперь я могу думать о Кэт. Невыносимо мучительно, но, по крайней мере, я способен принять случившееся. А раньше не принимал. Трудно объяснить, но меня не оставляло ощущение, что должно быть какое-то учреждение, что-то вроде министерства смерти, куда мне следует пойти и объяснить, что произошла ошибка, что Кэт никак не могла умереть… Я говорю ерунду, Хетти.

Она покосилась на него.

— Вы говорите как нормальный человек. В этом, Джек, нет ничего дурного.

— А как я говорю обычно?

— Последние недели дела шли отлично, — сказала Хетти деловито. — Вам понадобятся новые люди.

И она коротко изложила суть новых заказов, а также работу, проделанную по уже заключенным договорам. Пока она говорила, Бретон обнаружит, что его фирма интересна ему меньше, чем следовало бы. Изобретатель-практик по натуре, он без особых усилий получил пару дипломов, так как это было экономически выгодно, довольно случайно поступил в консультационную фирму, специализирующуюся на геологической разведке, и стал ее владельцем, когда прежний ушел на покой. Все это было так легко, так неизбежно! Но в нем где-то пряталась неудовлетворенность. Он всегда любил изготовлять что-нибудь, давая волю своим умным рукам, которые словно сами знали, что им делать, но теперь для этого не хватайте времени.

Бретон нахохлился в теплом пальто, тоскливо глядя на мокрую черную мостовую, которая выглядела каналом, прокопанным между крутыми берегами грязного снега. Машина набрала скорость, и белые пушистые хлопья, сыпавшиеся с неба, теперь взмывали от капота вверх, бесшумно ударялись о ветровое стекло и уносились дальше, разбиваясь, исчезая. Он попытался сосредоточиться на словах Хетти, но с тоской увидел, что в воздухе перед ним возникло пятнышко цветного мерцающего света. «Только не теперь!» — подумал он и протер глаза, но дрожащая сверкающая точка уже начала расти. Через минуту она была как новенькая сияющая монета, вертящаяся волчком перед его правым глазом, в какую бы сторону он ни поворачивал голову.

— Утром я заехала к вам и включила отопление, — сказала Хетти. — Во всяком случае, вам будет тепло.

— Спасибо, — глухо ответил он. — Я доставляю вам слишком много хлопот.

Кружащее мерцание теперь разрасталось все быстрее, заслоняя почти все его поле зрения, начиная складываться в обычные узоры: непрерывно меняющиеся радужные геометрические фигуры скользили, смещались, открывали окна в другие измерения. «Не теперь! — безмолвно молил он. — Я не хочу сейчас совершить переход!» Эти оптические явления были знакомы ему с детства. Это случалось с перерывами от трех месяцев до нескольких дней в зависимости от напряженности его психического состояния, и, как правило, вначале возникало ощущение физического блаженства. Едва эйфория проходила, перед его правым глазом возникали мерцающие зигзаги, после чего следовал очередной необъяснимый пугающий переход в прошлое. Сознание, что каждый переход занимал лишь долю секунды реального времени и что это, несомненно, какая-то причуда памяти, не уменьшало страха при его приближении — сцены, которые он переживал, никогда не бывали приятными. Всякий раз это были фрагменты его жизни, которые он предпочел бы забыть. Критические минуты. И нетрудно было догадаться, какой кошмар будет с этих пор возникать в будущем.

К тому времени, когда машина подъехала к его дому, Бретон практически ослеп на правый глаз, словно застланный красивым многоцветным покрывалом из геометрических трепещущих радужных фигур, и ему трудно было соизмерять расстояния. Он убедил Хетти не выходить из машины, помахал ей, когда она покатила по свежевыпавшему снегу, и ощупью отпер и открыл входную дверь. Заперев ее за собой, он быстро вошел в гостиную и сел в глубокое кресло. Мерцание достигло максимума и, следовательно, могло исчезнуть в любой момент, а тогда — переход только Богу известно куда. Он ждал. Правый глаз видел уже почти нормально. Он напрягся, и комната начала отступать, искривляться, обретать странную перспективу. Неуклюже, беспомощно срываемся мы в пропасть…

Кэт пошла по тротуару мимо сверкающих витрин. В серебряной накидке, туго стянутой поверх легкого платья, в туфлях на шпильках, отчего ее стройные ноги выглядели еще длиннее и стройнее, она выглядела, как идеализированный киновариант любовницы гангстера. Сияние витрин проецировало Кэт в его сознание с поразительной четкостью… И тут он заметил — с ощущением какого-то огромного перекоса — позади нее в центре улицы три дерева, растущие прямо из мостовой, где никаких деревьев никогда не было. Три вяза, совсем облетевшие, и что-то в конфигурации их обнаженных ветвей вызвало в нем омерзение. Их стволы, вдруг он понял, были нематериальными — лучи автомобильных фар свободно проходили сквозь них. Конфигурация трех деревьев все еще была ему омерзительной, но в то же время его влекло к ним.

А Кэт уходила все дальше, и внутренний голос твердил ему, что нельзя позволить, чтобы она шла ночью по городу одетая так. Он вновь вступил все в тот же бой со своей гордостью, а потом зашагал в противоположном направлении, изнывая от отвращения к себе, злобно ругаясь…

Ощущение томительной беспредельности, смещение перспектив и параллакса, немыслимые переходы, в которых искривления пространства-времени извиваются между отрицательностью и положительностью, а в центре зияет бесконечность — божественная, иллюзорная, горькая…

Бретон вцепился в ручки кресла и не разжимал пальцев, пока звук его тяжелого дыхания не слился с тишиной комнаты. Он встал, отошел к камину и завел старинные часы в дубовом футляре. Тяжелый ключ холодил ему пальцы — холодный и такой реальный! За окнами снова падал снег — мелкими сухими кристалликами, и за стволами деревьев недавним призрачным прошлым вспыхивали фары машин. Дом заполняли терпеливые бурые тени.

Он пошел на кухню и занялся кофе, пока его сознание медленно освобождалось от паралича, вызванного переходом. Потеря нервной энергии была еще одним привычным следствием возвращений в прошлое, но на этот раз они превосходило все прежние. Дожидаясь, пока закипит вода, Бретон с запозданием сообразил, что этот переход был необычен и в других отношениях — в частности, из-за вторжения фантастического элемента. Вязы, растущие посредине 14-ой улицы, удивили его, но ощущение шока объяснилось не просто их неуместностью там. Они были полупрозрачны, словно изображения, проецируемые на более плотный фон, но ведь эта мохнатая арка была реальной. Он где-то ее видел, она что-то означала… но что?

Когда кофе сварился, Бретон открыл холодильник, но там не оказалось ни сливок, ни молока. При мысли о черном кофе его желудок запротестовал, но дальнейшие поиски в оскудевшей кухне показали, что из жидкостей там имеются только остатки рассола в банке из-под маринованных огурцов. Бретон налил в чашку черное варево, над поверхностью которого пар завивался серыми спиралями, и вернулся с ней в гостиную. Он сел, отхлебнул кофе и попытался обдумать, как снова взяться за дела, но комнату окутывал сумрак, и на него вновь навалилась усталость. Недели лечения и отдыха было мало, чтобы устранить все последствия его долгого запоя.

Несколько часов спустя Бретон проснулся почти в полной темноте. В комнату просачивался тусклый лиловатый свет уличного фонаря, и на внутренней стене тревожно подрагивали тени деревьев. Сдерживая дрожь и прилив жалости к себе, Бретон выпрямился в кресле и подумал, что надо пойти куда-нибудь поужинать. Поднимаясь на ноги, он заметил колышущиеся тени веток на мертвом сером экране телевизора — и вспомнил, где видел эти три вяза.

В программе местных новостей была показана фотография места, где нашли Кэт — рядом с тремя вязами.

Беда была в том, что вязы, которые он видел во время перехода, не замерли в вечной неподвижности фотоснимка. Они двигались… черные ветки клонились и взметывались на ветру. Они были… — Бретон поколебался, прежде чем употребить это прилагательное — реальными. Воспользовавшись им, он показал, что его отношение к переходам изменилось, что где-то в его сознании возникла потребность верить, что сегодня днем он действительно видел Кэт. Неужели, холодно спросил себя Бретон, его одинокое, измученное виной создание отвергло все законы природы и вернулось назад сквозь время? Предположим, извечное человеческое желание сделать невозможное — вернуться в прошлое и исправить ошибки, было психической силой, скрытой за всеми его переходами? Это объяснило бы, почему воссоздаваемые сцены всегда совпадали с критическими моментами, когда ход его жизни катастрофически менялся. Неужели он — потерпевший неудачу путешественник во времени, прикованный к настоящему неопровержимой реальностью своего плотского тела, но каким-то образом высвобождающий нематериальный аспект своей личности, чтобы оглянуться на прошлое и бить кулаками по его невидимым стенам? Если так, то — Боже, избави! — он обречен вновь и вновь переживать ужасную последнюю сцену с Кэт до конца своих дней. И три вяза замаячили…

«Надо уйти отсюда! — подумал Бретон. — Найти шумный ресторанчик с проигрывателем, клетчатыми скатертями, пошлейшими огромными помидорами из пластмассы на столиках, с нормальными людьми, спорящими о том, о сем с другими нормальными людьми».

Он погасил свет во всем доме, переоделся и уже открыл входную дверь, когда в ворота свернул видавший виды «седан» и забарахтался в снегу. Распахнулась правая дверца, из нее выбралась Хетти Колдер, с откровенным отвращением оглядела снег и в отместку выстрелила в него колбаской пепла.

— Решили пройтись? Мы с Гарри заскочили проверить, не требуется ли вам что-нибудь.

— Требуется! — Бретон даже удивился радости, какую ему доставил вид ее плотной облаченной в твид фигуры. — Приглашаю вас пообедать со мной. Ваше общество доставит мне большое удовольствие.

Он залез на заднее сиденье и обменяются коротким приветствием с Гарри Колдером, лысеющим библиофилом лет пятидесяти. Хаос хозяйственных сумок, шарфов и журналов на широком сидении вокруг ободрил его, он почувствовал, что вернулся в нормальный, ничем не осложненный мир. Он внимательно всматривался в скользящие за стеклом рождественские витрины, подмечая каждую мелочь, не оставляя места для мыслей о Кэт.

— Как вы, Джек? — Хетти оглянулась на крохотное уютное королевство Бретона. — А то, когда я вас отвозила днем, вы не очень хорошо выглядели.

— Ну, тогда я и чувствовал себя не очень хорошо, но теперь все прошло.

— Но что с вами было? — не отступала Хетти.

Бретон поколебался и решил испробовать правду.

— Откровенно говоря, что-то со зрением. Словно правый глаз окутали цветные огни.

Неожиданно к нему обернулся Гарри Колдер и сочувственно поцокал языком.

— Радужные зигзаги, э? Так, значит, и вы такой?

— Какой — такой? О чем вы говорите, Гарри?

— У меня тоже так бывает, а потом начинается боль, — ответил Гарри Колдер. — Это обычный предварительный симптом мигрени.

— Мигрени? — У Бретона точно что-то всколыхнулось в подсознании. Но у меня голова никогда не болит.

— Да? В таком случае, считайте себя одним из немногих счастливцев. То, что я переношу после того, как эти прелестные огоньки перестают перемигиваться, описать невозможно. Вы просто не поверите.

— Я не знал, что между такими расстройствами зрения и мигренями существует связь, — заметил Бретон. — Видимо, вы правы, и мне следует считать себя редким счастливцем.

Его голос даже ему самому не показался убедительным. Вера Бретона в возможность путешествий во времени рождалась болезненно, на протяжении многих месяцев.

Он приступил к работе, но обнаружил, что неспособен принимать разумные решения даже по самым простым административным решениям, а уж технические проблемы оставались и вовсе непреодолимыми. С помощью состоявших в штате трех инженеров, Хетти поддерживала деятельность фирмы на более или менее нормальном уровне. Первое время Бретон сидел за своим столом, бессмысленно уставившись на схемы и чертежи, не в силах думать ни о чем, кроме Кэт и роли, которую он сыграл в ее смерти. Были моменты, когда он тщится писать стихи, чтобы выкристаллизовать, а, может быть, сделать отвлеченными чувства, обуревавшие его из-за Кэт.

Глубокие снега зимней Монтаны погребли мир в белом безмолвии, и Бретон следил, как оно смыкается над рядами автомобилей на стоянке под его окном. Безмолвие словно вторгалось в его собственное тело, и он начинал слышать его слепую деятельность — непрерывное перемещение жидкостей, попеременное вторжение воздуха, вкрадчивый радиальный дождь холестерина в артериях…

И с промежутками в шесть-семь дней он совершал переходы — всегда к этой последней сцене с Кэт. Иногда вязы бывали так прозрачны, будто вовсе не существовали, а иногда они стояли черные, реальные, и у него возникало впечатление, что он сумел бы различить две фигуры, двигающиеся у их стволов, если бы не свет витрин и автомобильных фар.

Его восприятие все обострялось, и он уже яснее различал явления, предшествующие переходу. Сначала — постепенное повышение нервной активности, вызывавшее впечатление, будто он избавился от отчаяния, поскольку подъем этот завершался пьянящей радостью бытия. И тут же возникали нарушения зрения — мерцающая точка перед правым глазом, постепенно перекрывающая все вокруг. Едва мерцание исчезало, как реальность смещалась, и он оказывался в прошлом.

Бретон очень удивился, узнав, что другие тоже испытывают зрительные аберрации, так как в детстве он рассказывал о них своим приятелям, но встречал только недоуменный взгляд. Даже родители выслушивали его с притворным интересом в твердом убеждении, что все сводится к яркому свету, запечатлевшемуся на сетчатке. Он научился молчать о переходах и обо всем, с ними связанном, и с годами у него сложилось убеждение, что он, Джон Бретон, уникален, что только с ним бывает подобное. Случайный разговор с Гарри Колдером все это изменил, и вызванный им интерес оказался единственной подлинной зацепкой в унылом и горьком настоящем.

Бретон начал по вечерам засиживаться в библиотеке, сознавая, что ищет воплощения идее, подсказанной его фантазиями об убийце Кэт и лихорадочно бьющейся у него в мозгу. Он прочитал специализированную литературу о мигренях, очень скудную, потом взялся за более общие медицинские исследования, за биографии знаменитостей, страдавших мигренями, и за многое другое, что, как подсказывал инстинкт, могло навести его на верный путь. Прежде Бретон никогда не думал о мигренях, не связывал их с собой. Ему смутно казалось, что они — недавнее порождение стрессов, присущих цивилизации. Из книг он узнал, что они были широко известны и древним культурам, в частности, древнегреческой. Античные греки пользовались термином «гемикрания» — полуголовная боль. В подавляющем большинстве случаев за зрительными расстройствами следовала сильнейшая боль в одной половине головы, приводившая к рвоте. У некоторых, на их счастье, отсутствовал один из этих двух симптомов, а в редчайших случаях отсутствовали оба. Такое состояние называлось «гемикрания сине долоре» — гемикрания без мук.

Бретона особенно поражала точность, с какой его собственные зрительные ощущения описывались другими людьми в другие времена. Медицинские термины были разными — тейкопсия, мерцающие помрачения зрения, но ему особенно понравилось «крепостные фигуры» как наиболее выразительное определение. Термин этот первым употребил Джон Фотерджилл, врач, живший в XVIII веке, который написал: «…особое мерцание в глазах, предметы быстро меняют видимое изображение и обведены радужными зубцами, по форме напоминающими крепостные стены».

Фотерджилл указал и на причину: слишком большое количество сухариков с маслом за завтраком. Объяснение это Бретон счел лишь чуть более неудовлетворительным по сравнению с новейшими теориями, неопределенно трактовавшими о временных раздражениях зрительных центров. Как-то на исходе сумрачного дня он сидел в зале старинного здания, словно на дне каменного колодца, и перелистывал мало известный медицинский журнал. Внезапно он оледенел, увидев очень точные рисунки — не крепостных фигур, с которыми не справился бы ни один художник, но черной звезды, которая иногда появлялась вместо них.

Один рисунок принадлежал Блезу Паскалю, французскому философу, а другой был набросан в XII веке аббатисой Хильдегардой в Бингене. Аббатиса написала:

«Я узрела великую звезду, дивную и красивую, рассыпающую множество искр, с коими она следовала к югу… и внезапно все они были уничтожены, обращены в черные уголья и сброшены в бездну, так что более я их не видела».

Бретон поспешно перевернул страницу, но, как и в других подобных описаниях, никакого упоминания о последовавшем затем видении прошлого он не нашел. Видимо, в этом отношении он и правда был уникален.

Год спустя Бретон аккуратно записал в тетради:

«Теперь я все больше склоняюсь к выводу, что люди, страдающие мигренями — это не удавшиеся путешественники во времени. Силой, обеспечивающей темпоральную мотивацию, является желание вернуться в прошлое, возможно, в надежде вновь пережить периоды особого счастья, но скорее, чтобы исправить ошибки, которые, как показало дальнейшее, неблагоприятно воздействовали на ход событий.

До смерти Кэт я представлял собой случайный пример человека, который почти мог вернуться в прошлое, но не благодаря особой мотивации, а из-за пониженной сопротивляемости, какого-то врожденного порока нервной системы. (Расстройства зрения могут вызываться некоторым темпоральным смещением сетчатки, которая ведь тесно связана с мозгом и потому является сенсорным органом, соучаствующим в деятельности центральной нервной системы).

После смерти Кэт мой ретроактивный потенциал достиг аномально высокого уровня, что привело к учащению переходов. Не касаясь проблемы философского истолкования, которое согласовывалось бы с законами физики, надо сосредоточиться на вопросе, как претворить теорию в практику. Эрготамины, мочегонные и прочие препараты, используемые для смягчения гемикрании, явно совсем не то, что мне требуется…»

И через пять лет:

«Сегодня получил ежемесячный чек от Хетти. Сумма больше обычной, так что я смогу уплатить по счетам компании «Клермонт сайентифик». Это большое облегчение, так как я не хочу пока лишаться у них кредита. Правда, у меня остается в резерве дом, причем его стоимость заметно возросла. (Отличная была мысль передать управление моей фирмой Хетти и Таферу, новому сотруднику. Единственно, что меня тревожит, так это навязчивое подозрение, что она добавляет к моему чеку собственные деньги.) Нынче знаменательный день. От предварительных исследований я перехожу к экспериментальной стадии. Я мог бы достичь ее и раньше, если бы не сбивался на ложные пути. Все они были подсказаны доктором Гарнетом в клинике, специализирующейся по мигреням, и я рад, что моя связь с этим учреждением подходит к концу. Продромальные симптомы и кровоснабжение мозга, реакции на различные препараты, аминокислотный обмен — сплошные тупики. (То есть для моей работы. Не хочу быть несправедливым к Гарнету.) Подумать только: своим успехом я обязан тому, что натер ладонь отверткой со скверной ручкой!

Не знаю, что толкнуло меня использовать жидкость из огромного волдыря, вздувшегося на правой ладони, но, видимо, причиной были мои размышления о том, нельзя ли использовать гемикральную боль для усиления хрономотивных импульсов. Работа в клинике подтвердила, что во время припадков мигрени у людей, на свое несчастье страдающих «гемикранией сине долоре», в головных артериях возникает особое вещество, называемое «кинин».

Серозная жидкость волдыря сама по себе боли не вызывает, но я установил, что по извлечении и после соприкосновения со стеклом в ней появляется кинин, который — если вернуть жидкость в волдырь — боль вызывает, и довольно-таки сильную. Вводя себе кинин при начале тейкопсии перед последними тремя переходами, я вызвал настоящую гемикранию и — впервые! — я услышал шум этих вязов на ветру!

Данный этап моей работы завершен, и теперь передо мной стоит проблема темпорального перемещения значительной физической массы — иными словами, моего тела.

Для этого потребуется многократное усиление нервных импульсов, и меня мучает предчувствие, что придется отыскивать лазейку в правилах Кирхгофа.

Но моя уверенность непоколебима. Однако мне необходимо успокоиться, не то я ускорю новый переход. Волнение — общепризнанный фактор, способствующий гемикрании. Где-то у меня хранится выписка из речи французского патриота доктора Эдуарда Ливейна, который в 1873 году сказал: «Нам всем известно, что далеко не всякий может позволить себе удовольствие содействовать театральным представлениям, ежедневно превозносящим славу Франции в грохоте и дыме…»

И еще через три года:

«Обойти правила Кирхгофа оказалось проще, чем я ожидал, — четвертое измерение открывает множество возможностей — но я неверно представлял предстоящие расходы. Продажа дома и мебели принесла лишь ничтожную долю требовавшейся суммы. К счастью, мне удалось убедить Хетти и Тафера аннулировать наше восьмилетнее соглашение и просто выкупить фирму. Они, особенно Хетти, обеспокоена моим состоянием, но, по-моему, мне удалось убедить их, что я совершенно здоров и психически, и физически. Хетти заметно постарела и слишком много курит.

Кэт, милая моя, последний раз я говорю с тобой посредством этой тетради. Недалеко время, когда мы будем вместе перелистывать ее страницы. Так до того дня, любовь моя, до того дня…»

Бретон дождался сумерек и только тогда отправился в парк. Он оставил теперь уже дряхлый «бьюик» в нескольких сотнях шагов от входа с Пятидесятой авеню и потратил несколько минут на проверку снаряжения. Сначала шляпа. Она лежала на заднем сиденье — обычная, уже не новая шляпа, только из-под ее полей порой пробивались оранжевые отблески. Он взял ее, аккуратно надел на голову и занялся соединением проводков, выведенных под ленту, с проводками, торчавшими из воротничка рубашки. Покончив с этим, он поднял воротник дождевика и для проверки пошевелил руками и ногами. Проводки, скрепленные с кожей, натягивали ее довольно болезненно, но его движений это не стесняло.

Затем Бретон взял ружье. Собирая личные вещи после продажи дома, он случайно обнаружил это ружье в шкафу в подвале, покрытое густой белой пылью, и забрал с собой в квартиру, которую снял в восточном районе. При осмотре выяснилось, что затвор заело — очевидно, в результате какого-то забытого происшествия — и он отдал его починить в оружейную мастерскую. Изящные очертания ружья портил массивный инфракрасный прицел, который он добавил, учитывая ночное время. Бретон вставил в обойму прохладные латунные цилиндрики, которые вынимал из кармана, вложил ее в ружье и передернул затвор. Возможно, в его распоряжении будет не более двух секунд, чтобы обнаружить цель, прицелиться и выстрелить — ни единого мига из этого скудного запаса времени нельзя было потратить зря.

Он несколько минут тихо сидел в машине, дожидаясь, пока вокруг никого не будет. Со времени последнего перехода миновала почти неделя, и он чувствовал, что выбрал верный момент. Сердце билось от волнения — один из факторов, вызывающих гемикранию. Электрическая активность его мозга была выше нормальной и рождала напряженное ожидание. Почти галлюцинаторное изменение в восприятии, знакомое всем, кто страдает мигренями, как первый симптом очередного припадка, одевало самые обыденные предметы ореолом неожиданности — печалью, скрытой угрозой, пьянящим очарованием. Едва последний прохожий скрылся из вида, Бретон вышел из машины, взял ружье и спрятал его под дождевиком, держа приклад сквозь прорезь кармана. Ночной ветер набрасывался на него с разных направлений, шарил по нему, точно пальцы слепца, пока он шагал неуклюже и осторожно — мешало ружье.

Когда он подходил к воротам парка, начались первые нарушения зрения. Перед правым глазом замерцал свет и начал расплываться сложным радужным пятном. Бретону почудилась стайка водомерок, натыкающихся друг на друга, дробящих солнечный свет глянцевыми бронзовыми спинками. Он обрадовался, что это не заходящая черная звезда — крепостным фигурам на формирование требовалось больше времени.

Бретон вошел в парк и направился к его центру по должке, по которой с металлическим шуршанием катились сухие листья. На скамейках, там, где горели фонари, сидели влюбленные парочки, но он быстро пересек лужайку и через секунду-другую был проглочен глухим мраком. Он вынул ружье из-под дождевика и приложил приклад к плечу, чтобы проверить прицел, но его правый глаз был ослеплен вращением цветных фигур, и он вспомнил, что у него есть только один выход: положиться на заранее отрепетированную систему действий. Когда он нашел три вяза, слепящий свет почти достиг максимума.

Он приблизился к треугольной купе на тридцать ярдов, просунул левую руку под широкий ремень ружья и упал на одно колено в классической снайперской позе. Сырая земля охватила его ногу овалом холода. «Я, конечно, сошел с ума», — подумал он, но его губы снова и снова повторяли ее имя. Кэт! Кэт! Он дернул шляпу, и под ней послышалось тихое жужжание — прибинтованные к его телу мощные аккумуляторы начали подавать энергию. В тот же момент автоматический шприц впрыснул кинин в выбритый кружок над правым виском. Словно ледяное жало пронзило кожу, и облако мучительной боли начало разливаться по его голове вместе с поступающим в височную артерию кинином. Бретон машинально отметил, что вокруг никого не было, и он напрасно потратил столько усилий, чтобы закамуфлировать свои приспособления… И тут завеса радужных геометрических фигур начала резко стягиваться. Пора!

Они неуверенно шла в темноте, ее светло-голубое платье и серебристая накидка, казалось, фосфоресцировали. Из-под мохнатой арки вязов появился силуэт, тоскливо клекоча, точно отвратительная хищная птица. Вскинув руки, он надвинулся на Кэт, и у нее вырвался стон ужаса. Бретон совместил перекрестье нитей с черной фигурой, но палец на спусковом крючке замер. Слишком тесно сомкнулись два силуэта. Он чуть приподнял левую руку, перекрестье ни миг совместилось с головой, и палец инстинктивно нажал крючок. Приклад ударил Бретона в плечо, а черная голова перестала быть головой…

Бретон долго лежал, уткнув лицо в микрокосм дерна. Ружейный ствол под его левой рукой нагрелся от единственного выстрела, потом остыл, но он все еще был не в силах пошевелиться. Его охватило такое утомление, что требовалось нечеловеческое усилие даже для того, чтобы додумать мысль до конца. «Сколько времени я лежу здесь?» — спрашивал он себя. Вдруг кто-нибудь пройдет мимо и увидит, что он валяется тут?

Грызущий страх стал ураганным, но его тело по-прежнему оставалось телом мертвеца.

Сознание тоже претерпело изменение. Давящая тяжесть исчезла, все потенциалы разрядились в фантастическом мозговом оргазме перехода. Великого перехода. Он его совершил. (Эта мысль доставила ему секундное удовлетворение.) Восемь лет напряженной работы принесли краткую награду. Он переправился через неумолимую реку времени и…

Кэт!

Его захлестнула волна осознания немыслимого и вызвала первое непроизвольное движение. Он вдвинул ладони под грудь и нажал на землю. На ноги он встал в результате длительного процесса — потребовалось вытянуть руки и упереться пятками, чтобы приподнять туловище, а потом понудить ноги принять на себя вес этого туловища. Он перехватил ружье, спрятал его под дождевик, сделал шаг, потом другой. Возле вязов никого не было. И не удивительно. Мужчину, которого он застрелил, унесли отсюда восемь лет назад, ну, а Кэт, естественно, дома. «Место женщины — дом», — мелькнуло в голове идиотское клише, и он неуклюже побежал на подгибающихся ногах — при каждом движении его голени описывали круги. Буйная радость доилась, пока он не подбежал к воротам парка и не увидел матово светящиеся шары на столбах ворот — пока внезапная мысль не перечеркнула ее.

«Но если Кэт дома, — шепнул внутренний голос, — то почему ты сейчас в парке с ружьем?

Если она жива, то почему ты помнишь ее похороны?»

Позже, пока способность трезво мыслить еще не угасла, он проехал мимо их бывшего дома. Новые владельцы там не поселились, и в саду неубранная доска с надписью «продается» отражала свет уличных фонарей. Бретона охватило отчаянное желание войти в дом, удостовериться… Но он только нажал на педаль газа. Старый «бьюик», почти остановившийся, рванулся вперед по тихой улице. Окна почти всех домов вокруг были освещены.

Бретон подъехал к бару почти на самой окраине города, где начиналась прерия: порой шары перекати-поле толкались в двери, точно голодные псы. Сев у длинной стойки, он — впервые после кошмарного запоя восемь лет назад — заказал виски и уставился в его янтарные глубины. Почему он не предвидел того, что произошло? Почему его интеллект, проделав в полном одиночестве такой далекий путь, остановился перед последним, столь очевидным следствием?

Да, он вернулся во времени, он застрелил убийцу, но ничто не могло изменить факта смерти Кэт. Бретон обмакнул палец в виски и провел прямую линию на пластиковой поверхности стойки. Он несколько секунд созерцал ее, а потом начертил вторую линию, ответвляющуюся от первой. Если первая линия символизирует поток времени, в котором находится он, и в котором ничего не изменилось, значит, секунды, вырванные им у прошлого, находятся в точке ответвления. Едва краткий миг, в который он успел убить, истек, он был вышвырнут в настоящее его потока времени. Он не вернул Кэт к жизни в своем потоке, а вместо этого воспрепятствовал ее смерти в ответвлении.

Бретон отхлебнул виски, осваиваясь с мыслью, что где-то Кэт сейчас жива. Он взглянул на часы. Почти полночь. Кэт уже спит. Или села выпить последнюю чашку кофе вместе с мужем — другим Джеком Бретоном. Ведь своим переходом в прошлое он создал новый поток времени, а с ним — другую вселенную во всей ее полноте, включая дубликат себя самого. В той вселенной должны быть города, материки, океаны, планеты, звезды, удаляющиеся галактики — но все это выглядело ничтожным в сравнении с тем фактом, что новую жизнь он купил Кэт для того лишь, чтобы она разделила ее с другим мужчиной. И неверно, будто тот мужчина — он сам, поскольку каждый индивид является совокупностью всего своего опыта, а тот Бретон не вглядывался в мертвое лицо Кэт, не терзался сознанием своей вины, не потратил восемь лет жизни на маниакальную идею, которая воссоздала Кэт Бретон.

Разветвленная черта на стойке высыхала. Бретон угрюмо смотрел на нее. Его томило ощущение, что в нем что-то истрачено безвозвратно, и он уже никогда не сможет накопить хрономотивный потенциал, подобный тому, который швырнул его назад через барьеры времени. Ну а если…

Он снова намочил палец, поставил точку на черте основного потока времени и еще точно такую же точку на ответвившейся черте. После минутного раздумья он соединил эти точки широкой поперечной полоской.

Внезапно он понял, почему глубоко запрятанная, но недреманная часть его сознания, контролирующая подобные импульсы, допустила, чтобы он продолжал идти путем, который он избрал восемь лет назад. Он победил время, чтобы создать новую Кэт, а это была задача много труднее той, что предстояла ему теперь.

Ему оставалось только перебраться к ней.

4

Полночь давно миновала, когда Джек Бретон, наконец, умолк в уверенности, что все-таки убедил их.

Где-то на середине его рассказа Джон Бретон и Кэт поверили ему, но не целиком, и нужно было остерегаться, чтобы не угодить в собственную ловушку. Он откинулся на спинку кресла, вглядываясь в Кэт. За прошедшее девятилетие внешне она практически осталась прежней. Только глаза изменились, и свою красоту она теперь подавала осознанно.

— Это обман, — напряженно сказала Кэт, не в силах без борьбы отказаться от привычных понятий. — У каждого человека есть двойник.

— Откуда ты знаешь? — синхронно произнесли оба Бретона и уставились друг на друга. А Кэт побледнела, словно такое совпадение что-то ей доказало.

— Ну, я читала…

— Кэт прилежно штудирует комиксы, — перебил Джон. — Раз что-то случается с Суперменом и Диком Трэси, значит, так бывает и на самом деле. Железная логика!

— Не смей говорить с ней в подобном тоне! — ровным голосом заявил Джек, подавляя внезапно вспыхнувший гнев. — Без всяких доказательств в такое трудно поверить. Тебе ли не знать, Джон!

— Доказательства? — заинтересовавшись, произнесла Кэт. — Но какие тут могут быть доказательства?

— Ну, хотя бы отпечатки пальцев, — ответил Джек. — Но без специальных приспособлений тут не обойтись. Проще воспользоваться воспоминаниями. Я сказал Джону про то, о чем никто больше в мире не знает.

— Вот как? Значит, и я могу проверить вас тем же способом?

— Да. — Но в его голосе проскользнула неожиданная неуверенность.

— Ну, хорошо. Медовый месяц мы с Джоном проводили на озере Луиза в Канаде. В день отъезда мы зашли в лавочку индейских сувениров и купили коврики.

— Да, мы купили коврики, — сказал Джек, подчеркнув «мы». — Вон там под окном один из них.

— Но это еще не все. Старуха, владелица лавочки, сделала мне как новобрачной небольшой подарок. Что она мне подарила?

— Я… — Джек запнулся, стараясь осмыслить, что произошло. С какой легкостью она поставила его в тупик! — Не помню. Но это ничего не доказывает.

— Неужели? — Кэт смерила его торжествующим взглядом. — Не доказывает?

— Да, не доказывает, — вставил Джон Бретон. — Я этого тоже не помню, детка. Ну, совершенно не помню, что старая карга расщедрилась на подарок нам. — В его голосе прозвучало сожаление.

— Джон! — Кэт обернулась к нему. — Крохотные детские мокасины.

— Нет, не помню. Я их тут никогда не видел.

— Но ведь у нас не было детей, верно?

— Вот в чем преимущество планирования семьи! — Джон пьяно ухмыльнулся. — Лучший способ остаться без семьи.

— Твои шуточки! — с горечью сказала Кэт. — Небьющиеся пластмассовые шуточки.

Джек слушал их, испытывая странную горечь. Он сотворил этих двоих — так, словно ступил на Землю в блеске библейских молний и вдохнул жизнь в комья глины, — но жили они независимо от него Девять лет! У него возникло ощущение, что его обманули, и он потрогал маслянистый металл пистолета у себя в кармане.

Джон Бретон пощелкал ногтем по краю нежно зазвеневшей рюмки.

— Суть в том, что он говорит правду, и мы это знаем. Я вижу, что в кресле том сижу я. Ты видишь, что в кресле том сижу я. Вон зажим его галстука: голову даю на отсечение, это тот самый, из золотой проволоки, который ты сделала, когда посещала ювелирные курсы, еще до того, как мы поженились. Верно, Джек?

Джек кивнул и, сняв старый зажим, протянул Кэт. Поколебавшись, она взяла зажим так, что их пальцы не соприкоснулись, прищурилась с не слишком убедительным профессионализмом и поднесла золотую вещицу к свету, а у него дыхание перехватило от нежности. Внезапно Кэт вскочила и вышла из комнаты. Двое мужчин уставились друг на друга через камин, в котором дотлевали подернутые белым пеплом головни.

— Это ведь еще не все? — заметил Джон Бретон с нарочитой небрежностью.

— Да. Потребовался еще год для переделки хрономотора, чтобы получить возможность двигаться поперек времени. Количество энергии ничтожно, но расходуется она непрерывно. Чтобы попасть сюда, мне, по-моему, пришлось вернуться во времени на миллионную долю секунды, что, естественно, столь же «невозможно», как и вернуться назад на год. В результате возник, так сказать, темпоральный рикошет…

— Я не об этом, — перебил Джон Бретон. — Я спросил про твои планы. Что дальше?

— Ну, а что, по-твоему, может произойти дальше? Как я тебе уже говорил сегодня вечером, ты живешь с моей женой, и я хочу ее вернуть.

Джон Бретон внимательно следил за своим альтер эго, но к его удивлению эти слова как будто никакого впечатления не произвели.

— Но Кэт моя жена. Ты сам мне рассказал, что отпустил свою жену одну, и ее убили.

— Как и ты отпустил ее, Джон. Только я-то отдал девять лет жизни, лишь бы вернуться назад и исправить свою ошибку. Не забывай об этом, приятель!

Губы Джона Бретона упрямо сжались.

— В твоих рассуждениях что-то очень не так, — сказал он. — Но я по-прежнему хотел бы узнать, что дальше. У тебя в кармане пистолет?

— Нет, конечно, — поспешно возразил Джек. — Разве я могу застрелить тебя, Джон? Это ведь почти то же, что выстрелить в себя. — Он умолк, прислушиваясь к тому, как Кэт наверху выдвигает и задвигает ящики. — Просто возник вечный треугольник, и единственный выход — разумный выход — предоставить даме выбрать один из двух углов.

— Тоже мне выбор!

— Нет, Джон, это настоящий выбор. Девять лет изменили нас обоих. Мы двое — разные люди, и у каждого есть право на Кэт. Я хочу пожить тут неделю-другую, дать ей свыкнуться с ситуацией и…

— Ты спятил, если думаешь, что можешь вот так нам навязаться!

Эта вспышка удивила Джека.

— А что? По-моему, вполне разумное предложение.

— Разумное! Являешься неизвестно откуда…

— Я уже однажды явился неизвестно откуда, и тогда Кэт обрадовалась, — перебил Джек. — Наверное, я еще могу предложить ей что-то. Между вами вроде бы не все ладно.

— Это наше дело…

— Согласен: твое, Кэт и мое. Наше дело, Джон.

Джон Бретон вскочил на ноги, но прежде чем он успел открыть рот, в комнату вошла Кэт. Он повернулся к ней спиной и начал носком ботинка тыкать в головешки, посылая вверх в трубу вихри топазовых искр.

— Я его нашла, — негромко сказала Кэт. Она протянула обе руки, показывая два абсолютно одинаковых зажима. — Они одинаковы, Джон. И свою работу я всегда узнаю.

— Как вам это нравится? — с горечью осведомился Джон Бретон у цветных камней камина. — Ее убедил зажим для галстука. — Изобразить меня может кто угодно, это ерунда. Но она знает, что никто не способен точно воспроизвести такое сложное устройство как зажим для галстука ее работы!

— Сейчас не время ребячиться. — Кэт уставилась на спину Джона, бесплодно потратив на нее пристальный взгляд.

— Мы все устали, — заметил Джек. — Я бы не прочь вздремнуть.

Кэт нерешительно прошла к нему через комнату, протягивая ему его зажим. Их пальцы на мгновение соприкоснулись, и Джек ощутил неистовое желание обнять ее до боли знакомое тело под горизонтальными морщинками туго натянутого шелка. Их взгляды встретились, образовали невидимую ось, и вокруг нее закрутилась остальная вселенная, точно тучи, втянутые в смерч. Прежде чем она отвернулась, он успел прочесть в ее лице то сострадание, то прощение, в которых так отчаянно нуждался все эти девять лет.

Позже он стоял у окна гостевой комнаты и слушал, как старый дом устраивался на остаток ночи. «Еще одна неделя, — думал он. — Вот сколько я готов ждать. К ее концу я буду готов заменить Джона Бретона так ловко, что никто кроме Кэт не сумеет обнаружить ни малейшей разницы».

Он уже собрался отойти от окна, как вдруг небо внезапно рассыпалось звездным дождем перекрещивающихся метеорных следов. Он лег в постель и попробовал уснуть, но поймал себя на том, что с каким-то непонятным беспокойством всматривается в небо, выискивая там все новые и новые падучие звезды.

В конце концов он встал, опустил шторы и принудил себя погрузиться в теплый черный океан сна.

5

Джон Бретон медленно разомкнул веки и уставился на смутный янтарный свет, ожидая — с каким-то приятным ужасом — как к нему прихлынет обратно его личность. (Светящийся прямоугольник вон там — что это? Окно спальни в рассветной мгле? Образ души, покинувшей тело? Дверь в другое измерение?) Порой он всерьез верил, что ночной сон рассеивает личность, и точное утреннее ее воссоединение зависит от того, ждут ли его правильные вехи. Проснись он в иной обстановке, среди иных вещей, не начнет ли он тогда совсем иное существование, лишь неясно чувствуя, что концы с концами не сходятся?

Рядом с ним что-то шевельнулось, и он повернул голову. Лицо спящей Кэт…

Бретон окончательно проснулся, вспомнил вчерашний вечер и появление Джека Бретона. Этот тип выглядел более тощей, неряшливой и настырной копией его — Джона. Икс, ущербный индивид, словно бы не видящий ничего странного в том, чтобы попросить мужа и жену поместить его у них в доме и тут же предложить им столь возмутительную комбинацию.

Ха, так значит, Кэт должна выбрать одного из них!

Бретон попытался припомнить, почему он не врезал кулаком по такому знакомому лицу. Конечно, он напился, но дело не в том. Причина, наверное, та, что Кэт очевидно поверила, хотя и делала вид, будто посмеивается.

Или этот нелепый план каким-то образом восполняет слабые стороны их брака? Они с Кэт вместе одиннадцать лет. Бывали счастливы и не очень, а главное, расходились все дальше и дальше. Теперь дотягиваться друг до друга им удавалось только с помощью все более и более длинных ножей. Складывалось впечатление, что чем больше он зарабатывает денег, тем больше их требуется Кэт — и он работал даже еще усерднее, а она становилась все более чужой и равнодушной. Холодная злая эскалация.

А что если появление Джека Бретона означает спасение — легкое, без ощущения вины? Кэт и Джек могут уезжать вместе, или же, хладнокровно подумал Джон Бретон, он сам сделает прощальный поклон и удалиться со сцены. Возьмет часть денег и уедет куда-нибудь — в Европу, в Южную Америку, а то и на Луну. В последних письмах из Флориды Басс Силвер прямо намекал, что НАСА возьмет любого опытного инженера, лишь бы он согласился туда отправиться.

Бретон лежал в пушистой пещерке тепла, так и эдак примериваясь к этой идее, как вдруг с запозданием заметил, что его альтер эго в этих мечтах не фигурирует. А ведь его придется терпеть весь наступающий день и еще много дней. Вздрогнув, Бретон выбрался из постели, надел халат и спустился вниз завтракать.

Кэт Бретон не размыкала век, пока Джон не вышел из спальни, а тогда, не вставая, принялась сгибать и разгибать ноги, маршируя по воздуху, пока одеяло не успокоилось бесформенной кучей у кровати. Совершенно нагая она вытянулась параллельно сереющей белой плоскости потолка и несколько секунд лежала неподвижно, прикидывая, пошел ли Джон принять душ или сразу спустился вниз. Он мог вернуться и увидеть ее в полной наготе, но это ровным счетом ничего не значило. («С антропологической точки зрения, — заявил он всего месяц назад, — ты не полностью соответствуешь норме. Самку характеризуют конусы, а у тебя вместо них цилиндры»).

Джек Бретон ничего подобного не сказал бы, решила Кэт, вспоминая худую неряшливо одетую фигуру с глазами безумного поэта. Он проецировал концентрированные эмоции точно актер немого кинофильма, тем не менее — хотя она гнала эти мысли — что-то в ней начинало отзываться, все более властно и необоримо. Джек Бретон был почти воплощением романтического героя, жертвующего жизнью во имя почти недостижимой мечты. За этим лицом в складках боли скрывалось нечто, заставившее его вызвать на поединок и победить само Время. Ради нее, Кэт Бретон. «Я единственная такая за всю историю Земли», — подумала она с благодарностью.

Волнение, обрушившееся не нее точно эмоциональный тайфун, усиливалось, судорогами пробегая по ее телу. Кэт встала и взыскательно оглядела себя в трюмо.

Джек Бретон стоял у окна гостевой комнате и созерцал серые тона мира за ним. Мир Времени Б. Ему пришло в голову, что между двумя потоками времени должны быть другие различия, кроме главного — того, что в нем была живая Кэт. В этом мире маньяк-убийца погиб при загадочных обстоятельствах, что не могло не изменить многое — особенно для его потенциальных будущих жертв, до которых он так и не добрался. Фактом было и то, что Бретоновская консультационная фирма в мире Времени Б преуспела под началом Джона Бретона, открыв ему возможность значимым образом воздействовать на события. Джек напомнил себе, что сейчас для него всего важнее поточнее выявлять эти различия и приспосабливаться к ним. Только тогда он сумеет плавно и незаметно занять место Джона Бретона.

Он смотрел на темные, толстые буки в саду за домом и, сдвинув брови, прикидывал, как избавиться от трупа. Помимо чисто практических проблем следовало предусмотреть и щекотливую ситуацию с Кэт: если она хотя бы на секунду заподозрит, что он убил Джона, все будет кончено. Надо, чтобы она поверила, что Джон добровольно согласился уйти из ее жизни, или — если это не удастся — что он погиб в результате несчастного случая.

Взгляд Джека сфокусировался на небольшом серебристом куполе за колоннадой букв. А, так Джон все-таки выбрал время построить в саду настоящую обсерваторию! Сам он долго собирался это сделать, да так и не собрался. А вот у его альтер эго время нашлось. Его альтер эго не потерял Кэт и осуществил очень многое.

На Джека Бретона нахлынул холод одиночества. Он еще немного постоял у окна, а затем услышал, что в доме кто-то ходит. До него донесся запах кофе и жарящейся ветчины. Он вышел из спальни, спустился по длинной лестнице и свернул в кухню. Даже в этот ранний час Кэт была не в халате, а в мохеровом свитере цвета кофе с молоком и белой юбке — причесанная, подтянутая, такая красивая! Когда Джек вошел, она расставляла тарелки на кухонном столе. Сердце у него замерло и тут же бешено заколотилось.

— С добрым утром, Кэт, — сказал он. — Моя помощь не нужна?

— О… доброе утро. Спасибо, нет.

Он увидел, как на ее скулах появились два розовых пятна.

— Но почему бы не облегчить тебе бремя домашней работы? — галантно спросил он шутливым тоном.

— Можешь не беспокоиться! — отозвался Джон Бретон, и Джек только теперь заметил, что он стоит в халате у окна. — У нас есть приходящая прислуга, ограждающая Кэт от прозы семейной жизни. В котором часу придет миссис Фриц?

— Она не придет, — резко ответила Кэт. — Я позвонила и предупредила ее, что в ближайшие дни мы без нее обойдемся.

Джон словно не услышал. Он прислонился к подоконнику, прижимая к уху радиоприемник, и как будто ждал чего-то. Джек повернулся к Кэт.

— Ну, вот! — сказал он. — Ты бы этого не сделала, не будь здесь меня. Значит, у меня есть полное право помогать!

— Все уже готово. Прошу за стол.

Их взгляды не миг встретились, и Джек чуть было не потянулся получить то, что принадлежало ему, но вместо этого послушно сел за стол, хотя все в нем протестовало. Вчерашнее утомление прошло, и его вновь переполняло изумление перед чудом, что Кэт здесь, рядом с ним. Живая, теплая, подлинная и в ауре своей эмоциональной значимости важнее всех звездных просторов Времени Б.

Пальцы Джона Бретона внезапно повернули ручку громкости, и кухню заполнил голос диктора. Кэт нахмурилась.

— Нельзя ли потише?

— Помолчи минутку!

— Не вижу, с какой…

— Да замолчи же! — Джон поставил громкость на максимум, и голос диктора загремел, пробиваясь сквозь помехи.

— …продолжаются в Восточном полушарии. Представитель обсерватории Маунт Паломар, подчеркнул, что метеорный дождь яркостью превосходит все прежде известные, и нет никаких признаков, что он ослабевает. Сюжет из Токио, где сейчас небесный фейерверк в самом разгаре, будет показан по всем национальным каналам, едва устранят неполадки в спутниках связи, возникшие несколько часов назад.

Мистер Ч. Д. Окстоби, президент «Юстела» — агентства управления спутниками — опроверг сообщение, будто спутники связи смешаются с стационарной орбиты. Нарушение связи вчера ночью (которое уже вызвало массовые требования возмещения убытков от гражданских абонентов) может также объясняться тем, что спутники повреждены метеоритами.

А теперь местные новости. Буря протестов против введения одностороннего движения, как предлагает…

Джон Бретон выключил приемник.

— Жизнь продолжается! — заметил он с некоторым вызовом, словно в оправдание того, что ему нечего сказать о треугольнике Джон — Кэт — Джек. «Только перед кем он оправдывается?» — подумал Джек, а вслух произнес:

— Конечно. Жизнь продолжается, куда же ей деваться? Лучше позавтракай да поменьше размышляй обо всем этом.

— Не нравятся мне эти метеориты, — объявил Джон, садясь за стол. — Денек вчера был адский. Гравиметры разлаживаются, Палфри устраивают сеанс, я налакался виски без малейшего удовольствия, совершая длиннейший за все годы переход, и даже небо устраивает фокусы, а затем…

— В довершении всего появляюсь я, — докончил Джек. — Я понимаю, тебе это нелегко, но не забывай, я в полном праве быть здесь. Мы же обговорили все это вчера вечером.

— Ты обговорил, — сердито буркнул Джон. — Не вижу, как я могу обсудить что-нибудь с Кэт, когда ты торчишь тут.

— А что обсуждать? — Джек продолжал бодро есть.

Вилка Джона со стуком опустилась на тарелку. Несколько секунд он, ссутулившись, рассматривал ее, потом пристально с брезгливостью посмотрел на Кэт.

— Так как же? Ты уже взвесила все наши плюсы и минусы?

— Не смотри на меня так! — В голосе Кэт послышалась еле сдерживаемая ярость. — Ты хозяин дома и, если тебе не нравится присутствие Джека, почему ты не положишь этому конец?

— Почему? Да потому что сделать это можешь только ты. Он ведь так тебе и объяснил. Тебе достаточно сказать ему, чтобы он убрался, потому что ты предпочитаешь жить со мной. Что может быть легче?

— Но ты как будто стараешься сделать это трудным, — медленно проговорила Кэт. — Нарочно?

— Браво, Кэт! — ответил Джон, внезапно взяв себя в руки. — Мне нравится, как ты вывернула все наизнанку. Очень изящно.

Губы Кэт беззвучно зашевелились — она поднесла к ним тускло-зеленую чашечку кофе и бросила на него через ее край преувеличенно презрительный взгляд, точно он был ее соседом в классе. Странно, подумал Джек, что такая негативная эмоция, как гнев, делает ее лицо совсем юным.

Джон Бретон оттолкнул тарелку и встал.

— Извините, я вынужден вас оставить. Кто-то же тут должен работать.

— Ты едешь к себе в контору! — Кэт произнесла эти слова с возмущением.

— У меня дела… А к тому же вам двоим найдется, о чем поговорить.

Джек скрыл изумление. Или он не понимает, как близок к тому, что потеряет Кэт?

— А это обязательно? Почему на несколько дней не поручить все Хетти?

Джон нахмурился.

— Хетти? Какой Хетти?

— Хетти Колдер. Какой же еще?

У Джека вдруг похолодело в груди — таким недоуменным стало лицо Джона. Предположительно, этот мир должен был быть точным дубликатом того. И Джон Бретон должен был бы сразу понять, о какой Хетти Колдер идет речь.

— Ах, Хетти! Столько лет прошло, что я совсем забыл. Семь лет, как она умерла, если не все восемь.

— Как…

— Рак легких, если не ошибаюсь.

— Но я же видел ее всего неделю назад. Она была здорова… и все еще накручивает по две пачки в день.

— Может быть в твоем мире она предпочитает другие сигареты. — Джон Бретон пожал плечами, и Джека охватила ненависть к нему.

— Как странно! — произнесла Кэт голосом удивленного ребенка. — Только подумать, что эта смешная толстушка сейчас живет где-то, занимается своими делами и не подозревает, что мы уже были на ее похоронах, что она уже давно умерла.

Джек Бретон хотел было поправить Кэт, но смолчал, так как не сумел найти неопровержимых обоснований. Ведь если Кэт действительно жива, значит, Хетти действительно мертва — все это входило в условия эксперимента. Он отхлебнул горячий кофе, дивясь силе сожалений, которые вызвало воспоминание о некрасивом энергичном лице Хетти, выдувающей колбаску пепла из зажатой во рту сигареты.

— Я пошел одеться. — У двери Джон Бретон задержался, словно желая сказать еще что-то, но затем вышел из кухни, впервые оставив Кэт наедине с Джеком.

Воздух был теплым, призмы бледного солнечного света косо падали от занавешенных окон. Комнату заполнило вибрирующее безмолвие. Кэт упорно ковыряла вилкой в тарелке. Ее расстроенный вид никак не гармонировал с уютно-домашней обстановкой. Она достала сигарету и закурила. Бретон с такой силой ощущал рядом с собой ее всю, что даже, казалось, слышал шорох тлеющей бумаги и табака.

— Мне сдается, я прибыл как раз вовремя, — сказал он, наконец.

— Почему? — Она избегала его взгляда.

— Ты… и Джон готовы разойтись, верно?

— Ну, это слишком сильно сказано.

— Послушай, Кэт, — сказал он настойчиво. — Я же вижу. У нас с тобой так никогда не было.

Кэт все-таки посмотрела на него, и он уловил в ее глазах неуверенность.

— Да? Я не слишком хорошо разобрался во Временах А и Б. Но ведь до того вечера в парке вы с Джоном были одним человеком. Так?

— Да.

— Но мы же и тогда спорили и ссорились. Я хочу сказать, что деньги на такси мне не дал ты — вместе с Джоном, и…

— Не надо, Кэт! — перебил он, стараясь осмыслить ее слова. Она, разумеется, была права: последние девять лет он упорно закрывал для себя некоторые туннели памяти, и ему почему-то вовсе не хотелось заняться их исследованием теперь. Мечты разлетелись бы прахом.

— Прошу прощения. Возможно, это был удар ниже пояса. — Кэт попыталась улыбнуться. — Никто из нас, видимо, не способен освободиться от воздействия этого эпизода. А кроме того лейтенант Конвери…

— Конвери? Причем здесь он? — Бретон насторожился.

— Фамилия напавшего на меня человека была Шпидель. Лейтенант Конвери вел расследование обстоятельств его смерти. — Взгляд Кэт помрачнел. — Тебе известно, что тебя там видели?

— Понятия не имею.

— Да, видели. Мальчишки и девчонки, которые, наверное, лапались в траве вповалку, сообщили полиции, что видели мужчину с ружьем: он возник прямо над ними и тут же исчез. Естественно, его внешность по их описанию полностью соответствовала внешности Джона. Честно говоря до вчерашнего дня я логике вопреки всегда чувствовала, что это и правда был Джон, хотя следствие полностью установило его непричастность. Наши соседи видели, что он примерно тогда стоял у окна, да и его ружье было сломано.

Бретон задумчиво кивнул, внезапно сообразив, что, спасая Кэт, он чуть было заодно не избавился от Бретона Б. Так, значит, полиция пыталась обвинить Джона! Какая жалость, что законы хрономотивной физики выбросили убившую Шпиделя пулю назад во Время А вместе с ружьем и стрелявшим из него человеком. Не то царапинки на ней совпали бы с теми, которое оставило бы сломанное ружье Джона Бретона, которое притом не хранило бы никаких следов недавнего выстрела. Экспертам по баллистике было бы над чем поломать голову!

— Я все-таки не понял, почему ты упомянула Конвери, — сказал он вслух. — По твоим же словам Джон был очищен от подозрений.

— Да был. Но лейтенант Конвери продолжал заглядывать к нам. Он и теперь иногда заходит, если оказывается поблизости. Пьет кофе, беседует с Джоном об окаменелостях и геологии.

— Звучит безобидно.

— Так оно и есть. Джону он нравится, но мне напоминает о том, чего я вспоминать не хочу.

Бретон потянулся через стол и взял руку Кэт.

— А о чем тебе напоминаю я?

Кэт тревожно дернула плечом, но руки не отняла.

— Возможно, о том, о чем мне хочется вспоминать.

— Ты моя жена, Кэт, и я хочу, чтобы ты вернулась ко мне. — Он почувствовал, что она переплела свои пальцы с его пальцами, и начала сжимать их все крепче и крепче, словно в каком-то состязании на выдержку. Лицо у нее было, как у рожающей женщины. Они сидели так и молчали, пока из-за двери не донеслись шаги Джона Бретона. Он вошел — на этот раз в строгом сером костюме — и направился прямо к приемнику.

— Хочу напоследок послушать новости.

— Я уберу тут, — сказала Кэт и начала составлять тарелки стопкой.

Джек Бретон встал, ощущая, как присутствие его альтер эго пробуждает в нем все нарастающую злобу, и покинул кухню. Он медленно прошел по коридору и остановился в безмятежной тишине гостиной. Кэт почувствовала что-то к нему — нынешнему ему, и это было главным. Вот почему он должен был нагрянуть к Джону и Кэт и объяснить им все.

Логичней — да и практичней — было бы скрыть свое присутствие во Времени Б, убить Джона, уничтожить его труп и незаметно занять его место. Но тогда бы его мучило сознание, что он обманул Кэт. Теперь же он обретал полное оправдание в мысли, что она сама предпочла его человеку, которым стал Бретон Времени Б.

Сосредоточенно хмурясь, Джек Бретон расхаживал по гостиной, рассеянно брал в руки книги и безделушки, рассматривал их, а затем тщательно водворял их на место. Его внимание привлекла стопка плотно исписанных квадратных листов белой бумаги. Верхний был покрыт сложным узором из концентрических колец. Он поднял его и увидел, что кольца эти на самом деле были строчками, написанными от руки аккуратной спиралью.

Медленно поворачивая листок, Бретон прочел четверостишие:

Без тебя я томился во мраке ночей.

А стрелки ползли от черты до черты.

Я плакать готов, так я жажду тебя,

Но слезы мои не попробуешь ты.

Он положил листок на стопку и уже отвернулся от столика, как вдруг значение этих строк потрясло его сознание. Потребовалось несколько секунд, чтобы шлюзы памяти распахнулись, а тогда ледяной обруч страха стянул его лоб. Эти слова написал он сам в первые дни безумия после смерти Кэт — но он никогда никому их не показывал.

И написал он их в другом мире, в другом времени.

6

Джон Бретон несколько раз выходил их дома к машине и тут же возвращался за чем-нибудь — каким-то документом, сигаретами, записной книжкой. Напряжение в груди Джека стремительно нарастало, и, пробормотав какое-то извинение, он отправился в уединение своей спальни. Там он присел на край кровати и прислушался, не заурчит ли «линкольн», удаляясь к воротам.

Наконец, он услышал то, чего ждал, он вышел на площадку лестницы и спустился на один марш. Там, в темном смутном безмолвии большого дома, он остановился, колеблясь, ощущая себя щукой, задумчиво выбирающей нужную глубину в бурой воде. «Девять лет! — кружилось у него в мозгу. — Я умру. Прикоснусь к ней и умру!»

Наконец, он спустился — крадучись, как ни старался, и вошел в кухню. Кэт у окна мыла яблоки. Она не оглянулась и продолжала обдавать бледно-зеленые плоды холодной водой. В этом простом домашнем занятии Бретону померещилось что-то нелепое.

— Кэт, — сказал он, — зачем ты их моешь?

— Инсектициды. — Она все еще не обернулась к нему. — Я всегда мою яблоки.

— Ах, так… И тебе обязательно нужно заниматься этим сейчас? Дело не терпит отлагательств?

— Я хочу убрать их в холодильник.

— Но ведь спешки никакой нет?

— Да. — В ее голосе прозвучало раскаяние, словно он принудил ее признаться в чем-то постыдном.

Бретон почувствовал себя виноватым. Он же ее мучает!

— Ты когда-нибудь замечала, что в воде фрукты выглядят более яркими и сочными?

— Нет.

— Но это так. И никто не знает, почему… Кэт!

Она обернулась к нему, и он схватил ее за руки — мокрые, холодные, будящие жуткие воспоминания в глубинах памяти. Он целовал стылые пальцы, словно наложив на себя епитимью.

— Не надо! — Она попыталась вырвать руки, но он только крепче сжал их.

— Кэт! — сказал он настойчиво. — Я потерял тебя девять лет назад, но ведь и ты потеряла что-то. Джон тебя не любит, а я люблю. Только и всего.

— Не стоит делать поспешные выводы из поведения Джона.

— Мне можно. И взгляни на факты! Он уехал в контору, будто ничего не произошло. Оставил нас вдвоем. Ты думаешь, я бы оставил тебя вдвоем с тем, кто прямо назвался моим соперником? Да я бы… — Бретон оборвал фразу. Он собирался сказать, что скорее убил бы этого соперника.

— В нем говорит обида. Видишь ли, Джон практикует, так сказать, душевное дзюдо. Если ты толкаешь, он тянет, если ты тянешь, он толкает.

Кэт говорила торопливо, с отчаянием. Бретон притянул ее к себе. Он нежно скользнул ладонью по ложбинке ее шеи к затылку, обхватил его под волосами всеми пятью пальцами и повернул к себе ее лицо. Она несколько секунд сопротивлялась, и вдруг прильнула открытыми губами к его губам. На протяжении этого первого поцелуя Бретон не закрывал глаз, стараясь запечатлеть этот миг в памяти со всей полнотой, вознести его за пределы времени.

Потом они лежали за опущенными шторами спальни в пергаментном свете. Бретон изумленно всматривался в потолок. «Вот это, — думал он, — и есть ясность рассудка?» Он позволял мозгу впитывать ощущение блаженного бытия, переполнявшее все его тело. В таком настроении любая мелочь, связанная с процессом жизни, была прекрасной. Он готов был извлекать неизбежное наслаждение из тысяч самых обыденных, самых простых вещей — наслаждение, утраченное где-то на протяжении пути: подниматься на холм, пить пиво, рубить дрова, писать стихи…

Он положил руку на прохладное бедро Кэт.

— Как ты себя чувствуешь?

— Нормально. — Голос ее был сонным, далеким.

Бретон кивнул, оглядывая комнату совсем новыми глазами. В желтизне перехваченных шторами солнечных лучей было нечто средиземноморское, какая-то убаюкивающая удивительная прозрачность. В созданной им вселенной Времени Б не обнаруживалось ни единого порока.

В его памяти всплыл отрывок старого стихотворения, поразительно отвечавший этим ощущениям.

Безмерный Каналетто труд

Дома на полотне хранят:

Скрепляет ровно известь тут

Все кирпичи за рядом ряд.

Он приподнялся на локте и посмотрел на Кэт сверху вниз.

— Мое настоящее имя Каналетто, — сказал он.

Она посмотрела на него снизу вверх, чуть улыбнулась и отвернула лицо. Он понял, что она думает о Джоне. Бретон опустился на подушку, машинально подсунув палец под ремешок часов, чтобы прикоснуться к бугорку хрономоторной капсулы, зашитой под кожей. Джон Бретон был единственным пороком Времени Б.

Но портить его ему оставалось недолго.

7

Джейк Лармор уныло смотрел сквозь выпуклое стекло лунохода на плоскую однообразную поверхность Луны. Он держал двигатель на максимуме оборотов, но западный край Моря Спокойствия, к которому он двигался уже более двух часов, казалось, не приблизился и на йоту. Порой Лармор широко зевал, а между зевками насвистывал унылый мотивчик. Его одолевала зеленая скука.

В Висконсине в родном Пайн-Ридже мысль о том, чтобы работать радарным техником на Луне, казалась волнующе-романтичной. Теперь, после трех месяцев, проведенных в объездах цепочки мачт, он уже принялся вычеркивать дни в календарике, который изготовил исключительно для этой цели. Конечно, он всегда знал, что Луна — мертвый мир, но не предвидел, какое угнетающее действие окажет на него столь полное, столь абсолютное отсутствие жизни. «Если бы, — подумал он в тысячный раз за эту поездку, — если бы тут хоть что-нибудь шевельнулось!»

Он откинулся в титаническом зевке, раскинув руки, насколько позволяла ширина кабины, и вдруг ярдах в ста что-то мелькнуло и скрылось под поверхностью катера. Лармор автоматически нажал на тормоз, и машина с лязгом остановилась. Выпрямившись, он несколько секунд вглядывался в эту серую пелену, спрашивая себя, не начало ли пошаливать его воображение. Проползли несколько тягучих секунд, но лунный пейзаж все также мирно костенел в вечности. Лармор уже протянул руку к стартеру, как вдруг слева и чуть ближе заметил такое же движение. Он судорожно сглотнул. На этот раз его глаза сфокусировались много быстрее, и он различил, как пушистый серый ком величиной примерно с футбольный мяч вдруг подскочил вверх прежде чем юркнуть вниз. Явление это повторилось еще три раза, причем в разных местах.

— Разрази меня гром! — сказал он вслух. — Если я открою лунных сурков, то прославлюсь на весь мир!

Он протянул чуть дрожавшую руку к рации, но тут же вспомнил, что между ним и Третьей базой по ту сторону лунного горба связи нет. Из-за этого горба. Новый пушистый шар нахально подпрыгнул за стеклом и исчез. Поколебавшись не более секунды, Лармор отсоединил выводящий шланг, загерметизировал скафандр и проделал все прочие ритуальные действия, в конечном счете позволяющие человеку ступить на Луну. Несколько минут спустя, подавляя ощущение нереальности происходящего, он выбрался из кабины и неуверенно направился к месту, где заметил последний шар. Шагая, он внимательно высматривал лунный эквивалент сурочьей норы, но пелена неимоверно древней пыли была безупречно гладкой, если не считать тянущихся за ним двух неровных зигзагов.

Внезапно в радиусе пятидесяти шагов сразу подпрыгнули три шара, а, может, и четыре. У Лармора перехватило дыхание, однако у него достало хладнокровия точно заметить, где исчез ближайший из них. Довольно неумело волоча ноги, как полагалось при малом тяготении, он добрался туда, и его пшеничные брови недоуменно сошлись на переносице — ни намека на вход в нору, способную вместить то серое, что он пытался обнаружить.

Он опустился на колени, чтобы взглянуть на отражающую солнечные лучи пыль под другим углом, и ему показалось, что он видит круглую впадину с крохотной ямочкой в центре. Недоумевая, Лармор принялся разгребать пыль и дюймах в трех ниже добрался до скальной породы. В ней зияла аккуратная дыра, словно просверленная дрелью, диаметром дюйм. Он сунул туда палец и тотчас его отдернул — сквозь изолирующую толщу перчатки он ощутил сильный жар. Камень тут был раскален почти докрасна.

Лармор откинулся на пятки и растерянно вперил взгляд в черный кружок, тщательно стараясь разгадать его тайну. Но тут всего шагах в трех от него подпрыгнул еще один шар. Порода завибрировала, и он сразу же нашел устрашающую смертоносную разгадку.

На Луне, где нет воздуха, в котором зависали бы отдельные ее частицы, пыль взметывается плотным комом и тут же падает с такой быстротой, что глазу трудно уловить это движение. А взметнуть такой комок кроме человека может только метеорит.

Значит, он оставил надежно защищенный луноход и (такой уязвимый!) разгуливал под метеоритным дождем — под градом пуль, выпущенных миллиарды незрячих лет тому назад. Проклиная свою глупость и неопытность, он поднялся на ноги и плавными лунными прыжками понесся к луноходу.

Старенький четырехмоторный самолет терпеливо полз по ночному небу над северной оконечностью Гренландии. В его гулком цилиндрическом брюхе Денис Содермен зорко следил за регистрирующими приборами, иногда направляя настройку, чтобы нечеловеческие органы чувств воздушной лаборатории сохраняли максимум восприимчивости и дальности действия. Он работал с механической безупречностью человека, который сознает, что его работа важна, но убежден, что создан для более важных свершений.

На некотором расстоянии от Содермена доктор Косгрув, его начальник, сидя за импровизированным столом, пропускал сквозь пальцы серые бумажные ленты, словно портной — сантиметр. В клиническом свете люминесцентной трубы его еще молодое лицо выглядело старым и усталым.

— Для их обработки, Денис, нам компьютер не понадобится, — сказал он.

— Потоки заряженных частиц намного превышают норму. Ничего подобного я не видел даже в периоды самой повышенной солнечной активности. Пояс Ван-Аллена набухает точно губка, а учитывая сообщения о колебаниях солнечной константы, полученные сегодня из обсерватории МТИ, видимо…

Денис Содермен перестал слушать. Он давно научился отключаться от этого тягучего голоса, но на этот раз не просто увильнул от воздействия въедливой педантичности — что-то странное творилось с самолетом. Они находились далеко от центра тяжести машины, и Содермен вдруг ощутил тошнотворную болтанку. Длилась она полсекунды, не дольше, но Содермен был неплохим летчиком-любителем, и его несколько смутила мысль, что стотонный самолет помахивает хвостом словно лосось, и он поставил восприимчивость собственных органов чувств на максимум, точно дело шло об его электронных подопечных. Несколько секунд все ограничивалось обычными ощущениями полета, и вдруг… вновь мгновенный рывок с поворотом, от которого его желудок тревожно сжался.

— У них там что-то не так, — сказал он. — Мне не нравится, как летит этот драндулет.

Косгрув оторвался от перфолент.

— Я ничего не чувствую. — В его голосе сквозило неодобрение: Содермену не следовало отвлекаться от своих обязанностей.

— Послушайте, доктор, здесь, в хвосте, я как на кончике ветки и чувствую…

Он умолк, потому что самолет резко накренился, завибрировал, потом выровнялся и окутался зловещей тишиной — все четыре мотора выключились разом. Содермена вышвырнуло из кресла на приборы. Он кое-как поднялся на ноги и прошмыгнул мимо доктора Косгрува. Пол под его ногами уходил вниз, из чего следовало, что нос машины заметно наклонился. В дверях кабины управления он столкнулся с посеревшим вторым пилотом.

— Идите в хвост и прижмитесь спиной к перегородке уборной! Мы идем на посадку! — Он даже не пытался скрыть панику в своем голосе.

— На посадку? — крикнул Содермен. — Но где? До ближайшего аэродрома триста миль…

— Это вы мне говорите?

Даже в такую критическую минуту летчик ревниво встал на защиту своего превосходства над простыми смертными, свирепея от того, что вынужден обсуждать дела своего воздушного царства с посторонними.

— Мы делаем все возможное, чтобы запустить моторы, но капитан Айзек настроен не слишком оптимистично. Похоже, ему придется сажать нас на снег. Так что идите в хвост!

— Но ведь внизу темно! И посадить самолет невозможно…

— Это уж наша проблема, мистер! — Второй пилот подтолкнул Содермена и вернулся в кабину.

Содермен последовал за спотыкающимся доктором Косгрувом. Во рту у него пересохло.

Они добрались до конического хвостового отсека и сели на пол, привалившись спиной к холодному металлу перегородки. В таком отдалении от центра тяжести каждый маневр пилота ощущался, как колебание огромного маятника, и Содермен не сомневался, что роковая развязка близка. Теперь, когда рев мотора умолк, было слышно, с каким угрожающим, все время меняющимся воем фюзеляж разрезает воздух. Злорадный голос неба, заметившего, что силы врага иссякают.

Содермен пытался смириться с мыслью, что еще несколько минут — и он будет мертв. Ведь смягчить удар о землю не может никакое сочетание удачи, искусства пилота и прочности машины. При свете солнца или, хотя бы, луны, какая-то надежда сохранялась бы, но в черном мраке у такого стремительного снижения мог быть только один финал.

Он стиснул зубы и поклялся сохранить хотя бы столько достоинства, сколько, казалось, сумел собрать доктор Косгрув, однако при ударе он все-таки закричал. Голос его затерялся в грохоте металла. Потом самолет снова взлетел странным косым рывком, завершившимся еще одним громовым грохотом, к которому добавился стук и треск предметов, разметанных по всей длине фюзеляжа. Кошмар это длился вечность, во время которой погасло освещение. Но внезапно он кончился, и Содермен обнаружил, что все еще дышит — что против всякого вероятия каким-то чудом он жив!

Несколько минут спустя он стоял у аварийного выхода и, задрав лицо к ночному небу, созерцал своего спасителя.

Там от горизонта к горизонту изгибались полотнища красных и зеленых огней, одевая снежный ландшафт фантастическим театральным блеском. Северное сияние невиданной интенсивности!

— Вот подтверждение того, что я говорил о перенасыщенности пояса Ван Аллена, — бесстрастно констатировал стоявший рядом доктор Косгрув. — Потоки заряженных солнечных частиц омывают верхний слой атмосферы и увлекаются к магнитным полюсам. Этот фейерверк, которому мы, видимо, обязаны жизнью, всего лишь одно из проявлений…

Но Содермен уже не слушал, целиком отдаваясь наслаждению просто быть живым.

Доктор Фергес Рафаэль сидел неподвижно за рулем своей машины, уставившись на испещренный масляными пятнами бетон преподавательской автостоянки.

Он серьезно взвешивал, не поехать ли ему дальше — прямо в океан, чтобы в академических кругах о нем больше никогда не слышали. Было время, когда он вел свои исследования с бурным энтузиазмом, который не могло угасить даже сознание, что по самой природе вещей ему не суждено обрести наград, поджидающих исследователей в других областях. Но годы взяли вверх — годы вне дворцов науки — и он очень устал.

Как всегда прекратив ежедневную игру в то, что он все-таки может уехать от своей мании, Фергес Рафаэль вылез из машины. Под пасмурным небом холодный ветер гнал шуршащие листья каштанов. Рафаэль поднял воротник пальто и зашагал к ничем не примечательному зданию университета. Начинался очередной обычный день.

Полчаса спустя он завершил приготовления к первому утреннему эксперименту. Добровольцем был Джо Уошберн, студент-негр, показавший в предварительных испытаниях многообещающие результаты.

Рафаэль поднес микрофон к губам.

— Готовы, Джо?

За стеклом звуконепроницаемой кабинки Уошберн кивнул и помахал Рафаэлю рукой. Рафаэль нажал кнопку и посмотрел на свою ассистентку Джин Ард, сидевшую в такой же кабинке в противоположном углу лаборатории. Она помахала ему с преувеличенной бодростью, и Рафаэль решил, что настроение у нее тоже угнетенное. Он включил регистрирующее устройство, откинулся на спинку кресла, развернул сигару и приготовился добросовестно следить за экранами мониторов.

Потом подумал — отнюдь не впервые: «Как долго будет тянуться этот фарс? Сколько мне еще нужно доказательств, что прямой обмен мыслями невозможен?»

Джин Ард набрала первый символ, и на экране его монитора возник треугольник. За толстым стеклом кабинки ее лицо выглядело невозмутимым, и Рафаэлю пришло в голову, что она, наверное, вовсе не всегда сосредотачивается на проецировании, а просто думает о назначенном на вечер свидании. Вскоре вспыхнул экран Уошберна. Треугольник. Рафаэль закурил сигару и прикинул, скоро ли можно будет объявить перерыв и выпить кофе. На экране Джин возник квадрат и на экране Уошберна тоже. Джин снова набрала треугольник, Уошберн повторил. Круг и звезда — Уошберн ответил кругом и звездой. У Рафаэля забилось сердце, и он ощутил тот нервный азарт, который превратил бы его в завзятого игрока, если бы он не предпочел сублимировать свою страсть в научных исследованиях. Теперь он уже с напряженным вниманием следил, как Джин продолжает бессистемно набирать тот или иной из пяти абстрактных символов, используемых в телепатических экспериментах. Восемь минут спустя она завершила серию из пятидесяти проецирований.

Результат Джо Уошберна — пятьдесят попаданий.

Рафаэль погасил сигару дрожащей рукой. Когда он взял микрофон, его пронизала ледяная дрожь, но он сумел придать своему голосу бесцветность, чтобы не оказать на эксперимент ни малейшего эмоционального воздействия.

— Для раскачки недурно. Джин и Джо. Сделаем еще серию. — Оба кивнули и, нажав на кнопку, он обратился уже к одной Джин: — На этот раз давайте вместе абстрактные и ассоциативные символы.

Сгорбившись над консолью, он впился в экраны мониторов с напряжением игрока в русскую рулетку. Добавление пяти конкретных символов — дерева, автомобиля, собаки, стула и человека — увеличивало выбор вдвое, снижая вероятность случайных попаданий до ничтожно малой величины.

В следующей серии Уошберн промахнулся только один раз из пятидесяти, а в дальнейших трех — ни разу. Рафаэль решил усложнить задачу, введя факторы эмоций и осознанности.

— Слушайте, оба! — сказал он хрипло. — Не знаю, как вы этого добились, но по всем сериям вы дали практически стопроцентный результат, и не мне вам объяснять, что это означает. Ну, так продолжим, пока не установим на сколько еще вас хватит.

В следующей серии Уошберн промахнулся четыре раза, далее — два раза, а в последующих пяти не допустил ни одной ошибки. Только когда Рафаэль выключил записывающее устройство. Джин с Уошберном не могли поверить, что Рафаэль вовсе не подделал результаты опытов с целью воздействия на них, но что так было на самом деле. Когда же, наконец, убедились, то посмотрели друг на друга с опаской.

— Мне кажется, Джин, — сказал Рафаэль, — нам сейчас самое время выпить кофе. Все это необходимо осмыслить.

Пока Джин варила кофе, Джо Уошберн бродил по лаборатории, ухмылялся до ушей, поматывал головой и бил правым кулаком в левую ладонь. Рафаэль закурил было новую сигару, но тут же погасил ее, чувствуя, что должен немедленно поделиться с кем-нибудь тем, что произошло. Он подошел к телефону и уже протянул руку к трубке, когда раздался звонок.

— Вас вызывает междугородняя, доктор Рафаэль, — сказала телефонистка.

— Профессор Моррисон из Кливленда.

— Благодарю вас, — машинально произнес Рафаэль, ошеломленный таким совпадением. Ведь он собирался позвонить именно Моррисону, ближайшему своему другу из горстки людей, которые продолжали упрямо исследовать область экстрасенсорного восприятия. Он не сомневался, что знает, чем вызван этот звонок, и возбужденный голос в трубке подтвердил его предположение.

— Алло! Фергес? Слава Богу, я вас застал! Вы не за что не угадаете, что у нас твориться.

— Угадаю, — ответил Рафаэль.

— Ну-ка, ну-ка!

— Вы начали получать стопроцентные попадания в телепатических экспериментах.

Он ясно расслышал, как Моррисон охнул от изумления.

— Вот именно! Но как вы узнали?

— Может быть, — мрачно ответил Рафаэль, — я и сам телепат.

8

Только к вечеру Джек Бретон справился с волнением, которое пробудило в нем случайно прочитанное четверостишие.

Он расспрашивал о нем Кэт со всей настойчивостью, на какую мог рискнуть, а когда узнал, каким образом оно появилось на листке, притворился, будто очень интересуется автоматическим письмом. Кэт словно была очень польщена и довольна тем, что он разделил ее увлечение, и подробно изложила все, что ей было известно о медиумических способностях Мириам Палфри.

Все больше и больше тревожась, Бретон просмотрел сотни листков с автоматическими записями и убедился, что до этого вечера ничего подобного из-под пера Мириам Палфри не выходило. И написала она эти строки всего за час-другой до его появления во Времени Б, что вряд ли могло быть случайным совпадением. Как он не перегруппировывал факты, единственным их объяснением оставалась телепатия, а ему вовсе не хотелось, чтобы кто-то читал его мысли.

На следующее утро его догадка, какой бы правдоподобной она ни казалась, подтвердилась самым неожиданным образом. С его появлением отношения Кэт и Джона зримо ухудшились. Джон замкнулся еще больше, его тон, когда он упоминал Кэт, словно бы мучительно осмысляя свою жизнь, обретал особую едкость. И как будто утверждая свое право на независимое существование в своей вселенной, он непрерывно расхаживал по дому с приемником под мышкой, включая его на полную мощь, едва начиналась передача последних известий.

Те, которые успевал услышать Джек Бретон, словно бы указывали, что происходят какие-то весьма неожиданные события, но он был так поглощен своей личной судьбой, что не обращал внимания на аномалии, ставящие ученых в тупик. И если бы он не начал пересматривать свои планы, учитывая, что Мириам Лалфри словно бы выхватила что-то прямо из его сознания, он пропустил бы мимо ушей сообщение, что в нескольких университетах телепатические эксперименты начали давать потрясающие результаты. После этого Мириам из необъяснимой угрозы была низведена до уровня множества явлений, творящихся на заднем плане.

А вот в отношениях со своим альтер эго Джек Бретон, как ни странно, никакого ухудшения не обнаружил. Большой дом переполняло почти физическое напряжение, пока Кэт и Джон маневрировали в Ожидании, кто же из них первым нарушит сковавшее их душевное оцепенение. Но порой Джек оказывался с Джоном как бы в тихой заводи, и они разговаривали точно близнецы, встретившиеся после многолетней разлуки. С легким удивлением он обнаружил, что их общее детство Джон помнит гораздо полнее и подробнее. Несколько раз он принимался спорить с Джоном о подлинности того или иного случая, и вдруг в его мозгу словно открывался какой-то ящичек, и калейдоскопические обрывки воспоминаний убеждали его, что Джон прав.

Джек предположил, что воспоминания закрепляются, если их вызывают часто, а Джон Бретон в течение последних девяти лет на каком-то этапе начал жить в прошлом. Неполадки жизни, какой она стала, толкнули его искать утешения в радостях былого.

Как ни мало прожил Джек в их доме, он успел заметить интерес Джона к старым фильмам, настолько его поглощавший, что он то и дело сравнивал людей с прежними звездами экрана. Мастерская в подвале была увешена фотографиями автомобилей тридцатых годов с их маленькими вертикальными ветровыми стеклами. («Я бы с наслаждением прокатился на таком близоруком старичке, — сказал Джон как-то. — Просто чувствуешь запах пыли, набившейся в их широкие матерчатые сиденья!») А высвобождаясь из прошлого, он избегал реальностей человеческого общения в настоящем, с головой уходя в инженерные и коммерческие проблемы своей фирмы.

Джек Бретон с радостью выслушивал все сведения о ее делах — ему необходимо было располагать наиболее полной возможной информацией, когда осуществится подмена. Кроме того это давало ему возможность установить один факт, без чего его план был обречен на заведомую неудачу…

— Гравиметрические съемки, естественно, стали невозможными, — заметил после обеда Джон Бретон. — Утром Бюро стандартов так и объявило — сила тяготения уменьшается. Она всегда флуктуировала, и я побьюсь об заклад, что мы просто переживаем нисходящую стадию необычно глубокого колебания, и все же странно, что в радиопередачах этот вопрос затрагивается так мало. В конце-то концов сила тяготения составляет основу основ. Возможно, на что-то наложен запрет.

— Не думаю, — рассеянно ответил Джек, представляя, как Кэт сейчас наверху у себя в спальне приводит в порядок свое оперение.

— Ну хотя бы гравиметры в полной исправности. А то мы с Карлом беспокоились. А у тебя он был? Карл Тафер?

— Да. Фирма перешла к нему и Хетти. (Может быть, Кэт расхаживает голая в грешной полутьме за опущенными шторами.)

— Да и выйди гравиметры из строя, это было бы не так уж страшно. Было время, когда все мое оборудование исчерпывалось гравиметром, теодолитом да парочкой армейских нивелиров, списанных, как устаревшие. До того, как я начал заключать контракты на бурение и вообще на обслуживание скважин.

Джек неожиданно заинтересовался.

— А новые бессверловые буры? С распылителем вещества? Вы ими пользуетесь?

— У нас их три, — оживляясь, ответил Джон. — Мы ими пользуемся для бурения всех широких скважин. Карлу они, правда, не нравятся так как не дают кернов. Зато работают быстро и чисто. Можно пробить двухфутовую дыру в любой породе, а на поверхности подается одна микропыль.

— Я их в действии никогда не видел, — сказал Джек с хорошо разыгранным огорчением. — Вблизи от города установки нет?

— Ближайшая в двадцати милях к северу отсюда, у главного шоссе на Силверстрим. — В голосе Джона было сомнение. — Только не вижу, как ты мог бы там побывать. Если нас увидят вдвоем, это вызовет разговоры.

— Ну, с этим скоро все будет в порядке.

— Да? — В тоне Джона Бретона появилось подозрение, и Джек спросил себя, не догадывается ли он об уготованной ему судьбе.

— Естественно, — быстро сказал Джек. — Должны же вы с Кэт придти к решению. Не понимаю, почему вы тянете. Почему не признаетесь, что надоели друг другу до смерти, и не положите этому конец?

— Кэт тебе что-нибудь говорила?

— Нет, — осторожно ответил Джек, не желая ускорять кризис, пока полностью к нему не подготовится.

— Что же… Как только она соберется с духом сказать, о чем она думает, я ее тут же выслушаю. — По квадратному лицу Джона скользнуло выражение мальчишеской воинственности, и Джек понял, что инстинкт его не обманул: ни один мужчина не отказался бы добровольно от такого приза, как Кэт. И проблему треугольника могли разрешить только два механизма — пистолет, спрятанный у него в спальне, и бессверловый бур у шоссе на Силверстрим.

— Тебе настолько важно, чтобы первый шаг сделала Кэт?

— Если ты не будешь копаться в моей душе, я не буду копаться в твоей, — многозначительно сказал Джон.

Джек мягко ему улыбнулся. Слово «копаться» вызвало у него образ микропыли, в которую превратился труп Джона, абсолютно неотличимой от всей остальной, ставящей в тупик любое следствие.

Едва Джон отправился в контору, Джек принялся считать минуты, представляя, как Кэт вот-вот спустится к нему. Но спустилась она в твидовом костюме с поясом и высоким меховым воротником.

— Решила прогуляться? — Он попытался скрыть свое разочарование.

— За покупками, — сказала она деловитым голосом, от которого ему почему-то стало больно.

— Останься!

— Но ведь нам так или иначе надо есть. — В ее тоне ему послышалось враждебность, и вдруг он осознал, что она избегала его все время после их единственного физического сближения. Она могла чувствовать себя виноватой… из-за него. Эта мысль ввергла его в панику.

— Джон поговаривает о том, что уедет. — Бретон выпалил эту ложь, как влюбленный мальчишка, почти против воли, вполне сознавая, что должен подготовить ее к исчезновению Джона с такой осторожностью, с такой бережностью, к каким ему еще никогда не приходилось прибегать. Кэт остановилась в нерешительности между ним и дверью. Пушок на ее щеках заблестел на солнце точно иней, и ему показалось, что снова в морге и видит ее в ящике… Ему стало страшно.

— Джон имеет право уехать, если захочет, — сказала она наконец и вышла.

Минуту спустя он услышал, как в гараже взревела ее машина. Он встал у окна, чтобы посмотреть, как она проедет мимо, но стекла были подняты, и за прямоугольниками отраженного в них неба Кэт промелькнула неясным пятном.

Бретон отвернулся от окна в яростном возмущении. Оба его создания — люди, которых он сотворил так, словно попирал Землю среди библейских молний, вдыхая жизнь в бездушную глину — прожили без него девять лет. Теперь, вопреки тому, что им стало известно, они упорно действуют самостоятельно, игнорируя его, когда им удобно, бросают одного в доме, где ему мучительно быть одному. Стиснув кулаки, Бретон проплелся по безмолвным пустым комнатам. Он готовился выждать неделю, но ситуация изменилась и продолжала меняться. Пожалуй, надо действовать быстрее и решительнее.

В окне задней комнаты он увидел серебристый купол обсерватории за буками, и в нем пробудилось невольное любопытство. С первой минуты его появления между ними тремя возник инстинктивный, не облеченный в слова договор: никто не должен заподозрить, что существует два Бретона, а потому из дома ему выходить не полагалось. Но ведь сад надежно укрыт от соседних домов, а чтобы дойти до обсерватории и скрыться внутри, ему и минуты не потребуется.

Он прошел на кухню, осторожно поглядел из-за занавески на стеклянной двери и выскользнул в крытый внутренний дворик. Октябрьский лимонно-желтый солнечный свет струился между древесными стволами, вдалеке слышалось терпеливое размеренное жужжание газонокосилки. Бретон зашагал к обсерватории.

— Э-эй! Не работаем сегодня? — донесся сзади чей-то голос.

Бретон судорожно обернулся. Окликнул его высокий ладный мужчина лет сорока, который вышел из-за угла дома. На нем был хороший спортивный костюм, сидевший словно форма, а его кудрявые волосы поседели на висках. У него было широкое загорелое лицо и крохотный нос, словно бы и не разделявший широко посаженные голубые глаза.

Бретона пробрала почти суеверная дрожь — он узнал лейтенанта Конвери, того, кто в другом потоке времени приехал сообщить ему о смерти Кэт, — но он сохранил полное самообладание.

— Сегодня нет, — сказал он, улыбнувшись. — Человеку иногда необходимо расслабиться.

— Вот уж не знал, что у вас есть такая потребность, Джон.

— Есть-есть. Только уступаю я ей не часто, вот и все.

Бретон заметил, что Конвери назвал его по имени и тщетно пытался вспомнить имя лейтенанта. Ну почему такое невезение!

Конвери улыбнулся, показав поразительно белые зубы, которые выглядели только еще более ослепительными от двух-трех желтоватых крапинок.

— Рад слышать, что вы не трудитесь круглые сутки, Джон. Чувствуешь себя не таким отпетым лентяем.

«Опять «Джон»! — подумал Бретон. — Значит, я не могу называть его лейтенантом».

— Ну, а что же привело вас сюда?

— Да так. Парочка мелких служебных дел по соседству. — Конвери опустил руку в карман. — Так заодно я принес вот это. — Он вытащил бурый камешек и протянул Бретону.

— А, да! — Бретон оглядел камешек, словно бы загнутый в сегментированную спираль. — Так…

— Ага. Моему мальчишке его дал школьный приятель. И я обещал, что попрошу вас… — Его голос выжидающе замер.

Бретон смотрел на спиральный камешек, лихорадочно соображая. Кэт сказала, что Конвери заходит иногда выпить кофе с Джоном и поговорить об окаменелостях. Видимо, потому, что Джон — геолог-профессионал. И, следовательно, должен разбираться в окаменелостях? Он постарался вернуться на девять с лишним лет назад к тем дням, когда его интересовали эти забальзамированные в камне путешественники во времени.

— Вполне приличный аммонит, — сказал он, моля Бога, чтобы Конвери удовлетворился таким общим определением.

Конвери кивнул.

— Ну, а возраст?

— Примерно, двести пятьдесят миллионов лет. Чтобы определить точнее, необходимо знать, где именно его нашли.

— Спасибо. — Конвери забрал окаменелость и положил назад в карман. Его умные глаза вдруг блеснули, и Бретон понял, что отношения лейтенанта с другим Бретоном совсем не так просты. — Джон!

— А? («И что он так часто повторяет это имя?!»)

— Вы что-то похудели?

— Спасибо, что заметили. Ведь очень обидно сидеть на диете без видимых результатов. Так и подмывает бросить все.

— На глазок вы семь-восемь фунтов сбросили.

— Так и есть. И отлично себя чувствую.

— А по-моему, прежде вы выглядели лучше, Джон, — задумчиво произнес Конвери. — И вид у вас усталый.

— Так я же устал. Потому и решил побездельничать денек.

Бретон засмеялся, и Конвери присоединился к его смеху.

Тут Бретон вспомнил про кофе.

— Рискните выпить чашку кофе, сваренного мной? Кэт отправилась по магазинам.

— А мисс Фриц?

Бретон был парализован, но тут же вспомнил, что это фамилия приходящей домработницы.

— Мы дали ей небольшой отпуск, — объяснил он небрежно. — Ей ведь тоже требуется отдых.

— В таком случае, Джон, готов дегустировать ваше варево.

Конвери распахнул кухонную дверь и препроводил Бретона внутрь. Занимаясь кофе, Бретон подумал, что им обоим должно быть известно, предпочитает ли другой кофе с сахаром и сливками или без, и нашел выход из положения, заранее поставив на кухонный стол сахарницу и сливочник. Домашние хлопоты успокоили его. Напрасно он запаниковал. Кэт же сказала, что Конвери иногда заходит поболтать за кофе об окаменелостях — и произошло именно это. Даже если Кэт вернется прямо сейчас, Конвери не заметит ничего необычного, а Джона Бретона можно ждать не раньше, чем через три часа.

Бретон пил кофе черным и таким горячим, что его поверхность застлал серый курящийся пар. Конвери подлил сливок, но сахара не положил и принялся прихлебывать с видимым удовольствием. Заговорил он о метеорных ливнях, рассыпающих фейерверочные огни в ночном небе. Обрадовавшись этой теме, которая уравнивала его со всеми обитателями вселенной Времени Б, Бретон охотно побеседовал о метеорах.

— Пора впрягаться в лямку, — сказал Конвери, допив вторую чашку. — Нам, слугам закона, не положено прохлаждаться за кофе. — Он встал и отнес чашку с блюдечком в мойку.

— Такова жизнь, — не слишком находчиво ответил Бретон.

Он попрощался с Конвери во внутреннем дворике и вернулся в дом, пьяный от радости. Теперь он мог без задержки приступить к операции замещения Джона Бретона. Прежде его удерживало опасение, сумеет ли он пробить некоторое время в обществе знакомых Джона, не вызвав подозрений или хотя бы недоумения. Но он отлично провел встречу с лейтенантом Конвери, безупречно провел. Следовательно, дальнейшие отсрочки ничего не дадут, тем более, что эмоциональная реакция Кэт все более усложнялась.

Джек Бретон поднялся в гостевую комнату, достал пистолет, спрятанный в недрах комода, и прижал к губам прохладный маслянистый металл.

9

Когда лейтенанту Блезу Конвери было четыре года, мать как-то сказала ему, что глухонемые люди «разговаривают руками».

Он тут же решил, что это будет полезным и очень интересным свойством и для совсем нормального человека. И следующие три года малыш Конвери каждый день, затворившись у себя в комнате, посвящал некоторое время тому, чтобы постигнуть тайну. Уставившись на свою правую кисть, он по-всякому сжимал и изгибал ее в надежде найти волшебное сочетание движений, которое заставит заговорить его ладонь. В конце концов он столь же случайно узнал, что его мать подразумевала язык жестов, и немедленно оставил свои упражнения, не испытав ни малейшего сожаления. Он установил истину и был доволен.

Когда лейтенанту Блезу Конвери было семь лет, его отец показал ему рисунок, состоявший из вписанного в круг квадрата, пересеченного двумя диагоналями. Отец сказал, что можно повторить этот рисунок, не отрывая карандаша от бумаги и не проводя его второй раз ни по одной из линий. В свободные минуты Конвери на протяжении шести лет пытался решить эту головоломку.

После первого же месяца он практически не сомневался, что повторить рисунок, соблюдая все условия, попросту невозможно, однако его отец, который тем временем скончался, утверждал, будто видел своими глазами, как это делается. И потому он продолжал возиться с головоломной. А потом случайно прочел в журнале биографию великого математика XVIII века Леонарда Эйлера, основателя топологии. В статье упоминалось, как Эйлер решил задачу с семью кенигсбергскими мостами, доказав, что можно перейти их все, причем дважды не проходя ни по одному. Далее в статье говорилось, что эйлеровское доказательство позволило сразу определять, имеется ли решение у подобной задачи или нет. Нужно только сосчитать линии, сходящиеся в каждой точке рисунка, и если число их окажется нечетным более чем в двух случаях, значить, повторить его, не отрывая карандаша от бумаги и не проводя его второй раз по какой-либо из линий, невозможно.

И вновь Конвери прекратил логическое следствие, удовлетворенный тем, что пришел к окончательному выводу. Вот так отшлифовывалась система мышления, благодаря которой он стал полицейским особого типа.

В полицию он пошел почти автоматически, однако — несмотря на отличную академическую квалификацию — не сделал той карьеры, на которую, казалось бы, имел все права. Хороший полицейский начальник выучивается ладить с профессиональной статистикой. Он смиряется с тем, что большинство преступлений раскрытию не поддаются, хотя есть и исключения, и распределяет свою энергию соответственно: преувеличивает успех, занимает неудачи.

А Блез Конвери слыл среди сослуживцев «пиявкой» — человеком по натуре неспособным, раз впившись в проблему, потом ее оставить. Начальство и товарищи с уважением относились к списку его служебных успехов, но в управлении бытовала шутка, что заведующий архивом время от времени совершал тайные налеты на письменный стол Конвери, чтобы заполнить зияющие пустоты на своих полках.

Конвери понимал и свои завихрения, и то, как они сказываются на его карьере Он часто решал изменить свой подход и месяц-другой свято придерживался своих благих намерений, но тут, когда он, казалось, уже достигал желаемого, его подсознание подкидывало ему новый подход к следствию, ведущему уже три года, и его желудок обжигала ледяная эгоистическая радость. Конвери знал, что этот момент решает все — его личный вариант качества, которое превращает других людей в великих религиозных реформаторов, в бессмертных художников, в героев на поле боя, чья жизнь тут же обрывается. Он не мог противостоять этой мистической магии и не разочаровывался, поджидал ли его успех или нет.

И теперь, проезжая по обсаженным деревьями улицам, Конвери чувствовал, как по его нервам разливается этот полярный экстаз.

Он вел свой почтенный, но ухоженный «плимут» мимо зеленых газонов, перебирая в памяти обстоятельства дела девятилетней давности, возвращаясь в прошлое к Шпиделю, к Бретону… Дело это было для него единственным в своем роде. И не потому, что он потерпел неудачу (такое случалось много раз), а потому что он так невероятно ошибся.

Конвери был в участке, когда туда привезли Кэт Бретон, и он успел расспросить ее в первые минуты ошеломления, пока сотрудница вымывала из ее волос брызги человеческого мозга.

Суть ее бессвязного рассказа сводилась к тому, что на вечеринке она и ее муж поссорились. Она отправилась дальше одна пешком, но по глупости решила сократить дорогу и свернула в парк, где подверглась нападению. Внезапно рядом возник мужчина, всадил пулю в голову нападавшего и сразу же исчез в темноте. А Кэт Бретон бросилась бежать и рухнула без чувств.

Обдумывая эти факты, Конвери нашел им два возможные объяснения. Начал он с того, что отбросил идею, что это было цепью случайностей — что таинственный незнакомец просто так прогуливался в нужную минуту по парку с охотничьим ружьем в руках. Значит, стрелок знал нападавшего, подозревал, что он психопат-убийца, выслеживал его, пока не удостоверился окончательно, и тут же покончил с ним. Инстинктивно Конвери сразу же отверг эту теорию, что не помешало ему произвести необходимую проверку.

Мысли же его сосредоточились на муже Кэт Бретон. Что если поломка машины и последовавшая ссора были спланированы заранее? Что если муж Кэт Бретон хотел избавиться от нее и спрятал ружье в багажнике? Он прокрался следом за ней в парк и уже собирался выстрелить, когда Шпидель бросился на нее, и попал в нападавшего.

Вторая теория зияла дырами, но у Конвери был большой опыт в заделывании дыр. Он начал с того, что спросил у Кэт Бретон, не узнала ли она стрелявшего. Все еще в шоке она помотала головой… Однако Конвери заметил, как сжались ее зубы, словно она произнесла про себя имя, начинающееся с «Дж».

И когда он явился в дом Бретона, вооруженный описанием, полученным от подростков, которые выдели стрелявшего… И когда он прочел в глазах Бретона ужас вины, он понял, что нашел убийцу.

Когда же выяснилось, что к Бретону нельзя подступиться, Конвери почувствовал себя оскорбленным, хотя и не мог понять почему. Он потратил недели и недели, пытаясь обесценить алиби, которые обеспечивали Бретону показания, соседей, видевших, как он стоял у окна гостиной. Он извел судебных экспертов, настаивая, что они допустили ошибку и из этого ружья все-таки можно было выстрелить. А потом долго экспериментировал со старым ружьем для охоты на оленей — стрелял из него, очищал разными растворами, присыпал пылью… В конце концов ему пришлось признать, что Бретон, от которого так и разило виной, абсолютно неуязвим.

Для любого другого полицейского этого хватило бы, чтобы закрыть дело и заняться чем-то более плодотворным, но демон Конвери крепко сидел у него на плече, нашептывая сладкие обещания торжества. И вот теперь по дороге домой этот голос внезапно вновь обрел силу. На протяжении девяти лет ему иногда казалось, что навещать Бретона значит уступать мании, но на этот раз он безошибочно почувствовал запах страха, вины…

Конвери резко свернул на бетонную площадку перед своим домом, чуть было не задев бампером трехколесный велосипед младшего сына. Он вышел из машины и, закрывая дверцу, он установил, какая петля поскрипывает, сходил в гараж за масленкой и хорошенько смазал петли всех четырех дверец. Потом отнес масленку на место, открыл внутреннюю дверь и через чулан прошел на кухню.

— Ты что-то поздновато, милый. — Джина, его жена, стояла у стола с доской для разделывания теста, руки у нее были по локоть в муке, а теплый воздух кухни прельстительно благоухал мясными пирожками.

— Извини, — сказал Конвери. — Меня задержали. — Он похлопал жену пониже спины, рассеянно взял цукат и принялся его покусывать.

— Влез!

— Что, детка?

— Ты опять был у Бретона?

Конвери перестал жевать.

— Почему ты спрашиваешь?

— Тим сказал, что ты опять рылся в его коллекции. Он сказал, что аммонита нет на месте.

— Э-эй! — Конвери засмеялся. — А я-то думал, что тут кроме меня сыщиков нет.

— Но где ты был?

— Ну, заехал туда на несколько минут.

— Ах, Блез! Что они могу подумать! — Лицо Джины Конвери омрачилось.

— С какой стати? Просто заглянул по-дружески.

— Люди не питают дружбы к сыщику, который допрашивал их в деле об убийстве. И особенно, люди с такими деньгами.

— Детка, не стоит из-за этого расстраиваться. У меня с Джоном Бретоном прекрасные отношения.

— Воображаю! — сказала Джина вслед Конвери, который прошел в гостиную, сел и начал машинально листать журнал, не видя страниц. Что-то очень странное произошло с Бретонами девять лет назад, и сегодня он словно вернулся во времени к очагу напряжения. Бретон выглядел не только похудевшим, но и постаревшим, и одновременно — моложе, менее искушенным, менее самоуверенным, с совсем иной аурой. «Я свихнулся, — думал Конвери. — Ауры не улики. Разве что эта вспышка телепатии, про которую говорили в последних известиях, начала распространяться!» Он закрыл журнал, взял было второй, но тут же с отвращением бросил обратно.

— Джина! — воскликнул он. — Когда мы будем обедать?

— Около пяти. Потерпишь?

— Отлично. Мне надо еще кое-куда съездить.

Секунду спустя возле Конвери словно взорвалась мучная бомба: его жена влетела в гостиную из кухни и принялась размахивать кулаком у него под носом.

— Блез Конвери! — свирепо прошипела она. — Из этого дома ты выйдешь только через мой труп.

Конвери посмотрел на ее раскрасневшееся лицо с легким удивлением.

— Не понимаю…

— Тим сегодня празднует день рождения. Почему я пеку пирожки, как ты думаешь?

— Но день его рождения еще только на следующей неделе! — возразил Конвери.

— Знаю. А день рождения Кеннета был на прошлой неделе! А празднуют они вместе — посредине! — Джина уничтожающе уставилась на него. — Тебе бы пора это знать!

— Знаю, знаю, детка. Просто выскочило из головы. Послушай, они же не обидятся, если я на этот раз пропущу…

— На этот раз! Ты уже пропустил в прошлом году и в позапрошлом. И сегодня ты никуда не пойдешь.

— Но у меня дело.

— Подождет до завтра.

Конвери поглядел в глаза жены, и то, что он увидел в них, сразу заставило его сдаться — с улыбкой, чтобы сохранить остатки достоинства. Когда она вернулась на кухню, он театрально пожал плечами — перед самим собой, за не имением других зрителей — и взял журнал. Джон Бретон никуда не делся за девять лет, и может подождать еще немножко.

10

Расколов безмолвие дома, зазвонил телефон, и Джек Бретон бросился к нему, но замер в неуверенности, едва его пальцы легли на прохладный изгиб трубки.

Два часа одиночества в затененной дневной тишине вызвали у него смутные дурные предчувствия, в которые врывались минуты хвастливого самоупоения. Прежде в такой день он с секунды на секунду ждал бы мерцания, бегущих геометрических фигур, которые возвещали бы сильнейший приступ гемикрании. Но после первого прыжка переходы практически прекратились — резервуар нервной энергии истощился, иссяк вот уже год. И теперь, держа дрожащую руку на телефонной трубке, он ощущал только громадность того, что надвигалось, чувствовал, как жизнь и смерть балансируют на лезвии ножа.

Он взял трубку, прижал ее к уху и молча ждал.

— Алло! — Мужской голос с легким английским акцентом. — Это вы, Джон?

— Да, — осторожно ответил Бретон.

— Я был не уверен, добрались ли вы. Я позвонил в контору, но мне сказали, что вы уехали. Было это минут пять назад, старина. Ну, и жали же вы на газ!

— Прокатился с ветерком. — Бретон принял небрежный тон. — А кто говорит?

— Да Гордон же! Гордон Палфри. Послушайте, старина. Со мной рядом Кэт. Мы с Мириам столкнулись с ней в супермаркете… Она хочет поговорить с вами.

— Хорошо. — Бретон с усилием припомнил, что Палфри — те поклонники автоматического письма, которыми увлекалась Кэт. У Мириам вроде есть телепатические способности… При мысли, что ему, возможно, придется с ней разговаривать, Бретону стало не по себе.

— Алло… Джон? — Голос Кэт был чуть прерывистым, и Бретон понял, что она знает, кто снял трубку.

— Я слушаю, Кэт.

— Джон, Мириам сказала мне, что получает просто невероятные результаты. Последние два дня они просто фантастические. Я так за нее рада.

«Каким образом, — с горечью подумал Бретон, — Кэт, моя Кэт, могла связаться с подобными людьми?»

Вслух он сказал:

— Видимо, очень интересно. Ты мне звонишь из-за этого?

— Отчасти. Мириам сегодня вечером устраивает сеанс для близких друзей и пригласила меня. Джон, я просто сгораю от нетерпения. Ничего, если я поеду отсюда прямо к ним? Ты ведь сможешь один вечер сам о себе позаботиться?

Отсутствие Кэт в ближайшие часы устраивало Бретона как нельзя лучше, и тем не менее его рассердило ее почти религиозное отношение к каким-то Палфри. Только страх впасть в тон второго Бретона удержал его от возражений.

— Кэт, — спросил он мягко, — ты меня избегаешь?

— Конечно, нет. Просто мне не хочется упустить такой случай.

— Ты меня любишь?

Наступила пауза.

— По-моему, тебе нет никакой нужды задавать этот вопрос.

— Ну, хорошо. — Бретон решил действовать. — Но, Кэт, по-твоему, разумно провести вечер не дома? Я ведь не шутил, понимаешь? Джон действительно может сорваться и уехать навсегда — он в таком настроении.

— Это решать ему. А ты против?

— Нет, но я хотел бы, чтобы вы оба твердо знали, что делаете.

— Я не могу об этом думать, — сказала Кэт, и радостное возбуждение исчезло из ее голоса. — У меня нет на это сил.

— Не тревожься, любимая, — нежно сказал Бретон. — Иди развлекись. Мы это уладим… как-нибудь.

Он положил трубку и взвесил, что делать дальше. По словам Гордона Палфри Джон уже уехал из конторы и, значит, может быть здесь с минуты на минуту. Бретон кинулся вверх по лестнице и забрал пистолет из тайника. Когда он вышел в коридор, металлическая тяжесть оттягивала боковой карман пиджака. Чтобы создать впечатление, будто Джон Бретон действительно в холодной ярости бросил свою жену и свое дело, необходимо забрать и уничтожить одежду и другие вещи, которые он взял бы с собой… Деньги! Джек Бретон взглянул на часы: банк уже закрыт. Он заколебался, а не заподозрит ли Кэт что-нибудь, если Джон исчезнет в никуда без порядочной суммы? Возможно, в первые дни или даже недели она об этом не вспомнит, но рано или поздно…

С другой стороны, она никогда специально деньгами не интересовалась и вряд ли станет проверять, как именно Джон устроился в смысле финансов. Джек решил отправиться в банк прямо с утра и перевести часть вклада в банк в Сиэтле. Позже, если потребуется, можно будет для правдоподобия снимать там со счета те или иные суммы.

Он достал из стенного шкафа два чемодана, набил одеждой и снес в холл. Пистолет то и дело ударял его по бедру. В сознании у него пряталась мысль, что выстрелить в Джона Бретона будет не легко, но она тонула в свирепом предвкушении — приближалось завершение девятилетних отчаянных стараний и пути назад не было. Главное же заключалось в том, что жизнь Джона Бретона создана им — он подарил Джону девять лет существования, не предусмотренные космическим порядком вещей, и пришел срок взыскать долг. «Я дал, — мелькнула у него непрошеная мысль, — я и возьму…»

Внезапно Бретона охватил ледяной холод. Он стоял, дрожа, в холле и смотрел на себя в большом чуть золотистом зеркале, пока — вечность спустя — в тихий бурый воздух старого дома не ворвалось басистое урчание «линкольна» Джона Бретона. Минуту спустя в холл через заднюю дверь вошел Джон в своей автомобильной куртке. Он увидел чемоданы, и его глаза сузились.

— Где Кэт? — По безмолвному договору оба они обходились без формальной необходимости здороваться.

— Она… она обедает у Палфри и останется там на вечер. — Джек с трудом находил слова. Еще несколько секунд — и он убьет Джона, но при мысли, что вот сейчас он увидит такое знакомое тело изрешеченное пулями, вызвала у него непреодолимую робость.

— Ах, так! — В глазах Джона была настороженность. — А зачем тебе понадобились мои чемоданы?

Пальцы Джека сомкнулись на рукоятке пистолета. Он мотнул головой, не в силах произнести ни слова.

— У тебя скверный вид, — сказал Джон. — Ты не заболел?

— Я уезжаю, — солгал Джек, оглушенный неожиданным открытием, что не может спустить курок. — Чемоданы я тебе потом верну. Я взял кое-какую одежду. Ты не против?

— Нет, не против. — В глазах Джона появилось облегчение. — Но… ты остаешься в этом… потоке времени?

— Да. Мне достаточно знать, что Кэт жива и что она не далеко.

— А-а! — Квадратное лицо Джона отразило недоумение, словно он ожидал услышать что-то совсем другое. — Ты уезжаешь прямо сейчас? Может вызвать такси?

Джек кивнул. Джон пожал плечами и повернулся к телефону. Ледяной паралич грозил сковать мышцы Джека, пока он вытаскивал пистолет из кармана. Шагнув к своему альтер эго, он изо всех сил ударил Джона за ухом рукояткой тяжелого пистолета. Колени Джона подогнулись, Джек ударил его еще раз и неуклюже упал вместе с ним. Он лежал на нем — их лица почти соприкасались — и с ужасом следил, как открываются затуманенные болью глаза Джона.

— Вот значит как, — прошептал Джон с каким-то сонным удовлетворением, словно засыпающий ребенок. Его веки сомкнулись, но Джек Бретон ударил его кулаком и продолжал ударять снова и снова, всхлипывая, пытаясь уничтожить образ собственной вины.

Наконец опомнившись, он откатился от Джона и, тяжело дыша, встал на четвереньки возле неподвижного тела. Потом поднялся на ноги, добрался до ванной и согнулся над раковиной. Металлические краны холодили ему лоб — совсем как в тот раз, когда он совсем мальчишкой неудачно познакомился с действием алкоголя и точно в такой же позе ждал, чтобы его организм очистился. Но теперь получить облегчение было не так просто. Бретон ополоснул лицо холодной водой и вытерся, оберегая ободранные костяшки пальцев — из ссадин уже сочилась лимфа. Он открыл аптечку, ища пластырь, и его взгляд упал на флакон с зеленоватыми треугольными таблетками. Несомненно снотворное! Бретон прочел этикетку, подтвердившую его вывод.

В кухне он налил воды в стакан, отнес его в холл, где все еще лежал Джон Бретон, распростертый на горчичного цвета ковре. Он приподнял голову Джона и начал скармливать ему таблетки. Это оказалось труднее, чем он предполагал. Вода скапливалась во рту и глотке, и судорожный кашель извергал ее наружу вместе с таблетками. Бретон обливался потом. Прошло неизмеримое число бесценных минут, прежде чем Джон все-таки проглотил восемь таблеток.

Он отшвырнул флакон, поднял пистолет, сунул его в карман и перетащил неподвижное тело в кухню. Обшарив карманы Джона, он извлек бумажник, полный разных удостоверений личности, которые были ему необходимы для дальнейших сношений с внешним миром, а также связку ключей, — в том числе и ключи от большого «линкольна».

Он вышел к машине, отогнал ее за дом и развернул так, что задний бампер почти уперся в обвитый плющом трельяж внутреннего дворика. Воздух был нагрет предвечерним солнцем, а вдали, за деревьями и кустами, все еще беззаботно стрекотала газонокосилка. Бретон открыл багажник и вернулся в кухню. Джон застыл в неподвижности, словно уже умер, лицо его покрывала прозрачная бледность. От носа по щеке растекся треугольничек крови.

Джек вынес его из дома и кое-как уложил в открытом багажнике. Заводя туда ноги, он заметил, что на одной нет туфли. Он опустил крышку багажника, но не запер ее и вернулся в дом. Туфля лежала сразу за дверью.

Бретон подобрал ее, побежал назад к «линкольну» и столкнулся с лейтенантом Конвери.

— Извините, Джон, что опять вас беспокою. — Широко посаженные голубые глаза настороженно поблескивали, полные злокозненной энергии. — По-моему, я кое-что забыл тут.

— Я… я вроде бы ничего не заметил.

Бретон слушал слова, срывающиеся с его языка и удивлялся способности тела справляться со сложностями устной речи, пока сознание пребывает в шоке. Что Конвери здесь делает? Он уже второй раз появляется во дворике в самый неподходящий момент.

— Да окаменелость. Ну, моего сына. Дома я ее в кармане не нашел. — Улыбка Конвери была почти издевательской, словно он подначивал Бретона воспользоваться своим правом и вышвырнуть назойливого полицейского из своего дома. — Вы представить себе не можете, какую взбучку мне задали дома.

— По-моему, ее здесь нет. То есть я бы, конечно, заметил. Не мог бы не обратить внимания.

— Ну что же, — равнодушно ответил Конвери. — Наверное, я ее оставил где-нибудь еще.

Все это не было случайным, с тоской понял Бретон. Конвери очень опасен — умный фанатичный полицейский самого худшего типа. Человек с инстинктами ищейки, доверяющий им, упрямо цепляющийся за свои предположения вопреки логике и материалам следствия. Так вот, значит, почему Конвери время от времени навещал Джона Бретона все эти девять лет! Он затаил подозрения. Какой злобный каприз судьбы привел эту неуклюжую суперищейку на сцену, которую он с такой тщательностью подготовил на этот октябрьский вечер?

— Туфлю потеряли?

— Туфлю? — Бретон проследил направление взгляда Конвери и увидел, что сжимает в руке черную мужскую туфлю. — Ах, да! Я становлюсь рассеянным.

— Как и мы все, когда нас что-то гнетет… Вот как с этой окаменелостью.

— Меня ничто не гнетет, — тотчас отозвался Бретон. — А вас что беспокоит?

Конвери отошел к «линкольну» и прислонился к нему, положив ладонь на багажник.

— Да ничего такого. Все пытаюсь заставить говорить мою руку.

— Не понимаю…

— Не важно. Да, кстати, раз уж мы заговорили о руках, у вас костяшки пальцев ободраны. Подрались с кем-нибудь?

— С кем бы это? — Бретон засмеялся. — Не могу же я подраться с самим собой!

— Ну, например, с типом, который пригнал вашу машину. — Конвери хлопнул ладонью по незакрытой крышке багажника и она задребезжала. — Эти механики так разговаривают с клиентами, что мне и самому часто хотелось отделать кого-нибудь. Это одна из причин, почему свою машину я содержу в порядке сам.

У Бретона пересохло во рту. Так значит Конвери заметил, что машины не было, когда он приходил в первый раз!

— Нет, — ответил он. — Я с моей станцией техобслуживания в наилучших отношениях.

— И что же с ней там сделали? — Конвери посмотрел на «линкольн» с пренебрежением практичного человека.

— Тормоза отрегулировали.

— А? Мне казалось, у этих бегемотов они саморегулирующиеся.

— Может быть. Я в них не заглядывал. («Долго ли еще это будет продолжаться?» — подумал Бретон.) — Знаю только, что они слабо схватывали.

— Хотите дельный совет? Прежде чем сесть за руль, хорошенько проверьте гайки на колесах. Я видел машины, у которых после проверки тормозов гайки были только чуть навинчены.

— Не сомневаюсь, что все в ажуре.

— Не доверяйте им, Джон. Если можно что-то не закрепить, чтобы тебя сразу за руки не схватили, они закреплять не станут.

Внезапно Конвери выпрямился и, прежде чем Бретон успел пошевельнуться, стремительно повернулся к багажнику, ухватил крышку за ручку, приподнял и с треском захлопнул.

— Видели? Она ведь могла отскочить на большой скорости. Очень опасная штука. Ну как, убедились?

— Спасибо, — пробормотал Бретон. — Весьма обязан.

— Не на чем. Наша обязанность беречь налогоплательщиков. — Конвери задумчиво подергал себя за ушную мочку. — Ну, мне пора. У моих ребят день рождения, и мне вообще не полагалось отлучаться. До встречи!

— Всегда рад, — отозвался Бретон. — Заглядывайте в любое время.

Он неуверенно помялся, потом пошел следом за Конвери вокруг дома и успел увидеть, как зеленая машина под тявканье выхлопов понеслась по улице. Он повернулся и пошел назад к «линкольну», а холодный ветер гнал ему под ноги шуршащие листья. Последние слова Конвери были зловещими. Они показали, что зашел он не случайно и не просто так, а Конвери вряд ли бы проговорился нечаянно. У Бретона сложилось четкое впечатление, что его предупредили. Он вдруг оказался в неясном, а потенциально и губительном положении.

Пойти на риск и убить Джона Бретона, когда лейтенант Конвери, возможно, кружит по соседним улицам, ожидая дальнейшего, он не мог.

Однако не мог он и оставить Джона Бретона в живых, после того, что произошло. А времени искать выхода из этой дилеммы почти не было.

11

Прошло несколько десятилетий с тех пор, как генерал Теодор Эбрем в последний раз побывал на поле сражения, однако он постоянно ощущал, что обитает на эфемерной ничьей земле, разделяющей две военные машины, грознее которых не знавала кровавая история человечества.

Не выпадало часа, минуты, даже секунды, когда бы он со всей ответственностью не сознавал, что является жизненно важным компонентом передней линии обороны своей родины. В случае кульминационного столкновения от него не потребовали бы нажимать на кнопки — орудия его ремесла были бумажными, а не стальными. Тем не менее он был воином, ибо бремя ответственности за техническую готовность мог выдержать только патриот и герой.

Кошмарное существование генерала Эбрема осложнялось еще и фактом, что ему приходилось иметь дело с двумя совершенно разными полчищами врагов.

Во-первых, нация, против которой его народу, возможно, когда-нибудь придется взяться за оружие; а во-вторых, его собственные ракеты, а также ученые и техники, которые создавали их и держали в состоянии боевой готовности. Иссеченный шрамами богатырь, предназначенный природой сражаться мечом и булавой, он не имел вкуса к войне машин, и еще меньше — к бесконечному ожиданию, ее единственной альтернативе. Насколько это было возможно, он избегал лично посещать подземные базы — слишком часто семь из восьми ракет страдали от каких-то неполадок в их невообразимо сложных внутренностях, а обслуживающий персонал не желал считаться с тем, что эти «мелкие неполадки», устранение дефектов и последующие испытания снижали ударную мощь их родины до малой ее номинальной величины.

Эбрем не понимал, почему баллистическая ракета обязательно должна состоять из миллиона деталей, и уж вовсе не мог постигнуть математику надежности, согласно которой соединение такого количества индивидуально безупречных компонентов неизменно создает капризное, непредсказуемое целое, чья эффективность колеблется от минуты к минуте. За годы пребывания на своем посту он проникся жгучей неприязнью к ученым и инженерам, кому он был обязан всеми минусами своего положения, и не упускал случая проявить ее.

Он посмотрел на часы. Доктор Раш, старший научный консультант министерства обороны, позвонил, прося принять его, и должен был вот-вот приехать. При мысли, что ему в конце рабочего дня придется терпеть жиденький голосок этого карлика, его наставительный тон, нервы генерала Эбрема, и без того натянутые, зазвенели как провода в бурю. Когда он услышал, что наружная дверь его кабинета открылась, он хмуро наклонился над столом, готовый размозжить ученого силой своей ненависти.

— Добрый день, генерал, — сказал доктор Раш, входя. — Очень любезно с вашей стороны принять меня почти без предупреждения.

— Добрый день. — Эбрем впился взглядом в Раша, недоумевая, что могло случиться. Глаза коротышки ученого горели странным огнем — то ли от страха, то ли от облегчения, то ли от торжества. — Что нового?

— Я не совсем представляю, как вам объяснить, генерал.

Внезапно Эбрем понял, что Раш злорадствует, и его депрессия усилилась. Наверняка они обнаружили какой-нибудь конструктивный просчет — например, в насосе или каком-нибудь крохотном клапане — и потребуют немедленно произвести модификацию на всех установках.

— Надеюсь, вы сумеете все-таки изложить цель вашего прихода, — мрачно сказал Эбрем. — Иначе он утрачивает смысл.

Худое лицо Раша нервно задергалось.

— Дело не в моем умении излагать, а в вашем умении понимать. — Даже в ярости Раш выражался с педантичной наставительностью.

— Так упростите до моего уровня, — огрызнулся Эбрем.

— Ну, хорошо. Полагаю, вы замечали метеорный дождь, который длится уже порядочное время.

— Красивое зрелище, — ответил Эбрем с насмешкой. — И вы пришли обсуждать его со мной.

— Косвенным образом. Вы знаете, чем вызван этот беспрецедентный ливень?

— Если и знал, то забыл. У меня нет времени на научные пустяки.

— В таком случае я вам напомню. — К Рашу вернулось самообладание, и почему-то это встревожило генерала. — Вне всяких сомнений сила тяготения слабеет. Прежде Земля двигалась по орбите, которую уже давно очистила от космического мусора, но с изменением константы тяготения орбита снова захламляется — отчасти в результате смещения самой планеты, но, главным образом, оттого, что воздействие на малые тела, видимо заметнее. Метеорные дожди — это зримое доказательство, что сила тяготения…

— Тяготение! Тяготение! — взорвался Эбрем. — Мне-то какое дело до вашего тяготения?!

— Большое, генерал. — Раш позволил себе улыбнуться сжатыми губами. — Сила тяготения — одна из констант в расчетах, которые производятся компьютерами в ваших ракетах, чтобы обеспечить точное попадание в цель. А теперь эта константа уже не константа.

— Вы хотите сказать… — Эбрем умолк, осознав всю чудовищность этих слов.

— Да, генерал. Ракеты не будут точно поражать избранную цель.

— Но ведь вы же можете сделать допуск на ваше тяготение!

— Конечно. Но это потребует времени. Ослабление прогрессирует и…

— Сколько?

Раш небрежно пожал плечами.

— Месяцев шесть. Это зависит от очень многого.

— Но я же оказываюсь в невозможном положении. Что скажет президент?

— Не решусь высказать предположение, генерал, но у вас у всех есть одно утешение.

— Какое же?

— Все государства в мире столкнулись с этой же проблемой. Вы тревожитесь из-за какой-то горсти ракет ближнего действия, так подумайте, каково сейчас русским, американцам и прочим? — Раш говорил теперь с мечтательно-философской небрежностью, которая разъярила Эбрема.

— Ну, а вы, доктор Раш? — сказал он. — Разве вы сами не тревожитесь?

— Тревожусь, генерал? — Раш посмотрел в окно, где пустыня плавилась в нарастающей жаре. — Если у вас найдется время послушать, я объясню вам, как научные пустяки — ваше выражение, генерал — определят будущей человечества.

Он заговорил жиденьким монотонным странно печальным голосом.

И слушая, генерал Эбрем впервые по-настоящему понял, что такое страх…

На Риджуэй-стрит в любую ясную ночь на верхнем этаже самого высокого дома можно было увидеть открытое окно. Особенно, если светила луна.

Припоздавшие прохожие иногда замечали в черном прямоугольнике бледное движущееся пятно и соображали, что за ними опять подглядывает Уилли Льюкас. А прыщавое обросшее каким-то пухом лицо Уилли искажала паника, и он отпрыгивал от окна, боясь, что его увидят.

Соседи напротив приходили к выводу, что Уилли старается заглянуть к ним в спальни, жаловались его брату, и ему попадало. Но Уилли не интересовали узкогубые тусклоглазые домохозяйки Риджуэй-стрит — как и неведомые красавицы, которые порой являлись ему во сне.

Просто Уилли любил смотреть на затихший городок, когда все остальные спали. В течение этих бесценных часов они словно умирали, оставляя его в покое, и некому было кричать на него, смотреть с сердитым раздражением…

Когда начали падать первые метеоры, Уилли был на своем посту — на верхнем этаже узкого высокого здания. Дрожа от волнения, он схватил старенький перламутровый театральный бинокль, украденный из лавки старьевщика Куни на углу, и навел его на темную чашу небес. Всякий раз, когда он видел сверкающий метеор, который в расстроенном бинокле казался радужным, в его мозгу начинали копошиться бесформенные пугающие мысли. Обостренные инстинкты, свойственные тем, кто остается за гранью нормального существования, подсказывали ему, что эти стремительные полоски света несут особую весть ему одному — но вот какую?

Уилли следил за ними до самого рассвета, скорчившись в знобящей тьме тесного чердака, а тогда закрыл окно и отправился спать.

Когда он проснулся и спустился вниз позавтракать, бакалейная лавка на первом этаже была полна покупателей и Аде с Эмили, его старшим сестрам, некогда было приготовить ему что-нибудь, и Уилли намазал себе бутерброды банановой пастой с мармеладом.

Он жевал рассеянно, почти не видя страниц книги, которую листал, не слышал рокота картофелин, скатывающихся в лавке на весы. Ибо во сне, прямо как в Библии, ему открылось страшное, холодящее кровь значение падающих звезд.

Он испытывают светлый восторг от того, что на него было возложено оповестить об этом мир, но его давила грозная ответственность. До сих пор Уилли никогда ни за что не отвечал, и он сомневался в себе, а уж тем более, когда ему предстояло дело столь немыслимой важности. Весь день он бродил по темному унылому дому, стараясь придумать, как выполнить поручение Бога, но ничего достойного так и не придумал.

В сумерках его брат Джо вернулся с газового завода, где работал, и очень рассердился, что Уилли не побелил стену во дворе. Уилли его почти не слушал, кротко терпел поток сердитых слов, а сам мысленно искал и искал способ, как оправдать доверие Бога.

Ночью метеоры сверкали даже ярче, чем накануне, и Уилли охватила непривычная потребность поторопиться. Он чувствовал себя глубоко виноватым, что так ничего и не сделал, чтобы донести до людей Весть. Он тревожился все больше, а когда Уилли бывал чем-то поглощен, он впадал в состояние близкое к идиотизму. Рассеянно бродя по лавке, он опрокинул корзину с помидорами, а потом уронил ящик с пустыми бутылками из-под кока-колы на выложенный плитками пол.

Миновала еще одна ночь мерцающего блеска, прежде чем он придумал план. Очень жалкий план, насколько он понял, сумев его оценить с некоторой долей объективности — но ведь Бог, конечно, лучше Уилли знал слабости своего избранного орудия.

Наконец сообразив, что ему следует делать, Уилли загорелся желанием тотчас взяться за работу. Он не лег спать после своего ночного бдения, а сбежал вниз и шмыгнул к двери на задний двор поискать там столярные инструменты. Джо стоял у плиты, уже одетый в замасленный коричневый комбинезон, и прихлебывал чай. Он бросил на Уилли взгляд, полный обычной растерянной ненависти.

— Уилли, — сказал он едко, — если ты сегодня не кончишь побелку, я сам за нее возьмусь — с тобой вместо кисти.

— Да, Джон.

— В последний раз предупреждаю, Уилли. Нам всем до смерти надоело, что ты палец о палец не ударишь, чтобы оправдать хлеб, который ешь.

— Да, Джо.

— Валяешься в постели всю ночь и полдня вдобавок.

— Да, Джо.

Уилли уставился на квадратное лицо своего брата и чуть было не поддался соблазну объяснить, как хорошо для Джо, Ады, Эмили и всех других людей в мире, что он вовсе не лежит в постели всю ночь. Благодаря его бдениям они все получили чуточку лишнего времени. Но он решил, что пока еще рано что-нибудь говорить, и отошел от двери.

Работа оказалась много труднее, чем предполагал Уилли. Начать с того, что он долго не мог найти подходящий материал. Довольно много времени он потратил зря, перебирая потемневшую от дождей груду досок в углу двора, тяжелых и скользких. Он ушибал пальцы и весь перемазался зеленой слизью и обрывками оранжево-красных лишайников. В конце концов он убедился, что искать ему тут нечего и заглянул в сарайчик, который Ада и Эмили использовали как чулан.

Возле двери стоял большой фанерный ящик, набитый бумажными пакетами и листами оберточной бумаги для овощей. Уилли начал было аккуратно извлекать содержимое, но кипы бумаги оказались неожиданно тяжелыми, а пальцы у него онемели. Кипы вырывались из них, падали на пол и рассыпались. Уилли терпел их каверзы, пока мог, а потом приподнял ящик, и бумажная лавина обрушилась на грязный бетон двора.

Только теперь это не важно, подумал он.

Но даже когда он разломал ящик, работа продвигалась туго. Тонкая фанера, когда он пытался ее распилить, трескалась или расслаивалась, а шляпки гвоздей проходили ее насквозь. Он трудился самозабвенно, не отрываясь, чтобы поесть или хотя бы утереть пот с прыщавого лица, и к вечеру завершил хлипкую конструкцию, которая более или менее отвечала его требованиям.

Его терзал голод, но ему повезло, что за весь день ни Ада, ни Эмили не высунула очкастого лица из кухонной двери, и он решил продолжать. Отыскал жестянку красной краски, отыскал кисть, и принялся ими орудовать, иногда тихонько постанывая от сосредоточенности, на какую только было способно его сознание.

Кончил он в начале шестого и — краске ведь все равно нужно было время, чтобы высохнуть — решил почиститься и съесть что-нибудь. Он тяжело взбежал потемней лестнице, умылся и лихорадочно переоделся в праздничный костюм, достойный такого случая. Убедившись, что еще не стемнело, Уилли сбежал на первый этаж, задыхаясь от нетерпения.

В узком коридоре за лавкой он натолкнулся на плотную фигуру Джо, который только что вернулся с работы.

— Ну? — Голос Джо был глухим от сдерживаемой злости. — Побелил?

Уилли растерянно уставился на него. Он совсем забыл про побелку.

— А… времени не хватило. У меня было много дела.

— Так я и думал! — Джо ухватил Уилли за лацканы и поволок его к черному ходу, пустив в ход всю свою зрелую силу. — Беги! Не то я тебя убью, Уилли! Слышишь? Убью!

Джо открыл заднюю дверь, вытолкнул Уилли во двор, а дверь захлопнул. Уилли беспомощно посмотрел по сторонам, смигивая слезы, потом затрусил к сараю, достал закрытое ведро с побелкой и широкую кисть. Он взялся за работу с бешенством, плескал пузырящуюся жижу на старые неровные кирпичи длинными кривыми мазками, не думая о своем костюме. Час спустя все стены были выбелены, и Уилли, разогнув ноющую спину, отставил ведро стертыми почти до крови руками. Именно в эту секунду дверь открылась и во двор вышел Джо.

— Уилли, я жалею, что на тебя накричал, — устало сказал он. — Иди-ка в дом и поешь.

— Я не хочу, — ответил Уилли.

— Послушай, я же сказал, что жалею… — Джо умолк, заметив грязную пену истоптанной бумаги перед сарайчиком. И тут же его взгляд остановился на плоде дневных трудов Уилли. У него отвисла челюсть.

— Что за черт?..

— Не подходи!

Уилли испытал прилив ужаса, верно угадав, как подействовало на Джо то, что он увидел, и понял, что исправить положение будет не легко. Он оттолкнул Джо и бросился к своему творению. Джо попытался схватить его, но Уилли, исполненный божественного гнева, отшвырнул его одной рукой. Уголком глаза он заметил, что Джо рухнул на груду досок, и почувствовал прилив торжествующей веры. Он поднял шаткое сооружение, надел его на плечи и решительным шагом вошел в дом. Покупательницы завизжали, когда он, торопясь на улицу, прошел через лавку. Уилли лишь смутно заметил их крики и серые испуганные лица своих сестер за прилавком. Впервые в жизни он нашел свое место в мире и должен был совершить нечто важное. Ничто не могло его остановить.

Столь же смутно он расслышал тщетный скрип тормозов, когда вырвался на мостовую, почти не заметив смертоносный рывок автомобиля, почти не ощутив сокрушительный удар. А несколько секунд спустя он навсегда перестал замечать и ощущать.

Люди, ринувшиеся к месту происшествия, не глядя затоптали фанерные щиты, которые Уилли соорудил с таким трудом. И никто не прочел кривые печатные буквы:

«КОНЕЦ БЛИЗОК ГОТОВЬСЯ ВСТРЕТИТЬ НАЗНАЧЕННОЕ ТЕБЕ».

— …но, — говорил генерал Эбрем, — если все это правда, значит…

Доктор Раш мечтательно кивнул.

— Совершенно верно, генерал. Это значит, что наступил конец света.

12

Бретон принял решение, запер дверь и побежал к «линкольну».

Он не знал, сколько Кэт пробудет у Палфри, но он должен был вернуться раньше нее, иначе она не поверит, что Джон действительно бросил все и ушел из дома. До рыбачьего домика было почти сорок миль на север — пустяки для могучей машины. Но там ему предстояло много сделать, а гнать быстро нельзя — наверняка остановит дорожный патруль. С его счастьем ему, естественно, встретиться двойник лейтенанта Конвери на колесах.

Машина слегка завибрировала, когда он нажал кнопку стартера, и тут же словно выжидающе затихла. Только стрелки приборов показывали, что мотор работает. Бретон выехал на улицу, повернул на север и нажал педаль газа. Мгновенное ускорение откинуло его голову, и он приподнял ступню, проникнувшись уважением к подвластной ему силе.

Он ехал осторожно, поворачивая то на запад, то снова на север, пока не добрался до шоссе на Силверстрим, где легкое нажатие ноги сразу увеличило скорость до шестидесяти, хотя пение мотора практически не изменилось. Хорошая машина, подумал он одобрительно. В глубине его сознания мелькнула сопутствующая мысль, что машина эта уже принадлежит ему, но он не стал ее додумывать.

Выезжая из города, Бретон для отвлечения принялся выискивать зримые различия между миром Времени Б и тем, каким ему запомнились эти места во Времени А. Но все вроде оставалось прежнем — те же склады пиломатериалов, те же площадки со старыми автомобилями, те же отделения банков, сиро жмущиеся в одиночестве вдали от материнских организаций, те же храбро оснащенные островки магазинов и нелепо разрозненные жилые кварталы. Точное повторение царства неряшливых потуг, которое всегда вызывало у него брезгливость. Ему стало ясно, что изменения нескольких человеческих судеб на городе никак не отразилось.

Когда машина отряхнулась от городской окраины и устремилась в монтанскую прерию, Бретон прибавил газ, и о ветровое стекло начали смачно разбиваться насекомые. Слева медное солнце клонилось к горизонту, убирая свои лучи с неба цвета павлиньих перьев. Далеко на востоке у края земли что-то замерцало, и он инстинктивно закрыл ладонью правый глаз в ожидании тейкопсии, обычного предвестника его припадков. Однако на этот раз обошлось без радужных зубцов. Он понял, что видел след метеора и отнял ладонь от лица. Так значит ливень продолжается? А что еще происходит?

Некоторые люди стали телепатами, спутники смещаются, с орбит, солнечная радиация создает помехи для радиосвязи, религиозные фанатики предсказывают конец света…

Сзади донесся какой-то звук, и рука Бретона, протянутая к радиоприемнику, застыла. Он напряженно прислушался, но легкий звук не повторился. Вероятно, Джон Бретон пошевелился во сне, подумал он и включил приемник.

«…НАСА рекомендует всем авиакомпаниям, имеющим сверхзвуковые самолеты, ограничить высоту полетов пятьюдесятью тысячами футов до последующего уведомления. Это ограничение вызвано сообщениями о резком усилении космической радиации, которое по мнению ученых создает опасность для здоровья пассажиров во время рейсов на большой высоте. В Вашингтоне сегодня утром…»

Бретон быстро выключил приемник с ощущением, что их будущее его и Кэт — находится под угрозой. Тоска по ней вновь шевельнулась в его теле, а сегодня ночью они вновь будут одни. Воспоминания об этом первом поцелуе с открытыми глазами, груди Кэт внезапно такие живые, высвободившиеся из своего нейлонового плена, бархатистые бедра — этот чувственный монтаж заполнил мозг Бретона, и он уже мог думать только о всепоглощающем чуде того, что Кэт жива.

Он вынудил себя вернуться к сиюминутным нуждам — следить за тем, чтобы белая разметка шоссе двигалась параллельно левому крылу, иногда смывать с ветрового стекла пятна размозженных насекомых. Но все время она стояла перед его глазами, и он знал, что больше не отпустит ее от себя.

Солнце закатилось за горизонт, когда он добрался до озера Паско и свернул на узкую дорогу, вившуюся среди сосен. Едва он въехал под деревья, как машину окутали сумерки. Бретон миновал два перекрестка, с тревогой сознавая, что последний раз он был тут двенадцать лет назад. На южном берегу стоял увитый плющом рыбацкий домик, который страшно его прельщал, хотя в те дни был ему не по средствам. Вот он решил, что Джон Бретон, разбогатев, конечно, купил именно этот домик, но тут Время Б могло и разойтись с Временем А. Что, если вкусы Джона изменились?

Проклиная себя за опрометчивость — почему он не уточнил местоположение домика, пока было можно? — Бретон вел машину по пустынному полузабытому проселку, который вывел его на вырубку у воды. Он развернулся на усыпанной галькой площадке и поставил машину между одноэтажным домиком и лодочным сараем, выкрашенным зеленой краской. Холодная озерная сырость заползла ему под одежду, едва он вышел из машины. Поеживаясь, он вытащил ключи из кармана и подошел к двери домика с темными окнами.

Третий ключ, который он испробовал, открыл замок. Он распахнул дверь, вернулся к машине и открыл багажник. Джон Бретон лежал, скорчившись, на боку. Лицо у него было зеленовато-бледным, от него резко и душно пахло мочой. Джек виновато вздрогнул. Его альтер эго лишился всего, даже простого человеческого достоинства, и Джек тоже ощутил себя запачканным. Он вытащил бесчувственное тело из металлической пещеры багажника и, ухватив под мышки, поволок в домик. На лесенке из трех ступенек перед дверью Джон невнятно забормотал и начал слабо вырываться.

— Все будет хорошо, — бессмысленно зашептал Джек. — Расслабься.

В большой комнате стояли глубокие кресла, обитые твидом. К выходившему на озеро окну был придвинут неосельский стол и деревянные стулья. Джек увидел четыре двери и открыл ту, которая по его расчетам вела в подвал. Он не ошибся. Оставив Джона лежать на полу, он повернул выключатель над деревянной лестницей, но свет внизу не вспыхнул. Быстро осмотрев комнату, он обнаружил в стенном шкафу рубильник, включил его и увидел желтое сияние за подвальной дверью.

Джон Бретон, когда он стаскивал его вниз, снова забился у него в руках. Джек пытался справиться с ним и удержать равновесие, но чуть было не сорвался с лестницы. Тогда он выпустил Джона, так что тот беспомощно скатился по оставшимся ступенькам, сильно ударятся о бетонный пол и замер без движения. Одна его нога была без туфли.

Джек Бретон перешагнул через него и направился к рабочему столу у стены, на котором лежали части мотора. Он выдвинул длинный ящик и нашел то, что искал — катушку рыболовной лески. Этикетка подтвердила, что это особая, недавно запатентованная леска, тонкая, как швейная нитка, и выдерживающая нагрузки в тысячи футов. Резаком на катушке он отрезал два куска. Одним связал кисти Джона у него за спиной, а второй пропустил через потолочную балку, надежно закрепил, а свободным концом обмотал руку Джона над локтем и затянул крепким узлом. Катушку он сунул в карман, чтобы Джон не сумел до нее добраться и воспользоваться резаком.

— Что ты со мной делаешь? — Джон говорил невнятным голосом, но разумно, хотя и очень устало. Джек как раз кончил возиться с узлами.

— Связываю, чтобы избежать лишних хлопот.

— Это я понял. Но зачем ты привез меня сюда? Почему я еще жив? — Джон еще не вышел из туманов снотворного, и в голосе его слышался лишь легкий интерес.

— Приезжал Конвери. Два раза. И я его испугался.

— Правильно сделал! — Джон попробовал усмехнуться. — Особенно, если он побывал у тебя дважды. Больше одного раза в день он никогда не заглядывал, даже когда пытался пришить мне убийство Шпиделя. Он прочел у тебя в душе. Конвери умеет читать в душах, знаешь ли… — Он захлебнулся в рвотном спазме и повернул лицо к пыльному полу. Джеку стало не по себе.

У него возникла смутная идея. Он поднялся наверх и принес из машины оба чемодана. Джон по-прежнему лежал на боку, но был в полном сознании и внимательно на него посмотрел.

— А чемоданы зачем?

— Ты только что ушел навсегда от жены.

— И ты думаешь, она этому поверит?

— Поверит, когда ты не вернешься.

— Ах, так… — Джон помолчал. — Ты намерен держать меня тут, пока Конвери не оставит тебя в покое, а тогда…

— Вот именно. — Джек поставил чемоданы. — А тогда…

— Замечательно, — с горечью сказал Джон. — Просто замечательно. Ты знаешь, что ты маньяк?

— Я уже объяснил свою позицию. Я подарил тебе девять лет жизни.

— Ты мне ничего не подарил. Это просто… ну… побочный результат твоих эгоистических планов.

— Но тем не менее результат.

— Если, по-твоему, такой довод должен примирить меня с тем, что я буду убит, ты безусловно маньяк. — Джон на мгновение закрыл глаза. — Ты болен, Джек и только напрасно теряешь свое время.

— Почему это?

— Ты мог втереться между мной и Кэт потому лишь, что мы созрели для появления кого-то вроде тебя. Но Кэт в любую минуту теперь поймет, что ты такое, и тогда она бросится бежать от тебя. Изо всех сил.

Джек уставился на своего альтер эго.

— Ты болтаешь, чтобы как-нибудь выкрутиться. Не выйдет. Это не старый фильм, которые ты так любишь.

— Я знаю. Знаю, что это на самом деле. Помнишь, как выглядел дедушка Бретон в то утро, когда мы нашли его в постели?

Джек кивнул. Непроизвольное выпучивание глазных яблок, вот как это назвали. Ему тогда было восемь, и профессиональный жаргон послужил плохим утешением.

— Я помню.

— В то утро я решил, что никогда не умру.

— Знаю. Или, по-твоему, я не знаю? — Джек судорожно вздохнул. — Послушай, почему бы тебе не обрезать концы?

— То есть как?

— Если я тебя отпущу, ты уедешь? Исчезнешь насовсем и оставишь нас с Кэт в покое? — Произнеся эти слова, Джек испытал прилив горячей благожелательности к своему альтер эго. Только так! Джон ведь несомненно предпочтет жизнь в другом месте смерти в этом подвале. Он внимательно следил за реакцией Джона.

— Ну, конечно! — Взгляд Джона оживился. — Уеду, куда угодно. Я не дурак.

— Ну и хорошо.

Они посмотрели в глаза друг другу, и в голове Джека Бретона возникло странное ощущение. Его сознание соприкоснулось с сознанием Джона Бретона. Соприкосновение было кратким, легким, как касание пушинки, но пугающим. Такое с ним произошло впервые, но сомнений не было. И он успел понять, что Джон солгал, объявив, что готов с поклоном удалиться со сцены.

— Наверное, мы просто созданы, чтобы подхватить телепатическую лихорадку, про которую трубят, — тихо сказал Джон. — Ведь твой мозг и мой должны быть идентичными.

— Мне очень жаль.

— А мне нет. Я тебе почти благодарен, если на то пошло. Я не сознавал, как много для меня значит Кэт, но теперь я знаю. Так много, что я не могу уйти и оставить ее такому, как ты.

— Даже если альтернатива — смерть?

— Даже если альтернатива — смерть. — Джон Бретон сумел улыбнуться.

— Хорошо, пусть так, — твердо сказал Джек. — Пусть так.

— Но ведь ты меня все равно не отпустил.

— Я…

— Телепатия — двусторонний процесс, Джек. Минуту назад я узнал о тебе столько же, сколько ты обо мне. Ты убежден, что отпустить меня было бы слишком рискованно. Ну, и еще кое-что.

— А именно? — Джек Бретон с беспокойством обнаружил, что утрачивает инициативу в разговоре, где верх безусловно должен был бы оставаться за ним.

— В глубине души ты хочешь меня убить. Я воплощение твоей вины. Твое положение уникально: ты можешь принести величайшую искупительную жертву — убив меня — и все-таки остаться жить.

— Это словесное шулерство, если можно так выразиться.

— Нет. Я не знаю, что ты перенес, когда в твоем потоке времени Кэт погибла, но психологически ты стал калекой, Джек. Оказавшись перед проблемой, ты закрываешь глаза на все решения, кроме одного — того, которое удовлетворит твою потребность убить.

— Ерунда. — Джек отошел проверять, плотно ли задернуты занавески на оконцах подвала.

— Ты ведь это уже доказал… по твоему собственному признанию. — Голос Джона становился все более сонным.

— Валяй дальше.

— Когда ты совершил этот решающий переход во времени, тебе вовсе не требовалось брать ружье и убивать Шпиделя. Ты мог бы добиться того же, или даже больше, если бы вернулся к моменту дурацкой ссоры, между мной и Кэт, когда машина сломалась. Тебе было бы достаточно просто предупредить меня.

— По-моему, я объяснил тебе принципы хрономотивной физики, — ответят Джек. — Момент прибытия не выбирается. Сознание притягивается к ключевому событию, к решающему моменту.

— Об этом я и говорю! Я ведь тоже страдаю «гемикранией сине долоре». И за последние девять лет десятки раз видел цветные движущиеся зигзаги. И проделал десятки переходов — всегда к моменту ссоры, потому что знал, что все началось с него. В нем заключалась моя вина, но ты, Джек, не мог этого выдержать. Некоторое время ты с этим смирялся, а потом — ты рассказал нам про это в ту ночь, когда явился, — потом ты постепенно сфокусировался на сцене убийства. На улицу начали накладываться деревья парка. Потому что сцена убийства обладала для тебя особым магнетизмом. Дело в том, что Шпидель стал для тебя идеальным козлом отпущения. Это был момент убийства Кэт, и взвешивать вопросы добра и зла времени не было. Времени хватало только, чтобы убить…

— Нет — нет, — прошептал Джек.

— Взгляни правде в глаза, Джек, это твой единственный шанс. Ты и я в то время были одним человеком, и потому я знаю, что таилось в глубине твоего сознания. Ты хотел, чтобы Кэт умерла. Когда приехал Конвери в тот первый раз, ты услышал тот же внутренний голос, что и я, — тот, что шепнул тебе, что ты свободен. Но в этом нет ничего ужасного… — Глаза Джона снова закрылись, голос начал ослабевать. — Нельзя любить женщину и иногда не желать ее смерти… Она не всегда такая, какой ты хочешь ее видеть… Иногда она хочет быть самой собой… И секрет в том, чтобы приспосабливаться… надо приспосабливаться… — Джон Бретон заснул, уткнувшись в пол лицом в синяках.

— Дурак, — сказал Джек. — Жалкий дурак.

Он поднялся по лестнице и постоял с рукой на выключателе, проверяя, все ли он сделал, чтобы Джон, когда очнется, не сумел освободиться. Он сможет ходить по середине подвала, но не сможет добраться до инструментов. Джону Бретону будет очень скверно, подумал Джек. Ну да недолго. Он выключил свет и вышел из домика, тщательно заперев за собой дверь.

Пока он был внутри, заметно стемнело, но небо буквально пылало огнями. Над северным горизонтом раскинулись призрачные полотнища красного и зеленого мерцания, изгибаясь и колыхаясь под грозными солнечными ветрами. Блеск был так силен, что в нем утонули северные звезды. На остальном небосводе можно было различить знакомые созвездия, но и они терялись в колоссальном бесшумном фейерверке метеорного ливня. Словно взбешенный великан бомбардировал ночной мир градом чудовищных камней. Их следы разбегались по атмосферному щиту в нервном ритме. Через них прочерчивали немыслимые дуги пылающие болиды.

Этот фантастический спектакль отражался в озере, превращая его поверхность в колышущееся зеркало. Слепо помедлив минуту, Бретон сел в машину, и его рука задела черный гладкий предмет на переднем сидении. Туфля Джона Бретона — та, что привлекла внимание лейтенанта Конвери тогда днем. Опустив стеките, он швырнул туфлю в воду, но она не долетела, и он услышал, как она запрыгала по гальке. Пожав плечами, он включил мотор и рванулся вперед, разбрызгивая камешки.

Ведя машину на юг по Силверстримскому шоссе, он поймал себя на том, что то и дело поглядывает в зеркало заднего вида, словно опасаясь преследования. Но позади не было ничего, кроме колышущихся огненных полотнищ.

13

Подъезжая, Бретон с облегчением увидел, что в окнах дома темно.

Загнав машину в гараж, он вошел через задний ход. Взгляд на часы сказал ему, что он отсутствовал меньше трех часов. А казалось, что много дольше. Проходя по холлу он увидел флакон со снотворными таблетками там, где бросил его, подобрал и отнес назад в ванную.

Увидев свое лицо в зеркале над раковиной, Бретон вздрогнул — измученное, обросшее щетиной. И одежда мятая, вся в грязи. Он с одобрением взглянул на глубокую ванну. Пока из крана с шумом лилась горячая вода, он порылся в стенных шкафах и достал чистое белье Джона, темно-зеленую рубашку и домашние брюки. Отнес их в ванную, запер дверь и принял самую горячую ванну в своей жизни. Полчаса спустя чистый, гладко выбритый, он расслабился и почувствовал себя хорошо.

Он спустился в дружескую уютность мягких тонов обширной гостиной и в нерешительности остановился перед баром. Много лет он практически не брал в рот спиртного — для него напряженная работа и алкоголь взаимно исключали друг друга. Но ведь эта стадия его жизни теперь позади, он обрел уже почти все, к чему стремился, так почему бы не позволить себе небольшую передышку? Он посмотрел на виски («Джонни Уолкер», черная этикетка) и удовлетворенно кивнул. За девять лет они с Джоном значительно дивергировали, однако его альтер эго не утратил умения разбираться в крепких напитках. Он налил почти полную стопку, опустился в самое глубокое кресло и отхлебнул раз, другой. Достопамятный аромат, теплота эссенции солнечного света разлились по его организму, даря еще большее умиротворение. Он налил еще стопку…

Бретон в панике рывком вырвался из сна, не соображая, где он. Прошло несколько мгновений, прежде чем обстановка помогла ему сориентироваться, но тревога не улеглась. Старинные часы показывали четверть третьего, а Кэт, видимо, домой не вернулась. Он поднялся на ноги, поеживаясь после долгого сна, и тут услышал негромкий стук гаражной двери. Значит Кэт все-таки вернулась! И разбудил его, конечно, шум мощного мотора ее машины.

Нервно, смущенно он направился по коридору на кухню. Кэт вошла из темноты. Пояс твидового костюма был развязан, распахнутый жакет позволяет заметить горизонтальное натяжение оранжевого свитера. Никогда еще Кэт не была так похожа на Кэт.

— Джон… — сказала она неуверенно, прищурясь от света. — Э… Джек.

— Кэт! — сказал он нежно. — Джон уехал.

— Как уехал?

— Я же тебя предупреждал. Я говорил тебе, в каком он был настроении.

— Да, конечно… Но я не ожидала… А ты уверен? Его машина в гараже.

— Он уехал на такси. В аэропорт, по-моему. На вопросы он отмалчивался.

Кэт сняла перчатки и бросила их на кухонный стол. Бретон машинально запер дверь в гараж (муж обезопасил на ночь свою маленькую крепость) и перехватил темный взгляд Кэт, наделившей это простое действие особым смыслом. Он с нарочитой небрежностью уронил ключ на стол, но так, чтобы он угнездился в пальцах ее перчатки. «Какое начало! — подумал он. — Слияние символов».

— Не понимаю, — сказала она. — Ты говоришь: он просто взял и уехал? Навсегда?

— Об этом я и предупреждал тебя, Кэт. Джон достиг того предела, когда должен был до конца разобраться со своими эмоциями. Возможно, твое отсутствие сегодня он истолковал, как полную утрату интереса к нему. — Бретон вздохнул подчеркнуто грустно. — Думаю, ты представляешь, что я чувствую.

Кэт прошла в гостиную и встала у камина, глядя на незажженные поленья. Бретон последовал за ней, но остался возле двери, стараясь верно разобраться в ее реакции. Поспешность на этой стадии могла дать толчок антагонизму, который он обнаружил в ней днем. У Кэт была чувствительная совесть.

— На тебе одежда Джона, — сказала она рассеяно.

— Он забрал то, что счел нужным, а остальное оставят мне. — Бретон с удивлением заметил, что должен оправдываться. — Набил два чемодана.

— Ну, а фирма? Ты будешь…

— Так решил Джон. Ее беру я.

— Естественно. — Взгляд Кэт был непроницаем.

Бретон счел, что пора атаковать с другой стороны.

— Я не хочу, чтобы у тебя сложилось впечатление, будто Джон так уж несчастен. Уже несколько лет он воспринимал свои деловую карьеру и брак как ловушку. А теперь он вырвался из нее. Без надрыва, не ощущая себя виноватым, покончил с положением, которое становилось для него невыносимым, причем это не потребовало от него даже расходов на развод.

— Да, всего лишь миллионное предприятие.

— Он же вовсе не должен был от него отказываться. Я прорвался сюда не ради денег Кэт! Все, что я имел, потратил до последнего цента, лишь бы найти тебя, Кэт.

Кэт обернулась к нему и ее голос смягчился.

— Я знаю. Прости мои слова. Но столько произошло…

Бретон подошел и положил ладони ей на плечи.

— Кэт, милая, я…

— Не надо, — сказала она негромко.

— Но я же твой муж…

— Иногда я не хочу, чтобы мой муж ко мне прикасался.

— Да-да, конечно.

Бретон опустил руки. У него возникло ощущение, что он участвовал в необъявленной войне, и Кэт победила благодаря превосходству в стратегии.

Оставшиеся долгие часы этой ночи он пролежал без сна в гостевой комнате и вынужден был признать опасную истину: девять лет разлуки и самостоятельного существования во Времени Б не прошли для Кэт даром, превратили ее в совсем другую личность, чем та юная женщина, которую он потерял и ради которой победил само Время.

И не было никакого средства изменить это.

14

Бретон забыл про существование дней недели.

А потому очень удивился, открыв глаза в сливочном свете утра, немедленному осознанию, что это утро субботы. Он лежал в полудреме и раздумывают над возможной подоплекой такого, словно бы априорного определения наступившего дня.

Основные черты подразделения времени, составляющие календарь, включают день, неделю, месяц и год, причем неделя принципиально отличается от остальных трех. Те отражают повторяющиеся астрономические явления, однако неделя — чисто человеческая мерка — промежуток между базарными днями. Чуткое животное, пробуждаясь ото сна, вполне может осознавать положение солнца, фазу луны или время года. Но осознавать субботу? Разве что какие-то часы в его подсознании ведут счет неделям, либо оно уловило отличие от доносящихся в полуоткрытое окно звуков уличного движения…

Сознание Бретона сориентировалось, и он окончательно проснулся. Он было спросил себя, как провел ночь Джон Бретон, и сразу же прогнал эту мысль. Вчера Кэт вынудила его играть роль доброго, разумного друга семьи, но он сделал ошибку, не закрепив немедленно свои новые «брачные права». Он предоставил Кэт слишком много времени думать самостоятельно и приходить к собственным заключениям. В такой ситуации слова вроде «союз» или «сожительство» обретают особое значение: ведь едва будет достигнуто сексуальное единство, совесть Кэт — в данный момент ничем не связанная — вынуждена будет оправдывать новый порядок вещей. Кэт уже не сможет думать и рассуждать определенным образом, и Бретон хотел, чтобы это произошло как можно скорее.

Он встал и открыл дверь спальни. Снизу донеслись завывания пылесоса. Значит, Кэт уже встала и занялась хозяйством. Он поспешно умылся, побрился и оделся. По лестнице он сбежал бегом. Пылесос уже умолк, но в кухне слышался шум. Помедлив, чтобы окончательно выработать тактику, он толчком распахнул дверь и вошел.

— А вот и мистер Бретон! — весело сказала старушка с подсиненными волосами. — Доброе утро, мистер Бретон.

Бретон изумленно уставился на нее. Она сидела за столом напротив Кэт. Они пили кофе. Лет, примерно, шестьдесят, ярко накрашенные губы, трещинка в левом стекле очков.

— Миссис Фриц заглянула узнать, как мы тут без нее, — объяснила Кэт.

— А увидев, какой тут беспорядок, сразу засучила рукава. И я выслушала нотацию за то, что плохо о тебе забочусь.

— Вы так любезны, миссис Фриц! — промямлил Бретон.

Приходящая прислуга! Он совсем про нее забыл, черт бы ее побрал!

Миссис Фриц с откровенным ясноглазым любопытством следила за тем, как он неуклюже пробрался вокруг стола к свободному стулу. Он ответил ей жалкой улыбкой.

— Мистер Бретон похудел! — заявила миссис Фриц, обращаясь к Кэт, будто Бретона в кухне не было. — Мистер Бретон очень осунулся. Значит, и говорить больше не о чем. Хватит мне прохлаждаться.

— Без вас было тяжеловато, — призналась Кэт. — Джону не нравится моя стряпня.

— Глупости! — Бретон беспомощно смотрел на нее, подавляя ярость. — Ты прекрасно знаешь, что я люблю, как ты готовишь. Не думаю, что нам следует лишать миссис Фриц отдыха.

— Нет, вы только послушайте! — миссис фриц засмеялась, показав немыслимо белые вставные челюсти. — А чем мне еще заняться?

— Как ваша племянница? — с интересом спросила Кэт. — Уже родила?

— Пока нет.

Миссис Фриц встала, налила Бретону кофе и подала оладьи с сиропом. Он молча ел, дивясь тому, как одно-два слова Кэт, вставленные в нужный момент, подталкивали старушку разматывать все более и более длинные словесные клубки. Так и не решив, нарочно ли Кэт это проделывает, он терпел, пока мог, а потом ушел в гостиную и притворился, что читает журнал.

Когда кухня была прибрана после завтрака, снова завыл пылесос, и миссис Фриц начала таскать его по всему дому — злобствующему Бретону казалось, что некоторые комнаты она обрабатывала по два, а то и по три раза. Кэт почти все время разговаривала с ней, а в гостиную заглянула только, чтобы поставить цветы в вазу.

— Ради Бога, избавься от старушенции, — сказал Бретон. — Мне надо поговорить с тобой.

— Я пытаюсь, но миссис Фриц всегда такая.

Кэт говорила как будто с искренним сожалением, и он попытался успокоиться. Утро подползло к концу, но тут к его отчаянию миссис Фриц вызвалась приготовить второй завтрак. Когда они кончили есть, последовала долгая уборка кухни, а затем Бретон не веря своим ушам, вновь услышал вой пылесоса. Он бросил журнал и ринулся наверх к источнику звука. Кэт курила у дверей спальни, а миссис Фриц возилась внутри.

— Что она там делает? — спросил он сердито. — Полы не успели загрязниться с утра!

Кэт бросила окурок в хрустальную пепельницу, которую принесла с собой.

— Чистит шторы. По субботам миссис Фриц любит приводить шторы в порядок.

Бретон собрался было уйти, и тут его осенило, что Кэт — зрелая и опытная воительница, какой она стала — хладнокровно играет с ним, пустив в ход своего рода супердзюдо, превращая его силу в слабость. А он без сопротивления сдавался, хотя ее единственной опорой были сведения, полученные от него же. И ведь она понимала, что воспользоваться ими он не может. Не заявит же она миссис Фриц или кому-нибудь еще, что мужчина, с которым она живет, на самом деле не ее муж, а дубликат, явившийся из другого потока времени. Если, конечно, не захочет, чтобы ее сочли помешанной.

— Миссис Фриц! — Бретон прошел мимо Кэт в спальню. — Отправляйтесь-ка домой.

— Да что вы! Я не тороплюсь.

Она одарила его веселой улыбкой, означавшей, что она вдова и мужественно продолжает битву с жизнью. Бретон выдернул вилку пылесоса из розетки.

— Но я настаиваю! — Он улыбнулся и повел ее к двери. — Отдохните как следует, а в понедельник ждем вас свежую и бодрую к девяти утра. А вот десять долларов премии за сверхдобросовестность. Хорошо?

Бретон отдал ей одну из купюр, которые забрал у Джона, и проводил ее вниз по лестнице, подал ей пальто и подвел к выходной двери. Ее ярко-красные губы шевелились в немом удивлении, и она все время оглядывалась на Кэт. Тем не менее она покорно ушла, бросив снаружи последний удивленный взгляд в кухонное окно. Бретон помахал ей.

— Это было непростительно, — сказала Кэт, спустившаяся следом за ними.

— В следующий раз я буду с ней сверхприветлив, — пообещал он, подходя к Кэт. Он обнял ее за талию и привлек к себе. Она не воспротивилась, и он ее поцеловал. Прикосновение ее губ было легким, но и этого оказалось достаточным, чтобы вернуть ему бодрость, смести паутину сомнений, понемногу опутавшую его мысли после всего, что произошло накануне. Он закрыл глаза, смакуя пьянящее оправдание всего, что он сделал.

— Я тревожусь из-за Джона, — сказала Кэт.

— Но почему? — Бретон не открыл глаз. — Он был счастлив уйти от тебя. Так зачем тебе тревожиться из-за него?

— Но это так на него не похоже — вдруг взять и исчезнуть. Поведение абсолютно ненормальное.

Бретон с неохотой открыл глаза.

— Ему приелся брак, и он сбежал. Очень многие люди назвали бы такое поведение совершенно нормальным.

Глаза Кэт были прямо напротив его глаз.

— Чистое сумасшествие.

— С чего ты взяла?

— Джон никогда бы не сбежал, бросив все на произвол судьбы. То есть в нормальном состоянии.

— Но он же это сделал.

— Вот почему я и говорю, что это сумасшествие.

Повторение этих слов уязвило Бретона — словно намек, что у него самого в голове не все в порядке.

— Не говори так, Кэт. Это ничего не доказывает.

Она высвободилась из его объятий.

— Ну а деньги?

— Деньги? Ты имеешь ввиду Джона? Наверное, он взял, сколько счел нужным.

— Каким образом? Не с нашего общего счета. Он ведь не дал мне подписать чек. А времени организовать изъятие крупной суммы со счета фирмы у него не было.

— Прежде таких финансовых талантов за тобой не водилось! — сказал Бретон, который не сумел удержаться, хотя и чувствовал, что ворчит, как капризный мальчишка.

— И шнурки я себе тоже завязываю сама. — Кэт говорила с такой привычной яростью, что Бретон испугался. Девять лет, вдруг подумал Бретон, очень долгий срок.

— Джон сможет получить столько денег, сколько ему понадобится, обратившись в любой банк. Вероятно, мы через несколько дней получим от него письмо.

— Просительное письмо?

Бретон не мог бы сказать, когда именно начался кошмар, но все равно утонул в нем. «Кэт! — безмолвно молил он. — Почему ты не можешь быть такой, какой ты мне нужна!»

Она беспокойно переходила из комнаты в комнату, брала в руки то одно, то другое и тут же со стуком ставила. Некоторое время Бретон ходил за ней в надежде, что каким-то чудом вернется настроение их единственного дня в венецианских оттенках света. Но Кэт упорно говорила только о Джоне — почему он так внезапно уехал, где он может сейчас быть, что думает делать дальше. Бретон чувствовал себя уничтоженным. Ему бы не уступать Кэт, привлечь ее к себе силой и страстностью своей любви, как в ту ночь, когда появился здесь… Но, может быть, все объяснялось тем, что он поймал врасплох скучающую, одинокую и фантазирующую женщину?

Бретон вышел из дома в сад. Он удивился, обнаружив, что солнце почти касается горизонта — каждая минута в этот день казалась нестерпимо долгой, но часы прошли быстро. В воздухе похолодало, на востоке по небосклону разливались краски ночи, и там вновь, точно лемминги, заспешили к своей гибели метеоры. Как прежде их вид пробудил в нем неясную тревогу. Бретон стиснул зубы при мысли, что ему придется провести еще одну ночь под изъязвленным небом.

Он быстро ушел в дом и громко хлопнул дверью. Кэт стояла в эркере темной гостиной и смотрела наружу на октябрьскую листву деревьев. Она не обернулась на его шаги. Он подошел к ней, крепко взял за плечи и спрятал лицо в ее волосах.

— Кэт, — сказал он с отчаянием, — мы слишком много говорим. Мы так нужны друг другу, и только говорим… говорим…

Кэт окостенела.

— Будь добр, оставь меня в покое.

— Но это же ты и я! Это мы… Вспомни первый день…

— Сейчас не то… — Она вырвалась.

— Но почему? — спросил он резко. — Потому что нет опасности, что Джон нас застанет, и все кажется пресным?

Кэт ударила его по губам, и почти одновременно он ударил ее в ответ, почувствовал, как ее зубы оцарапали костяшки его пальцев. Комната словно зазвенела от звука двойного удара, но грохот в его голове заглушил все.

— Хватит! — сказала Кэт. — Убирайся вон из этого дома!

— Ты не понимаешь, — промямлил он, а его сознание проваливалось в глубины космического холода. — Это мой дом, а ты моя жена.

— Ах, так!

Кэт резко повернулась и выбежала за дверь. Бретон застыл, растерянно глядя на свои пальцы, пока сверху не донеслись знакомые звуки — стук ящиков. Он единым духом взлетел по лестнице в спальню над гостиной и увидел, что Кэт швыряет вещи в чемодан.

— Что ты делаешь?

— Собираюсь уйти из твоего дома.

— В этом нет никакой нужды…

— Ты думаешь? — Лицо Кэт было сосредоточенно-угрюмым.

— Ну, конечно… У нас у обоих нервы никуда. Я вовсе не…

— Я ухожу! — Кэт захлопнула крышку. — И не пытайся меня остановить.

— Что ты! — Сознание Бретона оправлялось от паралича и уже анализировало его ошибки. Главная заключалась в том, что в Кэт он видел спелую сливу, которая сама упадет в его подставленные руки, стоит тряхнуть брачное дерево. — Я не нахожу слов, чтобы извиниться за…

— За то, что ударил меня? Не затрудняйся. В конце-то концов я ударила тебя первая.

— Не покидай меня, Кэт. Это никогда не повторится.

— Еще бы! — Тон Кэт стал вызывающе-насмешливым. Она обернулась к нему. — Обещай мне одно.

— Все, что хочешь.

— Если Джон даст о себе знать, скажи, что мне необходимо поговорить с ним. Я буду на озере Паско.

У Бретона пересохло во рту.

— Где-где? Ты говоришь о рыбацком домике?

— Да.

— Тебе нельзя туда!

— Позволено ли спросить, почему?

— Я… В это время года там никого нет…

— Бывают моменты, когда я предпочитаю никого не видеть. Вот как теперь.

— Но… Бретон почувствовал, что окончательно запутался. — Почему бы тебе не остаться в городе? Взять номер в отеле?

— Мне там нравится. Будь добр посторонись. — Кэт взяла чемоданы.

— Кэт!!!

Бретон выставил вперед руки, чтобы задержать ее, а сам лихорадочно придумывал, что бы такое сочинить. Кэт шла, пока почти не уперлась в его ладони, и вдруг краска схлынула с ее щек. Он в ледяном оцепенении увидел, как ее осенила интуитивная догадка.

— Домик! — прошептала она. — Джон там.

— Это смешно…

— Что ты с ним сделал? Почему ты не хочешь, чтобы я туда поехала?

— Кэт, поверь мне, это глупо…

Она спокойно кивнула, бросила ему под ноги чемодан и прошмыгнула мимо. Бретон успел ухватить ее за плечо и опрокинул на кровать. Она брыкалась и царапалась. Он навалился на нее всей тяжестью, и тут его мозг, наконец, сформулировал ложь, которая еще могла спасти положение.

— Ну, хорошо, Кэт. Твоя взяла. — Она извивалась под ним, и он напрягал все силы, чтобы сладить с ней. — Твоя взяла, слышишь?

— Что ты сделал с Джоном?

— Ничего. Просто отдал ему мой хрономотор, и только. Он там в домике тренируется, как им пользоваться, чтобы занять мое место во Времени А. Это его собственная идея, его способ покинуть сцену.

— Я еду туда. — Кэт судорожно рванулась, чуть было не сбросив его на пол.

— Прости, Кэт, но прежде я должен побывать там и проверить, что переброска прошла благополучно.

Даже в пылу этих убеждений ему стало страшно от их неубедительности, но это была та ниточка, которая ему требовалась. Джон Бретон будет убит, распылен, и никто в мире не поверит тому, что вынуждена будет говорить Кэт, если попытается обвинить его в убийстве. А со временем он сумеет рассеять ее подозрения. В нем вновь взыграла уверенность в конечной победе, поддерживавшая его девять мучительных лет, сметая прочь сомнения последних дней. Он сотворил вселенную Времени Б, он сотворил Кэт — и все еще держит в руках их обеих. Просто времени потребуется больше, чем он предполагал…

Продолжая удерживать вырывающуюся Кэт, он посмотрел через плечо. Стенной шкаф, из которого она вытаскивала одежду, стоял открытый. Он стащил Кэт с постели, затолкал в шкаф и закрыл дверцы. Потом вытащил из кармана катушку с леской и для верности замотал ручки створок, превратив шкаф в миниатюрную тюремную камеру.

Тяжело дыша, вытирая носовым платком кровь, сочащуюся из царапин, Бретон выбежал из дома к машине. Ему на этот день оставалось одно дело. Относительно простое.

Отправить Джона Бретона не во Время А, но в вечность.

15

Блез Конвери отнес пластмассовый стаканчик с кофе к своему служебному столу и аккуратно поставил его под правую руку.

Он сел в скрипнувшее вращающееся кресло и выдвинул средний ящик стола. Из него он достал кисет с табаком, зажигалку, трубку, ершик и пачку белых шерстяных тряпочек. Все это он расположил квадратом, начиная от дымящегося стаканчика кофе — так искусный ремесленник раскладывает свои инструменты. Затем выдвинул глубокий ящик, извлек толстую кремовую папку и поместил ее внутрь столь тщательно выложенного квадрата. Завершив необходимые приготовления, он с удовлетворенным вздохом начал проглядывать папку.

День выдался на редкость нудный — почти весь он ушел на всякие формальности, связанные с расследованием, которое успешно завершилось месяц назад, но потребовало кропотливой работы с распутыванием целого клубка всяких юридических тонкостей. Он пятьдесят раз садился за руль и вылезал из машины, чтобы, наконец, получить три никому не нужных подписи, которых требовал закон. У него ныла спина, а ступни совсем распухли и ботики неприятно жали. Но теперь наступил его час — сверхурочное время, на которое он задерживался, когда его дежурство официально кончалась, час, когда он мог позволить своим инстинктам вести его по тому или иному призрачному следу, им померещившемуся.

Он отхлебнул кофе, набил трубку, раскурил ее и позволил кофеину с никотином вызвать в нем ту степень сосредоточенности, когда пожелтелые листы и смазанные машинописные строчки вторых экземпляров словно бы обретали собственную жизнь и тихим шепотом сообщали тайные мысли тех людей, чьи имена они сохраняли. Через минуту-другую Конвери отправился в прошлое на свой манер, и большое полное народа помещение вокруг побледнело и растаяло, пока он все глубже забирался в былые годы, бережно отделяя слой от слоя…

— Да ну же, Блез! — грянуло у него над ухом. — Слезай с облаков, приятель!

Конвери поднял голову, с трудом возвращаясь в настоящее, и увидел пшеничные брови и широкозубую ухмылку Бойда Лейленда, своего коллеги, тоже лейтенанта.

— Привет, Бойд! — Конвери проглотил раздражение: Лейленд был его другом и докой в своем деле. — Я и не знал, что ты нынче на посту.

— Чего нет, того нет! — Тон Лейленда как всегда был торжествующим. — В этом месяце я по субботам свободен, но команду еще никогда не подводил, так-то старина.

Конвери секунду тупо смотрел на него, но потом вспомнил. Наступил октябрь, а с ним возобновились субботние встречи для игры в шары. Он сказал без особого энтузиазма:

— А да! Шары…

— Они самые. Поехали, старина!

— Послушай, Бойд, боюсь, сегодня у меня не получится.

Лейленд сразу исполнился сочувствия.

— Они и тебя совсем загнали? На прошлой неделе мне досталось три… — Он умолк, вдруг заметив, какая папка лежит перед Конвери. Поперхнувшись, он махнул стоявшим поблизости. — Эй, ребята, он опять за свое! Знаете, над чем старый хрыч профессор Конвери сидит в субботний вечер? Вернулся к делу Шпиделя! — Голос Лейленда от недоумения перешел в фальцет. — К треклятому делу Шпиделя!

— Просто я сегодня совсем вымотался, — сказал Конвери, оправдываясь.

— И просто хочу посидеть тут…

— Расскажи своей бабушке! — Красная ручища Лейленда захлопнула папку и вытащила Конвери из кресла. — Нам в этом году потребуется столько надежных ребят, сколько мы сумеем собрать. А тебе в любом случае полезно поразмяться.

— Ну, ладно, ладно!

Конвери понял, что ему не отвертеться. Под выжидающими взглядами он с сожалением убрал все со стола и вместе с остальными пошел к лифту. Шумное веселье его товарищей, предвкушавших приятный вечерок с шарами и пивом, не вызвало у него ответного энтузиазма. НАКАНУНЕ ОН РАЗГОВАРИВАЛ С ВИНОВНЫМ…

Конвери всегда был уверен в виновности Бретона, но теперь он решил, что никогда не сможет этого доказать. Однако, не это язвило его душу. Он не мог понять, в чем состояло это преступление, и в этом была вся беда.

Девять лет назад в семье Бретонов произошло что-то странное, дающее знать о себе и теперь, соблюдая свой темный ритм, точно симптомы неизлечимой болезни. НО ЧТО ПРОИЗОШЛО? Конвери затупил об эту проблему весь свой интеллектуальный арсенал и остался с неутолимой жаждой проникнуть в их дом, обосноваться там, рыть, просеивать, анализировать, пока не узнает их обоих даже лучше, чем они сами себя знают…

— Влезай, Блез! — скомандовал Лейленд. — Я тебя подвезу.

Конвери оглядел полицейскую стоянку, и ледяная рука скрутила его внутренности.

— Спасибо, не надо. Поеду на своей, вдруг мне придется уехать раньше.

— Лезь! — прикрикнул Лейленд. — Никуда ты раньше не уедешь.

— А если позже? — Конвери мотнул головой. — Поезжай. Встретимся там.

Лейленд пожал плечами и втиснулся за руль своей машины. В быстро сгущающихся сумерках Конвери забрался в свой «плимут» под вой сирены. На первом же перекрестке он свернул вместо того, чтобы следовать за Лейлендом, и помчался через город на бешеной скорости, словно опасаясь, что его приятели кинутся за ним в погоню. Нет, этого они не сделают, но обидятся и будут язвить — вот, как Джина, когда он сбежал с дня рождения мальчиков. Но на плече у него сидел цепкий демон, чьи улещивания брали вверх надо всем. Так уж ему было написано на роду.

Свернув на улицу, где жили Бретоны, Конвери притормозят и медленно поехал между окаймлявшими ее деревьями на еще работающем моторе. Большой дом был погружен в темноту. Он затормозил, охваченный жгучим разочарованием. Значит, демон снова в какой уже раз обманул его. Конвери взглянул на часы и прикинул, что еще успеет к началу игры, сославшись, что должен был завернуть на бензоколонку. Самый разумный выход… И все же…

— А черт! — злобно буркнул он, когда почти против воли вылез из машины и зашагал к дому. В темном небе над ним кишели метеоры, но его сознание их не регистрировало. Под его ногам скрипели камешки — он прошел по туннелю тьмы между живыми изгородями и, обогнув крыльцо, свернул за угол.

Войдя во внутренний дворик он оглядел заднюю стену дома. Ни единого огонька и тут. Но другого он и не ждал. Дверь гаража была открыта — большой «линкольн» Джона Бретона отсутствовал, но спортивная машина миссис Бретон стояла на месте. Конвери постучал ногтями по зубам. Конечно, Бретоны редко отправлялись куда-нибудь вдвоем, такое у него сложилось впечатление. Но это еще не значило, что они не могли для разнообразия составить компанию друг другу. Законом это не запрещалось — в отличие от тайного рысканья по частным владениям.

Конвери покачался на каблуках в нерешительности и уже повернулся, чтобы уйти, как вдруг услышал поскрипывание кухонной двери. Он подошел ближе и увидел, что она приоткрыта и покачивается под вечерним ветерком. Он осторожно ткнул в нее носком ботинка, она распахнулась, и его обдала волна теплого воздуха. Обретя хоть какой-то, но предлог для своего присутствия тут, Конвери вошел в темную кухню и зажег свет.

— Есть здесь кто-нибудь? — крикнул он с некоторым смущением.

Откуда-то сверху донесся отчаянный стук и словно бы женский голос. Поворачивая на бегу все выключатели, Конвери взлетел по лестнице и убедился, что стук доносится из большой спальни. Из стенного шкафа, как он обнаружил, едва вошел туда. Он дернул ручки и увидел, что они замотаны нервущейся леской. Он попробовал развязать ее и обломал ногти о крепкие как сталь узлы. Попятившись, он ударом ноги начисто обломил одну из ручек.

Мгновение спустя в его объятиях очутилась Кэт Бретон, и он испытал прилив ледяного торжества: на этот раз демон был к нему милостив вопреки всему.

— Миссис Бретон, — спросил он торопливо, — что происходит? Кто вас запер в шкафу?

— Джек Бретон, — ответила она. Глаза у нее был тусклыми, безжизненными.

— Ваш муж?

— Нет, не мой муж, а… — она умолкла, судорожно вздохнула, и он увидел, как она вдруг спохватилась, как что-то изменилось в ее лице. Между ними с лязгом опустился невидимый шлагбаум.

— Объясните, что произошло, миссис Бретон.

— Лейтенант, вы должны мне помочь. — Она все еще боялась, но минута слепой паники миновала. — Моего мужа, видимо, похитили. Он на озере Паско. Вы не отвезете меня туда? Вы не отвезете меня на озеро Паско?

— Но…

— Лейтенант, ради Бога… Спасите моего мужа!

— Поехали, — сказал он мрачно. Удобный случай ускользнул. Однако у него возникло предчувствие, что на озере Паско он наконец-то научится разговаривать руками.

16

В первые минуты, торопясь добраться до рыбацкого домика, Джон Бретон несколько раз едва избежал смерти, беря повороты на скорости, близкой к пределу даже для гоночных машин.

Город остался уже далеко позади, прежде чем он настолько овладел собой, что перестал вжимать педаль газа в пол, и тяжелая машина чуть замедлила кошмарный полет сквозь темноту. Он напомнил себе, что погибнуть сейчас в автокатастрофе было бы нелепо, хотя последствия обещали немало интересного. Едва оборвалась бы деятельность его центральной нервной системы, как хрономоторная капсула, вшитая в его левое запястье, лишилась бы источника энергии… и его труп унесся бы во Время А.

Ситуация приобрела бы еще большую пикантность, если бы он умер не сразу, а в машине скорой помощи по дороге в больницу. Каким образом, подумал он с усмешкой, санитары сумели бы объяснить исчезновение внушительного кадавра?

Эти фантазии настолько успокоили нервы Бретона, что он сумел сосредоточиться на том, чем ему предстояло заняться в ближайший час. Схема выглядела простой: убить Джона Бретона, отвести труп на буровую установку и надежно от него избавиться. Однако могли возникнуть практические трудности. Например, вдруг бурение отстало от графика и работа на установке ведется круглые сутки…

С облегчением убедившись, что к нему вернулось способность трезво рассуждать, Бретон начал высматривать боковую дорогу, где он в прошлый раз заметил щит строительной компании. Едва он начал следить за шоссе, как оно показалось ему совсем незнакомым. Он поехал еще медленнее, следя за восточной обочиной, притормаживая у каждого проселка, пока впереди не замаячил белесый квадрат щита. Лучи фар выхватили название «Бретон» в секции, отведенной для субподрядчиков, и он свернул с шоссе. Машина запрыгала по глубоким колеям, оставленным тяжелыми грузовиками, слева и справа закурчавились облака пыли.

Минуты через четыре дорога влилась в широкую изгрызенную площадку, где уже потрудились бульдозеры. Бретон вел машину зигзагами, шаря фарами по штабелям строительных материалов, пока не увидел башенки буровых установок. Ни возле них и нигде еще не было видно ни одной живой души. Он развернулся и поехал назад к шоссе, радуясь, что не напрасно потратил этот десяток минут.

Он снова мчался на север и чувствовал себя все более уверенно. Еще недавно казалось, что все идет не так, что Время Б предало своего творца, но виноват в этом был он сам. Дни, которые он провел с Кэт и Джоном, почему-то подорвали его силу и целеустремленность…

Ночное небо впереди внезапно озарил пульсирующий блеск.

Миниатюрное солнце прорезало по нисходящей дуге поле его зрения, волоча за собой огромные извивающиеся шлейфы пламени, и исчезло за деревьями на холме менее чем в миле от шоссе. Силуэты деревьев четко вырисовывались на фоне ослепительной вспышки, на машину обрушился грохот взрыва, и Бретона парализовал первобытный ужас. Раскатилось еще несколько громовых ударов, слабея, замирая в олимпийском рокоте и ворчании.

Бретон, весь мокрый от испарины, мчался сквозь ночь в жуткой тишине. Несколько тягостных секунд спустя его рассудок робко выбрался из палеолитической пещеры в двадцатый век и объяснил ему, что он наблюдал падение болида. С запинкой выругавшись, он крепче сжал рулевое колесо.

«Небо, — подумал он внезапно с непонятной убежденностью, — вот мой враг».

Он выехал на гребень гряды и далеко слева увидел топазовые осколки огня, колеблющиеся на травянистом склоне.

Еще немного — и тут появятся толпы любопытных. Бретон разбирался в психологии среднего горожанина штата Монтана. Даже простого низового пожара было достаточно, чтобы они потом хлынули из своих иссохших домов, нелепо радуясь возможности помчаться куда-то на новеньких автомобилях, которые — такие большие, такие быстрые — в необъятной прерии не могли исполнять обязанности ковра-самолета.

И падение болида привлечет всех в радиусе ста миль — и даже еще с больших расстояний, едва сообщение об этом событии будет передано по местному радио. А это значит, что, возвращаясь с мертвецом в багажнике, он окажется в густом потоке машин. Не исключено, что дорожная полиция выставит посты. Бретону представилось, как люди в синей форме с суровыми лицами хлопают по крышке его багажника на манер лейтенанта Конвери.

Такая возможность его встревожила, но с другой стороны болид оказал ему услугу: в подобной толчее вряд ли кто-то обратит внимание на его машину или запомнит, куда она ехала и куда сворачивала. Он увеличил скорость, чтобы убраться подальше до появления первых зевак.

Домик окутывала бы непроницаемая тьма, если бы не мерцающие полотнища огней на севере и не трассирующие пули метеоров, разбивающие небо на неправильные ромбы. Бретон вылез из машины и быстро зашагал к домику, прижимая руку к боковому карману, чтобы пистолет не бил его по бедру.

В меняющемся неестественном свете очертания домика, казалось, сжимались, колебались, расширялись в какой-то злорадной тряске. Вновь Бретон ощутил холод и бесконечную усталость. Он открыл дверь, вошел в дышащий мрак, инстинктивно выхватив пистолет. У лестницы в подвал он не сразу решился зажечь свет.

Потом, запульсировав, люминесцентный плафон озарил Джона Бретона. Он лежал на боку в центре пола в грязной пропыленной одежде, совсем как мертвый, но его глаза смотрели внимательно и настороженно.

— Я пытался высвободиться, — произнес он почти небрежно, когда Джек начал спускаться по лестнице. — Чуть не лишился обеих кистей. — Он приподнялся, словно собираясь показать свои руки, и тут заметил пистолет.

— Уже? — Голос его был не испуганным, а грустным.

Джек вдруг заметил, что пытается спрятать пистолет за спиной и вынудил себя поднять его и прицелиться.

— Ты встанешь?

— А зачем? — Джон словно почувствовал, что это дает ему какое-то психологическое преимущество. — Что это даст?

— Ну ладно! — Джек снял пистолет с предохранителя и снова прицелился. Для чего было тянуть? Совершенно не для чего…

— Нет-нет! — В голосе Джона появилась дрожь. — Ты что, правда это сделаешь?

— Другого выхода у меня нет. Мне очень жаль.

— И мне жаль — нас всех троих.

— Прибереги жалость для себя.

Джек согнул палец, но спусковой крючок почему-то не поддавался, словно плунжер гидроцилиндра, и потянулись медлительные секунды. Джон было замер, но тут решимость оставила его, и он начал отчаянно извиваться, стараясь подальше отодвинуться от черного дула. Его подошвы скребли по бетону, он отползал. Джек сжал левой рукой запястье правой, целясь, целясь… Наконец-то спусковой крючок подался, заскользил к оргиастическому финалу.

Внезапно в Джека Бретона ударил холодный воздух.

Он обернулся в панике, чуть было не выстрелив. В нескольких шагах от него висело что-то прозрачное. Лицо Бретона свела гримаса ужаса — он узнал знакомую, страшную двудольную форму.

Человеческий мозг!

На его глазах под невесомыми полушариями возникла вертикаль спинного мозга, от нее облачками начали ветвиться тонкие и тоненькие шнурки — и вот на несколько секунд образовалось что-то вроде объемного муляжа нервной системы человека.

Еще один более сильный порыв холодного ветра… И Джек Бретон, окаменев, уставился на мужское лицо.

«Я тоже, наверное, выглядел так, — подумал Джек Бретон в этот мучительный миг. — Наверное, я выглядел так, когда явился на свидание у трех вязов… Возникший в темноте мозг — жуткий, пульсирующий, омерзительный. И разбегающаяся вниз паутина нервов, точно нити плесени, и тут же их скрыла моя плоть». Об этом аспекте передвижения во времени он ни разу не задумывался — прибытие, его детали…

Он не додумал, ошеломленный выводом из этой мысли.

— Джек, убери пистолет.

Голос незнакомца был глухим и безжизненным, и все-таки создавал ощущение категоричности. Он шагнул к Джеку Бретону и холодный свет плафона упал на его лицо. В первый миг Джеку показалось, что природа сыграла с этим лицом злую шутку: всего один глаз, но два рта!

Сосредоточившись, сфокусировав взгляд, он убедился, что глаз действительно один. Вместо второго над пустой глазницей смыкались запавшие веки — глазное яблоко исчезло, и его ничем не заменили, не постарались замаскировать потерю. А верхнее веко соприкасалось с нижним в подобии сардонической улыбочки — совсем такой, какая кривила губы незнакомца.

Бретон смутно заметил седеющие пряди волос, прикрывавшие изъязвленные проплешины, глубокие дряблые морщины, изношенную одежду непривычного покроя, но все его внимание поглощает ужасный второй рот.

— Кто… — еле выдавил он. — Кто вы такой?

Ответ донесся с пола.

— Не узнаешь, Джек? — с бесстрастным упреком сказал Джон Бретон. — Это ты.

— Нет! — Джек Бретон попятился, инстинктивно подняв пистолет. — Неправда!

— И тем не менее это так, — мстительно возразил Джон. — Этот аспект путешествий во времени мне знаком гораздо лучше, чем тебе, Джек. Ты не оценил ту быстроту, с какой я тебя узнал и признал в тот первый вечер…

— Не препирайтесь! — перебил незнакомец, устало и властно, словно умирающий император. — Я не предвидел, что вы оба останетесь совсем мальчишками, а времени так мало!

Джон Бретон с трудом поднялся на ноги.

— Ты меня развяжешь?

— Нет времени. — Незнакомец покачал головой. — Я не прибегну к насилию и не спровоцирую насилия. У меня в распоряжении только… слова.

— Я спросил, кто вы, — сказал Джек Бретон.

— Ты знаешь сам. — Голос незнакомца стал еще более усталым, точно силы его иссякли. — Намереваясь перебраться в этот поток времени, ты окрестил себя Бретоном А, а Джона — Бретоном Б. У меня есть причины не любить бесчувственные ярлыки, а потому я зовусь Бретон Старший. Так пристойнее.

— Я могу всадить в вас пулю, — напомнил Бретон ни с того ни с сего, просто пытаясь подавить нарастающую растерянность.

— Зачем? Ты же сам один раз проделал возвращение во времени и знаешь, как это сказывается на нервной системе. И понимаешь, что выдержать такое напряжение я смогу очень недолго, а тогда меня всосет темпоральная пустота, которую я оставил в своем времени.

Бретон вспомнил, как валялся оглушенный в траве, застрелив Шпиделя. Он кивнул. И ведь тот прыжок длился считанные секунды! Так что же вытерпит Бретон Старший, когда вернется?.. Но эту мысль заслонили теснящиеся в мозгу вопросы.

— Ты сумел осуществить этот переброс, потому что вдобавок к особенностям в строении твоего мозга ты испытывал всепоглощающую потребность вернуться и исправить совершенную ошибку. Но твоя мания толкнула тебя на куда более страшную ошибку. У этой ошибки есть два разных аспекта — личный и вселенский. — Голос Старшего задрожал. Он отошел к захламленному рабочему столу и прислонился к нему. Скованность его движений напомнила Джеку Бретону, с каким трудом он ходил, опутанный приклеенными к коже проводами.

— Личная ошибка, — продолжал Бретон Старший, — заключалась в том, что ты не смирился со смертью Кэт. Ведь это означало бы признать и свою часть вины. Трагедии выпадают на долю многих людей, но их ценность как личностей измеряется способностью преодолеть трагедию и обрести новый смысл жизни… Тебе это напоминает статью в дамском журнальчике?

Джек Бретон кивнул.

— Я так и подумал. Но даже ты, хотя и не хочешь в этом признаться, уже осознаешь истинность моих слов. Где то счастье, Джек, которое, по-твоему, поджидало тебя во Времени Б? Все получилось так, как ты ожидал?

Бретон замялся лишь на секунду. Бросив взгляд на Джона Бретона, он ответил:

— Все улаживается. У меня есть трудности с Кэт, но это чисто личное дело…

— Неверно! — Единственный глаз Бретона Старшего сверкнул, как фонарь проблескового маяка. Это еще одна причина, почему тебе необходимо вернуться в свой вероятностный мир. Если ты этого не сделаешь, то попросту уничтожишь две вселенные.

Слова эти показались Джону Бретону странно знакомыми, как будто он когда-то слышал их во сне. Первым его поползновением было возмущенно закричать, запротестовать, но какая-то часть его сознания уже давно установила, что… небо — его враг. У него подогнулись колени.

— Продолжай, — попросил он еле слышно.

— На каком уровне мне объяснять?

— Только самое основное.

— Вспомни свои исследования. Хорошо разбираясь в электротехнике, ты тогда пришел к выводу, что основным препятствием для создания хрономотивного устройства являются правила Кирхгофа. Ты сосредоточился на втором правиле, на том факте, что алгебраическая сумма электродвижущих сил в любой замкнутой цепи или сети равна алгебраической сумме падений напряжений на участках…

— Проще, — попросил Джек Бретон. — Я не способен соображать.

— Отлично. Тем более, что мое время истекает. Перейдем к закону сохранения энергии и массы. Вселенная представляет собой абсолютно замкнутую систему и подчиняется принципу, согласно которому сумма ее энергии и массы постоянна. Пока ты не покинул Время А, оно содержало всю массу и энергию, какими когда-либо обладало или будет обладать. — Бретон Старший говорил все быстрее и быстрее. — Но ты, Джек, сгусток энергии и массы, так что, покинув Время А, ты создал потерю там, где потери быть не может. А войдя во вселенную Времени Б, ты создал добавку, перегрузку пространственно-временной ткани. Подобные нарушения равновесия остаются без последствий лишь очень короткий срок…

— Так вот в чем дело! — негромко произнес Джон Бретон, в первый раз вмешиваясь в разговор. — Вот что происходит! Изменяющаяся константа силы тяготения, метеоры и прочее… — Он ошеломленно взглянул на Джека. — И началось все в тот вечер, когда появился ты. Я успел увидеть парочку метеоров, когда провожал Мириам и Гордона. А перед этим Карл позвонил и сказал, что…

— Мое время на исходе, — перебил Бретон Старший. Он навалился боком на стол и голос его перешел на страдальческий шепот. — Джек, чем дольше ты будешь оставаться вне своей вселенной, тем больше будет дисбаланс, который ты внес в обе вселенные и который уничтожит оба потока времени. Ты должен вернуться… немедленно!

— Я все-таки не понимаю… — Джек Бретон глубоко вздохнул, понукая отупевший мозг. — Ты говоришь, что оставшись тут, я уничтожу эту вселенную. Но ты же очевидно вернулся в эту точку времени из будущего, хотя по твоим словам оно не существует.

— По-твоему через сколько лет я вернулся?

— Не знаю, — Джеку Бретону стало страшно.

— Через двадцать лет? Через тридцать? — не отступал Бретон Старший.

— Что-нибудь вроде.

— Всего через четыре года.

— Но… — Джек ужаснулся и увидел тот же ужас на лице Джона.

— Я старше вас на четыре года. — Бретон Старший, видимо, собрал последние силы. — Но ты, очевидно, не осознал суть ситуации. Моя вина, что я не объяснил толком, но я думал, ты сообразишь… Пойми, Джек! Я — то, чем станешь ты, если убьешь себя во Времени Б и останешься жить в нем с Кэт. Я поступил так, как собирался поступить ты в тот момент, в который я вернулся, и у меня все сошло удачно… Удачно! — Бретон Старший засмеялся смехом, какого Джон никогда еще не слышал. Он продолжают говорить, но уже не обращался ни к Джеку, ни к Джону. Его бессвязные фразы были штрихами, из которых слагался Лик Конца Вселенной.

Узы тяготения слабели, и планеты ускользали от породившего их Солнца на орбите, определяемые новым равновесием силы тяготения и центробежной силы. Но бегство их было недостаточно быстрым — Солнце гналось за ними, как обезумевшая мать, жаждущая истребить своих детей. Раздувшееся, налитое ядерным гноем собственного распада, оно обрушивало на свою дочь невообразимые количества смертоносной радиации.

Бретон Старший прожил четыре года в мире, где две формы смерти вели нескончаемый бой за наибольшее число человеческих жертв. Старинные губители — голод и чума — состязались с новыми соперниками — эпидемией рака и эпидемией нежизнеспособных мутаций.

Когда Кэт погибла от болезни, не успевшей получить название, он вновь обнаружил в себе то, чего лишился с момента первого возвращения в прошлое, — хрономотивный потенциал, который другие люди назвали бы раскаянием. Он принялся конструировать новый хронометр и вопреки всем трудностям, вроде потери изъеденного болезнью глаза, завершил работу в течении нескольких недель. Он намеривался убедить Бретона А вернуться в свой поток времени, тем самым восстановив вселенское равновесие, пока еще не поздно.

Если он преуспеет, поток Времени Б, ведущей к гибели вселенной, будет все равно продолжать все ускоряющееся движение под уклон — тут ничто помочь не могло, однако возвращение Бретона А создаст новый поток, модифицированный вероятностный Мир Времени Б, в котором Джон и Кэт Бретон могли бы мирно жить дальше.

Сам же Бретон Старший мог рассчитывать лишь на философское удовлетворение. Попробуй он останься в этом новом мире, холодные уравнения хрономотивной физики обрекли бы на гибель и этот новый мир. Но, увидев то, что он увидел, Бретон Старший соглашался утешаться сознанием, что где-то когда-то их мир существует.

Вначале, готовясь к переброске, он думал взять с собой ружье, чтобы Джек Бретон в любом случае вернулся в свою вселенную — точно так же, как в давней ранней жизни он вышвырнул Шпиделя из мира живых.

Но это был бы самый легкий выход, а он покончил с убийствами.

Если ему не удастся убедить Джека Бретона логическими доводами, ему придется умереть с невыносимым сознанием, что он обрек на гибель все живое во вселенной…

Джек Бретон слушал и вдруг ощутил, что невыносимое бремя двух вселенных теперь легло на его плечи. Он был глубоко потрясен и душевно и телесно тем, что услышал от своего обезображенного альтер эго об ужасах и агонии, поджидающих в будущем этот поток времени. К горлу подступила мучительная тошнота, тело покрывал ледяной пот. Его личная маленькая вселенная тоже рассыпалась, и ему хотелось опровергнуть это, закричать «нет!», словно его протесты могли хоть что-то изменить.

Но перед ним в ожидании стоял Бретон Старший, образ его прошлого и его будущего, как портрет Дориана Грея.

Содрогаясь всем телом, он отшвырнул пистолет, быстро шагнул вперед и сжал руку Бретона Старшего.

— Хорошо, я вернусь, — прошептал он. — Можешь не перенапрягаться больше. Я обещаю.

Бретон Старший, видимо, взвешивал его слова, но затем, быть может, вспомнив, что у него нет больше даже секунды, сказал:

— Спасибо.

Это единственное слово еще не отзвучало, как Бретон Старший исчез. Джек Бретон смотрел на ничем не заслоненный рабочий стол. Он растерянно оглянулся на Джона Бретона. Лицо у него было землистым от шока. Они испытали мгновение ничем не замутненного взаимопонимания, которое не имело ничего общего с телепатией.

— Я… — Джек запнулся, подыскивая слова. — Сейчас я освобожу тебя от лески.

— Буду очень благодарен. Но все равно я тебя ненавижу.

— Я тебя за это не виню.

Бретон выдвинул ящик, нашел еще одну катушку лески и ее резаком перекусят путы на запястьях Джона. Нити распались с металлическим звоном. Он накладывал резак на леску, привязывавшую руку Джона к потолочной балке, как вдруг снаружи донесся звук скольжения резко затормозившей машины. И тут же хлопнули две дверцы.

Джек Бретон сунул катушку с резаком в окровавленную руку Джона и кинулся к столу. Он вспрыгнул на него и раздвинул занавески окошка над ним. В багровом сиянии неба он увидел «плимут» Конвери. Кэт уже бежала к домику. Фигура ее была словно одета серебряным инеем. Бретон впился в нее глазами в последний раз. Овальное лицо, длинные ноги, груди, приподнимающиеся на бегу, отозвались мучительной болью в его сердце.

Он опустил занавески и спрыгнул со стола. В ящике с инструментами он нашел небольшую отвертку, сдвинул ремешок часов повыше и занес отвертку над бугорком хрономоторной капсулы. Потом нерешительно взглянул на Джона.

— Попрощаешься со мной?

— Прощай.

— Спасибо.

Джек Бретон глубоко всадил узкое лезвие в запястье, и мир Времени Б тяжело запрокинулся…

17

Конвери вылез из машины не так быстро, как Кэт Бретон.

Торопиться на этой стадии было не к чему. Ответы, которые он искал девять лет, находились в десятке шагов от него, и деваться им было некуда. Он не спешил и упивался, распахнув все окна своего сознания — это была минута свершения.

Неровный свет неба был достаточно ярким, чтобы различать отдельные камешки. Он увидел «линкольн», припаркованный почти вплотную к лодочному сараю, и хотел уже повернуться к домику, как вдруг заметил у воды туфлю и подобрал ее. Мужская черная… та самая, которую накануне видел в руке Бретона. Но почему она валяется тут? Конвери пожал плечами. Что ж, и этот кусочек загадочной картинки встанет на свое место при последнем расчете.

Сжимая туфлю, он зарысил к домику за Кэт Бретон. И сразу же увидел, что кто-то приподнял занавеску за окошком подвала — на землю легла полоса белого света. В окошке появилось мужское лицо. Возможно, и Джона Бретона, но Конвери не был уверен. Вроде бы за человеком у окна маячила еще одна фигура, но тут по небу пронеслась сверкающая гроздь метеоров, стекло на миг преобразилось в расплавленное серебро, и в этот миг занавеска опустилась.

Конвери увидел, что Кэт Бретон уже скрылась в домике. Он взбежал на крыльцо и оказался в темной комнате. Ему пришлось ощупью искать выключатель. Когда лампа вспыхнула, он прыгнул к двери в подвал, распахнул ее и остановился как вкопанный на небольшой деревянной площадке.

Джон и Кэт Бретоны стояли в центре подвала. Они крепко обнимались. А больше в подвале никого не было. В душе Конвери шевельнулось зловещее предчувствие.

— Ну, ладно! — рявкнул лейтенант. — Где он?

— Кто? — Джон Бретон с недоумением посмотрел на него.

— Тот, кто привез вас сюда. Похититель.

— Похититель?

— Прослушайте, не надо морочить мне голову. — Конвери сбежал по лестнице. — Здесь есть другой выход?

— Нет.

— В таком случае, где человек, который запер вашу жену в шкафу и привез вас сюда?

— Простите меня, лейтенант! — Кэт Бретон подняла голову, продолжая обнимать мужа. — Произошла ошибка. Это… ну… семейное…

— Это не ответ, — Конвери еле сдержался, чтобы не повысить голоса.

— Но каким еще может быть ответ?

— Это я и намерен выяснить. Вам бы посмотреть на себя в зеркало, Джон. В каком вы виде! Почему?

Бретон пожал плечами.

— В свободные дни я позволяю себе быть неряхой. Особенно тут, на озере.

— У вас рука обмотана леской. Почему?

— Так получилось. Я отмеривал леску и запутался в ней.

Конвери вгляделся в Бретона. Синяки на лице, видимо, суточной давности, но в лице этом появилась сила, которой прежде в нем не было. И то, как муж и жена стоят, обнявшись, почти слившись в одно… По характеру его работы Конвери не так уж часто приходилось наблюдать проявления любви, но он умел ее распознавать. Значит, и тут события последних дней что-то изменили. Еще одно из слагаемых тайны.

— Я доставила вам столько хлопот по пустякам, — сказала Кэт Бретон. — Вы не останетесь, не выпьете с нами?

Конвери покачал головой, испытывая всю горечь поражения.

— Вижу, вам обоим не терпится остаться одним! — Заметив, что его ирония пропала втуне, он повернулся к лестнице и тут вспомнил про туфлю у себя в руке. Он взмахнул ею.

— Ваша туфля, Джон. Я подобрал ее у самой воды, наверное, вы заметили, что босы на одну ногу?

— Ага! — Джон Бретон виновато ухмыльнулся. — Когда я даю волю своему неряшеству, так иду до конца.

— Другого ответа я не ждал. Доброй ночи!

Конвери устало зашагал вверх по деревянным ступенькам. Ночной воздух охладил его нахмуренный лоб — он пытался осмыслить новый богатый материал, который принес ему этот вечер. В темной чаще небес над его головой метеоры все еще чертили огненные полоски, но он их практически не замечал. В его сознании они классифицировались как «не имеющие отношения к делу».

Конвери медленно направился к своей машине. На ходу его правая кисть словно бы сама начала сжиматься, изгибаться, разжиматься в ожидании магического голоса, который так и не зазвучит никогда.

18

Джеку Бретону просто показалось, что кто-то выключил в подвале свет.

Он стоял, окутанный внезапным мраком, хрипло дыша из-за адской боли в запястье и напряженно прислушиваясь, не донесутся ли сверху какие-нибудь звуки. Через десяток секунд он расслабился. Во вселенной Времени А рыбацкий домик был темным и пустым. И, во всяком случае, принадлежал не Бретону. А что если он никому не принадлежит? И дверь подвала крепко заперта снаружи?

Бретон сделал шаг, ноги у него подогнулись, и он упал ничком, с грохотом ударившись о что-то вроде ящика. Когда он попытался встать с замусоренного пола, руки и ноги не послушались его, и он снова упал лицом вниз.

Во второй раз он повел себя осторожнее: уцепился обеими руками за ящик и поднимался медленно, дюйм за дюймом. Встав на ноги, он прислонился к шершавым доскам, еле переводя дух.

— Кэт!

Он слепо посмотрел по сторонам, сжимающимся сердцем сознавая, что она сейчас здесь, в подвале, отделенная от него только незримыми барьерами вероятности. И с ней там Джон Бретон. И они обнимаются.

Джек Бретон напрягся в ожидании приступа нестерпимой боли, но каким-то чудом она не нахлынула. Вместо нее он ощутил только чистую светлую легкость примирения с судьбой. Он совершил ошибку, но исправил ее. Успел привести все в порядок.

Он ощупью добрался до лестницы и медленно, точно старик, поднялся по деревянным ступенькам. Нащупал ручку, нажал, и дверь отворилась. Верхнюю комнату озарили падающие в окна отблески красноватого неверного света. Во Времени А небо тоже бороздили метеорные ливни, но теперь, когда он восстановил космический баланс, все вернется на свои места.

Прежде чем закрыть за собой дверь, Бретон оглянулся на безмолвный мрак пустого подвала.

— Извините меня! — произнес он, чувствуя себя очень глупо, но не в силах удержаться. — Я вижу, вам обоим не терпится остаться одним.

И логике вопреки он поверил, что они его услышали.

Пер. И. Гуровой

1

"Скайвип» — название типа самолета; в переводе — «небесный кнут». — Прим. перев.

2

манихейство — религиозное учение, названо по имени легендарного перса Мани

3

рink — нежно-розовый (англ.)

4

target (англ.) — мишень

5

от англ. dwindle — сокращаться

6

вторник на масленице — народный праздник (фр.)

Content

Боб Шоу
Свет былого

Венок из звезд

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Головокружение

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Дворец вечности

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ЛЮДИ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ЭГОНЫ

Глава 1

Глава 2

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ СИККЕНЫ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Корабль странников

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Миллион завтра

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

ОБ АВТОРЕ

Свет былого

Глава 1

Глава 2

Отсвет первый Свет Былого

Глава 3

Глава 4

Отсвет второй Бремя доказательства

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Путешествие в эпицентр

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Эпилог

В двух лицах…

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

1