Джеймс Уайт

Космический госпиталь. Том 2

Звездный врач

Глава 1

Что-то показалось Конвею странным в группе практикантов, которых он привел на смотровую галерею в детское отделение для худлариан. Дело было вовсе не в том, что в этой группе из четырнадцати практикантов насчитывалось пять совершенно разных видов существ, и не в том, как они вели себя с ним – Старшим врачом крупнейшего в Галактике многопрофильного госпиталя, а вели практиканты себя не то чтобы очень учтиво.

Для того, чтобы попасть на практику в Главный Госпиталь Двенадцатого Сектора Галактики, от кандидата, помимо обладания обширными познаниями в области терапии и хирургии, требовалась способность к адаптации и общению с существами, которых прежде, работая в больницах на своих родных планетах, они и представить себе не могли. Там, на родине, инопланетяне попадали к ним на лечение крайне редко, а здесь, в Главном Госпитале Сектора, им предстояло заниматься лечением только представителей других видов Мало этого, но многим из практикантов предстояло отвыкнуть от мысли о том, что они – уважаемые члены своего родного братства медиков. Здесь, в Главном Госпитале Сектора, они становились простыми стажерами. Но Конвей по опыту знал, что со временем все и с этим свыкаются.

Конвей решил, что разум шутит с ним шутки: в последнее время он слишком много размышлял, и было о чем. Ходили упорные слухи о возможных изменениях в составе бригады корабля-неотложки, которую возглавлял Конвей, и сегодня его встреча с Главным психологом должна была состояться на час раньше обычного, а это было чревато какими угодно неожиданностями.

А еще Конвей нервничал из-за того, что в последнее время его все чаще загружали всякой чепухой и рутиной – вроде сегодняшней обзорной экскурсии с практикантами по госпиталю. За последние несколько месяцев вызовов у межзвездной неотложки было – по пальцам сосчитать.

– Пациенты, находящиеся в расположенной внизу палате, – детеныши-худлариане, – пояснил Конвей практикантам, как только те расположились у него за спиной неровным полукругом. – Они принадлежат к виду, отличающемуся необычайной физической силой, и, достигая зрелости, приобретают высочайшую сопротивляемость к травмам и инфекциям. Сопротивляемость эта настолько высока, что само понятие терапии этим существам абсолютно чуждо. На планете Худлар не существует профессии врача, и в недавнем прошлом к высокой детской смертности там относились как к чему-то само собой разумеющемуся. Детеныши-худлариане с момента появления на свет становятся жертвами множества местных патогенных микроорганизмов, и те из них, у кого еще не успела развиться природная сопротивляемость к этим инфекциям, быстро погибают. В нашем госпитале ведется работа по разработке программы массовой иммунизации на дородовом уровне, но пока успехи незначительны.

Конвей указал на худларианского детеныша, стоявшего прямо под галереей, задрав голову.

– Вы наверняка уже поняли по внешнему виду этого существа, что оно могло появиться на свет только на планете с чрезвычайно высоким притяжением и столь же высоким атмосферным давлением. Эти параметры воспроизведены в данной палате. Вероятно, вы также обратили внимание на то, что в палате отсутствуют кровати и вообще какая бы то ни было мебель. Ходячие пациенты свободно передвигаются. Это связано с тем, что кожные покровы худлариан настолько грубы, что природе не было нужды наделять их седалищами. В связи с тем, что отличить худлариан друг от друга по внешним признакам практически невозможно, на левую переднюю конечность пациентов крепятся металлические обручи с магнитной записью, в которой сведены сведения о пациенте и история болезни. Шесть конечностей худларианина служат как опорами при ходьбе, так и хватательными органами.

В палате, как я уже сказал, воспроизведены гравитация и атмосферное давление родной планеты худлариан, – продолжал пояснения Конвей, – однако точный состав атмосферы Худлара воспроизвести сложно. Воздух там представляет собой густой бульон, насыщенный крошечными летающими насекомыми, которые всасываются специализированными участками кожи худлариан, а другие участки кожи заведуют экскрецией продуктов после пищеварения. Нам же представляется более удобным периодически опрыскивать пациентов питательным спреем, чем в данный момент и занимаются двое медбратьев, одетых в защитные костюмы.

Ну а теперь, когда вы располагаете вышеизложенными сведениями, – сказал Конвей, обернувшись к практикантам, – кто из вас смог бы классифицировать этих пациентов?

Некоторое время практиканты молчали. Орлигиане-ДБДГ беспокойно топтались на месте, но выражений их гуманоидных физиономий было не разглядеть из-за обилия шерсти. Серебристый мех похожих на пушистых гусениц кельгиан-ДБЛФ непрерывно шевелился, но прочитать эмоции, передаваемые этим шевелением, смог бы только представитель этого же вида или врач, получивший мнемограмму с записью памяти кельгианина. Что же до слоноподобных тралтанов-ФГЛИ или крошечных дьюатти-ЭГЦЛ, то у этих части лица были устроены настолько беспорядочно, что уследить за ними возможным не представлялось точно так же, как крайне затруднительно было понять, какие чувства владеют мельфианами-ЭЛНТ – обладателями тяжеленных угловатых мандибул и глубоко посаженных глаз, лишенных какого бы то ни было выражения.

Первым нарушил молчание один из четверых практикантов-мельфиан. Его транслятор коротко прогудел:

– Они относятся к типу физиологической классификации ФРОБ.

Отличить мельфиан на взгляд друг от друга чаще всего бывало затруднительно, поскольку взрослые ЭЛНТ обладали одинаковой массой тела и различались лишь мелкими деталями окраски панциря. Мало того, двое из четверых практикантов-мельфиан, похоже, были братьями-близнецами. Ответ дал как раз один из них.

– Верно, – одобрительно проговорил Конвей. – Как вас зовут, доктор?

– Данальта, Старший врач.

«Еще и вежливый к тому же», – подумал Конвей.

– Очень хорошо, Данальта. И все же вы помедлили с классификацией, хотя и опередили своих коллег. Вы все должны научиться тому, чтобы быстро и точно классифи...

– Со всем уважением, Старший врач, – прервал Конвея мельфианин. – Мне не хотелось преждевременно демонстрировать свои медицинские познания, пока что крайне ограниченные, не дав возможности прежде высказаться моим коллегам. Я изучил все имеющиеся материалы по принятой у вас системе физиологической классификации. Но я родом с отсталой планеты, где уровень развития техники низок и отношения с другими цивилизациями крайне ограничены. Я не располагал обширными сведениями о вашем госпитале.

Кроме того, – закончил свою тираду мельфианин, – худлариане как вид уникальны, их ни с кем не спутаешь. Кем же им еще быть, как не ФРОБ.

Конвей вовсе не стал бы называть Мельфу отсталой планетой, как и любой другой житель Галактической Федерации. По всей вероятности, этот Данальта прибыл с одной из планет, недавно колонизированных Мельфой. Если он ухитрился попасть в Главный Госпиталь Сектора, будучи уроженцем такого захолустья, значит, был не просто отличным медиком, но и существом в высшей степени целеустремленным. Не важно, что в мельфианине показная учтивость сочеталась с хитрецой. Он явно был не просто хитер, но и талантлив.

А лучший помощник для заработавшегося Старшего врача как раз тот, кто жаждет превзойти своего начальника. И Конвей решил в будущем получше приглядеться к Данальте – из чисто эгоистических соображений.

– Не исключено, – заметил Конвей, – что ваши коллеги не так хорошо осведомлены в этой области, как вы, поэтому я вкратце расскажу о системе идентификации видов живых существ, принятой в нашем госпитале. Ваши преподаватели ознакомят вас с ней более подробно.

Он поискал глазами Данальту, но практиканты поменялись местами, и теперь Конвей не мог отличить друг от друга мельфиан-близнецов. Он продолжил объяснения:

– Если вам прежде не случалось работать в многопрофильном госпитале, наверняка ваши встречи с представителями других видов были случайными и краткими – во время аварии звездолета или при каком-нибудь еще несчастном случае. При таких чрезвычайных обстоятельствах резонно именовать пациентов по названию их родной планеты. Но здесь быстрая и точная идентификация пациентов жизненно важна, поскольку порой они попадают в госпиталь в таком состоянии, что сами не могут сообщить сведений о своей физиологии. Поэтому мы и разработала четырехбуквенную систему физиологической классификации. ее принцип таков: первая буква обозначает уровень физической эволюции, достигнутый данным видом ко времени зарождения разума, – продолжал Конвей. – Вторая указывает на тип и распределение конечностей, органов чувств и естественных отверстий тела, а две последние буквы обозначают тип обмена веществ и потребности в пище и воздухе в зависимости от силы притяжения и величины атмосферного давления на родной планете существа, что в свою очередь позволяет сделать выводы о массе его тела и характере кожных покровов.

Конвей улыбнулся. Он знал, что пройдет еще немало времени, пока кто-то из практикантов поймет, что означает это сокращение лицевых мышц у землян.

– Как правило, мне приходится напоминать некоторым из наших практикантов-неземлян, что первая буква кода их физиологической классификации – не повод для того, чтобы испытывать чувство униженности, так как уровень физической эволюции зависит от факторов окружающей среды и мало связан с уровнем цивилизованности...

Далее Конвей пояснил, что существа, первая буква кода классификации которых А, Б и Ц, – вододышащие. На большинстве планет жизнь зародилась в море, и эти существа стали разумными, не покидая водной среды. Существа с первыми буквами кода от Д до Ф являлись теплокровными кислорододышащими, и в эту группу входило большинство видов, населявших Галактическую Федерацию. Буквы от Ж до К обозначали кислорододышащих насекомых. Л и М – крылатых существ, привыкших к малой силе притяжения.

Хлородышащие существа были собраны под буквами О и П, а за ними следовали более экзотичные виды, отличавшиеся высокой степенью физической эволюции. Сюда относились существа, питавшиеся радиацией, холоднокровные и кристаллообразные создания, а также те, что обладали способностью по желанию изменять свою физическую структуру. Однако существам, обладающим экстрасенсорными способностями такого уровня, что они обходились без каких бы то ни было конечностей и выростов на теле, независимо от их размеров и формы тела присваивалась буква В.

– Система не лишена недочетов, – продолжал Конвей. – И в них следует винить недостаток воображения и предвидения у ее разработчиков. К примеру, вид ААЦП характеризуется растительным метаболизмом. Как правило, первая буква кода «А» обозначает, что данное существо является вододышащим, а на эволюционном древе нет более низкой ступени развития, чем рыбоподобные виды. Но ААЦП – это разумные овощи, а растительная жизнь зародилась раньше животной.

Неожиданно Конвей указал на медсестру, которая обрызгивала питательной смесью малыша-худларианина в дальнем конце палаты, и обернулся к Данальте:

– Быть может, вы сумеете классифицировать этот вид, доктор?

– Я не Данальта, – отозвался тот мельфианин, к которому обратился Конвей. И хотя транслятор скрадывал эмоциональные обертона голоса, было ясно, что ЭЛНТ обиделся.

– Прошу прощения, – извинился Конвей и поискал глазами близнеца-мельфианина, но, увы, тщетно. Он решил, что Данальта по какой-то причине, ведомой только ему самому, спрятался за спины практикантов-тралтанов. Но прежде чем Конвей успел переадресовать вопрос, на него ответил один из тралтанов.

– Указанное вами существо заключено в тяжелый скафандр, – проговорил гигант ФГЛИ, и утробные перекаты его голоса усилили напыщенность и педантичность перевода. – Единственной видимой глазу частью тела является та, что находится непосредственно за лицевой пластиной, да и она видна нечетко из-за искажений, вызванных освещением в палате. Поскольку скафандр самодвижущийся, трудно определить, каково у этого существа число двигательных конечностей. Однако общие размеры и форма скафандра наряду с тем, как размещены четыре механических манипулятора вокруг основания конусообразного шлема – а я позволю себе предположить, что из эргономических соображений их размещение имитирует расположение настоящих конечностей существа, – позволяют мне с высокой степенью вероятности предположить, что перед нами – кельгианка-ДБЛФ. Мое предположение подтверждается тем, что сквозь лицевую пластину скафандра видны, пусть и нечетко, серый меховой покров и один из органов зрения, которые могут принадлежать только кельгианке.

– Очень, очень хорошо, доктор!

Но прежде чем Конвей успел спросить, как зовут тралтана, открылся входной люк палаты, и в нее въехало большое сферическое транспортное средство на гусеничном ходу. Сфера была опоясана обручем, оборудованным множеством устройств для дистанционного управления и сенсорными аппаратами, а спереди красовались знаки различия диагноста. Конвей указал на машину и спросил:

– А это существо сможете классифицировать? На этот раз первым подал голос один из кельгиан.

– Только за счет интуиции и дедукции, Старший врач, – проговорил он, и медленные ровные волны пробежали по его тельцу от носа до хвоста. – Данное транспортное средство явно автономное и герметичное. Судя по тому, что все оборудование вынесено на внешнюю поверхность сферы, оно разработано с таким условием, чтобы защита была обеспечена не только пациентам палаты, но и владельцу транспортного средства. Опорные конечности, если они наличествуют, скрыты за защитной оболочкой. Я бы сказал, что число наружных устройств и сенсорной аппаратуры так велико, что можно предположить, что у существа, находящегося внутри этой машины, собственных манипуляторов и органов чувств мало, поэтому оно работает с помощью всей этой наружной аппаратуры. Толщина колпака машины мне неизвестна, поэтому мне трудно сказать, каковы истинные размеры и форма того, кто находится под ним.

Кельгианин на миг умолк и присел на задние лапки, став похожим на толстый пушистый вопросительный знак. Серебристая рябь продолжала пробегать по его спине и бокам медленно и равномерно, в то время как у остальных троих ДБЛФ шерсть просто-таки ходила ходуном – так, словно на обзорной галерее бушевал ураган.

Да и другие практиканты, похоже, занервничали. Тралтаны перетаптывались с ноги на ногу. Мельфиане постукивали по полу крабьими ножками, издавая при этом противный скрежет, а орлигиане оскалили ослепительно белые зубы. Конвею хотелось верить, что они улыбаются.

– Мне известны два вида существ, которые пользуются такими герметичными транспортными средствами, – продолжал между тем кельгианин. – Они абсолютно несхожи с точки зрения требований к параметрам окружающей среды и физиологии, и представители кислородо– и хлородышащих видов отнесли бы их к видам экзотическим. Один из этих видов – холоднокровные метанодышащие существа, которые наиболее комфортно чувствуют себя при температуре на несколько градусов ниже абсолютного нуля и чья эволюция происходила в условиях полной темноты на планетах, оторвавшихся от своих солнечных систем и дрейфующих в межзвездном пространстве.

Эти существа довольно невелики, – продолжал практикант-кельгианин, – их масса примерно в три раза меньше моей. Однако при контакте с другими существами им приходится пользоваться громоздкой и сложной системой жизнеобеспечения и аппаратурой для обмена сенсорной информацией, и, кроме того, вся эта техника нуждается в периодической подзарядке...

«Уже трое умников», – изумился Конвей и поискал взглядом тралтана, который верно определил облаченную в скафандр медсестру ДБЛФ, и мельфианина, который безошибочно классифицировал ФРОБ, чтобы посмотреть, как они реагируют на речь кельгианина-всезнайки. Но практиканты снова поменялись местами, и Конвей никак не мог понять, кто из них кто. А ведь ему сразу показалось, что группа какая-то странная – как только он встретил практикантов в приемном отделении.

– ..А второй вид существ, – продолжал разглагольствовать кельгианин, – населяет водную планету с высоким притяжением, орбита которой расположена в непосредственной близости от местного солнца. Эти существа дышат перегретым паром и обладают чрезвычайно интересным метаболизмом, о сути которого я не слишком хорошо информирован. Эти существа также не слишком велики, и большие размеры защитной оболочки, внутрь которой они вынуждены заключать себя, обусловливаются необходимостью установки внутри нее обогревателей с целью создания комфортных условий для данного существа. Кроме того, защитная оболочка должна быть оборудована прочным, непроницаемым слоем, и на ней должны быть установлены холодильные агрегаты, дабы вблизи такой оболочки могли без опасности находиться представители других видов.

Среда в худларианской палате отличается теплотой и высокой влажностью, – тараторил кельгианин, – и если бы внутри данного транспортного средства находился метанодышащий СНЛУ, наружная поверхность сферического колпака непременно бы запотела, невзирая на его прочность. Поскольку запотевания не наблюдается, высока вероятность того, что под колпаком находится существо, привыкшее жить в условиях высокой температуры, и представитель данного вида является диагностом этого госпиталя.

Настоящая идентификация произведена за счет дедукции догадок и некоторого объема знаний, полученных ранее, Старший врач, – заключил свою тираду кельгианин. – Однако я бы присвоил этому существу код физиологической классификации ТЛТУ.

Конвей более пристально присмотрелся к тому, как мерно и ровно движется шерсть необычно безэмоционального и на редкость хорошо информированного ДБЛФ, и перевел взгляд на его взъерошенных сородичей. Медленно, поскольку его мозг работал на предельной скорости и речевой центр из-за этого сильно страдал, Конвей проговорил:

– Ответ верен вне зависимости от того, каким путем вы к нему пришли. – Он думал о кельгианах-ДБЛФ. А в особенности – об их подвижной шерсти. Дело в том, что органы речи у кельгиан были недоразвиты, и их устная речь страдала невыразительностью. Восполнялся этот дефект за счет подвижности шерсти, так что ее состояние, как зеркало, отражало эмоциональное состояние говорившего кельгианина. В результате келыианам совершенно чуждо было такое понятие, как ложь, а также они не затрудняли себя такими, по их понятию, глупостями, как тактичность, дипломатичность и даже обычная вежливость. ДБЛФ всегда, при любых обстоятельствах говорили исключительно то, что думали, поскольку все чувства выражали шерстью, а поступать иначе им и в голову не приходило.

И еще Конвей думал о мельфианах-ЭЛНТ. Механизм размножения этих существ был таков, что напрочь исключал возможность рождения близнецов. Кроме того, Конвей прокручивал в голове высказывания Данальты и еще двоих практикантов-умников. Особенно интересным ему показалось замечание кельгианина о том, что ТЛТУ – не такой уж экзотичный вид. Ведь стоило только Конвею взглянуть на эту группу, и он тут же почувствовал что-то неладное. Следовало бы поверить интуиции.

Он попытался вспомнить, как выглядели практиканты, когда вошли в приемное отделение, как вели себя потом. Да, вели они себя нетипично. Во-первых, были чересчур взволнованы, во-вторых, задавали слишком мало вопросов о госпитале. Уж нет ли здесь какого-то заговора? Стараясь, чтобы это выглядело не слишком навязчиво, Конвей снова обвел взглядом практикантов.

Четверо кельгиан-ДБЛФ, двое дьюатти-ЭГЦЛ, трое тралтанов-ФГЛИ, трое мельфиан-ЭЛНТ и двое орлигиан-ДБДГ – всего четырнадцать. «Но кельгиане никогда не ведут себя вежливо и уважительно и не способны держать под контролем движения своей шерсти», – подумал Конвей, демонстративно отвернулся и устремил взгляд на палату.

– Кто из вас шутник? – спросил он. Все молчали, и Конвей, не оборачиваясь; сказал:

– Мне неизвестен вид существа, которое необходимо классифицировать, поэтому свои выводы я буду строить на интуиции, дедукции и результатах наблюдения за поведением...

Вероятно, сарказм, звучавший в его голосе, был скрыт транслятором, а большая часть неземлян была нечувствительна к таким оттенкам речи. Стараясь говорить без издевки, Конвей продолжал:

– Я обращаюсь к находящемуся среди вас существу, обладающему аморфной структурой тела, позволяющей ему приобретать какие угодно конечности, органы чувств и кожные покровы в зависимости от того, в какую окружающую среду или обстановку оно попадает. Позволю себе предположить, что данное существо эволюционировало на планете, орбита которой отличалась большим эксцентриситетом и климатические условия на которой были настолько суровы, что для выживания требовался необычайно высокий уровень приспособляемости. Существа, принадлежащие к этому виду, стали доминирующими на планете, приобрели разум и образовали цивилизацию, но не за счет конкуренции в плане данного им природой оружия, а лишь за счет развития и совершенствования способности к адаптации. При встрече с естественными врагами эти существа прибегали к защитной мимикрии либо приобретали такую форму, каковая бы устрашила врага.

Скорость и точность продемонстрированной мимикрии, – продолжал Конвей, – наряду с практически совершенным воспроизведением особенностей поведения существ, принадлежащих к другим видам, позволяет также высказать предположение о том, что данное существо – рецептивный эмпат. Я бы сказал, что, располагая столь эффективными средствами самозащиты, это существо практически неуязвимо с точки зрения травм, и его можно уничтожить только физически или с помощью сверхвысокой температуры. В связи со всем вышесказанным понятие терапии должно быть для представителей этого вида совершенно чуждым. Полная неподверженность физическим травмам означает, что какие-либо механические устройства этим существам не нужны, следовательно, скорее всего они достигли выдающихся успехов в развитии философских наук, а в технике отстали.

Я бы присвоил этому существу, – объявил Конвей, развернувшись к группе практикантов, – код физиологической классификации ТОБС. С этими словами он резко шагнул к троим орлигианам – по той простой причине, что их должно было быть двое. Быстро, но осторожно Конвей обследовал первого, потом второго орлигианина – попытался подсунуть палец под ремни костюмов, в которые они были облачены. Третья попытка ему не удалась – ремни не отделялись от шерсти.

Конвей сухо проговорил:

– Имеете ли вы еще какие-либо планы и устремления на будущее, доктор Данальта, помимо подобных розыгрышей?

На мгновение голова и плечи фальшивого орлигианина растаяли, и на их месте появилось нечто вроде зачатка мельфианского панциря. «Жутковатая метаморфоза, – успел подумать Конвей. – Придется привыкать». Однако в следующее мгновение перед ним уже стоял нормальный орлигианин.

– Простите меня пожалуйста, Старший врач, – сказал Данальта. – Мне очень жаль, если мое поведение вас расстроило. Мне совершенно безразлично, какое обличье принимать, но я подумал, что имитация внешнего вида существ, находящихся в госпитале, более оправдана с точки зрения налаживания общения и социальных связей. Вот я и решил попрактиковаться в мимикрии перед существом, которое скорее других заметило бы любые несоответствия. Пока мы летели сюда на корабле, я обратился с таким предложением к другим членам группы, и они согласились помочь мне.

Главной целью того, что я хотел бы получить практику в вашем госпитале, – продолжал свои пояснения Данальта, – является мое желание иметь возможность работать с таким многообразием живых существ. Для мимикриста с моими способностями – а я должен заметить, что способности мои намного выше средних для представителя моего вида, – ваше учреждение представляет собой широчайшее поле деятельности, хотя я догадываюсь, что здесь найдутся и такие существа, внешний вид которых мне вряд ли удастся воспроизвести. Что касается слова «шутник», то, похоже, оно не было адекватно переведено на мой язык. Но если я вас чем-то обидел, приношу вам мои самые искренние извинения.

– Ваши извинения приняты, – отозвался Конвей, вспоминая о том, какие безмозглые субъекты в свое время, много лет назад, попали в одну группу Практикантов вместе с ним. Да, там было множество существ, имевших весьма отдаленное понятие о медицине. Конвей взглянул на часы и добавил:

– Что ж, если вы заинтересованы в том, чтобы встретиться с невообразимым числом разнообразных существ, доктор, то ваше желание скоро сбудется. Прошу всех следовать за мной.

Но фальшивый орлигианин с места не тронулся. Он сказал:

– Вы совершенно справедливо заметили, Старший врач, что медицинская практика – занятие совершенно не знакомое представителям того вида, к которому я отношусь. Я прибыл сюда не из идеалистических соображений, а скорее из эгоистических, даже скорее ради собственного удовольствия. Если вы не против, то я мог бы просто, пользуясь своими способностями, утешать существ, страдающих от разных болезней, принимая их форму, если в госпитале на данный момент отсутствуют их сородичи. Также я мог бы быстро адаптироваться к окружающей среде, которая другим существам грозила бы смертельной опасностью, и им для входа в эту среду пришлось бы облачаться в защитные костюмы. А я бы мог помочь сберечь время, что столь важно в критических ситуациях. Еще я мог бы отращивать конечности какой угодно длины и формы, с помощью которых можно было бы проникать во внутренние органы, когда это необходимо, а другого пути проникнуть к ним нет. Я многое умею, но я не доктор, и меня не следует так называть.

Конвей не выдержал и расхохотался:

– Если вы собираетесь заниматься такой работой, Данальта, никто не станет называть вас иначе.

Глава 2

Похожий на гигантскую новогоднюю елку с цилиндрическими ветками, Главный Госпиталь Двенадцатого Сектора повис в межзвездном мраке между краем Галактики и многонаселенными звездными системами Большого Магелланова Облака. На его трехстах восьмидесяти четырех уровнях были воспроизведены условия сред обитания всех разумных существ Галактической Федерации, биологический спектр которых варьировался от холоднокровных метаноидов до более привычных кислорододышащих существ, за которыми следовали всякие жуткие и удивительные создания, которые не только не дышали, но и не ели, а питались исключительно жестким излучением.

Главный Госпиталь Сектора являл собой чудо инженерной мысли и психологии. Его снабжением и функционированием ведал Корпус Мониторов – исполнительный и законодательный орган Федерации, в ведении которого также находились и все сотрудники госпиталя помимо медицинского персонала.

Однако никаких серьезных трений между военными и гражданскими членами персонала не наблюдалось, точно так же, как не было особых проблем в плане контакта между собой десяти с лишним тысяч медиков, хотя контингент их состоял почти из семидесяти различных видов существ, а стало быть, стольких же образцов жизни, запахов тела и свойств характера.

Однако свободное пространство ценилось в госпитале на вес золота, и потому здесь по возможности старались, чтобы те сотрудники, что вместе работают, вместе бы и питались – но, конечно, не одинаковой пищей.

Практикантам повезло: удалось найти два стоявших рядом свободных столика, но и не повезло одновременно: столики, стулья и столовые принадлежности оказались разработанными для малюток нидиан-ДБДГ. В большой общей столовой обслуживали теплокровных кислорододышащих членов медперсонала. Стоило окинуть ее беглым взглядом, и сразу становилось ясно, что здесь вместе едят, обсуждают дела или просто сплетничают за одним столиком представители самых разнообразных видов. Неподходящая по форме и размеру столовская мебель удручала, но новичкам предстояло к этому привыкнуть. Хорошо еще, что в данном случае они угодили за нидианские столики, – могло быть и хуже.

Челюсти мельфиан расположились на удобной высоте над столиком, а ЭЛНТ могли преспокойно кушать стоя. Тралтаны вообще все в своей жизни проделывали, стоя на шести могучих ногах, и спали тоже стоя. Кельгиане умели втиснуть свое гусеницеобразное тело в мебель практически любой формы, а орлигиане, как и Конвей, для сидения воспользовались подлокотниками стульев. У крошек дьюатти вообще не возникло никаких сложностей с размещением, а мимикрист Данальта приобрел форму дьюатти.

– Система заказа и выдачи пищи стандартная, – сообщил практикантам Конвей. – Точно такая же, какая была на кораблях, на которых вы летели сюда. Если вы наберете на пульте код своей физиологической классификации, на дисплее появится меню на вашем родном языке, для всех, кроме Данальты. Подозреваю, что для ТОБС нет особых диетических ограничений, но какие-то пристрастия у вас, видимо, имеются? Данальта!

– Прошу прощения, Старший врач, – извинился ТОБС. Взирая в сторону открытых дверей, ведущих в столовую, он изогнулся так, как ни за что бы не удалось дьюатти. – Я отвлекся, тут, понимаете ли, столько всевозможных существ...

– Чего бы вы хотели поесть? – стараясь сохранять спокойствие, поинтересовался Конвей. ТОБС отозвался, не повернув головы:

– Да чего угодно, лишь бы это блюдо не было радиоактивным и не вызывало бы химической коррозии, Старший врач. Если бы больше ничего не нашлось, я мог бы, и притом довольно быстро, переварить материал, из которого изготовлена эта мебель. Но питаюсь я редко, и пища мне не понадобится еще несколько дней.

– Чудесно, – кивнул Конвей и заказал себе отбивную. – И вот что еще, Данальта.. Спору нет, обращаться по имени к вам приятно, но здесь, в госпитале, так не принято. Здесь принято обращаться к интернам, Младшим и Старшим врачам и даже к диагностам «доктор». Простите, вы что, заметили какое-то существо, форму тела которого не в состоянии воспроизвести?

Конвея начало раздражать то, что Данальта смотрит не на него, а в сторону дверей. Он гадал, свойственна ли подобная невежливость всем представителям вида ТОБС и, стало быть, непроизвольна. Но долго гадать ему не пришлось. На затылке Данальты появился маленький глаз и уставился на него.

– Я не всесилен, доктор, – ответил Данальта. – И у меня есть свои ограничения. Менять форму тела довольно просто, но я не могу избавиться от физической массы. Вот это, – он указал на себя, – маленький, но очень тяжелый дьюатти. А то существо, которое только что появилось в столовой, имитировать будет очень, очень сложно.

Конвей проследил за тем, куда был направлен взгляд других глаз Данальты, встал и приветственно помахал рукой.

– Приликла.

Небольшое существо, появившееся в столовой, было цинрусскийцем-ГНЛО – шестиногим, многокрылым, чрезвычайно хрупким насекомым. Сила притяжения на его родной планете была в двенадцать раз ниже земной, и только двойной набор антигравитаторов помогал цинрусскийцу не шлепаться на пол, а летать. В тех случаях, когда хрупкому Приликле грозили необдуманные движения его более массивных коллег, он мог спокойно передвигаться по потолку или стенам. Представители иных видов вряд ли сумели бы отличить двух цинрусскийцев друг от дружки, да и сами цинрусскийцы, если на то пошло, друг друга различали по особенностям эмоционального излучения. Но эмпат-ГНЛО среди сотрудников госпиталя был только один – Старший врач Приликла.

Практиканты, устроившиеся за обоими столиками, не сводили глаз с Приликлы, а тот, медленно размахивая широкими радужными, почти прозрачными крыльями, летел к ним. Когда цинрусскиец завис над столиками, Конвей обратил внимание на то, что все шесть его трубчатых лапок заметно подрагивают, да и парил Приликла как-то неровно.

Что-то беспокоило крошку цинрусскийца, но Конвей молчал: он знал, что и его собственная тревога видна эмпату как на ладони. Может быть, подумал Конвей, внешний вид цинрусскийца напугал кого-нибудь из новичков, пробудил глубоко таящуюся фобию, и теперь этот новичок излучал страх или отвращение, и, уловив эти чувства, маленький эмпат утратил координацию движений?

Нужно было это прекратить.

– Это – Старший врач Приликла, – поспешно проговорил Конвей – так, будто бы просто-напросто знакомил практикантов с цинрусскийцем. – Уроженец планеты Цинрусс, ГНЛО, обладающий высокоразвитым эмпатическим чувством, которое, помимо многого прочего, просто неоценимо в диагностике и мониторинге пациентов, пребывающих без сознания. Эмпатический орган цинрусскийцев высокочувствителен и к эмоциональному излучению существ, пребывающих в сознании, – то есть нас с вами. В присутствии Приликлы вам следует избегать внезапного и резкого проявления эмоций и даже таких непроизвольных реакций, как инстинктивный страх или неприязнь при встрече с существами, которые на ваших родных планетах являются хищниками или объектами детских фобий. Подобные чувства вам следует всячески сдерживать, поскольку у эмпата они вызывают сильнейшее сопереживание. Когда вы поближе познакомитесь с Приликлой, вы поймете, что испытывать к нему неприятные чувства попросту невозможно. Прошу простить меня, Приликла, за то, что использовал вас в качестве наглядного пособия, не спросив на то вашего разрешения.

– Не стоит извинений, друг Конвей. Я чувствую, что вы встревожились и именно поэтому принялись просвещать практикантов на мой счет, и я вам очень за это признателен. Но эта группа не излучает никаких неприятных чувств. Их эмоциональное излучение составлено из изумления, недоверчивости и сильнейшего любопытства, которое я с превеликой радостью удовлетворю.

– Но вы все еще дрожите... – возразил Конвей. Как ни странно, цинрусскиец не обратил на его замечание никакого внимания, – Кроме того, я чувствую присутствие еще одного эмпата, – продолжал Приликла, порхая над столиками. Наконец он повис над головой псевдодьюатги с лишним глазом. – По всей вероятности, вы – новичок-мимикрист, прибывший с планеты Фотаун. С нетерпением жду возможности посотрудничать с вами, друг Данальта. Это мое первое в жизни знакомство с представителем чрезвычайно одаренного вида ТОБС.

– И я тоже впервые встречаюсь с ГНЛО, доктор Приликла, – отозвался Данальта, и имитируемое им тело дьюатти расплылось по стулу, демонстрируя тем самым благоприятную реакцию на комплименты Старшего врача. – Однако мои эмпатические способности по развитию и чувствительности далеки от ваших. Они у представителей моего вида появились наряду со способностью изменять форму тела при встрече с хищниками. В отличие от дара, присущего представителям вашего народа, которым вы пользуетесь как первичной системой невербального общения, мои способности находятся под волевым контролем. Поэтому я способен снижать уровень эмоционального излучения, достигающий моих нервных рецепторов, а то и вовсе ограждаться от этого излучения, если оно мне слишком неприятно.

Приликла согласился с тем, что ограждение себя от неприятных чужих эмоций – дело в высшей степени полезное, и они, забыв о Конвее, погрузились в беседу об окружающей среде родных планет – о Цинруссе, где царили мягкий климат и малое притяжение, и о Фотауне – планете страшноватой и недружелюбной, родине ТОБС. Остальные практиканты, для которых и Цинрусс, и Фотаун были всего лишь названиями, слушали их разговор с неподдельным интересом и лишь изредка прерывали его вопросами.

Конвей, не хуже других умевший сохранять спокойствие, когда больше ничего делать не оставалось, принялся за отбивную, пока она окончательно не остыла из-за того, что ее непрерывно обмахивал крылышками Приликла.

Он нисколько не удивился тому, что двое эмпатов сразу нашли общий язык: таков был закон природы. Если существу, чувствительному к проявлению чужих эмоций, случалось словом, делом или бездействием вызвать враждебность со стороны окружающих, эта враждебность возвращалась к нему бумерангом. Поэтому в личные интересы эмпата входило окружение себя самой приятной атмосферой, какую только можно было создать. Видимо, Данальта несколько отличался в этом смысле от Приликлы, если мог по собственному желанию отключаться от неприятного эмоционального излучения.

Не удивился Конвей и тому, что ТОБС так много знал о Цинруссе и уроженцах этой планеты, эмпатах. Данальта уже успел продемонстрировать свою потрясающую осведомленность обо всех и обо всем. Но вот что искренне изумило Конвея, так это то, что Приликла, оказывается, многое знал о Фотауне, и у Конвея было такое подозрение, что знания эти приобретены цинрусскийцем совсем недавно. Но откуда? От кого?

Углубившись в поглощение десерта, Конвей размышлял о том, что про родную планету ТОБС в госпитале знали очень немногие. Он размышлял и время от времени краешком глаза поглядывал на Приликлу, продолжавшего не слишком уверенно порхать над столиком. Конвей давно научился не смотреть на несимпатичные и дурно пахнущие блюда, поедаемые другими существами, а практиканты с аппетитом их поглощали. Итак... Если бы сведения о Фотауне и прибывшем с этой малоизученной планеты ТОБС просочились по системе сплетен, то система работала бы, что называется, на всех оборотах. Но почему же сведения получил только Приликла и больше никто?

– Я испытываю любопытство, – сообщил Конвей, как только в разговоре возникла очередная пауза.

– Знаю, – отозвался Приликла, и его лапки сразу задрожали еще сильнее. – Ведь я эмпат, друг Конвей.

– А у меня, – усмехнулся Конвей, – за годы нашей совместной работы также развились эмпатические способности, когда дело касается вас, мой маленький друг. Есть проблема.

Это прозвучало не как вопрос, а как заявление, и порхание Приликлы стало еще менее устойчивым. В итоге цинрусскиец вынужден был приземлиться на спинку одного из свободных стульев. Заговорил эмпат, старательно подбирая слова. Конвей понимал, что Приликла так поступает не потому, что хочет что-то утаить, а исключительно из соображений сохранения приятного уровня эмоционального излучения в непосредственной близости.

– У меня состоялась продолжительная беседа с другом О'Марой, – сообщил Приликла, – во время которой я получил весьма волнующие сведения.

– Какие же? – Конвей почувствовал себя в роли земного дантиста. Вытянуть информацию из Приликлы было столь же затруднительно, как вырвать больной зуб.

– Уверен, со временем я свыкнусь с этим, – ответил эмпат. – За меня не беспокойтесь. Дело в том, что я.., что меня назначили на должность, требующую гораздо большей ответственности и авторитета, нежели та, что я занимал прежде. Прошу понять меня, друг Конвей, я согласился на это назначение неохотно.

– Примите мои поздравления! – воскликнул Конвей. – А неохотно – это вы зря. Вам же хуже от таких эмоций. О'Мара ни за что не предложил бы вам новую работу, не будь он на все сто уверен, что вы с ней справитесь. И что же это за работа?

– Мне бы не хотелось рассказывать о ней здесь и сейчас, друг Конвей. – Приликлу трясло, как в лихорадке. Он явно изо всех сил старался удержаться и не сказать чего-то неприятного. – Не время и не место говорить о работе.

Конвей отхлебнул кофе. В столовой о работе говорили всегда, как и обо всем прочем, и им обоим это было отлично известно. Более того, присутствие новичков ни в коей мере не должно было смущать Приликлу – практикантов, безусловно, должен был заинтересовать разговор профессионалов, старших по должности, на тему, содержание которой сейчас им было бы не до конца понятно, но со временем они бы его поняли. Конвей никогда прежде не видел, чтобы Приликла вел себя подобным образом. Любопытство его было столь велико, что эмпата с каждым мгновением трясло все сильнее и сильнее.

– Так что же вам сказал О'Мара? – решительно вопросил Конвей. – Конкретно.

– Он сказал, – торопливо отозвался Приликла, – что я должен принять на себя большую ответственность, научиться отдавать приказы и, как он выразился, «навалиться на работу всем телом». Но, друг Конвей, вес моего тела ничтожен, мускулатура у меня практически отсутствует, и, пожалуй, особенности мыслительных процессов Главного психолога трудны для моего понимания. Но теперь я вынужден извиниться и покинуть вас. Неотложные дела ждут меня на «Ргабваре». К тому же, так или иначе, обедать я собирался там, на корабле – неотложке.

Конвею незачем было становиться эмпатом, чтобы понять, что эмпату неловко и что ему не хочется больше отвечать на вопросы.

Вскоре после того, как Приликла улетел, Конвей передал практикантов с рук на руки преподавателям, которые терпеливо дожидались, пока новички пообедают, и успел потратить еще несколько минут на раздумья, прежде чем за соседний столик водворилась троица медсестер-кельгианок. Они принялись постанывать и выразительно шевелить шерстью. Разговор шел скандальный, кельгианки перемывали кости кому-то из своих сородичей. Конвей отключил транслятор, чтобы не слушать и не отвлекаться.

Приликла ни за что бы так не нервничал только из-за того, что его повысили в должности. Ему и прежде не раз случалось сталкиваться с высочайшей степенью ответственности и на терапевтическом, и на хирургическом фронтах. И против того, чтобы отдавать приказы, он прежде ничего не имел. Верно, он не располагал такой массой тела, которой можно было бы навалиться на работу, но зато он всегда давал распоряжения в такой вежливой, безобидной форме, что его подчиненные скорее бы померли, чем огорчили бы Приликлу отказом выполнить его указания. Новички неприятных эмоций не излучали, равно как и сам Конвей.

А что, если предположить, что Конвей расстроился бы, если бы Приликла поведал ему подробности о своей новой работе? Да, этим можно было бы объяснить нетипичное поведение эмпата. Мысль о том, что он мог ранить чувства другого существа, была бы Приликле крайне неприятна, а особенно – если это существо было его близким другом, как Конвей. И, вдобавок, скорее всего Приликла не хотел распространяться на предмет своего нового назначения в присутствии новичков. Вернее – одного из новичков.

Вероятно, не сама по себе новая должность так тревожила Приликлу, как то, что он узнал во время беседы с О'Марой, – что-то такое, что касалось Конвея и о чем цинрусскиец явно не желал рассказывать. Конвей посмотрел на часы, поспешно встал из-за стола и извинился перед медсестрами.

Ответы на мучившие его вопросы – а также, как он знал по опыту, и множество новых вопросов – ждали его в кабинете Главного психолога.

Глава 3

Кабинет Главного психолога во многом напоминал средневековую камеру пыток, и сходство не ограничивалось только разнообразием инопланетянских сидений и прочих приспособлений для отдыха, оборудованных всевозможными креплениями. Оно еще более усиливалось за счет присутствия хозяина кабинета – каменноликого Торквемады в темно-зеленой форме Корпуса Мониторов, сидевшего за письменным столом. Майор О'Мара указал Конвею на стул, удобный для землянина.

– Садитесь, доктор, – сказал он и улыбнулся, что было для него совершенно нетипично. – Отдохните немного. В последнее время вы то и дело мотаетесь на своей неотложке, и я вас совсем не вижу. Давно пора нам хорошо, обстоятельно поговорить.

У Конвея тут же пересохло во рту. «Что-то будет», – подумал он. Но что же он такого натворил, что упустил для того, чтобы заслужить подобное обращение?

Черты лица Главного психолога оставались непроницаемыми, словно поверхность каменной глыбы, но за его пристальным, изучающим взглядом, как хорошо знал Конвей, скрывался блестящий аналитический ум – настолько блестящий, что О'Мару спокойно можно было причислить к рангу телепатов. Конвей молчал, О'Мара тоже.

Будучи Главным психологом крупнейшего в Федерации многопрофильного госпиталя, О'Мара нес ответственность за психическое здоровье многочисленного медперсонала, члены которого принадлежали к более чем шестидесяти видам. Несмотря на то, что ранг майора, присвоенный ему из соображений исключительно административного характера, не ставил его на слишком высокую ступень в иерархии управленцев госпиталя, авторитет Главного психолога был поистине безграничен. Для О'Мары любой сотрудник являлся потенциальным пациентом, а значительная часть работы возглавляемого им Отделения Психологии заключалась в том, чтобы подбирать конкретных врачей для конкретных больных.

Даже при условии высочайшей взаимной терпимости и уважения среди сотрудников могли возникнуть опасные ситуации на почве невнимательности или недопонимания. Кроме того, у того или иного существа могла развиться ксенофобия, невзирая на самый тщательный психологический скрининг, которому подвергались кандидаты на прохождение стажировки в стенах госпиталя. Ксенофобия грозила сотруднику потерей профессионального уровня, нарушением его умственного состояния, а порой – тем и другим сразу. К примеру, земному врачу, страдавшему подсознательной боязнью пауков, было бы крайне сложно создать пациенту-цинрусскийцу адекватные условия для лечения. Ну а если бы кому-то вроде Приликлы пришлось лечить такого пациента-землянина...

Значительная часть ответственности О'Мары состояла в том, чтобы выявлять и ликвидировать подобные ситуации среди сотрудников госпиталя, в то время как его подчиненные следили за тем, чтобы такие истории не повторялись. А следили они за этим с такой строгостью, что земляне, осведомленные в собственной истории, могли бы назвать их работу Второй Инквизицией. Однако если судить по тому, что по этому поводу говорил сам О'Мара, истинная причина высокого уровня психической стабильности сотрудников крылась в том, что они попросту слишком боялись Главного психолога, чтобы позволить себе такую роскошь, как даже скромный невроз. Неожиданно О'Мара улыбнулся и сказал:

– Пожалуй, вы переусердствовали в тактичном молчании, доктор. Мне бы хотелось поговорить с вами, и, хотя я обычно этого не допускаю, вы можете мне отвечать. Нравится ли вам ваша работа на корабле-неотложке?

Как правило, Главный психолог разговаривал насмешливо, резко – на грани с грубостью. Порой он объяснял – именно объяснял, а не извинялся за такую свою манеру – это тем, что с коллегами он имеет право расслабиться и быть самим собой – то бишь вспыльчивым мерзким типом, но с потенциальными пациентами ему приходилось выказывать сочувствие и понимание. Зная об этом, Конвей нисколько не порадовался тому, что О'Мара с ним разлюбезничался.

– Очень нравится, – осторожно ответил Конвей.

– А ведь поначалу она вам не очень нравилась, – заметил О'Мара, не спуская глаз с Конвея. – Насколько мне помнится, доктор, вы считали, что назначение вас на должность заведующего кораблем-неотложкой унижает достоинство Старшего врача. Нет ли у вас каких-либо проблем с офицерами экипажа или с подчиненными-медиками? Может быть, вам бы хотелось произвести какие-то замены в персонале?

– Я так думал до того, пока не понял специфики работы на «Ргабваре», – ответил Конвей сначала на первый вопрос. – Проблем никаких нет. Работа идет четко, команда Корпуса Мониторов работает слаженно, а члены бригады медиков... Нет, пожалуй, я не могу высказать никаких предложений по заменам.

– А я могу. – На миг голос Главного психолога приобрел язвительность. Казалось, он готов сказать нечто такое, что Конвею не слишком пришлось бы по душе. Но О'Мара тут же улыбнулся и продолжал:

– Наверняка вы уже думали о тех недостатках и неудобствах, которые создает для вас необходимость постоянного дежурства на неотложке. Наверняка вас должно раздражать то, что срочные вызовы отвлекают вас от подготовки к плановым операциям. Кроме того, заведование неотложкой означает, что вы не имеете возможности принимать участие в работе над рядом проектов, которые вас наверняка интересуют. Исследовательская работа, преподавание, передача вашего опыта другим медикам – всем этим вы могли бы заниматься вместо того, чтобы мотаться по всей Галактике на спасательные операции, и...

– Значит, заменить решено меня, – гневно прервал О'Мару Конвей. – И кто же станет моим преемником?

– Бригаду медиков «Ргабвара» возглавит Приликла, – отозвался О'Мара. – Но он согласился на это назначение при единственном условии: если оно не слишком сильно огорчит его дорогого друга Конвея. Он был просто-таки непреклонен, что крайне нетипично для цинрусскийца. И хотя я велел ему ничего вам не говорить до тех пор, пока вы не будете обо всем оповещены официально, он наверняка незамедлительно помчался прямой дорогой к вам.

– Помчался. Но сказал мне только о том, что его повысили в должности. Он нашел меня в столовой с группой практикантов. И, похоже, гораздо больше, чем я, его заинтересовал эмпат-мимикрист Данальта. Но я понял, что наш маленький друг чем-то сильно взволнован.

– Ему было от чего разволноваться, – кивнул О'Мара. – Он знал, что, соглашаясь возглавить «Ргабвар», он займет ваше место, а также и то, что на его место уже назначен Данальта. А вот ТОБС об этом пока не знает, поэтому Приликла и не мог вам в подробностях рассказать о своей новой работе: ведь если бы Данальта узнал о своем назначении из вторых рук, он бы мог оскорбиться. ТОБС – редкостно талантливые существа. Изучение их психопрофиля показывает, что в обращении с ними нужно учитывать массу тонкостей. Но если работа будет предложена Данальте с соблюдением всех формальностей, думаю, он будет просто в восторге.

Есть ли у вас какие-либо серьезные возражения по поводу этих перемен, доктор? – спросил О'Мара.

– Нет, – отозвался Конвей, гадая, почему это он не злится и не слишком сильно переживает из-за утраты должности, которая была предметом зависти его коллег и которую он сам находил исключительно интересной и требующей высочайшего профессионального уровня. – Ничего не имею против, – чуть более печально добавил он, – если эти перемены действительно необходимы.

– Необходимы, – отозвался О'Мара вполне серьезно и продолжал:

– Я не привык говорить комплименты, как вам известно. Моя работа состоит в том, чтобы сотрясать мозги, а не раздувать их. Кроме того, я не привык обсуждать причины, согласно которым я принимаю то или иное решение. Но сейчас дело не совсем обычное.

Главный психолог сидел, положив на стол крупные, с короткими пальцами, руки. Говоря, он наклонил голову и словно бы внимательно рассматривал свои пальцы.

– Во-первых, – сказал он, – вы возглавляли бригаду медиков «Ргабвара» во время, так сказать, первого брачного полета этого корабля. С тех пор было произведено много успешных спасательных операций, были улучшены процедуры лечения и реабилитации спасенных существ, и теперь вы покидаете доведенный до совершенства корабль-неотложку, на борту которого вряд ли может случиться что-то ужасное, поскольку перемены в составе медицинской бригады минимальны. Приликла, Мерчисон и Нэйдрад остаются на своих местах, не забывайте об этом. А Данальта... Что ж, два эмпата в одной бригаде, один из которых не так хрупок, как второй, и вдобавок способен по собственному желанию изменять форму тела и проникать в недоступные для других отсеки кораблей, потерпевших аварию, – в критических ситуациях это весьма немаловажно.

Во-вторых, есть Приликла. Вам не хуже меня известно, что он – один из наших лучших Старших врачей. Однако по причинам психологического и эволюционного характера он невероятно хрупок, боязлив и напрочь лишен честолюбия. Назначение его на должность, связанную с колоссальной ответственностью и необходимостью пускать в ход собственный авторитет на месте катастрофы, заставит его привыкнуть отдавать приказы и принимать решения без помощи начальства. Догадываюсь, что его приказы вряд ли будут звучать как приказы, но, думаю, выполняться они будут беспрекословно, так как никто не захочет ранить чувства Приликлы возражениями. Однако со временем он привыкнет руководить коллективом и будет пользоваться этой привычкой не только во время вылетов неотложки, но и в промежутках между ними; в стенах госпиталя. Согласны?

Конвей вымученно улыбнулся и ответил:

– Я рад, что нашего маленького друга сейчас здесь нет, потому что мое эмоциональное излучение далеко не приятно. Но я согласен.

– Отлично, – кивнул майор и тут же продолжал:

– В-третьих, существует Старший врач Конвей. В данном деле крайне важна объективность, потому я и говорю о вас в третьем лице. Он – человек во многом странный и остается таковым с тех пор, как начал свою работу в госпитале. В первое время вел себя несколько заносчиво и самоуверенно, однако был небезнадежен. Тем не менее предпочитал одиночество и, похоже, больше любил общество сотрудников-неземлян. Подобное поведение с психологической точки зрения подозрительно, однако оно имеет очевидные преимущества при работе в многопрофильном госпитале, где...

– Но Мерчисон не... – вмешался Конвей.

– Не инопланетянка, – закончил за него О'Мара. – Это я понимаю. Процесс старческого маразма еще не поразил меня настолько, чтобы я не замечал, что она – землянка-ДБДГ и к тому же весьма привлекательная женская особь. Однако, помимо Мерчисон, вашими близкими друзьями являются такие существа, как Старшая медсестра кельгианка Нэйдрад, Старший врач мельфианин Эдальнет, Приликла, ну и еще, конечно, диетолог СНЛУ с непроизносимым именем с триста второго уровня и вдобавок диагност Торннастор. А это о чем-то говорит.

– О чем это говорит? – спросил Конвей, отчаянно желая, чтобы Главный психолог хоть на миг умолк и дал ему время подумать.

– Вы и сами могли бы догадаться, – резко отозвался O'Мapa. – Прибавьте к этому чрезвычайно успешную работу Конвея в течение многих лет, и то, что ему удавалось проследить за множеством интереснейших и необычных пациентов с момента заболевания до выздоровления, и то, что он не боялся брать на себя личную ответственность за собственные профессиональные решения. А теперь налицо все признаки того, что он, вероятно, может потерять свой высокий профессиональный уровень.

Пока что дело не зашло слишком далеко, – поспешно продолжал Главный психолог, не дав Конвею возразить. – На самом деле пока этого не замечают ни его коллеги, ни он сам, и работает он по-прежнему успешно. Однако я самым тщательным образом исследовал его личное дело, и для меня совершенно очевидно, что в последнее время Конвей откатывается на обочину и должен...

– На обочину? Здесь? – Конвей против воли расхохотался.

– Все на свете относительно, – раздраженно буркнул O'Мapa. – Если вас не устраивает слово «обочина», давайте назовем происходящее все более рутинной реакцией на совершенно неожиданные события. Короче говоря, я абсолютно убежден в том, что данному индивидууму совершенно необходимо радикально сменить место работы и круг обязанностей. Начать эти перемены целесообразно со смещения с поста заведующего кораблем-неотложкой, оказания минимальной психологической помощи, за которой последует период сознательной переоценки...

– Мучительной переоценки, – уточнил Конвей и снова рассмеялся, сам не понимая почему. – Любые переоценки всегда должны быть мучительны.

Мгновение O'Мapa пристально смотрел на Конвея. Медленно выдохнув через нос, он язвительно проговорил:

– Я не сторонник ненужных страданий, Конвей, но если вам так нестерпимо хочется помучиться во время переоценки ценностей, что ж – ваша воля, мучайтесь.

От Конвея не укрылось, что майор вернулся к своей обычной саркастической манере разговора. Судя по всему, O'Мapa перестал видеть в нем пациента, что приятно – нет, пожалуй, все-таки неприятно – утешало. Но разум Конвея метался в поисках ответа: чем же ему грозило столь внезапное и странное изменение в положении дел, и пока связного ответа он не находил.

– Мне нужно подумать обо всем этом, – сказал он.

– Естественно, – сказал O'Мapa.

– И еще мне хотелось бы какое-то время остаться на «Ргабваре», чтобы проинструктировать Приликлу насчет...

– Нет! – O'Мapa хлопнул ладонью по крышке стола. – Приликла должен научиться работать самостоятельно, как в свое время пришлось научиться вам. Только так он добьется наилучших результатов. Вам следует держаться подальше от неотложки и не разговаривать с цинрусскийцем. Можете только попрощаться с ним и пожелать удачи – не более того. Я хочу, чтобы вы как можно скорее покинули госпиталь. Через тридцать часов на задание вылетает разведывательный корабль Корпуса Мониторов, так что на долгие прощания у вас попросту нет времени.

Не думаю, – насмешливо продолжал O'Мapa, – что я могу воспрепятствовать вашему долгому прощанию с Мерчисон. Приликла наверняка уже проговорился ей о вашем срочном отлете. Вряд ли кто-либо еще, кроме него, мог бы проговориться об этом в более мягкой форме, поскольку Приликле было сказано обо всем, что произойдет с вами в течение ближайших нескольких месяцев.

– Хотел бы я, – с тоской проговорил Конвей, – чтобы кто-нибудь рассказал об этом и мне.

– Нет проблем, – кивнул Главный психолог и откинулся на спинку кресла. – Вы отправитесь на неопределенный период времени на планету, которая на наиболее распространенном языке именуется Гоглеск. Там имеются сложности. Подробности мне неизвестны, но у вас будет уйма времени, чтобы ознакомиться с оными по прибытии, если таковые подробности вас интересуют. В данном случае вы не обязаны решать тамошние проблемы. Вы просто-напросто будете отдыхать, и...

Зажужжал интерком на столе у О'Мары, и чей-то голос произнес:

– Прошу прощения, сэр, но тут пришел доктор Фремвесситх. Он явился немного раньше назначенного времени. Попросить его зайти попозже?

– Это ПВГЖ по поводу стирания кельгианской мнемограммы, – проговорил O'Мapa. – У него проблемы. Нет-нет, попросите его подождать. Если нужно, дайте успокоительного.

Вернув свое внимание к Конвею, майор продолжал:

– Так вот, как я уже сказал, пока вы будете находиться на Гоглеске. Постарайтесь успокоиться, расслабиться и самым старательным образом подумать о своем профессиональном будущем. У вас будет масса времени, чтобы решить, чем бы вы хотели и не хотели заниматься в Главном Госпитале Сектора. Для того, чтобы облегчить этот процесс, я снабжу вас препаратом, разработанным для усиления памяти и облегчения прихода воспоминаний во сне. Если на вас снизойдет озарение, я хотя бы помогу пролить его свет в темные углы.

– Но зачем? – в отчаянии вопросил Конвей и тут же понял, что не хочет знать ответа на этот вопрос. O'Мapa пристально смотрел на него. Губы Главного психолога были строго поджаты, но во взгляде появилось сочувствие.

– Похоже, вы наконец начинаете догадываться, для чего я вас пригласил, Конвей. Пожалуй, пора сжалиться над вашим измученным разумом и упростить ему жизнь.

Госпиталь дает вам шанс, – совершенно серьезно закончил O'Мapa, – испытать себя в должности диагноста.

Диагноста!

Конвею не раз приходилось переживать крайне неприятные ощущения, возникавшие в процессе соединения собственного сознания с чужим alter ego, как и большинству медиков, работавших в Главном Госпитале Сектора. Однажды, на краткое время, его разум фактически был оккупирован сознанием сразу нескольких инопланетян. Но после того случая O'Мapa несколько дней буквально из кусочков собирал воедино личность прежнего Конвея.

А дело было в том, что, невзирая на то, что хотя госпиталь и был оборудован по последнему слову техники для лечения всех известных видов разумных существ, ни одному врачу, будь он хоть семи пядей во лбу, не под силу было удержать в памяти сведения по физиологии всех видов, необходимые для решения повседневных задач. Мастерство хирурга являлось результатом учебы и опыта, а вот полную физиологическую информацию о пациенте приходилось получать не иначе, как с помощью мнемограммы – записи излучения мозга какого-нибудь инопланетного медицинского светила, принадлежащего к тому же виду, что и находящийся на лечении пациент.

Если врачу-землянину предстояло лечить пациента-кельгианина, он получал мнемограмму по физиологии ДБЛФ до окончания лечения, а затем мнемограмма стиралась из его памяти. Исключения из этого правила делались только для Старших врачей, доказавших свою психическую устойчивость в процессе преподавания на курсах для практикантов, и для диагностов.

Диагносты составляли медицинскую элиту госпиталя. Это были существа, мозг которых считался способным удерживать постоянно шесть, семь, а иногда и десять мнемограмм одновременно. Переполненные умы диагностов для начала снабжали данными по ксенологической медицине.

Но мнемограммы содержали не только сведения по физиологии. К этим сведениями примешивались память и черты личности существа, явившегося донором мнемограммы. Фактически диагност добровольно приобретал тяжелейшую форму множественной шизофрении. Существа, ставшие донорами мнемограмм, запросто могли быть агрессивными и во всех отношениях неприятными личностями – ведь гении редко бывают паиньками. А если добавить к чертам характера еще всяческие заморочки и фобии... Правда, как правило, эти побочные эффекты мнемограмм не проявлялись во время лечения больных или проведения хирургических операций. Чаще всего они вырывались на волю, когда реципиент мнемограммы отдыхал или спал.

Инопланетянские ночные кошмары, как рассказывали Конвею, были всем кошмарам кошмары. А инопланетянские сексуальные фантазии и мечты, являвшиеся во сне, заставляли реципиента желать (если он еще был в состоянии чего-то сознательно желать) скорейшей смерти. Конвей сглотнул подступивший к горлу ком.

– Желательно было бы услышать хоть какой-то ответ, – язвительно проговорил О'Мара, явно снова ставший самим собой – циником и насмешником. Беседа с Конвеем, судя по всему, его уже почти не интересовала. – Если только, конечно, данную паузу мне не следует расценивать как попытку наладить невербальное общение.

– Я... Мне надо подумать, – пробормотал Конвей.

– У вас будет для этого масса времени, – сказал О'Мара, встал и выразительно глянул на часы. – На Гоглеске.

Глава 4

Команде корабля-разведчика Корпуса Мониторов «Треннельгон» Конвей был знаком и благодаря своей репутации, и потому, что в разное время трижды инструктировал офицера этого корабля, ведавшего вопросами коммуникаций, в процессе выполнения операции по поиску и сбору разбросанных на большой территории спасательных капсул гигантского звездолета, принадлежавшего существам, составлявшим групповое сообщество ЦРЛТ.

К осуществлению этой операции были привлечены практически все корабли-разведчики трех секторов Галактики, и с большинством из них Конвей в разное время выходил на связь, однако на почве этих контактов с командой «Треннельгона» у него сложились чуть ли не родственные отношения. Именно из-за того, что эти отношения были столь близкими, у Конвея просто-таки не было времени на размышления и на то, чтобы почувствовать себя обиженным и оскорбленным. Он довольно долго удовлетворял дружеское любопытство офицеров на предмет «Ргабвара» и осуществленных им спасательных операций, пока наконец не начал беззастенчиво зевать.

Ему было сказано, что дорога на Гоглеск потребует всего лишь двух гиперпространственных скачков и займет часов десять, не больше, после чего его не слишком охотно отпустили поспать.

Но стоило только Конвею растянуться на кушетке в своей каюте, он тут же начал думать о Мерчисон, которая, увы, не лежала с ним рядом. Он ярко и остро вспоминал обо всем, что они говорили друг другу и чем занимались, когда оставались наедине. Да, прописанное О'Марой лекарство действовало безукоризненно.

Мерчисон начала разговор с Конвеем с обсуждения деталей нового назначения Приликлы и важности способностей Данальты к мимикрии во время осуществления спасательных операций. Далеко не сразу она перешла к возможному переводу Конвея в диагносты. Скорее всего, эта тема была ей так же неприятна, как и самому Конвею, вот только Мерчисон была сильнее духом.

Конвей как бы вновь услышал голос Мерчисон:

– Приликла не сомневается, что у тебя все получится, и я тоже. Но даже если ты не сумеешь адаптироваться или по какой-то причине не сможешь занять этот пост, все равно считай, что ты заслужил высочайший профессиональный комплимент.

Конвей не ответил, и она повернулась к нему и подперла голову согнутой в локте рукой.

– Не волнуйся. Ты ведь улетишь на несколько недель. Пускай даже на несколько месяцев. Ты и не успеешь соскучиться по мне.

Они оба знали, что это не правда. Конвей смотрел на Мерчисон. Она улыбалась, но явно тревожилась.

– Если я стану диагностом, я перестану быть самим собой. Вот что не дает мне покоя. А больше всего меня пугает то, что я перестану испытывать к тебе те чувства, что питаю сейчас.

– Только попробуй! – возмущенно воскликнула Мерчисон и продолжала более сдержанно:

– Торннастор пробыл диагностом уже более тридцати лет. Он возглавляет наше отделение, и я почти все время тружусь с ним рука об руку, и я что-то не замечала у него каких-нибудь кошмарных изменений личности, кроме появившейся склонности к сплетничанью и брюзжанию по поводу сексуальных похождений сотрудников всех видов.

– Не замечала, потому что ты – не тралтанка, – вздохнул Конвей.

Мерчисон умолкла. А Конвей продолжал:

– Несколько лет назад я оперировал мельфианина со множественными переломами панциря. Операция была длительная, состояла из нескольких этапов, поэтому мне на три дня дали мнемограмму ЭЛНТ. Мельфиане большие эстеты, ценители красивой внешности – естественно, покуда эта внешность включает понятия наличия панциря и шести ног.

Мне ассистировала операционная медсестра Хадсон, – продолжал свой рассказ Конвей. – Ты ведь знаешь Хадсон? Ко времени завершения операции я понял, что она – профессионал высочайшего уровня и личность приятная во всех отношениях. С этим был согласен как я сам, так и мое мельфианское alter ego, но вот ее внешность.., мне она представлялась мерзким бесформенным мешком, набитым мусором. Вот я и боюсь, что...

– Некоторым представительницам того же вида, что Хадсон, – язвительно вставила Мерчисон, – она также кажется мерзким бесформенным мешком с...

– Ну ладно, будет тебе, – урезонил возлюбленную Конвей.

– Я шучу. Меня это тоже тревожит, и мне очень жаль, что я не могу до конца оценить всех проблем, с которыми тебе предстоит столкнуться, потому что мне мнемограмму никто никогда не предложит.

Она артистично нахмурилась и, подражая циничной насмешливости О'Мары, проговорила:

– И речи быть не может, патофизиолог Мерчисон! Да-да, я отлично понимаю, что мнемограммы очень помогли бы вам в работе. Однако и вам, и другим женским особям – как землянкам, так и неземлянкам, приравненным к сотрудникам госпиталя, – придется и впредь трудиться, полагаясь на собственные мозги, уж какие есть, и на помощь извне не рассчитывать. К глубочайшему сожалению, вы, женские особи, страдаете глубокими неизлечимыми отклонениями, имеющими под собой сексуальную почву, – я бы назвал их формой гиперпривередливости, которая ни за что не позволит вам вместить в свое сознание чужеродную личность, не отвечающую на ваши сексуальные...

Ей трудно было говорить басом, и она закашлялась.

Конвей не выдержал и расхохотался. Отсмеявшись, он умоляюще спросил:

– Но что же мне.., что же нам делать?

Она ласково погладила его грудь и теснее прижалась к нему.

– Может быть, все окажется не так ужасно, как мы думаем. Не могу представить, чтобы кто-то взял и изменился до неузнаваемости, если не хочет меняться. Ты слишком упрям для этого. Думаю, все-таки можно попробовать. А сейчас давай забудем об этом и поспим. – Улыбнувшись, она добавила: – Если получится.

* * *

Конвею было предоставлено дополнительное место в отсеке управления – такие любезности редко оказывали тем, кто не являлся членом экипажа. Он с интересом смотрел в главный обзорный иллюминатор, когда «Треннельгон» вынырнул из гиперпространства и оказался в звездной системе Гоглеск. Сама планета являла собой голубоватый, окутанный облаками шар и с такого расстояния ничем не отличалась ото всех остальных планет Федерации, на которых обитали теплокровные кислорододышащие существа. Но Конвея в первую очередь интересовали местные разумные формы жизни, и он, стараясь по возможности действовать дипломатично, пытался разузнать о них как можно больше.

Капитан, орлигианин, майор Корпуса Мониторов по имени Сахан-Ли, извиняющееся урчал, пока транслятор переводил его слова:

– Прошу прощения, доктор. Нам о них ничего не известно, да и о самой планете тоже, помимо периметра посадочной площадки. Нас сняли с планового полета для того, чтобы мы забрали сведения о гоглесканском языке после их обработки на главном трансляционном компьютере госпиталя. Эти сведения и вас мы должны доставить на Гоглеск.

То, что вы полетели с нами, доктор, – продолжал капитан, – весьма приятное разнообразие на фоне той скучищи, которой мы занимались в последнее время: мы целый месяц мотались по Десятому Сектору, производили его картирование. Очень надеюсь, что мы вас не слишком сильно замучили вопросами?

– Вовсе нет, капитан, – ответил Конвей. – А посадочная площадка охраняется?

– Там только проволока стоит, по которой пропущен ток, – ответил Сахан-Ли, – чтобы какие-нибудь местные травоядные и падальщики не поджарились в пламени сопл, когда мы пойдем на посадку. Говорят, аборигены время от времени наведываются на базу, но двоими глазами я пока ни одного не видел.

Конвей кивнул и обернулся к иллюминатору, где уже становились видны кое-какие подробности рельефа планеты. Несколько минут он молчал, поскольку Сахан-Ли и остальные офицеры – маленький рыжий лохмач нидианин и двое землян – вели предпосадочные переговоры. Конвей смотрел на планету, заполнившую иллюминатор до краев. Вскоре зрелище из вертикального стало горизонтальным. Корабль шел на посадку.

«Треннельгон», имевший, как все гиперзвуковые корабли, обтекаемую форму, подрагивая, одолевал верхние слои атмосферы и, теряя высоту, снижал скорость. Внизу проносились океаны, горы, зеленые и желтые степи, так похожие на земные. А потом линия горизонта вдруг резко ушла за нижний край иллюминатора. Корабль пошел вверх, сбросил скорость и начал спуск, развернувшись к поверхности планеты хвостовой частью.

– Доктор, – сказал Сахан-Ли после того, как звездолет совершил посадку, – не откажетесь ли доставить языковую программу командиру базы? Мы должны высадить вас, а потом сразу взлететь.

– С удовольствием, – кивнул Конвей и сунул коробку в карман куртки.

Сразу «Треннельгон» не взлетел, но все полмили, что Конвей шагал до базы, ему обдавало спину жаром от сопл звездолета. База представляла собой три стоявших близко одна к другой полусферы – жилища для персонала, прибывавшего сюда на вахты. Конвей не стал экипироваться портативным гравилетом, поскольку его пожитки уместились в ранце и дорожной сумке. Однако, невзирая на поздний вечер, солнце пригревало довольно ощутимо, и Конвей решил снять ранец и сумку и немного передохнуть. Спешить ему было положительно незачем.

Вот тут-то он и заметил всяческие странности. И земля тут была совсем не как на Земле, и трава хоть чуть-чуть да не такая. Кусты, полевые цветы, далекие деревья, на первый взгляд казавшиеся похожими на земные, на самом деле были продуктами совершенно иной эволюции. Конвей, невзирая на жару, поежился. Его охватило чувство чужеродности – он всегда испытывал нечто подобное, попадая на другие планеты. Он задумался о том, каковы собой местные обитатели, наверняка способные удивить его куда больше, чем местные растения. А потом нацепил ранец, повесил на плечо сумку и зашагал дальше. Ему оставалось идти до базы еще несколько минут, когда крышка люка одной из полусфер вдруг отъехала в сторону и оттуда кто-то вышел и поспешил ему навстречу. Человек был одет в форму со знаками различия лейтенанта из отдела Корпуса Мониторов, ведавшего установлением контактов.

Головного убора на лейтенанте не было – то ли он был человеком небрежным, то ли одним из рассеянных гениев Корпуса Мониторов, у которых просто времени не хватало следить за тем, облачены ли они в форму, да и вообще одеты ли, если на то пошло. Лейтенант был хорошо сложен, светлые волосы его начали редеть, а черты лица отличались редкостной подвижностью. Он заговорил с Конвеем, когда их еще отделяли друг от друга метра три.

– Меня зовут Вейнрайт, – поспешно сообщил лейтенант. – А вы наверняка врач из Главного Госпиталя Сектора Конвей. Вы привезли языковую программу?

Конвей кивнул и, сунув левую руку в карман куртки, протянул правую Вейнрайту. Однако лейтенант торопливо отдернул руку.

– Нет, доктор, – проговорил он извиняющимся тоном. – Здесь вам придется избавиться от привычки к рукопожатиям и вообще к каким-либо физическим контактам. На этой планете все это не принято, и к телесным контактам здесь прибегают в крайне редких случаях. Аборигены, скажем так, нервничают, когда видят, что мы это делаем. Похоже, сумка у вас тяжелая. Если вы поставите ее на землю и отойдете в сторонку, я буду рад понести ее вместо вас.

– Да я сам донесу, спасибо, – рассеянно отказался от помощи Конвей. На Языке у него уже вертелось сразу несколько вопросов, и каждый из них старался опередить другие. Он зашагал вместе с лейтенантом к базе. Вейнрайт продолжал держаться от него на почтительном расстоянии метра в три.

– Эта программа нам очень поможет, доктор, – сказал Вейнрайт. – Теперь наш компьютер-переводчик сумеет расщелкать местный язык, а это поспособствует снижению недопонимания при переговорах с местными жителями. Но мы и не думали, что кто-нибудь так быстро доберется сюда из Главного Госпиталя Сектора. Спасибо, что прилетели, доктор.

Конвей отмахнулся от изъявлений благодарности левой рукой и сказал:

– Вы только не ждите, что я с ходу разберусь в ваших здешних заморочках. Меня отправили сюда, чтобы я понаблюдал за положением дел, подумал, И... – тут Конвей вспомнил о той главной причине, по которой О'Мара отправил его на Гоглеск, а отправил он его сюда для того, чтобы он подумал о перспективе своей дальнейшей работы в госпитале. Пока Конвею что-то не хотелось рассказывать об этом лейтенанту, поэтому он закончил фразу так. – …и отдохнул.

Вейнрайт бросил на Конвея быстрый тревожный взгляд. Однако он был явно слишком хорошо воспитан для того, чтобы спросить, с чего это вдруг Старший врач крупнейшего госпиталя в Федерации, располагавшего всеми условиями для лечения и психологической реабилитации, отправился на Гоглеск отдыхать. Он сказал:

– Кстати, насчет отдыха, доктор. Что за время у вас было на корабле? Вы только что позавтракали, или у вас сейчас полдень, или вам давно пора на боковую? Может быть, сразу отправитесь отдыхать? Здесь поздний вечер, а поговорить и с утра можно было бы.

Конвей ответил:

– Я отлично выспался и встал всего два часа назад, и поговорить мне бы хотелось сейчас. Так что, если вы не против того, чтобы ответить на мои вопросы, недоспать придется вам, лейтенант.

– Я нисколько не против, доктор, – рассмеялся Вейнрайт. – Не могу сказать, что мои подчиненные такие уж зануды. Правда, обилие их конечностей порой значительно влияет на законы вероятности за игрой в карты, но поговорить с новым человеком всегда приятно. Кроме того, местные жители с заходом солнца уходят, и нам положительно нечего делать, кроме как только болтать о них, а мы уже порядком устали от этих разговоров, да и толку от них мало.

Опередив Конвея, лейтенант вошел в здание базы. Внутрь вел узкий коридор. На ближайшей двери висела табличка с фамилией Вейнрайта. Лейтенант остановился, опасливо огляделся по сторонам и попросил у Конвея коробку с программой.

– Входите, доктор, – сказал он затем и открыл скользящую дверь, за которой оказался просторный кабинет. Вейнрайт прошел к письменному столу, на котором стоял транслятор-терминал. Конвей осмотрелся. Кабинет заливали теплые оранжевые лучи закатного солнца. Середина кабинета была пуста. Письменный стол, компьютерное и видеопроекционное оборудование и даже стулья для посетителей были составлены вдоль стены, противоположной окну. У окна стояло лохматое, похожее на кактус приземистое растение. Чем дольше Конвей смотрел на растение, тем больше ему казалось, что его иглы и ворсинки расположены уж как-то очень упорядочение.

Растение испускало еле уловимый аромат – смесь мускуса и перечной мяты. Конвей решил подойти к нему поближе, чтобы получше принюхаться.

Кактус попятился.

– Это Коун, – сообщил лейтенант, уже успевший подключить транслятор. – Это Конвей, – сказал он, указав на доктора. – Он тоже целитель.

Покуда Вейнрайт говорил, транслятор издавал хрипловатые, похожие на вздохи звуки – таков, по всей видимости, был язык, на котором разговаривало это странное местное создание. Конвей на миг задумался и по очереди отбросил несколько вежливых, дипломатичных фраз, приличествующих моменту знакомства с точки зрения человека. Лучше было сейчас не кривить душой.

– Желаю вам здоровья, Коун, – сказал Конвей.

– И я вам, – отозвалось странное существо.

– Доктор, – поспешно вмешался Вейнрайт, – я должен вас предупредить о том, что именами на Гоглеске пользуются крайне редко – только для знакомства, представления и распознавания. Постарайтесь впредь говорить по возможности безлично, чтобы не оскорбить чувства Коун. Попозже я вам все объясню более подробно. Эта гоглесканка ждала вас до заката, но теперь...

– Она должна уйти, – закончило фразу Вейнрайта кактусоподобное создание.

Лейтенант кивнул и сказал:

– Готова к выезду машина с отдельной дверцей сзади, так что пассажирка сможет войти и сесть подальше от водителя. Пассажирка вернется домой до наступления темноты.

– Проявлена забота, – отметила гоглесканка и развернулась к двери. – Выражается признательность.

Во время этого разговора Конвей изучал гоглесканку взглядом. Вертикальное яйцевидное тело покрывала косматая шерсть и иглы, размещенные в определенном порядке. Шерсть обладала подвижностью, хотя в этом плане ей было далеко до шерсти кельгиан. Гибкие иглы были собраны в пучки и явно свидетельствовали о некоей специализации. Другие иглы, подлиннее и более жесткие, частично атрофированные, казалось, изначально сформировались как средство обороны, однако, судя по всему, давным-давно не использовались с этой целью. Кроме того, на макушке у гоглесканки имелись длинные белесые стебельки, лежавшие посреди разноцветной шерсти. Зачем они были нужны – пока это оставалось для Конвея загадкой.

Куполообразную голову, сидевшую на туловище без шеи, опоясывал тонкий обруч из какого-то тусклого металла. На несколько дюймов ниже обруча располагались два широко расставленных запавших глаза. Похоже, голос гоглесканки исходил от ряда небольших вертикальных дыхательных отверстий, расположенных по кругу на уровне пояса. Сидя, гоглесканка опиралась на плоский мышечный вырост, напоминавший юбку, и только тогда, когда она направилась к двери, Конвей заметил, что у нее есть и ноги.

Ног было четыре – коротенькие, сморщенные, словно гармошки, и все же, стоя на них, гоглесканка прибавляла в росте на несколько дюймов. Кроме того, Конвей разглядел еще два глаза на макушке диковинного создания. По всей вероятности, в доисторические времена эти существа были крайне осторожны. Понял Конвей и назначение металлического обруча на голове у гоглесканки: на нем держалась корректирующая линза для одного из глаз.

Невзирая на все особенности фигуры, это существо было теплокровным кислорододышащим разумным позвоночным, и Конвей определил код физиологической классификации гоглесканки как ФОКТ. Дойдя до двери, Коун обернулась и качнула одним из пучков игл-пальцев.

– Будьте одиноки, – сказала она.

Глава 5

Для специалистов по установлению культурных контактов Гоглеск был планетой маргинальной. Полный контакт с цивилизацией, настолько отсталой в техническом отношении, представлял опасность. Дело в том, что представители Корпуса Мониторов, падая почти в буквальном смысле с небес на головы аборигенам, не могли быть до конца уверены в том, что они им несут – то ли мечту и надежду на лучшее будущее, то ли жуткий комплекс неполноценности. Однако местные обитатели, невзирая на отсталость их науки и техники, а также несмотря на расовый психоз непонятной природы, из которого, собственно, и проистекала техническая отсталость гоглесканкой цивилизации, по отдельности проявляли психологическую устойчивость, и уже много тысячелетий их планета не знала войн.

Проще всего было бы отступить и оставить Гоглеск на произвол судьбы – пусть бы себе развивался так же, как на заре собственной истории. Обозначить проблему как неразрешимую, и дело с концом. Но вместо этого отдел по установлению культурных контактов пошел на крайне редкий для него компромисс.

Отдел основал на Гоглеске небольшую базу для горстки наблюдателей, сюда завезли продукты и оборудование, включавшее флайер и два вездехода на воздушной подушке. База была призвана вести наблюдение и собирать данные – и все. Однако Вейнрайт и возглавляемая им команда наблюдателей успела полюбить странных местных обитателей, и, несмотря на тот круг обязанностей, что диктовали им инструкции, наблюдатели жаждали сделать больше.

Возникли сложности с адекватным переводом, который не могло обеспечить относительно примитивное оборудование базы. Речь гоглесканцев состояла из тончайших оттенков выдохов, производимых посредством четырех отдельных дыхательных отверстий. Уже имели место несколько случаев опасного недопонимания. Наблюдатели решили отправить собранный лингвистический материал для проверки и обработки на главном мультитрансляционном компьютере Главного Госпиталя Сектора. Для того, чтобы не возникло впечатления, что наблюдатели нарушают данные им четкие инструкции, они присовокупили к лингвистическому материалу краткий отчет о ситуации на Гоглеске и запрос в Отделение Внеземной Психологии с просьбой поискать сведения о каких-либо похожих существах или сходных ситуациях, с которыми Главный Госпиталь Сектора сталкивался в прошлом.

– …Но вместо того, чтобы прислать нам такие сведения, – продолжал свой рассказ лейтенант, подняв вездеход над поваленным деревом, перегородившим лесную дорогу, – нам прислали Старшего врача Конвея, который прибыл сюда...

– Только для того, чтобы наблюдать, – закончил за Вейнрайта Конвей, – и отдыхать.

Вейнрайт рассмеялся:

– За последние четыре дня отдыхали вы маловато.

– Это потому, что я слишком усиленно наблюдал, – сухо отозвался Конвей. – Но мне бы очень хотелось, чтобы Коун снова навестила меня. Или вы считаете, что теперь я должен навестить ее?

– В здешней ситуации только так и следует поступить, – ответил Вейнрайт. – У гоглесканцев очень странные традиции. Они настолько законченные индивидуалисты, что два визита подряд без приглашения для них равносильны разбою со взломом. Если вам оказался приятен первый визит гоглесканца, то вам следует попросту нанести ответный. А мы приближаемся к населенному пункту.

Мало-помалу лес поредел и сменился невысокой травой. Жилища гоглесканцев стояли на мощных деревянных столбах. Конвею они показались похожими на бревенчатые хижины из времен древней истории. Крыш у домиков не было: от капризов погоды их защищали ветви деревьев. Разнообразие архитектурных стилей этих построек свидетельствовало о том, что их обитатели возводили их сами, не прибегая к услугам специалистов по типовой застройке.

Если считать, что прогресс вида зиждется на групповом и племенном сотрудничестве, было легко понять, почему этого самого прогресса на Гоглеске почти что в помине не было. «Но почему же, – уже, наверное, в сотый раз после прибытия гадал Конвей, – гоглесканцы так упорно отказываются сотрудничать друг с другом, когда они явно умны, дружелюбны и неагрессивны?»

– И очень боязливы, – сказал лейтенант, и Конвой понял, что рассуждал вслух. – Похоже, тут можно будет позадавать местным жителям вопросы.

– Точно, – кивнул Конвей и открыл колпак вездехода. Машина зависла в воздухе неподалеку от троих гоглесканцев, стоявших не слишком близко друг к другу около одного из колченогих домашних животных, привязанного к какой-то конструкции непонятного назначения. – Спасибо, что подвезли, лейтенант, – поблагодарил Вейнрайта Конвей. – Похожу тут, поброжу, поговорю еще с кем-нибудь, кроме Коун, а может, и ее сумею разыскать, а потом пешком вернусь на базу. Заблужусь – выйду с вами на связь.

Вейнрайт покачал головой и выключил двигатель вездехода. Машина плавно опустилась на землю.

– Здесь вы не в госпитале, где только врачи да пациенты. У нас такое правило: мы ходим только по двое. Особой опасности нет, главное – не подходить к гоглесканцам слишком близко и ко мне тоже. Только после вас, доктор.

Конвей выбрался из машины, лейтенант последовал за ним, держась на почтительном расстоянии. Он направился к троим аборигенам и, не дойдя до ближайшего нескольких шагов, остановился. Не обращаясь ни к кому из них конкретно, Конвей спросил:

– Нельзя ли узнать дорогу к месту проживания существа по имени Коун?

Один из гоглесканцев указал направление двумя длинными иглами.

– Если машина поедет в этом направлении, – выдохнул он, – на пути встретится поляна. Там можно получить более четкие указания.

– Выражается благодарность, – сказал Конвей и вернулся к вездеходу.

Поляна, заросшая травой, имела форму полумесяца и выходила к каменистому берегу озера. Да, скорее всего это было именно озеро, а не море, судя по отсутствию прибрежного песка и незначительной ряби. От берега в воду уходило несколько пристаней, возле которых стояли небольшие корабли с парусами и трубами. Дома, стоявшие ближе к побережью и выстроенные из дерева и камня, были высотой в три-четыре этажа. Они были снабжены пандусами со всех четырех сторон и чем-то напоминали пирамиды. Впечатление усиливали высокие конические крыши.

Если бы не грохот и дым, зрелище было бы просто очаровательным и отдавало бы средневековьем.

– Это городской промышленный и пищевой центр, – объяснил лейтенант. – Я его несколько раз с флайера видел. Тут от запаха рыбы сразу одуреть можно.

– Уже дурею, – кивнул Конвей и подумал о том, что если это – индустриальный район, то, следовательно, Коун – кто-то вроде заводского врача. Ему не терпелось вновь поговорить с ней, а быть может – и увидеть ее за работой.

Им с Вейнрайтом указали дорогу, и они проехали мимо большого здания, камни и бревна которого покрывала копоть – тут явно недавно был пожар, а затем спустились к берегу и увидели большой, наполовину затонувший корабль. Напротив него стояло приземистое строение, частично крытое, частично – нет, от которого вился дымок. Вездеход находился на такой высоте, что была видна хитрая система коридоров и крошечных комнатушек жилища Коун, примыкавшего, по всей вероятности, к больнице.

На приеме находился гоглесканский пациент, которому, как понял Конвей, производилась какая-то процедура в области дыхательных отверстий с помощью длинных деревянных зондов и расширителей.

Затем Коун ввела пациенту перорально лекарство, опять-таки с помощью инструмента с длинной рукояткой. Во время процедуры пациент находился в одной кабинке, а Коун – в другой. Прошло несколько минут, прежде чем Коун вышла к людям и поприветствовала их.

– Ощущается интерес, – сказал Конвей, когда они с Вейнрайтом вышли из машины и вместе с Коун встали по углам невидимого равнобедренного треугольника со сторонами примерно в три метра, – к теме целительства на Гоглеске. На основании полученных сведений можно было бы произвести сравнение с данными о лечении болезней, травм и инфекций на других планетах. Особенный интерес выражается в отношении хирургических операций и анатомических исследований.

Глядя в пространство между Вейнрайтом и Конвеем, Коун ответила:

– Лечебной хирургии на Гоглеске не существует. Анатомические исследования проводятся только на трупах, которые предварительно лишаются игл и остаточного яда. Личный физический контакт, исключая цели продолжения рода и заботы о младенцах, может быть опасен как для целителя, так и для пациента. Для выполнения работы целитель должен держаться хотя бы на минимальном расстоянии от пациента.

– Но почему? – нетерпеливо спросил Конвей и инстинктивно шагнул ближе к гоглесканке, но тут же заметил, что ее шерсть встала торчком и иглы по всему телу зашевелились. Конвей обернулся к Вейнрайту и многозначительно проговорил:

– Имеется инструмент, который позволяет опытному целителю определять расположение и работу внутренних органов, костей и главных кровеносных сосудов. – С этими словами Конвей вынул из сумки сканер. Он медленно провел инструментом вдоль руки, поднял к голове, опустил к груди, потом к животу, одновременно самым безличным, лекторским тоном объясняя функции органов, рассказывая о строении костей и прилегающих к ним мышц, появлявшихся на дисплее сканера.

– Прибор выдает все эти сведения, – добавил Конвей, – без необходимости прикасаться им к телу пациента, если это нежелательно.

Коун решилась подойти немного поближе во время демонстрации работы сканера и развернулась к прибору так, чтобы лучше видеть тем глазом, который накрывала корректирующая линза. Конвей повернул сканер так, чтобы Коун смогла увидеть свои собственные внутренние органы, но чтобы при этом он их не видел. Однако он включил прибор на запись, дабы потом изучить полученные данные.

Конвей следил за гоглесканкой. Ее иголки покачивались, разноцветная шерсть то вставала дыбом, то плотно прилегала к телу – по несколько раз за минуту. Некоторые шерстинки лежали под прямым углом к другим. Дыхательные отверстия целительницы издавали взволнованные свистящие звуки, но Коун не отходила от сканера и мало-помалу успокоилась.

– Достаточно, – произнесла она наконец и, как ни странно, пристально посмотрела на Конвея глазом, накрытым линзой. Последовала долгая пауза, в течение которой гоглесканка явно принимала некое решение.

– На этой планете, – изрекла она наконец, – искусство целительства является уникальным, и, наверное, оно таково и на других планетах. При лечении больного целитель может исследовать интимные участки организма и тонкие состояния разума, проникать в органы, касание которых для пациента неприятно и даже стыдно, и неизбежно такое обследование носит сугубо личный характер. Такое поведение опасно и в принципе запрещено, но позволяется целителю только потому, что он никогда никому не рассказывает о том, что узнал при обследовании, – разве что другому целителю, с которым консультируется в интересах больного...

«Гиппократ, – подумал Конвей, – не сказал бы лучше».

– …И возможно, – продолжала Коун, – также обсудить подобные вопросы с инопланетным целителем. Однако следует понять, что предмет беседы может быть предназначен только для ушей другого целителя.

– А поскольку я в медицине дилетант, – улыбнулся Вейнрайт, – мне следует удалиться. Я подожду в вездеходе.

Конвей опустился на одно колено, чтобы сравняться ростом с гоглесканкой. Он решил, что так будет легче разговаривать с ней на равных, чем если бы он смотрел на нее сверху вниз, а он заметил, что шерсть и иглы Коун снова пришли в волнение. Теперь их отделяли друг от друга метра два. Конвей решил взять инициативу на себя.

Ему следовало беседовать с Коун предельно осторожно, дабы не унизить ее щедрым отчетом о достижениях медицинской супернауки, поэтому Конвей начал с рассказа о работе Главного Госпиталя Сектора. Рассказывать он старался как можно проще, но постоянно подчеркивал универсальность, многопрофильность деятельности этого учреждения, где лечились и рука об руку работали представители всевозможных видов. Конвей говорил о том, насколько важно профессиональное сотрудничество между коллегами-медиками. Затем он постепенно перешел к теме сотрудничества в целом и его важности во всех областях, не только в медицине.

– Проведенные наблюдения наводят на мысль о том, – сказал Конвей, – что прогресс на этой планете затормозился, но причины этого, учитывая высокий уровень развития гоглесканцев как индивидуумов, неясны. Возможно ли получить объяснение?

– Прогресс невозможен потому, что невозможно сотрудничество, – ответила Коун и вдруг обратилась к Конвею лично:

– Целитель Конвей, мы пребываем в постоянной борьбе с самими собой, и тип нашего поведения продиктован инстинктом самосохранения, который, как я предполагаю, сформировался в те времена, когда мы являлись лишенной разума добычей всех без исключения морских хищников на Гоглеске. Борьба с этим инстинктом требует строгой самодисциплины в мышлении и поведении, в противном случае мы потеряем даже тот скромный – нет, лучше сказать точнее: отсталый уровень цивилизации, который имеем на сегодняшний день.

– Если бы была возможность более подробно изложить суть проблемы, – начал Конвей и тоже перешел на личное обращение, – тогда, целительница Коун, мне бы хотелось помочь вам. Не исключено, что целитель-чужестранец, способный взглянуть на ваши трудности с новой, совершенно иной точки зрения, мог бы предложить решение, до которого не додумались бы вы сами...

Он не договорил. Откуда-то издалека, со стороны леса, донесся прерывистый тревожный звук, напоминавший барабанный бой. Коун поспешно отошла в сторону от Конвея.

– Приносятся извинения в связи с необходимостью срочно удалиться, – громко проговорила она. – Целительницу ждет срочная работа.

Вейнрайт высунулся из кабины вездехода.

– Если Коун торопится, – сказал он, но тут же одернул себя и сформулировал свое предложение иначе:

– Если требуется быстроходный транспорт, то он имеется.

Вейнрайт открыл задний отсек и выпустил сходни.

К месту происшествия они прибыли за десять минут. Вейнрайт вел машину так, что у Конвея, можно сказать, волосы встали дыбом. Дело в том, что гоглесканка, видимо, отличалась медлительностью мыслительных процессов и потому дорогу указывала весьма специфически: сообщала о том, что нужно свернуть за угол, уже тогда, когда до поворота было рукой подать. Так что к тому времени, когда Вейнрайт опустил вездеход на землю возле указанного Коун полуразрушенного трехэтажного дома, Конвей уже был готов поверить, что его впервые в жизни укачало в машине, как ребенка.

Но все эти ощущения мигом выветрились у него из головы, когда он увидел пострадавших, которые выбирались из здания, где, судя по всему, рухнуло перекрытие между этажами. Гоглесканцы ползли вниз по растрескавшимся и прогнувшимся пандусам, карабкались по обломкам, завалившим широкий главный проход. Их разноцветную шерсть усыпали пыль и щепки, у некоторых алели свежие раны. Тем не менее, на взгляд Конвея, пока все пострадавшие выглядели не хирургическими, а амбулаторными пациентами. Большинство из них старались как можно скорее уйти от дома и добраться до стоявших полукругом на почтительном удалении зевак, Но вот Конвей заметил фигурку гоглесканца, торчавшую посреди заваливших главный вход обломков, и услышал производимые тем непереводимые звуки.

– Почему они все стоят? – воскликнул Конвей, обернувшись к Коун. – Почему не помогут этому несчастному?

– Только целитель может подойти близко к другому пострадавшему гоглесканцу, – ответила Коун, вынимая из своей поясной сумки тонкие деревянные палочки, которые она принялась соединять между собой. – Или тот, кто умеет держать свою психику под контролем, чтобы она не пострадала при виде такого удручающего зрелища.

С этими словами целительница зашагала к пострадавшему. Конвей тронулся следом за ней.

– Быть может, – сказал он, – существо, принадлежащее к иному виду, могло бы оказать пострадавшему посильную медицинскую помощь?

– Нет, – решительно возразила Коун. – Следует избегать как физического контакта, так и непосредственной близости.

Соединенные между собой палочки превратились в длинные щипцы. В процессе обследования пострадавшего Коун вытаскивала из сумки и другие инструменты: деревянные зонды, шпатели и увеличительные стекла на длинных рукоятках, а затем приступила к обработке ран тонкими кисточками и тампонами, по всей вероятности, смоченными антисептическими растворами. Затем она приступила к сшиванию краев крупных ран, которое произвела с помощью хитрого устройства, крепящегося к щипцам. Все процедуры показались Конвею поверхностными и чересчур медленными.

Конвей быстро выдвинул телескопическую рукоятку сканера, постаравшись, чтобы ее длина равнялась длине щипцов, которыми орудовала Коун, опустился на четвереньки и протянул Коун прибор.

– Могут иметь место внутренние поражения, – сказал он. – Этот прибор покажет их.

Коун не поблагодарила Конвея – она была слишком занята и ей было не до учтивости, но тут же отложила щипцы и взяла у Конвея сканер. Поначалу она действовала им неумело, но довольно скоро освоилась с системой управления прибором, предназначенной для людских рук, и принялась заправски регулировать фокусное расстояние и увеличение.

– Имеется небольшое кровотечение в области обожженной части тела, – сообщила гоглесканка через несколько минут. – Однако наибольшую опасность для пострадавшего представляет прекращение кровоснабжения области черепа – вот здесь, – которое вызвано сдавлением главной черепной артерии под весом бревна. Это сдавление вызвало и потерю пострадавшим сознания, чем объясняется то, что он перестал производить звуки и движения.

– Нужно произвести реанимацию? – спросил Конвей.

– На реанимацию нет времени, – отвечала Коун. – Знания относительно единиц времени, используемых инопланетным целителем, отсутствуют, однако терминальное состояние должно наступить приблизительно через одну пятидесятую часть промежутка между местным восходом и закатом. Но стоит попытаться...

Конвей оглянулся на Вейнрайта. Тот тихо проговорил:

– Около пятнадцати минут.

– ..подсунуть под бревно клин, – продолжала Коун, – и выгрести обломки из-под пострадавшего, дабы он пришел в положение, при котором было бы ликвидировано давление бревна. Существует также риск дальнейшего обрушения, так что всем существам, помимо пострадавшего и его целителя, следует как можно скорее отойти подальше от места происшествия в интересах их безопасности.

С этими словами Коун развернула сканер рукояткой к Конвею и подала ему. Затем она приладила к щипцам приспособление для разгребания обломков.

Конвей переживал кошмарные ощущения. Дело, по сути, выеденного яйца не стоило, а он был вынужден стоять, держа руки за спиной. Стоять и смотреть, как погибает раненый гоглесканец, было нестерпимо, в то время как существовало столько способов спасти его. Тем не менее Конвею было строго-настрого запрещено даже приближаться к несчастному, хотя Коун прекрасно понимала, что он может и хочет помочь. Глупее не придумаешь, но, видимо, эта глупость имела под собой какой-то резон, уходивший корнями в дебри гоглесканской цивилизации.

Конвей беспомощно посмотрел на Вейнрайта, оценил его могучую мускулатуру, обтянутую форменным комбинезоном, и предпринял еще одну попытку.

– Если пострадавший без сознания, – сказал Конвей, – то на нем не может отрицательно сказаться присутствие рядом других существ и их прикосновение. Существа с другой планеты могли бы легко приподнять бревно, чтобы высвободить тело пострадавшего.

– Слишком много наблюдающих, – отозвалась Коун. Она явно пребывала в нерешительности, судя по тому, что подняла и вновь опустила приготовленные для работы щипцы. Затем она приладила к ним новые наконечники, достала из сумки моток тонкой бечевки и с помощью щипцов обмотала ею ноги пострадавшего. – Хорошо, – сказала она наконец, – но есть большой риск. Чужестранцы не должны тесно приближаться к пострадавшему и его целительнице и обязаны постараться, чтобы другие не увидели, как они приближаются, пусть даже с самыми благими намерениями.

Конвей не стал уточнять, какую степень приближения подразумевает Коун под словом «тесно». Он, опередив лейтенанта, шагнул в широкий дверной проем, после чего они с Вейнрайтом подняли бревно за один конец и уложили на плечи. При этом они, естественно, встали очень близко один к другому, что могло заставить зевак разволноваться, но в дверном проеме лежала тень, и скорее всего тоглесканцы не слишком хорошо видели людей. Да, собственно, в эти мгновения Конвею было совсем не до того, что там подумают гоглесканцы.

Пыль и штукатурка посыпалась на них с Вейнрайтом, как только они приподняли торец бревна на три, потом на четыре и, наконец, почти на шесть дюймов. Увы, та часть бревна, под которой лежал несчастный гоглесканец, приподнялась всего-то дюйма на два. Коун успела крепко обвязать веревкой ноги пострадавшего и вдобавок несколько раз обернула ее вокруг собственного туловища. Она ухватилась за веревку, покрепче уперлась в землю ногами и попыталась потянуть веревку на себя, став при этом похожей на участника команды по перетягиванию каната. Увы, ее усилия оказалась безрезультатны. Гоглесканцы-ФОКТ были чересчур миниатюрны и физиологически не приспособлены к такой тяжелой работе.

– Сможете подержать бревно без меня минутку? – спросил Вейнрайт и, не дожидаясь ответа, пригнулся и шагнул в глубь постройки. – Похоже, я нашел то, что нам поможет.

Лейтенанта не было гораздо дольше минутки. Без него Конвею стало куда тяжелее удерживать на плече бревно. Его спину и мышцы ног немилосердно свело и жгло как огнем. На глаза стекали струйки пота. Проморгавшись, Конвей заметил, что Коун придумала нечто новенькое. Вместо того чтобы подтаскивать пострадавшего к себе с большого расстояния, она подошла к нему как только могла близко, после чего перехватила веревку и, отбегая, снова сильно дернула на себя.

Рывок, еще рывок... С каждым рывком несчастный ФОКТ понемногу высвобождался из-под бревна, но при этом некоторые из наложенных Коун швов лопнули, и раны вновь начали сильно кровоточить.

Позвоночный столб Конвея уже казался ему самому именно столбом, а не костной структурой, составленной из отдельных позвонков, и в любую секунду этот столб мог треснуть посередине.

– Поторопитесь, черт бы вас побрал!

– Я и так тороплюсь, – отозвалась Коун, забыв о привычной безличности своей речи.

– Иду! – послышался голос Вейнрайта. Он появился, держа в руках короткий толстый обрубок бревна, который тут же подсунул под бревно. Конвей, испытывая к лейтенанту несказанную благодарность, опустился на колени и вылез из-под бревна. Однако счастью его не суждено было продлиться долго. Замысел Вейнрайта состоял в том, чтобы, приложив все силы, приподнимать бревно на несколько секунд, пользуясь подсунутым по него клином, и повторять оную процедуру до тех пор, пока Коун не вытащит пострадавшего целиком.

Замысел был недурен, однако процессу его осуществления сопутствовал прием душа из пыли и штукатурки. А когда пострадавший уже был близок к тому, чтобы обрести полную свободу, изнутри здания послышался громкий треск – видимо, там рухнуло очередное деревянное перекрытие.

– Уходите подальше! – крикнула Коун и приготовилась к тому, чтобы в последний раз изо всех сил дернуть на себя несчастного гоглесканца. Но в то мгновение, когда она рванула к себе веревку, петля, обвивавшая ноги несчастного, соскочила, Коун оступилась, упала и запуталась в веревке.

Впоследствии Конвея мучили долгие и мучительные раздумья: верно ли он тогда поступил, но в то мгновение у него просто не было времени рассуждать и производить сравнительный анализ социального поведения землян и гоглесканцев. Он поступил так, как поступил, – потому что не мог иначе. Он, пригнувшись и прихрамывая, со всех ног убежал от готового вот-вот обрушиться входа, подбежал к раненому ФОКТ и схватил его за ноги.

Конвею, обладавшему большим весом и силой по сравнению с Коун, не составило труда быстро оттащить пострадавшего подальше от аварийной постройки. Как только осела пыль, Конвей перетащил гоглесканца еще дальше и уложил на траву. Практически все наложенные Коун швы разошлись, и к прежним ранам несчастного добавились новые. И старые, и новые ранения жутко кровоточили.

Неожиданно страдалец открыл глаза, напрягся и начал издавать громкие, длинные шипящие звуки, порой переходящие в свист.

– Нет!!! – поспешно воскликнула Коун. – Опасности нет! Это целитель, друг!

Однако шипение и свист не прекращались, и вскоре их подхватили по-прежнему толпящиеся возле места происшествия зеваки. Коун, прихрамывая, ходила по кругу около раненого, то приближаясь к нему на несколько дюймов, то пятясь назад. Казалось, она исполняет какой-то замысловатый ритуальный танец.

– Верно, – ободряюще проговорил Конвей. – Я не враг. Это я вас вытащил.

– Вы глупый, безмозглый целитель! – прошипела Коун – яростно и весьма персонально. – Невежественный чужеземец! Уходите прочь!

То, что произошло потом, было одним из самых странных зрелищ, какие только доводилось видеть Конвею, а уж в Главном Госпитале Сектора он многое повидал. Раненый покатился по траве, рывком вскочил на ноги, продолжая испускать душераздирающий свист. Такие же звуки начала издавать и Коун. И у нее, и у раненого шерсть встала дыбом и резко перестала походить на плед. А потом Коун и раненый соприкоснулись и как бы склеились, а точнее говоря – свились друг с другом.

Жесткие шерстинки, покрывавшие их бока, переплелись на манер утки и основы на древних тканых ковриках. Стало ясно, что разъединить раненого и целительницу теперь можно было бы, только обрезав шерсть, да еще, вероятно, и кожу.

– Давайте-ка убираться отсюда, доктор, – крикнул Вейнрайт из кабины вездехода, указав Конвею на толпу гоглесканцев, подступавшую со всех сторон.

Конвей растерялся. К Коун и раненому присоединился третий гоглесканец и тоже соединился с ними. На макушках всех аборигенов без исключения встали торчком длинные иглы, назначение которых до сих пор оставалось Конвею неизвестным. На кончиках игл набухли капли светло-желтой жидкости. Когда Конвей забирался в вездеход, он задел одного из гоглесканцев. Игла прорвала его комбинезон, но нижнее белье не задела и кожу не проколола.

Пока Вейнрайт набирал высоту для наилучшего обзора над местом происшествия, Конвей поспешно достал анализатор и, собрав капли желтоватой жидкости с краев прорехи на комбинезоне, ввел их в прибор для исследования. Анализ показал, что содержимого одного из жал гоглесканца при непосредственном попадании в кровоток хватило бы для того, чтобы мгновенно парализовать его сородича, а секрета из трех жал было бы вполне достаточно для летального исхода.

Гоглесканцы продолжали соединяться между собой воедино. Толпа с каждым мгновением возрастала. Из близлежащих домов, со стоявших у пристаней кораблей к ней торопились все новые и новые местные жители. Остальные горохом сыпались с окрестных деревьев. Все они вплетались в огромный подвижный колючий ковер, который пополз, огибая многоэтажные здания и подминая под себя маленькие постройки. Похоже, никто из гоглесканцев просто не соображал, что делает и зачем. Волна гоглесканцев сметала на своем пути все, оставляя после себя искореженные машины, трупы животных. Пострадал даже один стоявший на приколе у берега корабль. Волна сцепившихся между собой гоглесканцев задела его краем, корабль перевернулся на бок, и под его мачтами и такелажем оказалось немало аборигенов.

Однако те гоглесканцы, что попадали в воду, и не подумали отсоединиться от сородичей. Через несколько минут толпа вновь воссоединилась и продолжала свое безумное шествие.

– Не слепые же они! – воскликнул Конвей, потрясенный этим зрелищем всеобщего разрушения. Он забрался с ногами на сиденье. – У них полным-полно глаз, так что они явно видят, что творят, но, похоже, совершенно обезумели. О Господи, да они крушат поселок! Вы не могли бы вызвать флайер? Хотелось бы получить подробные результаты аэрофотосъемки этого кошмара.

– Это можно, – отозвался лейтенант. Коротко переговорив с кем-то из сотрудников базы по коммуникатору, он сообщил:

– Не сказал бы, что они нацелены на нас, доктор, но подобраться явно пытаются. Лучше бы нам убраться отсюда подобру-поздорову.

– Нет, погодите, – возразил Конвей, ухватился за край открытого колпака вездехода и высунулся наружу, чтобы получше рассмотреть край толпы гоглесканцев, отстоящий от машины метров на шесть. На него смотрело несколько десятков холодных глаз. Стоявшие торчком длинные иглы на макушках гоглесканцев напоминали стерню на скошенном поле. – Сейчас они явно настроены враждебно, но Коун сама по себе была вполне дружелюбна. Почему?

Его голос был еле слышен на фоне хриплого свиста, издаваемого толпой гоглесканцев. Транслятор помалкивал. Но вот посреди этой жуткой какофонии наконец послышался членораздельный шепот существа, пытавшегося пробиться сквозь общий шум, – то был голос гоглесканской целительницы.

– Уходите, – сказала она. – Уходите.

Конвей чуть было не получил по затылку краем колпака – настолько поспешно Вейнрайт закрыл его – и упал на сиденье. Лейтенант сердито проговорил:

– Вы ничем не можете помочь.

Глава 6

Для того чтобы вспоминать о случившемся, Конвею вовсе не требовалось принимать лекарство, прописанное О'Марой, – событие запечатлелось в его памяти в мельчайших подробностях. Не приходилось спорить с очевидным и некуда было деваться от убийственного вывода: в жутком происшествии был виноват он один, и больше никто.

Видеозапись, сделанная с борта флайера, показала, что разрушительная активность гоглесканцев резко пошла на убыль сразу же после того, как вездеход увез Вейнрайта и Конвея с места события. Примерно через час гоглесканцы расцепились и затем довольно долго стояли поодаль друг от друга – похоже, сильно устали.

Конвей снова и снова просматривал видеозапись и результаты сканирования Коун и раненого гоглесканца, чье спасение повлекло за собой стечение местных жителей со всей округи. Конвей пытался найти разгадку, какой-нибудь хитрый ключик, повернув которым, он мог бы понять причину невероятной реакции ФОКТ на то, что он прикоснулся к одному из их сородичей. Увы, ключик не находился.

На почве раздумий Конвею пришла мысль о том, что он был отправлен на Гоглеск отдыхать, дабы прочистить, что называется, мозги для принятия важных решений относительно собственного будущего. Если верить тому, что говорил о Гоглеске О'Мара, получалось, что ситуация на планете не требовала принятия срочных мер, и Конвей имел право как размышлять о ней, так и послать ее куда подальше. Но он никак не мог послать ее куда подальше. Ведь мало того что, он в некотором роде ухудшил положение дел, он вдобавок столкнулся с головоломкой, настолько чуждой его пониманию, что ему не помогал весь опыт, накопленный за годы работы с инопланетянами.

Сама по себе Коун была настолько нормальна... Изможденный Конвей ушел в отведенную ему комнату и в который раз поднес поближе к глазам сканер, пытаясь хоть что-нибудь осмыслить, взирая на результаты обследования ФОКТ. Теоретически он не должен был ощущать никакого неудобства в комнате с силой притяжения намного более низкой, чем на Земле, и все же его качало и бросало из стороны в сторону, и он все время обо что-то стукался.

Ему удалось разглядеть на дисплее сканера неглубокие корни четырех жал ФОКТ. В то время, как Коун обследовала сама себя прибором, жала лежали, плотно прилегая к ее макушке, частично скрытые шерстью. У корней находились тонкие протоки, соединявшие жала с мешочками, полными яда. Кроме того, Конвей рассмотрел нервные соединения между основанием головного мозга и мышцами, ведавшими распрямлением жал и сокращением мешочков с ядом. Но вот понять, какой стимул должен был задействовать эту систему, Конвей не мог, как ни силился. Не мог он догадаться и о функциональном назначении длинных серебристых стебельков, залегавших посреди жесткой шерсти на голове у гоглесканки.

Поначалу он решил, что это что-то вроде седины и что нужно будет получше приглядеться к этим стебелькам. Приглядевшись к ним при большем увеличении, Конвей отверг свое предположение: структура ткани стебельков резко отличалась от структуры шерстинок. Под стебельками, так же как и под жалами, располагались специализированные мышцы и нервные окончания, дававшие им возможность независимо двигаться. В отличие от жал, стебельки были длиннее, тоньше и гибче.

К несчастью, Конвей никак не мог обнаружить подкожных нервных окончаний. Может быть, таковые и имелись под стебельками, но, увы, портативный сканер не был настроен на такое тонкое исследование. Конвей всего лишь намеревался произвести впечатление на гоглесканскую целительницу, показать ей, как выглядят в работе ее собственные внутренние органы. И теперь, как он ни увеличивал изображение при просмотре записи, но видел только то, что видел, – не больше и не меньше.

Но даже эти сведения, если бы не предельно странное поведение ФОКТ, должны были бы весьма и весьма удовлетворить Конвея. Однако никакого удовлетворения он не ощущал. Ему отчаянно хотелось вновь повидаться с Коун и подвергнуть ее более тщательному обследованию, как клиническому, так и словесному.

После всего, что стряслось сегодня, шансы встретиться с гоглесканской целительницей были крайне малы.

«Уходите!» – крикнула ему Коун, затерянная посреди мятущейся толпы сородичей. А лейтенант гневно добавил: «Вы ничем не можете помочь!»

Конвей понял, что задремал, обнаружив, что находится где-то в другом месте, не на Гоглеске. Изменилась окружающая обстановка, хотя и не до неузнаваемости, а проблемы, над разрешением которых мучился его разум, стали гораздо проще Сны Конвею снились нечасто – точнее говоря, как любил внушать ему О'Мара, не реже, чем любому другому разумному существу, но при этом, по мнению Главного психолога, Конвею крупно повезло: свои сны он помнил до малейших подробностей. Тот сон, что снился ему сейчас, был легким, приятным и никак не был связан с теперешней ситуацией.

По крайней мере, так Конвею показалось сначала.

Стулья были такими огромными, что для того, чтобы сесть, пришлось бы на них вскарабкаться. Подойдя к большому, сколоченному вручную обеденному столу, он был вынужден встать на цыпочки – только так он смог увидеть крышку стола, отполированную, с инкрустацией. «Стало быть, – решил взрослый Конвей во сне, – мне лет восемь».

То ли действовало прописанное О'Марой лекарство, то ли психика Конвея сама по себе барахлила, но он, взрослый, умудренный опытом человек, во сне испытывал ощущения не слишком счастливого восьмилетнего ребенка.

Его родители относились к третьему поколению колонистов, живших на богатой полезными ископаемыми и засеянной земными растениями планете Бремар, Эта планета к концу жизни родителей Конвея была исследована, приручена и превращена в высшей степени безопасную – по крайней мере те ее области, где располагались горнодобывающие и сельскохозяйственные центры и единственный космопорт.

Детство Конвея прошло на окраине города, где располагался космопорт, – довольно обширного поселения, застроенного одно-, двух– и трехэтажными домами. Тогда его вовсе не удивляло соседство деревянных домишек с высокими белокаменными зданиями промышленных предприятий, центра управления, постройками космопорта и больницей. Вполне естественным казалось ему и то, что мебель в доме, всяческие неметаллические мелочи, кухонная утварь и декоративные украшения на стенах были сделаны вручную. Повзрослев, он понял, что просто-напросто древесины на Бремаре было полным-полно, и стоила она гроши, в то время как доставка мебели и всяких домашних приспособлений с Земли влетала колонистам в копеечку. В общем, как бы то ни было, колонисты гордились тем, что почти все делают своими руками, и не желали, чтобы было по-другому.

Между тем освещение деревянных домиков осуществлялось за счет действия современнейших ядерных реакторов, а на вручную сколоченных письменных столах красовалось сложнейшее видеооборудование, предназначенное, как казалось маленькому Конвею, для того, чтобы днем пичкать его знаниями, а вечером – развлекать. Наземный и воздушный транспорт также был вполне современным, быстрым и довольно безопасным. Аварии флайеров, сопряженные с человеческими жертвами, происходили крайне редко.

Конвей горевал не потому, что рано остался без родителей. Он был слишком мал и мать с отцом помнил смутно. Отправившись по срочному вызову на шахту, родители оставили мальчика на попечение соседей – молодой супружеской пары. У них Конвей и оставался после похорон. Потом его забрал к себе старший брат отца.

Дядя и тетя Конвея оказались добрыми, очень ответственными и жутко занятыми пожилыми людьми. Проявив вначале к мальчику определенную дозу любопытства, в дальнейшем они не особенно баловали его своим вниманием. Совершенно иначе повела себя бабушка – точнее говоря, прабабка Конвея. Она решила, что ответственность за недавно осиротевшего ребенка должна целиком и полностью быть возложена на нее.

Она была просто-таки невероятно стара. Стоило кому-нибудь поинтересоваться ее возрастом, и второй раз он бы уже не стал спрашивать, сколько ей лет. И еще она была хрупкая, как цинрусскийка, но между тем старческим склерозом не страдала и отличалась редкостной подвижностью. Она была первым ребенком, родившимся в колонии на Бремаре, и к тому времени, когда маленький Конвей начал проявлять интерес к истории, оказалось, что его прабабка – настоящий кладезь сведений о первых годах существования поселения. При этом ее рассказы звучали намного увлекательнее, чем материалы, изложенные в исторических видеозаписях, пусть прабабка порой и предлагала свою трактовку событий.

Как-то раз, в то время не поняв, о чем речь, Конвей услышал, как его дядя сказал какому-то гостю, что, дескать, старуха и ребенок так хорошо ладят потому, что с точки зрения умственного развития – ровесники. Покуда прабабка Конвея не наказывала – а наказывала она его крайне редко, а потом и вовсе перестала, – с ней было замечательно весело. Она покрывала его нечаянные провинности, отстаивала его право на владение участком земли, где он держал разных зверьков, а участок вырос из крошечного пятачка в саду за домом в нечто наподобие национального парка. Правда, при этом она постоянно напоминала Конвею, что нельзя заводить питомцев, если не умеешь за ними следить как положено.

У Конвея было несколько земных зверушек, а также и целая коллекция небольших безвредных бремарских травоядных животных, которые время от времени заболевали, порой ранились и практически непрерывно размножались. Прабабка ознакомилась с соответствующими видеозаписями по ветеринарии, искренне полагая, что для ребенка эти сведения слишком сложны. Следуя ее советам и проводя все свободное от учебы время в своих владениях, Конвей добился того, что его маленький зоосад процветал. Мало того: к изумлению тети и дяди, через некоторое время он даже начал приносить кое-какую прибыль, когда в округе стало известно о таком замечательном месте. Вскоре Конвей превратился в единственного поставщика домашних питомцев для окрестных детишек.

У юного Конвея всегда было дел невпроворот, поэтому и не было времени осознать, как он одинок, и он не осознавал этого до тех пор, пока прабабка – его единственный друг – вдруг потеряла всякий интерес к его многочисленным питомцам, да, похоже, и к нему тоже. К ней стал постоянно наведываться врач, а потом дядя и тетя, сменяя друг друга, дежурили у ее постели днем и ночью, а Конвею запрещали заходить к его единственной подружке.

Вот когда он почувствовал, что глубоко несчастен. А взрослый Конвей, вспоминая и во сне заново переживая те давние события, знал, что впереди его ждут еще многие несчастья и печали. Сон грозил превратиться в кошмар.

Как-то раз вечером дверь в комнату прабабки забыли закрыть. Прокравшись туда, Конвей увидел, что его тетка сидит в кресле у кровати с опущенной головой и дремлет. Прабабка лежала на постели с широко открытыми глазами и ртом, но молчала и, казалось, не видела мальчика. Подойдя к кровати поближе, Конвей услышал, как хрипло и неровно дышит старуха, и почувствовал, какой от нее исходит запах. Он очень испугался, но все же осмелился подойти к кровати и прикоснулся к тонкой, исхудавшей руке, лежавшей поверх одеяла. Он надеялся, что прабабушка посмотрит на него или что-нибудь скажет, быть может – улыбнется ему, как улыбалась еще несколько недель назад.

Рука оказалась холодной.

Взрослый, опытный медик Конвей знал, что в конечностях у прабабки уже сильно нарушилось кровообращение и что жить ей оставалось считанные минуты. Понимал это и маленький Конвей – сам не зная почему. Не в силах сдержаться, он окликнул прабабушку, и от звука его голоса проснулась тетка. Она испуганно взглянула на старуху, а потом вскочила, крепко схватила мальчика за руку и поспешно увела из комнаты.

– Уходи! – вскричала она и расплакалась. – Ты ничем не можешь помочь!

Когда взрослый Конвей очнулся ото сна в маленькой каюте базы Корпуса Мониторов на Гоглеске, его глаза были мокры от слез. Он далеко не впервые изумился тому, как смерть этой очень старой, хрупкой и доброй старухи повлияла на его последующую жизнь. Тоска и ощущение потери со временем отступили, но не ушли воспоминания о тогдашней полной беспомощности, и ему не хотелось никогда впредь переживать подобные чувства. В дальнейшем, когда Конвей сталкивался с болезнями, травмами и угрозой смерти, он всегда мог и имел возможность помочь страдальцам, и порой – помочь значительно. И до прибытия на Гоглеск он никогда не чувствовал себя настолько беспомощным, как тогда, в детстве.

«Уходите», – сказала Коун, когда ошибочная попытка Конвея оказать помощь раненому привела к почти полному разрушению поселка и, по всей вероятности, вызвала тяжелые психологические последствия. А лейтенант добавил: «Вы ничем не можете помочь».

Но теперь Конвей уже не был напуганным и тоскующим маленьким мальчиком. И он не желал верить, что ничем не может помочь.

Он размышлял о случившемся, пока мылся, одевался и переводил оборудование комнаты в дневной режим, но добился только того, что разозлился на себя и почувствовал еще большую беспомощность. «Я врач, – сердито думал он, – а не специалист по налаживанию контактов с инопланетянами». До сих пор большая часть подобных контактов для Конвея сводилась к уходу за больными – либо прикованными к постели болезнью или травмами, либо, в буквальном смысле, – к операционному столу ремнями. Тогда и прикосновение к пациенту, и его непосредственное обследование сами собой разумелись. А на Гоглеске все вышло иначе.

Вейнрайт предупреждал Конвея об индивидуализме ФОКТ, граничащем с болезненной фобией, и вот теперь Конвей увидел, как это выглядит, своими глазами. Но он дал волю людским инстинктам в то время, когда следовало держать их в узде – держать до тех пор, пока бы он не разобрался получше что к чему.

А теперь единственное существо, которое могло бы пролить свет на гоглесканские заморочки, то бишь – Коун, не желало с ним встречаться. И Конвей сильно подозревал, что, даже если бы эта встреча состоялась, она могла закончиться рукоприкладством.

Может быть, стоило попытать счастья с другим гоглесканцем, в другом месте – если бы только Вейнрайт согласился выделить Конвею единственный на базе флайер на длительный срок и если у местных жителей не существовало средств отдаленной связи. Правда, пока никаких передач на радиочастотах сотрудники базы не засекли, и, судя по всему, на Гоглеске не существовало ни телеграфа, ни почты.

Между тем, мысленно рассуждал Конвей, когда неожиданно зажужжал зуммер коммуникатора, существа, столь фанатично избегающие тесного физического контакта друг с другом, по идее, должны были бы заинтересоваться возможностью переговоров на дальнем расстоянии.

– Установленные в вашей комнате датчики показывают, что вы встали и ходите из угла в угол, – прозвучал из коммуникатора веселый голос Вейнрайта. – Проснулось только ваше тело, или разум тоже?

Конвею было совсем не до шуток и хотелось верить, что лейтенант над ним не подсмеивается.

– Да, – раздраженно ответил он.

– Пришла Коун, – сообщил Вейнрайт. – Ждет снаружи. Говорит, что вежливость обязала ее ответить на наш вчерашний визит. – Судя по голосу, лейтенант не очень верил тому, о чем говорил. – Желает извиниться за физические и моральные издержки вчерашнего инцидента, доктор, а особенно она хотела бы поговорить с вами лично.

«Инопланетяне, – не впервые в жизни подумал Конвей, – полны неожиданностей». Однако в запасе у Коун наверняка были не только неожиданности, а кое-какие ответы. Конвей покинул свою комнату отнюдь не размеренной, неторопливой поступью, приличествующей Старшему врачу.

Скорее его походка напоминала спринтерский бег.

Глава 7

Невзирая на мучительно медленную, обезличенную речь Коун и тягостные паузы между фразами, Конвей понял, что она действительно хочет поговорить с ним. И более того – задать ему какие-то вопросы. Но вот сформулировать вопросы ей было невыразимо трудно, поскольку до нее ни один из ее сородичей никому таких вопросов не задавал. Конвей знал о многих видах, обитавших в Галактической Федерации, чьи взгляды на жизнь и поведение разительно отличались от людских и на взгляд человека, порой были отталкивающе отвратительны – на взгляд врача с богатейшим опытом в межвидовой медицине, каковым являлся Конвей. Он вполне мог представить, каких титанических усилий стоят Коун попытки понять его – страшного, пугающего чужака, который, помимо всего прочего, не находил ничего предосудительного в том, чтобы запросто прикоснуться к другому существу – не партнеру по половому акту и не к собственному детенышу. Конвей искренне сочувствовал Коун в ее борьбе с самой собой.

Во время одной из пауз, показавшейся Конвею бесконечно долгой, он решил вмешаться в разговор и попросил у гоглесканки прощения за вчерашнее происшествие, взяв при этом всю вину за случившееся на себя. Однако Коун его извинения отвергла и сказала, что, если бы люди не спровоцировали этот инцидент, рано или поздно он все равно произошел бы в результате стечения каких-то чисто гоглесканских обстоятельств. Затем она рассказала о происшедших в результате происшествия разрушениях. Все они, по ее словам, со временем должны были быть ликвидированы, рассчитывали починить и сломанный корабль. Однако Коун предполагала, что несчастье, подобное вчерашнему, могло произойти вновь, еще до того, как будут закончены восстановительные работы.

Всякий раз, когда происходило такое соединение гоглесканцев, они теряли часть цивилизованной территории и техники, какой бы примитивной она ни была по меркам жителей других планет. Прогресс на Гоглеске и так двигался черепашьим шагом, а соединения сводили «на нет» даже эти скромные достижения. Так было всегда, судя по рассказам, передававшимся из уст в уста из поколения в поколение, и по обрывкам исторических записей, чудом уцелевших во время регулярных массовых оргий.

– Если есть желание принять помощь, – сказал Конвей, выслушав гоглесканку, – она может быть оказана в любой форме: в виде совета, физической силы, обеспечения механизмами. Достаточно одной только просьбы.

– Желание состоит в том, – медленно отозвалась Коун, – чтобы это бремя было снято с нашего народа. Прежде всего ощущается потребность в информации.

Конвей подумал немного и решил, что раз уж Коун не сердится на него за вчерашнее, то, наверное, простит, если он отбросит неуклюжие словесные экивоки, казавшиеся ему препятствием для нормального общения.

– Вы можете задавать любые вопросы, – сказал он, – не боясь обидеть меня.

В ответ на личное обращение у Коун шерсть встала дыбом, но ответила она сразу:

– Запрашивается информация относительно других живых существ, знакомых вам по личному опыту, у которых имеются те же проблемы, что у нас на Гоглеске. Особый интерес проявляется к тем существам, которые эти проблемы уже решили.

Гоглесканская целительница тоже немного сбилась с обезличенного стиля. Конвей был восхищен тем мужеством, с которым она преодолевала привычку всей жизни. Увы, беда была в том, что он не располагал сведениями, которых просила у него Коун.

Чтобы выкроить время на обдумывание, Конвей не стал прямо отвечать на вопрос Коун, а начал с рассказа о наиболее экзотичных обитателях Галактической Федерации. При этом он описывал их исключительно как пациентов, которых ему довелось лечить или оперировать по поводу бесчисленного множества всяческих хворей. Он пытался подарить Коун надежду, но понимал, что всего-навсего излагает истории болезни и рассказывает о методах лечения различных существ коллеге-целительнице, которая не способна при всем желании прикоснуться к своему пациенту. Конвей всегда считал, что не имеет права лгать своим больным словом, делом или бездействием. Не хотел он лгать и другому врачу.

– Однако, – продолжал он, – насколько я могу судить по собственному опыту, – проблема, причиняющая страдания вашему народу, уникальна. Если бы с подобным случаем медикам пришлось столкнуться ранее, он был бы скрупулезно изучен и описан в литературе, и с ним бы непременно ознакомили персонал нашего межвидового госпиталя.

Мне очень жаль, – сказал Конвей, – но я могу предложить единственный выход: постараться как можно более глубоко и тщательно изучить проблему Гоглеска самостоятельно в сотрудничестве с существом, которое является одновременно и пациентом, и целительницей, – с вами.

Ожидая от Коун ответа, Конвей услышал, как у него за спиной нервно зашаркал ногами Вейнрайт. Правда, лейтенант не проронил ни слова.

– Сотрудничество возможно и желательно, – наконец изрекла гоглесканка. – Но не тесное сотрудничество.

Конвей облегченно выдохнул.

– В помещении базы, – сообщил он, – имеется комната, предназначенная для размещения и изучения местной фауны в условиях минимального ограничения передвижения. В целях защиты наблюдателей это помещение разделено невидимой, но очень прочной перегородкой. Возможно ли осуществление непосредственного приближения с целью физического обследования при таких условиях?

– Если прочность невидимой перегородки будет убедительно продемонстрирована, – осторожно отозвалась гоглесканка, – непосредственное приближение возможно.

Вейнрайт выразительно кашлянул.

– Прошу прощения, доктор, – сказал он, – дело в том, что помещение, о котором вы говорите, до сих пор не использовалось, и я там хранил запасные аккумуляторы. Дайте мне минут двадцать, и я там наведу порядок.

Коун и Конвей медленно тронулись в обход одного из куполов базы в сопровождении Вейнрайта. По пути лейтенант объяснил гоглесканке, что помещение, о котором идет речь, оборудовано запасным выходом, позволяющим животным возвращаться на волю сразу же после обследования. Конвей заверил Коун, что насильно ее удерживать никто не собирается и она в любое время вольна прервать как разговор, так и обследование.

Конвей намеревался попытаться найти какое-нибудь объяснение поведению гоглесканцев за счет самого тщательного исследования физиологии представительницы этого вида. Особое внимание ему хотелось уделить изучению структур области черепа, поскольку прежде он с подобными структурами не встречался. Ему казалось, что именно этот путь обследования может дать наиболее плодотворные результаты. Но Конвею не хотелось причинять Коун никаких травм – ни физических, ни психологических.

– Ожидаются некоторые неудобства, – заключила гоглесканка.

Для того чтобы заверить Коун в том, что все будет хорошо, Конвей вошел в помещение первым, и, покуда гоглесканка смотрела на него, стоя у запасного выхода, он продемонстрировал ей с помощью собственных кулаков и ступней, насколько прочна прозрачная разделительная перегородка. Указав на Потолок, Конвей вкратце объяснил целительнице назначение коммуникатора, устройства гравитационной иммобилизации и различных манипуляторов. При этом он подчеркнул, что вся эта техника будет использована исключительно с дозволения Коун.

Затем Конвей удалился на другую половину комнаты через небольшую дверь в прозрачной перегородке. Края двери были обведены белой краской. Он решил дать гоглесканке время свыкнуться с обстановкой.

Вейнрайт уже успел унести аккумуляторные ячейки и притащил трехмерный проектор, содержавший все записи, сделанные днем раньше, а также основную информацию по предыдущим процедурам первого контакта с представителями других видов. К аппаратуре лейтенант присовокупил все медицинское оборудование Конвея.

– Я буду за стенкой у монитора, проведу запись, – сказал Вейнрайт. И, задержавшись в дверном проеме, добавил:

– Ознакомительные записи Коун уже видела, но я подумал, что вам, может быть, захочется еще раз показать ей пятиминутный сюжет о Главном Госпитале Сектора. Если понадобится что-нибудь еще, дайте мне знать, доктор.

Конвей и Коун остались наедине, разделенные тонкой непроницаемой прозрачной перегородкой и расстоянием в три метра. Слишком далеко.

Конвей прикоснулся ладонью к прозрачной стенке на уровне своего пояса и сказал:

– Прошу подойти как можно ближе и попытаться прикоснуться манипуляторным выростом к своей стороне перегородки. Спешить не нужно. Цель состоит в том, чтобы дать вам привыкнуть к непосредственной близости со мной без реального физического контакта...

Конвей продолжал произносить успокаивающие речи. Коун подходила все ближе и ближе и, наконец, несколько раз подряд боязливо приблизившись к перегородке почти вплотную и вновь в испуге отступив, решилась осторожно коснуться прозрачной стенки пучком гибких игл напротив ладони Конвея. Свободной рукой Конвей медленно поднял сканер и прижал его к перегородке на уровне головы гоглесканки. Он ни о чем не просил ФОКТ, но Коун сама наклонила голову как можно ближе к прозрачной преграде.

– Великолепно! – обрадовался Конвей и, настроив сканер, сказал:

– В физиологическом строении гоглесканцев существуют особенности, с которыми мне прежде сталкиваться не доводилось, однако в целом по строению организма ваш вид сходен со многими теплокровными кислорододышащими существами. Различия наблюдаются в основном в области черепа. Именно ее предпочтительно исследовать наиболее внимательно и найти объяснение наличию ряда структур, причем эти объяснения могут оказаться отличными от чисто физических.

Если сформулировать задачу вкратце, – продолхал Конвей, – мы обследуем практически здоровое существо, которое периодически ведет себя аномально. Если мы предположим, что картина поведения гоглесканцев сложилась в результате сочетания факторов окружающей среды и эволюции, нам следует начать с разговора о вашей истории.

Он дал Коун несколько мгновений для осмысления сказанного, после чего продолжал:

– Лейтенант Вейнрайт, утверждающий, что он – неплохой археолог-любитель, рассказал мне о том, что со времен появления на Гоглеске ваших нецивилизованных предков на вашей планете не происходило никаких серьезных природных катаклизмов. Не отмечалось ни изменения орбиты вращения, ни выраженной сейсмической активности, ни обледенений, ни сильных колебаний климата. Все это указывает на то, что характер поведения гоглесканцев, в настоящее время тормозящий прогресс цивилизации, развился в ответ на угрозу со стороны внешних врагов в незапамятные времена. Что это за враги или что это были за враги?

– У нас нет врагов в природе, – поспешно ответила Коун. – Никто не угрожает нам на Гоглеске, кроме нас самих.

А вот в это Конвею верилось с трудом. Он передвинул сканер к одному из жал, укрытых шерстью, обнаружил под ним мешочек с ядом и спроецировал увеличенное изображение на экран монитора, чтобы его получше рассмотрела Коун.

– Это, – сказал Конвей, – мощное средство защиты или нападения, которым вас снабдила природа. Без веской причины оно не появилось бы. Существуют ли какие-либо воспоминания, письменные или устные сведения о каком-нибудь злобном хищнике, от которого приходилось защищаться столь смертоносным оружием?

Гоглесканка вновь ответила «нет», однако Конвей обратился за помощью к Вейнрайту, чтобы тот рассказал гоглесканке о местных ископаемых. Отозвавшись, Вейнрайт сообщил Конвею, что Коун несколько раз видела останки местных ископаемых, но не знала, что эти зверюги представляли собой при жизни, и вообще не придавала им никакого значения. Население Гоглеска вообще не имело такой научной дисциплины, как археология. Но теперь, когда он разъяснил Коун, что означают странные отпечатки на камнях и кое-какие странные окаменелости, Вейнрайт полагал, что гоглесканская целительница запросто может стать матерью этой науки на Гоглеске.

– Случалось ли вам видеть страшные сны об этом звере? – поинтересовался Конвей, не отрывая глаз от дисплея сканера.

– Он виделся только в детских фантазиях, – настолько торопливо отозвалась Коун, что Конвею показалось, что она жаждет сменить тему беседы. – Сознание взрослых они тревожат редко.

– Но когда они все-таки вам мерещатся, – не отступал Конвей, – какими вы их видите? Как они выглядят?

Последовала пауза длиной в минуту, не меньше. В течение нее Конвей старательно обследовал сканером внушительный пучок мышц, окольцовывавших мешочек с ядом и основания жал. Он явно коснулся болезненной темы и ждал крайне важного для себя ответа.

Однако ответ его разочаровал. После такого ответа возникало множество новых вопросов.

– Это существо не имеет четкой физической формы, – отвечала ФОКТ. – Во сне возникает ощущение ужасной опасности, необъяснимой угрозы, исходящей от быстро передвигающегося, злобного существа, способного кусать, рвать на части и проглатывать свою жертву. Такие фантазии пугают детей, такие мысли тревожат взрослых. Дети могут дать выход своему страху и сбиться в кучку, потому что вместе им не так страшно, – но они не обладают достаточной физической силой, чтобы произвести большие разрушения. Взрослым же следует избавляться от этой дурной психологической привычки, и потому они стараются и умственно, и физически держаться поодаль друг от друга.

Конвей обескураженно уточнил:

– Следовательно, маленьким гоглесканцам можно соединяться при желании, а взрослым нельзя?

– Малышей удержать от этого трудно, – отвечала ФОКТ, – но им внушается, что это дурно, чтобы у них не сформировалась привычка, расстаться с которой в зрелом возрасте крайне тяжело. Я догадываюсь, что вы очень желали бы пронаблюдать за процессом соединения детей, который не повлек за собой разрушений. Однако пристальное наблюдение за соединением детей невозможно без того, чтобы не вызвать сильнейших психических потрясений у их родителей, а эти потрясения непременно спровоцируют непроизвольное соединение взрослых.

Конвей вздохнул. Коун опередила его – он ведь собирался попросить ее именно об этом. Он задал гоглесканке другой вопрос:

– Внешний вид представителей моего народа сколь-либо напоминает вам ваши детские фантазии?

– Нет, – отвечала Коун. – Но совершенное вами вчера тесное сближение, а в особенности – физический контакт с гоглесканцем произвели впечатление угрозы. Реакция и испускание сигнала тревоги были инстинктивными, логически необъяснимыми.

Конвей беспомощно проговорил:

– Если бы знали точно, достоверно о том, что лежит в основе этой видовой панической реакции, мы могли бы попытаться ликвидировать ее. Как же оно выглядит, это ваше страшилище?

Коун молчала так долго, что Вейнрайт не выдержал и решил вмешаться в разговор. Из коммуникатора сначала послышалось вежливое покашливание, а затем – голос лейтенанта:

– Нельзя ли заключить на основании приблизительных описаний и тех фактов, что это существо передвигалось быстро, нападало бесшумно, терзало и глотало свою жертву, что оно было большим летающим хищником?

Конвей, обдумывая эту версию, старательно изучал нервные волокна, связывающие тоненькие блестящие стебельки, лежавшие на макушке у Коун посреди жесткой шерсти. Стебельки соединялись с небольшой, сильно минерализованной долей головного мозга, лежавшей ближе к его центру.

– Найдены ли ископаемые останки такого существа? – проговорил Конвей, обращаясь к Вейнрайту. – Нет ли такой вероятности, что история вражды к ним уходит в доисторические времена, когда предки ФОКТ обитали в океане? Тогда это мог быть не летающий хищник, а морской.

Коммуникатор несколько мгновения молчал. Затем Вейнрайт ответил:

– Я производил раскопки в нескольких местах, доктор, но никаких следов крупных летающих животных не обнаружил. Но если говорить о тех временах, когда вся гоглесканская живность обитала в океане, то действительно там должны были попадаться весьма внушительные экземпляры. В двадцати милях к югу отсюда отмечается сравнительно недавнее поднятие океанического дна – недавнее по геологическим меркам, естественно. Я произвел там глубокое зондирование почвы, богатой ископаемыми останками, и собирался прокрутить полученные данные на компьютере, как только выдастся пара-тройка свободных часов. Картина получилась весьма странная. Большинство ископаемых скелетов либо повреждены, либо страдают неполнотой.

– Повреждения вызваны сейсмической активностью, на ваш взгляд? – поинтересовался Конвей.

– Не исключено, – не слишком уверенно ответил лейтенант. – Но я бы все же предположил, что повреждения произведены не так уж давно. Видеозапись у меня в комнате, доктор. Может быть, стоит принести ее? Может быть, это мне картина кажется странной, а у нашего друга Коун она смогла бы, вероятно, всколыхнуть расовую память?

– Да, пожалуйста, принесите, – попросил Вейнрайта Конвей, а Коун сказал:

– Если эти воспоминания для вас не слишком мучительны, не могли бы вы сказать мне, сколько раз вам случалось соединяться с вашими взрослыми сородичами перед лицом реальной или воображаемой угрозы? И не могли бы вы описать физические, эмоциональные и психологические ощущения, предшествующие соединению, сопутствующие ему и наступающие после него? Мне бы не хотелось причинять вам боль, но этот процесс крайне важно изучить и понять для того, чтобы найти выход из сложившейся ситуации.

Коун явно нелегко давались воспоминания, но она изо всех сил старалась помочь Конвею. Она рассказала землянину о том, что до вчерашнего случая ей доводилось трижды участвовать в соединениях. Последовательность событий, по словам гоглесканки, была такова: несчастный случай, сильное изумление или испуг вынуждали гоглесканца испускать клич тревоги, на который сбегались сородичи, находящиеся в пределах слышимости, и впадали в такое же эмоциональное состояние. Если что-то угрожало одному гоглесканцу, следовательно, угроза распространялась на всех остальных и вынуждала их реагировать, соединяться и бороться с угрозой. Коун показала Конвею орган, которым гоглесканцы испускали клич тревоги, – им оказалась мембрана, способная вибрировать независимо от органов дыхания.

У Конвея мелькнула мысль о том, что эта мембрана под водой наверняка действовала бы еще более эффективно, но он слишком внимательно слушал Коун и прерывать ее не стал.

Коун продолжала рассказ. Она говорила о том, что, сцепившись между собой шерстью, гоглесканцы сразу чувствуют себя более защищенными и в самом начале соединения, когда их не так много, испытывают волнующие, приятные чувства, связанные с объединением разумов. Однако это ощущение быстро проходит по мере того как друг с другом соединяется все больше и больше гоглесканцев. Мыслительные процессы все более и более затрудняются, спутываются, и в конце концов всеми овладевает одна-единственная довлеющая потребность защитить слившуюся воедино толпу за счет разрушения всего, что попадается на ее пути. На этой стадии соединения связное индивидуальное мышление было невозможно.

– Когда угроза ликвидирована, – продолжала свою печальную повесть Коун, – или когда инцидент, спровоцировавший угрозу, исчерпан и плохо соображающей толпе становится ясно, что никакой угрозы уже нет и в помине, толпа медленно распадается. Некоторое время отдельные гоглесканцы ощущают одурманенность, сильное утомление и стыд за те разрушения, которые произвели. Для того, чтобы выжить как разумный вид, гоглесканец должен стремиться к одиночеству, – заключила Коун.

Конвей молчал. Он пытался привыкнуть к догадке о том, что гоглесканцы обладают даром телепатии.

Глава 8

Гоглесканская телепатия явно имела ограничения, поскольку клич тревоги издавался отнюдь не мысленно, а очень даже громко. Следовательно, здешняя телепатия была контактной. Конвей думал о тонких стебельках, спрятанных в гуще шерсти на макушке у Коун. Стебельков было восемь – гораздо больше, чем требовалось для контакта между существами, сбившимися в плотную группировку.

Оказалось, что он, забывшись, излагал свои размышления вслух. Коун решительно заявила, что такой контакт с другим гоглесканцем крайне болезнен и что стебельки при соединении ее сородичей в толпу ложатся рядом, но непосредственно не соединяются. Вероятно, стебельки представляли собой органические принимающие и передающие антенны, действовавшие за счет обычной индукции.

Телепатических рас в Галактике насчитывалось несколько, но у их представителей телепатические органы работали только для общения между собой. С существами иных видов телепаты общались крайне редко, поскольку крайне редко совпадала частота телепатических сигналов у жителей разных планет. Конвею несколько раз случалось иметь дело с проективными телепатами. Высказывалось такое предположение, будто бы земляне некогда тоже были наделены этим даром в латентной форме, но почему-то в процессе эволюции от него отказались. Во время общения с проективными телепатами Конвей видел какие-то образы, но эти видения всегда носили кратковременный характер и сопровождались неприятными психологическими ощущениями. Существовала, кстати, еще одна теория, согласно которой существа, располагавшие устной речью и письмом, гораздо быстрее продвигались по пути прогресса в технической области.

Гоглесканцы располагали и тем, и другим, однако по какой-то причине поезд их прогресса намертво прирос к рельсам.

– Достигнуто ли соглашение, – начал Конвей безлично и очень осторожно, поскольку собирался предложить гоглесканке нечто не слишком приятное, – относительно того, что соединение гоглесканцев, носящее исключительно инстинктивный характер в отсутствие реальной угрозы, лежит в основе вашей расовой проблемы? Понятно ли, что черепные стебельки, почти наверняка являющиеся механизмом, инициирующим соединение гоглесканцев в толпу и служащим для удержания их в этом состоянии, нуждаются в самом тщательном исследовании, а иначе проблема не будет решена? Однако визуального обследования недостаточно. Потребуется проведение тестов, предполагающих непосредственный контакт. Имеется в виду определение проводимости нервов, взятие крошечных количеств тканей для анализа и применение внешней стимуляции для подтверждения... Коун! Все эти тесты безболезненны!

Но, несмотря на его страстные заверения, гоглесканка явно была близка к панике.

– Я знаю, что целительницу пугает даже самая мысль о прикосновении к ней, – поспешно продолжал Конвей, торопливо обдумывая новый подход, прекрасный по своей простоте при условии полного отката от соображений личной безопасности. – Пугает, потому что существует инстинктивная реакция на всех и вся, способных представлять собой угрозу. Но если бы удалось доказать, что я не представляю никакой угрозы как на подсознательном, так и на сознательном уровне, то, вероятно, вы смогли бы избавиться от этой инстинктивной реакции. Я предлагаю...

Оказывается, вернулся Вейнрайт. Лейтенант стоял рядом с Конвеем и слушал, крепко сжав в руке видеокассету. Наконец он не выдержал и сдавленным голосом проговорил:

– Доктор, вы с ума сошли.

Испрашивать согласия Вейнрайта Конвею пришлось гораздо дольше, чем согласия Коун, но в конце концов Конвей таки добился своего. Вейнрайт принес из кладовой носилки. Конвей улегся на них, а лейтенант крепко-накрепко пристегнул его ремнями. Ремни были снабжены замками, которые Вейнрайт мог легко открыть с помощью дистанционного пульта. Вейнрайт и настоял на этом. Затем он перекатил носилки на ту половину комнаты, где разместилась Коун, и опустил их на высоту, удобную для работы гоглесканской целительницы – если бы та, конечно, решилась приблизиться к Конвею.

Идея у Конвея родилась такая: если он не мог произвести физическое обследование Коун, то пусть Коун обследует его – совершенно беспомощного и не способного на сколь-либо угрожающее поведение. По мнению Конвея, так можно было подготовить Коун к моменту, когда настанет черед землянина обследовать гоглесканку. Однако, как вскоре стало ясно, ждать этого момента следовало долго.

Коун довольно-таки смело приблизилась к Конвею, взяла сканер и начала работать прибором под его руководством. Но прикасался к Конвею инструмент, а не сама гоглесканка. Конвей лежал на носилках неподвижно, только водил глазами, следя за пугливыми движениями Коун и лейтенанта, занятого проецированием изображения на экран монитора.

Но вдруг Конвей ощутил прикосновение – столь легкое, словно его руки коснулось перышко и тут же упорхнуло. Мгновение – и прикосновение повторилось, став на этот раз более уверенным.

Конвей замер, он старался даже глазами не шевелить, чтобы не спугнуть Коун, поэтому видел ее только боковым зрением. Жесткая гоглесканская шерсть и три манипулятора Коун, в одном из которых она держала сканер, переместились к его голове. Конвей вновь ощутил легкое прикосновение – на этот раз в области височной артерии. Затем кончик манипулятора принялся осторожно скользить по завиткам ушной раковины.

Неожиданно Коун резко отстранилась, и ее мембрана издала приглушенный клич тревоги.

Конвей думал о том, каких сил стоила Коун борьба с инстинктом, заложенным веками, о том, как отважна маленькая гоглесканка, – ведь она все-таки решилась прикоснуться к нему. Конвей восхищался ею и ощущал глубочайшее сострадание ко всему ее народу. Чувства его были столь сильны, что на некоторое время он лишился дара речи.

– Приносятся извинения за нанесение психологической травмы, – наконец выговорил Конвей. – Но это пройдет при повторении контакта. Однако звуковой сигнал тревоги вырабатывается, невзирая на то, что вы прекрасно знаете, что я не имею ни желания, ни способности угрожать вам. С вашего согласия запасный выход этого помещения может быть закрыт, дабы ваши сородичи, находящиеся в зоне слышимости, не подумали, что вам грозит опасность и не явились сюда, чтобы соединиться с вами.

– Высказывается понимание, – без тени растерянности ответила Коун, – и согласие.

Лейтенант тем временем запустил видеозапись на большой экран монитора. Возникла картина плотной массы окаменелых останков, обнаруженных с помощью глубинного зондирования почвы. Вейнрайт поворачивал изображение под разными углами и снабдил его масштабной линейкой, чтобы у Конвея создалось впечатление об истинных размерах окаменелостей. Коун на экран внимания почти не обращала. Видимо, решил Конвей, представительнице вида, пребывавшего на столь примитивной стадии развития техники, крайне трудно было бы оценить суровую реальность, представленную в виде нескольких тонких линий на темном экране. Гораздо больше Коун интересовало трехмерное изображение организма Конвея. Гоглесканка решилась вновь приблизиться к нему.

А вот Конвей на экран смотрел с огромным интересом.

Он с него глаз не спускал, хотя на этот раз манипуляторы Коун осторожно раздвинули волосы у него на макушке. Обращаясь к Брейтвейту, Конвей сказал:

– У этих окаменелостей такой вид, будто они разодраны на части. Готов побиться об заклад, если дать вашему компьютеру команду реконструировать один из скелетов, а потом добавить к этой реконструкции данные, полученные при физиологическом обследовании Коун, то мы увидим вполне узнаваемого доисторического ФОКТ. Но что это за… овощ-переросток, который как бы висит посреди других окаменелостей?

Вейнрайт рассмеялся.

– Я, между прочим, очень надеялся, что на этот вопрос мне ответите вы, доктор. Эта штука напоминает деформированную розу без стебля, по краям лепестков которой растут не то шипы, не то зубы, и еще она жутко большая.

– Странная форма, – негромко проговорил Конвей, в то время как гогаесканка переключила свое внимание на его руку. – Будучи подвижным обитателем океана, это существо, по идее, должно было иметь плавники, а не конечности, но тут нет никаких признаков обтекаемости и даже осевой симметрии, и...

Конвей не договорил – ему пришлось ответить на вопрос Коун касательно волосков, росших у него на запястье. Кроме того, он решил еще сильнее воодушевить гоглесканку и предложил ей выполнить несложную хирургическую процедуру. Процедура заключалась в удалении части волосков и взятии тонкой иглой, соединенной со сканером, небольшого количества крови для анализа из капиллярной вены на запястье Конвея. Он заверил Коун в том, что процедура эта для него совершенно безболезненна и не принесет ему никакого вреда даже в том случае, если гоглесканка разместит иглу не слишком точно.

Конвей объяснил целительнице, что такие процедуры выполняются в Главном Госпитале Сектора каждый день в неисчислимом множестве при обследовании самых разнообразных пациентов. Он рассказал Коун о том, что последующий анализ проб крови позволяет врачам многое понять о состоянии больного, что в большинстве случаев именно результаты анализа крови служат руководством для назначения соответствующего курса лечения.

Конвей, уговаривая Коун, объяснил ей, что непосредственный контакт с ним при произведении этой процедуры у нее будет минимальным, так как она будет пользоваться сканером, тампоном, ножницами и шприцем. Не забыл он упомянуть и о том, что точно так же будет строиться процедура и в том случае, когда он – с разрешения гоглесканки, разумеется, – возьмет кровь для анализа у нее.

Пожалуй, Конвей все-таки поторопил события. Коун отшатнулась и начала пятиться и пятилась до тех пор, пока не прислонилась спиной к закрытой двери запасного выхода. Она постояла там некоторое время, шевеля вздыбленной шерстью, вновь ведя непримиримый бой со своими инстинктами, но в конце концов вновь медленно приблизилась к носилкам. Ожидая, когда гоглесканка заговорит, Конвей вернулся взглядом к экрану, на котором мало-помалу возникала удивительная по живости картина.

Лейтенант вывел на дисплей все сведения о ФОКТ вкупе с данными, собранными им ранее, о доисторической подводной растительности Гоглеска.

Ископаемые останки, реконструированные компьютером в виде несколько уменьшенных копий современных гоглесканцев, лежали поодиночке и небольшими группами посреди слегка покачивающихся водорослей, освещенные лучами солнца, проникавшими сквозь толщу морской воды, поверхность которой волновала легкая рябь. Вот только громадному, похожему на розу объекту, располагавшемуся в центре экрана, явно недоставало каких-то деталей. Воображение Конвея уже начало дорисовывать эти детали, когда Коун вдруг неожиданно обратилась к нему.

Гоглесканка по-прежнему не обращала никакого внимания на экран.

– А если бы этот тест был болезненным, – спросила Коун, – как выглядела бы процедура тогда? Не было ли бы предпочтительно в нынешних обстоятельствах вам произвести эту процедуру самостоятельно?

«Доверяй, но проверяй – вот у нее какой девиз, у этой Коун», – подумал Конвей, изо всех сил сдерживая смех.

– Если предполагается, что процедура может оказаться болезненной, – ответил он, – тогда берется немного содержимого из одного из флаконов с наклейкой в виде желтых и черных диагональных полосок. Это содержимое вводится иглой в место взятия пробы. Объем содержимого зависит от ожидаемой продолжительности и степени дискомфорта.

Во флаконе, – продолжал Конвей, – содержится вещество, являющееся обезболивающим для представителей моего вида. Кроме того, оно вызывает расслабление мышц. Но в данном случае в его применении необходимости нет.

Инструктируя Коун в том, как правильно произвести забор крови для анализа, Конвей пытался внушить гоглесканке, что эту процедуру всегда проще поручить выполнить кому-то другому, а не производить ее самолично. Он не стал упоминать о том, что, если бы хотел взять немного крови для анализа у Коун, для начала ему пришлось бы проверить, согласуется ли препарат во флаконе с черно-желтой этикеткой с метаболизмом ФОКТ, да и не только этот препарат, но и другие средства этого ряда из аптечки, которую Конвей захватил с собой. Если бы какое-то из этих средств оказалось подходящим и если бы у Конвея возникла возможность ввести его гоглесканке, он бы ее не только анестезировал, он бы ее хорошенько транквилизировал и тогда смог бы запросто взять для анализа не только кровь. «Расслабленные мышцы, – думал Конвей, вновь вернувшись взглядом к экрану, – какая это прелесть по сравнению с мышцами, сведенными спазмом!»

У крупного объекта в центре экрана недоставало симметрии и повторяемости структур, характерной для растений, – гораздо больше он напоминал надорванный и скомканный лист бумаги. Но если догадка Конвея была верна, получалось, что хищник обладал способностью принять такую форму. Конвей невольно поежился.

Яд гоглесканцев был смертоносен.

Конвей поспешил изложить Вейнрайту свои соображения.

– Ну-ка, скажите, как вам такая версия: ископаемые ФОКТ – это те существа, что погибли при первом нападении хищника. Некоторые из них соединены между собой, а это скорее всего указывает на то, что первоначально группа ФОКТ была более многочисленной. Этот групповой организм, состоявший из множества ФОКТ, то ли сам атаковал хищника в ответ, то ли защищался от него с помощью жал. Количество выпущенного яда вызвало у хищника тотальный мышечный спазм, и, умирая, он фактически свернулся узлом. Не мог бы ваш компьютер развязать этот узел?

Вейнрайт кивнул, и вскоре скрученная, изогнутая фигура в центре экрана начала постепенно разворачиваться, окруженная более бледными слоями изображения. «Это единственная разгадка, – думал Конвей. – Другой просто быть не может.» Время от времени он просил Вейнрайта показать изображение костного скелета хищного гиганта с увеличением и всякий раз убеждался, что его предположение верно. Однако размеры хищника были настолько велики, что его изображение то и дело расползалось за края экрана, и Вейнрайту приходилось его уменьшать.

– Все-таки похоже на птицу, – сказал Вейнрайт. – Части крыла очень хрупки. На самом деле эта тварь как бы представляет собой одно сплошное крыло.

– Это потому, что в ископаемых останках сохранились только кожа да кости, – пояснил Конвей. – Сухожилия и мягкие ткани, примыкавшие к костной структуре, почти целиком истлели. В тех участках, которые, согласно вашему предположению, являются крылом... Да, теперь и мне кажется, что это птица... Толщину крыла следует увеличить раз в пять-шесть. Но при такой структуре костей крыло должно было быть жестким. Я бы сказал, что оно скорее совершало не маховые движения, а быстро убиралось и вытягивалось и толкало хищника вперед с огромной скоростью. Кстати, на внутреннем крае крыло очень интересно расщеплено. Это напоминает мне турбину древних реактивных самолетов, вот только у этих турбин есть зубы...

Конвею пришлось прервать изложение своих предположений. Коун осторожно и растерянно водила иглой шприца по тыльной стороне его ладони. Впервые в жизни Конвей понял, что приходится переживать пациенту, попавшему в руки к практиканту.

– Форма сустава в основании крыла, – продолжал Конвей после того, как гоглесканка наконец нашла нужный кровеносный сосуд, – позволяет предположить, что устья на ведущей поверхности крыла раскрывались и закрывались во время плавания. Хищник пожирал все, что попадалось на его пути, а затем пища проталкивалась по двум пищеварительным каналам в желудок, расположенный вот в этом цилиндрическом расширенном участке средней линии. Кожные покровы на ведущей поверхности крыла были толще и, скорее всего, были ядонепроницаемыми, а желудок, по всей вероятности, был способен переваривать яд ФОКТ, несмотря на то, что при попадании в тело хищника через более мягкие участки кожного покрова яд был смертелен.

Единственный способ защиты от хищника для ФОКТ, – взволнованно продолжал Конвей, – заключался в том, чтобы встать на пути чудовища единой стеной. Лишь немногие из ФОКТ погибали за то время, пока сгруппированный организм окружал хищника со всех сторон и принимался жалить его до тех пор, пока он не погибал. Подтверждением правильности этого предположения служат неполные ископаемые останки ФОКТ. Но мне даже страшно подумать о том, что переживал групповой организм гоглесканцев, слитый воедино и ментально соединенный с гибнущими сородичами...

Конвей мысленно содрогнулся, представив всю глубину страданий гоглесканцев. Ведь все они вместе фактически умирали психологически, когда происходила гибель одного из их товарищей. А умирать таким образом им приходилось почти наверняка довольно часто, если нападения хищника носили регулярный характер. Что того хуже – еще до его нападения все ФОКТ знали о том, чем оно им грозит, знали из воспоминаний своих собратьев, уже переживших атаки хищников и уцелевших после них. В разуме ФОКТ хранилась память о страхе и боли психологической смерти.

Наконец Конвей постиг всю глубину, всю тяжесть расового психоза, которым страдало все население Гоглеска. Каждый по отдельности гоглесканцы ненавидели соединение, страшились его, боялись и избегали любого тесного физического контакта или совместной деятельности, которые могли бы спровоцировать соединение. В подсознании гоглесканцев соединение запечатлелось как переживание памятной боли – боли, преодолеть которую можно было только за счет слепой ярости берсеркеров, которая, в свою очередь, лишала ФОКТ способности обдумывать и контролировать свои действия. Вероятно, страх гоглесканцев перед этим конкретным хищником был настолько всеобъемлющ, что, хотя их давний враг уже либо вымер, либо по-прежнему обитал только в океане, они не могли ни забыть о нем, ни разработать более щадящий для самих себя способ самозащиты.

А главная беда заключалась в том, что механизм самозащиты у гоглесканцев был настолько гиперчувствительным, что даже после того, как миновали тысячелетия с тех пор, когда он был действительно необходим, этот механизм неизменно включался как в ответ на реальную угрозу, так и на потенциальную и даже мнимую.

Коун наконец завершила процесс взятия у Конвея крови на анализ. Тыльная сторона его ладони вспухла и стала похожа на подушечку для булавок, но он все-таки наговорил гоглесканке кучу комплиментов на предмет того, как замечательно она выполнила свою первую межвидовую хирургическую процедуру, причем комплименты были вполне искренними. Коун занялась перенесением крови Конвея из шприца в стерильную пробирку, а Конвей вновь посмотрел на экран.

Теперь изображение хищника окончательно развернулось, и лейтенант уменьшил его, дабы оно не уходило за края экрана. Вейнрайт вдобавок не поленился и ввел в компьютер сведения о предполагаемых окраске, способе передвижения и синхронизированных движениях пасти и зубов хищника. Вот он задвигался посередине экрана – стремительная темно-серая жуткая фигура более восьмидесяти метров в поперечнике, то сжимавшаяся, то расширявшаяся, напоминавшая земного гигантского ската, всасывающего, терзающего и проглатывающего все, что попадалось на его пути.

Вот он был какой, ночной кошмар гоглесканцев из далекого доисторического прошлого, а фигурки реконструированных ископаемых ФОКТ выглядели рядом с ним всего лишь крошечными цветовыми пятнышками, расположившимся ближе к нижнему краю экрана.

– Вейнрайт, – торопливо проговорил Конвей, – уберите эту картинку немедленно!

Но он опоздал. Завершив работу, Коун обернулась к экрану и увидела трехмерное изображение движущегося и кажущегося живым монстра, который прежде обитал только у нее в подсознании. В небольшом помещении клич тревоги прозвучал оглушительно, душераздирающе.

Конвей проклинал собственную тупость, а пораженная паническим страхом гоглесканка металась по полу всего в нескольких футах от носилок. Покуда на экране демонстрировалось сочетание тонких линий, Коун к нему не проявляла ни малейшего интереса – просто у нее не было опыта, и она не могла оценить ту трехмерную реальность, которую они собой представляли. Но последнее компьютерное творение Вейнрайта оказалось чересчур реалистичным для того, чтобы любой гоглесканец, взглянув на него, не повредился рассудком.

Косматое тельце ФОКТ устремилось к Конвею, но проскочило мимо. Разноцветная шерсть Коун встала дыбом и дрожала, все четыре жала вытянулись во всю длину, из их кончиков сочился яд, вот только издаваемый гоглесканкой вопль вроде бы стал чуть-чуть потише. Конвей лежал, боясь пошевелиться, повести глазами, а гоглесканка отбежала от него, но вернулась вновь. Снижение уровня громкости клича тревоги означало, что Коун изо всех сил борется с инстинктом, и помочь ей в этой борьбе Конвей мог единственным способом: сохранять полную неподвижность. Краешком глаза он заметил, что гоглесканка остановилась совсем рядом с носилками. Одно из ее жал находилось всего в нескольких дюймах от щеки Конвея. Жесткая, стоявшая торчком шерсть касалась его одежды. Конвей чувствовал легкое дыхание Коун, ощущал еле заметный аромат перечной мяты – наверное, он исходил от тела целительницы. Коун вся тряслась – то ли от страха, вызванного картинкой на экране, то ли потому, что готовилась к нападению, – увы, точного ответа Конвей не знал.

«Если я не буду шевелиться, – в отчаянии уговаривал он себя, – я не буду представлять для нее угрозы». Но он прекрасно знал, что стоит только ему пошевелиться, и гоглесканка ужалит его – инстинктивно, бездумно. Однако в паническом поведении ФОКТ существовал еще один аспект, о котором Конвей забыл.

ФОКТ слепо атаковали врагов, но всякое существо, не представлявшее для них опасности и находившееся в непосредственной близости – как сейчас Конвей, – казалось им не недругом, а другом.

А при таких обстоятельствах друзья соединялись.

Конвей вдруг почувствовал, как жесткие шерстинки царапают его одежду, пытаются свиться с нитями ткани возле шеи, на плече. Жало все еще находилось в опасной близости от его щеки, но почему-то уже не казалось таким уж угрожающим. Конвей не пошевелился. А потом он увидел – ярко и отчетливо – всего-то в паре дюймов от собственных глаз один из тонких длинных стебельков, а через мгновение ощутил, как стебелек, легкий, как перышко, лег поперек его лба.

Конвей понимал, что гоглесканцы соединяются перед лицом опасности не только физически, но и умственно, но он вовсе не думал, что телепатическое соединение окажется успешнее физического.

Он ошибся.

Все началось с глубокого, разлитого покалывания под черепной коробкой. Не будь руки Конвея скованы ремнями, он бы непременно принялся пытаться прочистить уши. Затем на него навалилось смешение звуков, видений и ощущений, ему не принадлежавших. Примерно такие же чувства ему доводилось переживать не раз в госпитале, когда он становился реципиентом инопланетянских мнемограмм, однако тогда чужеродные впечатления носили упорядоченный, систематический характер. А теперь он чувствовал себя так, словно смотрел трехмерное шоу с сенсорным усилением, и при этом режим переключения каналов вышел из строя. Яркие, но хаотичные образы и впечатления становились все более интенсивными. Конвею хотелось закрыть глаза в надежде, что тогда они исчезнут, но он боялся закрыть глаза, боялся даже моргнуть.

Неожиданно картина видений застыла, чувства обострились, и на несколько секунд Конвей ощутил глубину и боль одиночества и интеллектуального отшельничества взрослого гоглесканца. Разум Коун поразил его широтой познаний и тонкостью. Конвей узнал о том, как она пользовалась своим разумом задолго до того, как на Гоглеск прибыл корабль Корпуса Мониторов и врач-землянин, понял, как страстно гоглесканская целительница сражалась с разрушительным для ее сознания инстинктом, которым ее и ее собратьев наделила эволюция.

Он был уверен, пребывая в сознании Коун, что ее разум не является сколь-либо исключительным по меркам ФОКТ. Между тем обмен этим высочайшим интеллектом гоглесканцы были вынуждены осуществлять с помощью заторможенной, обезличенной и страдающей неточностями устной речи. Истинное же интеллектуальное общение становилось возможным только в течение краткого промежутка времени после начала слияния, а затем наступало сущее умопомрачение и утрата какого бы то ни было интеллекта. Конвей не мог не восхищаться представительницей народа, столь глубоко погрязшего в болезненном индивидуализме.

«В мыслях, которыми мы обмениваемся, нет огрубления или утраты семантики».

На слова, возникшие в сознании у Конвея, наложились ощущения удовольствия, благодарности, любопытства.., и надежды.

«Процесс установления ментальной связи между вашими сородичами наверняка задействует область эндокринной системы, десенсибилизирующую все процессы в коре головного мозга – вероятно, с той целью, чтобы уменьшить боль страданий, пережитых в доисторические времена после соединений и в процессе нападения хищника. Но я не гоглесканец, поэтому десенсибилизирующий механизм у меня не срабатывает. Однако желательно неотложно произвести детальное исследование эндокринной системы, определить искомую железу, и если будет показано ее хирургическое удаление...»

Конвей слишком поздно понял, куда ведет нить его рассуждений и сколь обширные – а для Коун пугающие – хирургические ассоциации могли вызвать эти рассуждения. Адаптация к непосредственной близости и к физическому контакту с чужеземным существом и так уже стоила Коун чрезмерных усилий. Теперь Конвей мог совершенно определенно оценить степень этих усилий. Но сейчас разум Коун и разум Конвея слились воедино, и гоглесканка разделяла мысли и чувства человека, его опыт в лечении и совместной работе с всевозможными созданиями в стенах госпиталя. А в госпитале порой попадались такие жуткие твари, по сравнению с которыми жуткий хищник Гоглеска показался бы очаровательной домашней зверушкой.

Такого зрелища Коун вынести не могла, и ее клич тревоги, поутихший было за последние несколько минут, вновь набрал жуткую частоту и громкость. И все же это отважное маленькое создание не прерывало контакт, невзирая на страшные видения, передаваемые ей разумом Конвея по тонкому стебельку. Она страдала, и Конвей страдал вместе с ней.

Он пытался формулировать успокоительные мысли, пытался заставить разум гоглесканки и свой собственный сменить предмет размышлений. Он несколько раз моргнул, но продолжал лежать совершенно неподвижно. Он думал – вернее, надеялся, что так Коун будет продолжать воспринимать его в качестве объекта, не представляющего для нее опасности. Но то ли у него разыгралось воображение, то ли все-таки действительно наружность Коун внезапно изменилась?

Жесткая разноцветная шерсть вновь еще сильнее вздыбилась, ближайшее к Конвею жало вытянулось. На миг опытного медика охватил жуткий страх, почище страха самой Коун. Он понял, что может произойти в следующее мгновение.

– Нет! Не надо! – проговорил он настолько громко, насколько мог, не шевеля губами. Но мембрана гоглесканки, вибрируя, испускала звук такой мощи, что Вейнрайт не мог расслышать Конвея.

– Я открыл запасный выход, доктор! – проорал Вейнрайт в коммуникатор, ухитрившись перекрыть вопль Коун. – Сейчас открою замки на ремнях. Приготовились… быстрее, сматывайтесь оттуда!

– Опасности нет! – крикнул Конвой, но его голос потонул в обертонах клича тревоги, рвущего барабанные перепонки, и децибелах динамика коммуникатора. Он по-прежнему боялся пошевелиться, понимая, что, как только ремни спали с него, опасность появилась, и еще какая!

Он обрел потенциальную подвижность, он больше не был беспомощен, а стало быть, начал представлять собой угрозу для ФОКТ.

За миг до того, как стебелек покинул его лоб, Конвей понял, что Коун вовсе не жаждет ужалить его, но это не играло никакой роли – действия гоглесканки носили исключительно рефлекторный характер. В отчаянии Конвей скатился с носилок на пол и почувствовал, как жало ткнулось ему в плечо. Он зацепился лодыжкой за один из крепежных ремней, пытаясь уползти, и в это мгновение другое жало проткнуло его брюки и оцарапало голень. Конвей предпринял новую попытку отползти к запасному выходу, но ужаленную руку и ногу свело судорогой, и он лег на бок, не в силах двигаться. Лежал и смотрел на прозрачную перегородку. Руку и ногу жгло как огнем.

Мышцы шеи и в области лопатки скрутило спазмом, жжение от укуса в голень поднималось к животу. Конвей гадал, поражает ли яд и непроизвольную мускулатуру, в особенности – те мышцы, что заведовали сердцем и легкими. Если да, то жить ему оставалось недолго. Боль была настолько сильна, что мысль о смерти напугала Конвея не так сильно, как была бы должна. Он отчаянно пытался придумать, что же ему делать, пока он не потерял сознание.

– Вейнрайт... – еле шевеля губами, произнес Конвей.

Клич тревоги, издаваемый Коун, немного утих. Целительница больше не пыталась жалить человека – видимо, он перестал представлять для нее угрозу. Ощетинившаяся гоглесканка стояла в нескольких футах от Конвея, прижав жала к макушке. Сейчас она напоминала безобидный разноцветный стог сена. Конвей предпринял новую попытку.

– Вейнрайт, – произнес он медленно и мучительно, – желто-черный флакон. Инъекцию... Все, что там есть...

Но лейтенанта на другой половине комнаты не было. Дверь в перегородке оставалась закрытой. Может быть, Вейнрайт решил войти через запасный выход, чтобы вытащить Конвея, но обернуться и посмотреть, так ли это, у Конвея уже не было сил. Он вообще что-либо видел с трудом.

Прежде чем потерять сознание, Конвей успел заметить, как замигало освещение, и это ему кое-что сказало. «Большие затраты энергии, – успел подумать он, – для того, чтобы послать сигнал через гиперпространство».

Глава 9

«Похоже, меня подсоединили ко всем датчикам и мониторам в палате», – думал Конвей, разглядывая дисплеи с незнакомого для него угла зрения пациента. Он наслаждался тем, что мог вытянуть руки и ноги, что они больше не скручены кошмарным спазмом. Скосив глаза, он увидел парящего под потолком Приликлу. Рядом с его кроватью расположились Мерчисон и Нэйдрад, и все трое озабоченно смотрели на него. А между землянкой и кельгианкой расположился огромный глаз на длинном трубчатом щупальце. Этим глазом, как понял Конвей, за ним наблюдал Данальта. Конвей облизнул пересохшие губы.

– Что случилось? – спросил он.

– Этот вопрос, – отозвалась Мерчисон, – по идее, должен был прозвучать вторым по счету. А первый должен быть такой: «Где я?»

– Да знаю я, где я, черт побери! На медицинской палубе «Ргабвара». Только почему я до сих пор весь обвешан датчиками? Наверняка вы отлично видите, что все они показывают оптимальные показатели всех жизненно важных функций. Я хочу узнать, как я попал сюда.

Патофизиолог усмехнулась.

– Мышление и память у тебя, похоже, не пострадали, и ты ведешь себя вполне в своем духе – вспыльчив, как всегда. Но тебе надо отдохнуть. Гоглесканский яд нейтрализован, но, что бы там ни показывали приборы, отмечается выраженная физическая слабость и существует вероятность запоздалого шока в результате перенесенной психической травмы. Показан длительный покой – по крайней мере до возвращения в госпиталь – и самое тщательное обследование.

И, пожалуйста, не надейся, что тебе удастся напугать меня своим рангом Старшего врача и заставить разрешить тебе встать, – проворковала Мерчисон в то мгновение, когда Конвей открыл рот и собрался сказать нечто как раз на эту тему. – Вы у нас теперь пациент, а не врач, доктор.

– А теперь нам пора, – вмешался в разговор Приликла, – удалиться и дать тебе покой, в котором ты так нуждаешься, друг Конвей. Мы все ощущаем радость и облегчение по поводу твоего выздоровления, но, думаю, для тебя будет лучше, если мы уйдем, а друг Мерчисон останется и ответит на твои вопросы.

Приликла дополз по потолку к выходу, Нэйдрад пробурчала что-то непереводимое и последовала за эмпатом, а Данальта втянул длиннющее щупальце, преобразился в темно-зеленый комок и покатился за коллегами к двери.

Мерчисон принялась отсоединять ненужные биодатчики и отключать мониторы – бесшумно и гораздо более сосредоточенно, чем того требовала такая несложная работа.

– И все-таки что случилось? – негромко спросил Конвей. Ответа не последовало. – Этот яд… я ведь пытался завязаться в узел. Я просил Вейнрайта ввести мне анестетик-миорелаксант, но Вейнрайта не было. Потом вроде бы замигало освещение – он наверняка послал радиосигнал через гиперпространство. Но я никак не ожидал, что очнусь на «Ргабваре»...

«И что вообще очнусь», – мысленно добавил он.

Упорно не глядя на Конвея, Мерчисон объяснила ему, что корабль-неотложка производил проверку нового оборудования на расстоянии одного гиперпространственного скачка от Главного Госпиталя Сектора, и на борту присутствовала бригада медиков в полном составе. Узнав точные координаты Гоглеска по сигналу, посланному лейтенантом, капитан «Ргабвара» сумел быстро довести неотложку до планеты и быстро посадить корабль. Весь путь у «Ргабвара» занял четыре часа.

Добравшись до Конвея, коллеги обнаружили, что он упорно пытается завязаться в узел, однако мышечные спазмы уже в значительной степени были ослаблены за счет солидной дозы миорелаксанта ДМ-82, так что при попытках завязаться в узел Конвей, на счастье, не порвал мышц и сухожилий и не сломал ни единой кости. Ему сказочно повезло.

Конвей кивнул и проговорил:

– Стало быть, лейтенанту все-таки удалось вовремя впрыснуть мне миорелаксант. Все решали секунды, я бы так сказал.

Мерчисон покачала головой.

– ДМ-82 тебе ввела гоглесканка Коун. Чуть не отправила тебя на тот свет, а потом жизнь спасла! Все переживала потом, останешься ли ты в живых, причитала, пока мы люк не закрыли. Хорошеньких ты подружек заводишь, доктор.

– Представляю, каких титанических усилий ей стоил этот укол, – задумчиво проговорил Конвей. – Пожалуй, больших, чем мне, сложись все с точностью до наоборот. Скажи, насколько близко она подошла, когда вы несли меня к посадочной площадке?

Мерчисон на миг задумалась и ответила:

– Когда мы с пилотом, лейтенантом Хасламом, встретились с Вейнрайтом возле люка, она подошла метров на двадцать. Когда Нэйдрад, Приликла и Данальта вышли с носилками, она испугалась и отбежала примерно на такое же расстояние назад. Вейнрайт нам вкратце растолковал, что между вами произошло, поэтому мы старались не говорить и не делать ничего такого, что могло бы показаться Коун враждебным. Но, честно говоря, лично мне хотелось хорошенько заехать ей по тому месту, которое у нее заменяет gluteus maximus, за то, что она с тобой натворила. Очень может быть, что она просто боялась расплаты.

– Нет, – покачал головой Конвей. – Мне ее чувства знакомы, как никому, и я точно знаю, что она бы только приветствовала расплату.

Мерчисон сердито фыркнула, присела на краешек кровати Конвея, наклонилась и положила руки на подушку рядом с его плечами. Она перестала быть холодным, жестким профессионалом и превратилась в самую обычную женщину.

– Черт бы тебя побрал, Конвей, – сказала она дрожащим от волнения голосом, – ты ведь чуть было не убил себя.

Она порывисто обняла его, была готова поцеловать, но Конвей инстинктивно отстранился. Мерчисон выпрямилась, изумленно глядя на возлюбленного.

– Я... Что-то я нынче не в себе, – пробормотал Конвей. Он машинально произнес эту фразу, которой сотрудники госпиталя, как правило, оправдывались за нетипичное поведение.

– Ты хочешь сказать, – гневно нахмурилась Мерчисон, – что получил мнемограмму и что О'Мара отправил тебя на Гоглеск, не стерев ее? Ну и кто там сидит у тебя в голове? Тралтан? Мельфианин? Я точно знаю, что и те, и другие относятся к телу женщин-землянок, мягко говоря, отрицательно. Или ты сам попросил, чтобы тебя к отпуску наградили мнемограммой? Да уж, классный отпуск получился!

Конвей снова покачал головой.

– Нет никакой мнемограммы, и О'Мара тут ни при чем. У меня произошел близкий и очень интенсивный телепатический контакт с Коун. Это случилось неожиданно, непроизвольно, но… тип физиологической классификации ФОКТ обладает удивительными характеристиками поведения, включающими...

Конвей затараторил без умолку. Он рассказал Мерчисон все, что вызнал о положении дел на Гоглеске. О том, как стал очевидцем соединения гоглесканцев, повлекшего за собой жуткие разрушения в поселке, о своем общении с Коун – отдельной представительницей местной цивилизации. Будучи ведущим патофизиологом госпиталя, выше которого на иерархической лестнице стоял только великий Торннастор, Мерчисон непременно должна была заинтересоваться проблемой Гоглеска – Конвей не сомневался, что со временем так оно и будет. Но сейчас она просто не в состоянии была думать о чем-то еще, кроме того состояния, в котором застала Конвея несколько часов назад.

– Самое ужасное, – сказала Мерчисон, вымученно улыбнувшись, – это то, что ты никому не позволяешь близко подходить к тебе, если только кто-то не похож на разноцветный стог сена. Конечно, я понимаю, проще всего сослаться на головную боль.

Конвей улыбнулся в ответ.

– Вовсе нет. Телесный контакт может происходить в отсутствие соединения в любое время при условии, что он связан с целями продолжения рода. – С этими словами он нежно обнял шею Мерчисон и притянул ее к себе. – Попробуем еще раз?

– Пациент, вы еще слишком слабы, – отшутилась Мерчисон, не слишком пытаясь освободиться. Но она явно немного повеселела. Конвей зарылся пальцами в ее волосы и не отпускал. Их лица разделяло всего несколько дюймов. Мерчисон еле слышно прошептала:

– Ты мне прическу испортишь...

– Не переживай. Так ты гораздо больше похожа на желанный маленький стог сена...

Все было так хорошо, да и слабости Конвей особой не ощущал, но вдруг его начало колотить, как в ознобе, – это наступил предсказанный Мерчисон запоздалый шок. На Конвоя нахлынули воспоминания о том, что ему довелось пережить с Коун. Он вспомнил о жутких судорогах, понял, как близок был к смерти. Мерчисон крепко обняла его и не отпускала, пока не унялась дрожь и еще долго-долго потом.

Они оба знали: деликатный и все понимающий Приликла, находящийся в своей каюте двумя палубами выше, ощущает эмоциональное излучение всех существ на корабле. Эмпат никому не позволил бы помешать им до окончания процедуры восстановительной терапии.

* * *

Десять часов спустя – поскольку «Ргабвару» не было нужды устанавливать рекорды скорости на обратном пути – неотложка пришвартовалась у шлюза приемного покоя на сто третьем уровне. Старшая сестра Нэйдрад, помешанная на скрупулезном следовании инструкциям, упрямо настаивала на том, чтобы Конвея доставили в обсервационную палату на носилках. Конвей с не меньшим упрямством требовал, чтобы защитный колпак на носилках откинули и разрешили ему сидеть во время транспортировки, дабы успокоить тем самым взволнованную группу землян и инопланетян, ожидавших прибытия коллеги в приемном покое и переживавших за его здоровье. Мерчисон ушла, чтобы переговорить с Торннастором и отчитаться о проделанной работе, а Приликла полетел на большом расстоянии впереди носилок во избежание турбуленций эмоционального излучения, возникшего в непосредственной близости от Конвея.

Однако обследование в обсервационной палате заняло не больше часа, после чего коллеги подтвердили самодиагноз Конвея и согласились с ним в том, что физически он в полной форме.

А еще через час Конвей предстал перед майором О'Марой, которого физическое состояние Старшего врача интересовало меньше всего.

– Впечатления не похожи на те, что возникают у реципиента мнемограммы, – отметил О'Мара, когда Конвей поведал ему о происшествии с Коун. – Мнемографическая запись обычно содержит полную запись излучения мозга существа-донора, и, невзирая на всяческие психологические заморочки у реципиента, характеристики личности реципиента прослеживаются очень четко. Запись не подвержена изменениям. Именно поэтому она может быть стерта безо всяких отрицательных последствий для личности реципиента и состояния его психики. Но вы, доктор, пережили полный, взаимный обмен личностями с Коун, а это означает, что вы ассимилировали весьма значительный объем воспоминаний, чувств и мыслительных процессов в матрицу сознания Конвея. А Коун вы в свою очередь – да поможет ей Бог пережить это безумие – наградили уймой содержимого вашего мозга, причем в процессе обмена разумами обе стороны все происходящее осознавали и в итоге подверглись сопутствующим последствиям. На основании всего вышеизложенного я не вижу, каким способом можно было бы селективно удалить элементы сознания Коун из вашего разума, не навредив при этом вашей личности. Выражаясь терминами психологии, произошла взаимная ментальная подпитка.

Есть, правда, шанс, совсем ничтожный, – продолжал О'Мара ворчливо, – на то, что, если Коун удастся уговорить прилететь сюда и согласиться стать донором собственной мнемограммы, тогда можно было бы попытаться поколдовать с...

– Она не прилетит, – оборвал психолога Конвей.

– Судя по тому, что вы мне о ней рассказали, – вряд ли. – В голосе О'Мары появились сочувственные нотки. – А это означает, что вам придется свыкнуться со своим гоглесканским alter ego, Конвей. Ну и как оно вам? Тяжко?

Конвей покачал головой.

– Не страшнее мельфианской мнемограммы, вот только порой мне трудновато определить, кто из нас реагирует на конкретную ситуацию – я или Коун. Думаю, переживу без психологической помощи.

– Прекрасно, – сухо проговорил О'Мара и добавил:

– Вы опасаетесь, что лечение окажется тяжелее вашего нынешнего состояния, и, пожалуй, вы правы.

– Дело плохо, – решительно заявил Конвей. – Я имею в виду Гоглеск. Все население планеты отброшено назад на пути прогресса из-за расового условного рефлекса! Нам нужно что-то делать с этой самоубийственной проблемой!

– Вам придется что-то делать с этой проблемой, – уточнил О'Мара. – Наряду с другой работой, которую мы собираемся вам поручить. В конце концов, вы у нас Старший врач, лучше всех ознакомленный с положением дел на Гоглеске, так с какой же стати мне передавать это задание кому-то еще? Но мне бы хотелось задать вам один вопрос. Надеюсь, у вас хватило времени на размышления в промежутке между разрушением гоглесканских городов и принятием чуть ли не смертоносных укусов от вашей коллеги ФОКТ, чтобы решить для себя, желаете вы стажироваться на диагноста или нет? И еще... Обсудили ли вы возможные издержки вашей работы в этой должности с вашим… скажем так, личным патофизиологом?

Конвей кивнул:

– Обсудили, и я готов попробовать. Но вы говорили о какой-то другой работе. Не уверен, что я способен...

Главный психолог предостерегающе поднял руку:

– Безусловно, способны. И Старший врач Приликла, и патофизиолог Мерчисон заверили меня в том, что вы совершенно здоровы как физически, так и психологически. – Не спуская глаз со стыдливо зардевшегося Конвея, О'Мара добавил: – В подробности она не вдавалась, но сказала, что удовлетворена. У вас есть вопросы?

Конвей изможденно спросил:

– Что вы собираетесь мне поручить?

– Ряд заданий, – ответил O'Мapa. – С деталями ознакомитесь по видеозаписи, которую вам вручат в приемной. Кстати говоря, доктор, иного решения я от вас и не ожидал. Теперь вам придется столкнуться с еще большей ответственностью за поставленные вами диагнозы, принятые решения и назначенные курсы лечения, нежели та, к которой вы привыкли в свою бытность Старшим врачом. Еще сильнее, чем раньше, вам придется отвечать за ваших пациентов. Если вдруг что-то сорвется, вам, конечно, помогут, но пока вся ответственность ложится на вас и ваших подчиненных. Естественно, вы имеете право просить помощи и совета у коллег-диагностов и у других медиков любого уровня, но я буду доволен вами, да и вы – собой, только тогда, когда привыкнете обходиться безо всякой помощи.

Зная вас, доктор, – кисло добавил O'Мapa, – мне трудно сказать, кого из нас двоих вам будет труднее удовлетворить.

Конвей кивнул. Уже не впервые O'Мapa попрекал его за профессиональную гордыню и честолюбие. Но пока серьезных неприятностей Конвею удавалось избегать, поскольку в большинстве случаев он все-таки доказывал свою правоту. Прокашлявшись, он сказал:

– Я все понимаю. Но мне кажется, что ситуация на Гоглеске требует принятия срочных мер.

– Точно так же, как и положение, сложившееся в гериатрической палате для ФРОБ, – возразил майор. – Не говоря уже о срочной необходимости обустройства палаты для беременного Защитника Нерожденных и его будущего отпрыска, об обязанности вернуться к преподавательской работе и лекциям в хирургическом театре и еще уйме дел, которые ждут не дождутся, когда вы примените для их совершения свои уникальные способности. Некоторые из этих проблем назрели уже давным-давно, но, конечно, не много тысячелетий назад, как у ваших гоглесканских приятелей. Как будущему диагносту вам, кстати, и решать, как расставить приоритеты. По трезвом размышлении, естественно.

Конвей кивнул. Похоже, коммуникация его голосовых связок с мозгом несколько нарушилась из-за того, что мозг отчаянно пытался переварить поступившую информацию о таком количестве новых назначений. Конвей знал и о некоторых проблемах из тех, о которых упомянул Главный психолог, был знаком и с диагностами, работавшими над ними. Вдобавок по сети больничных сплетен бродили кошмарные слухи о множестве провалов сотрудников госпиталя как раз на этих самых фронтах. Теперь эти заморочки ложились на плечи Конвея, диагноста-стажера.

– Ну все, хватит тут сидеть и таращиться на меня, – буркнул O'Мapa. – Наверняка можете найти себе занятие поинтереснее.

Глава 10

Заседание оказалось несколько необычным для Конвея – в том смысле, что из присутствующих он был единственным медиком. Остальные, все без исключения, являлись офицерами Корпуса Мониторов, отвечавшими за различные вопросы эксплуатации и снабжения госпиталя. И еще в заседании участвовал майор Флетчер, капитан «Ргабвара». Еще более необычным было то, что Конвей, нацепивший отделанную золотым галуном нашивку и.о. диагноста, которая, по идее, должна была бы придать ему уверенность, никакой уверенности не испытывал и пребывал и в прямом, и в переносном смысле сам по себе.

Никакие мнемограммы не помогли бы ему решить данную проблему – оставалось полагаться на собственный опыт и на опыт майора Флетчера.

– Назрела насущная необходимость, – протокольным тоном начал Конвей, – создать условия для размещения, снабжения питанием и установки медицинской аппаратуры беременного существа с кодом физиологической классификации ФСОЖ, больше известного нам под названием Защитника Нерожденных. Существо это крайне опасно, в зрелом возрасте неразумно и на своей родной планете подвергается непрерывным нападениям с момента рождения до самой смерти. Как правило, смерть вызывают щупальца и зубы последнего отпрыска. Капитан, если вы будете так добры...

Флетчер нажал на несколько кнопок небольшого пульта. Загорелся демонстрационный экран, на котором возникло изображение взрослого Защитника, которому была оказана помощь во время одной из спасательных операций «Ргабвара». Затем последовали сведения о других ФСОЖ, собранные на их родной планете. Созерцание того, как острющие зубы Защитника и его разлетавшиеся в разные стороны щупальца кусают и колотят по внутренней обшивке неотложки, вызвало у участников заседания недоверчивое хмыканье.

– Как видите, – снова взял слово Конвей, – ФСОЖ – крупное, невероятно сильное кислорододышащее существо с дырчатым панцирем, из которого растут четыре тяжелых щупальца, хвост и голова. Щупальца и хвост снабжены большими костистыми наконечниками, напоминающими органические булавы. Главными отличительными особенностями головы ФСОЖ являются запавшие и надежно защищенные глаза и челюсти. Вы видите также, что четыре короткие ноги, расположенные в нижней части панциря, заканчиваются костяными шпорами, из-за которых ноги становятся дополнительным оружием защиты. Все эти средства самообороны крайне необходимы ФСОЖ на их родной планете.

Детеныши ФСОЖ остаются в матке до тех пор, пока их физическое развитие не достигает той стадии, когда они становятся способны выжить в невероятно суровой внешней среде. На эмбриональной стадии детеныши обладают телепатией. Однако этот аспект проблемы не относится к вашей сфере деятельности.

Постоянный дикарский конфликт составляет столь жизненно важную часть жизни ФСОЖ, – продолжал Конвей, – что в отсутствие такового конфликта они заболевают и умирают. Именно поэтому вопрос подготовки палаты для представителя этого вида гораздо более сложен, чем все проблемы такого рода, которые вам приходилось решать ранее. Палату следует основательно укрепить. Присутствующий здесь капитан Флетчер может рассказать вам о физической силе и подвижности ФСОЖ, и если вам покажется, что его рассказ изобилует преувеличениями, поверьте мне, это не так. Грузовой отсек на «Ргабваре» пришлось целиком реставрировать после того, как ФСОЖ провел в нем одиннадцать часов пути до госпиталя.

– Мою берцовую кость тоже пришлось реставрировать, – сухо добавил Флетчер.

Конвей собрался продолжить свое вступительное слово, но его вновь прервали. Полковник Хардин, Главный диетолог госпиталя, сказал:

– У меня такое впечатление, что ваш ФСОЖ добывает себе пропитание охотой, доктор. А вы должны не забывать о том, что в госпитале пациентов живой пищей не обеспечивают никогда и кормят исключительно синтезированными животными тканями или привозными растениями, которых мы не можем здесь синтезировать. Некоторые из поедаемых в пределах Федерации животных весьма напоминают других ее разумных обитателей, многие из которых находят поедание нерастительной пищи отвратительным и...

– Нет проблем, полковник, – не дал диетологу договорить Конвей. – ФСОЖ едят все, что угодно. Наша главная головная боль – это обустройство помещения, которое должно больше походить на камеру пыток, чем на больничную палату.

– Просветят ли нас относительно цели данного проекта? – осведомился офицер, которого Конвей видел впервые. На рукаве у него красовались нашивки Эксплуатационного отдела и знаки различия майора. Улыбнувшись, он добавил:

– Это послужило бы для нас руководством при проектировании палаты, и к тому же мы могли бы удовлетворить наше любопытство.

– Работа не засекречена, – отвечал Конвей, – и единственная причина, по которой мне бы не хотелось предавать ее широкой огласке, состоит в том, что мы можем обмануться во всех наших ожиданиях. Если это произойдет, то вызовет исключительно личные переживания, учитывая тот факт, что возглавлять этот проект поручено мне.

В организме каждого взрослого представителя этого вида, – продолжал Конвей, – постоянно происходят зачатия. Наши намерения заключаются в том, чтобы тщательно изучить этот процесс и предпринять попытку подавить действие механизма, разрушающего разумные, обеспечивающие телепатическую деятельность участки мозга эмбриона до его рождения. Если бы удалось сохранить вменяемость и телепатические способности новорожденного ФСОЖ, со временем он смог бы телепатически общаться со своим собственным зародышем. Тогда, вероятно, между ними установилась бы тесная связь, которая не позволила бы им в последующем вредить друг другу. Кроме того, мы попытаемся снизить степень жестокости окружающей среды, к которой привыкли ФСОЖ, и попробуем стимулировать – скорее медикаментозно, нежели физически, – секреторное выделение, сопутствующее агрессивности. Таким образом, ФСОЖ постепенно отвыкнут от привычки убивать и пожирать все, что попадается им на глаза. Полученные нами результаты, как мы надеемся, помогут ФСОЖ в выживании на родине и дадут им возможность выбраться из эволюционного капкана, попав в который они лишились всякой возможности превращения в цивилизованную нацию.

«У них так много общего с гоглесканцами», – подумал Конвей и, улыбнувшись, добавил:

– Но это – только одна из моих проблем. Другая состоит в том, чтобы удостовериться: до конца ли вы понимаете те задачи, которые стоят перед вами.

Последовала долгая и (местами) жаркая дискуссия, к концу которой все присутствующие уразумели, какие перед ними стоят задачи, и поняли, что срочность их решения – весьма немаловажный фактор. Плененного Защитника Нерожденных нельзя было долго держать в старой обсервационной палате для тралтанов на двести втором уровне, где двое инженеров-эксплуатационников ФРОБ по очереди колотили его железными прутьями. Эти двое худлариан, невзирая на колоссальную физическую силу и устрашающую внешность, в душе были большими добряками, и порученная им работа, хоть их и непрерывно убеждали в том, что она направлена исключительно на благо ФСОЖ, приносила худларианам множество огорчений.

«У всех свои проблемы», – мысленно вздохнул Конвей. Свою, самую насущную – то бишь голод – он ликвидировал довольно быстро и легко.

Он нарочно пошел в столовую к тому времени, когда там обедала бригада медиков «Ргабвара» – прежде всего потому, что хотел повидаться с Мерчисон, и нашел ее в компании с Нэйдрад, Приликлой и Данальтой за столиком, сконструированным для мельфиан-ЭЛНТ. Патофизиолог молчала, пока Конвей заказывал себе еду – огромную отбивную с двойным гарниром.

– Нет, ты явно не в своей тарелке, – заключила Мерчисон, завистливо глядя на объемистую порцию, – либо твои alter ego – не вегетарианцы. Между прочим, от синтетической еды тоже толстеют, знаешь? И почему только у тебя не отрастает пузо, как у беременной крепеллианки?

– Тут все дело в моем психологическом отношении к еде, – усмехнулся Конвей, принявшись за массированную хирургическую операцию отбивной. – Пища – это ведь всего-навсего топливо, которое надо сжечь. Вам всем должно быть понятно, что я, потребляя здешнюю еду, особого наслаждения не испытываю.

Нэйдрад издала непереводимый кельгианский звук и продолжала есть. Приликла тихо порхал над столом, а Данальта увлеченно отращивал пару мельфианских конечностей, причем остальная часть его тела превратилась в зеленую пирамидку с глазом на вершине.

– Я – это я, – сказал Конвей Мерчисон. – С небольшой примесью гоглесканца-ФОКТ. Помимо прочих заданий, мне поручили пациента ФСОЖ, Защитника Нерожденных, и именно о нем мне хотелось бы с тобой поговорить. Я временно исполняю обязанности диагноста, несу полную ответственность за лечение больных и имею право просить любой помощи и советов. Помощь мне нужна дозарезу, но пока не понимаю, какая именно. Не хотелось бы мне донимать и других диагностов. И уж конечно, не хотелось бы дергать Главного диагноста Отделения Патофизиологии. Посему мне хотелось бы использовать обходной маневр и связаться с Торннастором через тебя, его главную заместительницу, чтобы получить столь важные для меня советы.

Несколько мгновений Мерчисон молча созерцала процесс заправки Конвея «топливом», после чего серьезно проговорила:

– Никакие обходные маневры с Торннастором не нужны. Он просто жаждет поучаствовать в работе с Защитником Нерожденных. Во главе этого проекта поставили бы его, если бы не твое звание Старшего врача и тот факт, что ты был первым, кому довелось столкнуться с этим чудищем. Кроме того, ты стажируешься на диагноста. Торни будет только рад оказать тебе любую помощь.

А вот если ты не обратишься к нему за советом, – улыбнулась Мерчисон, – наш Главный патофизиолог просто растопчет тебя всеми своими шестью тяжеленными ножищами.

– Мне бы тоже хотелось помочь тебе, друг Конвей, – вступил в разговор Приликла. – Однако, учитывая солидную мышечную массу пациента, моя помощь может быть только дистанционной.

– И мне бы тоже хотелось помочь, – заявил Данальта.

– А я, – буркнула Нэйдрад, оторвав взгляд от тарелки с зеленоватой мешаниной, столь лакомой для вкусовых рецепторов кельгиан, – буду продолжать делать то, что мне велят.

Конвей рассмеялся.

– Спасибо вам, друзья, – поблагодарил он коллег и добавил, обратившись к Мерчисон:

– Схожу с тобой в Отделение Патофизиологии, потолкую с Торннастором. Между прочим, не так уж я и заносчив. И если мне удастся обмолвиться о гоглесканской проблеме, и о палате для престарелых ФРОБ, и еще о всякой всячине, которую мне...

– Торннастора, – уверенно проговорила Мерчисон, – интересует все. И он готов сунуть свой безразмерный обонятельный орган во все на свете.

После встречи с заведующим Отделением Патофизиологии Конвей значительно приободрился. А встреча продлилась до самого окончания рабочего дня, поскольку периоды бодрствования и сна у тралтанов гораздо дольше, чем у людей. Торннастор был самым заядлым сплетником в госпитале. Казалось, его рты никогда не закрываются. Между тем он был первоклассным специалистом, и всему тому, что он знал о патофизиологии всевозможных инопланетян, можно было верить с закрытыми глазами. Да и в других областях медицины Торннастор был весьма и весьма сведущ.

Торннастор желал знать все, но и сам скрытничать не собирался.

– Как вы уже знаете, Конвей, – высокопарно заявил он, когда Конвей уже собрался уходить, – мы, диагносты, считаемся представителями медицинской элиты. К нам относятся с уважением, насколько это возможно в стенах этого сумасшедшего дома, но нас немного жалеют за те психологические страдания, которые нам приходится терпеть, а к творимым нами медицинским чудесам другие медики подходят, я бы сказал, несколько легкомысленно.

Мы – диагносты, – продолжал тралтан, – и чудеса, творимые нами, как бы сами собой разумеются. Однако сотворение истинного чуда медицины, как и произведение радикального хирургического вмешательства, как и успешное завершение серии ксенобиологических исследований, может не удовлетворить врача с определенным складом характера. Я говорю о тех прагматиках, которые, невзирая на свои таланты, интеллект и всецелую преданность своему искусству, нуждаются в том, чтобы работа приносила им некую прибыль, пусть и моральную.

Конвей сглотнул подступивший к горлу ком. Прежде Главный диагност Отделения Патофизиологии никогда с ним так не разговаривал, а такие речи годились больше для лекции об издержках профессии диагноста из уст Главного психолога. Неужели Торннастор, зная о том, как Конвей обожает принимать решения и назначать пациентам курсы лечения самостоятельно, с минимумом сторонних консультаций, решил намекнуть на его дилетантство и тем самым сказать, что на поприще диагностики ему лавров не стяжать? Но нет, это навряд ли.

– Диагносты редко бывают удовлетворены результатами проделанной работы, – продолжал тралтан, – поскольку порой не в силах определить, сами ли проделали эту работу, им ли принадлежат сформировавшиеся идеи? Безусловно, полученные диагностами мнемограммы содержат исключительно запись памяти доноров, однако межличностная интерференция заставляет диагноста чувствовать, что он просто-таки обязан разделить свои успехи с обитателями своего сознания. И если конкретный врач носит в своем разуме три, четыре, а то и десять мнемограмм, на столько же частей ему приходится делить свои успехи.

– Но разве хоть кому-нибудь в госпитале, – запротестовал Конвей, – придет в голову отобрать славу у диагноста, который сумел...

– Несомненно, нет, – прервал его Торннастор. – Но диагност сам у себя отбирает славу, и его коллеги тут ни при чем. Делать это совершенно не обязательно, но таковы уж личностные особенности профессии диагноста. Есть и другие, для преодоления которых вам придется изобрести собственные методы.

Все четыре глаза тралтана развернулись и пристально уставились на Конвея – редкий случай и подтверждение тому, что Торннастор весьма сосредоточенно обдумывает положение коллеги. Конвей нервно рассмеялся.

– Стало быть, мне уже пора навестить О'Мару и заполучить пару-тройку мнемограмм, – сказал он, – дабы поиметь более четкое представление о моих будущих проблемах. Думаю, начать стоит с худларианской мнемограммы, затем присовокупить к ней мельфианскую и кельгианскую. А когда я привыкну к ним – если привыкну, – попрошу что-нибудь поэкзотичнее...

– Некоторые из мнемограмм, которыми пользуются мои коллеги, – напыщенно продолжал Торннастор, не обращая внимания на то, что Конвей прервал его, – таковы, что их содержанием можно в значительной мере поделиться с супругами, но ни в коем случае – ни с кем другим. Несмотря на мое искреннее любопытство к делам такого рода, мои собратья-диагносты никогда со мной не откровенничают, а Главный психолог свои файлы не откроет ни за что на свете.

Торннастор скосил два глаза в сторону Мерчисон и продолжал:

– Время терпит. Получить мнемограммы можно и через пару часов, и даже через несколько дней. Патофизиолог Мерчисон свободна, и я предлагаю вам посвятить досуг друг другу, покуда это еще возможно без межвидовых психологических помех.

Они уже дошагали до двери, когда Торннастор добавил:

– Данное предложение мне подсказала записанная в моем сознании мнемограмма землянина.

Глава 11

– Теоретически вы должны освоиться с ощущением замешательства, вызванным чужими мыслительными процессами, – проворчал О'Мара, глядя на заспанного Конвея, протиравшего глаза. – И лучше будет угощать вас большими порциями замешательства через длительные промежутки времени, чем потчевать маленькими понемногу. Вы получали мнемограммы в течение четырех часов пребывания под действием легкого седативного препарата и храпели, будто полоумный худларианин. Можете считать, что теперь вы – законченный индивидуалист в пяти экземплярах.

Если у вас возникнут сложности, – продолжал Главный психолог, – я не желаю узнавать о них до тех пор, пока вы абсолютно не уверитесь в том, что они неразрешимы. Но советую вам передвигаться с осторожностью и постараться не наступать себе на ноги. Как бы вас ни пытались переубедить ваши новые alter ego, ног у вас по-прежнему всего две.

Дверь приемной О'Мары выходила в один из самых оживленных коридоров госпиталя. Тут в обе стороны сновали медики и эксплуатационники всех мастей – шагом, ползком, вприпрыжку и на разнообразных транспортных средствах. Завидев сотрудника с нашивкой диагноста и заподозрив (в случае с Конвеем – совершенно справедливо), что у этого сотрудника с головой не все в порядке, встречные расступались и давали ему дорогу. Даже ТЛТУ, сидевший внутри герметичной кабины машины на гусеничном ходу, проехал на расстоянии в метр от Конвея.

Еще через несколько секунд мимо Конвея протопал Старший врач-тралтан, но новым обитателям разума Конвея гигант ФГЛИ был незнаком, поэтому и сам Конвей отреагировал на приветствие с опозданием. А когда он обернулся, чтобы поздороваться с коллегой, у него вдруг жутко закружилась голова, поскольку в мозгу у него теперь поселились худларианин и мельфианин, а эти существа головами вертеть не умели. Конвей инстинктивно поспешил к стене и оперся о нее рукой, ожидая, когда пройдет головокружение. Однако даже вид собственной верхней конечности – мягкой, розовой, пятипалой, показался ему странной. Он ожидал увидеть на ее месте толстое щупальце худларианина или блестящую черную клешню мельфианина. К тому времени, как Конвей пришел в себя как умственно, так и физически, он заметил, что рядом с ним стоит и терпеливо ожидает его землянин-ДБДГ в зеленой форме Корпуса Мониторов.

– Вы меня искали, лейтенант? – спросил Конвей.

– Целых два часа, доктор, – ответил офицер. – Но вы были у Главного психолога на сеансе мнемографии, и вас нельзя было беспокоить.

Конвей кивнул.

– Что-нибудь случилось?

– Сложности с Защитником, – отозвался лейтенант и торопливо продолжал:

– В спортивном зале – так мы теперь называем это помещение, хотя оно больше напоминает пыточную камеру, – нехватка энергетического обеспечения. Чтобы добраться до главной энерголинии этого отсека, нужно пройти через четыре уровня, из которых только один населен теплокровными кислорододышащими существами. На прохождение остальных трех уйдет много времени, поскольку там нам грозит сильное загрязнение атмосферы – особенно на том уровне, где обитают хлородышащие илленсиане. Есть мысль установить автономный источник энергии в спортзале. Но если Защитник оттуда вырвется, может не выдержать экранированная защита источника, а если это произойдет, возникнет опасность радиационного выброса, и тогда придется эвакуировать пять уровней над и под этим помещением, и уйдет еще больше времени на ликвидацию...

– Это помещение располагается вблизи наружной обшивки, – встрял Конвей, чувствуя, что лейтенант тратит гораздо больше времени, спрашивая совета у него, врача, по чисто техническим вопросам – причем вопросам элементарным. – Наверняка вы могли бы установить небольшой реактор на наружной обшивке. Тогда Защитник до него не доберется, а вы сумеете протянуть линию к...

– Мне такая идея тоже пришла в голову, – прервал Конвея лейтенант, – но при ее осуществлении тут же возникнут новые сложности – скорее административные, нежели технические. Существуют строгие инструкции относительно того, что можно, а что нельзя монтировать на наружной обшивке. Если мы взгромоздим реактор там, где прежде никогда не устанавливали реакторов, могут возникнуть сложности в маневрировании внешнего госпитального транспорта. Короче говоря, целый клубок бюрократических заморочек, но я бы его, конечно, размотал, будь у меня время в запасе. Поговорил бы со всеми, с кем нужно, попробовал бы их умаслить. А вы, доктор, учитывая срочность вашего проекта, могли бы безо всяких экивоков просто сказать им, что вам нужно, и все.

Конвей отозвался не сразу. Он припомнил одно из высказываний Главного психолога перед началом сеанса мнемографии – незадолго до того, как на Конвея подействовало успокоительное средство. О'Мара кисло улыбнулся и сказал: «Теперь у вас новое звание, Конвей, несмотря на то, что оно может оказаться временным. Так употребляйте же его. Можете даже злоупотребить им, я не возражаю. Главное – дайте мне понять, что вы им пользуетесь». Постаравшись придать своему голосу уверенность диагноста, отказать которому не сумела бы ни одна живая душа в госпитале, Конвей проговорил:

– Я вас понял, лейтенант. Сейчас я направляюсь в гериатрическую палату для худлариан, но, как только мне попадется коммуникатор, я немедленно решу все вопросы. У вас есть еще проблемы?

– Естественно, есть, – хмыкнул лейтенант. – Всякий раз, как вы притаскиваете в госпиталь нового пациента, весь Эксплуатационный отдел трясет, как в лихорадке! Левитирующие бронтозавры, роллеры с Драмбы, а теперь еще этот новенький, который еще даже не родился, а сидит внутри… берсеркера!

Конвей удивленно посмотрел на своего собеседника. Обычно офицеры Корпуса Мониторов были непогрешимы в дисциплинарных вопросах и выказывали подобающее уважение к старшим по званию – как к военным, так и к медикам. Конвей сухо проговорил:

– Лечить лихорадку мы умеем.

– Прошу прощения, доктор, – сдавленно произнес лейтенант. – Дело в том, что последние два часа я командовал бригадой кельгиан и напрочь позабыл о том, что такое вежливость.

– Понятно, – кивнул Конвей и рассмеялся. Ему было легко посочувствовать лейтенанту – ведь кельгианскую мнемограмму он получил в числе прочих. – Но тут я вам не помощник. Что-нибудь еще?

– Да, – ответил лейтенант. – Вопросы нерешаемые, но второстепенной важности. Двое худлариан продолжают упрашивать, чтобы им разрешили перестать бить Защитника. Я спросил у О'Мары, не мог бы он поручить эту работу кому-нибудь другому, кто бы не так страдал морально при ее выполнении. А он мне ответил, что, если такое существо ускользнуло от его психологического скрининга и работает в госпитале, он готов немедленно уйти в отставку. В общем, придется мне терпеть худлариан и их треклятую музыку, пока новая палата не будет готова.

Они утверждают, что музыка помогает им отвлечься от работы, но вы мне скажите, вам когда-нибудь доводилось непрерывно, день за днем, слушать худларианскую музыку?

Конвей признался в том, что такого опыта не имеет, и предположил, что с него бы хватило нескольких минут.

Они подошли к межуровневому люку, и Конвей начал облачаться в легкий скафандр, предназначенный для перехода по наполненному желтым туманом уровню обитания хлородышащих илленсиан и залитых водой палатам водных жителей Чалдерскола, лежавших на пути к худларианскому отделению. Он проверил и перепроверил все застежки, прочитал и перечитал инструкцию по безопасности, хотя носил такой скафандр бессчетное число раз и мог бы облачиться в него с закрытыми глазами. Дело было в том, что он сейчас был не до конца самим собой, а инструкции гласили: всякий сотрудник, являвшийся реципиентом мнемограмм и, как следствие, страдавший легкой степенью помрачения сознания, был обязан широко раскрытыми глазами эти самые инструкции прочитать.

Лейтенант терпеливо торчал рядом, не уходил.

– Что-то еще? – спросил Конвей.

Офицер кивнул.

– Ну, еще одно дельце, доктор, более или менее легкое. Хардин, главный диетолог, интересуется консистенцией пищи для Защитника. Говорит, что готов изготовить синтетическую бурду, которая бы удовлетворяла всем диетическим потребностям ФСОЖ, но он считает, что для поддержания хорошего общего состояния именно этого пациента крайне важен психологический аспект потребления пищи. А у вас с одним из Защитников был краткий телепатический контакт, так что кому же об этом знать, как не вам? Он хотел бы получить ваши рекомендации.

– Я с ним попозже поговорю, – пообещал Конвей, готовясь надеть шлем. – А пока что можете сказать ему, что Защитники редко едят растительность, а то, что они едят, облачено либо в толстенную шкуру, либо в прочнейший панцирь, и при этом отчаянно дерется. Я предлагаю ему поместить еду в длинные полые трубки со съедобными стенками. Трубки можно насадить на детали спортивных тренажеров и попробовать поколотить ими пациента в интересах создания более высокой степени реальности окружающей среды. Челюсти защитника способны перегрызть стальные листы, так что Хардин прав.

ФСОЖ не порадуется, если его начнут пичкать чем-нибудь наподобие овсянки. – Рассмеявшись, Конвей добавил:

– Рисковать нельзя, а то у него зубки сгниют.

* * *

Гериатрическая палата была открыта в госпитале сравнительно недавно, и с ее появлением впервые встал вопрос об обеспечении ухода за больными с психологическими изменениями. Однако и теперь лечение было доступно только статистически избранному меньшинству. Связано это было с тем, что в случае успешного завершения проекта его результаты планировалось применить в масштабе целой планеты.

Искусственная сила притяжения была приравнена к худларианской, то есть составляла почти четыре земных <G>, а параметры атмосферного давления были установлены компромиссные – такие, чтобы в палате более или менее сносно чувствовали себя как пациенты, так и медперсонал. Сейчас в палате дежурили три медсестры-кельгианки. Беспокойно шевеля серебристой шерстью под тонкой тканью защитных костюмов, они, снабженные устройствами для нейтрализации силы притяжения, старательно опрыскивали питательным спреем бока троих из пяти пациентов. Конвей нацепил гравитационный нейтрализатор, соответствующий массе тела землянина, жестом дал кельгианкам понять, что в провожатых не нуждается, и направился к ближайшему худларианину из двоих, не занятых в процедуре кормления.

И тут же заработала худларианская мнемограмма, почти заглушив записанный в сознании Конвея мельфианский, тралтанский, кельгианский и гоглесканский материалы. Даже собственный разум Конвея был готов скрыться под нахлынувшей волной жалости, сострадания и беспомощного гнева, вызванных видом страданий пациента.

– Как вы себя сегодня чувствуете? – задал Конвей ритуальный вопрос.

– Спасибо, хорошо, доктор, – заученно ответил пациент. Как большинство существ, отличавшихся колоссальной физической силой, худлариане-ФРОБ были застенчивы, беззащитны и неагрессивны. Ни один худларианин ни за что не позволил бы себе усомниться в профессионализме Конвея, ответив, что чувствует себя плохо.

Но сомнений быть не могло: престарелый худларианин чувствовал себя ужасно. Шесть его, гигантских щупалец, призванных поддерживать тяжеленное туловище всю жизнь – при бодрствовании и во время сна, и служившие как ногами, так и руками, вяло, безжизненно свисали по краям подвесной люльки. Твердые роговые наросты – копыта, расположенные у худлариан под пальцами, потрескались и потускнели. Сами же пальцы, у здоровых худлариан сильные, твердые как камень, но при этом чрезвычайно подвижные и ловкие, то и дело корчились в судорогах.

Худлариане обитали на планете с высокой силой притяжения и большим атмосферным давлением, где немыслимо сгущенный воздух просто-таки кишел растительными и животными микроорганизмами, напоминая суп-пюре. Этот суп худлариане всасывали кожей на спине и боках. Но механизм всасывания у этого пациента работал уже недостаточно хорошо, поэтому кое-где на его теле питательный спрей высох корочками, которые перед следующим кормлением медсестрам придется смывать. Однако состояние больного все ухудшалось, способность всасывать питание падала с каждым днем, а это в свою очередь отрицательно сказывалось на состоянии его кожных покровов.

Из-за химических изменений вследствие неполноты процесса всасывания остававшийся на коже питательный раствор неприятно припахивал. Но куда хуже был запах, исходивший от области выделения органических отходов, расположенной в нижней части туловища пациента. Экскременты выделялись непроизвольно в виде молочно-белого выпота и сочились в судно под люлькой. На самом деле, конечно, Конвей никаких запахов не чувствовал, так как был одет в скафандр, снабженный баллоном с воздухом. Но тот ФРОБ, что благодаря записанной мнемограмме теперь поселился в сознании у Конвея, видел своих сородичей в столь плачевном состоянии много раз в жизни, а психосоматические запахи были, мягко говоря, острее реальных.

При всем том разум пациента был по-прежнему ясен, и физическое разрушение головного мозга могло произойти только через несколько минут после того, как остановились бы оба сердца худларианина – вот в этом-то и состояла истинная трагедия. Находясь внутри подвергавшегося болезненному распаду гигантского тела мозг ФРОБ оставался структурно целостным, а психика постепенно начинала сдавать, поскольку худларианам уже не хватало сил терпеть страшные муки и ясно осознавать свое положение.

Конвей отчаянно искал ответа, перебирал в уме все сведения по гериатрии, полученные во время сеанса мнемографии, вспоминал о тяжелых переживаниях в детстве, обо всем, с чем сталкивался на опыте. Но он не находил ответа в своем, пусть и увеличившемся в объеме, разуме. Все обитатели сознания Конвея подсказывали единственное: увеличить дозу обезболивающих лекарств, чтобы по возможности уменьшить страдания больного.

Конвей записал новые назначения в историю болезни. Речевая мембрана старика-худларианина что-то прошелестела. Этот орган тоже начал барахлить, так что транслятор ничего не перевел. Конвей пробормотал слова утешения, которые, как понимали и он сам, и пациент, были напрасны, и перешел к следующей люльке.

У этого худларианина общее состояние было немного лучше, чем у предыдущего. Он принялся оживленно болтать с Конвеем и был готов говорить обо всем на свете, кроме собственных мук. Но ему было не дано обмануть как самого Конвея, так и его худларианское alter ego: Конвей знал, что этот ФРОБ радуется – если это слово было применимо в этом случае – последним часам пребывания в здравом рассудке. Еще двое худлариан вообще не смогли поговорить с Конвеем, а третий что-то громко орал, но он уже был не в своем уме.

Его речевая мембрана была накрыта большим цилиндрическим глушителем, чтобы издаваемые ФРОБом звуки меньше тревожили уши и психику его сородичей, но все же вопли старика худларианина были слышны, и Конвею из-за них стало весьма не по себе. Да и выглядел престарелый ФРОБ удручающе. Помимо того, что система всасывания питания у него отказала на большей площади поверхности тела, помимо того, что он, как и другие пациенты, страдал недержанием, две из его конечностей окончательно утратили подвижность и напоминали стволы высохших деревьев.

– Этим конечностям требуется хирургическое вмешательство, доктор, – оповестила Конвея медсестра, занятая опрыскиванием худларианина питательной смесью, предварительно выключив транслятор ФРОБа. И откровенно, как это свойственно кельгианам, добавила:

– Для продления жизни пациента, если это желательно, показана ампутация.

В обычных обстоятельствах продление жизни больных всегда было желательно, именно этого на самом деле и добивались медики. Разум Конвея был полон соответствующих сведений. Доноры мельфианских, кельгианских, тралтанских мнемограмм наперебой давали ему советы по лечению подобной патологии, подключился и его собственный опыт. Однако существам, кодированным аббревиатурой ФРОБ, само понятие медицины было неведомо до тех пор, пока их планета не была открыта и не вошла в состав Федерации. Серьезные хирургические вмешательства для них были сопряжены с высочайшим риском, поскольку из-за огромной силы притяжения и высокого атмосферного давления у обитателей Худлара развились соответствующе высокие показатели обмена веществ и внутреннего давления в тканях и сосудах.

Крайне трудно было остановить кровотечение как в процессе операции, так и после ее завершения. А в результате внутренней декомпрессии – неизбежной побочной реакции на хирургическое вмешательство – могла произойти деформация и серьезные повреждения внутренних органов, примыкающих к операционному полю. Словом, худларианская мнемограмма вкупе с собственным опытом Конвея в хирургии ФРОБ призывала его к осторожности, а все остальные обитатели его сознания настаивали на неотложной операции. Но ампутировать две конечности у престарелого и жутко ослабленного больного... Конвей сердито покачал головой и отвернулся.

Сестра-кельгианка пристально смотрела на него. Она поинтересовалась:

– Ваше движение черепом означает «да» или «нет» в ответ на мой вопрос, доктор?

– Оно означает, что я пока ничего не решил, – буркнул Конвей и поспешил ретироваться в детскую палату.

Взрослые худлариане действительно большую часть жизни не были подвержены болезням и мелким травмам – именно поэтому их планета и не знала медицины. Однако в первые годы жизни здоровью худлариан грозило множество опасностей, так же как и в последние. Только что Конвей воочию лицезрел страдания, испытываемые худларианами на склоне лет, а теперь перед ним предстал другой, не менее удручающий край клинического спектра болезней ФРОБ.

Детишек ФРОБ, похоже, поражали все до одного патогенные микробы, подмешанные к бульонообразной атмосфере их родной планеты. Если им удавалось выжить, перенеся целый ряд детских инфекций, у них развивался естественный иммунитет, удерживавшийся в течение большей части невероятно долгой жизни. К счастью, большинство худларианских инфекционных заболеваний по отдельности не были смертельны, хотя эти хворобы и давали ярчайший набор симптомов. Медицинская наука Федерации уже успела разработать схемы лечения ряда этих инфекций и трудилась над задачей успешной терапии остальных. Но к несчастью, хотя каждая из худларианских детских инфекций и не должна была, по идее, вызвать летального исхода, их сочетание всегда грозило неблагоприятным прогнозом. Подхватив сразу несколько болезней, худларианские малыши слабели, и показатель смертности зависел от того, в каком порядке их поразили патогенные микробы и в каком количестве. Простого решения у этой проблемы быть не могло, покуда не были бы разработаны специфические препараты для лечения всех без исключения инфекционных заболеваний.

Как только Конвей вошел и окинул взглядом палату, в которой кипела напряженная работа, худларианская мнемограмма мгновенно подсказала ему, что массовой иммунизацией тут не обойдешься. Конвей отчетливо осознавал, что вследствие применения такого метода защиты детишек ФРОБ от инфекций в конце концов ослабнет весь вид в целом. Но тот худларианин, что стал донором мнемограммы, не был медиком по профессии, поскольку такой профессии на Худларе просто не существовало. Он являл собой странную смесь философа, психиатра и учителя. И все же Конвей погрузился в такие глубокие медицинские раздумья, что вышел из них только тогда, когда к нему рванулся шестиногий, весом в полтонны, малыш-худларианин и прокричал, что хочет, чтобы с ним поиграли. У Конвея все мысли из головы разом выветрились. Надо было срочно спасаться бегством.

Установив регулятор нейтрализатора гравитации на одну четвертую <G>, Конвей взлетел к поручню галереи для наблюдателей за две секунды до того, как юный худларианин налетел на стену палаты, издав при этом такой грохот, что волей-неволей пришлось задуматься, не слишком сильно ли он ушибся и не нанес ли ощутимых повреждений системе звукоизоляции. Глядя на палату сверху вниз, Конвей насчитал менее двадцати пациентов. Сила притяжения у пола равнялась четырем <G>, но детишки ФРОБ сновали по палате так быстро, что казалось, будто их как минимум в три раза больше, чем на самом деле. Время от времени кто-то из них останавливался, чтобы изменить направление, и тогда Конвей видел, в каком ужасном состоянии их кожа.

Взрослый ФРОБ с баллонами питательной смеси за спиной заканчивал опрыскивание питательной смесью малыша, загнанного в дальний угол палаты. Завершив кормление, он развернулся и затопал к Конвею.

На ФРОБе красовались знаки различия практиканта сестринских курсов. Фактически во время дежурства его должность означала, что он нянечка, не более того. Между тем Конвей знал, что перед ним – один из троих ФРОБов, в данное время обучавшихся в Главном Госпитале Сектора, то есть один из первых представителей худларианского народа, призванных привить своим сородичам понятия профилактической и лечебной медицины. ФРОБ сейчас пребывал в женской ипостаси. Худларианка, на взгляд донора мнемограммы, была очень хороша собой и вдобавок в отличие от сестры-кельгианки из гериатрической палаты отличалась редкостной учтивостью.

– Не могла ли бы я чем-нибудь вам помочь, доктор? – осведомилась худларианка, устремив взгляд на Конвея. На него нахлынула всепоглощающая волна чужих воспоминаний, и он утратил дар речи. – Пациент под седьмым номером, маленький Метиглеш – тот, что хотел поиграть с вами, – очень хорошо отвечает на лечение, предложенное диагностом Торннастором. Если вы желаете обследовать его с помощью сканера, я могла бы его иммобилизовать, это не составит мне труда.

«Медсестре-худларианке с ее-то габаритами, естественно, труда не составит», – подумал Конвей.

Именно поэтому на дежурство в эту палату определили практикантку-ФРОБ. Она точно знала меру физического воздействия на маленьких гигантов, а вот квалифицированные медсестры, принадлежавшие к другим видам, побоялись бы применять силу из страха причинить боль худларианским детишкам. Юные ФРОБ отличались завидной крепостью, а отдельные представительницы этого вида – редкостной красотой.

– Я просто мимо проходил, сестра, – наконец выдавил Конвей. – Похоже, у вас тут все в полном порядке.

Между тем он не спускал глаз с худларианки, и его собственное отношение к ФРОБам забилось в дальний угол сознания. Его затмило ощущение пребывания в мужской худларианской ипостаси – именно в ней пребывал и донор мнемограммы на момент производства записи излучения его мозга. Эти воспоминания были чуть сильнее памяти о жизни в обличье женской особи. Конвей помнил о недавнем рождении своего отпрыска, о том, что роды повлекли за собой столь резкое изменение гормонального равновесия, что он вновь вернулся в мужскую ипостась. На Худларе семейным парам повезло: каждый из них по очереди был способен производить на свет детенышей.

– Сюда частенько наведываются медики разных видов, получившие худларианские мнемограммы, – продолжала медсестра, не догадываясь о том, в какое замешательство привела Конвея. А худларианское alter ego без устали подсыпало все новые и новые порции фактов, воспоминаний из пережитого опыта: об осуществленных и неосуществленных мечтаниях в период ухаживания, о любовной игре и спаривании великанов с великаншами. Из-за всего этого разум Конвея-человека в ужасе сжался в комок. Увы, хозяином положения сейчас было не собственное сознание Конвея.

Он отчаянно пытался овладеть собой, преодолеть всепоглощающие наплывы инстинкта, не дававшего ему ясно мыслить. Конвей старался не смотреть на худларианку, он уставился на свои затянутые в перчатки пальцы, судорожно сжимавшие поручень, а медсестра все говорила и говорила:

– И самим худларианам, и существам, носящим в своем сознании худларианскую мнемограмму, тяжело посещать гериатрическую палату. Я бы сама туда ни за что не пошла, если бы только меня не отправили, и я отношусь с высочайшим уважением и восхищением к тем из медиков, кто бывает там исключительно из чувства профессионального долга. Говорят, что, побывав там, многие перестают думать о собственных бедах.

Безусловно, вы вольны пробыть в палате столько, сколько сочтете нужным, доктор, что бы вас сюда ни привело, – кокетливо проговорила худларианка. – Я готова исполнить любую вашу просьбу.

Худларианская часть сознания Конвея была готова завыть на луну. Конвей промямлил что-то невразумительное – такое, что даже транслятор не понял, – и, перебирая руками вдоль поручня, отчаянно бросился к выходу.

«Ради всего святого, возьми себя в руки! – увещевал он себя. – Она же вшестеро больше тебя!»

Глава 12

Аварии и несчастные случаи в звездной системе Менельден происходили нередко. Она была обнаружена шестьдесят лет назад разведывательным кораблем Корпуса Мониторов, и по традиции капитан корабля самолично присвоил системе название, так как ничто не говорило о том, что хотя бы на одной из планет может существовать разумная жизнь, представители которой имели бы собственное название той или иной планеты. Если когда-либо в этой системе и существовала цивилизация, все ее следы были уничтожены, когда в систему откуда ни возьмись вломился огромный, размером с планету, железорудный метеорит. Первым делом он налетел на самую далекую от местного солнца и самую крупную планету, нанес ей ощутимые повреждения и толкнул с такой силой, что она, в свою очередь, хорошенько стукнула следующую планету, а та – свою соседку, и так далее. В итоге все планеты сбились к солнцу, и орбиты их сблизились до предела.

К тому времени, когда система Менельден постепенно оправилась от пережитого шока, ее состарившееся желтое солнце было окружено быстро вращавшимся плотным поясом астероидов, значительная часть которых представляла собой металл почти в чистом виде. Сразу же после открытия системы в ней закипела жизнь – в форме создания добывающих и металлообрабатывающих комплексов, где трудились бригады со всей Федерации. В этой космической модели броуновского движения частенько имели место чрезвычайные происшествия.

Подробности одного такого происшествия стали известны только через несколько недель, а кто был в нем виноват, так и осталось невыясненным.

Громадный многовидовой жилой модуль, предназначенный для размещения шахтеров и металлургов, перетаскивали тягачами с выработанного астероида на нетронутый. Модуль торжественно скользил между медленно вращавшимися и неподвижными астероидами, и его огибали другие транспортные корабли, занятые столь же деликатными маневрами в области трехмерной навигации.

Одним из кораблей, чей курс пролегал в непосредственной, но безопасной близости от маршрута модуля, ведомого тягачами, было грузовое судно, под завязку набитое металлическими болванками и прокатом. Конструкции этот грузовик был весьма специфической: между кормовыми двигателями и крошечным отсеком управления располагалась открытая палуба – так было легче производить погрузку и разгрузку. Видимо, зрелище чудовищной массы металла, не слишком надежно закрепленной на открытой палубе, повергло капитана тягача-флагмана в трепет, и он велел капитану грузового судна посторониться.

Капитан грузовика заартачился и стал доказывать капитану тягача, что никакой опасности столкновения нет. Между тем грузовик и летевший на большой скорости модуль неумолимо сближались. Но в этой ситуации последнее слово было за капитаном флагманского тягача, ответственным за целостность модуля, самостоятельно передвигаться не способного и имевшего на борту более тысячи рабочих, в то время как экипаж грузовика состоял всего из троих.

Очень медленно, поскольку мешали чудовищный вес груза и инерция, грузовой корабль начал отворачивать в сторону от модуля. Его капитан намеревался включить главные двигатели задолго до того, как могли пересечься траектории полетов его корабля и модуля. Они сближались, но довольно-таки медленно. Времени в запасе было предостаточно.

И вот тут-то комендант жилого модуля – вовсе не потому, что почувствовал реальную опасность, – решил, что самое время объявить учебную тревогу.

Капитан флагманского тягача, ведя переговоры с модулем, увидел на экране мигание аварийных сигналов и доносящиеся откуда-то из недр модуля вопли сирен. Вероятно, из-за этого ему стало здорово не по себе. Он решил, что грузовик разворачивается слишком медленно, и выслал вперед два тягача, дабы те подтолкнули треклятый грузовик гравилучами. Невзирая на то, что обиженный капитан грузовика то и дело заверял капитана тягача в том, что у него для разворота еще уйма времени и что он целиком и полностью владеет ситуацией, грузовик неуклонно несло боком к приближавшемуся модулю. В принципе, поравнявшись с модулем, капитан грузового корабля мог включить главные двигатели и убраться за несколько секунд.

Но двигатели не заработали.

То ли это случилось из-за того, что гравилучи направили небрежно и угодили ими по открытым линиям управления между кабиной и хвостовой частью, то ли всемогущей Судьбе дано было распорядиться так, что двигатели грузовика сами по себе отказали именно в это мгновение, – этого никому не дано было узнать наверняка. И все же до столкновения оставалось еще несколько минут.

Не обращая внимания на панику на борту модуля, где комендант отчаянно пытался внушить народу, что учебная тревога вдруг стала самой настоящей, капитан грузовика врубил на полную мощность боковые двигатели, дабы вернуться на прежний курс. Но колоссальный вес груза оказался слишком велик, и корма грузовика медленно, почти мягко коснулась передней части жилого модуля.

Грузовой корабль, чья конструкция позволяла выдерживать нагрузку только сверху, получив резкий удар сбоку, треснул пополам. Громадные металлические слитки обломали крепежные стальные скобы так легко, словно те были веревочными петельками. Длинные открытые стойки для листов проката при аварии развалились, и их содержимое полетело в сторону жилого модуля наподобие замедленных метательных ножей. Мало того: с кучей металла смешались обломки грузовика и части развалившегося ядерного реактора.

Множество стальных плит ударило по модулю ребром, отчего его обшивка получила длинные, в несколько сотен метров, пробоины. Плиты отскочили после удара, а за ними последовали металлические болванки и принялись нещадно колотить по уже и без того побитому модулю. Трескалась обшивка, обнажались десятки кают, в модуле образовалось множество глубоких вмятин. При столкновении модуль прекратил свое плавное движение вперед и стал медленно вертеться, поворачиваясь к месту аварии то нетронутым боком, то пострадавшим.

Один из тягачей ринулся вдогонку за грудой металла, которая совсем недавно являла собой грузовой корабль и его груз, дабы проследить за тем, куда отнесет металлические заготовки и чтобы попытаться спасти уцелевших членов экипажа. Остальные тягачи усмирили вращавшийся модуль, их экипажи оказали пострадавшим рабочим первую помощь, затем прибыли спасательные бригады с ближайших астероидов, и, наконец, подоспел «Ргабвар».

На той стороне модуля, которую искорежили стальные плиты и болванки, в живых не осталось никого, кроме нескольких худлариан, индифферентных к космическому вакууму, и немногих тралтанов, которые также могли некоторое время выдержать пребывание в безвоздушном пространстве: они при этом впадали в анабиоз и закрывали все естественные отверстия тела. Но даже отличавшиеся невероятной физической силой толстокожие худлариане и тралтаны не могли бы выжить при нулевом давлении, имея ранения. Массивную взрывную декомпрессию не умели лечить даже в Главном Госпитале Сектора.

Больше других при аварии пострадали худларианские и тралтанские отсеки модуля. В других отсеках утечки воздуха не произошло, хотя так или иначе по сигналу учебной тревоги жильцы модуля облачились в скафандры и, следовательно, были защищены и от резкого падения давления. Но и в этих отсеках многие были ранены при столкновении с грузовиком и во время вращения модуля. Скафандры были прочны, но не всесильны. Как только внутри модуля восстановили искусственную гравитацию, большинство раненых попали в надежные руки менельденских медиков, своих сородичей. Раненых разместили по спешно преображенным в палаты каютам, где они ожидали отправки на родные планеты для дальнейшего лечения или реабилитации.

В Главный Госпиталь Сектора отправили наиболее тяжело раненных.

Известие об аварии в системе Менельден пришло в госпиталь как раз вовремя, чтобы отвлечь Конвоя от других серьезных проблем, хотя, на его взгляд, радоваться тому, что можешь отложить крайне важное совещание под предлогом срочного вылета неотложки к месту катастрофы, было стыдно.

Мнемограммы уже успели так основательно закрепиться в сознании Конвея, что ему было трудно определить, чьи чувства владеют им, чьи реакции он проявляет – свои или чужие. Он все чаще со страхом ожидал приближения встреч с Мерчисон, чреватых интимной близостью, – тех часов, когда они оба были свободны от дежурств и могли уединиться в своей комнате. Конвей просто не представлял, как будет себя вести, насколько будет владеть собой и ситуацией и, что самое главное – как на его поведение будет реагировать любимая женщина.

И вот неожиданно «Ргабвар» был послан в систему Менельден для руководства спасательной операцией и доставки в госпиталь тяжелораненых рабочих. Естественно, полетела и Мерчисон – один из главных членов бригады медиков.

Сначала Конвей этому очень обрадовался. Однако, будучи бывшим главой медицинской бригады корабля-неотложки, он понимал, какая опасность грозит Мерчисон при осуществлении крупномасштабной спасательной акции. Конвей начал беспокоиться за нее. И вместо того чтобы радоваться тому, что не увидит подругу пару дней, он жутко переживал и в один прекрасный момент обнаружил, что ноги сами несут его к шлюзу приемного покоя для травматологических пациентов, куда вот-вот должен был прибыть «Ргабвар».

Возле шлюзовального люка Конвей обнаружил Нэйдрад и Данальту. Они стояли поодаль от сотрудников приемного покоя, делавших свое дело и в посторонней помощи не нуждавшихся.

– Где патофизиолог Мерчисон? – спросил Конвей, проводив взглядом носилки, на которых везли тралтана с множественными травматическими ампутациями. К поверхности сознания Конвея тут же вынырнула мнемограмма ФГЛИ, подсказавшая массу методов лечения этого пациента. Конвей резко тряхнул головой, чтобы прочистить ее, и произнес еще более решительно:

– Я хочу видеть Мерчисон.

Данальта, расположившийся рядом с нехарактерно молчаливой Нэйдрад, принялся преображаться в женщину-землянку, ростом и фигурой напоминавшую патофизиолога. Заметив, что это шоу у Конвея восторга не вызвало, Данальта мгновенно вернулся в свое обычное бесформенное состояние.

– Она на борту? – прищурившись, резко спросил Конвей.

Подвижная шерсть медсестры гуляла волнами, вертелась крошечными водоворотиками. Кельгианское alter ego Конвея подсказывало ему, что Нэйдрад очень не хочет отвечать на его вопрос и ожидает больших неприятностей.

– Я получил кельгианскую мнемограмму, – негромко проговорил Конвей, указав на разбушевавшуюся шерсть Нэйдрад. – Чем вы так встревожены, сестра?

– Патофизиолог Мерчисон решила остаться на месте происшествия, – наконец ответила Нэйдрад, – чтобы помочь доктору Приликле в сортировке больных.

– В сортировке?! – взорвался Конвей. – Приликле не следует подвергать себя... Проклятие! Мне бы следовало тоже отправиться туда и помочь им. Тут полным-полно докторов, которые и без меня окажут помощь раненым, а если... У вас есть возражения?

Картина волнения шерсти Нэйдрад изменилась. Теперь она отражала другие эмоции.

– Доктор Приликла возглавляет бригаду медиков, – сказала кельгианка. – Его долг – находиться на месте происшествия и руководить спасательными работами и распределением пострадавших по степени тяжести полученных травм, независимо от того, как он сам при этом страдает физически или морально. Присутствие бывшего руководителя бригады может быть сочтено недооценкой его профессионализма, который до сих пор являлся образцовым.

Наблюдая за движениями чрезвычайно выразительной кельгианской шерсти, Конвей не мог не изумиться силе чувств, питаемой Нэйдрад к старшему по должности коллеге, назначенному на этот пост всего несколько дней назад. Как правило, подчиненные начальство уважали, порой побаивались, а чаще всего выполняли распоряжения своих руководителей с известной долей неохоты. Но Приликла доказал, что существует иной способ руководства подчиненными: его распоряжения исполнялись беспрекословно из страха ранить чувства босса.

Конвей промолчал, а Нэйдрад продолжала:

– Ваше предложение оказать бригаде помощь не было неожиданностью, все так и думали, что вы его выскажете. Именно поэтому патофизиолог Мерчисон осталась с Приликлой. Как вам известно, эмпатический дар цинрусскийца не требует того, чтобы доктор Приликла работал в непосредственной близости от пострадавших. Поэтому он держится от раненых на достаточном удалении, а непосредственно работает с ними Мерчисон, как и вы бы работали, находись вы там.

– Доктор, – наконец вступил в разговор Данальта. – Патофизиологу Мерчисон помогают несколько крупных, мускулистых особей, относящихся к тому же виду, что и она, имеющих богатый опыт в осуществлении спасательных операций. Эти существа производят извлечение раненых из-под завалов согласно указаниям патофизиолога и заботятся о том, чтобы эти самые завалы не грозили безопасности доктора Мерчисон.

Я упоминаю об этом, доктор, – добавил Данальта, – чтобы успокоить вас и заверить в том, что вашей партнерше никакая опасность не грозит.

Тактичная, уважительная речь Данальты после прямолинейных высказываний Нэйдрад прозвучала чуть ли не заискивающе. Конвей не забыл о том, что ТОБС, помимо способности к мимикрии, наделены и даром эмпатии, но вежливость была приятна ему в любом случае – как искренняя, так и наигранная.

– Благодарю вас, Данальта, за заботу, – сказал Конвей и, обратившись к Нэйдрад, сокрушенно покачал головой. – И все-таки... Приликла – на сортировке раненых!

Одна эта мысль заставляла Конвея, да и любого другого, кто знал хрупкого эмпата, содрогнуться.

Эффективность и чувствительность эмпатических способностей цинрусскийца при его работе в составе бригады медиков «Ргабвара» были поистине неоценимы. Теперь, когда Приликлу поставили во главе бригады, в этом плане его обязанности остались прежними. Эмпат мог легко разыскать на потерпевшем аварию корабле пострадавших по их эмоциональному излучению, в особенности тех, кто не мог двигаться, получил тяжелые травмы и находился без сознания. Он умел с абсолютной точностью определить, в каком скафандре – труп, а в котором – живое существо. Добивался этого цинрусскиец путем настройки на остаточное эмоциональное излучение мозга. Приликла ощущал то же самое, что ощущал мозг бесчувственного раненого, и, анализируя свои ощущения, мог решить, есть ли надежда разжечь тлеющий огонек жизни. Если при авариях была надежда хоть кого-то спасти, действовать приходилось быстро, и зачастую именно эмпатический дар Приликлы позволял сэкономить время и спасти жизнь многим страдальцам.

Однако за этот дар цинрусскийцу приходилось дорого платить: ведь чаще всего Приликла был вынужден терпеть те же страдания, что и обследуемые им раненые. Иногда обследование заканчивалось быстро, но порой на него уходило много времени. Однако при сортировке пострадавших во время аварии в системе Менельден Приликла должен был столкнуться с жутким эмоциональным шоком – таким, какого прежде ему испытывать не доводилось.

К счастью, Мерчисон питала к крошке эмпату чувства, близкие к фанатичному материнству, и должна была позаботиться о том, чтобы бушевавшие внутри разбитого модуля чувства – боль, страх, тоска по погибшим товарищам – эмпат переживал, находясь как можно дальше от раненых. Кроме того, Мерчисон наверняка следила и за тем, чтобы эмоциональные контакты Приликлы были как можно более короткими.

Сортировка раненых требовала присутствия Старшего хирурга на месте происшествия. Приликла был одним из лучших хирургов госпиталя, а ассистировала ему патофизиолог высочайшего уровня – выше стояли только диагносты. Да, вдвоем они могли справиться с этой жуткой работой быстро и профессионально.

Опираться при этом они будут на меры, разработанные в далеком прошлом, когда требовалось оказание срочной медицинской помощи в массовом масштабе – после воздушных атак, бомбардировок, террористических актов и прочих последствий межрасового массового психоза, называемого войной, который унес множество жизней – пожалуй, больше, чем стихийные бедствия. В такое время медикам приходилось экономить и время, и средства. Они не могли тратить силы в попытках спасти безнадежно раненных. Вот какова была стратегия сортировки пострадавших.

После оценки состояния раненых их делили на три группы. В первую попадали пострадавшие с поверхностными и не угрожавшими жизни травмами, существа, пережившие психологический шок, а также те, с началом лечения которых можно было не торопиться, и они, следовательно, могли дождаться отправки на родные планеты. Во вторую группу определяли смертельно раненных, которым можно было только облегчить предсмертные муки. Третью, наиболее важную группу составляли больные с тяжелейшими травмами, у которых сохранялась надежда на выздоровление в случае оказания неотложной помощи.

Глядя на очередные носилки, на которых везли раненого, вид которого было невозможно определить из-за огромного количества реанимационной аппаратуры, Конвей думал о том, что в Главный Госпиталь Сектора привозят как раз раненых из третьей группы. По его мнению, этот раненый вот-вот мог перейти из третьей группы во вторую.

– Это последний раненый из доставленных этим рейсом, – поспешно сообщила Нэйдрад. – Нам нужно срочно вылетать за новой партией.

Кельгианка развернулась и, засеменив многочисленными лапками, поползла к переходной трубе, ведущей к борту «Ргабвара». Данальта, превратившийся в темно-зеленый шар с единственным глазом и ртом, посмотрел на Конвея и сказал:

– Как вы уже наверняка заметили, доктор, Старший врач Приликла весьма высокого мнения о хирургической квалификации своих коллег. Кроме того, ему просто нестерпима мысль о признании того или иного случая безнадежным.

Рот и глаз исчезли, поверхность шара разгладилась, и ТОБС быстро покатился вслед за Нэйдрад.

Глава 13

О возвращении «Ргабвара» с последней партией раненых из системы Менельден Конвей узнал, собираясь на первое в своей жизни совещание диагностов. Поскольку он был новичком, он не мог пропустить это совещание под предлогом того, что ему надо перемолвиться парой слов с Мерчисон, – это бы сочли проявлением бестактности и грубейшим нарушением субординации. Итак, встреча с любимой вновь откладывалась. Это немного утешало Конвея, но ему было жутко стыдно, что его это утешает. Он занял свое место, нисколько не ожидая, что сможет внести хоть какой-то вклад в этот Совет Богов.

Конвей бросил нервный взгляд на сидевшего напротив него O'Мapy – единственного не-диагноста на совещании, кроме самого Конвея-практиканта. Главный психолог казался карликом рядом с массивным Торннастором, разместившимся по одну руку от него, и огромной герметической защитной оболочкой Семлика – метанодышащего холодолюбивого диагноста-СНЛУ. О'Мара ответил Конвею непроницаемым взглядом. На совещание собрались диагносты всех мастей. Одни из них сидели, другие свернулись клубками, третьи свисали с насестов – словом, каждый из них разместился на том предмете обстановки, который обеспечивал ему наибольший комфорт. Конвей не мог судить об их настроении по выражениям физиономий, хотя многие из них смотрели на него.

Первым слово взял Эргандхир, один из присутствующих на совещании мельфиан-ЭЛНТ.

– Прежде чем мы приступим к обсуждению плана лечения поступивших в госпиталь раненых из системы Менельден – то есть срочнейшей и наиболее приоритетной работы, – не желает ли кто-нибудь упомянуть о каких-либо не столь срочных делах, требующих общего обсуждения и руководства? Конвей, вы, будучи новобранцем, пополнившим ряды добровольных безумцев, наверняка уже столкнулись с кое-какими проблемами?

– Столкнулся, – согласился Конвей и растерянно добавил:

– В настоящее время проблемы носят технический характер. Пока они либо вне моей компетенции, либо совершенно неразрешимы.

– Пожалуйста, уточните, – послышался чей-то голос с противоположного конца зала. Не исключено, что это был один из кельгиан, чьи речевые органы при разговоре шевелились едва заметно. – Стоит надеяться, что неразрешимость этих проблем носит всего лишь временный характер.

На миг Конвей почувствовал себя, как когда-то, младшим интерном, которого куратор отчитывает за поспешность суждений и излишнюю эмоциональность. Да, критику он вполне заслужил. Ему пришлось взять себя в руки и заново все обдумать всеми пятью своими разумами.

Он, старательно выговаривая каждое слово, проговорил:

– Технические проблемы возникают вследствие необходимости обустройства палаты с адекватной средой обитания и необходимым медицинским оборудованием для размещения Защитника Нерожденных до наступления родов, и...

– Прощу прощения за то, что прерываю вас, Конвей, – вмешался Семлик, – но оказать вам непосредственную помощь в решении этой задачи мы навряд ли сумеем. Ведь это вы осуществили спасение данного существа из пострадавшего в аварии корабля, это у вас произошел краткий телепатический контакт с разумным эмбрионом, и, следовательно, только вы обладаете достаточными личными познаниями для решения этой задачи. Со всем моим сочувствием могу вам сказать единственное: добро пожаловать в эту проблему.

– Увы, я не могу оказать вам непосредственной помощи, – вступил в разговор Эргандхир, – но я бы мог обеспечить вас сведениями по физиологии и поведению во многом сходного с Защитниками Нерожденных существа, обитающего на Мельфе. Эти существа, так же как и юные Защитники, рождаются полностью сформированными и способными к самозащите. Роды имеют место у этих существ один-единственный раз за жизнь, и у них всегда рождается четверо детенышей. Появившись на свет, отпрыски этого существа принимаются нападать на своего родителя, пытаясь его сожрать. Как правило, родителю удается не только уцелеть, но и успешно защититься, после чего он пожирает одного-двух детенышей, а детеныши порой пытаются съесть один другого. Не будь это так, они бы уже давно стали господствующим видом на Мельфе. Эти существа неразумны...

– Слава Богу, – пробормотал О'Мара.

– ..И вряд ли когда-либо у них разовьется разум, – продолжал Эргандхир. – Ваши сообщения о Защитнике Нерожденных я изучил с большим интересом, Конвей, и был бы рад обсудить с вами эту тему, если вам кажется, что таковое обсуждение может вам чем-то помочь. Но вы упомянули и о других проблемах.

Конвей кивнул. Мельфианская мнемограмма уже рисовала перед его мысленным взором маленьких, похожих на ящериц существ, обитавших в сельскохозяйственных областях Мельфы. Эти создания ухитрились выжить как вид, невзирая на свои упорные попытки самоуничтожения. Да, параллели между ними и Защитниками явно прослеживались. Непременно при первой возможности следовало поговорить с диагностом-мельфианином.

– Кажется неразрешимой и проблема Гоглеска. Срочности здесь нет, то есть срочность существует для меня, поскольку имеет место личная заинтересованность. Поэтому мне бы не хотелось тратить ваше время на...

– А я не знал, – один из двоих присутствующих илленсиан-ПВСЖ, беспокойно задергавшись внутри наполненной хлором оболочки, – что у нас имеется гоглесканская мнемограмма.

Конвей совсем забыл о том, что «личная заинтересованность» – одно из словосочетаний, пользуясь которыми диагносты и Старшие врачи – носители мнемограмм дают друг другу понять, что их сознание вмещает запись памяти существа, о котором в данный момент идет речь. Не дав Конвею ответить, в разговор вмешался О'Мара.

– Такой мнемограммы у нас нет, – сообщил он. – Передача памяти произошла случайно и не по доброй воле. Это случилось во время посещения Конвеем Гоглеска. Быть может, он пожелает в дальнейшем поделиться с нами подробностями случившегося, но сейчас я с ним согласен: дискуссия на эту тему может затянуться и не дать особых результатов.

Все диагносты как один не сводили глаз с Конвея. Первым, предварительно сменив фокусное расстояние объектива своего наблюдательного устройства, заговорил Семлик.

– Следует ли мне понять, что вы обладаете записью памяти, которую нельзя стереть, Конвей? – поинтересовался он. – Эта мысль меня пугает. Перенаселенность моего сознания создает для меня массу сложностей, и я уже подумывал о возвращении к должности Старшего врача за счет стирания части мнемограмм. Но мои alter ego – это гости, которых всегда можно выгнать вон, если их компания становится невыносимой. Однако перманентная запись памяти, которую нельзя стереть, – это уже слишком. Поверьте, никто из ваших коллег не станет осуждать вас, если вы решите поступить так, как собираюсь поступить я, и попросите, чтобы все остальные мнемограммы были стерты...

– Подобные желания возникают у Семлика, – шепнул О'Мара Конвею, заблаговременно отключив транслятор, – каждые несколько дней в течение последних шестнадцати лет. Но он прав. Если гоглесканская память действительно мешает из-за своего взаимодействия с другими мнемограммами, их лучше стереть. Действительно, вас никто не осудит, никто не сочтет неадекватной личностью. Процедура, между прочим, чувствительная. Но, собственно говоря, особой чувствительности за вами не числится.

– …Среди гостей моего сознания, – вещал тем временем Семлик, – попадаются существа, которые вели, скажем так, небезынтересный и неортодоксальный образ жизни. Располагая подобным опытом, не имеющим непосредственного отношения к медицине, я бы посоветовал вам, если у вас возникнут сложности личного порядка с патофизиологом Мерчисон...

– С Мерчисон? – недоверчиво переспросил Конвей.

– Это вполне возможно, – как ни в чем не бывало отозвался Семлик. – Все здесь присутствующие высоко ценят ее профессионализм и личные качества, и лично мне было бы неприятно думать, что она будет испытывать эмоциональные травмы из-за того, что я вовремя не дал вам такого совета, Конвей. Вам очень повезло в том смысле, что это существо является вашим спутником жизни. Я, естественно, никакого физического влечения к этому существу не испытываю...

– Отрадно слышать, – выдавил Конвей и устремил отчаянный взгляд на О'Мару в поисках поддержки. У него было такое ощущение, что диагност-СНЛУ мало-помалу утрачивает свой переохлажденный кристаллообразный рассудок. Но Главный психолог хранит бесстрастность.

– ..Желание помочь вам проистекает из действия мнемограммы землянина-ДБДГ, которая оккупировала большую часть моего сознания, как только я вступил в беседу с вами, – продолжал разглагольствовать СНЛУ. – Донором этой записи был талантливейший хирург, чрезмерно, на мой взгляд, увлеченный деятельностью, связанной с продолжением рода. Поэтому ваша спутница жизни вызывает у меня большое волнение. Она обладает способностью к невербальному общению и даже к бессознательному – в процессе соития, а область молочных желез у нее особенно...

– У меня, – поспешно прервал СНЛУ Конвей, – подобные чувства вызвала практикантка-худдарианка из детской палаты для ФРОБ.

Тут же выяснилось, что среди присутствующих на совещании диагностов многие являются реципиентами худларианских мнемограмм. Эти медики были отнюдь не против пространного обсуждения профессиональных качеств и физических достоинств медсестры, но СНЛУ эти разговоры моментально пресек.

– Подобные разговоры могут создать у Конвея превратное мнение о нас, – заявил Семлик, и окуляры его зрительного устройства развернулись, дабы дать СНЛУ возможность охватить всех присутствующих взглядом. – Они могут уронить диагностов в глазах Конвея, который придерживается о нас высокого мнения и наверняка не сомневается в том, того наши выдающиеся таланты заслуживают более достойного применения. Так позвольте же мне заверить его от вашего имени в том, что мы всего лишь пытаемся показать потенциальному члену нашего сообщества, что проблемы, с которыми он столкнулся, не новы и решаемы тем или иным способом. Как правило, их решение достигается за счет помощи коллег, которые готовы оказать вам поддержку в любое время.

– Благодарю вас, – вымолвил Конвей.

– Судя по продолжительному молчанию Главного психолога, – продолжал Семлик, – до сих пор дела у вас шли более или менее сносно. Тем не менее я мог бы кое в чем вам помочь, но моя помощь скорее будет носить экологический, нежели личный характер. Вы можете в любое время наведаться на мой уровень. Единственное условие – вам придется ограничиться галереей для наблюдателей.

На самом деле мало кто из теплокровных кислорододышащих медиков интересуется моими пациентами, – добавил СНЛУ. – Но если вы согласны нарушить это правило, придется предпринять кое-какие организационные меры.

– Нет, спасибо, – покачал головой Конвей. – Вряд ли мне удастся и сейчас, и когда-либо в обозримом будущем внести полезный вклад в лечение кристаллообразных существ, живущих при температуре ниже нуля.

– И тем не менее, – не унимался метанодышащий, – если вы все-таки решите посетить нас, непременно выведите ваши наушники на полную громкость и не забудьте отключить транслятор. Некоторые из ваших теплокровных коллег остались очень довольны результатами посещения наших уровней.

– Да, их пыл там здорово охладили, – сухо проговорил О'Мара и добавил:

– Мы тратим непростительно много времени на личные проблемы Конвея в ущерб его пациентам.

Конвей обвел присутствующих взглядом, гадая, многие ли из них наделены мнемограммами ФРОБ.

– Есть сложности с гериатрией ФРОБ, – сказал он. – В частности, мне трудно принять решение о проведении рискованной для пациентов множественной ампутации. В случае ее успеха удастся ненадолго продлить пациентам жизнь. В противном случае пациенты будут оставлены на произвол судьбы. Однако и после операции качество их жизни будет незавидным.

Эргандхир, восседавший в проволочном гамаке, наклонил вперед свой красиво раскрашенный панцирь, и его жвала задвигались в такт переводимым словам.

– С подобными ситуациями, – сказал он, – я в жизни сталкивался не раз, как и все мы, и проблема эта волнует многие виды, не только худлариан. Пользуясь мельфианским сравнением, могу сказать вам, Конвей, что результаты таких операций выглядят как некрасиво обкусанный панцирь. Ампутация – проблема этическая, Конвей.

– Безусловно! – подхватил один из кельгиан, не дав Конвею и рта раскрыть. – Решение должно быть личным и тайным. Хотя, учитывая мои знания об этом специалисте, я бы сказал, что Конвей предпочтет хирургическое вмешательство клиническому наблюдению за пациентом в терминальном состоянии.

– Склонен согласиться, – впервые с начала совещания подал голос Торннастор. – Если положение в любом случае безнадежное, лучше попытаться что-то сделать, нежели не делать ничего. Операционная среда в палате для ФРОБ создает определенные ограничения для медиков других видов, а вот опытный хирург-землянин мог бы добиться там хороших результатов.

– Земляне-ДБДГ – не самые лучшие хирурги в Галактике, – снова встрял кельгианин, и шевеление его шерсти поведало обладателям мнемограмм ДБЛФ о тех чувствах, которые он не мог облечь в слова. – В определенных обстоятельствах тралтаны, мельфиане, цинрусскийцы и мы, кельгиане, способны продемонстрировать хирургическое мастерство более высокого уровня. Однако бывают ситуации, когда мы просто не в состоянии блеснуть своим искусством из-за экологических условий...

– Условия в операционной должны быть адекватными для пациента, – возразил чей-то голос, – а не для врача.

– …или из-за факторов физиологии хирурга, – продолжал свою тираду кельгианин. – Защитные костюмы и транспортные средства, необходимые для работы во враждебной окружающей среде, в значительной степени стесняют точные движения манипуляторных конечностей. Манипуляторам же с дистанционным управлением недостает гибкости, а порой они отказывают в самые критические моменты. А вот руки ДБДГ можно защитить от многих потенциально опасных сред за счет редкостно тонких перчаток, не стесняющих движения пальцев и не мешающих сокращениям примыкающей мускулатуры. Вследствие всего вышесказанного земляне способны оперировать с минимальной потерей эффективности в условиях повышенного давления и большой силы притяжения. Руки хирургов-ДБДГ сохраняют завидную подвижность даже тогда, когда находятся вблизи антигравитационной аппаратуры. Несмотря на грубость строения и сравнительную ограниченность подвижности, руки у ДБДГ способны, выражаясь хирургически, пролезть куда угодно, и...

– Ну, это вы, конечно, хватили, – вмешался Семлик. – «Куда угодно» – это чересчур. Конвей, я был бы вам очень признателен, если бы вы держали свои перегретые руки подальше от моих пациентов.

– Диагност Курзедт проявляет несвойственную для кельгианина дипломатичность, – вставил Эргандхир. – Он хвалит ваш профессионализм, одновременно объясняя, почему вам придется справиться со всеми труднейшими заданиями, и даже более того.

– Это я понял, – рассмеялся Конвей.

– Вот и славно, – пробасил Торннастор. – А теперь перейдем к рассмотрению срочного вопроса – лечению менельденских раненых. Если вы будете так любезны и взглянете на ваши дисплеи, мы обсудим клиническое состояние пациентов, предлагаемые схемы лечения и необходимость хирургического вмешательства...

На некоторое время все отвлеклись от препарирования чувств Конвея и разбора его профессиональных заморочек, завуалированных вежливыми расспросами, выражением сочувствия и высказыванием пожеланий. Торннастор, самый опытный диагност в госпитале, возглавил консилиум.

– ...Как видите, лечение большинства пациентов, – продолжал тралтан, – поручено Старшим врачам, относящимся к различным физиологическим классификациям и обладающим профессиональным уровнем, более чем адекватным для осуществления этой работы. Если возникнут непредвиденные сложности, за помощью обратятся к кому-либо из нас. Однако ответственность за небольшую часть пациентов – самых тяжелых больных – ляжет непосредственно на нас. Некоторым из вас будет поручено лечение всего одного пациента. Причины такого ограничения станут вам понятны, когда вы ознакомитесь с историями болезни. Другим придется позаботиться о большем количестве пациентов. После окончания консилиума вам следует немедленно приступить к формированию хирургических бригад и подробному планированию операций. Есть еще какие-либо вопросы, предложения?

На несколько минут диагносты погрузились в изучение материалов о препорученных их заботам раненых. Все либо молчали, либо сокрушались по поводу плачевного состояния своих будущих пациентов.

– Вот вы мне поручаете двоих раненых, Торннастор, – проворчал Эргандхир, постукивая кончиком острой клешни по дисплею, – а у них такое количество осложненных и декомпенсированных переломов... Если и удастся их спасти, в них придется впихнуть такое множество спиц, проволоки и пластин, что всякий раз, когда они окажутся поблизости от генератора, из-за индукции у них будет жутко повышаться температура тела. Кстати говоря, что на Менельдене забыли эти двое орлигиан-ДБДГ?

– Они пострадали при ликвидации последствий катастрофы, – ответил патофизиолог. – Работали в бригаде спасателей, посланной с расположенного неподалеку орлигианского металлообрабатывающего комплекса. Между прочим, вы всегда жаловались, что вам недостает опыта в хирургии ДБДГ.

– А мне вы дали только одного больного, – сказал диагност Восан. Крепеллианский осьминог развернулся к Торннастору, издал непереводимый звук и добавил:

– Нечасто мне доводилось видеть столь удручающую клиническую картину. Безусловно, я здесь поработаю всеми своими восемью руками.

– Именно число и ловкость ваших манипуляторных конечностей, – отозвался Торннастор, – прежде всего побудили меня препоручить этого пациента вашим заботам. Однако наш консилиум пора заканчивать. Есть ли у кого-то еще вопросы, прежде чем мы приступим к делу?

Эргандхир торопливо проговорил:

– Во время осуществления трепанации черепа у одного из моих пациентов был бы крайне желателен мониторинг эмоционального излучения.

– И мне бы он не помешал, – подхватил Восан, – на этапе предоперационной подготовки в целях оценки уровня сознания пациента и потребности в наркозе.

– И мне! И мне! – громко потребовали еще несколько диагностов. Скоро все загомонили хором, и трансляторы зашкалило. Торннастор жестом призвал собравшихся к тишине.

– У меня такое подозрение, – заключил тралтан, – что Главный психолог должен вновь напомнить вам о физиологических и психологических возможностях нашего единственного квалифицированного медика-эмпата. Майор?

О'Мара прокашлялся и сухо, монотонно проговорил:

– Не сомневаюсь, доктор Приликла с радостью вызвался бы помочь всем вам, однако ему, Старшему врачу и потенциальному диагносту, лучше судить о том, где более высока потребность в приложении его эмпатического дара. Не будем также забывать о том, что, хотя эмпатический мониторинг пациентов, находящихся в бессознательном состоянии во время операции, дело, безусловно, полезное и нужное, но пациенту от такого мониторинга не жарко и не холодно, и единственное его преимущество состоит в успокоении оперирующего хирурга.

Не будем также забывать и о том, – продолжал Главный психолог, не обращая ровным счетом никакого внимания на непереводимые выражения протеста, прозвучавшие в ответ на его заявление, – что нашему эмпату лучше всего дается совместная работа с теми, кто его любит и понимает. А поскольку это так, вам должно быть ясно, почему Приликле позволено лично выбирать и пациентов, и хирургов, с которыми он пожелает работать. Так вот... Если тот, кто работает рука об руку с Приликлой с тех самых пор, когда цинрусскиец пришел в наш госпиталь младшим интерном, тот, кто опекал его на первых порах, если этот доктор попросит Приликлу ассистировать во время операции, эмпат ему не откажет. Не так ли, Конвей?

– Я… да, пожалуй, – промямлил Конвей. Последние несколько минут он просто ничего не слышал, уйдя с головой в изучение материалов о своих пациентах – своих почти безнадежных пациентах. Это изучение повергло его в состояние, близкое к готовности поднять профессиональный бунт.

– Вам нужен Приликла? – негромко спросил O'Мapa. – Имеете право отказаться. Если вы просто хотите, чтобы вам помог ваш друг-эмпат, но можете обойтись без его услуг, так и скажите. По левую руку от вас тут же выстроится очередь из ваших коллег, отчаянно нуждающихся в ассистировании цинрусскийца.

Конвей на миг задумался, стараясь регулировать все составные части своего разума. Даже милая робкая Коун излучала сочувствие к пациентам, вверенным его заботам, а ведь раньше одного только зрелища вполне здорового худларианина было достаточно, чтобы повергнуть ее в панический страх. Наконец Конвей ответил:

– Не думаю, чтобы при оперировании этих больных мне так уж потребовалась помощь эмпата. Приликла не способен творить чудеса, а здесь такая картина, что как минимум в трех случаях нужно вмешательство сверхъестественных сил. Но даже если операции пройдут успешно, я не уверен, что и сами пациенты, и их ближайшие родственники будут нам несказанно благодарны.

– Можете отказаться от этих пациентов, – спокойно произнес O'Мapa, – но только в том случае, если сумеете обосновать свой отказ не только тем, что они безнадежны. Как мы уже упоминали ранее, вам как диагносту-практиканту может показаться, что на вас сваливают неоправданно большое число тяжелобольных. Делается это для того, чтобы вы свыклись с мыслью о том, что в госпитале приходится сталкиваться не только с милыми, аккуратными полными излечениями, но и со скромными успехами, а порой – и с неудачами. До сих пор вам не приходилось отягощать себя проблемами послеоперационного ухода за больными, верно, Конвей?

– Я все понимаю, – сердито буркнул Конвей. Ощущение у него было такое, словно его то ли решили пожурить за прежние успехи, то ли (в скрытой форме) обвинить в высокомерии. Однако он тут же подумал: не из-за того ли так разозлился, что в этих обвинениях есть солидная доля истины. Сдержавшись, он добавил более спокойно:

– Наверное, мне раньше просто везло...

– Хирург вы превосходный! – попытался подбодрить Конвея Торннастор.

– ...на пациентов, чье лечение могло завершиться либо полным выздоровлением, либо бесповоротной неудачей, – продолжал Конвей. – Но эти больные... Даже притом, что аппаратура жизнеобеспечения работает постоянно, у меня такое ощущение, что они живы, если хотите, только номинально. Эмпатический дар Приликлы мне необходим только для того, чтобы в этом удостовериться.

– Этих раненых в госпиталь отправил Приликла, – подал голос один из кельгиан, прежде молчавший. – Значит, он наверняка не счел их безнадежными.

– У вас сложности с планированием операций, Конвей?

– Безусловно, нет! – огрызнулся Конвей и продолжал более сдержанно:

– Просто я знаю, что Приликла, как все цинрусскийцы – неисправимый оптимист. Ему чужды мысли как о неблагоприятном прогнозе вследствие лечения, так и о признании больного безнадежным с самого начала. Было время, когда он и меня приучил стыдиться подобных заключений. Но теперь я смотрю на вещи реально. И мое мнение таково: пожалуй, трое из этих пациентов являют собой материал, который вот-вот будет готов для передачи патологоанатомам.

– Наконец-то вы, похоже, более или менее ясно осознали положение дел, Конвей, – медленно, с пафосом проговорил Торннастор. – Теперь вам больше никогда не удастся целиком и полностью посвятить себя одному отдельно взятому пациенту. Вы должны научиться смиряться с неудачами, делать выводы из этих неудач и добиваться того, чтобы в будущем они поспособствовали вашим успехам. Не исключено, что вы потеряете всех четверых больных, а может быть, всех до одного спасете. Но какой бы план лечения вы ни избрали, какие бы ни получили результаты – хорошие или плохие, – вы неизбежно используете свой многократно умножившийся разум и поймете, достаточно ли стабилен тот или иной его компонент, способен ли он руководить вашими действиями вне зависимости от того, кто примет решение об их выполнении – вы лично или кто-то из доноров ваших мнемограмм.

Кроме того, – продолжал Главный диагност, – в процессе работы над менельденскими ранеными вам не удастся отвлечься от прочих ваших забот. Проблемы гериатрии ФРОБ, сложности вследствие недостаточно хорошо разработанной системы замещения ампутированных конечностей, приближение родов у Защитника. Но даже нестираемый мнемологический материал вашей подруги-гоглесканки может сыграть свою положительную роль. Так вот, если вы все это уже записали на корочку... Кстати, эту фразу мне подсказал землянин – донор мнемограммы, кажется, она из тех, что вы, ДБДГ, именуете каламбурами. Короче: вам бы уже следовало понять, что восстановительная хирургия ФРОБ должна сыграть решающую роль в лечении всех четверых раненых, вверенных вашему попечению. Любая неудача обеспечит вам непосредственный доступ к органам, необходимым для спасения не столь безнадежных пациентов.

Нам всем трудно смиряться с неудачами, Конвей, – продолжал Торннастор, – и вам это дастся нелегко. Однако данные больные поручены вам не из психологических соображений. Ваша хирургическая квалификация позволяет...

– Наш чрезмерно многословный коллега повторяется, – встрял один из диагностов-кельгиан, раздраженно шевеля шерстью. – Он хочет сказать, что наихудшие больные достаются наилучшим докторам. Не могли бы мы теперь кратко обсудить положение двух моих пациентов, пока они оба не умерли… от старости?

Глава 14

Первые три часа ушли на подготовительную работу, закрытие ран, полученных вследствие травматических ампутаций на месте катастрофы, на оценку степени внутренних повреждений, на проверку готовности операционных бригад. Несмотря на то, что костюм Конвея был снабжен системой охлаждения, он все равно жутко взмок.

На этом этапе его работа носила большей частью характер надзора за деятельностью подчиненных, посему усиленное потоотделение не являлось следствием бешеной физической активности. О'Мара называл это состояние психосоматической потливостью и терпеть не мог тех, кто был к ней склонен.

Один из пациентов скончался до операции, и Конвей изумился тому, что среагировал на его смерть гораздо сдержаннее, чем ожидал. У этого худларианина прогноз был в любом случае самый неблагоприятный, потому никто и не удивился, когда биодатчики зарегистрировали летальный исход. Мельфианский, илленсианский, кельгианский, тралтанский и гоглесканский компоненты сознания Конвея отреагировали на это с некоторым профессиональным сожалением. Худларианское alter ego испытало более сильные чувства, однако к боли утраты примешалась солидная доля облегчения – ведь ФРОБ, гостивший в разуме Конвея, отлично понимал, что за жизнь ожидает пациента в случае его спасения. Сам же Конвей, углубленный в раздумья о судьбе остальных трех раненых, отреагировал на смерть первого пациента как бы усредненно.

Конвей позаботился о сохранении неповрежденных органов и конечностей скончавшегося худларианина, дабы в дальнейшем использовать их для трансплантации. Вскоре после этого у него в сознании началась жаркая дискуссия между худларианским компонентом и всеми прочими на предмет отношения к останкам пациентов.

Худлариане, во всех остальных отношениях народ высокоцивилизованный, тонкий и мудрый, сами не понимали, откуда у них взялось такое в высшей степени непочтительное отношение к умершим сородичам. Воспоминания о том, каким был покойный худларианин при жизни, его друзья свято хранили, его память чтили, исполняя различные ритуалы, но при этом всячески избегали упоминания о его кончине. Умерших хоронили быстро и безо всяких церемоний – так, словно избавлялись от неприятных отходов.

В данном случае худларианская идиосинкразия к трупному материалу имела явные преимущества, поскольку избавляла от длительных переговоров с ближайшими родственниками на предмет их согласия на взятие органов для трансплантации.

Внезапно осознав, что отвлекся и упускает драгоценное время, Конвей дал знак начинать операцию.

Он подошел к операционному столу, на который уложили ФРОБа под номером три – пациента с наиболее благоприятным прогнозом, и занял место наблюдателя рядом с кельгианским хирургом, Старшим врачом Ярренсом, возглавившим хирургическую бригаду. Вначале Конвей намеревался лично прооперировать того худларианина, что только что умер, но теперь у него появилась полная возможность внимательно проследить за ходом всех трех операций. Все хирургические вмешательства были срочными, а критическое состояние всех трех раненых продиктовало не последовательное, а одновременное их выполнение. Члены бригады Конвея рассредоточились и присоединились к другим хирургам: Ярренсу, Старшему врачу мельфианину Эдальнету, приступившему к оперированию ФРОБа под номером десять, и Старшему врачу тралтану Хоссантиру, занявшемуся ФРОБом под номером сорок восемь.

Худлариане-ФРОБ обладали способностью жить и работать в невесомости и безвоздушной среде, но только тогда, когда их необычайно толстые и гибкие кожные покровы не имели повреждений. Стоило только произойти проникающему ранению, вследствие которого обнажались кровеносные сосуды и внутренние органы (а именно это и произошло у того раненого, за операцией которого сейчас наблюдал Конвей), как осуществление полостных операций сразу становилось возможным только в случае воспроизведения параметров давления и гравитации родной планеты ФРОБ.

В противном случае грозило тяжелейшее кровотечение и смещение органов за счет высокого внутреннего давления в организме ФРОБ. Поэтому члены хирургической бригады заранее облачились в тяжелые скафандры, оборудованные усилителями гравитации, выдававшими четыре <G>. Только конечности хирургов были обтянуты плотно облегающими перчатками, хоть немного защищающими от избыточного давления.

Конвею хирурги и их ассистенты показались стайкой голодных рыбешек, готовых наброситься на приманку.

– Задние конечности имеют лишь поверхностные повреждения, которые заживут естественным путем, – объявил Ярренс, более для записывающего устройства, нежели для Конвея. – Две срединные конечности и левая передняя утрачены. Требуется хирургическая обработка культей и их подготовка к протезированию. Правая передняя конечность сохранилась, однако имеет сильнейшие переломы, вследствие которых, невзирая на попытки восстановить кровообращение, успел развиться некроз. Требуется ампутация и этой конечности и обработка...

ФРОБ – обитатель сознания Конвея как бы беспокойно заерзал и, похоже, был готов высказать возражения, но Конвей промолчал, поскольку не понимал, против чего тут можно возразить.

– ..культи, – продолжал Старший врач-кельгианин. – В правой половине грудной клетки имеется металлический осколок, повредивший магистральную вену. Кровотечение из этого сосуда частично купируется за счет применения внешнего давления. Эта рана требует срочного вмешательства. Наблюдается также повреждение черепной коробки – глубокий пролом, сопровождающийся сжатием главного нервного ствола, ведущим к утрате подвижности задних конечностей. В случае одобрения плана операции, – Ярренс бросил быстрый взгляд на Конвея. – сначала мы удалим поврежденную переднюю конечность и тем самым позволим нейрохирургам быстрее приступить к ликвидации черепно-мозговой травмы, а затем подготовим культи к...

– Нет, – решительно заявил Конвей. Он видел только коническую головку кельгианина за лицевой пластиной шлема, но отчетливо представлял, как от гнева серебристая шерсть Старшего врача встала дыбом. – Не закрывайте культи передних конечностей. Подготовьте их к трансплантации. В остальном я одобряю план операции.

– Риск для пациента возрастает, – резко выговорил Ярренс. – Продолжительность операции увеличивается минимум на двадцать процентов. Это желательно?

Конвей ответил не сразу. Он думал о качестве жизни пациентам в случае успеха более простой операции, выполненной в предпочтение более сложной. По сравнению с чрезвычайно сильными и ловкими передними конечностями здорового ФРОБа раздвижные сборные протезы были непрочными и малоэффективными. Кроме того, перенесшие ампутацию худлариане считали протезы неэстетичными и жутко переживали из-за них: ведь только передними конечностями они могли дотянуться до глаз, ими они выполняли прочие тонкие движения, включая и те, что сопутствовали долгой процедуре ухаживания за брачными партнерами. Аутотрансплантация задних конечностей на место передних, невзирая на тяжесть состояния больного, была гораздо предпочтительнее. В случае успеха этой операции ФРОБ мог получить передние конечности, лишь немного уступающие чувствительностью и тонкостью утраченным. А поскольку материал для трансплантации предполагалось взять у этого же пациента, не приходилось волноваться за иммуно-логическую несовместимость или отторжение тканей.

Худларианская мнемограмма, не унимаясь, твердила Конвею, что он недооценивает риск, а его собственный разум отчаянно метался в поисках методов снижения этого самого риска.

Он распорядился:

– К трансплантации приступайте только после окончания операции на черепной коробке и грудной клетке. Если эти этапы не дадут успеха, и трансплантация ни к чему. Не забывайте о как можно более частом промывании кожных покровов и распылении анестетика. В подобных случаях механизм всасывания поврежден за счет общего состояния па...

– Я в курсе, – оборвал Конвея Ярренс.

– Не сомневаюсь, – кивнул Конвей. – Ведь вы – реципиент худларианской мнемограммы, не исключено – той же самой, которую получил я. Операция сопряжена с высоким риском, но вы вполне способны с ней справиться. Не сомневаюсь, если бы пациент был в сознании...

– Он бы тоже не пожелал рисковать, – вновь прервал Конвея Ярренс. – Но если обитающий в моем сознании худларианин придерживается такого мнения, я, как хирург, обязан высказать от его имени предосторожность. Между тем я согласен, Конвей. Операция желательна.

Конвей покинул операционный стол, решив польстить Ярренсу тем, что не будет наблюдать за началом операции. Как бы то ни было, инцизия прочнейших кожных покровов ФРОБ больше походила на работу в слесарной мастерской, чем на этап хирургического вмешательства. Тонкими лазерными резаками тут работать было нельзя, поскольку их прижигающий эффект, столь важный при полостных операциях, значительно замедлял процесс заживления по краям надрезов кожи. Приходилось пользоваться кельгианскими скальпелями шестого размера, применение которых требовало как приложения большой физической силы, так и значительной сосредоточенности. Частенько хирургу, орудующему этим скальпелем, грозила большая опасность, нежели больному. Пора было предоставить Ярренсу возможность трудиться, не отвлекаясь, в частности, на разговоры с будущим диагностом. Конвей перебрался к ФРОБу под номером десять.

С первого же взгляда ему стало ясно, что этому пациенту никогда не вернуться на родину. Пять из шести конечностей худларианина либо оторвались, либо получили такие жуткие переломы, что ни о какой хирургической пластике и речи быть не могло. Мало того: на левом боку несчастного виднелась глубокая резаная рана, вызвавшая нарушение функции органов дыхания. Из-за декомпрессии – пусть и непродолжительной, поскольку пациент был почти мгновенно накрыт спасательной оболочкой, – пострадал второй дыхательный орган, поскольку все жидкости тела тут же устремились к участку туловища, открытому для вакуума. В итоге сохранить жизнь ФРОБу было можно, но при условии, что он будет воздерживаться от каких-либо нагрузок и передвижения.

Представить себе ФРОБа, которому предписан полный покой, было почти невозможно. То есть в принципе возможно, но это был бы очень несчастный худларианин.

– Предстоят множественные пересадки, – сообщил Старший врач Эдальнет, скосив глаз в сторону приближающегося Конвея. – Если придется пересаживать главный внутренний орган, нет смысла в протезировании. Но я в тревоге, Конвей. Мое худларианское alter ego предлагает мне не прилагать слишком больших усилий к этому пациенту, а мой эгоистичный мельфианский разум диктует необходимость приобретения опыта межвидовой хирургии.

– Вы слишком строги к себе, – возразил Конвей и задумчиво проговорил:

– Между тем я искренне рад тому, что в госпитале не поощряются визиты родственников пациентов. Разговор после операции, особенно с таким больным, как этот, крайне тяжел.

– Если эта перспектива вас сильно удручает, я могу поговорить за вас, – поспешил предложить Эдальнет.

– Благодарю, не нужно, – не без сожаления отказался Конвей. – Это мой долг, никуда не денешься.

И действительно, куда было деваться? Ведь он сегодня исполнял обязанности Ответственного диагноста.

– Конечно, – вздохнул Эдальнет. – Надеюсь, материал для пересадки готов?

– Пациент под номером восемнадцать скончался несколько минут назад, – ответил Конвей. – Всасывательные и пищеварительные органы интактны. Имеются три полностью сохранившиеся конечности. Торннастор обеспечит вас дополнительным трансплантационным материалом по мере необходимости. Катастрофа была такая, что без запчастей мы не останемся.

С этими словами Конвей закрепился у операционного стола рядом с Эдальнетом, и они принялись обсуждать специфические проблемы предстоящей операции, в частности – необходимость осуществления трех глобальных хирургических вмешательств одновременно.

Из-за локализации ранений у ФРОБа под номером десять система всасывания отказала более чем наполовину. Поддерживающая аппаратура трудилась на полных оборотах, однако состояние купировалось с большим трудом. Нельзя было с уверенностью заявить, что через несколько часов несчастному не станет хуже. Механизм абсорбции худлариан позволял вводить в организм ФРОБ либо питание, либо анестетики, но ни в коем случае и то, и другое одновременно. Поэтому пребывание пациента под наркозом следовало сократить, елико возможно. В то время, как трансплантация конечностей представляла собой относительно несложную процедуру, изъятие пораженного внутреннего органа и такого же здорового от умершего худларианина сулило большие сложности. Это было всего лишь немногим легче, чем сама пересадка.

Органы абсорбции существ, относящихся к физиологическому классу ФРОБ, были уникальны для теплокровных кислорододышащих существ, обитавших в пределах Галактической Федерации. Уникальны даже притом что, строго говоря, дышать-то худлариане и не дышали. Расположенные под кожей по бокам, эти органы представляли собой большие, полукруглые, чрезвычайно сложные структуры, занимавшие более одной шестой площади туловища. По верхнему краю их разделял позвоночный столб. Эти органы составляли единое целое с кожей, которая в этих участках имела тысячи крошечных устьиц. Их раскрытием и закрытием ведала система произвольной мускулатуры. Сами же органы залегали на глубину до девяти – шестнадцати дюймов.

Этим органам приходилось выполнять одновременно функции легких и желудка. Смесь воздуха с пищей, которую являла собой плотная супообразная атмосфера Худлара, поступала в них, ее газообразная и твердая части очень быстро перерабатывались, а осадок отправлялся в один биологически менее сложный орган меньшего размера, расположенный в нижней части брюшной полости. Экскременты выделялись из него в виде молочно-белого выпота.

Два сердца, расположенные между органами абсорбции и защищенные грудными позвонками, качали кровь с такой скоростью и при таком давлении, что первые попытки оперировать худлариан были чреваты для пациентов высочайшей опасностью. После вхождения Худлара в состав Федерации в хирургии ФРОБ был накоплен значительный опыт, и, что самое главное, убить худларианина было крайне трудно.

Если, конечно, как в данном случае, он уже не был полумертв.

Между тем одно большое преимущество у хирургической бригады все-таки имелось. И трансплантация конечностей, и пересадка органов абсорбции представляли собой более или менее поверхностные операции, не требовавшие сверхтонкой работы в области тесных межорганных пространств. На операционном поле могли одновременно трудиться сразу несколько хирургов, возникни такая необходимость. Конвей понимал, что сейчас возле операционной рамы ФРОБа десятого начнется самая оживленная работа в госпитале.

Эдальнет принялся инструктировать хирургических сестер, а Конвей отправился взглянуть на ФРОБа сорок третьего, мало-помалу начиная свыкаться со своей руководящей ролью. К этому чувству он привык за годы продвижения по ступеням врачебной иерархии. Чем выше ступень – тем больше ответственности и авторитета. Между тем Конвей понимал, что Эдальнет, один из лучших Старших врачей в госпитале, медик крайне ответственный, в случае чего не растеряется и позовет его ассистировать.

Беглый осмотр ФРОБа сорок третьего позволил заключить, что состояние пациента более или менее удовлетворительное. У него сохранились все шесть конечностей, и притом безо всяких переломов. Пористая кожа в области органов абсорбции не пострадала. Похоже, целыми остались и черепная коробка, и позвоночник, хотя этому худларианину довелось в момент катастрофы находиться в отсеке модуля, принявшего на себя главный удар. В истории болезни коротко упоминалось о том, что данного худларианина заслонил собой другой ФРОБ, получивший тяжелейшие травмы.

Однако жертва товарища – а скорее всего супруга – ФРОБа сорок третьего была напрасна. Прямо под одной из срединных конечностей Конвей разглядел герметизирующий колпачок, накрытый повязкой. Под повязкой располагалась глубокая колотая рана, нанесенная металлическим стержнем, проткнувшим кожу ФРОБа, словно тупое копье. В результате была прорвана стенка матки (во время катастрофы ФРОБ пребывал в женской ипостаси и вынашивал ребенка). На счастье, металлический стержень не задел крупные кровеносные сосуды и на долю дюйма не добрался до сердца.

Невзирая на то, что треклятый стержень прошел всего в нескольких дюймах от спины плода, состояние ребенка было вполне удовлетворительным. Сердце худларианки само по себе не пострадало, но конец стержня нарушил приток крови к сердечной мышце, и притом нарушил необратимо. Сердечную деятельность поддерживали с помощью аппаратуры жизнеобеспечения, но тем не менее сердце худларианки могло в любое мгновение остановиться. Нужна была срочная пересадка. Конвей вздохнул, предвидя новые серьезные огорчения.

– Материал для пересадки можно взять у ФРОБа восемнадцатого, – сказал Конвей Хоссантиру, Старшему врачу-тралтану, возглавлявшему хирургическую бригаду. – Так или иначе мы забираем у него органы абсорбции и все интактные конечности. Возьмем и сердце – ведь теперь он не станет возражать.

Хоссантир уставился на Конвея всеми четырьмя глазами и сказал:

– Вы совершенно правы, если учесть, что восемнадцатый и сорок третий были супругами.

– Я этого не знал, – смущенно проговорил Конвей, почувствовав в словах тралтана упрек. Тралтаны в отличие от худлариан к покойникам относились чрезвычайно трепетно. – Какой у вас план? – спросил Конвей.

Хоссантир намеревался пока не извлекать из тела худларианки металлический стержень. Его наружную часть отпилили спасатели, дабы облегчить транспортировку раненой, но удалять стержень целиком не стали, дабы не осложнить и без того плачевное состояние пациентки. В данное время дальний конец стержня выполнял в некотором роде полезную функцию – сдерживал кровоизлияние. Хоссантир собирался первым делом зашить надорванную матку, чтобы затем производить пересадку сердца без риска навредить плоду.

Конечно, рана располагалась далеко не в непосредственной близости от сердца, однако все же довольно близко для того, чтобы ее можно было расширить и тем самым избавить пациентку от дополнительного травмирования, связанного с произведением сечения грудной клетки.

Когда тралтан закончил изложение своих соображений, Конвей окинул взглядом хирургическую бригаду, дрейфующую в невесомости около операционной рамы. Мельфианин, двое орлигиан и еще один тралтан – младшие хирурги, пять медсестер-кельгианок и две ианки. Все они молча смотрели на Конвея. А он знал, что Старшие врачи крайне болезненно относятся даже к мнимым поползновениям в отношении их авторитета и особенно тяжело воспринимают распоряжения, которые им дают из-за того, что они что-то упустили. Кельгианское alter ego Конвея убеждало его назвать вещи своими именами, а тралтанское уговаривало изыскать дипломатичный подход.

– Даже при хирургическом расширении раны, – осторожно проговорил Конвей, – доступ к операционному полю будет ограничен.

– Естественно, – отозвался Хоссантир.

Конвей решил выразиться более определенно.

– Одновременно оперировать смогут не более двух хирургов, – продолжал он, – поэтому большая часть бригады будет простаивать.

– Безусловно, – ответил Хоссантир.

– А Старшему врачу Эдальнету, – решительно заявил Конвей, – нужна помощь.

Хоссантир скосил два глаза в сторону соседней операционной рамы после чего быстро отрядил двух хирургов-орлигиан и тралтана на помощь к Эдальнету и сказал им, что они могут распоряжаться, в случае необходимости, медсестрами.

– Я проявил непростительный эгоизм и невнимательность, – сказал Хоссантир Конвею. – Благодарю вас за то, что вы столь тактично намекнули мне на это упущение в присутствии моих подчиненных. Но прошу вас, в будущем постарайтесь выражаться более прямо. В настоящее время я являюсь носителем кельгианской мнемограммы и не обижусь на любые посягательства на мой авторитет. Честно говоря, я очень рад тому, что вы здесь, Конвей. У меня не такой уж большой опыт в полостной хирургии худлариан.

«Если бы я рассказал вам о своем опыте, – с тоской подумал Конвей, – вы бы так не радовались».

Но неожиданно для самого себя он вдруг улыбнулся, вспомнив о том, как однажды О'Мара, в свойственной ему сардонической манере, отозвался о назначении диагноста в операционной. По его мнению, функция диагноста здесь носила большей частью характер психологический, и отводились ему большей частью волнения, переживания и взятие на себя ответственности, которая оказывалась не по плечу подчиненным.

Переходя от одного операционного стола к другому, от него – к третьему, Конвей вспоминал о первых годах своей работы после производства в Старшие врачи, о том, как ревностно он относился к порученной работе и сопряженной с ней ответственности. Работая под наблюдением диагностов, он то и дело пытался доказать им, что они ему вовсе не нужны. Порой ему это удавалось, поскольку надзор за его работой был либо минимален, либо отсутствовал вовсе. Но случалось и такое, что Торннастор или еще кто-то из диагностов буквально дышал ему в затылок во время операций. Это жутко раздражало Конвея, но между тем бывало, что именно вмешательство диагностов спасало и жизнь пациента, и карьеру новоиспеченного Старшего врача, просто-таки одержимого энтузиазмом.

И как только диагностам удавалось наблюдать за ходом операции, непосредственно в них не участвуя, предлагать альтернативные варианты процедур, снабжать подчиненных поэтапными инструкциями? Конвей этого не понимал, ему это казалось почти невозможным.

Между тем часы текли, и Конвей исправно исполнял свои почти невозможные обязанности – сновал от Ярренса к Эдальнету, а от него – к Хоссантиру, не забывал взглянуть и на процесс изъятия органов у покойного ФРОБа восемнадцатого – а дело это требовало ювелирной точности, по сложности не уступало пересадке. Не все ему нравилось, но он большей частью молчал и советы давал только тогда, когда о них просили. Все трое Старших врачей справлялись с работой недурно, Конвей уделял им свое внимание поровну, но все же с наибольшей тревогой наблюдал за Хоссантиром. Именно у его пациентки могли возникнуть самые серьезные осложнения.

И они возникли – на пятом часу операции. К этому времени уже была завершена ликвидация последствий черепно-мозговой травмы и произведено восстановление целостности артерий у ФРОБа под номером три и полным ходом шла пересадка конечностей. ФРОБу десятому трансплантировали органы абсорбции и купировали явления декомпрессии и теперь приступили к длительной микрохирургии, связанной с трансплантацией конечностей. Посему Конвей, естественно, вернулся к операционной раме, у которой священнодействовал Хоссантир – в данный момент он приступил к начальному этапу пересадки сердца.

И вдруг из операционной раны с бесшумным взрывом хлынула худларианская кровь.

Глава 15

Хоссантир издал непереводимый звук. Зажатые в его верхних конечностях инструменты с длинными рукоятками невероятно медленно двигались в залитом кровью операционном поле. Его ассистент, действия которого разнервничавшемуся Конвею тоже показались ужасно медлительными, тампонировал рану, но никак не мог найти кровоточащий сосуд. Конвей был приучен к тому, чтобы в таких экстренных ситуациях не медлить. Он и не медлил. Он с места сдвинуться не мог.

Его руки, его несуразные пятипалые землянские, совершенно чужие руки, жутко дрожали. А его размноженное сознание отчаянно пыталось понять, как унять эту дрожь.

Он знал: такое случается с медиками – реципиентами чересчур большого числа мнемограмм. Однако подобное не должно было слишком часто происходить с доктором, метившим в диагносты. Конвей отчаянно пытался призвать к порядку разбушевавшиеся фрагменты своего разума. Он мысленно призывал на помощь О'Мару, который терпеть не мог особ, мыслящих неупорядоченно. Он вспоминал об инструктаже Главного психолога – тот говорил о том, что собой представляют мнемограммы, и, что самое главное – о том, чего они собой не представляют.

Каковы бы ни были субъективные ощущения Конвея, его разумом не до конца овладели чужеродные личности, обитавшие в его сознании. Просто-напросто его человеческий разум впитал колоссальный объем инопланетянской информации и обрел возможность этой информацией пользоваться. Но убедить себя в этом Конвею было страшно трудно, притом что все медики – доноры полученных им мнемограмм наперебой засыпали его собственными идеями о том, как поступить в теперешней экстренной ситуации.

Все идеи были хороши – в особенности те, что были высказаны мельфианским и тралтанским гостями сознания Конвея. Однако для претворения этих идей в жизнь требовались клешни ЭЛНТ или передние конечности ФГЛИ, а не человеческие пальцы, а Конвей жаждал ринуться в бой, наделенный неадекватным органическим оружием.

Мельфианин, ассистент Хоссантира, который, как, впрочем, все и вся около операционного стола, был напрочь забрызган кровью, торопливо протараторил:

– Я ничего не вижу. Лицевая пластина...

Одна из сестер поспешно протерла лицевую пластину шлема мельфианина в области глаз, но брызги крови снова ее залепили. Мало этого – кровью залило и лампочки, которыми были оборудованы введенные в рану инструменты.

Шлем Хоссантира был целиком прозрачен, кровью залило только его переднюю часть. Взглянув на Конвея глазом, расположенным на затылке, тралтан сказал:

– Нам нужен ассистент, Конвей. Не могли бы вы предложить... – Хоссантир умолк, заметив, как дрожат руки у Конвея. – Вам плохо?

Конвей медленно сжал кулаки – ему любые движения сейчас казались невыразимо медленными – и ответил:

– Это пройдет.

И добавил про себя: «Надеюсь».

Между тем оккупанты сознания Конвея униматься не желали. Он всеми силами пытался прислушиваться только к кому-нибудь одному из них, стараясь руководствоваться принципом «разделяй и властвуй», но и это не помогало. Все до одного доноры мнемограмм лезли с терапевтическими и хирургическими советами, и все эти советы были небесполезны в сложившейся ситуации, и каждый из них требовал немедленной реакции. Не проталкивалась и не лезла вперед единственная гостья разума Конвея – случайно попавшая туда гоглесканка Коун, но от этого никакого толку не было. Однако почему-то именно в этот уголок неудержимо тянуло разум Конвея, к этой робкой, но мужественной инопланетянке. Казалось, он тонул и пытался ухватиться за край некоего психологического плота.

Присутствие личности Коун было совсем не похоже на резкие, интенсивные, искусственно усиленные впечатления, возникавшие вследствие наличия мнемограмм. Конвей обнаружил, что сосредоточился на запечатленном его сознанием отпечатке памяти малютки гоглесканки, хотя Коун при виде такого числа странных, пугающих созданий, сгрудившихся возле операционного стола, была бы близка к панике. Но что интересно: в памяти гоглесканки остались и сведения о работе Конвея в госпитале, которые он невольно передал ей во время случайного телепатического обмена на Гоглеске. В некотором роде Коун была подготовлена к такому зрелищу. Кроме того, она принадлежала к расе индивидуалистов, старательно избегавших и контакта с другими существами, и их влияния.

Гораздо более других гостей сознания Конвея Коун знала, как игнорировать чужое поведение и мнение.

Руки Конвея мгновенно перестали дрожать, безудержный гомон инопланетных медиков у него в мозгу стих и превратился в еле слышный шепот, на который можно было и наплевать при желании. Конвей громко постучал по панцирю мельфианина – ассистента Хоссантира.

– Прошу вас, отойдите и оставьте инструменты на месте, – распорядился он и, обратившись к Хоссантиру, добавил:

– Кровотечением залито все операционное поле, увеличители изображения и источники света на инструментах. Кровью забрызгивает и лицевые пластины наших шлемов при непосредственном приближении к пациентке. Мы должны...

– Отсосы не работают, Конвей, – прервал его Хоссантир. – И не заработают, пока кровотечение не будет остановлено в месте его источника. Но мы не видим источника!

– ..использовать сканеры, – спокойно продолжал Конвей, сжав в пальцах рукоятки зажима, приспособленные для клешней мельфианина, – длинные полые конусы, – ваши глаза и мои руки.

Наблюдать за операционным полем естественным путем было невозможно, поэтому Конвей предложил Хоссантиру воспользоваться двумя сканерами, расставленными как можно дальше один от другого и под таким углом, чтобы можно было видеть операционное поле сразу в двух ракурсах.

Тем самым можно было добиться точного стереоскопического изображения. Конвей намеревался работать вслепую, руководствуясь комментариями Хоссантира, который подсказывал бы ему, куда продвинуть зажим. Как только Конвей доберется до источника кровотечения, он зажмет кровоточащий сосуд, а дальше все пойдет обычным путем. Хоссантиру предстояло пережить несколько неприятных минут; он должен был смотреть на дисплеи сканеров всеми четырьмя глазами сразу, невообразимо раскосив их в стороны. Конвей извинился перед тралтаном за то, что тому на некоторое время придется отвлечься от непосредственного участия в операции, чтобы и сканеры, и прозрачный колпак его шлема не забрызгала кровь.

– Наверное, косоглазым останусь, – вздохнул Хоссантир, – ну да ладно, это ничего.

Никому из alter ego Конвея мысль о косом четырехглазом слоноподобном тралтане смешной не показалась. К счастью, сдавленный человеческий смех транслятор переводить не стал.

И собственные руки, и инструменты казались Конвею ужасно тяжелыми и неуклюжими, и не только потому, что он работал зажимом, рассчитанным на мельфианина. Поле нивелировки гравитации, окружавшее его, на пациентку, естественно, не распространялось, поэтому все, что находилось в контакте с операционным полем, весило в четыре раза больше, чем на самом деле. Тралтан включил сканеры и словесно препровождал Конвея к искомому сосуду – источнику массивного кровотечения. Учитывая повышенное давление крови у худлариан, Конвей ожидал сопротивления при зажиме сосуда.

Сопротивления он никакого не ощутил, а кровь все хлестала и хлестала.

Одному из его alter ego как-то раз довелось столкнуться с несколько сходной ситуацией во время трансплантации органа существу, совершенно непохожему на ФРОБ, – крошке нидианину, у которого артериальное давление и близко не стояло к худларианскому. В том случае кровь тоже фонтанировала, а не текла пульсирующим потоком, как это обычно происходит при артериальном кровотечении, да и повреждение сосуда было механическим, а не следствием хирургической ошибки.

Конвей не был уверен в том, что сейчас все обстоит именно так, но некая часть его сознания в этом просто не сомневалась, и Конвей решил ее послушаться.

– Отключите аппарат искусственного сердца, – решительно распорядился он. – Остановите приток крови.

– Так мы только предотвратим кровопотерю, – возразил Хоссантир, – но остановка кровотока более чем на несколько минут может закончиться смертью пациентки.

– Отключайте, – тоном не терпящим возражений повторил Конвей.

Через несколько секунд ярко-алый фонтан осел. Кровотечение прекратилось. Медсестра протерла лицевую пластину шлема Конвея, а Хоссантир отсосом убрал остатки крови с операционного поля. Для того, чтобы увидеть, что произошло, сканеры не требовались.

– Техник, быстрее! – крикнул Конвей. Он еще и договорить не успел, как рядом с его локтем завис маленький пушистый нидианин, напоминавший в своем прозрачном стерильном костюме плюшевого медвежонка в подарочной упаковке.

– Заклинило обратный клапан на соединительной трубке, – затараторил нидианин лающим стаккато. – Вероятно, это было вызвано случайным изменением позиции клапана вследствие касания его одним из хирургических инструментов. Ток крови из аппарата искусственного сердца был заблокирован, и кровь, ища выхода, устремилась наружу через отверстие в регулировочной части клапана, поэтому кровоизлияние и имело вид брызжущего фонтана. Сам клапан не поврежден. И если бы вы приподняли орган так, чтобы образовалось свободное пространство, я бы мог отладить клапан...

– Я бы предпочел не трогать сердце, – сказал Конвей. – У нас катастрофически мало времени.

– Я не врач, – сварливо огрызнулся нидианин. – Имеющийся дефект клапана гораздо легче было бы ликвидировать за рабочим столом или по крайней мере там, где бы мне дали поработать моими сравнительно небольшими руками. Работа в тесном контакте с живыми тканями… вызывает у меня отвращение. Тем не менее мои инструменты стерильны и готовы к применению в подобных экстремальных ситуациях.

– Вас подташнивает? – встревоженно поинтересовался Конвей. Ему показалось, что крошка нидианин закашлялся.

– Нет, – отозвался техник. – Просто я зол.

Конвей убрал с операционного поля мельфианские инструменты, дабы предоставить технику больше места для работы. Медсестра присоединила к операционной раме рядом с Конвеем лоток с инструментами, предназначенными для хирургов землян-ДБДГ, и к тому моменту, как он отобрал из них нужные, нидианин уже успел отладить забарахливший клапан. Конвей рассыпался в выражениях благодарности малютке технику, но его прервал Хоссантир.

– Подключаю искусственное сердце, – сообщил он.

– Нет, погодите, – вырвалось у Конвея. Он смотрел на экраны мониторов, и у него вдруг зародилось ощущение – очень смутное, такое, что даже интуитивным не назовешь, – словно промедление вовсе не опасно. – Мне не нравятся жизненно важные показатели. В них как бы нет ничего такого, чего быть не должно, учитывая прекращение притока крови от искусственного сердца – вначале из-за поломки клапана, а затем на время его отладки. Я отдаю себе отчет в том, что, если искусственное сердце не будет подключено через несколько минут, в головном мозге произойдут необратимые изменения, способные вызвать летальный исход. И тем не менее у меня такое чувство, что нам не стоит возвращаться к намеченному плану, а вместо этого приступить к немедленной пересадке сердца.

Конвей понимал, что Хоссантир будет возражать, что ему милее более безопасный ход операции: заново подключить искусственное сердце, дождаться, когда кровообращение у пациентки придет в норму, и затем продолжать работать так, как он и собирался. В принципе Конвей был с ним согласен – он тоже не любил рисковать без крайней необходимости. Но где-то на задворках его разума – вернее, одного из его разумов, – звучал чей-то голосок, и этот голосок что-то внушал Конвею насчет воздействия длительных травм на некоторых беременных особей, привыкших к высокой гравитации. Внушение было настолько сильным, что Конвей не мог от него избавиться и поддался ему. Конвей отсоединил свои инструменты и жестом, чтобы не обидеть Старшего врача, показал ему, что спорить не собирается.

– Не будете ли вы так добры поработать на соединении с абсорбционным органом, – сказал он. – И за монитором последите, пожалуйста.

Поделив операционное поле с тралтаном, Конвей заработал в ограниченном пространстве быстро и аккуратно. Он сжал зажимом артерию, подсоединенную к аппарату искусственного сердца, отсоединил ее и подсоединил к отрезку артерии пересаженного сердца. Теперь ему казалось, что время ускорило ход. Его руки и инструменты находились вдали от поля антигравитатора, на них давило четыре земных <G>, и потому Конвею казалось, что он все делает медленно и неуклюже. Несколько раз его инструменты с громким клацаньем сталкивались с инструментами Хоссантира. Конвей не осуждал того хирурга, который задел клапан на соединительной трубке, он ему искренне сочувствовал. Ему приходилось работать с колоссальным вниманием, дабы его инструменты не начали жить сами по себе.

За работой Хоссантира Конвей не следил – тралтан знал свое дело, а глазеть на хирургические достопримечательности времени не было.

Конвей наложил швы, соединив концы артерий трубкой – тем самым он намеревался снизить риск послеоперационного отторжения тканей после восстановления кровотока. Порой, мысля категориями иммунологии, он поражался тому, как же это получается, что высокоразвитый, сложный организм становится злейшим врагом для самого себя. Затем Конвей приступил к подсоединению сосуда, снабжавшего главную сердечную мышцу питанием от органа абсорбции.

Хоссантир завершил свою часть работы и обратил внимание на второстепенный кровеносный сосуд, питавший половину матки ФРОБ при пребывании в женской ипостаси. С самого начала операции второе, неповрежденное сердце пациентки трудилось, что называется, за двоих. Да, времени было в обрез, но все-таки прямой угрозы жизни еще не отмечалось. Но вот тралтан указал свободной конечностью на монитор.

– Эктопия, – сообщил он. – Один в пять, нет – один в четыре. Давление падает. Вот-вот может начаться фибрилляция и наступит остановка сердца. Дефибриллятор готов.

Конвей бросил быстрый взгляд на дисплей. Каждые четыре нормальных удара сердца перемежались неровными, эктопическими. Из опыта он знал, как скоро этот ритм сердцебиения сменится быстрым беспорядочным трепетанием, затем откажет сердечная мышца и наступит смерть. Дефибриллятор наверняка заставит сердце заработать вновь, но этим прибором нельзя было пользоваться при операции по пересадке сердца. Конвей с отчаянной скоростью продолжал работу.

Он так сосредоточился на ней, что все обитатели его сознания снова ожили и принялись, перебивая друг друга, делиться с ним опытом, не забывая при этом повозмущаться из-за того, что такую тонкую работу выполняют корявые людские руки, а не их всевозможные манипуляторы, клешни и пальчики.

Наконец Конвей оторвал взгляд от операционного поля и убедился в том, что они закончили операцию одновременно. Но через несколько секунд началась фибрилляция, и первое, собственное сердце пациентки остановилось. Вот теперь времени действительно было в обрез.

Конвей и Хоссантир освободили главную артерию и второстепенные сосуды от зажимов и стали наблюдать за тем, как сдувшийся абсорбционный орган медленно раздувается, наполняясь кровью ФРОБа сорок третьего. При этом они следили сканерами за сосудами во избежание развития воздушной эмболии. Не заметив ни единого пузырька воздуха, Конвей разместил четыре крошечных электрода на поверхности пересаженного сердца, подготовив его к запуску. В отличие от мощного разряда, который требовался для дефибрилляции второго сердца и должен был преодолеть более десяти дюймов толстенной кожи и нижележащих мышц, разряд, несомый этими электродами, был относительно невелик.

Дефибриллятор не дал ровным счетом ничего. Оба сердца неуверенно потрепетали несколько мгновений и остановились.

– Еще раз, – сказал Конвей.

– Остановилось сердцебиение у плода, – неожиданно сообщил Хоссантир.

– Я этого и ожидал, – проговорил Конвей, вовсе не желая выглядеть пророком, но времени на объяснения у него не было.

Теперь он понимал, почему ему вдруг так неудержимо захотелось поскорее завершить пересадку сердца после отказа клапана. Дело было вовсе не в интуиции, а в воспоминаниях о том времени, когда он был новичком, младшим интерном, и принадлежали эти воспоминания только ему.

Это произошло во время первой лекции по физиологии ФРОБ, которую читай Главный диагност Отделения Патофизиологии Торннастор. Конвей тогда пошутил: дескать, как повезло представителям этого вида; одно сердце откажет – в запасе есть второе. Торннастор шутки не понял и, фигурально выражаясь, затоптал Конвея всеми шестью своими ножищами за то, что тот говорит такие глупости, не ознакомившись как следует с физиологией ФРОБ. Затем Торннастор рассказал о недостатках наличия у худлариан двух сердец, в особенности тогда, когда их обладатель являл собой беременную женскую ипостась накануне родов. Тралтан рассказывал о тончайшей нервной сети, управляющей системой произвольной мускулатуры и поддерживающей зыбкое равновесие между импульсами четырех сердец – двух материнских и двух эмбриональных. Именно на этой стадии остановка одного сердца грозила отказом остальных трех.

– И еще раз, – взволнованно проговорил Конвей. Безусловно, тогда, много лет назад, о подобных случаях и говорить не приходилось, поскольку полостные операции ФРОБ считались просто невыполнимыми. Конвей гадал, останется ли в живых эта худларианка, когда оба сердца вдруг дрогнули, чуть помедлили, а потом забились сильно и ровно.

– Сердца плода заработали, – отметил Хоссантир и через несколько секунд добавил:

– Пульс оптимальный.

На сенсорном экране наблюдалась картина сигналов, совершенно нормальная для худларианки, находящейся без сознания. Следовательно, ее мозг не пострадал из-за длившейся несколько минут остановки кровообращения. Конвей ощутил некоторое облегчение. Но вот что странно: теперь, когда самое страшное было позади, оккупанты его сознания начали ему ужасно докучать. Ощущение было такое, словно и у них гора упала с плеч и они принялись с энтузиазмом радоваться успеху. Конвей раздраженно тряхнул головой, стараясь убедить себя в том, что это всего-навсего записи, сохраненные массивы информации, чужого опыта, открытые для доступа его собственного разума, которые он мог как употребить с пользой, так и проигнорировать. Но следующая мысль, не слишком приятная, была такая: а ведь его разум тоже представлял собой не что иное, как собрание знаний, впечатлений и опыта, скопившихся за годы жизни. Так почему же тогда сведения, собранные в его разуме, были важнее и значительнее, чем те, которыми его снабжали доноры мнемограмм?

Конвей постарался отделаться от этой внезапной пугающей мысли и напомнил себе о том, что, пока еще жив, способен получать новые впечатления и непрерывно совершенствовать свой опыт на их основе, в то время как мнемографический материал был, если можно так выразиться, заморожен уже в то время, как запись снимали у донора. В любом случае все доноры либо давно умерли, либо уже уволились из Главного Госпиталя Сектора. И тем не менее ощущение у Конвея было такое, словно он начинал сомневаться в том, что он – хозяин своего сознания. Вдруг он страшно испугался: в своем ли он уме?

О'Мара жутко разгневается, если узнает, что у Конвея бродят такие мысли. С точки зрения Главного психолога врач отвечал за свою работу и инструментарий, как вещественный, так и психологический, с помощью которого эту работу выполнял. Если врач не мог удовлетворительно исполнять свои обязанности, ему следовало поискать менее ответственную работу.

А более ответственную работу, чем та, что ложилась на плечи диагноста, еще надо было поискать.

Конвею снова показались чужими собственные руки. Толстые, розовые, неловкие пальцы опять задрожали. Конвей отложил комплект инструментов ДБДГ и обернулся к мельфианину, ассистенту Хоссантира, признать которого внешне до сих пор не мог, поскольку лицевая пластина шлема у того была еще не до конца очищена от крови, и сказал:

– Не желаете ли занять свое место, доктор?

– Благодарю вас, сэр, – ответил ЭЛНТ. Наверняка он опасался, что Конвей счел его недостаточно компетентным хирургом. «Сейчас, – хмуро подумал Конвей, – все как раз наоборот».

– Никто не собирается, – торжественно провозгласил Хоссантир, – сваливать всю работу на вас, Конвей.

Тралтан явно догадался, что с Конвеем что-то не так. От, глаз Хоссантира мало что можно было скрыть даже тогда, когда казалось, что все четыре смотрят в другую сторону. Еще несколько минут понаблюдав за тем, как бригада хирургов закрывает операционную рану, Конвей покинул пациентку и направился посмотреть, как идут дела у остальных.

ФРОБу десятому был успешно пересажен орган абсорбции. Эдальнет и вся его бригада полным ходом вели трансплантацию конечностей. Больной был вне опасности. Функционирование пересаженного органа проверили путем нанесения на кожу питательного спрея. Датчики показали, что всасывание идет нормально. Хваля хирургов за хорошую работу, Конвей поглядывал на широченные стежки соединительных швов, наложенные так близко друг от друга, что шов в целом напоминал застежку «молния». Однако другого способа сшить толстенную кожу ФРОБ не существовало, а шовный материал отличался молекулярной неустойчивостью, и его можно было легко удалить после заживления.

Останется почти невидимый шрам. Но худларианская часть сознания Конвея твердила о том, что шрам – самая малая из будущих забот этого пациента.

И Конвею тут же захотелось поскорее вообще убежать из операционной, избавиться от послеоперационных обходов. Однако, совладав с собой, он направился к третьему пациенту-худларианину.

Ярренс трудился над черепной коробкой, а над раной в области брюшной полости колдовали хирурги, освободившиеся после кончины ФРОБа восемнадцатого. Остальные члены обеих бригад занимались ампутацией и пересадкой конечностей. В первые же несколько минут наблюдения за их работой Конвею стало ясно, что, невзирая на сложности, операции идут успешно.

Послушав разговоры хирургов, он понял, что операция в своем роде беспрецедентна. Конвею замена передних конечностей задними представлялась вполне очевидным решением проблем ФРОБа третьего. Пусть они не так подвижны и ловки, но все же во всех смыслах намного лучше протезов, да и с отторжением никаких вопросов. В древних земных учебниках медицины Конвей читал о том, как после ампутации рук люди учились рисовать, писать и даже есть ногами, а уж худларианские ноги годились для этого намного лучше человеческих. Поэтому Конвею казались совершенно излишними восторги по поводу столь элементарного решения. Он полагал, что в данных обстоятельствах любой мог до этого додуматься.

Сами обстоятельства были беспрецедентны – катастрофа в системе Менельден, повлекшая за собой множество ранений у худлариан, нуждающихся в пересадке органов и конечностей. При этом материала для пересадки хватало за глаза. Конвей считал, что всякий врач, страдавший моральной трусостью, а именно к таким он относил себя, предпочел бы, чтобы хотя бы один худларианин после трансплантации вернулся на родину с парой сносных передних конечностей. Конвей с ужасом думал о разговоре после операции с пациентами, перенесшими пересадку от доноров.

Он решил, что нужно будет непременно изолировать ФРОБа третьего от десятого и сорок третьего прежде, чем они придут в сознание и начнут переговариваться. Отношения у третьего со своими сородичами возникнут натянутые, если не сказать хуже. Процесс выздоровления значительно затянется, если двое из трех пациентов будут сгорать от зависти.

Раздумья над проблемами ФРОБ вновь пробудили гостившего в сознании у Конвея худларианина. Образ жизни прооперированных больных мог вызвать только сострадание и сочувствие. Конвей попробовал воззвать к опыту доноров тралтанской, мельфианской и кельгианской мнемограмм, которые бы отнеслись к ситуации с меньшей долей эмоций, более профессионально. Но и тут он обнаружил только сочувствие и болезненные реакции. В отчаянии Конвей призвал на помощь Коун – гоглесканку, которая сохраняла трезвый ум и цивилизованность за счет ограничения тесных контактов с себе подобными.

Угнездившееся в разуме Конвея сознание Коун резко отличалось от мнемограмм. Оно было как бы более выразительным, ярким – таким, словно гоглесканка действительно жила в разуме землянина, делила его с ним, пусть и не слишком охотно. Конвей, ощущая степень взаимопонимания, гадал, каково ему будет вновь встретиться и поговорить с Коун.

Он не сомневался, что их встреча вряд ли произойдет в стенах госпиталя – Коун тут и минуты не выдержит, с ума сойдет, да и О'Мара не позволит. Одно из непререкаемых правил Главного психолога гласило: доноры и реципиенты их мнемограмм ни при каких обстоятельствах не должны встречаться. Попытка общения особей, относящихся к разным видам, но при этом являвшихся идентичными личностями, могла вызвать у обоих сильнейший психологический стресс.

Правда, в свете того, что произошло с Конвеем на Гоглеске, О'Мара мог бы слегка переработать это правило.

Теперь все обитатели сознания Конвея требовали его внимания. Он решил занять позицию, откуда мог бы наблюдать за ходом всех трех операций сразу, но так, чтобы коллеги не видели его замешательства. От инопланетянской болтовни у Конвея голова шла кругом, он губами еле мог пошевелить, чтобы высказаться по тому или иному аспекту работы хирургов или кого-то из них похвалить. Ему жутко захотелось уйти, удрать от тех, кто раздирал его разум на части.

Колоссальным усилием воли он нажал плохо слушавшимися пальцами кнопку на коммуникаторе и, старательно выговаривая каждое слово, сказал:

– Вы прекрасно справляетесь. Мне тут больше делать нечего. Если возникнут сложности, вызывайте меня красным сигналом на третьей частоте. А мне нужно срочно отправиться на метановый уровень.

Хоссантир изогнул стебелек одного из глаз в сторону Конвея и пожелал ему на прощание:

– Прохлаждайтесь там на всю катушку, Конвей.

Глава 16

В палате было холодно и темно. Толстенная изоляция защищала ее от излучений и тепла, создаваемых кораблями, сновавшими рядом с госпиталем. Окон в палате не было, так как сюда не должен был проникать даже свет далеких звезд. Конвей прибыл на метановый уровень на небольшой машине с герметизированной кабиной. Экран на пульте управления показывал ему совершенно фантастические картины, преобразованные из невидимого глазу спектра. Чешуйки, покрывавшие восьмиконечное, похожее на морскую звезду тело диагноста Семлика, холодно поблескивали в метановой дымке и были подобны разноцветным драгоценным камням. Из-за этого сам Семлик напоминал чудесного геральдического зверя.

Конвей часто рассматривал изображения СНЛУ, изучал результаты сканирования этих существ, но сейчас впервые видел Семлика вне машины-рефрижератора. Герметичность транспортного средства Конвея была редкостно надежной, и все же диагност близко к нему подходить не решался.

– Я решил принять ваше приглашение, – растерянно проговорил Конвей, – и хоть на время сбежать из этого сумасшедшего дома. Осматривать ваших пациентов я вовсе не собираюсь.

– О, Конвей, так это вы внутри этой штуковины! – обрадовался Семлик и подошел чуть-чуть поближе. – Мои пациенты будут только рады отсутствию внимания с вашей стороны. Вы в таком пекле сидите, что они могут сильно разнервничаться. Но если вы припаркуетесь справа от галереи для наблюдателей, то сможете увидеть и услышать все, что тут у нас происходит. Вы здесь раньше бывали?

– Дважды, – ответил Конвей. – Оба раза из чистого любопытства и ради того, чтобы насладиться тишиной и покоем.

Семлик, издав непереводимый звук, сказал:

– Тишина и покой весьма относительны, Конвей. Вам приходится включать внешний микрофон на полную мощность, чтобы мою речь улавливал ваш транслятор, а я для СНЛУ разговариваю громко. Для такого почти глухого существа, как вы, здесь тихо. И я надеюсь, что, хотя мне кажется, что тут у нас невыносимо шумно, вы таки обретете мир и спокойствие, столь необходимые сейчас вашему разуму.

Только не забудьте, – добавил Семлик, удаляясь, – вывести звук на полную громкость и отключить транслятор.

– Спасибо, – поблагодарил его Конвей. На миг фигурка диагноста, похожая на морскую звезду из драгоценных камней, вызвала у него почти детское ощущение чуда. От прилива чувств на глаза Конвея нахлынули слезы, затуманили и без того затуманенное поле зрения. – Вы очень добры, вы все понимаете, у вас теплое сердце.

Семлик издал еще один непереводимый звук.

– Последний комплимент прозвучал как оскорбление, – хмыкнул он и исчез.

Конвей долго наблюдал за тем, как кипит работа в палате, и заметил, что некоторые из медсестер, ухаживавших за холодолюбивыми пациентами, облачены в легкие защитные костюмы. Следовательно, их требования к окружающей среде все же несколько отличались от параметров, установленных в палате. Сестры выполняли какие-то процедуры, на вид казавшиеся совершенно бессмысленными: их назначение стало бы понятным Конвею только в том случае, если бы он получил мнемограмму СНЛУ. Стояла почти полная тишина, столь необходимая существам с гиперчувствительностью к звуковым вибрациям. Поначалу Конвей вообще ничего не слышал. Но мало-помалу сосредоточившись, он начал улавливать некоторые звуки – нечто подобное чужой, странной музыке, холодной и чистой. Ничего похожего Конвею прежде слышать не доводилось. Затем он начал различать голоса, звучавшие так, словно нежно, прохладно, бесстрастно и бережно, еле слышно звенели, задевая друг о друга, падающие снежинки. Постепенно покой, красота и полная чужеродность этого странного мира овладели и самим Конвеем, и всеми остальными обитателями его разума. Овладели и незаметно растворили напряжение, усталость, треволнения.

Даже Коун, у которой ксенофобия являлась эволюционным императивом, не находила в этом мире ничего пугающего, и ей тоже пришлись по душе спокойствие и тишина, помогающие либо отвлечься от всех мыслей, либо думать ясно, холодно, без тревог.

Правда, Конвею все же было как бы немного совестно из-за того, что он тут так долго прохлаждается в то время, как его ожидает срочная работа. Кроме того, поел он в последний раз десять часов назад.

Пребывание на холодном уровне сделало свое дело – Конвей охладился во всех смыслах. Он поискал взглядом Семлика, но тот юркнул в смежную палату.

Конвей включил было транслятор, намереваясь попросить ближайших к нему пациентов поблагодарить диагноста от его имени, но тут же передумал.

Нежные звоны и переливы речи двух пациентов-СНЛУ транслятор перевел следующим образом:

– ..всего-навсего хнычущая развалина, ипохондричка несчастная! Не будь он так добр, он бы тебе так и сказал, да небось еще бы и вышвырнул тебя из госпиталя! А ты еще и пытаешься у него сострадание вызвать, да как пытаешься – чуть ли не совращаешь его!

В ответ прозвучало вот что:

– А тебе уже никого не совратить – нечем, ревнивая старая сучка! Ты же гниешь заживо! Но он-то знает, кто из нас двоих действительно болен, хоть я это и стараюсь скрывать...

Покидая палату, Конвей решил, что надо будет спросить у О'Мары, как у холодолюбивых СНЛУ было принято гасить распаленные эмоции. И как, кстати говоря, он бы мог усмирить вечно беременного Защитника Нерожденных, которого собирался навестить сразу после обеда. Правда, почему-то у Конвея было такое чувство, что оба ответа окажутся чрезвычайно простыми, элементарными.

Оказавшись в межуровневом коридоре, где царили тепло и свет, Конвей отбросил всякие раздумья. Столовая и тот уровень, где содержали Защитника, находились примерно на одинаковом расстоянии. Стало быть, как ни крути, пришлось бы сделать два конца. А комната Конвея располагалась на полпути до Защитника, к тому же Мерчисон предпочитала всегда иметь дома запас еды. Эта привычка у нее укоренилась с тех пор, когда она работала медсестрой, и случалось, что срочные вызовы или навалившаяся после дежурства усталость мешали ей вовремя побывать в столовой. Насчет разнообразия блюд думать не приходилось, но, собственно, Конвей хотел только подзаправиться, не более того.

Была у него и еще одна причина воздержаться от похода в столовую. Ноги и руки слушались его теперь гораздо лучше, и на встречных в коридоре он взирал куда более спокойно, чем до посещения отделения Семлика, и всех своих alter ego он держал в узде. Но Конвей опасался, что всему этому придет конец, как только он окажется в столовой и будет вынужден обозревать горы пищи, от которой кого-то из гостей его разума может и затошнить.

Тогда придется снова искать спасения на метановом уровне, а это никуда не годилось. Конвей вовсе не хотел, чтобы это вошло у него в привычку, и решил свести посещения Семлика к минимуму.

Войдя к себе, Конвей обнаружил, что Мерчисон одета, не спит и готова отправиться на дежурство. Старательно избегая разговора на эту тему, они оба отлично знали, что О'Мара позаботился о таком графике дежурств для них, чтобы часы их отдыха как можно реже совпадали. Скорее всего при этом он руководствовался мудрым правилом: порой разумнее отложить решение проблемы до лучших времен, чем пытаться решить ее как можно скорее и тем самым только все еще сильнее осложнить. Мерчисон зевнула и поинтересовалась, чем занимался Конвей и какие у него планы, кроме как поспать.

– Для начала хочу поесть, – ответил Конвей и тоже зевнул. – Потом надо будет пойти взглянуть на ФСОЖ. Помнишь Защитника? Ты ведь присутствовала при его рождении.

О да, Мерчисон все прекрасно помнила. Она так и сказала, причем отнюдь не в дамских выражениях.

– Ты когда спал в последний раз? – спросила она затем, пытаясь замаскировать заботу сварливостью. – Видок у тебя похуже, чем у некоторых пациентов в реанимации. Учти, оккупанты твоего разума усталости не ведают. Они были полны сил, когда стали донорами мнемограмм. Только не позволяй им себя дурачить, а то еще начнешь думать, что ты – вечный двигатель.

Конвей сдержал очередной зевок, потянулся к Мерчисон и крепко обнял ее за талию. Руки у него не дрожали, да и alter ego как бы ничего против не имели, но поцелуй получился не таким страстным, как обычно.

– Тебе точно уже пора идти? – спросил Конвей, подавив очередной гиппопотамский зевок. Мерчисон рассмеялась.

– Нет уж, забавляться с тобой в таком состоянии я не стану. Еще концы отдашь, не дай Бог. Давай-ка ложись, а то стоя заснешь. Сейчас я тебе что-нибудь приготовлю – какой-нибудь сандвич с секретом, чтобы твои мнемографические приятели не возражали.

Мерчисон принялась хлопотать около устройства доставки продуктов.

– Знаешь, – сообщила она. – Торни жутко интересуется процессом разрешения Зашитника от бремени. Он попросил меня почаще наведываться к этому пациенту. Если там что-то стрясется, я тебя вызову, да и Старшие врачи из худларианской операционной, думаю, поступят так же.

– Нет, я обязательно должен сам их всех осмотреть, – покачал головой Конвей.

– Зачем же тогда нужны ассистенты, – сердито проговорила Мерчисон, – если ты так упрямо желаешь делать всю работу сам?

Конвей, уже успевший сжевать большую половину первого сандвича, сел на кровать, держа в руке чашку с напитком неизвестного происхождения, но при этом явно питательным.

– Аргументы у тебя веские, согласен, – проговорил он с набитым ртом.

Мерчисон по-сестрински чмокнула его в щеку, не вызвав при этом у Конвея особой страсти, как и у его alter ego, и, не сказав больше ни слова, ретировалась. Наверняка О'Мара ее хорошенько проинструктировал относительно обращения со спутником жизни – новоиспеченным диагностом, которому еще предстояло привыкнуть к состоянию непрерывного умопомрачения.

Не привыкнет – ничего веселого в будущем ждать не придется. И ведь что плохо – Мерчисон ему даже не дала попытаться.

Проснувшись, Конвей ощутил ее руку у себя на плече. То ли он видел кошмарный сон, то ли его посетило чье-то чужое наваждение. Как приятно было теперь раствориться в знакомом, реальном уюте.

– Ты храпел, – сообщила Мерчисон. – Храпел часов шесть, не меньше. Для тебя оставлены сообщения из худларианской операционной и от бригады, обслуживающей Защитника Нерожденных. Наверняка ничего сверхсрочного, поскольку будить тебя не стали. И вообще в госпитале все идет как обычно. Хочешь еще поспать?

– Нет, – ответил Конвей и обнял ее. Она неохотно отстранилась.

– Думаю, О'Мара бы этого не одобрил, – сказала она. – Он меня предупредил о возможности эмоциональных конфликтов, причем настолько серьезных, что из-за них наши отношения могут ухудшиться, если процесс адаптации не будет медленным и сдерживаемым, и...

– О'Мара не женат на самой обольстительной женщине в госпитале, – прервал ее Конвей. – А с каких это пор я стал торопливым и безудержным?

– О'Мара не женат ни на ком, кроме своей работы, – рассмеялась Мерчисон. – И думаю, работа развелась бы с ним, если бы могла. Но наш Главный психолог свое дело знает, и мне бы не хотелось рисковать преждевременным побуждением тебя к...

– Умолкни, – еле слышно проговорил Конвей. «Очень может быть, что Главный психолог был прав», – думал Конвей, прижимая к себе любимую. О'Мара почти всегда был прав. Все alter ego Конвея пришли в движение. С чужеродной брезгливостью они взирали на лицо и фигуру землянки, на ее выпуклый лоб и округлые груди. А когда к визуальным ощущениям добавились тактильные, обитатели сознания Конвея принялись хором выражать возмущение и отвращение.

Они наводняли сознание Конвея образами поведения худлариан, тралтанов, кельгиан, мельфиан, илленсиан и гоглесканцев в подобной ситуации и все до одного нарочито внушали Конвею, что все идет не так, как надо. Они пытались убедить его в том, что он в корне не прав, что рядом с ним должна бы возлежать женская особь, принадлежащая совершенно к иной физиологической классификации, а к какой именно – тут уж все зависело от того, кто из гостей разума Конвея ухитрялся привести больше аргументов в свою пользу.

Даже гоглесканка не одобряла происходящего, но от комментариев воздерживалась. Коун была законченной индивидуалисткой, совершенным примером изгоя среди своих сородичей, которых эволюция заставила стремиться к одиночеству как к единственно возможной форме выживания. Неожиданно Конвей осознал, что пользуется присутствием Коун, ее чертами характера, как уже несколько раз пользовался для того, чтобы отвлечься от мешавших ему мыслей и чувств. Это помогало ему сконцентрироваться на собственных мыслях в моменты, требовавшие сосредоточения.

Доноры мнемограмм продолжали демонстрацию протеста, но Конвей сумел расставить их по местам и вынудить высказываться по порядку. Он и гоглесканские возражения принял к сведению, но все-таки проигнорировал. Он применил гоглесканскую тактику борьбы с самим собой и с другими, а уж кому, как не Коун, было знать, как лучше сосредоточиться на чем-то, а обо всем остальном забыть.

– Нам… не стоит… делать этого, – задыхаясь, проговорила Мерчисон.

Конвей сделал вид, что не слышит ее. Порой ему жутко мешали инопланетянские реакции. Незваные гости его сознания то твердили, что его партнерша слишком велика для него, то, что, наоборот, слишком хрупка и мала, то принимались критиковать форму ее тела, то ее позу. Но зрение и осязание Конвея принадлежали только ему, и все стимулы, которые получали его глаза и тело, перекрывали чисто умственные помехи со стороны его многочисленных alter ego. Время от времени злокозненные его доноры мнемограмм начинали лезть с советами по поводу кое-каких действий и движений. Эти советы Конвей пускал побоку и пользовался только теми из них, что были ему во благо. В конце концов он просто забыл о каком-либо чужеродном влиянии. Наверное, сейчас мог бы взорваться главный реактор госпиталя, а Конвей бы этого даже не заметил.

Когда ускорившиеся пульс и частота дыхания у них обоих вернулись к более или менее нормальным показателям, Мерчисон еще долго крепко обнимала Конвея, не желая выпустить из своих объятий. Неожиданно она громко рассмеялась.

– Мне были даны точные инструкции, – произнесла она тоном, в котором изумление сочеталось с облегчением, – насчет того, как вести себя с тобой в ближайшие несколько недель и даже месяцев. Главный психолог сказал, что мне следует избегать интимной близости, в разговорах придерживаться профессиональной, врачебной манеры и вообще считать себя вдовой до тех пор, пока ты не договоришься со своими мнемограммами, либо не решишь вернуться к должности Старшего врача. Мне было сказано, что это – дело чрезвычайной важности и что для того, чтобы помочь тебе пережить эти трудные времена, с моей стороны требуется максимум терпения и сострадания. Относиться к тебе, по мнению О'Мары, следует как к человеку, страдающему множественной формой шизофрении, притом, что большинству личностей, оккупировавших твой мозг, до меня нет никакого дела. Более того, я у них скорее вызываю физическое отвращение. Но все это мне положено игнорировать, ибо в противном случае ситуация чревата для тебя необратимым поражением психики.

Она поцеловала кончик носа Конвея, тихо вздохнула и продолжала:

– А я никакого отвращения не почувствовала, и… и все же что-то в тебе изменилось. Не могу сказать, что именно, и жаловаться вроде бы не на что, но, похоже, у тебя вообще нет никаких психологических сложностей и… и О'Мара будет доволен!

Конвей усмехнулся.

– Я не О'Мару старался удовлетворить... – возразил он, но тут вдруг раздался сигнал вызова коммуникатора.

Мерчисон установила коммуникатор на запись несрочных сообщений, чтобы Конвею дали отоспаться. Видимо, у кого-то возникло дело чрезвычайной срочности. Конвей, чтобы вырваться из объятий Мерчисон, пощекотал ее под мышками, затем отвел объектив коммуникатора в сторону от растрепанной постели и только тогда ответил на вызов. Не исключено, что вызывал его землянин-ДБДГ.

Однако экран заполнился угловатой хитиновой физиономией Эдальнета. Старший врач-мельфианин сказал:

– Надеюсь, что не потревожил вас, Конвей, но худлариане сорок третья и десятый пришли в сознание и не чувствуют боли. Они очень радуются тому, что выжили, и пока еще не успели задуматься о последствиях операций. Если вы еще не передумали, сейчас было бы самое время с ними поговорить.

– Поговорю непременно, – ответил Конвей. На самом деле он даже представить себе не мог, чего бы ему сейчас хотелось меньше этого разговора. И Эдальнет, и Мерчисон это понимали. – А как третий? – спросил Конвей.

– Пока без сознания, но состояние стабильное, – отвечал Старший врач. – Я осмотрел его за несколько минут до того, как позвонил вам. Хоссантир и Ярренс ушли несколько часов назад, дабы впасть в состояние физического и умственного коллапса, который вам почему-то необходим через удивительно короткие промежутки времени. Как только третий очнется, я с ним поговорю. У него проблемы адаптации не такие серьезные.

Конвей кивнул:

– Иду.

Перспектива предстоящей беседы с послеоперационными пациентами всколыхнула худларианскую мнемограмму с такой силой, что его прощание с Мерчисон прошло без физического контакта и не содержало даже вербально выраженной теплоты. К счастью, ее не обидело такое бестактное поведение Конвея – она была готова терпеть подобные выходки до тех пор, пока он не станет самим собой. А Конвей, развернувшись к двери, уже гадал, что же такого особенного в этом розовом, пухлом, на редкость слабом и некрасивом существе, с которым он провел большую часть своей зрелой жизни.

Глава 17

– Вам очень повезло, – сказал Конвей. – Очень повезло в том смысле, что ни вы, ни ваш будущий ребенок не получили серьезных травм.

«С медицинской точки зрения это чистая правда», – думал Конвей, однако поселившийся в его сознании худларианин на сей счет придерживался иного мнения. С ним были солидарны и сотрудники палаты для выздоравливающих хирургических больных, удалившиеся на почтительное расстояние, дабы пациентка и врач могли побеседовать наедине.

– Говоря вам об этом, – продолжал Конвей, – я вынужден высказать вам сочувствие по поводу отдаленных последствий полученных вами повреждений – последствий, которые могут быть для вас огорчительными.

Он понимал, что разговор ведет не слишком-то завуалированно и тонко, но ФРОБы во многом были столь же прямолинейны и откровенны, как кельгиане, только намного вежливее.

– Дело в том, что для спасения вас и вашего будущего младенца потребовалась пересадка органов, – продолжал Конвей, стараясь взывать к материнскому инстинкту пациентки и надеясь, что добрые вести о малыше хоть немного смягчат горе, о котором ей еще предстоит узнать. – Ваш отпрыск родится без осложнений, будет здоров и сможет вести нормальную жизнь на вашей родной планете. А вот вы, к сожалению, нет.

Речевая мембрана худларианки вопросительно завибрировала.

Конвей на миг задумался. Говорить банальности ему не хотелось. Эта худларианка была специалистом по добыче полезных ископаемых, существом высокоразвитым. В противном случае ни она, ни ее супруг не были бы приняты на работу на менельденских астероидах. Он стал рассказывать сорок третьей о том, что в то время, как худларианские детишки порой тяжело заболевают и некоторые даже могут умереть, взрослые не болеют никогда и остаются в прекрасной форме вплоть до глубокой старости. Происходило это потому, что у них развивался иммунитет к патогенным микроорганизмам родной планеты – полный и совершенный, каким только могла быть биохимическая система. По уровню иммунитета худларианам не было равных среди видов, обитающих в Федерации. Их иммунная система была такова, что не позволяла производить худларианам подсадку чужеродного биологического материала без немедленного отторжения оного. Правда, к счастью, в случаях крайней необходимости иммунную систему ФРОБ можно было нейтрализовать. Одним из таких случаев была трансплантация жизненно важных органов и конечностей от доноров, принадлежащих к тому же виду.

Он старался все объяснить худларианке как можно проще и бережнее, но оказалось, что мысли ее текут совершенно в ином направлении.

– Что с моим супругом? – спросила она, словно и не слышала Конвея.

Воображение тут же нарисовало картину страшно изуродованного тела ФРОБа восемнадцатого. Медицинские познания Конвея соединились с памятью донора худларианской мнемограммы, эмоции захлестнули его с головой. Он неловко кашлянул и ответил:

– Мне очень жаль, но ваш спутник жизни получил настолько тяжелые травмы, что нам не удалось сохранить ему жизнь. Об операции уже и речи идти не могло.

– Он пытался закрыть нас своим телом. Вы знали об этом? – спросила худларианка.

Конвей сочувственно кивнул, но тут же понял, что это движение головы ничего не значит для ФРОБ. Он продолжил осторожный, заботливый разговор с худларианкой. Слова надо было выбирать сверхстарательно: сорок третья, организм которой ослаб после тяжелой операции и которой вот-вот предстояло родить, нуждалась в особом эмоциональном подходе. Худларианское alter ego не сомневалось, что произойдет временное расстройство психики, а собственный опыт Конвея убеждал его в том, что он должен сказать худларианке правду для ее же блага. Он не сомневался, что так будет лучше, но положение дел было уникальным, и сомневаться следовало буквально во всем.

В одном он был уверен четко: ему каким-то образом удалось удержать пациентку от сосредоточения на ее собственных бедах. Следовательно, скорее всего даже тогда, когда он сообщит ей не самые приятные новости, она скорее будет думать о своем еще не родившемся ребенке, а не о себе. Но сама мысль о том, что он вот так играет чужими чувствами, заставляла Конвея чувствовать себя существом в высшей степени низкоразвитым – кем-то на уровне земной блохи.

Он гадал, почему не додумался обсудить ситуацию с О'Марой – дело ведь было очень серьезное, заслуживающее консультации с Главным психологом. Если сейчас что-то пойдет худо, придется к этому прибегнуть.

– Нам всем известно, – наконец выговорил Конвей, – как действовал ваш супруг в попытке спасти вас. Такой тип поведения характерен для наиболее высокоразвитых видов, в особенности тогда, когда кто-то приносит себя в жертву ради спасения любимого существа или ребенка. В данном случае вашему супругу удалось спасти вас обоих. Более того, он в некотором роде помог нам сберечь жизнь и сохранить подвижность двоим тяжелораненым, включая и вас. В противном случае и вы, и еще один ваш сородич умерли бы, невзирая на его жертвенный поступок.

«Вот теперь, – понял Конвей, – она – вся внимание».

– Ваш супруг стал донором неповрежденных конечностей и одной доли органа абсорбции питания для пациента, которого вы видите у противоположной стены палаты, – продолжал Конвей. – Этот пациент, так же как и вы, будет жив и совершенно здоров, за исключением небольших ограничений относительно окружающей среды и совместной деятельности в кругу себе подобных. Кроме того, что ваш супруг спас вас и вашего будущего новорожденного от гибели во время катастрофы, я должен вам сказать, что вы оба живы потому, что вам пересажено одно из сердец вашего мужа.

Его нет, он остался только в вашей памяти, – продолжал Конвей негромко, – но было бы неверно сказать, что он умер.

Он внимательно следил за тем, как сорок третья воспримет этот не слишком тонкий эмоциональный маневр, но у худлариан была слишком толстая кожа, и слишком невыразительные физиономии, чтобы понять, какие чувства овладели пациенткой.

– Он очень старался спасти вас, – продолжал Конвей, – поэтому, на мой взгляд, вы в долгу перед памятью супруга и обязаны жить дальше, хотя порой это будет и нелегко.

«Ну а теперь пора переходить к самым ужасным новостям», – решил Конвей.

Он плавно перешел к последствиям сбоя иммунной системы ФРОБ, рассказал о том, что пациентке потребуется асептическая внешняя среда, особо приготовленная и особо обработанная пища, пребывание в стерильном боксе во избежание попадания любого болезнетворного микроба в совершенно беззащитный организм. Даже ребенка у пациентки придется забрать сразу же после родов. В дальнейшем будет возможен только визуальный контакт с ним, поскольку ребенок родится во всех отношениях нормальным и будет, следовательно, представлять угрозу для беззащитной матери.

Конвей знал о том, что на Худларе ребенка вырастят и хорошо позаботятся о нем – семейные и социальные структуры у ФРОБ были сложными и гибкими. И им было неведомо такое понятие, как «сирота». Ребенок ни в чем не будет знать нужды.

– Если бы зашла речь о вашем возвращении на родину, – более твердо проговорил Конвей, – для сохранения вашей жизни потребовались бы точно такие же меры, как те, что предприняты в госпитале, а на Худларе таких возможностей нет. Там вам придется томиться в изолированном помещении, вы будете лишены физических контактов с другими худларианами, не будете иметь обычной физической нагрузки и работы. Кроме того, вам придется все время опасаться: не порвется ли ваша защитная оболочка, не инфицируется ли питательная смесь. Не обладая естественной защитой от инфекций, вы умрете.

Медицина на Худларе пребывала в зачаточном состоянии, поэтому, безусловно, сородичи не смогли бы обеспечить для сорок третьей адекватных условий, так что в ее скорой смерти, попади она на родину, сомневаться не приходилось.

Пациентка пристально смотрела на Конвея. Неожиданно ее речевая мембрана завибрировала.

– Если все так, как вы рассказываете, – сказала она, – то мне нечего бояться смерти.

Конвей собрался было напомнить сорок третьей о том, как самоотверженно трудились хирурги, спасая ее жизнь, а она теперь ведет себя так неблагодарно. Но худларианская мнемограмма заставляла его сравнивать нормальный образ жизни ФРОБ с тем, что он предлагал для сорок третьей. С точки зрения пациентки он не сделал ей ровным счетом ничего хорошего, кроме спасения жизни ее ребенка. Конвей вздохнул.

– Есть другой выход, – сказал он, стараясь говорить как можно более подбадривающе, – есть вариант, при котором вы сможете вести активную работу без какого-либо ограничения в передвижениях. На самом деле вы сможете беспрепятственно путешествовать по Федерации. Если хотите – можете вернуться на астероидные разработки и вообще избрать для себя любое поле деятельности, вот только на Худлар вам возвращаться нельзя.

Речевая мембрана худларианки дрогнула, но транслятор промолчал. Скорее всего изданный пациенткой звук выражал удивление.

Следующие несколько минут Конвей посвятил изложению азов межвидовой медицины. Он говорил пациентке о том, что инфекционные заболевания распространяются только между представителями одного и того же вида, имеющими общую эволюционную историю и окружающую среду. Ианин, мельфианин, существо любого другого вида могло пребывать в полной безопасности рядом с землянином, страдавшим самой заразной земной инфекционной болезнью. Поражавшие его микробы были абсолютно не опасны для организма любого инопланетянина. Следовательно, подхватить инфекцию любое существо могло только от своего сородича и на своей планете.

– Надеюсь, вы понимаете, что это значит, – поспешно продолжал Конвей. – После того, как затянутся ваши раны и родится ваш младенец, вы будете выписаны из госпиталя. Но вместо того, чтобы томиться в стерильной тюрьме на родине, вы могли бы отправиться на другую планету, где вам не грозил бы риск заразиться худларианскими инфекциями. Микробы другой планеты для вас совершенно безопасны.

Питание для вас будет производиться синтетическим путем там, где вы будете жить, и не сможет стать источником инфекции, – продолжал он. – Правда, периодически вам придется проходить курс лечения иммунодепрессантами, дабы ваша иммунная система не заработала вновь и не началось отторжение пересаженных органов. В этом вам помогут медики из ближайшего подразделения Корпуса Мониторов, снабженные подробными инструкциями на ваш счет. Медики также будут информировать вас о возможных визитах представителей вашего вида. Если таковые будут происходить, вам придется держаться от ваших сородичей подальше. Старайтесь не находиться в одном здании с ними, а по возможности – и в одном городе.

В отличие от реципиентов трансплантантов, относящихся к другим видам и способных после краткого курса иммунодепрессантов избавиться от проблемы отторжения органов и тканей, иммунную систему худлариан приходилось нейтрализовать пожизненно. Однако, на взгляд Конвея, пациентке неприятных вестей уже и так вполне хватило.

– Вы сможете обмениваться новостями со своими друзьями на родине только по коммуникатору, – продолжал Конвей. – Я вынужден заострить на этом внимание. Гость с родины и даже отправленная оттуда посылка чреваты для вас встречей с единственными микробами, которые могут инфицировать и убить вас, и притом очень быстро.

Конвей умолк, чтобы дать пациентке время переварить услышанное. Худларианка снова долго пристально смотрела на него, но ее речевая мембрана оставалась неподвижной. Сейчас она была женской особью в поре полного расцвета, и ей просто положено было прежде всего думать о благополучном разрешении от бремени, здоровье и счастье своего отпрыска.

После благополучных родов о младенце должен был бы заботиться ныне покойный супруг худларианки, который мало-помалу бы превратился в женскую особь. В связи со смертью ее партнера эту функцию на себя возьмут близкие родственники. Тем не менее, сразу же после родов у этой пациентки начнется неизбежный процесс преображения в мужскую особь, и отсутствие спутника жизни скажется особенно тяжело.

Представителям многих разумных видов до сих пор приходилось терять любимых супругов. Они либо постепенно смирялись с этим, либо в конце концов находили себе других спутников жизни. А тут беда была в том, что ФРОБ сорок третьей уже не суждено было прикоснуться хоть к кому-то из своих сородичей, поэтому, перейдя в мужскую ипостась, это существо больше никогда не изменит пола. Такая перспектива должна была очень огорчить молодого, полного сил худларианина.

Разум Конвея был полон сексуальных проблем ФРОБ, но вот вдруг откуда-то прорвалась чисто человеческая мысль. Каково бы это было, если бы его на веки вечные оторвали от Мерчисон и вообще от людей? Будь с ним рядом Мерчисон, он бы нисколько не возражал против отсутствия всего остального человечества, ограничился бы общением и совместной работой со всяческими инопланетянами – собственно, в госпитале все так и было. Но лишиться единственного вида теплого, человеческого, интимного контакта – не только физического, но и умственного, того контакта, который он за несколько лет стал считать само собой разумеющимся, – нет, он и придумать не мог, как бы обошелся без этого. На этот вопрос ответа не было, и представить себе что-то подобное было немыслимо.

– Я все понимаю, – неожиданно сказала пациентка. – И благодарю вас, доктор.

Сначала Конвей хотел отказаться от благодарности и, наоборот, попросить у пациентки прощения. Записанная в его разуме мнемограмма делала его, с психологической точки зрения, худларианином, и этому худларианину ужасно хотелось рассказать пациентке о том, как жаль ему было подвергать ее столь сложной и тонкой операции, в результате которой ее ждали годы моральных страданий. Однако Конвей понимал, что врач не должен говорить со своей пациенткой столь экзальтированно и непрофессионально.

Вместо этого он решил ее подбодрить.

– Вид, к которому вы принадлежите, – сказал он, – обладает редкостной способностью к адаптации в различной среде. На работников-худлариан в Федерации колоссальный спрос. Их просто нарасхват берут для участия в освоении планет и на космические стройки, а ведь вы поправитесь и будете совершенно здоровы. Конечно, кое-какие ограничения у вас будут, и вам придется выработать самодисциплину высочайшего уровня, но все же впереди вас ждет очень активная и продуктивная жизнь.

Он не сказал «счастливая» – не таким уж он был заправским вруном.

– Благодарю вас, доктор, – еще раз сказала пациентка.

– Прошу вас, простите меня, – извинился Конвей и ретировался.

Правда, далеко уйти ему не удалось. Быстрое неровное постукивание шести жестких хитиновых лап по полу известило Конвея о приближении Старшего врача Эдальнета.

– Отлично поработали, Конвей, – отметил мельфианин. – Просто превосходная была смесь клинических фактов, сочувствия и воодушевления. Хотя… обычно диагносты столько времени на беседы с пациентами не тратят. А для вас тут сообщение от Торннастора. Он просит вас встретиться с ним в любое удобное для вас время в любом месте. Говорит, что дело срочное и касается вашего Защитника Нерожденных.

– Если в любое время и в любом месте, – растягивая слова, проговорил Конвей, все еще не отделавшийся окончательно от раздумий о судьбе ФРОБ сорок третьей, – значит, не такое уж срочное дело. – Как себя чувствуют третий и десятый?

– Их тоже не мешало бы поскорее подбодрить, – ответил Эдальнет. – Третьего оперировал Ярренс, он провел тончайшую трепанацию черепа и ликвидацию последствий черепно-мозговой травмы. Пересадка органов этому ФРОБу не понадобилась. Визуально для своих сородичей он, быть может, будет выглядеть не слишком эстетично, зато в отличие от десятого и сорок третьей ему не грозит пожизненная ссылка с родной планеты и лишение общения с сородичами.

У десятого отдаленные последствия те же самые, что у сорок третьей, – продолжал мельфианин. – Операции по пересадке органа абсорбции и конечностей прошли успешно. Прогноз благоприятный при условии обычного строгого курса иммунодепрессантов. Времени у вас мало, так может быть, мне поговорить с одним из этих пациентов за вас?

Я всего лишь Старший врач, Конвей, – добавил он, – а не начинающий диагност, как вы. Но мне бы не хотелось заставлять Торннастора ждать слишком долго.

– Спасибо, – кивнул Конвей. – Я поговорю с десятым.

Десятый ФРОБ в отличие от сорок третьей пребывал в мужской ипостаси. Эмоциональный подход и те аргументы, что Конвей использовал в беседе с предыдущей пациенткой, тут не годились. Он надеялся, что на самом деле никакой срочности во встрече с Торннастором нет – просто тот, скорее всего, по обыкновению, нетерпелив...

К концу разговора психически Конвей чувствовал себя хуже пациента. Тот, похоже, был готов смириться со своей участью – быть может, потому, что был холост. Конвей отчаянно пытался избавиться от навязчивых мыслей о худларианах, но это оказалось далеко не просто.

– А ведь теоретически нет ничего невозможного в том, чтобы двое существ, получающих курс иммунодепрессантов и живущих вдали от родины, могли встречаться без опаски? – спросил он у Эдальнета, когда они отошли подальше от худлариан. – Если иммунная система у обоих будет угнетена, следовательно, у них обоих в организме не будет патогенных микроорганизмов, которыми они могли бы инфицировать друг друга. Можно было бы организовать для этих изгоев периодические встречи, которые бы поспособствовали...

– Идея славная, милосердная, но непродуманная, – вмешался Эдальнет. – Ведь если у одного из этих существ имеется наследственный иммунитет к патогенному микроорганизму, непосредственно не участвующему в механизме отторжения, а у других его сородичей такого иммунитета нет, им будет грозить серьезная опасность. Но вы попробуйте предложить эту идею Торннастору, признанному специалисту по...

– Торннастор! – вырвалось у Конвея. – Я и забыл. Он опять...

– Нет, – ответил Эдальнет. – Заходил О'Мара, спрашивал, не нужна ли вам помощь в беседах с больными, подвергшимися трансплантации. Мне он посоветовал, как вести беседу с третьим ФРОБом, а насчет вас сказал, что вы, похоже, ни в какой помощи не нуждаетесь, просто-таки наслаждаетесь разговором с больными, и отвлекать вас не стоит. Сам не пойму, это похвала или нет? Судя по моему опыту общения с землянами-ДБДГ, я склонен предположить, что здесь имел место один из тех случаев, когда высказываются некорректные вербальные данные в надежде на то, что слушатель воспримет все с точностью до наоборот, но то, что вы именуете сарказмом, – понятие, мне неведомое.

– Никто не знает, когда О'Мара доволен, а когда – нет, – сухо отозвался Конвей. – От него все только и слышат критику и насмешки.

И все же на сердце у Конвея стало теплее при мысли о том, что Главный психолог одобрил содержание его беседы с ФРОБом десятым после операции и потому не стал вмешиваться. А может быть, все вышло наоборот? Вдруг он нес такую несусветную чушь, что О'Маре следовало бы ему выволочку закатить, но он не стал этого делать, дабы не уронить авторитет начинающего диагноста в присутствии младшего персонала?

Однако сильнее всех сомнений Конвея оказалось другое чувство – физическая потребность, усиленная пониманием того, что за последние десять часов он не съел ничего, кроме единственного сандвича. Он поспешно подошел к терминалу палаты и просмотрел расписание дежурств старшего медперсонала из разряда теплокровных кислорододышащих. Ему повезло. Свободные от дежурства часы у них с Торннастором совпадали.

– Будьте так добры, свяжитесь с Торннастором, – попросил Конвей Эдальнета, – и скажите ему, что я готов встретиться с ним в столовой через тридцать минут.

Глава 18

Конвей достаточно хорошо знал Главного диагноста Отделения Патофизиологии для того, чтобы сразу отличить его от других тралтанов в столовой. Его приятно удивило то, что за одним столом с Торннастором сидела Мерчисон. Торннастор, как и следовало ожидать, о чем-то оживленно сплетничал со своей заместительницей. Они настолько увлеченно перемывали кости представителям разных видов, что даже не заметили приближения Конвея.

– …И кто бы только мог даже представить, – басовито бубнил тралтан в микрофон транслятора, – что страсть к беспорядочной детородной активности столь сильна у существ, обитающих при температуре всего на пять градусов выше абсолютного нуля. Но поверьте мне, даже мизерное повышение температуры тела, случайно возникшее на фоне лечения, способно вызвать серьезные нарушения у других подвидов СНЛУ. Четыре подвида одного вида – это само по себе умопомрачительно даже в том случае, когда являешься носителем мнемограммы СНЛУ. Один Старший врач-мельфианин – ну, вы понимаете, кого я имею в виду, – пережил эмоциональное потрясение такой силы, что выразил своими наружными манипуляторами готовность к...

– Честно говоря, сэр, у меня несколько иные сложности... – возразила Мерчисон.

– Это понятно, – отозвался Торннастор. – Однако я не вижу тут никаких особых эмоциональных, физических и психологических проблем. Естественно, механика этого конкретного процесса спаривания лично мне неприятна, но мне бы хотелось подойти к этому вопросу с клинической точки зрения и по возможности дать совет.

– Мои сложности, – вздохнула Мерчисон, – заключаются в том, что, пока это происходило, мне казалось, что я совершаю пятикратную измену.

«Они говорят про нас!» – понял Конвей и почувствовал, что багровеет от стыда. Но Торннастор и Мерчисон были слишком увлечены разговором и по-прежнему не замечали ни его самого, ни его смущения.

– Я с радостью обсужу этот вопрос с моими коллегами-диагностами, – торжественно пообещал Торинастор. – Не исключено, что некоторым из них довелось столкнуться со сходными проблемами. Лично меня эти сложности миновали, поскольку вид ФГЛИ, к которому я имею честь принадлежать, склонен к данной активности на протяжении лишь непродолжительной части тралтанского года. Сама же активность в это время носит… скажем так, характер фанатичный, и ее крайне трудно подвергнуть тонкому самоанализу... – В четырех глазах тралтана на миг застыло мечтательное выражение. – Как бы то ни было, кратко сверившись с человеческим компонентом моего сознания, я могу заключить, что вам не следует сильно переживать из-за мелких и не имеющих большого значения эмоциональных накладок. Лучше просто расслабиться и наслаждаться самим процессом. Ведь я так понял, что, невзирая на небольшие отличия, упомянутые вами ранее, процесс таки приносит вам наслаждение?.. О, приветствую вас, Конвей.

Торннастор приподнял глаз, которым смотрел в тарелку, и уставился им на Конвея.

– А мы только что про вас говорили. Похоже, вы недурственно адаптируетесь к проблемам, связанным с мнемограммами, и вот теперь Мерчисон сказала мне, что...

– Да, – поспешно прервал тралтана Конвей, умоляюще глянул в его один глаз и в два Мерчисон и добавил:

– Прошу вас, я был бы вам очень признателен, если бы вы больше ни с кем не обсуждали это дело, носящее очень личный характер.

– Не понимаю, почему бы нет, – возразил Торннастор, устремив на Конвея взгляд еще одного глаза. – Безусловно, проблема представляет исключительный интерес, и на ее основе можно было бы просветить коллег, которые уже сталкивались с чем-то подобным или которым это еще только предстоит. Порой ваши реакции крайне трудно понять, Конвей.

Конвей уставился на Мерчисон. На его взгляд, она тоже чересчур раскованно обсуждала свои исключительно интересные проблемы с шефом. Но она только обворожительно улыбнулась в ответ и сказала Торннастору:

– Вы должны простить его, сэр. Думаю, он голоден, а голод дурно сказывается на его эмоциях и уровне сахара в крови. Порой в такие мгновения он ведет себя несколько иррационально.

– Ах да, – понимающе проговорил тралтан и вернулся взглядом к тарелке. – Со мной такое тоже бывает.

Мерчисон уже нажимала кнопки на пульте заказа блюд. Она заказала Конвею сандвичи, не способные вызвать у него визуального протеста, и добавила:

– Три штуки, пожалуйста.

Конвей набросился на первый сандвич, а Торннастор, имевший четыре рта и потому способный разговаривать во время еды, сказал:

– Пожалуй, вы заслуживаете похвалы и за адаптацию к хирургическим вмешательствам, при которых задействуется мнемографический материал. Вы не только воспользовались этим материалом быстро, почти без промедления, вы вдобавок стали инициатором принципиально новой техники хирургических вмешательств на основании опыта медиков, относящихся к различным видам. Старшие хирурги просто в восторге – так мне сказали.

Конвей яростно прожевал кусок сандвича, сглотнул и отозвался:

– Хирурги большей частью работали сами.

– А Хоссантир и Эдальнет мне говорили по-другому, – возразил Торннастор. – Но, видимо, это просто в порядке вещей: большую часть работы выполняют Старшие врачи, а диагносту достается честь, или – наоборот – бесчестие, если дела пойдут насмарку. Кстати, о случаях с не слишком благоприятным прогнозом… Мне бы хотелось с вами поговорить о ваших планах относительно появления на свет Нерожденного. Эндокринная система у него и его родителя очень сложная, и мне эта проблема крайне интересна. Тем не менее, я предвижу кое-какие осложнения чисто физического характера, которые...

«Мягко сказано», – подумал Конвей и от смеха поперхнулся и закашлялся. Дар речи вернулся к нему далеко не сразу.

– Неужели с ним положено прекращать всякую вербальную связь, пока он ест? – нетерпеливо спросил Торннастор у Мерчисон ближайшим к ней ртом. – И почему только представители вашего вида не были настолько прозорливы, чтобы обзавестись дополнительным отверстием для приема пищи?

– Прошу прощения, – улыбнулся Конвей. – Я буду очень рад принять от вас любую помощь и советы. Защитники Нерожденных – самые некурабельные [Не поддающиеся лечению.] существа из тех, с которыми нам когда-либо доводилось сталкиваться, и я не думаю, что мы в курсе всех сложностей, и тем более – того, как быть с этими сложностями. Честное слово, я буду крайне вам признателен, если вы выкроите время и поприсутствуете при родах.

– Вот уж не думал, что вы меня об этом попросите, – прогремел Торннастор.

– С Защитником проблем по горло, – проговорил Конвей, легонько массируя живот и гадая, не грозит ли ему или Торннастору несварение желудка из-за столь поспешного заглатывания еды. Несколько смущенным тоном он добавил:

– Но сейчас мой разум все еще настроен на худларианский лад и на те вопросы, что возникли в ходе операций и посещения палаты для престарелых ФРОБ. Вопросы и физиологического толка, и психологического, и они мне не дают покоя и возможности сосредоточиться на мыслях о Защитнике. Это просто странно!

– Может, и странно, но вполне объяснимо, учитывая, насколько глубоко вам пришлось погрузиться в эту проблему, – возразил Торннастор. – Но если вы столкнулись с вопросами, вам представляющимися нерешаемыми, самый лучший способ прочистить мозги состоит в том, чтобы задать все вопросы сразу и получить как можно больше ответов. Не исключено, что некоторые из ответов покажутся вам неудовлетворительными или неполными – но пока пусть все идет как идет. Ваш разум удовлетворится этим и позволит отвлечься на другие дела, включая раздумья о вашем вечно беременном Защитнике.

Эта ваша зацикленность – не такой уж редкий случай, Конвей, – продолжал тралтан, перейдя на менторский тон. – Ваш разум не желает отказываться от размышлений на данную тему не без причины. Возможно, вы вплотную подошли к значительным выводам, и если вы просто возьмете и отложите свои раздумья в долгий ящик, как это у вас говорится, важные наработки могут растаять и исчезнуть без следа. Понимаю, я начинаю говорить как психолог, но без определенного объема знания в этой области вообще нельзя заниматься медицинской практикой. Безусловно, я бы мог помочь вам своими познаниями в плане физиологии худлариан, но у меня такое подозрение, что решающим здесь все же является психологический аспект. Следовательно, вам стоит безотлагательно проконсультироваться с Главным психологом.

– Вы хотите сказать, – боязливо уточнил Конвей, – что мне надо немедленно поговорить с О'Марой?

– Теоретически, – невозмутимо отозвался тралтан, – диагност имеет право консультироваться с любым членом персонала госпиталя, и наоборот.

Конвей взглянул на Мерчисон. Та сочувственно улыбнулась.

– Позвони ему. По интеркому он тебе если и устроит порку, так только словесную.

– Даже такая перспектива, – буркнул Конвей, встав из-за стола и направившись к коммуникатору, – меня не слишком радует.

Через несколько секунд на экране появилась хмурая, заспанная физиономия Главного психолога.

Трудно было сказать, одет он или нет. О'Мара ледяным тоном произнес:

– Судя по шуму и тому факту, что вы все еще жуете, вы звоните из главной столовой. Не лишним будет намекнуть, что я сейчас не на рабочем месте. Я время от времени сплю, знаете ли, исключительно ради того, чтобы вы, люди, думали, что я тоже человек. Надеюсь, у вас имеется веская причина для звонка, или вы решили пожаловаться мне на дурно приготовленную еду?

Конвей открыл было рот, чтобы ответить, но от созерцания жутко сердитого О'Мары вкупе с той неразберихой, что царила у него в мозгу, у него буквально язык к небу присох.

– Конвей, – подчеркнуто спокойно спросил О'Мара, – какого черта вам нужно?

– Мне нужна информация, – огрызнулся Конвей, тут же взял себя в руки и продолжал более сдержанно:

– Мне нужна информация, которая помогла бы наладить работу с престарелыми худларианами. Мы с диагностом Торннастором и патофизиологом Мерчисон в данный момент консультируемся по поводу...

– Стало быть, – язвительно проговорил О'Мара, – за ленчем вы совершили какое-то выдающееся открытие.

– …предполагаемой схемы лечения этого состояния, – продолжал Конвей. – К сожалению, в настоящее время для пациентов этой палаты делается мало или вовсе ничего, поскольку дегенеративные процессы у них в слишком запущенной стадии. Между тем представляется возможной ранняя профилактика, если моя идея получит физиологическую и психологическую основу. Торннастор и Мерчисон окажут мне помощь по первому вопросу, однако ключ к решению проблемы и надежда на успех зависят от поведения в стрессовой ситуации, способности к адаптации и потенциала к перестройке у пожилых ФРОБ. Пока я не касался клинических проблем, способных возникнуть в ходе этой работы. Заговори я сейчас о них – это будет напрасная трата времени, если ваш ответ будет таков, что и проект затевать не будет иметь смысла.

– Дальше, – мгновенно окончательно проснулся О'Мара.

Конвей растерялся. Ему вдруг показалась совершенно невыполнимой, нелепой и спорной с этической точки зрения идея, возникшая у него на фоне недавних операций, посещения гериатрической и детской палаты для ФРОБ. Наверняка О'Мара усомнится в нем как в будущем диагносте. Но отступать было поздно.

– На основании сведений, включенных в мою худларианскую мнемограмму, и лекций по физиологии ФРОБ, которые я в свое время прослушал, – продолжал Конвей, не забыв благодарно кивнуть Торннастору, – я могу заключить, что причина всех болезненных и некурабельных состояний, сопутствующих старческому возрасту у худлариан, одна. Утрата функции конечностей, нарушение степени кальцинации и развитие хрупкости костей могут быть приписаны ухудшению кровообращения, которое свойственно старикам, относящимся к любому виду. Идея не нова, – сказал Конвей и бросил быстрый взгляд на Торннастора и Мерчисон. – Однако в ходе операций, связанных с множественными пересадками органов и конечностей худларианам, пострадавшим во время катастрофы на Менельдене, мне пришло в голову следующее: нарушения, что я наблюдал в органах всасывания и выделения у престарелых ФРОБ, очень напоминают временный сбой функции этих органов в процессе пересадки сердца. Правда, во время операции я был слишком занят для того, чтобы основательно обдумать эту картину. Короче говоря, проблемы гериатрии ФРОБ проистекают из циркуляторной недостаточности.

– Если идея не нова, – насмешливо проговорил O'Мapa, – с какой стати я обязан ее выслушивать?

Мерчисон молчала и не спускала глаз с Конвея. Торннастор тоже молчал и смотрел одновременно в тарелку, на Мерчисон и на Конвея.

– Худлариане, – продолжал Конвей, – отличаются повышенными энергетическими требованиями. У них чрезвычайно высока скорость обмена веществ, вследствие чего приходится постоянно подкармливать их питательной смесью. Метаболизированное питание поступает к главным внутренним органам – двум сердцам, самим органам всасывания, матке при беременности и, безусловно, к конечностям.

Из курса лекций по патофизиологии, – продолжал он, – я знаю, что эти шесть удивительно мощных конечностей являются самыми энергопотребляющими частями тела ФРОБ. Им требуется до восьмидесяти процентов поступающего в организм питания. Но вплоть до последних дней, когда я столкнулся со столь интенсивной работой с ФРОБ, я не размышлял над этой проблемой так напряженно, не задумывался над очевидным фактом: сверхбыстрый обмен веществ и избыточная потребность в пище обеспечивают зрелым особям худлариан фантастическую сопротивляемость к болезням и травмам.

O'Мapa явно был готов прервать Конвея, поэтому тот затараторил без передышки:

– С наступлением старости прежде всего у худлариан страдают конечности. Они требуют притока большего числа питательных веществ, нежели то, которым их в состоянии обеспечить организм. Это накладывает дополнительную нагрузку на сердца, органы всасывания и выделения. Каждый из этих органов нуждается в своей доле питания, и все они зависят друг от друга в системе его циркуляции. В итоге и в этих органах развивается функциональная недостаточность, что еще более пагубно сказывается на состоянии конечностей. Дегенеративные процессы в организме развиваются по спирали.

– Конвей, – решительно вступил в разговор O'Мapa, – я так понимаю, что этот продолжительный, но чрезвычайно упрощенный экскурс в историю болезни предназначен для того, чтобы бедный, несчастный, невежественный психолог уразумел вопросы из своей сферы деятельности, когда они будут ему заданы – если будут заданы.

Продолжая уплетать свой обед, Торннастор провещился:

– Клиническая картина изложена упрощенно, согласен, но весьма корректно. В ее описании кроется новый подход к проблеме, и мне не терпится узнать, каковы ваши намерения.

Конвей поглубже вдохнул и ответил:

– Ладно. Мне представляется возможным предотвратить необратимые изменения в состоянии конечностей худлариан до их возникновения. За счет снижения нагрузки и увеличения количества поступающих питательных веществ можно добиться поддержания функции сердец, органов всасывания и выделения на протяжении нескольких лишних лет. При этом остающаяся конечность или несколько конечностей получали бы оптимальный приток питания.

Лицо О'Мары на экране превратилось в застывший кадр. Мерчисон смотрела на Конвея, вытаращив глаза. Торннастор уставился на него всеми четырьмя.

– Естественно, хирургия должна носить избирательный характер, – продолжал Конвей, – и никакие операции не должны производиться без согласования с пациентом. Сами процедуры удаления четырех и даже пяти конечностей не слишком сложны. Первостепенное значение имеют психологическая подготовка и послеоперационная реабилитация. Именно они являются теми вопросами, от решения которых зависит, начинать эту работу или нет.

O'Мapa шумно выдохнул через нос и сказал:

– Стало быть, вы хотите спросить меня о том, возможно ли подготовить пожилых худлариан к мысли о добровольном согласии на множественную ампутацию конечностей?

– Процедура, – задумчиво пробасил Торннастор, – я бы сказал, радикальная.

– Я это осознаю, – кивнул Конвей. – Однако на основании худларианской мнемограммы могу заключить, что представители этого вида страшатся наступления старости, наблюдая за плачевным состоянием своих сородичей на склоне лет. Страх этот еще более усиливается из-за того, что худлариане знают: их разум останется ясным и четким вплоть до самой кончины, хотя большинство престарелых особей всех видов предпочитают жить воспоминаниями о молодости. Но наибольшие страдания худларианам доставляет именно то, что они сохраняют ясность мышления на фоне стремительного распада тканей организма, сопровождающегося сильнейшими болями. Не исключено, что возражений против такого предложения у худлариан будет не так уж много. Очень может быть, что они даже поприветствуют эту идею.

Между тем сведения у меня чисто субъективные, – продолжал Конвей. – И соображения мои продиктованы недавним опытом и ощущениями обитающего в моем сознании худларианина. Следовательно, я могу и ошибаться. Для того, чтобы решить, ценна моя идея или нет, требуется объективное мнение психолога, опытнейшего специалиста по внеземной психологии, включая и психологию ФРОБ.

О'Мара долго молчал, затем кивнул и спросил:

– Но что вы собираетесь предложить этим потенциально безногим худларианам, Конвей? Чем они могут заняться, чтобы им стоило жить дальше, пусть и без боли?

– Пока я успел обдумать только ряд возможностей, – ответил Конвей. – Их положение не во многом будет отличаться от такового у тех ФРОБ, которых мы выпишем после ампутаций и отправим на родину через несколько недель. Их подвижность будет ограничена протезами, одна-две передние конечности полностью сохранят свои функции, они останутся умственно и физически здоровы вплоть до самой смерти. Физиологические аспекты этой проблемы мне еще предстоит обсудить с Торннастором, но...

– Это вы правильно решили, Конвей, – довольно пробасил тралтан, – и я не сомневаюсь: вы совершенно правы.

– Благодарю вас, сэр, – отозвался Конвей, чувствуя, как загорелись его щеки от этого комплимента, и продолжал, адресуясь к O'Мape:

– Медицинская наука на Худларе пребывает на начальной стадии развития, и еще некоторое время главной заботой на этой планете будет лечение заболеваний у детей, поскольку взрослые худлариане не болеют. Наши педиатрические пациенты даже в болезненном состоянии сохраняют редкостную активность, нуждаются в минимальном ограничении подвижности и надзоре в момент введения им лекарств. Наши пожилые ФРОБ, пережившие ампутацию конечностей, без особого труда могли бы выдержать рядом с собой подвижных, игривых малышей весом в полтонны. В настоящее время у нас уже практикуется первая из медсестер-ФРОБ, которая могла бы инструктировать своих пожилых сородичей...

Упоминание о медсестре-худларианке разволновало гостившего в сознании у Конвея ФРОБа. Конвею пришлось потратить несколько секунд для того, чтобы призвать того к порядку. Но когда он попытался вернуться к тому, о чем говорил О'Маре, на него вдруг нахлынули воспоминания о его старой-престарой, но такой деятельной прабабушке – его единственной подруге детства. Эти воспоминания всколыхнули горькую тоску Коун, страдавшую из-за утраты телесного контакта с родителями в нежном возрасте, что было необходимо для сохранения умственной полноценности гоглесканцев. Вместе с Коун Конвей пережил и эту утрату, и ожидание будущей, грозившей ей после рождения ее отпрыска, которого ей доведется понянчить так недолго. Что удивительно: память гоглесканки, ее чувства вступали в противоречие со всеми донорами запечатленных в сознании Конвея мнемограмм, а вот его воспоминания о хрупкой старушке, первом близком друге в его жизни, Коун были удивительно близки.

Конвей понимал, как это важно. Скорее всего, пониманию гоглесканки не будут откровенно чужды страдания престарелых ФРОБ. Между Коун и существами иных видов лег мостик. Конвей часто заморгал – усиленно заработали его слезные протоки.

Мерчисон взяла его за руку и спросила:

– Что случилось?

– Конвей, – озабоченно поинтересовался О'Мара, – вы не в себе, что ли?

– Прошу прощения, я просто немного отвлекся, – откашлявшись, ответил Конвей. – Со мной все в полном порядке. Честное слово. Я себя прекрасно чувствую.

– Вижу, – кивнул O'Мapa. – И мне хотелось бы побеседовать с вами о вашем отвлеченном мышлении в более удобное время. Продолжайте.

– Как большинство пожилых особей большинства разумных существ, – сказал Конвей, – старые худлариане питают нежную привязанность к малышам. Если мы дадим им возможность общаться, от этого выиграют и те, и другие. Говорят же, что старики впадают в детство – они с гораздо большей яркостью и охотой вспоминают свою юность, да и время им девать положительно некуда. Дети получат взрослых партнеров для игр, которые будут их хорошо понимать и радоваться их обществу в отличие от подростков и взрослых, порой настолько занятых повседневными хлопотами, что на детей у них попросту времени не остается.

Если пожилым ФРОБ, кандидатам на ампутацию конечностей, придется по душе эта идея, – продолжал развивать свою мысль Конвей, – думаю, они могли бы стать первыми нянями-практикантами. Менее пожилые, обладающие более ясным умом, могли бы стать учителями для детей и подростков. Их можно было бы подключить и к наблюдениям за автоматизированными производственными процессами, поручить им дежурство на метеорологических станциях или...

– Хватит! – предостерегающе подняв руку, прервал Конвея О'Мара и язвительно добавил:

– Оставьте мне хоть что-нибудь, чтобы я мог оправдать свое существование. Но теперь по крайней мере объяснилось ваше загадочное поведение несколько минут назад. Вы временно утратили самообладание вследствие детских воспоминаний, зарегистрированных в вашем психологическом файле. Ваша забота о престарелых худларианах мне теперь вполне понятна.

Что касается ваших первоначальных вопросов, – продолжал майор, – ответить на них сразу я вам не смогу, но немедленно начну работу с худларианскими материалами. Вы дали мне слишком много информации к размышлению, чтобы я смог заснуть.

– Извините меня, пожалуйста, – растерянно проговорил Конвей, но лицо Главного психолога уже исчезло с экрана. – И вы меня простите, – извинился он перед Торннастором, – за то, что заставил вас так долго ждать. Но теперь, наконец, мы могли бы поговорить о Защитнике и...

Он не договорил. Загорелась табличка «Освободите столик», а это значило, что они засиделись гораздо дольше, чем требовалось для поглощения заказанных блюд, и должны были удалиться, предоставив столик в распоряжение других проголодавшихся сотрудников. А таких в столовой скопилось уже немало.

– У вас в кабинете или у меня? – уточнил Торннастор.

Глава 19

Первый контакт с существами, принадлежащими к виду, известному под названием Защитников Нерожденных, произошел тогда, когда корабль-неотложка «Ргабвар» получил сигнал бедствия со звездолета, на борту которого везли двух таких существ, взятых в плен. Оказалось, что они вырвались на волю, и при попытке прикончить членов экипажа один из Защитников был убит. Вскоре после благополучного разрешения от бремени умер и второй Защитник. Этот самый новорожденный и был пациентом, который после годичного содержания в госпитале должен был вот-вот произвести на свет отпрыска. Тело его родителя было самым тщательным образом исследовано патоморфологами. Результаты исследования позволяли надеяться на то, что новорожденного удастся избавить от перспективы полной потери высшей нервной деятельности головного мозга.

– ..Главная цель предстоящей операции состоит в сохранении разума Нерожденного, – повторил Конвей, обводя взглядом битком набитую сотрудниками галерею для наблюдателей, после чего посмотрел вниз, где яростно сопротивляющийся Защитник вел войну не на жизнь, а на смерть с двумя санитарами-худларианами и всей системой собственного жизнеобеспечения. – Перед нами стоят сложности физического, хирургического и эндокринологического толка, только их мы и обсуждали с диагностом Торннастором в течение последних двух суток. А теперь для сотрудников группы поддержки и членов послеоперационной бригады, а также для тех, кто в дальнейшем будет знакомиться с видеозаписью этой операции, я вкратце перечислю все имеющиеся сведения о данном пациенте.

Взрослая неразумная особь. Защитник, имеет код физиологической классификации ФСОЖ, – продолжал Конвей. – Как видите, он представляет собой крупное, невероятно сильное существо с прочным панцирем, из отверстий которого торчат четыре толстых щупальца, тяжелый костистый хвост и голова. Щупальца заканчиваются пучком острых костных выростов и по виду напоминают шипастые булавы. В области головы на себя обращают внимание хорошо защищенные глубоко посаженные глаза, хорошо развитые верхняя и нижняя челюсти и зубы, способные перегрызть все, кроме сверхпрочных металлических сплавов.

Заставьте его перевернуться, – сказал Конвей двоим худларианам, охаживавшим пациента толстенными стальными прутьями. – И бейте его посильнее! Больно вы ему не сделаете, не бойтесь, – наоборот, битьем вы его оптимально подготовите к родам. – Затем он снова обратился к публике:

– Хвост Защитника также снабжен костистым наконечником. И его щупальца, и хвост являются мощным природным оружием. В нижней части туловища тело Защитника покрыто не панцирем, а толстой кожей, по всей вероятности, надежно защищающей эту часть тела. Посередине вы видите тонкую продольную щель, за которой располагается детородный канал. Однако он откроется только за несколько минут до родов.

Но сначала обратимся к эволюционному и экологическому фону.

Эволюция Защитников происходила на планете с мелким теплым океаном и влажными джунглями, где граница между растительным и животным миром в плане агрессивности и скорости передвижения практически не прослеживалась. Для того чтобы элементарно выжить в таких условиях, животным следовало обороняться изо всех сил и уметь убегать со всех ног.

Господствующий на планете вид добился превосходства над другими именно потому, что его представители научились делать то и другое лучше остальных, да еще и размножались весьма активно.

На ранней стадии эволюции во враждебной среде у них выработался физиологический габитус, обеспечивающий максимальную защиту внутренних органов. Мозг, сердце, легкие и матка прятались в глубине снабженного фантастически мощной мускулатурой и панцирем тела и занимали сравнительно небольшой объем. В процессе беременности происходило значительное смещение органов, поскольку плод вырастал почти до размеров зрелой особи. Взрослые Защитники редко рожали более трех детенышей подряд, поскольку стареющему родителю, как правило, не хватало сил отражать яростные атаки своего последнего, жутко голодного отпрыска.

Однако главная причина достижения Защитниками Нерожденных господства на родной планете состояла в том, что их потомство усваивало принципы выживания в суровой среде еще до того, как появлялось на свет.

Процесс усвоения этих принципов начинался с передачи целого комплекса инстинктов самосохранения на генетическом уровне. Затем за счет близкого размещения головного мозга родителя и плода возникало явление, аналогичное электрохимической индукции, сопровождающей мыслительные процессы.

У зародышей развивалась телепатия. Они получали от родителей все сведения о том, что тем довелось повидать, почувствовать и вообще пережить.

Но еще до того, как завершался рост плода, внутри него начинал формироваться собственный зародыш, и он тоже воспринимал от своего самооплодотворяющегося прапредка знания о мире, в который ему предстояло выйти. Постепенно размах телепатического общения нарастал, и становилась возможной связь между эмбрионами, родители которых находились друг от друга на расстоянии видимости.

Чтобы не повредить внутренние органы родителя, растущий плод пребывал в матке в парализованном состоянии, что отнюдь не сказывалось в дальнейшем на функции его мускулатуры. Но то ли в процессе предродовой депарализации, то, ли в процессе самих родов новорожденный полностью утрачивал способность к телепатии и связному мышлению. Похоже, это происходило не без причины: в здравом уме новорожденный Защитник попросту не в состоянии был бы выжить в агрессивной внешней среде: ясность мышления затмила бы его врожденный инстинкт самосохранения.

Поскольку на пренатальном этапе развития, – продолжал Конвей, – зародышам положительно нечем заняться, кроме обмена мыслями с другими Нерожденными и попыток расширить свой телепатический диапазон за счет настройки на излучения мозга неразумных существ, обитающих по соседству, у Нерожденных развился разум высочайшего уровня. Однако они не способны к созидательной деятельности, не могут участвовать в каких-либо совместных делах, вести записи – словом, они никак не могут повлиять на своих родителей и Защитников, вынужденных непрерывно сражаться, убивать и пожирать свои жертвы, дабы сохранить свои недремлющие тела и находящихся внутри них Нерожденных.

Наступила короткая пауза. Тишину нарушали только приглушенное постукивание и шипение системы жизнеобеспечения да грохот прутьев, с помощью которых два худларианина пытались уговорить разбушевавшегося Защитника чувствовать себя как дома. Затем голос подал лейтенант, назначенный начальником группы технической поддержки.

– Я уже задавал этот вопрос, – негромко проговорил он, – но никак не могу смириться с ответом. Неужели мы действительно должны продолжать избиение пациента даже тогда, когда начнутся роды?

– Все верно, лейтенант, – кивнул Конвей. – До, во время и после. Единственный симптом приближения родов мы заметим в виде выраженного усиления двигательной активности Защитника приблизительно за полчаса до начала изгнания плода. На родине эта активность направлена на очистку непосредственного окружения от хищников, дабы повысить шансы новорожденного на выживание.

Новорожденный появится на свет, сражаясь, – продолжал Конвей, – и в отношении него система жизнеобеспечения должна работать точно так же, как в отношении родителя. Резонно лишь несколько уменьшить степень физического воздействия в связи с более скромными размерами ребенка.

Некоторые из присутствовавших на галерее издали непереводимые недоверчивые звуки. Торннастор укоризненно заворчал и придал значительный вес – как физический, так и интеллектуальный – предыдущим высказываниям Конвея.

– Вам всем следует понять и принять безо всяких вопросов, – торжественно провозгласил диагност, – что непрерывная жестокость привычна, нормальна для этого существа. ФСОЖ должен постоянно пребывать в состоянии стресса, дабы адекватно функционировала его сложная эндокринная система. Ему необходима и в процессе эволюции развилась способность непрерывно вырабатывать и потреблять гормон, эквивалентный кельгианскому туллису и человеческому адреналину.

Если высвобождение этого гормона угнетено, – продолжал тралтан, – вследствие исчезновения постоянной угрозы получения травм или гибели, движения Защитника становятся вялыми и беспорядочными. Если немедленно не возобновить нападение на него, он теряет сознание. Если бессознательное состояние затягивается, в эндокринных системах Защитника и Нерожденного происходят необратимые изменения, ведущие к летальному исходу.

Все почтительно молчали. Конвей указал вниз и пояснил:

– Сейчас мы препроводим вас на максимально близкое безопасное расстояние к пациенту. Наблюдателям будут продемонстрированы детали системы жизнеобеспечения Защитника и их уменьшенная версия в смежной палате, отведенной для новорожденного. Следует заметить, что механизмы этих систем не похожи ни на что, кроме пыточных инструментов, использовавшихся при ведении допросов во время одного постыдного периода в истории Земли. Новые члены бригады поддержки ознакомятся с этими механизмами и получат указания по работе с ними. Задавайте сколько угодно вопросов, дабы понять свою задачу целиком и полностью. Но самое главное, не проявляйте к пациенту ни доброты, ни заботы. Это ему совершенно ни к чему.

По полу к выходу с галереи затопали, зашаркали, поползли всевозможные ноги, щупальца и клешни. Конвей поднял руку.

– Позвольте еще раз напомнить вам, – сказал он подчеркнуто серьезно, – цель этой операции состоит не только в родовспоможении – родить Защитник сможет и безо всякого вспоможения, вы уж мне поверьте. Цель в том, чтобы нынешний Нерожденный, будущий Защитник, сохранил тот уровень телепатии и разума, которым обладает сейчас, находясь в утробе родителя.

Торннастор издал негромкий звук, в котором тралтанский компонент сознания Конвея распознал выражение пессимизма и волнения. Они консультировались два дня, тем не менее детали предстоящей операции еще предстояло уточнить.

Стараясь излучать уверенность, которой на самом деле не чувствовал, Конвей рассказал присутствующим о комбинированной конструкции, состоящей из операционного стола и смонтированной на карданном валу клетки, в которой находился Защитник. Затем он провел наблюдателей и членов группы поддержки в смежную палату, приготовленную для размещения новорожденного.

Добрую половину палаты, прозванной инженерами-конструкторами из Эксплуатационного отдела «детской», занимал полый цилиндр, достаточно вместительный для беспрепятственного передвижения младенца-ФСОЖ. Цилиндр обладал способностью выпячиваться и прогибаться, поэтому его обитатель мог путешествовать практически по всей палате. Внутрь этого безразмерного цилиндра вела тяжелая бронированная дверь в боковой стенке, изготовленной из сверхпрочной металлической сетки. Пол цилиндра имитировал неровности почвы родной планеты Защитников и такие ее достопримечательности, как подвижные и коварные корни-ловушки. Сквозь ячейки сетки обитатель цилиндра мог постоянно наблюдать за размещенными на стенах палаты экранами. На эти экраны проецировались трехмерные пейзажи родной для Защитников флоры и фауны. Открытая структура цилиндра позволяла бригаде медиков использовать в отношении пациента и более действенные части системы жизнеобеспечения – устрашающего вида механизмы, размещенные между проекционными экранами и предназначенные для того, чтобы колотить, щипать и кусать Защитника с любой силой и частотой.

Словом, все было сделано для того, чтобы новорожденный почувствовал себя в родной стихии.

– Как вы уже знаете, – продолжал экскурсию Конвей, – Нерожденный за счет своего дара телепатии пребывает постоянно в курсе событий, происходящих за пределами утробы своего родителя. Мы не телепаты и не имеем возможности читать его мысли даже во время периода колоссального умственного стресса непосредственно перед рождением, когда будущий Защитник телепатирует с максимальной силой, предвидя скорую утрату разума и личности.

В Федерации обитает несколько видов существ, наделенных телепатией, – продолжал Конвей, вспоминая свой единственный контакт с Нерожденным. – Как правило, настройка органических приемо-передающих устройств у таких существ происходит автоматически. Поэтому передача мыслей между представителями разных телепатических видов чаще всего невозможна. Когда же происходит ментальный контакт между существом-телепатом и существом-нетелепатом, это скорее всего означает, что у данного нетелепата способность к приему и передаче мыслей на расстоянии либо находится в латентном состоянии, либо атрофирована. Ощущения при таком контакте могут быть крайне неприятными, однако органического поражения мозга не происходит и не наблюдается никаких отдаленных последствий для психики.

Конвей включил проекционные экраны и пустил видеозапись тех первых, невероятно бурных родов, при которых ему довелось присутствовать. К этой жуткой картине его воображение подрисовывало сверхчувственное измерение – длившийся несколько минут телепатический контакт с Нерожденным, который должен был вот-вот родиться.

Конвей непроизвольно сжал кулаки. Краем глаза он видел, как стоявшая рядом с ним Мерчисон побледнела, глядя на экран. Буйствующий Защитник как бы снова рвался к ним, пытаясь пролезть через не до конца задраенную крышку переходного люка. Щель была пять-шесть дюймов шириной. Этого патофизиологу, раненому капитану «Ргабвара» и Конвею хватило для того, чтобы увидеть, услышать и заснять все происходившее. Однако положение их было далеко не безопасное. Костистыми окончаниями щупалец Защитник уже успел хорошенько разворотить шлюзовую камеру – оторвал стальные панели внутренней обшивки и принялся за изоляционный материал. Внутренний люк камеры был не так уж и прочен.

Их спасало только то, что в шлюзовой камере царила невесомость и Защитник большей частью отлетал от стен и прочих препятствий. Правда, из-за этого он только сильнее распалялся и атаковал помещение со все большей злостью. Это мешало наблюдать за родами. Однако постепенно ярость Защитника пошла на убыль. Невесомость, травмы, полученные им в драке с членами экипажа, которых он в конце концов убил, выход из строя системы жизнеобеспечения корабля – все это значительно ослабило Защитника, и у него почти не осталось сил на роды. А роды начались и шли полным ходом. Родитель медленно вращался в невесомости, и время от времени можно было отчетливо наблюдать появление на свет его отпрыска.

Конвей вспоминал о том, чего не могла показать видеозапись, – о последних мгновениях перед рождением юного Защитника, когда тот вошел с ним в телепатическую связь, а потом родился и превратился в злобное, жестокое, совершенно неразумное существо. Воспоминания о контакте были настолько яркими, что Конвей на некоторое время лишился дара речи.

Видимо, его замешательство не укрылось от Торннастора. Тралтан прошел мимо Конвея и нажал на пульте клавишу стоп-кадра. В своей излюбленной манере лектора он напыщенно проговорил:

– Вы видите, что из родового канала появилась голова и большая часть панциря, но конечности неподвижны. Это объясняется тем, что пока еще не выделился секрет, ликвидирующий дородовую парализацию плода и одновременно нивелирующий всю мозговую деятельность, не связанную с инстинктом выживания. До этого момента изгнание плода целиком и полностью зависит от его родителя, Защитника.

С характерной кельгианской прямолинейностью одна из медсестер поинтересовалась:

– Можно ли пожертвовать неразумным родителем?

Торннастор повернул один глаз в сторону Конвея, а тот не мог думать ни о чем, кроме тех первых родов, свидетелем которых ему довелось стать.

– Наши намерения не таковы, – ответил тралтан кельгианке, поняв, что от Конвея ответа не дождется. – Родитель-Защитник некогда был разумным Нерожденным и способен зачать еще до трех разумных Нерожденных. Если придется выбирать, осуществить ли родовспоможение с целью принятия разумного младенца ценой жизни неразумного родителя, или предпочесть естественное течение родов, решать это будет Главный хирург.

Если будет избрано последнее решение, – продолжал Торннастор, не спуская одного глаза с Конвея, – его можно будет обосновать тем, что, имея в итоге двух Защитников, молодого и старого, которые в свое время зачнут телепатических зародышей, мы получим больше шансов для решения проблемы в будущем. Однако тем самым мы обречем двоих ФСОЖ на проведение длительного периода вынашивания плодов в условиях искусственной системы жизнеобеспечения. Это может пагубно сказаться на состоянии здоровья новых эмбрионов и всего-навсего отсрочит решение проблемы. Так или иначе, процедуру принятия родов придется повторить, и тогда ответственность ляжет на другого Главного хирурга.

Мерчисон встревоженно смотрела на Конвея. В последних словах Торннастора содержался не просто ответ на вопрос медсестры: в них прозвучало нечто вроде профессионального предупреждения. Тралтан напомнил Конвею о том, что тот проходит испытательный срок и что ответственность за принятие решения лежит именно на нем, а не на Главном диагносте Отделения Патофизиологии. А Конвей все молчал как рыба.

– Вы видите, что щупальца Нерожденного начали двигаться, но пока вяло, медленно, – продолжал Торннастор. – Но вот он начинает выбираться из родового хода...

Тогда, на «Ргабваре», именно в это мгновение телепатический голос Нерожденного в сознании Конвея утратил отчетливость. Он излучал боль, смятение и сильнейшее волнение. Эти чувства заглушали телепатический сигнал, словно радиопомехи, и все же последние мысли Нерожденного были очень просты.

«Родиться – значит умереть, друзья», – произнес безмолвный голос. – «Мой разум и мой телепатический дар гибнут, и я превращаюсь в Защитника, носящего внутри себя нового Нерожденного, которого призван защищать, покуда он растет, мыслит и пытается войти с вами в контакт. Пожалуйста, позаботьтесь о нем.»

«Чем ужасно телепатическое общение, – с горечью думал Конвей, – так это тем, что оно не допускает ни лжи, ни дипломатии, возможных при устной речи». Телепатически данное обещание нельзя было нарушить, не перестав себя при этом уважать.

И вот теперь его пациентом стал превратившийся в Защитника Нерожденный, с которым у него была телепатическая связь и которому он пообещал заботу и уход в сложном и чужеродном мире Главного Госпиталя Сектора. Конвей до сих пор сомневался в том, как ему быть – а точнее, какое из зол признать наименьшим.

Не обращаясь ни к кому конкретно, он проговорил:

– Мы ведь даже не знаем, нормально ли развился плод в больничных условиях. Вероятно, нам не удалось адекватно воспроизвести окружающую среду. Не исключено, что у Нерожденного не зародился разум, тем более – способность к телепатии. Пока не было признаков...

Он не договорил. От потолка у него над головой донеслись мелодичные трели и пощелкивания, а из трансляторов послышались слова:

– Вы, вероятно, не совсем точны в ваших предположениях, друг Конвей.

– Приликла! – воскликнула Мерчисон и сделала совершенно ненужный вывод:

– Вы вернулись!

– Вы себя… хорошо чувствуете? – спросил Конвей. Он думал о менельденской катастрофе и о том, что пришлось пережить эмпату, занимаясь сортировкой раненых.

– Я здоров, друг Конвей, – ответил Приликла. Его лапки, которыми он прилип к потолку, едва заметно подрагивали. Маленький эмпат купался в волнах дружелюбия и заботы, излучаемых всеми присутствующими. – Я старался держаться как можно дальше от мест проведения спасательных операций, а теперь пытаюсь держать безопасную дистанцию и с вашим пациентом, находящимся в соседней палате. Эмоциональное излучение Защитника мне неприятно, чего не могу сказать об излучении Нерожденного. Имеет место мышление высокого уровня, – продолжал цинрусскиец. – Увы, я эмпат, а не телепат, но излучаемые Нерожденным чувства выражают сильнейшее огорчение, вызванное, на мой взгляд, тем, что он не может пообщаться с теми, что находятся снаружи. Кроме того, я ощущаю его смятение и страх.

– Страх? – ошарашенно переспросил Конвей. – Если он и пытался выйти с нами на связь, мы ничего не почувствовали.

Приликла оторвался от потолка, описал аккуратный круг и приземлился на крышку корпуса ближайшего прибора на такой высоте, чтобы присутствующие ДБЛФ и ДБДГ не растянули шейные позвонки, глядя на него снизу вверх.

– Я не могу быть совершенно уверен, друг Конвей, поскольку на чувства труднее полагаться как на средство обмена разумами, чем на связные мысли. Но у меня такое ощущение, что все объясняется наличием слишком большого числа разумов в одном месте. Во время вашего первого контакта с Нерожденным – нынешним Защитником – рядом с ним находилось всего три разумных существа – Мерчисон, Флетчер и вы. Остальные члены экипажа и бригады медиков находились на борту «Ргабвара», то есть за пределами диапазона телепатических волн.

А здесь разумов слишком много, – продолжал Приликла. – Они разные и различной степени сложности, включая два, – цинрусскиец выразительно посмотрел на Торннастора и Конвея, – содержащих разумы и других существ. Видимо, с этим и связаны смятение и страх Нерожденного.

– Конечно, вы правы, – кивнул Конвей, на миг задумался и продолжал:

– Я надеялся на телепатический контакт с Нерожденным до родов и в их процессе. В данном случае сотрудничество сознательного, разумного пациента оказало бы нам неоценимую помощь. Но вы же видите, сколько народа в операционной, сколько существ в группе технической поддержки. Не могу же я взять и прогнать всех их.

Приликла задрожал от досады, вызванной тем, что добавил волнений Конвею. А ведь он только хотел заверить его в том, что Нерожденный жив, здоров и разумен. Цинрусскиец предпринял новую попытку улучшить состояние эмоционального излучения своего друга.

– Как только я вернулся, я заглянул в худларианскую палату, – отметил Приликла. – Должен сказать, что ваши подчиненные потрудились на славу. Я прислал вам тяжелейших больных, почти безнадежных, друг Конвей, но вы потеряли только одного из них. Работа проведена блестящая, хотя друг О'Мара говорит, будто бы вы сунули ему под одежду еще один вареный корнеплод.

– Думаю, – рассмеялась Мерчисон, – он имел в виду горячую картофелину.

– O'Мapa? – изумился Конвей.

– Главный психолог беседовал с одним из ваших пациентов, – объяснил Приликла. – Оценил его психическое состояние после предварительного визита в палату для престарелых ФРОБ. Друг О'Маpa знал, что я направляюсь сюда, и просил передать вам, что получено сообщение с Гоглеска. Ваша подруга Коун хочет прибыть в госпиталь, как только...

– Коун больна или ранена? – испуганно оборвал цинрусскийца Конвей. На какое-то время его сознанием целиком овладела крошка гоглесканка. Конвей знал (потому что об этом знала Коун), жертвами скольких болезней и несчастных случаев могут стать ФОКТ, знал и о том, что вряд ли кто из них попросит помощи у собратьев из страха перед соединением. Что бы ни стряслось с Коун, наверняка это было что-то ужасное, иначе она бы ни за что не захотела попасть в Главный Госпиталь Сектора, где во плоти существовали ее самые страшные сны.

– Нет-нет, друг Конвей, – поспешно возразил Приликла, которого трясло как в ознобе под действием сильнейших эмоций друга. – Состояние у Коун не тяжелое и не требующее срочной медицинской помощи. Но она просила, чтобы вы лично забрали ее и привезли в госпиталь, чтобы страх перед вашими коллегами-чудовищами не заставил ее передумать. А друг O'Мapa сказал буквально следующее: в последние дни к вам стекаются самые экзотичные беременные особи.

– Но она не могла сама захотеть прилететь сюда – запротестовал Конвей. Он понимал, что Коун пребывает в зрелом возрасте и способна произвести на свет потомство. Правда, в памяти гоглесканки никаких сведений о сексуальных контактах не хранилось. Значит, это произошло после отъезда Конвея с Гоглеска. Конвей начал производить в уме подсчеты на основании продолжительности беременности у гоглесканок.

– Я такого же мнения, друг Конвей, – сказал Приликла. – Но друг О'Мара подчеркнул, что вы сжились с сознанием гоглесканки, адаптировались к нему, что скорее всего Коун, да поможет ей Бог, находится под таким же влиянием со стороны вашего разума. Вот это известие и явилось вторым вареным корнеплодом. А первым стала проблема престарелых ФРОБ.

Выявление психозов у беременной ФОКТ и ее отпрыска, страшащихся призраков из доисторического прошлого, будет нелегкой задачей, – продолжал эмпат. – Один из худларианских пациентов впал в такое расстройство психики, что непрерывно разговаривает. Друг О'Мара раздражен и порой зол, однако его эмоциональное излучение не совпадает с его словами. Я ощутил сильнейшие чувства одобрения и волнения. Такое впечатление, что он предвидит радикальные перемены...

Приликла умолк и вновь сильно задрожал. Рядом с прибором, на котором примостился Приликла, нервно топал всеми шестью ножищами Торннастор. Мерчисон взглянула на диагноста, и хотя эмпатом не была, она знала своего шефа достаточно хорошо для того, чтобы понять, что тралтан выражает крайнюю степень нетерпения.

– Все это очень интересно, Приликла, – мягко проговорила Мерчисон, – но в отличие от Коун состояние нашего нынешнего пациента и серьезное, и требует срочного внимания.

Глава 20

Невзирая на то, что все вокруг пребывали в полной боевой готовности, Защитник вроде бы не торопился рожать. Конвей этому втайне порадовался. У него оставалось время на раздумья, ну а если быть честным до конца – на то, чтобы оттянуть принятие решения.

Обычно флегматичный Торннастор устремил три глаза на пациента, один – на проекционный монитор сканера и нетерпеливо постукивал по полу одной ногой, не наблюдая сокращений матки Защитника. Мерчисон поглядывала на монитор, одновременно инструктируя медсестру-кельгианку, которой было поручено следить за крепежными конструкциями. Приликла прилип к потолку в противоположном конце палаты, подальше от неприятного эмоционального излучения Защитника. С хирургической бригадой Приликла общался по коммуникатору.

Остался эмпат, по его словам, исключительно из профессионального любопытства. Но скорее всего потому, что чувствовал волнение Конвея перед предстоящей операцией и хотел поддержать его.

– Из упомянутых вами процедур выбора, – неожиданно проговорил Торннастор, – чуть более резонной мне представляется первая. Однако преждевременное расширение родового хода и изъятие Нерожденного при одновременном сжатии протоков желез... Сложно, Конвей. Вы только представьте себе пробудившегося, полного сил юного Защитника, вырывающегося наружу из тела родителя, в буквальном смысле прогрызающего себе дорогу. Или вы уже решили пожертвовать родителем?

Конвей снова погрузился в воспоминания о первом телепатическом контакте с Нерожденным, тем, что появился на свет диким, неразумным Защитником – этим самым Защитником. Он понимал, что это нелогично, но он не мог просто так лишить жизни существо, чей разум познал так близко, существо, которое было обречено эволюцией на форму гибели мозга.

– Нет, – решительно заявил Конвей.

– Другие варианты еще хуже, – заметил Торннастор.

– Я так и думал, что у вас создастся такое мнение, – вздохнул Конвей.

– Понимаю, – сочувственно проговорил тралтан. – Но и ваше первое предложение мне не очень по сердцу. Процедура радикальна, мягко говоря, и просто неслыханна по дерзости при работе с существом, имеющим жесткий панцирь. Такая тонкая операция на подвижном, пребывающем в сознании пациенте...

– Да, – подтвердил Конвей, – пациент будет в сознании, но он будет иммобилизован.

– У меня такое ощущение, Конвей, – проговорил Торннастор чересчур тихо для тралтана, – что у вас некое умопомрачение из-за обилия мнемограмм. Позвольте напомнить вам, что этого пациента трудно иммобилизовать на более или менее продолжительное время – ни с помощью физических ограничителей, ни с помощью наркоза. Вследствие этого возникнут необратимые метаболические изменения, которые вызовут быструю потерю сознания и смерть. ФСОЖ двигаются и отражают нападения врагов постоянно, и в ответ на это их эндокринная система… но ведь вы это знаете не хуже меня, Конвей! Вам плохо? Временное расстройство психики? Не желаете на время передать мне руководство операцией?

Мерчисон слушала коммуникатор и первые фразы Торннастора упустила. Теперь она испуганно уставилась на Конвея, гадая, что с ним стряслось, а если не стряслось, то что дурное заподозрил ее шеф?

– Меня вызвал на связь Приликла, – сообщила она. – Он не хотел прерывать важное совещание своих старших коллег, между тем он отмечает стойкое нарастание и изменение эмоционального излучения Защитника и Нерожденного. У него такое ощущение, что Защитник готовится к окончательной потуге, что в свою очередь вызвало рост уровня ментальности Нерожденного. Приликла интересуется, не заметили вы каких-либо признаков его попытки войти в телепатический контакт. Он утверждает, что Нерожденный изо всех сил пытается сделать это.

Конвей покачал головой и сказал Торннастору:

– Со всем уважением должен отметить, что эти сведения содержались в моем первоначальном отчете по ФСОЖ, и память у меня в полном порядке. Благодарю вас за предложение возглавить вместо меня бригаду. Я ценю вашу помощь и советы, но никакого психического расстройства у меня нет.

Испытываемое мной замешательство не превышает того, при котором я обычно оперирую.

– Ваше замечание относительно иммобилизации пациента свидетельствует об обратном, – после недолгой паузы возразил Торннастор. – Я рад, что ваше самочувствие в норме, однако ваши хирургические планы меня совсем не убеждают.

– А я вовсе не уверен, что прав, – отозвался Конвей. – Однако моя нерешительность прошла. Запланированная мной процедура основана на том предположении, что мы чересчур сильно увлеклись действием системы механического жизнеобеспечения ФСОЖ и упором на его подвижность...

Боковым зрением Конвей видел фигурку Приликлы. Эмпата колотило, как в лихорадке. Конвей проговорил в коммуникатор:

– Уходите, маленький друг. Оставайтесь на связи, но переместитесь в коридор. Эмоциональное излучение здесь будет неописуемо дикое, поэтому поторопитесь.

– Я и сам собирался уйти, друг Конвей, – признался эмпат. – Однако оттенок вашего собственного эмоционального излучения неприятен всем нам. Ощущается решимость, волнение и еще такое чувство, словно вы готовы вынудить себя сделать нечто такое, чего обычно не делаете. Прошу прощения. Из чувства заботы о друге я озвучил материалы, которые разглашать не стоило бы. А теперь я ухожу. Удачи, друг Конвей.

Не успел Конвей ответить Приликле, как одна из кельгианок, взбудораженно шевеля шерстью, сообщила о начале раскрытия родового хода.

– Успокойтесь, – сказал Конвей, взглянув на монитор сканера. – Внутри пока ничего особенного не происходит. Прошу вас, переверните пациента на левый бок. Операционное поле будет размещаться в пятнадцати дюймах справа от средней линии панциря в месте, помеченном маркировкой. Продолжайте действия по жизнеобеспечению, но несколько убавьте пыл, если получится. Будьте готовы прекратить битье Защитника по моей команде. Члены бригады иммобилизации в этот же момент закрепят конечности пациента. Рекомендую с особенной осторожностью растянуть щупальца Защитника вбок на всю длину и закрепить их скобами и гравилучами. Я только что понял, что работа предстоит крайне тяжелая и без того, что пациент будет дергаться и елозить по столу во время операции. Мне бы хотелось, чтобы в ходе операции здесь присутствовало минимальное число сотрудников. Тем, что останутся, придется мыслить целенаправленно под моим руководством. Мои указания понятны?

– Да, доктор, – отозвалась кельгианка, однако шерсть ее выражала сомнения и неодобрение. Ряд глухих ударов по полу подсказал Конвею, что Торннастор снова нервно топает ногой.

– Прошу прощения за то, что прервал вас, – сказал Конвей тралтану. – Я как раз собирался сказать, что возможна полная иммобилизация пациента на время операции без какого-либо ощутимого вреда для него. Соображения мои продиктованы с учетом того, что происходит до, во время и после хирургических вмешательств при полостных операциях существ, которым в отличие от ФСОЖ свойственно периодическое бессознательное состояние, известное под названием сна. В этих случаях...

– Им вводят транквилизаторы, дабы снять тревожное ожидание операции, – не выдержал Торннастор, продолжая притопывать ногой, – во время вмешательства вводят обезболивающие средства, а после операции следят за возвращением обмена веществ и важнейших функций в норму. Это элементарно, Конвей.

– Естественно, – отозвался Конвей. – И я надеюсь, что и в данном случае решение элементарно. – Он на миг умолк, чтобы упорядочить свои мысли, затем продолжал:

– Вы не станете спорить с тем, что обычный пациент даже под сильнейшими анестетиками протестует против имеющего место хирургического вмешательства. Пребывай Защитник в сознании, он бы сделал с нашей хирургической бригадой то, что ему хочется сделать: всех перебил бы или удрал бы от них, как от реальной угрозы. Даже под действием анестезии обычный пациент бессознательно реагирует на тяжелейший стресс, в его организме вырабатывается собственный эквивалент адреналина, нарастает количество крови, сахара и кислорода. Пациент готов драться или бежать. А наш Защитник этим состоянием наслаждается – если так можно выразиться – постоянно. Он постоянно дерется или спасается бегством, потому что на него все время кто-то нападает.

Торннастор и Мерчисон не спускали с Конвея глаз, но молчали.

– В связи с тем, что мы демонстрируем Защитнику трехмерные картинки его родной планеты, изобилующие леденящими кровь подробностями, – продолжал он, – и в хирургическом плане совершим нападение на него с яростью, доселе ему неведомой, я надеюсь обмануть и его самого, и его эндокринную систему. Он поверит в то, что его конечности брыкаются, что он либо отбивается от атаки, либо пытается убежать. Ведь в конце концов он пытается высвободить свои щупальца из-под скоб и усилия прикладывает недюжинные.

Итак, – продолжал излагать свою идею Конвей, – наше нападение на Защитника будет заключаться в проведении операции кесарева сечения панциря, а не абдоминальной области. И притом без анестезии. Думаю, боли мы ему доставим предостаточно для того, чтобы он забыл о том, что его туловище неподвижно – по крайней мере на то время, пока будет длиться операция, а она будет недолгой.

Мерчисон смотрела на него, и лицо ее стало белым, как ее халат. До Конвея дошел весь смысл того, что он только что сказал. Ему стало неловко и стыдно. Эти слова полностью противоречили тому, чему его учили – его, врача, призванного приносить пациентам как можно меньше боли. «Порой, чтобы быть добрым, приходится быть жестоким», – так кто-то сказал ему однажды. Наверняка тот, кто это говорил, такой жестокости не имел в виду.

– Человеческий компонент моего сознания, – медленно проговорил Торннастор, – содрогается при мысли о таком неслыханном злодеянии.

– Мой человеческий компонент, – огрызнулся Конвей и в сердцах стукнул себя по груди, – испытывает те же чувства. Вот только донору вашей мнемограммы никогда не приходилось принимать роды у Защитника.

– Никому не приходилось, – уточнил Торннастор.

Мерчисон собралась было что-то сказать, но тут их разговор был прерван.

– Родовой ход начал расширяться, – сообщила Старшая сестра-кельгианка. – Отмечается небольшое изменение положения плода.

– Эмоциональное излучение обоих существ близится к пику, – послышался из коммуникатора голос Приликлы. – Долго ждать нельзя, друг Конвей. Как правило, вашему клиническому мышлению стоит доверять.

«Вот умница, всегда скажет что-нибудь приятное», – с благодарностью подумал Конвей, следуя впереди Торннастора к операционному столу.

Сначала они осмотрели живот Защитника, подойдя к нему как можно ближе, но стараясь не угодить под удары его яростно брыкающихся ног и заостренный железный прут худларианина-санитара, которым тот тыкал в щупальца пациента, имитируя нападение маленьких острозубых хищников. Мышцы Защитника непрерывно сокращались. Щель родового хода медленно удлинялась и расширялась.

Для записи Конвей сообщил:

– Новорожденный появится на свет не через это отверстие. Как правило, кесарево сечение требует произведения длинного надреза в абдоминальной области, и через этот надрез извлекается плод. Такая процедура в этом случае противопоказана по двум причинам. Пойди мы на нее, нам пришлось бы повредить несколько бедренных мышц. Поскольку это существо не ведает покоя, конечности у него после надрезов не срастутся, не зарастет и послеоперационная рана. Кроме того, в этом случае мы производили бы сечение в опасной близости от двух желез, которые, как мы знаем почти наверняка, ведают выделением секрета, ликвидирующего предродовую парализацию плода и вызывающего у него гибель разума. И та, и другая железа, как вы видите на мониторе сканера, соединены с пуповиной и находятся в напряженном состоянии. Их содержимое переносится к плоду на более поздней стадии родов. При проведении традиционной операции кесарева сечения существу этого вида практически неизбежно произойдет преждевременное сокращение этих желез, и встанет под угрозу сама цель операции – извлечение разумного Нерожденного. Поэтому придется пойти на более трудоемкий вариант: вскрыть панцирь под таким углом, чтобы свести контакт с внутренними органами к минимуму.

Покуда Старшая сестра переворачивала Защитника на бок, движения его были беспорядочными. Но теперь сканер показывал неуклонное движение плода к родовому ходу. Конвей заставил себя спокойно обойти операционный стол, в то время как ему хотелось рвануть с места в карьер. Убедившись, что Торннастор и Мерчисон заняли свои места, он сдержанно распорядился:

– Фиксируйте пациента.

Четыре щупальца растянулись во всю длину. Теперь они лишь едва заметно подергивались, пытаясь высвободиться. Конвей постарался не думать о том, во что способно превратить операционную бригаду хотя бы одно из этих щупалец, вырвись оно на волю. А ведь ближе всех к Защитнику стоял он, по нему и пришелся бы удар в первую очередь.

– Желательно – а на самом деле просто необходимо – установить телепатический контакт с Нерожденным до окончания операции, – заметил Конвей, прежде чем включил хирургическую пилу. – Когда такой контакт имел место впервые, при сем присутствовали только представители вида ДБДГ – патофизиолог Мерчисон, капитан «Ргабвара» Флетчер и я. Множество присутствующих здесь существ, обладающих различной картиной мыслительных процессов, могут затруднить контакт. Не исключено, что ДБДГ реагируют на телепатические посылы Нерожденных чуть лучше. Поэтому...

– Вы хотите, чтобы я ушел? – поинтересовался Торннастор.

– Нет, – решительно возразил Конвей. – Мне нужна ваша помощь хирурга и эндокринолога. Но было бы желательно, чтобы вы сосредоточились на своей землянской мнемограмме.

– Понятно, – пробасил Торннастор. Торннастор и Конвей, работая быстро и оперативно, вырезали в панцире большое треугольное отверстие, после чего остановили небольшое кровотечение из поверхностных сосудов. Мерчисон им не ассистировала, она наблюдала за монитором сканера, дабы вовремя предупредить, если операция вызовет преждевременное изгнание плода. Хирурги двинулись вглубь, вскрыли толстую, почти прозрачную оболочку, покрывавшую легкие, отогнули ее.

– Приликла? – окликнул цинрусскийца Конвей.

– У пациента нарастают злость, страх и боль, – сообщил эмпат. – Похоже, он ни о чем не догадывается, кроме того, что на него совершается жестокое нападение, а он всеми силами защищается. По всей вероятности, он не осознает того, что в действительности не движется. Эмоциональных признаков дисфункции эндокринной системы не наблюдается.

У Нерожденного операция, – продолжал эмпат, – вызывает значительное обострение ощущений и уровня мыслительных процессов. Ощущается высочайшее понимание происходящего и интенсивные усилия. Он изо всех сил старается войти с вами в контакт, Конвей.

– Взаимно, – отозвался Конвей, понимая, что сейчас слишком сильно сосредоточен на самой операции для того, чтобы попытки Нерожденного связаться с ним были успешны.

У ФСОЖ сердце располагалось не между легкими, однако в этой области проходило несколько магистральных сосудов, и их, наряду с примыкающими к ним пищеварительными органами, следовало аккуратно сдвинуть, не надрезав. Вмешательство следовало свести к минимуму, поскольку через несколько минут после завершения операции пациент должен был обрести полную подвижность. Конвей осторожно раздвинул сосуды, установил расширители, отдавая себе отчет в том, что тем самым значительно ухудшил кровообращение, сжал одно легкое и понизил его функцию процентов на шестьдесят.

– Это ненадолго, – успокоил он Торннастора, хотя тот молчал. – Пациент получает чистый кислород, который купирует недостаточность...

Он не договорил. Его пальцы проникали все глубже и наткнулись на длинную плоскую кость, которой тут было совсем не место. Конвей бросил взгляд на монитор сканера и понял, что прикасается вовсе не к кости. А к одной из мышц дорсального щупальца. Мышцу свело спазмом из-за попыток Защитника вырваться на волю. А возможно, он просто-напросто реагировал на боль – как другие существа реагируют на нее, стискивая зубы или сжимая кулаки.

И тут у Конвея от этой мысли задрожали руки. Все медики-доноры его мнемограмм не на шутку встревожились.

– Друг Конвей, – послышался голос Приликлы, явно искаженный не только транслятором. – Вы пугаете меня. Сосредоточьтесь на том, что вы делаете, а не на том, о чем думаете.

– Не давите на меня, Приликла! – процедил Конвей сквозь зубы и тут же рассмеялся, поняв, как нелепо это прозвучало. Вернувшись к работе, через несколько минут он нащупал верх панциря Нерожденного и его вялые, обмякшие щупальца. Ухватившись за одно из них, Конвей принялся осторожно подтягивать детеныша к себе.

– Это существо, – проворчал Торннастор, – должно появиться на свет из утробы, отчаянно сражаясь и нанося значительные повреждения окружающим этими самыми конечностями. Не думаю, что щупальце оторвется, если вы потянете немного сильнее.

Конвей потянул сильнее, и Нерожденный сдвинулся с места, но всего на несколько дюймов. Юный ФСОЖ не был легок, как пушинка, и Конвей уже порядком вспотел. Он просунул в отверстие вторую руку, нащупал второе щупальце и потянул младенца на себя двумя руками, упершись при этом коленом в край операционного стола.

Он тянул и думал о том, что в свое время производил куда более тонкие операции. А тут ни о какой тонкости речи не было, а треклятый Нерожденный никак не поддавался.

– Отверстие слишком мало, – тяжело дыша, проговорил он. – Настолько мало, что, похоже, малыша засасывает обратно. Не могли бы вы ввести длинный зонд между внутренней поверхностью расширителя и панцирем, вот здесь, чтобы мы смогли высвободить...

– Защитник начинает слабнуть, друг Конвей, – сообщил Приликла, и было ясно, что только ощущение сильной тревоги могло сподвигнуть тактичного эмпата на то, чтобы вмешаться в работу двух хирургов.

Но эмпат еще не успел договорить, когда Торннастор решительно подошел к делу и вместо зонда воспользовался собственным манипуляторным щупальцем. Послышался короткий свистящий звук, означавший, что всасывание плода в ткани матки прекращено. Щупальце тралтана скользнуло глубже, нырнуло под задние конечности Нерожденного, приподняло его... Через несколько секунд младенец был благополучно извлечен на свет, вот только пуповина все еще связывала его с родителем.

– Ну что ж, – заключил Конвей, укладывая новорожденного на поднос, подставленный Мерчисон. – Это было самое легкое. Если когда-либо нам был до-зарезу нужен сознательный и сотрудничающий пациент, это время настало.

– Чувства, испытываемые Нерожденным, можно описать как сильнейшее огорчение, близкое к отчаянию, друг Конвей, – доложил Приликла. – Видимо, он по-прежнему пытается вступить с вами в связь. Эмоциональное излучение Защитника слабнет, фактура его меняется – похоже, он начинает догадываться о том, что его движения искусственно ограничены.

– Если мы немного сдвинем расширители, – торопливо сказал Конвей Торннастору, – а сделать это мы можем, поскольку новорожденный уже извлечен, – легкое заработает более эффективно. Какое нам нужно пространство для работы?

Торннастор испустил непереводимый звук и ответил:

– Мне достаточно для работы совсем небольшого отверстия. К тому же я эндокринолог. Эти ваши ДБДГшные несуразные костяшки и запястья физиологически не годятся для этой конкретной работы. Со всем моим уважением я предлагаю вам сосредоточиться на новорожденном.

– Отлично, – кивнул Конвей. Он оценил то, что тралтан не забыл о том, что в целом отвечает за операцию Конвей, даже будучи диагностом временно, причем таким диагностом, чьи последние действия во время операции неопровержимо свидетельствовали: долго ему в этом звании не продержаться. – Просьба ко всем членам хирургической бригады и группы поддержки, не являющимся ДБДГ, отойти ко входу в палату. Не разговаривайте и постарайтесь очистить ваше сознание от любых посторонних мыслей. Можете смотреть на стены или на потолок и думать о них. Это необходимо для того, чтобы телепат настроился на нас троих. Поторопитесь, пожалуйста.

А на мониторе сканера уже были видны два тонких щупальца тралтана, которые тот запустил в матку по обе стороны от пуповины. Вскоре они добрались до двух овальных припухлостей, которые за последние несколько дней выросли и теперь размером и цветом напоминали крупные красноватые сливы. Места в опустевшей матке теперь хватало для любых операционных маневров, но Торннастор не делал ровным счетом ничего – так было нужно.

– Железы идентичны, Конвей, – сообщил тралтан. – И быстро определить, какая из них вырабатывает депарализующее вещество, а какая – то, что отключает разум, невозможно. Шансы – один к одному. Следует ли мне легонько сжать железу и какую из двух?

– Нет, погодите, – поспешно проговорил Конвей. – У меня на этот счет были кое-какие мысли. Если бы роды текли естественным путем, обе железы были бы сжаты в момент выхода Нерожденного из матки и секрет из желез поступал бы непосредственно в пуповину. В настоящее время железы настолько набухли, оболочки их настолько растянуты, что я опасаюсь, как бы даже минимальное давление на железы не привело не к постепенному, а к резкому выбросу их содержимого. Моя первоначальная идея, заключавшаяся в том, чтобы попробовать отжать небольшие порции секрета и пронаблюдать за тем, как это скажется на состоянии новорожденного, никуда не годится. Кроме того, не исключено, что секрет обеих желез содержит и то, и другое вещество одновременно.

– Маловероятно, – возразил Торннастор. – Функция слишком различна. К сожалению, материал имеет сложную и неустойчивую биохимическую структуру и крайне быстро разлагается. В противном случае мы бы уже давным-давно синтезировали секрет обеих желез при исследовании трупа Защитника, который вы нам в свое время предоставили. Сейчас впервые есть возможность взять пробы у живого Защитника, но процедура анализа и синтеза длительна, и пациенты в их нынешнем состоянии до ее завершения не протянут.

– Совершенно с вами согласен, – подхватил Приликла. Его голос для цинрусскийца прозвучал слишком настойчиво. – Защитник близок к панике, он начинает осознавать ненормальность своего неподвижного состояния. Есть все признаки быстрого общего ухудшения. Вам следует закончить операцию, и как можно скорее, друг Конвей.

– Знаю, – отозвался Конвей и добавил погромче:

– Думайте! Думайте о Нерожденном, о том, в каком он положении, о том, что мы пытаемся для него сделать. Мне нужен телепатический контакт с ним прежде, чем я рискну...

– Ощущаю беспорядочные спазматические сокращения нарастающей интенсивности, – вмешался Торннастор. – Движения эти, по всей вероятности, аномальны и вызваны панической реакцией, однако есть опасность, что вследствие них произойдет преждевременное сжатие желез. Не думаю, что установление телепатического контакта с Нерожденным поможет идентифицировать нужную железу. Новорожденный младенец, каким бы интеллектуалом он ни был, как правило, не имеет точных знаний об анатомии своего родителя.

– Защитник, – сообщила Мерчисон, стоявшая по другую сторону от операционного стола, – прекратил попытки вырваться.

– Друг Конвей, – сказал Приликла, – пациент теряет сознание.

– Вас понял! – процедил сквозь зубы Конвей. Он изо всех сил пытался посылать мысли Нерожденному, и все его alter ego подключились и напряженно мыслили в одном направлении, но только путали Конвея. Одни из их советов никуда не годились, другие были нелепы, но один – трудно сказать, кому он принадлежал, показался настолько глупым своей простотой, что он решил внять именно этому совету.

– Наложите на пуповину зажим как можно ближе к железам, дабы предотвратить случайный выброс секрета, – распорядился Конвей. – Затем перережьте пуповину по другую сторону от зажима в целях разделения родителя и плода. Я вытяну оставшуюся длину пуповины, а вы проткните железы двумя тонкими иглами, извлеките отсосами их содержимое и перенесите в отдельные флаконы. Можете ускорить этот процесс надавливанием на железы. Я бы вам помог, да места маловато.

Торннастор промолчал. Он уже взял иглы с подноса, подставленного Мерчисон, а та включила и проверила, как работает отсос, к которому подсоединила два небольших стерильных флакона. За несколько минут система заработала. Разбухшие железы на глазах опали.

Как только их изображение на сканере показало, что они превратились в два плоских красноватых пятна по обе стороны от родового хода, Конвей сказал:

– Достаточно. Заканчивайте. Я помогу вам со сшиванием. Если у вас в сознании есть свободное местечко, пожалуйста, постарайтесь сосредоточиться на мыслях о Нерожденном.

– Все уголки моего сознания оккупированы гостями, – пробурчал Торннастор, – но я попробую.

Завершение операции оказалось куда проще, чем начало. Защитник потерял сознание, мышцы его расслабились, накладываемые швы не расходились из-за внутреннего напряжения органов. Торннастор зашил надрез на матке, затем они вместе с Конвеем уложили на место смещенные органы, наложили шов на плотную плевральную оболочку. Оставалось закрыть рану вынутым треугольным куском панциря и закрепить его скобками из инертного металла – точно такими же сшивали крепчайшую шкуру худлариан.

Сейчас Конвею казалось, что в худларианских операциях он участвовал много лет назад. Вдруг Торннастор взволнованно затоптался на месте.

– Я ощущаю сильнейшее чувство дискомфорта под черепной коробкой, – заявил диагност. В это же время Мерчисон сунула палец в ухо и принялась ожесточенно вертеть им. Казалось, ухо у нее немилосердно чешется. Эти же ощущения испытал и Конвей и заскрипел зубами – руки у него были заняты.

Ощущения были те самые, что он испытал при первом телепатическом контакте с Нерожденным – нынешним Защитником. Странная смесь боли, сильного раздражения и смутного, нереального шума. Когда Конвей размышлял на эту тему после контакта, он решил, что ощущения связаны с тем, что телепатические сигналы Нерожденного пробудили у него дремавшую или атрофировавшуюся способность к телепатии. Это было немного похоже на ощущения в затекшей руке или ноге.

В первый раз эти ощущения достигли пика, а потом...

«Я почувствовал мысли существ Торннастора, Мерчисон и Конвея за несколько мгновений до того, как меня извлекли из утробы моего Защитника, – прозвучал ясный, беззвучный, взволнованный голосок в разуме у всех трех врачей. Раздражение и зуд мгновенно утихли. – Мне понятна ваша цель – принять обладающего телепатией Нерожденного, чтобы он стал молодым Защитником, не утратив разума и телепатического дара. Я крайне признателен вам за заботу, каковы бы ни были результаты ваших усилий. Мне известны также теперешние намерения существа Конвея, и я умоляю вас, действуйте как можно скорее. Это мой единственный шанс. Моя мыслительная деятельность угасает.»

– Отвлечемся на время от родителя, – решительно заявил Конвей. – Приступаем к вливанию содержимого флаконов новорожденному.

Конвею не было нужды торопить своих ассистентов – телепатическое сообщение получили все трое. Он думал о том, что, может быть, им все-таки удастся сохранить разум и телепатию у будущего Защитника. Вероятно, ему стало хуже из-за неподвижности. Мерчисон и Торннастор делали свою часть работы, а Конвей вытянул пуповину и передвинул транспортировочную клетку с младенцем в сторону от операционного стола. В случае успешного завершения процедуры малыш мог сразу развить бурную активность и стать опасным для окружающих. К этому моменту Торннастор и Мерчисон уже ввели иглу в культю пуповины и подсоединили иглу тонкой трубочкой к одному из флаконов с содержимым желез.

«А вдруг это не тот флакон?» – обреченно думал Конвей, открывая клапан и глядя на то, как желтоватый маслянистый секрет медленно струится по трубке. Правда, теперь шансы все же были гораздо выше, чем пятьдесят на пятьдесят.

– Приликла, – произнес он в коммуникатор. – Я нахожусь в телепатическом контакте с Нерожденным, который, как я надеюсь, будет способен сообщить мне о физических или психологических последствиях вливания. Содержимое флаконов будет вводиться мизерными дозами во избежание необратимых эффектов, покуда я не пойму, какой из двух флаконов искомый. Но вы нужны мне, маленький друг. Поработайте, так сказать, в тылу. Держите меня в курсе любых изменений эмоционального излучения – таких изменений, которых сам Нерожденный может и не почувствовать. Если он прервет контакт или потеряет сознание, вся надежда на вас.

– Понимаю, друг Конвей, – отозвался цинрусскиец и пополз по потолку поближе к операционному столу. – Отсюда я смогу уловить самые мельчайшие изменения в эмоциональном излучении Нерожденного, поскольку теперь на них не накладывается излучение его родителя.

Торннастор принялся заканчивать восстановление целостности панциря Защитника, но при этом одним глазом глядел на монитор сканера, а еще одним – на Конвея, склонившегося к инфузионной системе. Конвей ввел первую микроскопическую дозу.

«Я не ощущаю никаких изменений в мышлении за исключением нарастающей трудности… трудности поддержания контакта с вами, – прозвучал в его сознании беззвучный голос. – Не ощущаю я и никакой мышечной активности.»

Конвей ввел еще одну крошечную дозу, затем, в отчаянии, – еще одну, уже далеко не крошечную.

«Никаких изменений» – передал свои мысли Нерожденный.

Мысль утратила глубину, смысл ее еле улавливался на фоне жуткого телепатического шума. У Конвея вновь возник зуд в затылке.

– Ощущается страх... – начал Приликла.

– Ясно, что страх, – буркнул Конвей. – Мы же на телепатической связи, проклятие!

– ..На подсознательном и на сознательном уровне, друг Конвей, – продолжал цинрусскиец. – На сознательном уровне Нерожденный боится того, что его физическая слабость и потеря чувствительности связаны с длительной неподвижностью. Но вот на уровне подсознания... Друг Конвей, разум не в состоянии самостоятельно оценивать себя объективно. Вероятно, слабнущий или затуманенный разум не в состоянии субъективно ощутить это состояние.

– Маленький друг, – пробормотал Конвей, быстро отсоединил флакон и подсоединил другой, – вы гений!

На этот раз ни о каких микроскопических дозах и речи быть не могло. Состояние обоих пациентов было угрожающим. Конвей выпрямился, чтобы лучше видеть, какое действие оказывает вливание на Нерожденного, но тут же был вынужден отпрянуть в сторону. Одно из щупальцев младенца просвистело у него над головой.

– Держите его, а то он с подноса свалится! – крикнул Конвей. – В клетку его помещать рано. Он пока частично парализован. Хватайте его за щупальца и тащите в «детскую». Я бы вам помог, но мне придется держать флакон...

«Я ощущаю прилив сил» – телепатировал Нерожденный.

Мерчисон ухватила младенца за одно щупальце, Торннастор – за три. Нерожденный, которого теперь уже трудно было так называть, мотался между ними из стороны в сторону, пытаясь вырваться. Конвей следовал за ними, держа в руке флакон, к двери, ведущей в смежную палату. Руки Мерчисон, мощные щупальца тралтана и нога Конвея сделали свое дело и удержали младенца на то время, пока Конвей ввел ему содержимое флакона до конца. Затем они впихнули пациента внутрь цилиндра и захлопнули дверь.

Юный Защитник, бывший Нерожденный, быстро затопал внутри цилиндра, храбро сражаясь с попадавшимися на его пути прутьями, дубинками и заостренными кольями, которые его колотили и кололи.

– Как ты себя чувствуешь? – поинтересовался Конвей и вслух, и мысленно, страшно волнуясь.

«Хорошо. Просто прекрасно. Это так чудесно, – последовал ответ. – Но я волнуюсь за своего родителя.»

– Мы тоже, – сказал Конвей и поспешил к операционному столу. Приликла приклеился к потолку прямо над Защитником. То, что эмпат так осмелел, означало, что он озабочен и общим состоянием пациента, и слабостью эмоционального излучения ФСОЖ.

– Группа поддержки! – крикнул Конвей всем, кто стоял в дальнем конце палаты. – По местам! Снять крепеж со всех конечностей. Пусть двигается, но так, чтобы хирурги не пострадали.

Работа по скреплению панциря еще не была закончена. За десять минут Торннастор и Конвей с ней управились. Все это время Защитник лежал неподвижно и не реагировал на удары и щипки, наносимые ему деталями аппаратуры жизнеобеспечения. В связи с общей слабостью пациента Конвей распорядился задействовать устройства на половину мощности и подключить систему принудительной вентиляции, чтобы в легкие Защитника поступал чистый кислород. К тому времени, когда были наложены последние скобки и Защитник был тщательно обследован с помощью сканера, он все еще не проявлял ни малейших признаков жизни.

Конвей должен был каким-то образом разбудить его, пробиться в его замерший мозг, но для этого был открыт единственный канал. Боль.

– Вывести систему жизнеобеспечения на полную мощность, – велел Конвей, старательно пряча отчаяние за показной уверенностью. – Есть изменения, Приликла?

– Изменений нет, – отвечал эмпат, трепеща в волнах эмоционального вихря, исходившего от Конвея.

И тут Конвей взбеленился.

– Давай шевелись, черт бы тебя побрал! – воскликнул он и ребром ладони рубанул по ближайшему обмякшему щупальцу. Кожа, по которой пришелся удар, была розоватой и относительно мягкой – вряд ли кто из врагов Защитника мог бы подобраться к нему настолько близко, чтобы цапнуть его за это место. Да, кожа на этом участке была мягче, но Конвей все равно сильно ушиб руку.

– Еще раз, друг Конвей, – посоветовал Приликла. – Ударьте его еще раз, да покрепче!

– Ч-ч... Что? – не веря собственным ушам, переспросил Конвей.

Приликла теперь дрожал от волнения. Он проговорил:

– Я думаю… нет, я уверен, что уловил искорку сознания в тот самый миг, когда... Ударьте его! Ударьте еще раз!

Конвей размахнулся, но тут вокруг его запястья крепко обвилось одно из щупальцев Торннастора.

– Повторное бесполезное применение этой руки не усилит хирургической действенности нелепых пальцев ДБДГ, Конвей. Позвольте-ка мне...

Диагност схватил расширитель и резко и точно заехал им по нужному месту щупальца. Тралтан продолжал наносить удары с различной частотой, он бил все сильнее, а Приликла науськивал его:

– Крепче! Еще крепче!

Конвей изо всех сил удерживался от того, чтобы истерически не расхохотаться.

– Маленький друг, – недоверчиво проговорил он, – по-моему, вы пытаетесь стать первым цинрусскийцем-садистом в истории Федерации. Вы говорите так, будто... Почему вы бросились наутек?

Эмпат, лавируя между светильниками, со всех ног бежал по потолку к двери. По пути он проговорил в коммуникатор:

– Защитник быстро приходит в сознание, и он очень зол. Его эмоциональное излучение... Словом, рядом с этим существом лучше не находиться рядом, когда оно злится, да и в другое время тоже.

Довольно хрупкий операционный стол рухнул. Защитник полностью очнулся и принялся яростно размахивать во все стороны щупальцами. Однако система жизнеобеспечения, окружавшая стол, к подобным выходкам Защитника была готова и принялась давать разбушевавшемуся пациенту сдачи. На несколько минут все застыли и в благоговейном молчании взирали на буйствующего ФСОЖ. Наконец Мерчисон облегченно рассмеялась.

– Думаю, – сказала она, – теперь мы можем с чистой совестью заявить, что и пациент, и его отпрыск в добром здравии.

Торннастор, скосив один глаз в сторону «детской», сказал:

– А я бы не стал делать столь поспешных выводов. Малыш почти перестал двигаться.

Все опрометью бросились в соседнюю палату. Всего несколько минут назад они оставили юного Защитника на попечении механической системы обеспечения, и тогда он весело сновал по цилиндру, радостно нападая на все, что двигалось. А теперь перед глазами Конвея предстало удручающее зрелище. Новорожденный вцепился двумя щупальцами в толстую дубинку, пытаясь оторвать ее от станины, а два других его щупальца лежали неподвижно. Но прежде чем Конвей успел открыть рот, он почувствовал, как в его мозг хлынул прохладный, ясный, спокойный поток мыслей:

«Спасибо вам, друзья. Вы спасли моего родителя, и вам удалось произвести на свет первого разумного и обладающего телепатическим даром Защитника. С большим трудом я настроился на мысли различных существ, обитающих в этой огромной больнице, но никто из них, за исключением существ Конвея, Торннастора и Мерчисон, не сумел меня услышать. Однако есть еще двое существ, с которыми я смогу наладить полноценное общение безо всяких затруднений. Это следующий Нерожденный, который уже зреет внутри моего родителя, и еще один, что зреет внутри меня. Я предвижу будущее, когда все большее число Нерожденных будут становиться разумными и телепатически одаренными Защитниками, я представляю, какие технические, культурные и философские перспективы открываются вследствие этого...»

Ясное, спокойное, полное тихой радости течение мыслей вдруг замутилось сильнейшей тревогой:

«...Я надеюсь, эту тончайшую и сложнейшую операцию можно будет повторить?»

– Тончайшую?! – фыркнул Торннастор и присовокупил к восклицанию непереводимый звук. – Более грубой операции в жизни не видел. Она была тяжелой, но никак не тонкой. К счастью, в будущем нам не придется играть в угадайку с секретом эндокринных желез. У нас будет наготове нужное синтезированное вещество, и поэтому элемент риска значительно снизится. У вас будут телепатические товарищи, – заключил тралтан. – Это я вам обещаю.

Телепатически данные обещания было трудно исполнить, но еще труднее – нарушить. Конвею хотелось предупредить тралтана, чтобы тот подобными обещаниями не разбрасывался, но почему-то он подумал, что Торннастор и сам это прекрасно понимает.

«Спасибо вам и всем, кто принимал и будет принимать участие в нашей судьбе. Но теперь я вынужден прервать контакт: настройка на ваши умы стоит мне больших усилий. Еще раз благодарю вас.»

– Подожди, – торопливо проговорил Конвей. – Почему ты перестал двигаться?

«Я экспериментирую. Я предполагал, что не сумею произвольно управлять движениями тела, но, очевидно, это не так. За последние несколько минут ценой высочайших мысленных усилий мне удалось направить всю энергию, необходимую для поддержания моего организма в хорошей форме, на то, чтобы попытаться сломать этот конкретный кусок металла вместо того, чтобы беспорядочно колотить по всему, что попадается мне на глаза. Однако это очень тяжело, и вскоре мне придется отдаться на волю действия непроизвольной мускулатуры. Именно поэтому у меня такие радужные надежды на прогресс нашего вида в будущем. Надеюсь, что за счет постоянных упражнений мне удастся отучиться нападать на все и вся хотя бы в течение часа. Гораздо труднее избавиться от страха перед нападениями извне. Мне может потребоваться совет...»

– Это просто восхитительно! – не выдержал Конвей, но его тут же прервал возобновившийся поток мыслей Защитника.

«Однако я не хочу, чтобы меня выпустили из этого механизма – боюсь напугать ваших пациентов и сотрудников. Мой физический самоконтроль пока еще несовершенен. Я не готов к социальному контакту.»

У Конвея на миг загудело в затылке, а потом наступила величественная ментальная тишина, и эту тишину постепенно нарушили собственные мысли Конвея. Ни с того ни с сего ему вдруг стало ужасно одиноко.

Глава 21

Второй консилиум диагностов для Конвея отличался от первого тем, что теперь он точно знал, чего ожидать: скрупулезного и безжалостного разбора его последних хирургических подвигов. Однако на сей раз на консилиуме присутствовали двое не-диагностов – Главный психолог и полковник Скемптон, офицер Корпуса Мониторов, в ведении которого находилось снабжение и эксплуатация госпиталя. Именно они стали мишенью для всеобщего внимания, расспросов и критики, причем критики настолько жесткой, что Конвею даже жалко их стало, хоть он и немного радовался отсрочке собственной экзекуции.

Диагност Семлик требовал подтверждения безопасности установки источника питания для нового пищевого синтезатора. Источник должны были установить на два уровня выше его темного и жутко холодного царства, но Семлик все равно беспокоился за надежность теплоизоляции и тревожился, не попадет ли в его палаты излучение от реактора. Диагносты Супрод и Курзедт желали знать, наметились ли какие-либо сдвиги в деле выделения дополнительных помещений для сотрудников-кельгиан. Некоторые из них до сих пор жили в бывших комнатах илленсиан, где, невзирая на все принятые меры, до сих пор припахивало хлором.

Полковник Скемптон принялся убеждать в том, что запах чисто психосоматический, поскольку не регистрируется самыми чувствительными детекторами. Параллельно заговорил диагност-мельфианин Эргандхир. Он принялся перечислять ряд мелких недочетов в оборудовании палат ЭЛНТ, которые очень раздражали и пациентов, и персонал. Полковник заверил его в том, что необходимые принадлежности заказаны, но в связи с их специфичностью придется подождать. Покуда продолжалась эта перепалка, Восан, вододышащий АМСЛ, пристал к О'Маре с расспросами на тему о том, целесообразно ли поручать работу в палате, предназначенной для тридцатиметровых чалдериан, существ, имеющих острые зубы и щупальца, хрупким птицеподобным налладжимцам. Восан не сомневался в том, что чалдериане налладжимцев сожрут и глазом не моргнут.

Не успел Главный психолог ответить на этот вопрос, как зазвучал вежливый, с присвистом, голос ПВСЖ – диагноста Лахличи. Он высказал те же самые сомнения относительно появления все большего числа мельфиан и тралтанов на уровнях, населенных хлородышащими, и добавил, что ради экономии времени О'Мара, наверное, мог бы ответить сразу на оба вопроса.

– Предположение верное, Лахличи, – отозвался О'Мара. – На оба вопроса ответ один. – Дождавшись тишины, он продолжал:

– Много лет назад мое отделение приступило к осуществлению плана, в рамках которого предполагалось дать возможность тем членам персонала, чей профессионализм и психологическая адаптабельность представлялись мне адекватными, приобрести как можно больший опыт в сфере межвидовой медицины. Вместо того чтобы поручать этим медикам заботу о представителях того вида, к которому они сами принадлежат, они получали самых разнообразных пациентов. Ответственность, ложившаяся на плечи этих врачей в то время, не всегда соответствовала их статусу. Об успехе осуществления этого плана можно судить хотя бы по тому, что сегодня здесь присутствуют двое из вышеупомянутых сотрудников. – С этими словами О'Мара многозначительно глянул на Конвея и на кого-то еще, кого не было видно за внушительным корпусом системы жизнеобеспечения. – У других дела также идут неплохо. Увеличивать размах проекта мы не стали, однако первоначальные высокие требования остаются в силе.

– Этого я не знал, – сказал Лахличи. Его перепончатое тельце беспокойно зашевелилось внутри заполненной желтоватой дымкой защитной оболочки. Эргандхир прищелкнул нижней челюстью и добавил:

– Я тоже, хотя подозревал, что имеет место нечто подобное.

Оба диагноста устремили взгляды на восседавшего во главе стола Торннастора.

– В нашем заведении трудно хранить тайны, – признался Главный диагност. – Особенно мне. Требования к сотрудникам намного выше, нежели взаимопонимание, способность к слаженной работе с представителями других видов, умение по-настоящему проникнуться состраданием и любовью к любым пациентам и интуитивно выбирать правильный план лечения. Было решено, что о проекте не должны знать ни отобранные врачи-кандидаты, ни их коллеги, ни начальство – в тех случаях, когда испытуемые по каким-либо причинам не доберутся до вершины медицинской иерархии и их карьера остановится на почетной и уважаемой должности Старшего врача. Порой эти существа способны на более ответственную работу, а порой являют собой рассеянных зазнаек. И в том, и в другом случае им нет причин стыдиться или обижаться...

«Я провалился, – с тоской подумал Конвей, – и Торни старается сообщить мне об этом в самой мягкой форме».

– …так или иначе у каждого из кандидатов есть возможность со временем достичь цели. Именно поэтому о проекте Главного психолога не стоит распространяться ни с кем, кроме здесь присутствующих.

«Может быть, и для меня не все потеряно, – подумал Конвей, – хотя бы потому, что меня посвятили в планы О'Мары?» Между тем другая часть его сознания с трудом пыталась свыкнуться с образом Торннастора – скрытного, честного хранителя тайн, в то время как он слыл главным сплетником в госпитале. Слово вновь взял Главный психолог.

– Наши намерения не заключаются в том, чтобы вынуждать кого-либо работать за пределами своей компетенции, – сказал он. – Однако нужды госпиталя таковы, что мы обязаны использовать и ресурсы персонала, и, – тут О'Мара выразительно глянул на полковника Скемптона, – весь остальной потенциал нашего учреждения на полную катушку. Относительно внедрения налладжимцев в палату чалдериан могу сказать следующее: я установил, что, если врачу или медсестре общение с пациентом грозит больше, нежели пациенту – его заболевание, или если, как в случае с палатами для хлородышащих, пациента больше его болезни пугает физическая масса тех, кто его выхаживает, волей-неволей со стороны медиков проявляется большая осторожность и забота, что, в свою очередь, весьма положительно сказывается на взаимоотношениях врача и больного.

А теперь, раз уж мы коснулись этой темы, – продолжал Главный психолог, – у меня тут подготовлен небольшой список сотрудников, которые на мой взгляд – в том случае, конечно, если вы одобрите мой выбор, – достойны повышения в должности и присвоения им звания Старших врачей. Это доктора Селдаль, Вестиморраль, Шу и Трегмар. Старшим врачом, заслуживающим перевода в разряд диагностов, безусловно, является Приликла... Конвей, у вас рот открыт. Вы хотели что-то сказать?

Конвей покачал головой и, запинаясь, проговорил:

– Я… я несколько… удивлен, что вы собираетесь выдвигать цинрусскийца на такую должность. Он хрупок, невероятно боязлив, и на нем может плачевно сказаться воздействие мнемограмм. Но как друг я пристрастен, и мне не хотелось бы...

– Среди сотрудников госпиталя, – торжественно пробасил Торннастор, – не нашлось бы ни единого, кто бы был беспристрастен в отношении Приликлы.

Взгляд, которым Конвея сверлил О'Мара, выдавал столь блестящий аналитический ум, что тут недалеко было и до телепатии. Конвей радовался тому, что на консилиуме отсутствует его маленький друг-эмпат, ибо ни собственными мыслями, ни собственными чувствами он сейчас гордиться не мог. Он испытывал муки ущемленного самолюбия пополам с завистью. Нет, не то чтобы он завидовал Приликле или хотел принизить его. Он искренне радовался тому, что цинрусскиец пошел на повышение. Но зачем эмпату входить в ряды медицинской элиты госпиталя, когда он запросто мог бы остаться талантливым и уважаемым Старшим врачом!

– Конвей, – сдержанно проговорил О'Мара, – быть может, вы попытаетесь объяснить мне, почему, на ваш взгляд, возникла мысль о том, чтобы присвоить Приликле звание диагноста. Будьте пристрастны или беспристрастны – как вам угодно.

Несколько секунд Конвей потратил на то, чтобы призвать свои alter ego и самого себя к объективности. Далось ему это нелегко: стоило у него завестись задним мыслям, его партнеры по разуму тут же отвечали ему взаимностью. В конце концов он изрек:

– Дополнительная опасность в виде получения телесных повреждений в данном случае вряд ли велика, поскольку Приликла всю жизнь избегает физических и психологических потрясений. Думаю, это свойство характера он сохранит и на этапе первоначального замешательства, обусловленного действием мнемограмм. Да и само замешательство вряд ли будет столь резким, как мне подумалось сначала: ведь будучи эмпатом, Приликла знаком с чувствами множества различных существ. Нам, неэмпатам, наибольший дискомфорт создают именно чужеродные мысли и чувства.

В течение многих лет совместной работы с этим существом, – продолжал Конвей, – я наблюдал за тем, как он на деле применяет свое уникальное дарование, замечал, что он порой согласен взять на себя дополнительную ответственность, невзирая на то, что это чревато для него крайне неприятными эмоциональными последствиями. Взять хотя бы его самоотверженную работу по сортировке раненых после катастрофы в системе Менельден и ту неоценимую помощь, что он оказал нашей бригаде во время родов у Защитника. Когда в госпиталь прибудет гоглесканка Коун, я думаю, вряд ли кто, кроме Приликлы, сумеет лучше найти с ней общий язык, подбодрить, утешить...

Поняв, что уклонился от темы, Конвей закончил свою речь просто и безыскусно:

– Думаю, из Приликлы получится замечательный диагност.

А про себя он добавил: «Вот бы хоть кто-нибудь про меня сказал что-нибудь такое».

Главный психолог одарил Конвея долгим испытующим взглядом и сухо проговорил:

– Рад, что мы с вами солидарны, Конвей. Наш крошка эмпат способен сделать так, что рядом с ним выкладываются на все сто и подчиненные, и начальство. При этом он совершенно не занудствует, как некоторые из нас. – О'Мара саркастически улыбнулся и продолжал:

– Как бы то ни было, Приликле придется еще как минимум год проработать во главе бригады медиков «Ргабвара» и в промежутках между вызовами неотложки нести дополнительную амбулаторную нагрузку.

Конвей промолчал, а О'Мара добавил:

– Как только в госпитале водворится ваша подруга ФОКТ и я подвергну ее самому тщательному психологическому тестированию, не сомневаюсь, мне удастся удалить из вашего сознания импринтинг ее разума и избавить ее от вашего. Сейчас я не буду вдаваться в подробности, но вам недолго осталось мучиться.

О'Мара пристально смотрел на Конвея – наверно, ждал благодарности или вообще хоть какой-то реакции, но Конвей не в силах был проронить ни слова.

Он думал об одиноком, многострадальном, измученном страшными снами, но между тем таком славном существе, которое обменивалось с ним мыслями и направляло его поступки – порой настолько незаметно, что он этого и не понимал. Еще он думал о том, как проста стала бы его жизнь, если бы его разум снова стал принадлежать только ему, за исключением доноров мнемограмм, но мнемограммы можно было стереть когда угодно... Он думал о прибытии Коун, которая будет содрогаться от страха всякий раз, когда мимо нее пройдет какое-нибудь инопланетянское страшилище, о том, что ее визит сулит возможность решить, как избавить гоглесканцев от видового психоза. Но больше всего он думал об уникальной способности Коун удерживать его от опрометчивых шагов, упорядочивать его мышление, о ее любознательности и осторожности, из-за которой у Конвея возникало желание все проверять и перепроверять все, о чем он думал, что собирался сделать. Не станет этого – и некому будет удержать его от поспешных выводов. Он вздохнул.

– Нет, – решительно заявил он. – Пусть все останется как есть.

Послышалось множество непереводимых звуков. О'Мара, не мигая, смотрел на Конвея. Тишину нарушил полковник Скемптон.

– Я насчет этой гоглесканки, – резко проговорил он. – Чем ее прибытие грозит моему отделу? После оборудования палаты для Защитника и «детской» для его отпрыска и срочного заказа на протезы для худлариан...

– Никаких особых сложностей не возникнет, полковник, – улыбнувшись, прервал Скемптона Конвей. – Понадобится всего-навсего небольшое изолированное помещение с ограниченным перечнем посетителей и самой обычной средой для теплокровных кислорододышащих.

– Ну, слава Богу, – с чувством изрек Скемптон.

– Относительно протезов для худлариан, – вставил Торннастор, покосившись одним глазом на полковника, – их придется заказать побольше в связи с теми операциями, что задумал Конвей для стареющих ФРОБ. Его проект одобрен Главным психологом, и, по всей видимости, его с энтузиазмом восприняли все те худлариане, с кем довелось пообщаться О'Маре. Госпиталь при всем желании не сможет вместить всех желающих попасть на ампутацию, так что вашему отделу не придется разворачивать массовое производство протезов, но...

– Спасибо, порадовали, – облегченно вздохнул Скемптон.

– …мы намереваемся наладить такое производство непосредственно на Худларе, – продолжал Торннастор. – Там же со временем будут производиться и операции теми худларианами-медиками, которые закончат обучение в госпитале. На организацию производства и обучения уйдет некоторое время, Конвей, но я поручаю весь проект вам и просил бы вас сделать его приоритетным.

Конвей думал о единственной особи ФРОБ, в настоящее время стажировавшейся в госпитале, и о том, что вскоре к этой медсестре присоединятся во множестве другие ее сородичи, столь же симпатичные и дружелюбные. А потом он вспомнил о тех муках ада, которые терпели пациенты в гериатрической палате, как страдал их ясный разум, заключенный в разлагающееся тело, и решил, что программа обучения худларианских медиков – дело в высшей степени приоритетное.

– Да, конечно, – сказал он Торннастору, посмотрел на О'Мару и добавил: – Благодарю вас.

Торннастор развел в стороны все четыре глаза, стараясь охватить взглядом сразу всех присутствующих, и изрек:

– Давайте поскорее закончим наше заседание, дабы приступить к работе вместо того, чтобы бесконечно говорить о ней. О'Мара, вы хотите еще что-то добавить?

– Мне осталось лишь завершить перечень повышений в должности и новых назначений, – отозвался Главный психолог. – Я буду краток. В списке осталось одно имя. В случае вашего словесного одобрения этот специалист будет утвержден в своем нынешнем звании и назначен на должность Главного диагноста Хирургического отделения.

Торннастор прогулялся взглядом по членам высокого собрания и, уставившись на О'Мару, резюмировал:

– В обсуждении нет необходимости. Возражений нет. Утверждаем.

Когда отзвучали поздравления и наиболее массивные диагносты разошлись, Конвей еще долго не мог подняться из-за стола – сидел, не сводя глаз с О'Мары, надеясь, что вот-вот оправится от потрясения и ощутит бурную радость. О'Мара пристально смотрел на него – угрюмый и непроницаемый, как всегда, и все-таки было что-то в его взгляде, похожее на отцовскую гордость.

– Неужели, – наконец провещился Главный психолог, – кромсая пациентов направо и налево в последние несколько недель, вы ожидали чего-то другого, а?

Межзвездная неотложка

Глава 1

Правитель корабля сидел рядом с Ча Трат на рекреационной палубе. В обзорном иллюминаторе появился космический госпиталь. Из расплывчатого светящегося сгустка он постепенно преображался в гигантскую сложную конструкцию, испускающую лучи самой разнообразной яркости и спектра, какие только могли воспринять глаза Ча Трат. Ею овладели сильнейшие чувства – благоговение, восторг и величайшая растерянность.

Она знала, что у правителя Чанга – чин майора и служит он в подразделении Корпуса Мониторов, ведающего Внеземными Связями и Культурными Контактами. Однако правитель временами очень обескураживал ее тем, что вел себя как воин. Вот и теперь, повинуясь непонятному землянскому чувству долга, он сидел рядом. Правитель хотел сделать ей приятное: дать возможность наблюдать приближение к госпиталю из рубки, но поскольку Ча Трат там просто не поместилась бы, Чанг счел необходимым покинуть свой пост и сидеть тут рядом с ней.

Эта любезность, учитывая колоссальные различия в их социальном и профессиональном уровне, представлялась Ча Трат пустой и глупой тратой времени, однако Чанг от этой глупости почему-то получал удовольствие, а он, в конце концов, пациент Ча Трат.

Все, что происходило в это время в рубке, демонстрировалось на экране. Транслятор Ча Трат передавал приглушенные переговоры членов экипажа, с точностью переводя каждое произносимое слово. Но космолетчики изъяснялись на таком техническом жаргоне, что общий смысл разговора оставалось малопонятным. Вдруг в разговор ворвался новый, очень громкий голос, произносивший простые, понятные слова, а на экране возникло изображение отвратительного волосатого существа, которому этот голос принадлежал.

– Приемное отделение Главного Госпиталя Сектора, – отрывисто проговорило существо. – Пожалуйста, назовите себя. Пациент, посетитель или бригада, степень срочности, физиологическая классификация, если таковая известна. В случае затруднения с определением классификации установите с нами полный визуальный контакт, и мы определим ее сами.

– Курьерский корабль «Тромасаггар» Корпуса Мониторов, – ответил голос из рубки. – Необходима краткосрочная стоянка для высадки пациента и члена экипажа. Классификация команды и пациента – земляне, ДБДГ. Пациент амбулаторный, выздоравливающий, в срочном лечении не нуждается. Член экипажа – классификация ДЦНФ, также теплокровное кислорододышащее существо без особых требований к режиму атмосферного давления, температуры и гравитации.

– Ждите, – проговорило мерзкое существо, и, к огромному облегчению Ча Трат, его изображение сменилось картиной приближающегося госпиталя.

– Что это за тварь? – спросила она правителя. – Оно похоже на... скроггилу, одного из наших грызунов.

– Я их видел на картинках. – Правитель издал неприятный лающий звук, который, как знала Ча Трат, у его сородичей выражал веселье. – Это нидианин, ДБДГ, масса его тела примерно вполовину меньше массы тела землянина, а метаболизм очень близок к нашему. Нидиане достигли высокого технологического и культурного уровня, и сходство с грызунами-переростками у них чисто внешнее. Здесь вам придется работать с куда менее привлекательными существами.

Изображение нидианина вновь возникло на экране, и Чанг умолк.

– Следуйте за сине-желто-синими направляющими маяками, – распорядился диспетчер. – Пациента и члена экипажа высадите в шлюзе сто четыре, затем направляйтесь к восемнадцатому доку за сине-сине-белыми маяками. Майора Чанга и соммарадванскую целительницу ожидают и встретят.

«Кто?» – подумала Ча Трат.

Правитель снабдил ее массой сведений и полезных советов о Главном Госпитале Двенадцатого Сектора, но в большую часть этих сведений Ча Трат не поверила. И когда они чуть позже вышли из переходной камеры шлюза, она сильно усомнилась в том, что гладкое полушарие из зеленоватого желе, высотой доходящее ей до пояса, – разумное существо. Полушарие разместилось между двумя землянами, ожидавшими прибывших на палубе.

Правитель Чанг объяснил:

– Это лейтенант Брейтвейт, помощник Главного психолога, и офицер-интендант Тиммине, которому поручено устроить вас в госпитале, а также доктор Данальта, член бригады корабля «скорой помощи» «Ргабвар»...

Ча Трат не уловила практически никаких различий между двумя землянами, за исключением числа нашивок на форме. А сгусток зеленой массы на полу сочла либо грубой шуткой, либо элементом ритуала встречи новичков и решила на это пока никак не реагировать.

– ...а это, – продолжал Чанг, – Ча Трат – новая целительница с Соммарадвы, принятая в штат.

Оба землянина подняли правые руки до уровня пояса, но тут же опустили, поскольку правитель отрицательно покачал головой. Еще на корабле Ча Трат объяснила Чангу, что у нее на родине считается вульгарным пожимать конечности при знакомстве. Поэтому в будущем лучше просто ставить ее в известность о социальном статусе незнакомцев. Правитель Чанг общался с встречавшими, как с равными, однако он точно так же вел себя с подчиненными на корабле, что, на взгляд Ча Трат, было с его стороны крайне опрометчиво, а у нее вызывало сильное смущение.

– Тимминс позаботился, чтобы ваши личные вещи доставили в отведенную вам каюту, – сообщил правитель, – а что нам собираются предложить Данальта и Брейтвейт – понятия не имею.

– Ничего такого обременительного, – ответил Брейтвейт, как только другой землянин удалился. – По больничному времени сейчас середина дня, а каюта целительницы будет готова не раньше, чем к вечеру. Вскоре после полудня вам надлежит явиться в главную операционную. Там Ча Трат будут ожидать наши врачи, дабы выразить свое восхищение успешно проведенной операцией представителю другой расы.

Он посмотрел на Ча Трат, почему-то склонил голову и продолжил:

– Сразу же после осмотра вы оба приглашены в Отделение Психологии: Ча Трат – на собеседование с О'Марой, а вы – для обследования, которое, конечно, является чистой формальностью. Необходимо убедиться, что в результате ранения вы не перенесли никаких травм, кроме физических... А пока... Вы давно ели?

– Да, – ответил Чанг. – И я бы с удовольствием поел чего-нибудь новенького – корабельная диета замучила.

Землянин издал негромкие лающие звуки и сказал:

– Вы еще не знаете, чем кормят в госпитале. Правда, мы очень стараемся не отравить наших гостей...

Он тут же принялся извиняться и поспешно объяснять, что это обычная шутка для госпиталя, что пища вполне сносная и что он полностью ознакомлен с диетологическими потребностями Ча Трат.

А Ча Трат слушала Брейтвейта вполуха, поскольку ее внимание было приковано к зеленоватому полушарию: его поверхность наморщилась, на ней начали появляться бугорки, а из бугорков стали вырастать псевдоподии. Потом странное создание медленно заколыхалось, потянувшись вверх, сравнялось с Ча Трат ростом, и кожа его покрылась пятнышками, судя по влажному блеску – формирующимися глазами. Затем возникло несколько коротких бугорчатых выростов, их становилось все больше, и в конце концов существо стало похоже на фигурку, которую мог бы слепить из пластилина соммарадванский ребенок. Ча Трат ощутила легкую тошноту, однако любопытство и удивление пересилили. А тело существа затвердевало, обретало более четкое строение и новые внешние черты. Вскоре на нем появились одежда и сумка с инструментами, и перед Ча Трат оказалась соммарадванка – точная копия ее самой.

– Раз наши друзья-земляне намерены отвести вас в столовую, где одновременно едят представители множества разных видов, – проговорила новоявленная соммарадванка (к радости Ча Трат не ее голосом), – то я обязан снабдить вас спутником, который был бы вам приятен и знаком внешне и с кем вы могли бы общаться. Это самое малое, что я способен сделать для нового члена персонала.

– Не подумайте, Ча Трат, – пояснил Брейтвейт, издав подозрительный лающий звук, – что доктор Данальта – такой уж альтруист. Просто среда обитания на его родной планете исключительно враждебна, и у его вида развилась совершеннейшая защитная мимикрия. В Главном Секторе найдется немного теплокровных кислорододыщащих существ, внешний вид которых доктор не смог бы воспроизвести за считанные минуты – вот так, как вы только что видели своими глазами. Однако мы подозреваем, что всякое новое разумное существо, прибывающее в госпиталь – будь то пациент, посетитель или штатный сотрудник, – для Данальты представляет собой как бы вызов его способностям к физической мимикрии.

– Тем не менее, – отозвалась Ча Трат, – я потрясена.

Она не отрывала глаз от своего двойника, думая о том, что это существо выразило заботу о ее психологическом комфорте, употребило свой удивительный талант ради того, чтобы ей стало легче в новом месте. Так мог поступить только целитель правителей или сам правитель. Ча Трат машинально сделала почтительный жест перед высокопоставленной особой, но запоздало догадалась, что и землянин, и Данальта, ставший ее двойником, этого жеста не поймут.

– О, благодарю вас, Ча Трат, – произнес Данальта, ответив ей таким же жестом. – Видите ли, при защитной мимикрии воспроизводится и элемент сопереживания. Я, конечно, не знаю в точности, что означает этот жест, но чувствую, что мне высказан комплимент.

Теперь Ча Трат могла не сомневаться в том, что Данальта почувствовал ее замешательство, однако тактично промолчал об этом. Она облегченно вздохнула и следом за землянами вышла из приемной в коридор.

А в коридоре оказалось полным-полно самых разных существ. Некоторые из них напоминали если не размерами, так очертаниями низкоразвитых соммарадванских животных. Ча Трат чуть не вздрогнула, когда мимо нее на бешеной скорости промчалось маленькое двуногое существо, покрытое красноватой шерстью, – одно из тех, что она уже видела около приемной. А когда на нее налетело несколько шестиногих чудищ со множеством щупалец, ей стало совсем не по себе. Однако не все существа были страшными и уродливыми. Например, крупное ракообразное создание с красивым рисунком на панцире, которое процокало мимо на тяжелых экзоскелетных конечностях. Оно о чеем-то увлеченно беседовало с очаровательной зверюшкой, передвигавшейся на как минимум тридцати коротких ножках-обрубочках и целиком покрытой волнистым серебристым мехом. Встречались и другие существа, которых соммарадванка не могла хорошо разглядеть из-за того, что они были укрыты защитными оболочками или передвигались на пневматических транспортных средствах. Облака пара скрывали от Ча Трат уродливых или прекрасных ездоков.

Ужасное нагромождение звуков, издаваемых существами – гиканье, чириканье, кулдыканье, стоны, – не поддавалось описанию. Ничего подобного Ча Трат прежде слышать не приходилось.

– До столовой можно добраться более короткой дорогой, – объяснил Данальта, когда мимо прошаркало шипастое перепончатое существо, напоминавшее темный маслянистый овощ, упакованный в прозрачную оболочку. Внутри нее клубился густой желтый туман, не позволявший рассмотреть это создание во всех подробностях. – Но тогда пришлось бы пройти через наполненные водой палаты чалдериан, а ваши защитные костюмы будут готовы только дней через шесть-семь. Как вы себя чувствуете, каковы ваши первые впечатления?

Ча Трат показалось странным и удивительным то, что Данальта, который, по ее понятиям, был не иначе как магом-целителем правителей, задал такие вопросы ей, простому хирургу, целительнице воинов. Однако вопросы были заданы, и на них следовало ответить. Если это замечательное создание решило показать свое магическое искусство здесь, в переполненном народом коридоре, Ча Трат не смела мешать этому.

И она быстро ответила:

– Я ощущаю смущение, страх, отвращение, любопытство и неуверенность в своей способности к адаптации. Смущение мое так сильно, что я не могу выразиться точнее. У меня возникает чувство, что двое землян, идущих впереди нас, существа привычные. А ведь их раса, вплоть до недавнего времени, была мне совершенно незнакома. Вы же – мой двойник, кажетесь мне самым чуждым на свете. У меня было слишком мало времени и опыта, чтобы составить определенное впечатление о госпитале, но, вероятно, вы, обладая эмпатическими способностями, и сами знаете о том, какие чувства мною владеют. Скажите, – озабоченно спросила Ча Трат, – а обстановка в столовой намного хуже, чем здесь?

Данальта сразу не ответил, а двое землян прервали беседу. Тот из них, кого звали Брейтвейт, чуть-чуть отстал от Чанга и повернул голову так, чтобы мясистый вырост (один из слуховых органов) обрел лучшую способность улавливать речь Ча Трат. Похоже, ее чувства интересовали не только Данальту. А когда доктор заговорил, его высказывания показались Ча Трат скорее лекцией, чем обычным ответом на ее вопрос.

– Невысокий уровень эмпатии свойственен большинству разумных форм жизни, – сказал он, – но один вид, уроженцы Цинрусса, обладают совершенными эмпатическими способностями. Вы скоро встретитесь с одним из них, и у вас будет возможность сравнить мои скромные способности с талантом доктора Приликлы. А мои способности к эмпатии, – продолжал Данальта, – основаны на наблюдении за движениями тела, напряжением органов, переменой окраски кожных покровов и так далее, а не на непосредственном восприятии эмоциального излучения субъекта. Вы, как целительница, также должны обладать определенным уровнем эмпатии в отношении своих пациентов. Наверняка вы зачастую способны почувствовать их состояние, уловить в нем перемены, не прибегая к прямому физическому обследованию. Однако, несмотря на мои эмпатические способности, ваши мысли принадлежат только вам, они – ваша личная собственность, а я выявляю всего лишь ваши самые сильные чувства...

– Столовая, – неожиданно объявил Брейтвейт, свернув в широкий проем в стене. При этом он чуть не налетел на выходивших из столовой нидиан и каких-то двух существ с серебристым мехом. – Вон свободный столик!

На миг соммарадванка застыла на месте, не в силах пошевелить ни единой конечностью. Она изумленно взирала на просторное помещение, где разместились правильной формы островки столов и сидений. Все было так сгруппировано по размерам и форме, чтобы в зале могли свободно разместиться всевозможные существа. Здесь оказалось гораздо хуже, чем в коридорах, где неведомые создания встречались Ча Трат только по двое или по трое. Тут же их были сотни. И за одним столиком сидели как существа одного вида, так и совершенно разные.

Одни существа пугали Ча Трат своей, не оставляющей сомнений физической силой и обилием данного им природой оружия. Другие вызывали у нее страх, ужас и отвращение своим цветом и тошнотворными слизистыми выростами, торчавшими на кожных покровах. Очень многие выглядели словно материализовавшиеся чудища из соммарадванских ночных кошмаров. За некоторыми столиками собрались твари с настолько невообразимой формой тела, что Ча Трат, глядя на них, с трудом верила собственным глазам.

– Сюда, – проговорил Данальта, ожидавший, когда конечности целительницы перестанут дрожать. Он повел ее к столику, указанному Брейтвейтом. Соммарадванка отметила, что мебель не соответствует ни физиологии землян, ни строению тех трех панцирных членистоногих, что сидели за столиком.

Ча Трат гадала, сумеет ли она когда-нибудь привыкнуть к образу жизни этих хронически неорганизованных и неряшливых существ. На Соммарадве все знали свое место.

– Способ выбора и доставки пищи точно такой же, как на корабле, – пояснил Брейтвейт, как только соммарадванка осторожно опустилась на чудовищно неудобный стул. Среагировав на ее вес, загорелся дисплей с меню. – Наберите код вашей физиологической классификации, и дисплей перечислит имеющиеся в меню блюда. Кухонный компьютер должен получить программу, в которой будут подробно перечислены предпочитаемые вами комбинации продуктов, их консистенция и где будет указана посуда, в которой их подавать. А пока еда будет подаваться в виде не слишком презентабельных, но питательных кусков. Вы скоро привыкнете к системе обслуживания, а пока заказ за вас сделаю я.

– Благодарю вас, – сказала Ча Трат.

Вскоре появилось блюдо. Самый большой кусок напоминал неаккуратно отрезанный блок тасама, но пах, как поджаренный креци, и консистенцию имел точно такую же, как поджаренный креци, а когда Ча Трат попробовала кусочек, блюдо и на вкус оказалось похожим на поджаренный креци. Неожиданно она почувствовала, что сильно проголодалась.

– Порой, – продолжал Брейтвейт, – та еда, что потребляют сидящие с вами за одним столом, да и они сами, способны вызвать визуальное отвращение и даже испортить аппетит. Можете смотреть одним глазом в свою тарелку, а остальные закрыть – мы не обидимся.

Ча Трат последовала его совету, но один глаз оставила чуть приоткрытым, дабы видеть Брейтвейта, который продолжал пристально изучать ее, однако по какой-то странной землянской причине притворялся, будто занят только едой. Ча Трат ела и вспоминала о том, что случилось с правителем корабля на Соммарадве, о путешествии, о том, как ее здесь встретили. Она поняла, что становится мнительной и раздраженной.

– Кстати, об испытываемых вами сильных чувствах, – проговорил Данальта, явно жаждущий возобновить лекцию. – Возникнет ли у вас чувство протеста, если обсуждение ваших личных и профессиональных дел будет происходить в присутствии посторонних?

Правитель корабля, Чанг, замер, не успев донести до рта кусок чего-то, некогда бывшего живым существом, и сказал:

– На Соммарадве принято выслушивать правдивое мнение о себе. И зачастую присутствие заинтересованного свидетеля считается желательным при обсуждении тех или иных дел.

Брейтвейт, на взгляд Ча Трат, уделял излишнее внимание к поедаемому им отвратительному блюду. Она развернула столько глаз, сколько могла, к чародею-мимикристу, стараясь не слишком сосредоточиваться на общем фоне.

– Хорошо, – проговорил Данальта, устремив на целительницу взгляд странных поддельных глаз. – Видимо, вы уже догадались, Ча Трат, что ваше положение несколько отличается от положения других штатных сотрудников, которые принимаются на работу с испытательным сроком. Попасть сюда, в Главный Госпиталь Сектора, стремятся очень многие. Кандидаты проходят серьезный профессиональный отбор и тщательное психологическое обследование у себя на родине. Это делается для того, чтобы убедиться в их способности к адаптации в многовидовой среде госпиталя, дабы они извлекли пользу из стажировки. Вы подобному отбору не подвергались, – продолжал чужеродный двойник Ча Трат. – Не сдавали профессионального экзамена, вам не делали психопроб, предназначенных для зондирования вашей психики от рождения до зрелости, не определяли вашей истинной профессиональной пригодности как целительницы. Нам известно только то, что вы прибыли сюда, располагая прекрасными рекомендациями отдела Корпуса Мониторов по Культурным Контактам. К ним, видимо, присоединяются ваши коллеги с Соммарадвы, планеты, обитатели которой нам почти не известны.

Понимаете, как нам трудно, Ча Трат? – продолжал Данальта. – Необученное, неподготовленное, сориентированное только на представителей собственного вида, существо может нанести непредсказуемый ущерб как самому себе, так и всему госпиталю. Мы просто обязаны понять, с кем имеем дело, и очень быстро.

Все перестали жевать и уставились на Ча Трат. Она сказала:

– Сначала я подумала, что отношению ко мне – незнакомке, прибывшей сюда в надежде получить работу, – недостает доброты. Но я решила, что в этом повинны особенности поведения незнакомых мне представителей других рас. Потом я стала подозревать, что это какая-то проверка. И со мной намеренно общаются столь резко и бесчувственно. Вы подтвердили мои подозрения. Однако я крайне недовольна тем, что меня об этом испытании не поставили в известность. На мой взгляд, любые тайные проверки зачастую говорят о недостатках экзаменатора.

Наступила долгая пауза. Ча Трат смотрела на Данальту. Тело, внешность, выражение лица чародея были ее зеркальным отражением и ни о чем ей не говорили. Она перевела взгляд на Брейтвейта, который проявлял к ней столь непрерывный и скрытый интерес, и стала ждать его реакции.

Какое-то время два впалых глаза землянина спокойно смотрели в четыре глаза Ча Трат, и у нее стала назревать уверенность, что это создание на самом деле правитель, а не воин, как он утверждал. А Брейтвейт сказал:

– Порой секретное тестирование применяется ради того, чтобы избавить кандидата от переживаний, которые у него может вызвать сообщение о его провале. А когда мы делаем вид, что на самом деле никакого тестирования не производилось, кандидату можно, в случае провала, представить иную причину отказа. Причину, никак не затрагивающую его профессиональную компетенцию, физиологическое или эмоциональное несоответствие предполагаемой должности. Мне очень жаль, что вас огорчил тайный характер тестирования, но в сложившейся ситуации мы решили, что будет лучше, если... если...

Он не договорил и негромко залаял – так, словно что-то показалось ему смешным, а потом продолжил:

– У нас, землян, есть поговорка, прекрасно отражающая положение, в которое вы попали. Мы, так сказать, бросили вас на глубину.

– И что же, – спросила Ча Трат, намеренно не употребив жест почтения перед правителем, – вы выяснили в результате этого тайного тестирования?

– Мы выяснили, – ответил Брейтвейт, перестав лаять, – что вы – отличная пловчиха.

Глава 2

Брейтвейт ушел раньше, чем остальные покончили с едой, объяснив это тем, что О'Мара использует его кишки в качестве привязных ремней, если он второй день подряд опоздает после ленча. Ча Трат ничего не знала об О'Маре, кроме того, что это какой-то глубокоуважаемый и внушающий страх правитель. Однако наказание за непунктуальность показалось соммарадванке чересчур суровым. Данальта посоветовал ей на этот счет не переживать, объяснив, что земляне частенько пользуются такими странными выражениями. На самом деле реальной почвы под заявлением Брейтвейта нет. Это – всего лишь разновидность лингвистического кода, употребляемого землянами при общении между собой. Кода, тонко связанного с ассоциативным процессом мышления, именуемым землянами юмором.

– Понимаю, – ляпнула Ча Трат.

– А я – нет, – сказал Данальта.

Правитель корабля Чанг тихо полаял, но ничего не сказал.

В итоге чародей-мимикрист стал их единственным проводником в долгом и сложном пути к одной из приемно-диагностических палат, зарезервированных для лечения теплокровных кислорододышащих пациентов. Именно там Чангу предстояло подвергнуться обследованию. Данальта снова стал таким, каким был в самом начале, превратился в темно-зеленое, бугристое полушарие и в таком виде с удивительной скоростью и осторожностью лавировал в потоке встречных пешеходов и колесного транспорта. «Было ли ему трудно так долго сохранять форму соммарадванки, – гадала Ча Трат, – или он решил, что подобная психологическая поддержка больше ни к чему?»

Палата оказалась поразительно большим помещением – здесь было бы очень просторно, если бы не стояло множество разнообразных столов для осмотра пациентов и не размещалось бы вспомогательное оборудование, занимавшее большую площадь пола и стен. Для посетителей и стажеров была предусмотрена зрительская галерея, и Данальта предложил Ча Трат на время ожидания занять более или менее удобное кресло. Чанга в целях подготовки к обследованию уже увело существо, заросшее серебристым мехом.

– Мы сможем видеть и слышать все, что тут будет происходить, – сказал Данальта, – а вот нас не услышат, если не нажать кнопку, вмонтированную вот сюда, в подлокотник вашего кресла. Может быть, придется воспользоваться ею, если вам будут задавать вопросы.

В помещение вползло еще одно, а скорее всего то же самое существо с серебристым мехом и совершило какое-то, на взгляд Ча Трат, бессмысленное действие с предметом оборудования неясного назначения, а уходя, бросило взгляд на нее и Данальту.

– Будем ждать, – объявил Данальта. – И пока есть время – задавайте вопросы, Ча Трат.

Чародей сохранил форму зеленого полушария, ничем не примечательного за исключением одного выпуклого глаза и небольшого мясистого выроста, по всей вероятности, сочетавшего слуховую и речевую функции. «Со временем, – думала Ча Трат, – можно привыкнуть ко всему, но только не к отсутствию дисциплины среди этих существ. К их упорному нежеланию четко обозначать степень своей власти и ответственности».

Старательно подбирая слова, Ча Трат сказала:

– Пока я слишком смущена всем происходящим для того, чтобы задавать верные вопросы. Но нельзя ли мне начать с того, чтобы поинтересоваться подробным описанием ваших собственных обязанностей? Той ответственности, что лежит на вас, и тем, какую разновидность пациентов вы обслуживаете?

Ответ обескуражил ее куда больше, чем она ожидала.

– Я не занимаюсь лечением больных, – ответил Данальта, – и к моей помощи прибегают исключительно в случаях, когда требуется серьезное хирургическое вмешательство. Что же касается моих должностных обязанностей, то я являюсь членом бригады медиков на «Ргабваре». Это особый, принадлежащий госпиталю корабль неотложной помощи. Он доставляет оперативную бригаду, состоящую из офицеров Корпуса Мониторов и медиков. Бригада приобретает всю полноту власти, как только корабль добирается до судна, где нужна наша помощь, или до места катастрофы.

Медицинскую бригаду, – продолжал Данальта, не обращая внимания на смущение Ча Трат, – возглавляет цинрусскийский эмпат, Приликла. В нее также входят патофизиолог Мэрчисон – женщина-землянка, Старшая медсестра Найдрад, кельгианка с большим опытом проведения спасательных работ в космосе, и я. Что касается меня – то используют мою способность менять форму и размеры. Это помогает добираться до существ, которые во время бедствия оказываются в труднодоступных местах. А также оказывать пострадавшим первую помощь, делая для раненых все, что возможно, до тех пор, пока спасатели не переправят их в корабль-неотложку. Вы можете себе представить, что, имея возможность отращивать конечности и сенсоры любого необходимого размера, можно проделать массу полезной работы в условиях той тесноты, которая бывает внутри сильно поврежденного космического корабля. И довольно часто мне удается внести ценный вклад в работу бригады. Но, конечно, настоящую работу делают уже здесь, в госпитале.

Вот таким образом, – закончил свой ответ Данальта, – я вписываюсь в этот медицинский сумасшедший дом.

С каждым его словом замешательство Ча Трат нарастало. Неужели это существо, столь талантливое и одаренное от природы, в действительности было всего лишь слугой? Но Данальта, если и уловил смятение чувств Ча Трат, не понял его причины.

– Конечно, меня используют и иначе, – продолжал Данальта и издал лающий звук, весьма схожий с землянским. – Поскольку я в госпитале, можно сказать, новичок, мне поручают встречать вновь прибывших – как сегодня вас – предполагая, что... Внимание, Ча Трат! Везут вашего бывшего пациента.

Два существа с серебристым мехом, которые, как объяснил Данальта, были кельгианками, хирургическими медсестрами, ввезли Чанга, возлежавшего на каталке, хотя правитель корабля был вполне способен передвигаться самостоятельно и неустанно напоминал об этом медсестрам. Торс землянина укрывало зеленое полотно, и было видно только голову. Чанг продолжал протестовать и тогда, когда его переложили на смотровой стол. В конце концов одна из сестер тоном, совершенно лишенным уважения к правителю, напомнила Чангу, что он – взрослое, вполне зрелое создание, и пора ему перестать вести себя по-детски.

Сестра еще не закончила отчитывать пациента, когда в помещение вошло шестипалое членистоногое существо с высокоподнятым яркоокрашенным панцирем и подошло к смотровому столу. Оно молча вытянуло клешни, и одна из сестер чем-то их обрызгала, после чего клешни покрылись тонкой прозрачной пленкой.

– Это старший врач Эдальнет, – сообщил Данальта. – Он мельфианин, физиологическая классификация ЭЛИТ, и его репутация хирурга...

– Приношу извинения за мое невежество, – прервала его Ча Трат, – но за исключением того, что я – ДЦНФ, земляне – ДБДГ, а этот мельфианин – ЭЛИТ, я ничего не знаю о вашей системе классификации.

– В свое время узнаете, – ответил мимикрист. – А сейчас просто смотрите и будьте готовы отвечать на вопросы.

Но вопросов не последовало. Пока шло обследование, Эдальнет не разговаривал, молчали и сестры, и пациент. Ча Трат поняла, для чего предназначен один из инструментов, глубинный сканер, который до мельчайших деталей демонстрировал строение подкожной кровеносной сети, мускулатуры, костей и даже движения глубоко залегающих внутренних органов. Изображение транслировалось на установленный на смотровой галерее экран и было снабжено массой физиологических данных в графической форме. Однако эти данные Ча Трат абсолютно ни о чем не говорили.

– В свое время вы и это узнаете, – успокоил ее Данальта.

Ча Трат даже не заметила, что размышляет вслух. Она не отрывала глаз от экрана. Ее поглотило зрелище скрупулезной проверки проведенной ею восстановительной хирургии. Целительница отвела взгляд от экрана как раз вовремя для того, чтобы заметить появление еще одного совершенно невероятного создания.

– Это, – только и сказал Данальта, – Приликла.

Так звали это громадное, невероятно хрупкое летающее насекомое, которое казалось крохотным в сравнении с остальными существами. Из его трубчатого, покрытого экзоскелетной оболочкой туловища торчали шесть ног толщиной с карандаш, четыре еще более изящные хватательные конечности и четыре пары широких радужных крыльев, которыми насекомое плавно размахивало. Оно подлетело к смотровому столу и повисло над ним. Затем неожиданно перевернулось, зацепилось присосками на концах ног за потолок, развернуло вниз подвижные глаза и уставилось на пациента.

Из какой-то части туловища насекомого донеслось несколько мелодичных щелчков и трелей, которые транслятор Ча Трат перевел так:

– Друг Чанг, у вас такой вид, словно вы побывали на войне.

– Мы не дикари! – сердито возразила Ча Трат. – На Соммарадве уже восемь поколений выросли, не зная, что такое война..

Она испуганно прервала свою гневную тираду, поскольку длинные, невероятно тонкие ножки и наполовину сложенные крылья насекомого задрожали. Казалось, в палате подул сильный ветер. Взгляды всех обратились к галерее – к Ча Трат.

– Приликла – настоящий эмпат, – резко проговорил Данальта. – Он чувствует все, что чувствуете вы. Пожалуйста, сдерживайте свои эмоции.

Но сдерживать эмоции было невыносимо трудно: ее народу, давно отказавшемуся от войн, нанесено оскорбление. И вообще Ча Трат совершенно не была уверена в том, что обязана сдерживаться. Ей часто приходилось скрывать свои чувства перед вышестоящими и больными, но пытаться сдерживать их – этого она не пробовала никогда. С огромным усилием соммарадванка успокоилась.

– Спасибо тебе, новый друг, – чирикнул ей эмпат. Он перестал дрожать и сосредоточил внимание на Чанге.

– Я понапрасну отнимаю ваше драгоценное время, – сказал землянин. – Честное слово, я себя отлично чувствую.

Приликла оторвался от потолка и повис над Чангом – в том месте, где у того были зажившие раны, – и коснулся рубца на коже пучком легких, как перышки, пальчиков.

– Я знаю, как вы себя чувствуете, друг Чанг. И мы не тратим наше время понапрасну. Неужели вы откажете нам, мельфианину и цинрусскийцу, стремящимся расширить свои познания о представителях иных видов, в возможности немного повозиться с землянином, пускай даже совершенно здоровым?

– Пожалуй, не откажу, – ответил Чанг, издал негромкий лай и добавил:

– Но вам было бы намного интереснее повозиться со мной, если бы вы увидели меня сразу после аварии.

Эмпат вернулся на потолок и спросил у мельфианина:

– Каково ваше мнение, друг Эдальнет?

– Я бы сделал все иначе, – ответил мельфианин, – однако помощь оказана адекватная.

– Друг Эдальнет, – мягко проговорил эмпат, бросив быстрый взгляд на галерею, – всем нам, за исключением новой сотрудницы, отлично известно, что адекватно проведенными вы именуете те операции, которые сам Конвей считает образцовыми. Было бы интересно обсудить до– и послеоперационный период.

– Как раз это я и собирался предложить, – сказал мельфианин. Он развернулся к галерее, неритмично потопав шестью костистыми лапами. – Не будете ли вы так добры присоединиться к нам?

Ча Трат не без радости встала с кресла и следом за Данальтой спустилась в палату. Соммарадванка понимала, что настала ее очередь подвергнуться строгому исследованию, призванному определить скорее ее профессиональную, нежели физическую пригодность для работы в госпитале.

Все это взволновало соммарадванку еще сильнее, тем более что эмпат опять завибрировал. Ча Трат было страшно находиться рядом с цинрусскийцем. На Соммарадве крупных насекомых боялись, от них прятались, поскольку они жалили насмерть. Инстинкты Ча Трат говорили ей: и от этого надо спрятаться или убежать. Она ненавидела насекомых и всегда старалась даже не смотреть на них. А теперь у нее просто не было выбора.

Но все-таки была какая-то странная привлекательность в сложнейшей симметрии этого необычайно хрупкого туловища и трепещущих конечностей, темный хитин которых отражал всевозможные цвета. Голова насекомого напоминала странную изогнутую раковину. Строение ее было столь причудливым, что создавалось полное впечатление – закрепленные на ней сенсорные и хватательные органы готовы отвалиться при первом же резком движении. Но самым замечательным были крылья, будто бы сотканные из радужной паутинки, натянутой на тончайшие стебельки. Глядя на эти крылья, Ча Трат решила, что более прекрасного создания она никогда прежде не видела.

– Снова благодарю тебя, Ча Трат, – сказал эмпат. – Ты быстро учишься. И не волнуйся так. Мы – твои друзья и желаем тебе успеха.

Лапки Эдальнета нервно зацокали по полу – судя по всему, это отражало его нетерпение.

– Прошу вас, представьте вашего пациента, доктор, – сказал он.

На мгновение Ча Трат задержала взгляд на землянине – его розовом, странной формы теле, которое стало ей таким знакомым из-за несчастного случая. Соммарадванка вспомнила, как выглядело это тело, когда она увидела его впервые: кровоточащие открытые раны, сломанные, выступающие из ран кости. Общее состояние пострадавшего требовало незамедлительного введения успокоительных средств и милосердного усыпления. Даже теперь Ча Трат не могла найти слов, чтобы объяснить, почему она не лишила землянина жизни. Она снова устремила взгляд вверх, на цинрусскийца.

Прилипла молчал, но Ча Трат ощущала волны успокоения и воодушевления, исходящие от маленького эмпата. Скорее всего это ей только казалось, но все равно стало спокойнее.

– Этот пациент, – размеренно проговорила Ча Трат, – был одним из трех пассажиров летательного аппарата, упавшего в горное озеро. Соммарадванского пилота и другого землянина извлекли из судна прежде, чем оно затонуло, но они уже были мертвы. А этого пациента доставили на берег, где его осмотрел недостаточно квалифицированный целитель. Зная, что я провожу отпуск неподалеку, он послал за мной.

У пациента наблюдалось множество резаных и рваных ран конечностей и торса, возникших вследствие грубого контакта с металлическими частями летательного аппарата, – продолжала она. – Отмечалась длительная кровопотеря. Различия во внешнем виде правых и левых конечностей показывали на наличие множественных переломов, один из которых был отчетливо виден: края сломанной кости выступали над кожными покровами левой голени. Признаков истечения крови из дыхательных и речевых органов не отмечалось. На основании чего было сделано заключение об отсутствии тяжелых поражений легких и брюшной полости. Естественно, прежде, чем я согласилась оказать больному помощь, я вынуждена была все обдумать и взвесить.

– Естественно, – согласился Эдальнет. – Вы столкнулись с необходимостью начать лечение представителя незнакомого вида, физиология и метаболизм которого вам были совершенно неведомы. Или вы располагали нужным опытом? Не думали ли вы о том, чтобы обратиться за помощью к медику – представителю этого же вида?

– До этого случая я никогда не видела землян, – отвечала Ча Трат. – Я знала о том, что один из землянских кораблей находится на орбите около Соммарадвы и что идет успешный процесс налаживания дружеских связей. Я слышала, что земляне много путешествуют, посещают наши крупные города и часто пользуются нашими воздушными транспортными средствами – вероятно, с целью ознакомления с уровнем развития соммарадванской техники. Я отправила донесение в ближайший город в надежде, что его передадут землянам. Однако оно вряд ли могло быть доставлено вовремя. Область, где случилась авария, отдаленная. Гористая местность, густо поросшая лесом, малонаселенная. Средства для оказания помощи были крайне ограниченны, и времени было мало.

– Понимаю, – отозвался Эдальнет. – Расскажите о принятых вами мерах.

Вспоминая, Ча Трат снова устремила взгляд на сетку шрамов на коже Чанга и на темные места ушибов, где пока не до конца рассосались участки подкожного кровоизлияния.

– Приступая к излечению, я не знала, опасны ли местные патогенные микроорганизмы для форм жизни, зародившихся на других планетах. Я была уверена, что существует большая опасность инфицирования ран. Также я думала о том, что соммарадванские лекарства и анестетики могут оказаться неэффективными, если не смертельными. Единственной показанной процедурой мне представилось тщательное промывание ран – в особенности тех, которые сочетались с переломами, – дистиллированной водой. При ликвидации переломов потребовалось незначительное восстановление целостности поврежденных кровеносных сосудов. Резаные раны были зашиты, перевязаны. Сломанные конечности иммобилизованы. Работа осуществлялась спешно, поскольку пациент был в сознании, и...

– Недолго, – негромко вставил Чанг. – Вскоре я его потерял.

– ...и пульс его показался мне слабым и неровным, – продолжала Ча Трат, – хотя какова нормальная частота сердцебиения, я не знала. Единственным доступным средством предотвращения шока и последствий кровопотери было внешнее согревание больного. Были разведены костры. Их разместили так, чтобы ветер не гнал дым и пепел к больному и не произошло загрязнения операционного поля. Как только больной потерял сознание, было начато внутривенное введение чистой воды. Я не знала точно, какое действие окажет наш физиологический раствор – целебное или токсическое. Теперь я понимаю, что предосторожность моя была излишней. Однако я боялась рисковать, поскольку стремилась сохранить конечность.

– Естественно, – одобрил ее Эдальнет. – А теперь опишите послеоперационный период и принятые вами меры.

– Больной пришел в сознание к вечеру, – ответила Ча Трат. – Казалось, он находится в трезвом уме и ясно выражает свои мысли, хотя точное значение некоторых слов осталось непонятным. В них содержались проклятия некачественному воздухоплавательному средству и всей создавшейся ситуации. Я же была сочтена малоприятным существом из потустороннего мира. Поскольку местные съедобные растения представлялись мне вредными для больного, перорально ему давалась только вода. Больной жаловался на сильные неприятные ощущения в области ранений. Местные обезболивающие средства я назначить не могла из-за их возможной токсичности, поэтому для купирования данного состояния была использована, хотя и не совсем адекватная, словесная поддержка и воодушевление...

– Она говорила, не переставая, трое суток, – вставил Чанг. – Спрашивала о моей работе, пыталась выяснить, чем я буду заниматься, когда вернусь к активной деятельности, а я не сомневался, что вернусь только в гробу. Порой она говорила так долго, что я просто засыпал.

Конечности Приликлы слегка задрожали. Ча Трат подумала – уж не уловил ли эмпат ту боль, о которой вспомнил землянин. Она продолжила рассказ:

– Отреагировав на несколько срочных вызовов, на место происшествия прибыли пятеро сородичей больного, один из которых оказался целителем. Они привезли с собой подходящую еду и нужные поддерживающие медикаменты. После этого у больного отмечался значительный прогресс в отношении выздоровления. Землянский целитель давал советы по питанию и дозировке лекарств и в любое время мог обследовать больного. Однако я категорически была против дополнительного хирургического вмешательства. Мне следует объяснить, что на Соммарадве хирург никогда ни с кем не делит ответственности за больного и никогда от нее не отказывается. Моя точка зрения была подвергнута суровой критике, как с личной, так и с профессиональной стороны, большей частью – землянским целителем. Я не позволила транспортировать пациента на его корабль, пока не миновало восемнадцать дней после операции и не наступило полное заживление ран.

– Она нянчилась со мной, – проговорил Чанг, тихонько полаяв, – прямо как старая курица с цыпленком.

Наступила пауза, которая показалась Ча Трат невыносимо долгой. Все смотрели на мельфианина. А тот, осматривая пациента, задумчиво постукивал по полу тяжеленной лапой.

Наконец он изрек:

– Без немедленного хирургического вмешательства вы скончались бы от полученных травм. Вам повезло, что существо, совершенно незнакомое с вашей физиологической классификацией, оказало вам столь умелую помощь и было так заинтересовано в вашем выздоровлении. Вдобавок это существо сумело правильно использовать имеющиеся в его распоряжении ограниченные средства. Я не могу обнаружить серьезных недостатков в проведенном хирургическом вмешательстве и заявляю, что пациент действительно понапрасну тратит свое и наше время.

Внезапно все обратили взгляды к Ча Трат, но первым заговорил эмпат.

– В устах Эдальнета, – сказал Приликла, – это звучит как высшая похвала.

Глава 3

Личный кабинет землянина О'Мары был просторным, однако пол его почти целиком был заставлен разнообразными стульями, скамьями, топчанами и рамками, на которых могли бы разместиться пациенты и сотрудники госпиталя. Чанг уселся на предложенный ему землянский стул, а Ча Трат выбрала приземистую изогнутую плетенку, на первый взгляд – не слишком удобную.

Она сразу поняла, что O'Mapa – землянский старик. Короткая, жесткая шерсть, покрывавшая верх и бока его головы и образующая два густых полумесяца над глазами, имела серый цвет некрашеного металла. Однако крепкая мускулатура его плеч и верхних конечностей разительно отличалась от той, что видела Ча Трат у других старых землян. Подвижные мясистые покровы его глаз не опускались, когда он внимательно во всех подробностях рассматривал соммарадванскую целительницу.

– Вы тут чужая, Ча Трат, – резко проговорил O'Mapa. – Я призван помочь вам не чувствовать это. Я готов ответить на вопросы, которые вы не решаетесь или не хотите задавать другим. Я также должен понять, каким образом можно расширить ваши нынешние способности так, чтобы извлечь из них максимальную пользу для госпиталя. – Обратив свое внимание к Чангу, O'Mapa сказал:

– Я намеревался поговорить с вами с глазу на глаз. Вы же почему-то настаивали на своем присутствии при собеседовании с Ча Трат. Может быть, дело в том, что вы что-то слыхали обо мне от сотрудников и поверили этому? А может быть, вами движут джентльменские чувства – ведь Ча Трат как-никак дама, хотя и относится к совершенно другой физиологической классификации? Может быть, вы попросили об этом потому, что, хоть она и не переживает сильного расстройства, вы считаете ее другом, нуждающимся в моральной поддержке? Это так, майор?

Чанг негромко полаял, но промолчал.

– У меня вопрос, – сказала Ча Трат. – Почему земляне производят такие странные лающие звуки?

O'Mapa повернул к ней голову, довольно долго смотрел на Ча Трат, потом громко выдохнул и сказал:

– Я ожидал, что ваш первый вопрос будет более глубокомысленным. Ну да ладно. Этот звук называется смехом, а не лаем. И в большинстве случаев представляет собой психофизиологический механизм высвобождения небольшого скопившегося напряжения. Земляне смеются вследствие неожиданного облегчения от страха и волнения, а также для того, чтобы выразить упрек, недоверие или сарказм. Или в ответ на слова или ситуацию, которые представляются им несуразными, нелогичными или смешными. Кроме того – из вежливости, когда ситуация и слова не смешны, однако принадлежат высокопоставленному лицу. Я даже не стану пытаться объяснить вам, что такое сарказм и людское чувство юмора, поскольку мы и сами не до конца понимаем, что это такое. По причинам, которые вам впоследствии станут яснее, я смеюсь редко.

А Чанг по какой-то причине залаял – засмеялся – снова.

Не обратив на это никакого внимания, О'Мара продолжал:

– Старший врач Эдальнет удовлетворен вашей профессиональной компетентностью и предлагает мне как можно скорее назначить вас на работу в подходящую палату. Но прежде, чем это произойдет, вам следует лучше ознакомиться с планировкой, функциями и работой госпиталя. Вы поймете: для несведущего это очень опасное и пугающее место. Вы пока несведущи.

– Понимаю, – отозвалась Ча Трат.

– Те, кто располагает необходимой для вас информацией, – продолжал землянин, – не только принадлежат к множеству неизвестных вам физиологических типов, но и имеют различные медицинские и технические специальности. Это диагносты, старшие врачи и целители, похожие и совсем непохожие на вас. А также медицинские сестры, лабораторные техники и механики. Некоторые из них станут для вас начальниками с точки зрения медицины и администрирования, другие будут вам номинально подчиняться. Но знания и тех, и других для вас одинаково важны. Мне сообщили, что вы противитесь разделению ответственности за жизнь и здоровье пациентов. В процессе обучения вам может быть позволена практика, но только под пристальным наблюдением врача-куратора. Понятно ли вам это и согласны ли вы?

– Да, – безрадостно откликнулась Ча Трат. Ей снова предстояло пережить то, что она когда-то пережила на первом курсе школы военных хирургов на Соммарадве. И она искренне надеялась, что на эти переживания не наложатся проблемы, к медицине отношения не имеющие.

– Наша беседа, – продолжал О'Мара, – не решает вопроса о вашем зачислении в штат. Я не могу сказать вам, что делать, а чего не делать в любой возникшей ситуации. Этому вы должны научиться, наблюдая за происходящим и прислушиваясь к словам преподавателей. А уж решать, как поступить, придется вам самой. Но если возникнут серьезные проблемы, которые вы окажетесь не в силах решить самостоятельно, можете обращаться ко мне за советом. Естественно, чем реже будут ваши визиты ко мне, тем лучше я буду к вам расположен. Имея постоянные отчеты о ваших успехах либо об отсутствии оных, я могу решить, останетесь вы тут или нет.

Он на миг прервал речь и провел пальцами по короткой шерсти на голове. Ча Трат пристально следила за действиями землянина, но не заметила никаких извлеченных паразитов, поэтому сочла, что жест был нецеленаправленным.

– А предназначена наша беседа, – продолжал O'Mapa, – для того, чтобы обсудить кое-какие аспекты проведенного вами лечения Чанга, и к медицине отношения не имеющие. Времени у меня немного, и я хотел бы узнать как можно больше о вас лично: о ваших чувствах, мотивациях, опасениях, о том, что вы любите и не любите, и так далее. Есть ли какие-то вопросы, на которые вам не хотелось бы отвечать? Или на которые вы станете давать туманные или ложные ответы на основании моральных, родительских или социальных табу? Должен предупредить вас заранее, что ложь от меня скрыть невозможно, даже удивительно изощренную, на которую способны неземляне. Но на ее выявление уходит время, а я не могу тратить время зря.

Ча Трат на миг задумалась и ответила:

– Некоторые моменты, касающиеся сексуальных контактов, я предпочла бы не обсуждать, но на остальные вопросы я готова дать исчерпывающие и правдивые ответы.

– Отлично! – воскликнул O'Mapa. – Вторгаться в эту область я не намерен, надеюсь, и в дальнейшем в этом не будет нужды. Сейчас же меня интересует, какие вы испытывали чувства, о чем думали после того, как впервые увидели больного, и до того, как решились на операцию. Имела ли место профессиональная дискуссия между вами и тем целителем, что первым оказался на месте происшествия? Каковы были причины отсрочки операции после того, как вы приняли на себя ответственность за больного? Если в то время вы испытывали какие-либо сильные чувства, то постарайтесь описать их и, если сумеете, объяснить. Обдумайте все и отвечайте.

Мгновение Ча Трат потратила на то, чтобы припомнить, какие тогда испытывала чувства, и ответила так:

– В тех местах я проводила вынужденный отпуск, который не доставлял мне особого удовольствия. Я предпочла бы продолжать работу в больнице, чем убивать время на отдыхе. И когда я услышала о несчастном случае, то почти обрадовалась, решив, что оставшийся в живых – соммарадванин и мне предстоит привычная и знакомая работа. Потом я увидела, что пациент – землянский воин, пострадавший при исполнении своих обязанностей. Я поняла, что местный целитель не осмелится даже прикоснуться к нему.

Я не знакома в точности с вашими единицами измерения времени, – продолжала Ча Трат. – Катастрофа произошла незадолго до рассвета, а к тому месту на побережье, где лежал Чанг, я добралась почти к началу утренней трапезы. Не имея в распоряжении нужных медикаментов и не будучи знакомой со строением тела больного, я была вынуждена многое обдумать. Разумным решением представлялось мне дать землянину истечь кровью и умереть, либо, проявив милосердие, погрузить его в озеро...

Она на миг умолкла: ей показалось, что у О'Мары развилась временная закупорка дыхательных путей, но тут же продолжила:

– Вскоре после полудня после ряда обследований и оценки возможного риска была начата операция... В то время я не знала, что Чанг – правитель корабля.

Два землянина обменялись взглядами, и О'Мара сказал:

– Значит, спустя пять-шесть часов. У вас всегда уходит так много времени на принятие профессионального решения? Или что-либо могло измениться, знай вы о ранге Чанга?

– Нужно было учесть все степени риска. Я не хотела потерять конечность, – резковато ответила Ча Трат, уловив в тоне землянина критику в свой адрес. – Да, ранг имел значение... Хирург, лекарь воинов занимает в отношении правителя такое же положение, как лекарь рабов в отношении воина. Мне запрещено переходить рамки моей квалификации. Наказания за это полагаются суровые, несмотря на то, что теперь в правовой системе отмечаются большие послабления. Но в данном случае положение было, скажем так, уникальным. Я была напугана и возбуждена, но не могла поступить иначе.

– Рад, что вы, как правило, не прибегаете к хирургическим вмешательствам, не входящим в вашу компетенцию, – отметил О'Мара.

– Но она правильно сделала, что преступила запрет, – негромко вставил Чанг.

– ...и ваши преподаватели тоже будут этим довольны, – пропустив замечание Чанга мимо ушей, продолжал О'Мара. – Однако меня заинтересовала кастовость соммарадванских медиков. Не могли бы вы остановиться на этом чуть подробнее?

Обескураженная нелепым вопросом, Ча Трат тем не менее ответила:

– Нам разрешено рассказывать о чем угодно. На Соммарадве существует три класса – рабы, воины и правители, и три класса целителей, лечащих их...

Судя по ее дальнейшему рассказу, на нижней ступени социальной лестницы стояли рабы, люди, выполнявшие не слишком ответственную однообразную работу, во многом важную, но совершенно не связанную с риском. Рабы были довольны жизнью, застрахованы от тяжелых физических травм. Целители, приставленные к ним, лечили самыми элементарными процедурами и лекарствами типа трав, припарок и прочих народных средств. Вторую ступень занимал более многочисленный класс воинов, выполнявших опасную работу и часто подвергавшихся тяжелым травмам.

Войны на Соммарадве давно прекратились, однако класс воинов свое название сохранил. Нынешние воины были потомками тех, кто с оружием в руках защищал свои жилища, охотился, добывая пропитание, обеспечивал охрану городов – словом, занимался очень опасным ответственным делом, в то время как рабы заботились об удовлетворении их физических потребностей. Со временем воины стали инженерами, техниками и учеными и до сих пор продолжали выполнять рискованную работу, связанную с добычей полезных ископаемых, выработкой энергии, крупномасштабным строительством и защитой правителей. Поэтому заболевания воинов во все времена носили травматический характер и требовали хирургической помощи. Эта работа поручалась хирургам, целителям воинов.

На целителях правителей лежала еще более высокая ответственность, и порой они не получали удовлетворения от своей работы и поощрений за нее.

Класс правителей, застрахованных от каких бы то ни было физических травм, составляли администраторы, академики, исследователи и лица, занимавшиеся планированием. Они ведали функциями управления городами, континентами и всей планетой. Болезни, поражавшие их, носили исключительно психиатрический характер. Целители, которым было вверено лечение правителей, оперировали волшебством, заклинаниями, симпатической магией и другими видами парамедицины.

– Еще с незапамятных времен, – завершила свой рассказ Ча Трат, – целители разделились на лекарей, хирургов и чародеев.

Когда она умолкла, О'Мара мгновение смотрел на свои руки, лежавшие на крышке стола ладонями вниз, потом сказал:

– Приятно сознавать, что на Соммарадве я занимал бы высшую ступень в иерархии медиков, но чтобы меня величали чародеем – это мне не по душе. – Резко посмотрев на Ча Трат, он спросил:

– А что же происходит, если у одного из ваших воинов или правителей просто-напросто животик заболит – это же не травма и не эмоциональный стресс? А если раб вдруг сломает ногу? Или если раб или воин недовольны своим психическим состоянием и хотели бы его улучшить?

– Сотрудники отдела по Культурным Контактам послали вам исчерпывающий отчет на эту тему, – вмешался Чанг, – в качестве сопроводительного материала к рекомендациям новой сотрудницы. Решение послать сюда Ча Трат было принято в последний момент, и, видимо, этот отчет прибыл вместе с нами на «Тромасаггаре», – добавил он извиняющимся тоном.

О'Мара громко выдохнул, и Ча Трат задумалась о том, что это выражает – может быть, раздражение из-за того, что его прервали. А он сказал:

– А система внутренней почты в госпитале действует со скоростью, которая намного ниже скорости света. Прошу вас, отвечайте, Ча Трат.

– В том весьма маловероятном случае, если с рабом случится такое несчастье, – задумчиво проговорила соммарадванка, – вызывают хирурга, целителя воинов, и он, оценив степень травмы, соглашается или отказывается лечить больного. На Соммарадве ответственность за лечение больного принимают на себя только после долгих раздумий. А потеря жизни, органа или конечности представляет собой большую угрозу для целителя.

Если же воину или правителю нужна самая элементарная медицинская помощь, – продолжала она, – приглашают целителя рабов, соответствующим образом инструктируют, и он почитает за великую честь оказать такую услугу.

А если у раба или воина достаточно амбиций, чтобы пробиться на более высокий уровень, это возможно, так же, как и опуститься на более низкий, если возникает желание избавиться от ответственности и связанных с нею проблем. Однако проводимые в таких случаях обследования разнообразны и трудоемки. Гораздо проще оставаться на том уровне, который испокон веков занимает семья или племя. Продвижения на более высокий уровень, и даже в рамках уровня – крайне редкое явление на Соммарадве.

– И здесь тоже, – заметил О'Мара. – А почему вы решили попасть в Главный Госпиталь Сектора? Что двигало вами – амбиции, любопытство или желание избавиться от каких-то проблем на родине?

Вопрос был серьезный. Ча Трат понимала это. Качество и точность ответа могли повлечь за собой как принятие ее на работу, так и отказ в оном. В уме она постаралась выстроить ответ так, чтобы он получился точным, правдивым и кратким. Но прежде чем соммарадванка успела открыть рот, правитель корабля заговорил снова.

– Мы были благодарны Ча Трат за то, что она спасла мне жизнь, – быстро проговорил Чанг, – и совершенно определенно сказали об этом ее коллегам и начальникам. Когда был затронут вопрос о лечении представителей одних рас представителями других, зашла речь о Главном Госпитале Сектора – об учреждении, где это скорее правило, чем исключение. Нам предложили взять Ча Трат с собой, и мы согласились.

Культурные контакты с Соммарадвой развиваются успешно, и нам не хотелось обидеть и даже оскорбить соммарадванцев отказом.

Я понимаю, что мы нарушили принцип обычной системы отбора кандидатов, – продолжал Чанг, – однако Ча Трат уже доказала свою способность оказывать хирургическую помощь инопланетянам на моем примере, и мы были уверены, что вас это заинтересует, и...

О'Мара поднял руку. Он не спускал глаз с Ча Трат все время, пока слушал правителя корабля.

– Стало быть, визит носит политический характер, и мы обязаны принять целительницу, хотим мы этого или нет? Но я не получил ответа. Ча Трат, почему вы прибыли сюда?

– Я не хотела лететь, – ответила он. – Меня послали.

Чанг ни с того ни с сего прикрыл ладонью глаза – раньше Ча Трат за ним такого жеста не замечала. О'Мара на миг задержал на ней взгляд и потребовал:

– Объясните.

– Когда воины из Корпуса Мониторов поведали нам о множестве различных рас, входящих в состав Галактической Федерации, – Ча Трат хотела, чтобы ее ответ был как можно полнее, – они рассказали и о Главном Госпитале Сектора, где я могла бы познакомиться и поработать со многими представителями этих рас. Я испытала любопытство, интерес, но и сильный страх от перспективы встречи с представителями почти семидесяти разных видов. Я испугалась того, что такая встреча грозит мне приобретением болезни, свойственной правителям. Всем, кто готов был слушать меня, я говорила о том, какие мною владеют чувства, твердила, что моей компетенции вряд ли хватит для того уровня хирургии, что практикуется здесь. Я не скромничала. Я и была, и остаюсь невеждой. Поскольку я находилась на уровне воина, заставить меня не могли, но мои коллеги и местные правители очень настаивали, чтобы я отправилась сюда...

– Невежество – преходящее состояние, – сказал О'Мара. – По всей вероятности, настаивали на вашем отъезде очень упорно. Почему?

– В той больнице, где я работала, меня уважали, но не любили, – отвечала Ча Трат, надеясь, что транслятор не уловит сердитую интонацию. – Несмотря на то, что я – одна из первых женщин-целителей воинов, что само по себе – новшество, я приверженец традиционных методов. Мне невыносимо занижение профессиональной требовательности, приобретающее в последнее время распространенный характер. Я всегда открыто критикую коллег и даже начальников, если они начинают халтурить. Мне было сказано, что, если я не воспользуюсь предложением землян, на меня будут оказывать постоянное давление по работе. Положение создалось слишком сложное для того, чтобы я могла коротко описать его. Мои правители сделали предложение Корпусу Мониторов, а те заверили меня, что стоит согласиться. Земляне тянули, а начальники толкали.

И теперь, когда я здесь, – закончила она, – я готова применить мои скромные способности и постараюсь сделать все, что в моих силах.

Тут О'Мара внимательно посмотрел на правителя корабля. Чанг отвел руку от глаз. Его розовое лицо приобрело более темный оттенок.

– Контакты с Соммарадвой развивались неплохо, – проговорил Чанг, – но находятся на весьма деликатной стадии. Мы боялись рискнуть и отказать соммарадванцам в том, что казалось нам столь незначительной любезностью. И потом, мы не сомневались, что Ча Трат грозят большие трудности, и мы... я подумал, что здесь она будет счастливее.

– Итак, – заключил О'Мара, продолжая пристально смотреть на Чанга, лицо которого порозовело еще гуще, – мы имеем не только политическую выдвиженку, прибывшую сюда не по своей воле, но и, судя по всему, неудачницу. Вы же, испытывая извращенное чувство благодарности, пытались скрыть от меня истинное положение вещей. Восхитительно!

Он перевел взгляд на Ча Трат и сказал:

– Я ценю вашу искренность. Материалы нашей беседы будут полезны для подготовки вашего психозондирования. Но они, вопреки мнению вашего друга, не помешают зачислению вас в госпиталь при условии, что вы удовлетворите всем прочим требованиям. А каковы эти требования – вы узнаете в процессе обучения, к которому приступите с утра.

Говорил О'Мара быстрее, чем раньше, словно торопился.

– В приемной, – продолжал он, – вам вручат папку с информацией, карты, расписание занятий, устав, перечень советов – все это напечатано на государственном языке Соммарадвы. И не обращайте внимание на рассказы практикантов о том, что самым трудным испытанием для новичка является путь к предназначенной для него каюте. Желаю удачи, Ча Трат.

Она стала пробираться к выходу, а О'Мара уже начал разговор с Чангом:

– Прежде всего меня интересует ваше эмоциональное состояние после операции, майор Чанг. Испытывали ли вы какие-либо страхи, когда пришли в себя? Снились ли вам кошмары? Наблюдались ли эпизоды необъяснимого напряжения, сопровождавшиеся или не сопровождавшиеся потовыделением? Испытывали ли вы что-нибудь вроде провалов, удушья, беспричинной боязни темноты?

«Воистину, – решила Ча Трат, – О'Мара – великий чародей».

В приемной землянин Брейтвейт снабдил ее словесными и печатными сведениями, к которым присовокупил белую повязку, и посоветовал повязать ее на предплечье одной из верхних конечностей. «Эта повязка, – сказал он, – всем говорит о том, что перед ними – практикантка, которая может легко смутиться и заблудиться». Свои слова Брейтвейт сопровождал смехом и добавил, что, если такое случится, ей следует спросить дорогу у любого сотрудника госпиталя, и также пожелал ей удачи.

Дорога к отведенной ей каюте показалась соммарадванке ночным кошмаром похуже тех, о которых, наверное, мог рассказать О'Маре Чанг. Дважды она обращалась к покрытым серебристым мехом кельгианам, которых, похоже, в госпитале было очень много, а обратиться к кому-либо из громадных, неуклюжих чудовищ или к хлюпающим созданиям в хлорных оболочках боялась. Несмотря на то, что свой вопрос она задавала уважительно и вежливо, отвечали ей в грубой и резкой форме.

При этом она чувствовала, что ей нанесли личное оскорбление. Но затем Ча Трат увидела, что кельгиане грубо и раздраженно обращаются даже со своими сородичами, и решила, что не стоит доводить их до крайней утраты вежливости в отношении себя, незнакомки.

Когда целительница в конце концов отыскала свою каюту, она обнаружила, что дверь открыта нараспашку, а на полу на животе лежит землянин Тимминс и держит в руках небольшую металлическую коробку, издающую негромкие звуки и мигающую огоньками.

– Просто проверяю, – проговорил Тимминс. – Сейчас закончу. Вы пока осмотритесь. Инструкция по пользованию всем оборудованием – на столе. Если чего-то не поймете, воспользуйтесь коммуникатором, попросите соединить вас с Обучающим Центром, и они вам помогут... – Он перевернулся на спину и встал на ноги так, как не смог бы встать соммарадванин:

– Ну, как вам тут?

– Я... Я потрясена, – пробормотала Ча Трат, почти шокированная тем, насколько знаком ей интерьер каюты. – И очень рада. Совсем, как у меня дома.

– А мы и хотели вас порадовать, – сказал Тимминс, поднял руку (этого жеста Ча Трат не поняла) и удалился.

Ча Трат долго ходила по каюте, рассматривала мебель и оборудование, не совсем доверяя тому, что видела и чувствовала. Она знала, что земляне сфотографировали и измерили ее комнаты в Кальгренском Доме Целительства, где жили военные хирурги. Но она никак не ожидала, что они проявят такое пристальное внимание к деталям: репродукциям ее любимых картин, рисунку обоев, освещению, личным вещам. Однако соммарадванка видела и различия, судя по всему, призванные напоминать о том, что теперь она не на родине.

Новая каюта была больше, и мебель удобнее. Ча Трат не сумела обнаружить никаких соединительных конструкций: казалось, будто бы все предметы сделаны путем формовки. Дверцы, ящики, защелки – все работало превосходно, гораздо лучше, чем в ее прежней комнате, даже воздух имел другой запах – то есть вообще никакого.

Постепенно чувство удовольствия и облегчения сменилось пониманием того, что эта каюта – не что иное, как маленькая, знакомая капелька нормальности внутри огромного, чужеродного и пугающе сложного, сооружения. Страх и волнение, навалившиеся на Ча Трат, были такими, каких она никогда не переживала на родине. А вслед за ними пришло чувство одиночества – столь острое, что напоминало жуткий голод.

Но на далекой Соммарадве ее не любили и не желали видеть. Здесь же по крайней мере ее встретили приветливо – настолько, что она была готова остаться в этом ужасном месте хотя бы из благодарности. И еще Ча Трат решила приобрести как можно больше знаний, чтобы правители госпиталя не подумали, что она ни на что не годна, и не отправили ее домой.

«Учиться надо начинать прямо сейчас». – Сделав такой вывод, соммарадванка задумалась о том, настоящий или воображаемый тот голод, который она сейчас испытывает. Во время первого посещения столовой Ча Трат не смогла насытиться, так как голова ее была занята другими проблемами. И теперь она принялась продумывать обратную дорогу, до столовой. Нет, несмотря на голод, ее страшила сама мысль снова оказаться в переполненных больничных коридорах. Хорошо, что в каюте оказалось устройство для доставки пищи практикантам, не желавшим прерывать свои занятия походами в столовую.

Она просмотрела меню с перечнем блюд, соответствующих ее обмену веществ, и заказала солидные порции. Насытившись, целительница попробовала уснуть.

Но в коридоре слышались какие-то тихие непонятные звуки, а Ча Трат еще слишком мало знала о госпитале, чтобы не обращать на них внимания. Сон не шел, и она начала думать о том, представляют ли ее мысли и чувства интерес для чародея О'Мары. И Ча Трат со страхом пыталась представить, что ждет ее в Главном Госпитале Сектора. Не вставая с постели и продолжая отдыхать – если не умственно, то хотя бы физически, – она включила потолочный экран коммуникатора, чтобы посмотреть, что за передачи идут по обучающим и развлекательным каналам.

Судя по программе, по десяти каналам шел непрерывный показ суперпопулярных в Галактической Федерации развлекательных передач, последних новостей и спектаклей – если это требовалось, с переводом. Однако Ча Трат обнаружила, что хоть и понимает те слова, которые говорят друг другу существа разных физиологических типов, но производимые ими при этом действия оказывают на нее пугающее, загадочное и обескураживающее воздействие. А то и вовсе представляются оскорбительными. Она переключилась на обучающие каналы.

Тут можно было выбирать между просмотром совершенно ничего не говорящих ей цифр и графиков температуры, кровяного давления и пульса у существ почти пятидесяти различных видов, и наблюдением за производящимися хирургическими операциями, малоприятными для зрения и абсолютно не рассчитанными на то, чтобы кого-либо усыпить.

В отчаянии Ча Трат включила один из тех каналов, по которым передавали только звук. Но найденная ею музыка, даже если до предела убавить громкость, звучала так, словно ее производил какой-то испорченный громадный станок. Поэтому соммарадванка страшно обрадовалась, когда сработал будильник и принялся громко занудно бубнить, что пора вставать, если она до начала первой лекции желает позавтракать.

Глава 4

Лектор оказался нидианином. Практикантам он представился как Старший врач Креск-Сар. Начав лекцию, нидианин крадучись принялся бродить вдоль сидевших рядком слушателей, словно маленький лохматый хищный зверек. И всякий раз, когда он проходил мимо Ча Трат, ей хотелось, защищаясь, прикрыться передними конечностями, а то и вообще убежать куда глаза глядят.

– Для того, чтобы избежать словесного непонимания при встрече с существами другого вида, – говорил лектор, – и во избежание нанесения непреднамеренного оскорбления, рекомендуется считать всех медицинских сотрудников и работников вспомогательных служб, не принадлежащих к вашему виду, бесполыми. Обращаясь к ним непосредственно и говоря о них в их отсутствие, мысленно вы должны любого из этих существ именовать «оно». Единственным исключением из правила является случай, когда больной, не относящийся к вашему виду, лечится по поводу заболевания, напрямую связанного с его полом. Тогда врач обязан знать, мужская перед ним особь или женская или вообще двуполое существо, дабы правильно проводить курс лечения.

Я – нидианин мужского пола, ДБДГ, – продолжал Креск-Сар, – однако вам не следует думать обо мне в мужском роде. Считайте, что я – «оно».

Когда это отвратительное косматое создание снова оказалось в нескольких шагах от соммарадванки, она решила, что у нее-то проблем не будет – для нее Старший врач сразу соединился с местоимением «оно».

Испытывая жгучее желание найти кого-нибудь поприятнее, она перевела взгляд на практиканта, сидевшего рядом. Это был один из трех присутствующих на лекции кельгиан – симпатичное существо, поросшее серебристой шерстью. Соммарадванка подумала: как странно, что шерсть нидианина вызывает у нее содрогание, а столь же чуждая растительность на теле кельгианина действует приятно, успокаивающе, будто прекрасное произведение искусства. Шерсть кельгианина постоянно находилась в движении, расходилась длинными плавными волнами от конусообразной головы к хвосту. Время от времени шерсть вздымалась встречными волнами, волны сменялись мелкой рябью, будто бы это и не шерсть вовсе, а жидкость, колеблемая невидимым ветерком. Поначалу Ча Трат казалось, что шерсть движется беспорядочно, но потом она уловила в образовании волн и впадин некоторую закономерность.

– Чего пялишься? – вдруг спросил кельгианин, и на перевод вопроса наложились стонущие и шипящие звуки его родного языка. – Что там у меня – проплешина или еще что?

– Простите, я не хотела вас обидеть, – извинилась Ча Трат. – Ваша шерсть так красива, так восхитительно движется...

– Эй, вы двое, повнимательнее! – резко окликнул их Старший врач, подошел поближе, пристально посмотрел на них и крадучись задвигался дальше.

– Вот у Креск-Сара шерсть, – тихонько проговорил кельгианин, – это кошмар. Так и кажется, что в ней кишмя кишат всяческие паразиты. Как гляну на него, так зуд возникает – психосоматический, конечно.

На этот раз Креск-Сар одарил их долгим взглядом, издал раздраженный гнусавый звук, транслятором не переведенный, и продолжил лекцию:

– С половыми различиями связано множество нелогичных поступков. Я снова подчеркиваю: если пол существа не имеет непосредственного отношения к его заболеванию и курсу лечения, этот момент следует игнорировать и намеренно обходить. Некоторые из вас могут подумать, будто подобная осведомленность о представителе иного вида полезна и способна помочь в разговорах во время встреч в нерабочее время, а также при распространении забавных сплетен – это здесь явление частое. Но поверьте мне, в этой области неведение равно добродетели.

– Но ведь наверняка, – встрял практикант-мельфианин, сидевший в середине ряда, – бывают какие-то торжества, совместные трапезы, лекции, где собираются представители разных видов и где игнорирование пола другого разумного, культурно высокоразвитого существа будет проявлением дурного тона. Я думаю, что...

– А я думаю, – прервал его Креск-Сар, не то залаяв, не то засмеявшись, – что вы – то, что наши друзья-земляне именуют джентльменом. Вы плохо меня слушали. Игнорируйте различия. Считайте всякого, кто к вашему виду не относится, бесполым. Так или иначе, для того, чтобы выявить половые различия, многих из наших сотрудников и пациентов вам придется разглядывать во всех подробностях, а это само по себе способно вызвать серьезные недоразумения. Например, худлариане время от времени меняют пол, и вести себя с ними крайне сложно.

– А что произойдет, – вмешался кельгианин, сидевший рядом с Ча Трат, – если они целиком или частично утратят в этом деле синхронность?

Аудитория огласилась разнообразными звуками, ни один из которых не хранился в памяти транслятора Ча Трат. Старший врач посмотрел на кельгианина, и у того шерсть задвигалась быстрыми, беспорядочными мелкими волнами.

– Я отнесусь к поставленному вопросу серьезно, – вымолвил Креск-Сар, – хотя сильно сомневаюсь, что задан он был именно так. Но я не стану отвечать на него сам, а попрошу сделать это одного из вас. Практикант-худларианин, будьте так добры, выйдите и станьте сюда.

«Так вот это, – подумала Ча Трат, – и есть худларианин!»

Перед практикантами стояло приземистое, громоздкое создание, покрытое толстой, почти абсолютно гладкой шкурой, на которой белели пятна краски – Ча Трат видела, как это существо обрызгивало себя краской перед тем, как войти в аудиторию, и решила, что оно крайне небрежно пользуется косметикой. Туловище худларианина поддерживали шесть мощных щупалец, каждое из которых заканчивалось пучком гибких пальцев, подогнутых так, что вес создания лежал на костяшках, а сами пальцы пола не касались.

Ча Трат не видела у худларианина на теле никаких отверстий, кроме глаз, размещенных на голове и прикрытых плотными прозрачными раковинами, да снабженного полукруглой мембраной рта – мембрана вибрировала, когда худларианин произносил слова.

– Все очень просто, уважаемые коллеги, – сказал худларианин. – В настоящее время я представляю собой особь мужского пола, а вообще-то до наступления половой зрелости худлариане в сексуальном отношении нейтральны. Затем в зависимости от социальной и экологической обстановки происходит дифференциация полов. Порой для перехода в тот или иной пол достаточно чрезвычайно слабого стимула, не подразумевающего телесного контакта. Кто-то может перейти из нейтрального пола в женский, увидев фотографию привлекательной особи мужского пола, или еще каким-то образом. Может иметь место и сознательный выбор по соображениям карьеры. Если особь не намерена вступить в брак, пол, выбранный по наступлении созревания, сохраняется до конца жизни.

Когда двое взрослых соединяются в браке, – продолжал худларианин, – то есть объединяются для того, чтобы обзавестись потомством, а не только ради обретения временных радостей, смена полов предпринимается вскоре после зачатия. Ко времени рождения ребенка самец становится намного менее агрессивным, более внимательным и более эмоционально ориентированным в отношении своего партнера. А его партнер одновременно утрачивает женские черты. После разрешения от бремени этот процесс продолжается: отец, принявший на себя ответственность за дитя, приобретает все особенности женской особи, а у матери развиваются те черты, благодаря которым она в будущем станет отцом.

Правда, некоторое время, – вел рассказ худларианин, – оба партнера в эмоциональном плане нейтральны, а в период беременности половые контакты противопоказаны.

– Благодарю вас, – сказал Старший врач, но, подняв маленькую волосатую лапку, повелел худларианину оставаться на месте. – Есть комментарии, вопросы?

Смотрел он на кельгианина, сидевшего рядом с Ча Трат, – того самого, кто задал вопрос о худларианах, но Ча Трат, повинуясь безотчетному порыву, заговорила: – Мне кажется, что худларианам повезло в том, что им не грозит положение, когда особи одного пола начинают считать, будто обладают врожденными преимуществами перед особями другого, как, например, на Соммарадве...

– И на многих других планетах Федерации, – добавил кельгианин, и шерсть его сильно наморщилась на шее.

– ...Я благодарна худларианину за объяснения, – продолжала Ча Трат, – но удивлена тем, что он в настоящее время являет собою особь мужского пола. Я видела, как он пользовался чем-то вроде косметики, и была уверена, что он – женская особь.

Речевая мембрана худларианина завибрировала, но Креск-Сар поднял лапку, призывая к молчанию, и спросил Ча Трат:

– А какие мысли у вас возникли потом?

Ча Трат обескураженно смотрела на маленькое лохматое создание, гадая, какого он от нее ждет ответа.

– Ну же, ну, – гавкнул Креск-Сар, – поведайте нам, какие еще мысли, наблюдения, предположения вертелись в вашей соммарадванской голове, когда вы думали об этом существе. Подумайте и отвечайте четко.

Ча Трат сориентировала все свои глаза так, как делали соммарадване, когда от них ожидали немедленной словесной и физической реакции, и сказала:

– Первая мысль была та, о которой я уже сказала. Потом я подумала, что, вероятно, у худлариан косметикой пользуются мужские, а не женские особи. А может быть, и те, и другие, когда хотят нанести декоративную окраску. Затем я заметила, что это существо передвигается осторожно, словно опасается навредить другим существам и оборудованию – то есть ведет себя, как создание, наделенное большой физической силой, но при этом хорошо воспитанное. Его поведение в сочетании с низкой посадкой и приземистой формой тела, покоящегося не на четырех, а на шести конечностях, позволило предположить, что существо – уроженец планеты с высокой силой притяжения, с соответствующим атмосферным давлением, где опасны случайные падения. Наличие у существа прочной, но эластичной шкуры, лишенной четких отверстий, предназначенных для приема пищи и ее выделения, наводило на мысль о том, что краска, наносимая худларианином на шкуру, может представлять собой питательный раствор.

Глаза Креск-Сара и разнообразные зрительные органы остальных практикантов уставились на Ча Трат. Все молчали.

Она растерянно добавила:

– Возникла у меня и еще одна мысль – замечательная и волнующая. Однако, боюсь, это всего лишь догадка: раз это существо, привыкшее к высокой гравитации и давлению, способно без всяких средств защиты пребывать в среде госпиталя, значит, его организм способен поддерживать собственное, очень высокое внутреннее давление, на которое не может отрицательно воздействовать низкое давление окружающей среды.

Вероятно, – продолжала она, опасаясь, что лектор-нидианин разразится бурей возражений, – это существо могло бы без всяких средств защиты работать в открытом космосе. А это означает, что...

– Что вы в любой момент, – оборвал ее Креск-Сар, подняв лапку, – сможете назвать мне код его физиологической классификации, хотя этого вопроса мы пока не касались. Вы впервые видите худдарианина?

– Видела двоих в столовой, – отвечала Ча Трат. – Но тогда я была в смятении и не понимала, кто передо мной.

– Желаю вам, чтобы ваше смятение продолжало рассеиваться, Ча Трат, – пожелал ей Креск-Сар и, обернувшись, сказал остальным:

– Этот практикант обнаружил наблюдательность и способность к рассуждениям, которые, будучи натренированны и отточены, помогут вам жить среди особей разных видов. Понимать их и общаться с ними, а также лечить их, когда они станут вашими коллегами и пациентами. Однако я бы посоветовал вам не рассматривать отдельных представителей разных видов под названиями нидиан, худлариан, кельгиан, мельфиан и соммарадван, то есть в зависимости от того, с какой планеты они родом. Предпочтительнее именовать их кодами физиологической классификации: ДБДГ, ФРОБ, ДБЛФ, ЭЛНТ или ДЦНФ. Тогда вы постоянно будете вспоминать об их давлении, гравитации, атмосфере, основах обмена веществ и прочих физиологических потребностях и всегда знать о возникновении потенциальной экологической угрозы как для них самих, так и для вас лично.

Лектор продолжал:

– Например, если произойдет разрыв защитной оболочки у ПВСЖ, дышащих хлором уроженцев Илленсы, то возникает высокая опасность для жизни и этих существ, и тех, кто дышит кислородом, – то есть тех, чей код начинается с букв Д, Э и Ф. А если вам когда-нибудь доведется участвовать в спасательной операции в космосе, ошибки в классификации совершенно непростительны.

Вы должны научиться инстинктивно ощущать различия во всех, кто вас окружает, – сказал Креск-Сар, издав басовитый лай-смех. – Хотя бы для того, чтобы знать, с кем безопасно столкнуться в коридоре. А теперь я разведу вас по палатам, чтобы вы попрактиковались с пациентами, а следующая моя лекция пройдет в...

– А что же с системой классификации? – встрял неугомонный кельгианин, сидевший рядом с Ча Трат. «Не кельгианин, а ДБЛФ», – поправила себя соммарадванка. – Раз система так важна, как вы говорите, то какой же вы преподаватель, если даже не удосужились ее нам изложить?

Креск-Сар медленно приблизился к соседу Ча Трат, и она задумалась: не задать ли лектору более вежливый вопрос, дабы сгладить его возможное словесное возмущение. Но нидианин почему-то, не обращая ровным счетом никакого внимания на ДБЛФ, обратился к Ча Трат:

– Вы, видимо, уже убедились, что кельгиане-ДБЛФ болтливы, отличаются дурными манерами, грубостью и полным отсутствием такта...

«Говори же», – пыталась заставить себя Ча Трат.

– ...однако этому есть веские психофизиологические объяснения. Речевые органы кельгиан развиты в недостаточной степени, их разговорной речи недостает модуляций, гибкости и она лишена всякой эмоциональной выразительности. Но это компенсирует их весьма подвижная шерсть, которая при общении кельгиан друг с другом выполняет роль замечательного, но не поддающегося управлению зеркала. Зеркала, в котором отражается эмоциональное состояние собеседника. В итоге им совершенно чуждо такое понятие, как ложь, а также дипломатичность, тактичность и даже элементарная вежливость. ДБЛФ говорит в точности то, что думает, и то, что имеет в виду, поскольку все его чувства так или иначе отображает шерсть. Вести себя иначе, на их взгляд, было бы попросту глупо. Собеседник его также должен придерживаться правды: вежливость и использование слов в переносном значении, распространенные у многих видов, смущают и раздражают ДБЛФ.

Вы поймете, – продолжал Старший врач, – что некоторые из здешних обитателей как личности на редкость чужеродны, непонятны. Но по вашему сегодняшнему поведению я могу заключить, что у вас не будет трудностей с адаптацией к...

– Уже любимчики завелись, – проворчал ДБЛФ, и шерсть его встала торчком. – Вопросик-то я задал, ты не забыл?

– Это я помню, – отозвался Креск-Сар и глянул на настенные часы. – Магнитофонные записи с материалами по классификации будут разосланы по вашим жилым комнатам сегодня же. Вы должны старательно изучить весь визуальный материал и выслушать речевой комментарий с помощью трансляторов. Теперь же у меня хватит времени только на описание системы в общих чертах.

Он резко развернулся и встал лицом к аудитории. Видимо, ответ на вопрос касался всех сразу.

– Большинству из вас больные-инопланетяне встречались очень редко и только поодиночке, например, в результате аварии космического корабля. Тогда вы обращались к ним в зависимости от того, с какой планеты они родом. Но я должен снова подчеркнуть: быстрая и точная идентификация поступающего в госпиталь больного имеет жизненно важное значение. Зачастую сами больные не в состоянии сообщить необходимые физиологические данные. Здесь же мы разработали четырехбуквенную систему физиологической классификации, позволяющую нам осуществлять должное жизнеобеспечение и первичное лечение.

Более детальное исследование физиологии больного проводит отделение патологии. Принцип классификации таков:

Первая буква обозначает уровень физической эволюции, на котором находится данный вид к моменту возникновения у него разума.

Вторая указывает на тип и распределение конечностей, органов чувств и физиологических отверстий.

Оставшиеся две буквы обозначают сочетание метаболизма с требованиями к питанию и воздушной среде в зависимости от гравитации и атмосферного давления родной планеты. Что, в свою очередь, указывает на показатели массы тела и наличие защитных покровов.

Креск-Сар негромко полаял и сказал:

– Обычно мне приходится напоминать нашим практикантам, что первую букву своего классификационного кода они не должны рассматривать как нечто, дающее им превосходство или, наоборот, унижающее их. Тем более, что на степень физической эволюции оказывают влияние экологические факторы, и она весьма в незначительной степени отражает умственный уровень...

Далее Креск-Сар пояснил, что те виды, первыми буквами классификационного кода которых являются А, Б и Ц, – это вододышащие существа. На большинстве планет все живое произошло из океана, и разум у таких существ развился в водной среде. Те, у кого в коде первыми были буквы от Д до Ф, являлись теплокровными кислорододышащими существами. И в эту группу входило большинство разумных рас, населяющих Федерацию. Первые буквы Г и К также обозначали кислорододышащих существ, но насекомых. Буквами М и Л обозначали крылатых существ, привыкших к невысокой силе притяжения.

Формы жизни, дышащие хлором, составляли группы, код которых начинался с букв О и П. Затем следовали более экзотичные создания и фантастические твари: радиационноядные, сверххолоднокровные, кристаллоподобные, существа, способные усилием воли менять свое физическое строение. Эти создания, правда, обладали экстрасенсорными способностями, владели телекинезом или телепортацией, вследствие чего не нуждались, например, в конечностях. Им была присвоена буква В, кодировавшая всех подобных существ, независимо от их размера, внешних очертаний и требований к окружающей среде.

– Система не идеальна, – отметил Старший врач, – и винить в этом следует недостаток воображения разработчика. К примеру, форма жизни ААЦП характеризуется растительным метаболизмом. Обычно первая буква А обозначает вододышащих существ, и в нашей шкале эволюционного кодирования самыми низшими являются рыбоподобные формы жизни. А вот те, у кого код начинается сразу с двух "А", – это подвижные, разумные овощи и прочие растения, возникшие до рыб.

А теперь, – проговорил он, снова взглянув на часы, – вам пора встретиться с некоторыми из этих загадочных, чудесных, а может быть, и ужасающих созданий. Мы стараемся как можно скорее обеспечить практикантам знакомство и начало работы с больными, а также сотрудничество с персоналом госпиталя. Независимо от того, какие должности вы занимали в медицинских учреждениях у себя на родине, здесь вы будете младшими медсестрами и медбратьями или стажерами. То есть так это будет обстоять до тех пор, покуда вы не сумеете убедить меня в том, что ваша профессиональная компетентность заслуживает более высокого ранга.

А убедить меня в этом нелегко, – добавил Креск-Сар на пути к дверям. – Прошу вас, следуйте за мной.

Следовать за Старшим врачом оказалось непросто: передвигался он с редкостной для такого маленького создания скоростью. Ча Трат еле успевала за группой практикантов, но потом она заметила, что вместе с ней отстает и худларианин – ФРОБ.

– По вполне очевидным причинам, – сообщил ей ФРОБ, когда они поравнялись, – мне всегда уступают дорогу. И если бы вы пристроились сразу за мной, вместе мы могли бы двигаться куда быстрее.

Ча Трат была так шокирована, что чуть было не утратила чувства реальности. Ей казалось, будто она попала в мир из ночных кошмаров – пугающий и прекрасный одновременно, – в мир, где вежливость исходит от ужасного зверя, способного разорвать ее на куски, особо не напрягаясь. Но даже если все это ей только снилось, следовало ответить, как подобает.

– Вы необычайно учтивы, – отозвалась Ча Трат. – Благодарю вас.

Мембрана худларианина завибрировала, но транслятор этого звука не перевел. А потом он сказал:

– Насчет питательной краски... чтобы показать, как ваши догадки близки к истине... дома нам эта краска не нужна. Там атмосфера настолько плотная и в воздухе такое количество летающих съедобных микроорганизмов, что он напоминает полужидкий суп и служит для нас источником питания. Из-за высокой скорости обмена веществ мы питаемся постоянно. Как видите, нанесенная мною краска уже почти вся впиталась, и ее нужно обновить.

Прежде, чем Ча Трат успела ответить худларианину, один из кельгиан-ДБЛФ приотстал и заявил:

– На меня только что чуть не наступил тралтан. А вы ловко устроились. И мне места хватит.

ДБЛФ пристроился поближе к Ча Трат, под защиту массивного тела худларианина.

Старательно подбирая слова, соммарадванка проговорила:

– Не хотелось бы вас обидеть, но дело в том, что я никак не могу отличить одного кельгианина от другого. Вы – та ДБЛФ, которой я восхитилась на лекции?

– Восхитилась – то самое слово! – воскликнула кельгианка, и ее шерсть разошлась от головы к хвосту концентрическими волнами. – Да ты не переживай. Если бы тут были твои сородичи, я бы вас тоже различить не смогла.

Тут худларианин резко затормозил, и Ча Трат, глядя сквозь его речевую мембрану, поняла почему. Вся группа стажеров остановилась. Креск-Сар знаками подозвал к себе мельфианина и двоих кельгиан.

– Здесь находится послеоперационная палата для выздоравливающих тралтанов, – сообщил он. – Сюда вы будете являться каждый день после лекций, пока не получите других распоряжений. Защитные костюмы вам не нужны, воздух тут для вас подходящий. От тралтанов, правда, немного припахивает, но это можно пережить. Входите, вас ждут.

Группа тронулась дальше, и по пути некоторые из стажеров уже без распоряжений Креск-Сара расходились по палатам. Ча Трат предположила, что они начали посещать лекции раньше и их уже распределили по палатам. Ушел и худларианин – ее проводник. Очень скоро от всей группы остались только ДБЛФ и она сама. Креск-Сар указал на кельгианку.

– Тут терапевтическая палата для ПВСЖ, – сказал он резко. – Вас встретят у переходной камеры и проинструктируют, как пользоваться защитной оболочкой. А потом вы...

– Но там внутри – хлородышащие твари! – запротестовала кельгианка, и ее шерсть встала дыбом. – Разве вы не можете направить меня в палату, где бы я смогла дышать воздухом? Вы что, нарочно создаете новеньким побольше трудностей? А что будет, если у меня вдруг оболочка порвется?

– Отвечаю на ваши вопросы в порядке очередности, – невозмутимо откликнулся Креск-Сар. – Нет. Вы это уже поняли. Находящиеся рядом с вами больные получат осложнения ран вследствие загрязнения атмосферы кислородом.

– А со мной что будет, тупица?

– Вам, – ответил Креск-Сар, – грозит отравление хлором. А что с вами сделает Старшая сестра, если вы в живых останетесь, об этом лучше и не думать.

Ча Трат с трудом поспевала за Старшим врачом. Они спустились на три уровня вниз, пересекли бесконечные коридоры, переполненные толпами разных тварей. Ча Трат никак не удавалось поинтересоваться, какая же практика ожидает ее. Но вот Креск-Сар остановился около громадной крышки входного люка, на которой было что-то написано на нескольких главных языках Галактической Федерации, в число которых соммарадванский, конечно, не входил. Креск-Сар ответил на тот вопрос, который не успела ему задать Ча Трат.

– Здесь находится палата для АУГЛов, – объяснил он. – Вы увидите, что больные – а все они являются уроженцами океанической планеты Чалдерскол – на вид – самые что ни на есть страшилища. Но они совершенно безвредны до тех пор, пока вы...

– Префикс "А", – поспешно прервала его Ча Трат, – означает, что они – вододышащие.

– Верно, – подтвердил нидианин. – И что тут такого? Разве есть какая-то проблема, о которой мне не рассказал О'Мара? Вы испытываете неприязнь к воде? Боитесь ее?

– Нет, – ответила Ча Трат. – Я очень люблю плавать – на поверхности. Проблема в том, что у меня нет защитной одежды.

Креск-Сар погавкал и сказал:

– Никаких проблем. На подготовку более сложного оборудования, рассчитанного на пребывание в условиях высокой гравитации, давления и повышенной температуры, нужно время, а простой водонепроницаемый костюм – оболочку, повторяющую контуры тела, изготовить очень легко. Ваш костюм ждет вас внутри.

В люк Старший врач вошел вместе с Ча Трат, пояснив, что в госпитале она новичок и он должен лично убедиться, что приготовленное для нее оборудование удобно и работает нормально. Но на выходе из переходной камеры их уже ожидало новое существо, которое тут же приняло командование на себя.

– Ча Трат, – объявило существо, – я – Старшая медсестра Гредличли, ПВСЖ. Ваша защитная оболочка состоит из двух частей. Забирайтесь в нижнюю, засовывая по одной ноге в любом порядке – как вам удобнее, а более сильными верхними конечностями придерживайте пояс. Затем теми же четырьмя конечностями натяните верхнюю половину – вначале просуньте в нее голову и четыре конечности, крепящиеся на плечах. Вам покажется, что конечностям немного тесновато, но это сделано для того, чтобы костюм сидел плотнее и обеспечил максимальную подвижность ваших пальцев. Не защелкивайте соединительный пояс, пока не убедитесь, что воздух поступает нормально. Как только вы защелкнете пояс, я покажу вам механизмы контроля скафандра, работу которых следует проверять при каждом одевании. Затем вы снимете скафандр и снова наденете. Одевание и снимание мы повторим до тех пор, пока нас не удовлетворит то, как вы это делаете. Прошу, приступайте.

Гредличли кружила около Ча Трат, давала советы и командовала. Соммарадванка трижды надела и сняла скафандр, после чего Старшая сестра про нее вроде бы забыла и заболталась с Креск-Саром. Ее членистое перепончатое тело, похожее на мерзопакостную кучку маслянистых вредоносных растений, скрывала защитная оболочка, наполненная клубами желтоватого хлорного тумана. Понять, куда направлено внимание Старшей сестры, Ча Трат не могла, поскольку не могла разглядеть ее глаз.

– Нам жутко не хватает персонала, – говорила Гредличли. – Три мои лучшие сестры присматривают за выздоравливающими после операции, а об остальных я уже не говорю. Вы голодны?

Ча Трат почувствовала, что вопрос адресован ей, но не могла решить, какой дать ответ: уклончивый отрицательный – такой, какой подобает дать правителю, либо точный, правдивый, такой, какой следует дать коллеге, целителю воинов. Поскольку подлинного статуса Гредличли Ча Трат не знала, она постаралась сделать все возможное, чтобы эти два ответа объединить.

– Я голодна, – ответила она и тем самым проверила, как работает коммуникатор скафандра. – Однако мое состояние не настолько ярко выражено, чтобы удручать мне физически.

– Отлично! – воскликнула Гредличли. – Вы у нас новичок, стажерка, и скоро поймете, что практически все для вас – начальники. Если на этой почве у вас разовьется эмоциональное напряжение, которое захочется выразить словесным протестом или гневом, постарайтесь не высказываться до тех пор, пока не окажетесь за пределами моей палаты. Как только придет кто-то, кто сможет сменить вас, вы будете ненадолго отпущены в столовую. Ну а теперь, я думаю, вы уже освоились со своим скафандром...

Креск-Сар развернулся к выходу. Подняв маленькую волосатую лапку, он сказал:

– Желаю удачи, Ча Трат.

– ...и мы отправимся на сестринский пост, – продолжала Гредличли, не обращая внимание на уходящего нидианина. – Проверьте еще разок-другой крепления скафандра и следуйте за мной.

Ча Трат оказалась в удивительно тесном помещении, одна стена которого была прозрачной. За ней трудно было различить больных и отличить их от водной растительности, придающей палате комфорт и домашний уют. Остальные три стены были заставлены шкафчиками, мониторами и оборудованием, о назначении которого соммарадванка даже не догадывалась. Потолок пестрел яркими знаками и геометрическими фигурами.

– У нас в палате работает замечательный персонал. Мы добились прекрасных показателей состояния здоровья пациентов, – сообщила Старшая сестра. – И мне бы не хотелось, чтобы вы испортили наши достижения. Вы должны помнить о том, что в случае повреждения скафандра вам надлежит быстро войти в одну из аварийных воздушных камер, обозначенных вот таким значком (она указала на один из потолочных символов), и ждать помощи. Помните, что метод искусственного дыхания «рот-в-рот» между воздуходышащими и хлородышащими не применяется. Бороться же вам придется с такими несчастьями... вернее сказать, с такими серьезными неудобствами, как загрязнение воды экскрементами пациентов, фильтрация и полная замена воды в палате такого объема – крупное хозяйственное мероприятие, мешающее нашей работе. Если придется к нему прибегнуть, о нас станут судачить все до одного в госпитале.

– Понимаю, – отозвалась Ча Трат. «И зачем только я попала в это страшное место, – гадала она, – и права ли я буду, если немедленно попрошу меня уволить?» Хотя О'Мара и Креск-Сар заранее предупредили ее, что начинать придется с самого низкого уровня, навязываемая работа никак не укладывалась в ее представления о том, что подобает делать соммарадванскому хирургу, целителю воинов. Ча Трат с самого начала боялась того, что ее может ожидать в этом госпитале. Если бы только бывшие коллеги узнали о ее работе, от нее просто-напросто все отвернулись бы. Однако здешние сотрудники вряд ли расскажут об этом ее сородичам: для них такая работа была столь привычной, что и говорить-то о ней не стоило.

– Пациенты, как правило, заранее знают о своей потребности выделить экскременты, – продолжала Греддичли, – и вызывают свободную медсестру. Если вам поступит такой вызов, то необходимое для обслуживания пациента оборудование хранится в шкафчике за дверцей, обозначенной вот так. – За желтоватой хлорной оболочкой обозначилась похожая на перистый лист рука и указала на еще один символ на потолке, а потом – на точно такой же значок, тускло светящийся в зеленом сумраке за прозрачной стеной. – Но вы не бойтесь, пациенты прекрасно сами все знают о работе оборудования и, как правило, обходятся самостоятельно. Многие из них наше устройство недолюбливают – вы скоро заметите, что чалдериане легко смущаются, – и ходячие больные не пользуются оборудованием, а забираются в помещение, помеченное специальным значком. Помещение это длинное, узкое, и там едва хватает места для одного чалдерианина. Они там со всем управляются сами. Экстракция и фильтрация экскрементов в этом случае производится автоматически, и если что-то выходит из строя, то это уже в компетенции технического персонала.

Перистый вырост вновь взметнулся внутри защитной оболочки и указал на хитросплетение значков на противоположной стене палаты.

– Если понадобится помощь в уходе за пациентом, зовите сестру Тован. Она большую часть времени занята с тяжелобольными, так что по пустякам ее не дергайте. Чуть позднее я просвещу вас относительно норм сердцебиения, давления и температуры тела у чалдериан и расскажу, где снимать эти показатели и как. Жизненно важные параметры регистрируются через определенные промежутки времени, частота измерений зависит от состояния больного. Также вам будет показано, как стерилизовать и покрывать хирургические раны – вододышащих обрабатывать в этом плане непросто, – а через несколько дней вам будет позволено делать это самостоятельно. Но первым делом вы должны познакомиться с вашими подопечными.

Вырост указал на проем в стене, который вел в палату. Все двенадцать конечностей Ча Трат словно парализовало. Пытаясь оттянуть страшное мгновение, она принялась задавать вопросы:

– А сестра Тован – она какого вида?

– АМСЛ, – ответила Старшая сестра. – Креппелианский октопоид, опытный сотрудник госпиталя, так что волноваться вам не о чем. Больные в курсе, что нам прислали новую практикантку, и ждут вас. Конфигурация вашего тела хорошо соответствует водной среде, поэтому я предлагаю вам войти в палату и начать с того, чтобы научиться там передвигаться.

– Прошу вас, у меня еще один вопрос, – промямлила Ча Трат, – АМСЛ – вододышащие. Почему же не все сотрудники, обслуживающие эту палату, – вододышащие? Разве не проще было бы, если бы тут работали чалдериане – того же вида, что пациенты?

– Еще больного в глаза не видела, а уже предлагает реорганизовать палату! – возмущенно крикнула Гредличли, выпростала второй перистый вырост и принялась размахивать двумя лапками под оболочкой. – То, что вы предложили, мы не делаем по двум причинам. Во-первых, потому, что крупных больных легче лечить маленьким медикам, и Главный Госпиталь Сектора строился с учетом этих требований. Вторая причина – конструктивная. Здесь мало места для жилых комнат и отдыха, а вы можете себе представить, сколько займет места и сколько проблем поставит размещение врачей и сестер... ну, скажем, сотни вододышащих чалдериан?

Ну, хватит, – нетерпеливо закончила Старшая сестра. – Входите в палату и ведите себя так, словно знаете, что делаете. Потом еще поговорим. Если я сейчас же не уйду на ленч, меня найдут в коридоре умирающей от голода...

Казалось, минула вечность, прежде чем Ча Трат решилась ступить в зеленую пучину палаты, после чего отважилась доплыть только до скобы, укрепленной неподалеку от входа. Грубые, угловатые контуры металла визуально были смягчены пятнами краски и закрепленной искусственной растительностью. Ча Трат проплыла вокруг островка, вне всяких сомнений устроенного для того, чтобы напоминать пациентам о родной среде обитания.

Гредличли была права: ей удалось быстро привыкнуть к передвижению в воде. Толкнувшись ногами, она погрузилась глубже, потом устремилась вверх. Вскоре Ча Трат выяснила, что, если одну-две из средних верхних конечностей держать ровно, а руки – под углом, можно довольно ловко управлять телом. Раньше ей никогда не удавалось удержаться под водой больше нескольких секунд, и теперь новые ощущения ее даже радовали. Она еще покружила над подводным островком, поплавала вдоль него вперед и назад, более внимательно рассматривая водоросли. Тут и там виднелись настоящие заросли каких-то водяных фруктов, и когда Ча Трат приближалась к ним, они загорались разноцветными огоньками – то есть, видимо, служили для освещения палаты. Однако радостям открытий не суждено было продлиться долго.

Одна из длинных темно-зеленых неподвижных теней, лежащих на дне палаты, вдруг всплыла и бесшумно направилась к практикантке. Замедлила ход, приняла чудовищную, пугающую трехмерную форму и плавно поплыла вокруг Ча Трат.

Создание напоминало гигантскую шипастую рыбу с тяжелым, острым, как нож, хвостом, устрашающе выставленными короткими плавниками и расположенными кольцами пластичными щупальцами. Щупальца торчали из ряда бойниц его природной брони. Когда чудовище двигалось, щупальца прилегали к телу, но длины их вполне хватило бы для того, чтобы протянуться дальше толстенной, обрубленной спереди головы. Страшилище приблизилось, и Ча Трат увидела единственный маленький глаз без ресниц, изучающий ее.

Вдруг голова ощерилась, раскрыв огромную розовую пещеру – пасть, уставленную рядами громадных белых зубов. Чудище подплыло еще ближе – так близко, что соммарадванке стало видно, как колеблется вода около его жабр. Страшная пасть открылась еще шире.

– Привет, сестрица, – застенчиво проговорило чудище.

Глава 5

Ча Трат не знала наверняка, кто составил график дежурств по палате АУГЛов – Старшая сестра Гредличли или серьезно поврежденный компьютер, поломку которого не заметили техники. А справиться об этом не могла, не подвергнув сомнению чей-то уровень умственных способностей. «Оно не правильное», – вот что думала Ча Трат, и не важно к кому относилось «оно» – к графику, неведомому сотруднику из техотдела или к самой Гредличли. Отработав шесть дней и две с половиной ночи, снуя словно мелкая рыбешка, выбивающаяся из сил, между громадинами-чалдерианами, соммарадванка получила два выходных. Два дня на то, чтобы заниматься всем, чем пожелает, – с учетом того, что часть ее свободного времени будет уделена занятиям.

Эта часть, по предложению занудного нидианца-преподавателя, Креск-Сара, должна была составить девяносто девять процентов.

Коридоры госпиталя теперь уже не так пугали Ча Трат, и она пыталась решить: то ли отправиться на прогулку, то ли продолжить самостоятельные занятия, когда зазвенел звонок у входной двери.

– Тарзедт? – спросила она. – Входи.

– Надеюсь, ты удивлена тем, что я к тебе заглянула, – проговорила стажерка-кельгианка, вползая в комнату, – а не тем, что это я. Уж могла бы научиться меня узнавать!

Еще Ча Трат научилась тому, что лучшим ответом при подобных выпадах было полное отсутствие ответа.

ДБЛФ остановилась перед экраном учебного компьютера и продолжала болтать:

– Это что – нижняя челюсть ЭЛНТ? Везучая ты, Ча Трат. Ты эту пакостную физиологическую классификацию усекаешь быстрее всех. А может, ты всю дорогу учишься? Не забуду, как ты блеснула, когда Креск-Сар всего только три секунды нам показывал стоп-кадр, а ты сразу догадалась, что перелом плюсны и фаланги у ФГЛИ...

– Ты права, мне повезло, – прервала ее Ча Трат. – Дело в том, что к нам в палату два дня назад приходил диагност Торннастор. Возникло небольшое недоразумение, я не слишком ловко двигалась, когда мы готовили больного к осмотру. Тралтан постарался не наступить на меня, и несколько мгновений я видела его большой палец на ноге очень близко.

– Ну а Гредличли, наверное, напрыгнула на тебя всеми этими пятью штуками – ногами своими?

– Она мне сказала... – начала было Ча Трат, но Тарзедт болтала без умолку и шерсть ее находилась в постоянном движении.

– Жалко мне тебя, – продолжала Тарзедт... – Она такая вредина – эта хлородышащая. Она же была Старшей сестрой в палате ПВСЖ, где я практиковалась, а потом ее перевели к чалдерианам. Мне порассказали про нее много чего, в том числе и про то, что они вытворили со Старшим врачом ПВСЖ на пятьдесят третьем уровне... Знать бы точно что. Мне пробовали, правда, втолковать, да только кто разберет, что такое правильное, не правильное, а то и вовсе скандальное поведение, когда речь идет о хлородышащих. Да, кое-кто в этом госпитале действительно странный.

Мгновение Ча Трат, не мигая, смотрела на серебристое тельце с тридцатью лапками, сидевшее перед экраном монитора и похожее на пушистый вопросительный знак.

– Согласна, – сказала она.

Вернувшись к ранее заданному вопросу, Тарзедт спросила:

– Так у тебя напряженка с Гредличли? Ну, то есть из-за твоей неповоротливости в тот день, когда к вам диагност наведался? Она тебя заложит Креск-Сару?

– Не знаю, – ответила Ча Трат. – После окончания вечернего обхода хирургических больных она сказала, чтобы я ей на глаза не попадалась ближайшие два дня, а я, конечно, буду этому рада не меньше ее самой. Я тебе говорила, что теперь она позволяет мне менять больным перевязки? Под ее наблюдением, конечно, да и раны почти зажившие.

– Ну, – сказала Тарзедт, – значит, беда невелика, раз она дает тебе работу. И что ты собираешься делать эти два дня? Заниматься?

– Не все время, – отвечала Ча Трат. – Мне хотелось бы походить по госпиталю, познакомиться с его планировкой, побывать там, куда позволит проникнуть мой защитный костюм. Торопливые экскурсии, которые проводит Креск-Сар, и его рассказы на лекциях не позволяют где-то задержаться и задать вопросы.

Кельгианка опустила на пол еще три-четыре пары лапок – явный признак того, что она собиралась ретироваться.

– Тогда тебе предстоит опасная жизнь, Ча Трат, – сказала она. – Что до меня, то я стараюсь знать об этой психушке как можно меньше, а иначе недолго стать здешним пациентом. Но мне говорили, что вроде бы стоит побывать на рекреационном уровне. Ты могла бы оттуда начать свою ознакомительную прогулку. Пошли?

– Ладно, – ответила Ча Трат. – По крайней мере всякие громадины там отдыхают, расслабляются, а не носятся по коридорам, словно стихийные бедствия, готовые навалиться на нас.

Чуть позже Ча Трат пришлось гадать: и как это она могла так жестоко ошибиться?

Надпись над входом гласила:

< РЕКРЕАЦИОННЫЙ УРОВЕНЬ.

ВИДЫ ДБДГ, ДБЛФ, ДБПК, ДЦНФ,

ЭГЦЛ, ЭЛНТ, ФГЛИ И ФРОБ.

ВИДЫ ГКМН И ГЛНО -

НА СВОЙ СТРАХ И РИСК.>

Для тех сотрудников, на языке которых это не было написано, содержание вывески непрерывно передавалось через транслятор.

– ДЦНФ, – отметила Тарзедт. – Гляди-ка, уже внесли твою классификацию. Наверное, это тут автоматическая процедура.

– Наверное, – согласилась Ча Трат, но обрадовалась, впервые почувствовав себя важной персоной.

После дней, проведенных в переполненных больничных коридорах, после своей крошечной каютки, поработав в тесном скафандре внутри зеленоватой пучины палаты АУГЛов, она немного испугалась того, как просторно оказалось на рекреационном уровне. Однако и простор, и открытое небо, и распахнутый горизонт, как она вскоре поняла, были скорее кажущимися, чем реальными. Испуг сменился чувством радостного удивления.

Умелое освещение и красивые пейзажи придавали рекреационному уровню иллюзию обширного пространства. В целом создавалось впечатление, будто находишься на небольшом тропическом пляже, с двух сторон замкнутом скалами и выходящем к морю. К морю, которое тянется до горизонта. Небо было синим, безоблачным, вода в заливе – темно-синей, а у берега – лазурной. Волны набегали на золотистый береговой песок.

Зрелище ничем не отличалось бы от тропического побережья Соммарадвы, если бы не красноватый оттенок искусственного солнца и незнакомая растительность, покрывавшая скалы и часть берега.

Ча Трат помнила, что еще во время первого разговора в столовой ей было сказано, что свободного места в Главном Госпитале мало и что тем, кто вместе работает, и питаться приходится вместе. А теперь выходило, что и отдыхать тоже нужно было вместе.

– Воспроизвести облака очень трудно, – принялась объяснять Тарзедт. – Поэтому, дабы не создавать впечатления искусственности, от облаков вообще отказались. Это мне рассказал один сотрудник эксплуатационного отдела. Еще он сказал – самое лучшее здесь то, что сила притяжения поддерживается на уровне, равном половине земного, а это почти что нормально для кедьгиан и соммарадванцев. Для тех, кто предпочитает активный отдых, это очень удобно, а остальные могут валяться на песочке... Осторожно!

Трое тралтанов, каждый на шести слоновьих ножищах, протопали мимо них и грузно шлепнулись в мелкую воду у берега, подняв фонтаны брызг и замутив море. Половинная сила притяжения позволяла медлительным, тяжелым ФГЛИ прыгать подобно двуногим созданиям, и они вздымали тучи песка, медленно оседавшего на побережье. Однако осели не все песчинки – из глаз Ча Трат текли слезы и она пыталась проморгаться.

– Пошли вон туда, – сказала Тарзедт. – Примостимся между ФРОБом и двумя ЭЛНТ. Эти на активных отдыхающих не смахивают.

Но Ча Трат вовсе не хотелось лежать без движения и заниматься только впитыванием искусственного солнечного света. В голове ее вертелась масса вопросов, которые она не решалась задать, боясь кого-либо серьезно обидеть. Вдобавок раньше у нее была возможность убедиться, что физическая активность позволяет снять психологический стресс – хотя бы иногда.

Соммарадванка смотрела, как набегают на песок легкие пологие волны. Но если движение волн создавалось искусственно, то у берега вода колебалась естественным порядком из-за того, что в ней плескались существа разного размера, проявлявшие в плавании различную активность. Наибольшей популярностью пользовался такой вид спорта, как прыжки в воду с трамплина, установленного на скале. Занимались этим большей частью самые тяжелые, необтекаемой формы создания. Трамплинов было несколько, и поначалу Ча Трат показалось, что установлены они чересчур высоко, но потом она вспомнила о низкой силе притяжения и немного успокоилась. Добираться до трамплинов приходилось по туннелям, прорубленным в скалах. Самый высокий трамплин был снабжен парапетом и не прогибался под тяжестью прыгунов – видимо, это было сделано для того, чтобы особо резвые ныряльщики не размозжили головы об искусственные небеса.

– Хочешь поплавать? – вдруг спросила Ча Трат. – То есть я хотела сказать – если ДФЛБ могут плавать.

– Могут, но я не буду, – ответила кельгианка, забираясь в ямку, выкопанную в песке. – От воды у меня шерсть слипнется и не сможет двигаться до конца дня. И если мне повстречается другой ДФЛБ, я с ним толком поговорить не сумею. Ложись. Расслабься.

Ча Трат сложила две задние ноги и осторожно приняла горизонтальное положение, но даже ее инопланетной подружке стало ясно, что она вовсе не расслабилась.

– Тебе что-то не дает покоя? – спросила Тарзедт, участливо пошевелив шерстью. – Кто? Креск-Сар? Гредличли? Твоя палата?

Ча Трат молчала, не зная, как ей, целительнице воинов, ответить существу, принадлежащему к иной расе, имеющему совершенно другие моральные принципы, – существу, которое, вероятно, вообще было рабом. Она решила пока относиться к кельгианке как к равной и сказала:

– Не хочу никого обидеть, только мне кажется, что невзирая на возможность приобретения большого объема знаний, на то, что мы имеем дело с множеством разных, прежде незнакомых нам существ, и используем в работе удивительные приборы, деятельность наша однообразна, унизительна, лишена личной ответственности и постоянно осуществляется под наблюдением... она... она рабская. Нам следовало бы использовать свое время более продуктивно – по крайней мере какую-то часть времени, – а не заниматься выбрасыванием экскрементов больных в канализацию.

– Так вот что тебя мучает, – понимающе проговорила Тарзедт, повернув к Ча Трат конусообразную головку. – Глубокое резаное ранение гордости.

Ча Трат на ее замечание не ответила, а та продолжала:

– На Кельгии я была сестрой-суперинтендантом и отвечала за работу сестринского персонала в восьми палатах. Там лежали, конечно, больные одного вида, но мне по крайней мере работа медсестры не в тягость. Кое-кто из нынешних практикантов, и ты в том числе, были врачами, так что я могу себе представить, как они – и ты – себя чувствуют. Но если это и рабство, то рабство временное. Ему придет конец, как только мы завершим курс обучения и удовлетворим запросам Креск-Сара. Постарайся не переживать. Здесь ты занимаешься изучением инопланетной медицины – только не обижайся – практически с нуля.

Постарайся проявить больше интереса к больному с другого, так сказать, конца вместо того, чтобы автоматически собирать его выделения, – посоветовала Тарзедт. – Поговори с пациентами, попробуй понять, что их волнует.

Ча Трат задумалась о том, как же ей втолковать кельгианке, представительнице общества, которое ей представлялось пускай и довольно развитым, но при этом совершенно неорганизованным и бесклассовым, что существуют вещи, которые должен делать соммарадванский военный хирург и которых он ни в коем случае делать не должен. Даже несмотря на то, что медицинскому братству Соммарадвы теперь вряд ли было до нее, она понимала, что в Главном Госпитале Сектора обстоятельства то и дело склоняют ее к не правильному поведению. Ча Трат действовала как ниже, так и выше своей компетенции, и это ее очень удручало.

– Я с ними разговариваю, – сказала она. – Особенно с одним пациентом, и он говорит, что ему нравится беседовать со мной. Я стараюсь никого не обделять вниманием и, наоборот, не выделять, но этот опечален сильнее других. Мне не следовало бы с ним говорить, поскольку его лечение не входит в мою обязанность. Но остальные его просто не замечают.

Шерсть Тарзедт сочувственно пошевелилась:

– Он умирает?

– Не знаю. Не думаю, – отозвалась Ча Трат. – Но он находится в палате уже очень давно. Иногда его осматривают Старшие врачи в присутствии опытных практикантов. Диагност Торннастор разговаривал с этим больным, когда последний раз приходил к нам в палату, но при этом даже не спросил, как тот себя чувствует. Я не читала его истории болезни, но уверена, что препараты, прописанные этому больному, скорее паллиативные [то есть приносящие временное облегчение.], чем лечебные. Не то чтобы его игнорировали или обижали – на него вежливо не обращают внимания. Только я выслушиваю его жалобы, поэтому он ко мне обращается при любой возможности. А мне бы с ним говорить не стоило, пока я не знаю, что с ним, и потому, что это не в моей компетенции.

Шерсть Тарзедт задвигалась еще ритмичнее, и она воскликнула:

– Чушь! Разговаривать – это в компетенции любого, а немного словесно выраженного сочувствия и поддержки твоему больному не повредит. А если он неизлечим, то воды в твоей палате должны кишмя кишеть диагностами и Старшими врачами, стремящимися доказать, что это не так. Да, тут так заведено: медики не сдаются до последнего. И потом: заботы этого больного ты можешь обдумывать, пока занимаешься менее привлекательным трудом. Или тебе не хочется с ним разговаривать?

– Нет, – отозвалась Ча Трат. – Мне очень жаль этого страдающего гиганта, и хотелось бы ему помочь. Но стоит мне задуматься о том, уж не правитель ли он, как у меня сразу пропадает охота с ним беседовать – мне это не позволено.

– Кем бы он ни был у себя на Чалдерсколе, – возразила Тарзедт, – теперь это не имеет значения. И не должно иметь, когда больного лечат. Ну какой вред вам обоим от разговоров? Если честно, то мне твои затруднения совершенно непонятны.

Ча Трат спокойно повторила:

– Это не в моей компетенции.

Шерсть Тарзедт задвигалась, выражая нетерпение.

– Все равно не понимаю. Хочешь – разговаривай, хочешь – молчи. Что хочешь – то и делай.

– Но я уже разговаривала с ним, – сказала Ча Трат. – Это меня и волнует... Что-то не так?

– И тут от него нет покоя! – проворчала Тарзедт и шерсть ее сердито вздыбилась. – Сюда идет Креск-Сар – он заметил наши стажерские повязки. Сейчас начнет приставать – почему мы не занимаемся. Неужели нигде нельзя избавиться от его вечного «У меня к вам вопрос по вашей практике»?

Старший врач отошел от двух других нидиан и мельфианина, направлявшихся к побережью, и встал рядом с Ча Трат и Тарзедт.

– У меня вопросы к вам обеим, – прозвучала неизбежная увертюра, за которой последовало неожиданное продолжение:

– Удается ли вам здесь расслабиться? Напрочь забыть о работе? О ваших Старших сестрах? Обо мне?

– Как же мы можем забыть о вас, – дерзко отозвалась Тарзедт, – когда вы тут и уже готовы спросить, почему мы тут?

Ча Трат понимала, что кельгианка по-другому отвечать не умеет, но сама решила ответить более дипломатично:

– Ответ на все четыре вопроса таков: не совсем. Мы расслабились, но говорили о проблемах, связанных с работой.

– Вот это хорошо, – похвалил Креск-Сар. – Мне бы не хотелось, чтобы вы забывали о своей работе и обо мне. Если у вас есть какие-то проблемы или вопросы, то спрашивайте.

Тарзедт зарывалась глубже в искусственный песок и намеренно игнорировала преподавателя. А он здесь, на пляже, казался Ча Трат не таким занудой, как на лекциях. Конечно, можно было бы обсудить со Старшим врачом психологические и эмоциональные проблемы, связанные с уборкой экскрементов больного-инопланетянина, но это была не та область, в которой Старший врач располагал несомненным опытом. Вероятно, следовало задать ему какой-нибудь отвлеченный вопрос. Такой, какой бы соответствовал ситуации в социальном плане, но при этом удовлетворил бы ее любопытство.

– Будучи стажерами, – начала Ча Трат, – мы вынуждены выполнять самую неприятную и не имеющую непосредственного отношения к медицине работу. В частности, работу, связанную с уборкой органических отходов. Они представляют собой малоэстетичный, но необходимый продукт жизнедеятельности, свойственный всем живым существам, поглощающим, переваривающим пищу и извергающим оставшиеся после пищеварения шлаки. Однако эти шлаки наверняка у разных видов сильно варьируют по химическому составу. Поскольку госпиталь разработан так, чтобы представлять собой по возможности замкнутую экологическую систему, как поступают со шлаками, что с ними происходит?

Похоже, у Креск-Сара перехватило дыхание. Вскоре он ответил:

– Система не совсем закрытая. Мы здесь не синтезируем все продукты питания и медикаменты. Но с радостью должен сообщить вам, что нам пока неизвестно ни одной формы жизни, которая могла бы питаться своими собственными шлаками или выделениями других существ. Что касается вашего вопроса, то я не знаю ответа, Ча Трат. До сих пор меня никто об этом не спрашивал.

Он быстро отвернулся и вернулся к своим друзьям – нидианам и мельфианину. Вскоре ЭЛНТ принялся щелкать челюстями, а лохматые ДБДГ залаяли – или засмеялись – довольно громко. Ча Трат же в своем вопросе ничего смешного не находила. Наоборот – она полагала, что тема эта весьма неприятна. Однако компания продолжала издавать непереводимые звуки, пока их не заглушил очень громкий голос, зазвучавший из динамиков линии общей связи:

– Срочный вызов! – разнеслось по пляжу и прозвучало в трансляторе Ча Трат. – Синий код, палата АУГЛ. Всем перечисленным сотрудникам доложить о себе по ближайшему коммуникатору и немедленно явиться в палату АУГЛ. Главный психолог О'Мара, Старшая сестра Гредличли, стажер Ча Трат. Синий код. Доложите о себе и немедленно явитесь в...

До конца Ча Трат не дослушала, потому что вернулся Креск-Сар и уставился на нее. Он уже не лаял и не смеялся.

– Двигайтесь! – хриплым голосом велел он. – Я отвечу на вызов и пойду с вами. Как ваш преподаватель я несу полную ответственность за ваши медицинские промахи. Поторопитесь.

По пути с рекреационного уровня Креск-Сар продолжал выговаривать:

– Синий код – это аварийная ситуация, грозящая крайней опасностью как больным, так и персоналу. Обычно в таких случаях необученных сотрудников стараются в палаты не допускать. Но вызвали вас, практикантку, а из всех специалистов – Главного психолога, О'Мару. Что же вы там натворили?

Глава 6

Ча Трат со Старшим врачом добрались до палаты АУГЛ на несколько минут раньше О'Мары и Старшей сестры Гредличли и обнаружили на сестринском посту трех дежурных сестер – двух кельгианок ДБЛФ и мельфианку ЭЛНТ: те удрали сюда из палаты.

Преподаватель внес ясность: подобное поведение, в принципе достойное осуждения, вряд ли стоит рассматривать как нарушение устава. Чалдериане впервые за все время повели себя столь антисоциально в госпитале, где накоплен богатейший опыт в области взаимоотношений пациентов и персонала.

А за прозрачной стеной в зеленоватом сумраке палаты туда-сюда медленно плавала продолговатая темная тень. Ча Трат не раз видела, что именно так ведут себя скучающие и беспокоящиеся чалдериане. На вид в палате все было нормально – только вырваны несколько кустов декоративных водорослей плавали между островками.

– А что другие пациенты? – спросил Креск-Сар. Он, будучи единственным Старшим врачом на посту, решил взять на себя руководство действиями. – Кто-нибудь ранен?

Гредличли проплыла мимо ряда мониторов и ответила:

– Они встревожены и напуганы, но им не нанесено никаких физических повреждений. Системы обеспечения их питанием и медикаментами в целости и сохранности. Им очень повезло.

– Либо больной избирателен в проявлении своей жестокости... – начал О'Мара и тут же умолк.

Длинная тень вдруг сократилась и, быстро увеличиваясь в размерах, рванулась к стеклу. Ча Трат бросились в глаза быстро работающие плавники, оттянутые назад щупальца и ряды зловещих белых зубов. Чалдерианин на полном ходу врезался пастью в стекло, отделяющее палату от сестринского поста. Стена угрожающе выгнулась, но устояла.

Ча Трат видела, что проем в стене слишком узок для чалдерианина, однако тот развернулся и просунул в проем три щупальца. Щупальца были недостаточно длинны и сильны для того, чтобы чудовище могло схватить кого-то и уволочь к себе в пасть. Но одной из сестер-кельгианок пришлось пережить несколько неприятных мгновений. Разочарованный чалдерианин развернулся и поплыл прочь, поднимая со дна оборванные водоросли.

О'Мара издал звук, не переведенный транслятором, после чего поинтересовался:

– Что это за больной и почему вызвали практикантку Ча Трат?

– Это больной, АУГЛ-Сто шестнадцать, он старожил в госпитале, – отвечала сестра-мельфианка. – Как раз перед тем, как чалдерианин начал вести себя агрессивно, он звал новую сестру, Ча Трат. Когда я сообщила больному, что соммарадванка будет несколько дней отсутствовать, АУГЛ-Сто шестнадцать прервал связь и с тех пор к нам не обращался. Хотя его транслятор на месте и работает. Вот почему, когда я включила Синий код, я вызвала в числе других и практикантку.

– Интересно, – проговорил землянин и посмотрел на Ча Трат. – Зачем ему понадобились именно вы, и с какой стати он принялся все крушить в палате, узнав, что вас долго не будет? Вы что, завязали какие-то особенные отношения с АУГЛ-Сто шестнадцатым?

Но прежде чем Ча Трат успела открыть рот, поспешно вмешался нидианин: – Может быть, отложим пока психологические тонкости, майор? Меня в первую очередь заботит безопасность больных и сотрудников. Отделение патологии передаст нам быстродействующий анестетик и дротиковое ружье, дабы мы могли утихомирить больного, а потом вы сможете...

– Дротиковое ружье! – с отвращением воскликнула одна из кельгианок, и шерсть ее встала дыбом. – Старший врач, вы забываете о том, что дротику придется преодолеть водное пространство, что значительно снизит его скорость, и как он после этого проникнет в органическую броню, которой покрыт сто шестнадцатый? Единственный способ надежно выстрелить – это попасть в мягкие ткани рта. А для этого необходимо приблизиться к больному вплотную. И что? Отправиться в пасть следом за дротиком? Я на это не пойду!

Не дав Креск-Сару ответить, Ча Трат повернулась к нему и сказала:

– Если вы досконально объясните мне все, что я должна сделать, я согласна выполнить это поручение.

– У вас не хватит навыков и опыта нет... – начал нидианин, но О'Мара не дал ему договорить – он поднял руку, призывая всех к молчанию.

– Конечно, вы согласны, – спокойно проговорил Главный психолог. – Но вот почему, Ча Трат? Вы что, на редкость храбры? Или глупы от рождения? Или чувствуете желание совершить самоубийство? А может быть, вы осознаете меру собственной ответственности и вины?

– Майор O'Mapa, – решительно вмешалась Гредличли, – сейчас не время рассуждать об ответственности и проводить углубленный анализ сложившегося положения. Что делать с больным Сто шестнадцатым? Что делать с остальными моими больными?

– Вы правы, Старшая сестра, – Отозвался O'Mapa. – Я знаю, что делать, и сделаю это по-своему – попытаюсь успокоить, вразумить Сто шестнадцатого. Я много раз с ним разговаривал – вполне достаточно для того, чтобы он мог отличить меня от других землян, если я надену легкий скафандр. Во время работы мне, вероятно, придется обращаться к Ча Трат, так что оставайтесь около коммуникатора, практикантка.

– Не нужно. Я пойду с вами, – твердо заявила Ча Трат и молча произвела серию умственных и моральных упражнений, призванных подготовить ее к безвременной кончине.

– А я, – заявил O'Mapa, – сейчас слишком занят нашим обезумевшим другом, чтобы остановить вас. Что ж, пошли.

– Но она всего лишь практикантка, O'Mapa! – запротестовал Креск-Сар. – А вас в легком скафандре чалдерианин узнает... как симпатичный кусок мяса в пластиковой обертке. Эти существа всеядны, и до недавнего времени...

– Креск-Сар, – подплывая к входу в палату, проговорил землянин, – вы пытаетесь напугать меня?

– О... ладно, – отозвался нидианин. – Но я тоже буду действовать по-своему, если ваши переговоры ничего не дадут. Старшая сестра, немедленно вызывайте бригаду санитаров в жестких скафандрах с дротиковыми ружьями и всем прочим оборудованием для иммобилизации АУГЛ, пребывающего в сознании и отказывающегося слушаться...

Преподаватель еще не закончил отдавать распоряжения, когда Ча Трат вплыла в палату следом за О'Марой.

Казалось, они нестерпимо долго висели в толще воды – молча и неподвижно, – а на них молча и неподвижно взирал больной, укрывшийся за завесой оборванных водорослей. O'Mapa сказал Ча Трат, что им не следует делать ничего такого, что Сто шестнадцатый смог бы расценить как угрозу. Они должны произвести на него впечатление беззащитных существ. Первый шаг, сказал он, за больным. Ча Трат решила, что землянин скорее всего прав, однако вся взмокла от пота. Ей стало намного жарче, чем должно было быть в воде комнатной температуры. На самом деле соммарадванка все еще не могла решиться на то, чтобы расстаться с жизнью.

От голоса Старшего врача, зазвучавшего в наушниках скафандра, Ча Трат задрожала с головы до ног.

– Бригада санитаров прибыла, – спокойно сообщил Креск-Сар. – У вас, судя по всему, все тихо. Могу я впустить их, чтобы они переправили других пациентов в помещение операционной? Там, конечно, будет тесновато, но зато они смогут продолжать лечение и провести несколько часов в спокойной обстановке. А Сто шестнадцатый будет целиком и полностью в вашем распоряжении.

– Кто-либо из больных нуждается в срочном лечении? – негромко спросил О'Мара.

– Нет. – Ча Трат ответила на вопрос раньше, чем Креск-Сар успел переадресовать его Старшей сестре. – Только плановые осмотры, регистрации жизненно важных параметров, смена перевязок и введение поддерживающих медикаментов. Ничего сверхсрочного.

– Благодарю вас, практикантка, – проговорила Гредличли тоном столь же ядовитым, как и атмосфера, которой она дышала. – Майор О'Мара, я не так давно работаю тут Старшей сестрой, но считаю, что также пользуюсь доверием больных. Мне бы хотелось присоединиться к вам.

– Мой ответ вам обеим – нет, – жестко заявил О'Мара. – Я не желаю, чтобы нашего друга встревожили или напугали бесконечные перемещения по палате. И потом, Гредличли, если ваш скафандр порвется, вы знаете, чем грозит хлородышащему существу контакт с водой. Летальным исходом. Мы, кислорододышащие, без посторонней помощи в этом случае утонем, но хотя бы не отравимся. 0-го!

Больной АУГЛ-Сто шестнадцатый по-прежнему молчал, но пришел в движение. Он понесся к О'Маре и Ча Трат, словно гигантская живая торпеда – вот только торпеды не умеют раскрывать пасти.

В страхе они поплыли в разные стороны, дабы у чалдерианина появились две цели вместо одной. Чтобы хотя бы один сумел удрать на сестринский пост, пока чалдерианин будет расправляться с другим. Но это – в самом крайнем случае, так сказал О'Мара, которому не верилось, что АУГЛ-Сто шестнадцатый, всегда такой застенчивый, мирный и безвредный, способен кого-то убить.

Тут он оказался прав.

Громадные челюсти захлопнулись как раз перед тем, как чалдерианин промчался между Ча Трат и О'Марой. Затем он изогнулся, всплыл и принялся описывать над ними круги. Водоворот подхватил психолога и практикантку, и они завертелись, словно упавшие в воронку листья. Ча Трат уже не понимала, в какой плоскости они вращаются – в горизонтальной или в вертикальной. Она понимала только одно: чудище так близко, что она чувствует движение воды всякий раз, как оно смыкает и размыкает челюсти. А это происходило беспрерывно. Такой беспомощной, напуганной она не чувствовала себя ни разу в жизни.

– Перестань дурачиться, Муромесгомон! – громко крикнула она. – Мы здесь для того, чтобы помочь тебе. Почему ты так себя ведешь?

Чалдерианин немного сбавил скорость, но продолжал кружить около Ча Трат и О'Мары. Вот он открыл пасть и сказал:

– Ты не можешь мне помочь. Ты сказала, что это не в твоей компетенции. Никто здесь не может мне помочь. Я не хочу сделать ничего дурного ни тебе, ни кому-то еще, но мне страшно. И очень больно. Порой мне хочется всех побить. Держитесь от меня подальше, или я сделаю вам больно...

Раздался приглушенный звон – это хвост чалдерианина ударил по баллонам с воздухом на скафандре Ча Трат. От удара она завертелась на месте. Землянин вытянул руку, схватил Ча Трат за конечность ближе к талии и удержал. Пациент уплыл в темный угол и оттуда смотрел на них.

– Вы не ушиблись? – спросил О'Мара, отпуская руку соммарадванки. – Скафандр цел?

– Да, – ответила Ча Трат и добавила: – Он сразу уплыл. Думаю, он ударил меня случайно.

Землянин помолчал и сказал:

– Вы назвали больного Сто шестнадцатого по имени. Мне его имя известно потому, что таковы требования госпиталя – на случай, если потребуется связаться с ближайшими родственниками. Однако я бы осмелился назвать его по имени только в исключительной ситуации, и то – с его разрешения. Вам откуда-то известно, как его зовут, и вы произнесли его имя, не задумываясь, легко – так, как произнесли бы мое, Креск-Сара или Гредличли. Ча Трат, вам не следует никогда...

– Он сам назвал мне свое имя, – прервала его Ча Трат. – Мы сказали друг другу, как нас зовут, когда обсуждали мои заключения о неадекватности лечения, назначенного больному.

– Вы обсуждали... – ошарашенно произнес О'Мара, издал нечленораздельный звук и проговорил:

– Перескажите мне в точности все, что вы ему говорили.

Ча Трат растерялась. АУГЛ покинул темный угол и снова направился к ним, но на сей раз медленно. Он доплыл до середины палаты и замер на месте, не шевеля ни хвостом, ни плавниками, а щупальца расправил наподобие круглого веера. АУГЛ смотрел на Ча Трат и О'Мару и, судя по всему, прислушивался к каждому сказанному ими слову.

– А вообще-то не надо, лучше помолчите. Сначала я расскажу вам все, что мне известно об этом больном. А уж потом вы, если сможете, постарайтесь поведать мне то, чего я о нем не знаю. Мы избежим повторов и сэкономим время. Не знаю, долго ли АУГЛ позволит нам переговариваться. Сомневаюсь, что времени у нас много, поэтому говорить мне нужно быстро...

И О'Мара рассказал следующее: больной АУГЛ-Сто шестнадцатый находился в госпитале давно – дольше многих сотрудников. Клиническая картина его заболевания была и оставалась неясной. Его осматривали лучшие диагносты госпиталя и обнаруживали в определенных участках тела области напряжения. Это частично объясняло страдания больного, почти целиком покрытого панцирной чешуей, от природы ленивого, обжору и имеющего склонность к полноте. Диагносты единогласно решили, что больной страдает ипохондрией и что он неизлечим.

Состояние чалдерианина ухудшалось только тогда, когда с ним заводили разговоры о возвращении домой. Таким образом госпиталь приобрел в его лице постоянного пациента, против чего сам АУГЛ не возражал. Его осматривали как штатные, так и приглашенные медики и психологи, а также интерны и медсестры всех физиологических типов, какие только числились в штате. Его изучали, зондировали и немилосердно исследовали практиканты с разнообразными понятиями об этике. Больной наслаждался каждой минутой обследований. Словом, положение дел устраивало и преподавательский состав, и самого чалдерианина.

– Теперь с ним никто не говорит о возвращении домой, – закончил рассказ О'Мара. – А вы обсуждали это?

– Да, – не стала лукавить Ча Трат. О'Мара издал очередной непереводимый звук, и она быстро проговорила: – Ведь именно поэтому сестры не обращали на больного внимания, занимаясь лечением других пациентов. Следовательно, мой диагноз верен: он страдает не имеющим точного названия недугом правителей, и...

– Слушайте и помалкивайте, – рявкнул О'Мара. Пациент вроде бы подплыл чуть ближе. – Сотрудники моего отделения пытались докопаться до причин ипохондрии Сто шестнадцатого, но лично меня к решению его проблем не привлекали, потому они и остались нерешенными. По-моему, это звучит как оправдание, да так оно и есть. Но вы должны уразуметь, что Главный Госпиталь Сектора не может быть психиатрической клиникой. И никогда ею не будет! Как вы представляете себе подобное местечко, где были бы собраны больные разных видов, от одного взгляда на которых у здоровых существ начинаются ночные кошмары? И чтобы эти пациенты были здоровы физически, но тронулись умом? Как вы представляете себе проблемы их лечения и содержания? Здоровая психика персонала всегда под вопросом, даже при наличии только спокойных больных. Поэтому такой безвредный беспокойный больной, как Сто шестнадцатый, – это уже большая обуза. Как только у страдающего физическим заболеванием пациента появляются признаки психической неустойчивости, за ним устанавливается тщательное наблюдение, в случае необходимости его изолируют и, как только позволяет его общее состояние, эвакуируют на родину.

– Понимаю, – сказала Ча Трат. – Предложенные объяснения оправдывают вас.

Лицо землянина покраснело. Немного помолчав, он проговорил:

– Слушайте внимательно, Ча Трат, это очень важно. Чалдериане – один из немногих разумных видов, пользующихся личными именами только тогда, когда общаются между собой супруги, ближайшие родственники или закадычные друзья. Тем не менее Сто шестнадцатый назвал свое имя вам, представительнице иного вида, малознакомому существу. А вы произнесли его имя вслух. Вы сделали это по неведению? Осознаете ли вы, что имевший место обмен именами означает следующее: что бы вы ни сказали ему, что бы ни пообещали – это равноценно клятве, данной перед самой высокой физической и метафизической властью, какую только можно себе вообразить?

Вы понимаете, как это серьезно? – продолжал О'Мара взволнованно. – Почему он назвал вам свое имя? Что конкретно было сказано вами друг другу?

Сразу ответить Ча Трат не сумела, поскольку больной подплыл совсем близко – так близко, что стали четко видны все шесть рядов зубов в его пасти. Какая-то отвлекшаяся часть сознания Ча Трат ни с того ни с сего принялась обдумывать, какой эволюционный посыл побудил зубы в трех дальних рядах вырасти длиннее, чем в трех передних. Но чалдерианин захлопнул пасть с жутким стуком, который приглушила вода. И тогда менее отвлеченная часть сознания Ча Трат задумалась о том, каков был бы этот звук, если бы между зубами АУГЛа оказались ее конечность или туловище.

– Вы что, уснули? – окликнул ее О'Мара.

– Нет, – ответила она, удивившись тому, как разумное существо могло задать такой дурацкий вопрос. – Мы разговаривали потому, что ему было одиноко и тоскливо. Другие сестры были заняты с послеоперационными больными, а я – нет. Я рассказывала ему о Соммарадве, о том, как и почему попала сюда, о том, что бы я могла сделать, если бы стала штатным сотрудником госпиталя. Сто шестнадцатый говорил мне, что я смелая и способная, а не такая больная, старая и пугливая, как он сам.

Много раз он говорил о том, что мечтает поплавать на воле в теплых волнах океана на Чалдерсколе, – продолжала Ча Трат, – а не здесь, в этом обеззараженном аквариуме с синтетическими несъедобными водорослями. Сто шестнадцатый мог бы поговорить о родине с другими пациентами АУГЛ, но они после операций большую часть времени пребывали под действием седативных препаратов. Больной говорил о том, что медики к нему относятся доброжелательно и изредка, когда у них есть время, разговаривают с ним. Еще он говорил, что ему никогда не убежать из госпиталя, что он слишком стар, боязлив и болен.

– Убежать? – переспросил O'Mapa. – Ну, если наш больной-хроник стал относиться к госпиталю, как к тюрьме, то с точки зрения психологии это просто отличный симптом. Ну, продолжайте. А вы что ему рассказывали?

– Мы беседовали на общие темы, – отвечала Ча Трат. – О родных планетах, о работе, о прошлом, друзьях, семьях, о точках зрения на...

– Да, да, – нетерпеливо прервал ее землянин, поглядывая на Сто шестнадцатого, который подплыл еще ближе. – Болтовня меня не интересует. Что вы ему сказали такое, что могло бы спровоцировать сегодняшний взрыв?

Стараясь подбирать слова так, чтобы они описали ситуацию как можно точнее и короче, Ча Трат ответила:

– Больной рассказал мне об аварии в космосе, о полученных ранениях, из-за которых попал сюда, о тех эпизодических, нерегулярных приступах боли, из-за которых находится здесь, и о том, как он глубоко опечален своим существованием в целом.

Я не знала в точности его статуса на Чалдерсколе, – продолжала Ча Трат, – однако исходя из того, что он говорил о своей работе, я заключила, что Сто шестнадцатый – знатный воин, если не правитель. К этому времени мы уже обменялись именами, поэтому я решила сказать больному, что назначенный ему курс лечения скорее паллиативный, нежели терапевтический. Его лечат не от того, чем он страдает. Я сказала, что этот недуг мне неведом и что, хотя я сама лечить его некомпетентна, на Соммарадве есть чародеи, которые умеют это делать. Несколько раз я высказывала предположение о том, что больной, вероятно, залежался в госпитале и стал бы счастливее, если бы вернулся домой.

А больной находился очень близко. Его массивные челюсти были сомкнуты, но двигались, будто что-то пережевывали, – пациент явно скрипел зубами. К движению челюстей присоединялся пискляво-булькающий стон – и пугающий, и жалкий...

– Продолжайте, – сказал O'Mapa, – но говорите осмотрительно.

– Мне осталось рассказать немногое. Во время нашей последней встречи я сказала больному, что у меня выходные и два дня меня не будет. А он хотел разговаривать только о чародеях. Хотел узнать, смогли бы они излечить его не только от болей, но и от страхов. Он просил меня, как друга, помочь ему или послать за кем-нибудь из соммарадванских братьев, кто смог бы вылечить его. Я ответила, что знаю некоторые заклинания из тех, которыми пользуются чародеи, однако не настолько хорошо, чтобы отважиться лечить ими. А моего статуса и авторитета недостаточно для того, чтобы пригласить в госпиталь чародея.

– Какова была его реакция? – спросил О'Мара.

– Никакая. Потом он вообще со мной не разговаривал.

АУГЛ широко раскрыл зубастую пасть, однако с места не тронулся и заявил:

– Ты была не такая, как другие, которые ничего не делали и ничего не обещали. Ты дала мне надежду излечения с помощью ваших чародеев, а потом отняла ее. Ты причинила мне сильную боль. Уходи, Ча Трат. Ради тебя же прошу, уходи.

Челюсти с треском захлопнулись, и АУГЛ, описав круг над Ча Трат и О'Марой, уплыл в угол палаты. Чем он там занимался, они не видели, но, судя по голосам, доносившимся с сестринского поста, намеревался нанести палате серьезные повреждения.

– Мои пациенты! – вопила Старшая сестра Гредличли. – Мои новые схемы лечения, мои кабинеты!..

– Судя по тому, что показывают мониторы, – прервал ее Креск-Сар, – больные пока в полном порядке. А сейчас я впущу в палату бригаду санитаров, чтобы они успокоили Сто шестнадцатого. Это будет непросто. А вы выходите, да побыстрее.

– Нет, подождите, – возразил О'Мара. – Мы попробуем еще поговорить с больным. Он неагрессивен, и не думаю, что нам грозит опасность. – Обратившись к Ча Трат, он добавил:

– Но каждый когда-то ошибается впервые.

Почему-то в сознании Ча Трат возникла картинка из детства. Она увидела маленькую разноцветную рыбку – свою любимицу, отчаянно кружащую, бьющую хвостом и тыкающуюся в стекло аквариума. Так же, как здесь, за стенками аквариума находилась среда, попав в которую, она задохнулась бы и погибла. Но та маленькая рыбка, так же как эта громадина, не думала об этом.

– Сообщив вам свое имя, – спокойно, но торопливо проговорил О'Мара, – Сто шестнадцатый тем самым заключил между вами договор о взаимопомощи, как с супругом или членом семейства. И как только вы упомянули о возможности его излечения с помощью соммарадванских чародеев, не задумываясь о том, эффективно ли подобное лечение для существ иного вида, вы должны были предоставить больному чародея, чего бы вам это ни стоило.

Послышались скрежет раздираемого металла и жалобные голоса других АУГЛов, приглушенные зеленоватой водой. Гредличли что-то нервно выкрикивала. О'Мара, не обращая внимания на это, продолжал:

– Вы должны продолжать верить в это, Ча Трат, хотя ваши чародеи и не смогут помочь Сто шестнадцатому лучше нас. Я понимаю, что вы не в силах вызвать сюда кого-то из чародеев. Но если бы вас поддержал Главный Госпиталь Сектора и Корпус Мониторов...

– Они бы сюда не поехали, – прервала его Ча Трат. – Чародеи известны неустойчивостью характера, но они не тупицы... Он возвращается!

На сей раз Сто шестнадцатый плыл к ним медленнее и как-то более целеустремленно. Но все-таки достаточно быстро для того, чтобы не дать возможность практикантке и психологу снова расплыться в разные стороны. Бригада санитаров с анестезирующими дротиками при всем желании не смогла бы поспеть вовремя на помощь смельчакам. В операционной, куда эвакуировали больных, и на сестринском посту стало тихо. АУГЛ приближался, и Ча Трат увидела, что глаза его блестят свирепо, безумно. Чалдерианин медленно, но верно раскрывал пасть.

– Назови его по имени, черт подери! – крикнул О'Мара.

– My... Муромесгомон, – промямлила Ча Трат. – Мой... мой друг, мы здесь для того, чтобы помочь тебе.

Свирепость в глазах чалдерианина чуть утихла, в них появилась боль. Его пасть медленно закрылась и открылась вновь. АУГЛ проговорил:

– Друг, ты подвергаешься великой опасности. Ты произнесла мое имя и сказала, что госпиталь не может вылечить меня всеми своими лекарствами и приборами. Да больше и не пытается сделать это! А ты не поможешь мне, хотя и считаешь мое излечение возможным. На твоем месте я бы так не поступил. Ты неверный друг, бесчестный, я в тебе разочарован. Я зол на тебя. Уходи скорее, спасай свою жизнь. Мне нельзя помочь.

– Нет! – яростно крикнула Ча Трат. Пасть чудовища открылась шире, в глазах его снова появился маниакальный блеск. Ча Трат поняла: если АУГЛ нападет, первой его жертвой будет она, и в отчаянии продолжала:

– Верно, я не могу помочь тебе. Твоей болезни не помогут травы знахаря и скальпель хирурга, потому что это недуг правителя, и тут нужны заклинания чародея. Вероятно, соммарадванский чародей мог бы вылечить тебя, но, поскольку ты не соммарадванин, полной уверенности в этом нет. Но здесь находится землянин, О'Мара, чародей с большим опытом излечения правителей разных рас. Мне бы следовало сразу обратиться к нему, но поскольку я – практикантка, и не знала, имею ли на это право, я хотела встретиться с ним по другому поводу и между делом повести разговор о твоих пробле...

АУГЛ захлопнул пасть, но так задвигал челюстями, что сомнений не оставалось: он либо злился, либо нервничал. Ча Трат поспешно продолжала:

– Я слыхала: в госпитале многие говорят о великом чародейском даре О'Мары...

– Я Главный психолог, черт возьми! – вмешался O'Mapa. – А никакой не чародей! Давайте не будем лукавить и не станем давать обещаний, которых не в силах сдержать!

– Вы не психолог! – возмутилась Ча Трат. Она так рассердилась на этого землянина, не желающего понимать очевидных вещей, что на миг почти забыла об угрозе, которую являл собой Сто шестнадцатый. Уже не первый раз она задумалась о том странном, безымянном недуге правителей, который заставляет существ с таким высоким интеллектом порой вести себя подобно законченным тупицам. Соммарадванка немного уняла пыл и продолжала:

– У меня на родине психолог – это такой работник; он не знахарь и не хирург. Он не строит из себя ученого, измеряя импульсы мозга и наблюдая изменения в организме после физического или умственного стресса. Психолог пытается применять невнятные законы в сфере проклятий, ночных кошмаров и сдвига реальности. Он пробует превратить в науку то, что во все времена было искусством. Искусством, которым владеют чародеи!

Пока Ча Трат говорила, пациент и O'Mapa не спускали с нее глаз. Взгляд больного остался прежним, a O'Mapa покраснел еще сильнее.

– Чародей может воспользоваться инструментами и таблицами психолога, – продолжала Ча Трат, – а может отказаться от них и произнести заклинания, воздействующие на сложные, нематериальные структуры мозга. Чародей пользуется словами и молчанием, тонким наблюдением и интуицией для того, чтобы сравнивать больную, внутреннюю реальность пациента с реальностью внешнего мира и постепенно выравнивать их. Вот различие между психологом и чародеем.

Лицо землянина сохраняло неестественно темный оттенок. Голосом, в котором соединились спокойствие и язвительность, он произнес:

– Спасибо, что просветили меня.

Ча Трат вежливо отозвалась:

– За то, что положено делать, благодарить не следует. Прошу вас, позвольте мне остаться здесь и посмотреть. До сих пор я ни разу не видела чародея за работой.

– А что, – неожиданно вопросил АУГЛ, – мне сделает чародей?

– Ничего, – к удивлению Ча Трат, ответил O'Mapa. – Ничего не сделаю...

Даже на Соммарадве чародеи отличались тем, что умели удивлять, вели себя непредсказуемо и произносили слова, которые поначалу казались ненужными или глупыми. Ча Трат часто перечитывала все те немногие книги по чародейству, какие ей были доступны как хирургу, целительнице воинов. Поэтому она взяла себя в руки и с величайшим волнением принялась смотреть и слушать, как землянский чародей «ничего не делает».

Заклинание было начато весьма изощренно: в очень тонкой манере чародей описал прибытие АУГЛа-Сто шестнадцатого, командира космического корабля, единственного, кто уцелел после аварии, в госпиталь. Космические суда вододышащих существ, а в особенности те, что конструировали гигантские обитатели Чалдерскола, отличались хрупкостью и ненадежностью, поэтому никто не винил Сто шестнадцатого в аварии – ни офицеры Корпуса Мониторов, которые провели расследование причин случившегося, ни чалдерсколские власти – никто, кроме него самого. Такой вывод был сделан, когда раны больного затянулись, а он продолжал испытывать психосоматические страдания, усиливавшиеся, как только затрагивался вопрос о его возвращении домой.

Много раз больному пытались доказать, что он не прав, казня себя за воображаемое преступление и тем самым отрезая себе путь на родину. Однако все эти попытки успеха не принесли. Больше всего чалдериане ценят свою честь, и более высокого суда для них не существует.

АУГЛ-Сто шестнадцатый был чувствительным, разумным существом, некогда – высококвалифицированным специалистом в своей области, и в целом стал сговорчивым и послушным пациентом. Но как только его пытались склонить к возвращению домой, так он тут же начинал противиться любому влиянию. С таким же успехом можно было пытаться изменить орбиту главной планеты.

Вот так Главный Госпиталь Сектора приобрел хронического больного – представителя вида АУГЛ, пребывающего в полном здравии и представляющего собой, пусть и неофициальный, но тем не менее вызов возглавляемому О'Марой отделению психологии. Этот пациент только в госпитале не чувствовал боли и был относительно счастлив.

Ча Трат была приятно удивлена тем, что землянин, оказывается, так много знает о больном, и продолжала восторженно слушать. А заклинание между тем перешло в позитивную фазу.

– Теперь, – продолжал O'Mapa, – произошли значительные перемены. После разговоров с выздоравливающими больными у вас развилась сильная тоска по родине. Ваш гнев, вызванный тем, что медицинский персонал вами пренебрегает, усиливался, поскольку подсознательно вы и сами начали подозревать, что давно здоровы и в их помощи не нуждаетесь. А потом произошло непредусмотренное, но для вас удачное вмешательство Ча Трат, практикантки, которая подтвердила ваши подозрения о том, что к вам относятся не как к рядовому больному.

С упомянутой практиканткой у вас много общего, – продолжал землянин. – У вас обоих есть причины – как реальные, так и воображаемые – не желать возвращаться на родину. На Соммарадве, как и на Чалдерсколе, высоко ценится собственное достоинство и честь. Однако практикантка оказалась полной невеждой в вопросе традиций других рас. Когда вы совершили беспрецедентный поступок – назвали ей свое имя, то в ее поведении ничего не изменилось, она отнеслась к этому как к должному, тем самым глубоко оскорбив вас. Понятно, что вы прибегли к афессии, но из-за ограничений, свойственных вашему характеру, вы перенесли свою злость на неодушевленные предметы.

Однако, – сказал O'Mapa, – одно то, что вы назвали ваше имя этой милой и непросвещенной соммарадванке, с которой познакомились всего несколько дней назад, явно говорит о том, до какой степени вам нужна чья-то помощь, чтобы покинуть госпиталь. Вы действительно хотите домой?

АУГЛ-Сто шестнадцатый отозвался визгливо-булькающим звуком, который транслятор не перевел. Он не сводил глаз с землянина, и мышцы около его плотно сомкнутых челюстей обмякли.

– Глупый вопрос, – сказал O'Mapa. – Конечно, вы хотите домой. Беда в том, что вы боитесь, и потому все еще пребываете здесь. Очевидная дилемма. Но давайте попробуем разрешить ее следующим образом: я заявляю вам, что вы снова – самый обычный пациент госпиталя, обязанный выполнять больничный режим и мои медицинские предписания, и до тех пор, пока я не заключу, что вы здоровы, вы домой не отправитесь...

«Замечательно, – мысленно восхитилась Ча Трат. – Внешне ситуация как бы не изменилась – в госпитале остается постоянный пациент, но с этой минуты постоянство его нахождения в больничных стенах ставится под сомнение. Больной полностью осознает свое положение и имеет выбор – оставаться в госпитале или покинуть его. Вдобавок точная дата выписки не оговаривается, чтобы избавить пациента от естественного страха при мысли об отъезде. Но теперь и самого больного пребывание в госпитале не слишком удовлетворяет. Землянский чародей даже сумел немного видоизменить его внутреннюю реальность, мягко подчеркнув реабилитационные аспекты лечения».

O'Mapa пообещал АУГЛу, что ему будут переданы все материалы, собранные Корпусом Мониторов, касательно перемен, происшедших на Чалдерсколе в его отсутствие. Эти сведения, сказал он, будут полезны пациенту, если он примет решение вернуться на родину, и, кроме того, пообещал лично часто навещать Сто шестнадцатого или присылать к нему своих сотрудников.

«О да, – думала Ча Трат, слушая O'Mapy, – этот землянский чародей воистину велик».

Бригада санитаров с ружьями, стреляющими анестезирующими дротиками, давно ушла с сестринского поста, а это означало, что Креск-Сар и Гредличли, видимо, решили, что АУГЛ-Сто шестнадцатый более не опасен. Глядя на пассивного, успокоившегося пациента, Ча Трат не могла с ними не согласиться.

– ..И теперь вы должны понять, – тем временем говорил землянин, – что, если захотите уехать и сможете убедить меня в том, что способны адаптироваться к жизни на родине, я вас выпишу с превеликим удовольствием. Вы в госпитале так давно, что у многих наших сотрудников отношение к вам из чисто профессионального стало личным. Но самое лучшее, что госпиталь способен сделать для того, к кому здесь относятся по-дружески, – это как можно скорее вылечить его и отправить домой. Понятно? – закончил свою речь вопросом О'Мара.

А АУГЛ-Сто шестнадцатый впервые с тех пор, как землянин начал с ним разговаривать, перевел внимание на Ча Трат. Он смущенно проговорил:

– Пожалуй, я чувствую себя намного лучше, но все-таки меня пугает все то, что мне предстоит сделать. Это было заклинание? О'Мара – хороший чародей?

Стараясь сдержать переполнявшие ее чувства, Ча Трат ответила:

– Это – начало очень хорошего заклинания. Говорят, что истинно великий чародей заставляет своего пациента много трудиться.

О'Мара уже в который раз произнес нечто непереводимое и дал знак Гредличли, что она спокойно может отпустить медсестер к остальным пациентам. А когда практикантка и психолог собрались покинуть палату, АУГЛ-Сто шестнадцатый, опять ставший дружелюбным и застенчивым, обратился к О'Маре.

– О'Мара, – торжественно проговорил он, – ты можешь звать меня по имени.

Они вышли из переходной камеры. На сестринском посту все уже подняли лицевые стекла шлемов, кроме Гредличли, которая сердито проворчала:

– Видеть больше не желаю эту выскочку, эту... ситзачи. Пусть она держится от меня подальше! Я понимаю: Сто шестнадцатый поправится и покинет нас, это меня радует. Но вы только посмотрите, что тут творится! Все поломано! Я отказываюсь принимать эту практикантку у себя в палате. Решение окончательное!

Некоторое время О'Мара молча смотрел на хлородышащую Старшую сестру. Затем спокойным, лишенным эмоций тоном правителя сказал:

– Безусловно, это ваше право, но Ча Трат будет позволено или одной, или вместе со мной навещать больного так часто, как этого потребует он или я. Не думаю, что лечение Сто шестнадцатого затянется. Мы благодарны вам за помощь, Старшая сестра. Я не сомневаюсь, что вам не терпится вернуться к исполнению ваших прямых обязанностей.

Когда Гредличли ушла, Ча Трат сказала:

– У меня до сих пор не было возможности высказаться, и я не уверена в том, как будут восприняты мои слова. На Соммарадве никого не удивляет хорошая работа чародея высокого уровня. Поэтому похвала со стороны нижестоящего персонала считается ненужной и даже оскорбительной. Но в данном случае...

О'Мара поднял руку. Ча Трат умолкла, а психолог сказал:

– Что бы вы сейчас ни наговорили – будь то комплименты в мой адрес или наоборот, – это не будет иметь никакого отношения к вашему будущему, так что лучше помолчите.

Произошла большая неприятность, Ча Трат, – продолжал он угрюмо. – Скоро весь госпиталь узнает обо всем, что тут случилось. Вы должны понять, что для Старшей сестры ее палата – это ее царство, сестры – ее подданные. Возмутителей спокойствия, включая практикантов, проявляющих излишнюю инициативу, отправляют в ссылку, что на практике означает домой или в другую больницу. И я буду очень удивлен, если теперь отыщется хоть одна Старшая сестра, которая захочет взять вас на практику в свою палату.

Землянин сделал паузу, дабы соммарадванка уяснила смысл сказанного, и продолжал:

– У вас два варианта. Отправиться домой или согласиться на работу, не имеющую отношения к медицине, – рабскую работу в рядах обслуживающего персонала.

К своему удивлению, соммарадванка уловила в его тоне сочувствующие нотки.

– Вы были такой старательной, я возлагал на вас такие надежды, Ча Трат, – вмешался в разговор Креск-Сар. – Но даже если вам придется занять такую должность, вы все равно сумеете навещать Сто шестнадцатого и разговаривать с ним, посещать мои лекции, а в свободное время смотреть передачи по учебным каналам. Но без практики в палатах можете даже не надеяться на повышение.

И если вы не уволитесь, – добавил Старший врач, – вы очень скоро получите ответ на тот вопрос, что задавали мне утром на рекреационном уровне.

Ча Трат очень хорошо помнила свой вопрос и то оживление, какое он вызвал у приятелей преподавателя. Еще она не могла забыть тот стыд, который испытала, узнав о своих новых обязанностях. Тогда она подумала, что ничего более унизительного военному хирургу предложить не могут, но ошиблась.

– По сей день мне неведомы законы этого госпиталя, – отвечала она, – но я понимаю, что каким-то образом их нарушила и, следовательно, должна понести наказание. Я не ищу легких путей.

О'Мара вздохнул и сказал:

– Вы сами приняли решение.

И, прежде чем она успела открыть рот, снова вмешался Старший врач.

– Перевод Ча Трат в санитарки – это преступление! – воскликнул он. – Она самая способная практикантка в классе. Надо дождаться, когда отбушует Гредличли или когда другая сплетня заставит забыть сегодняшнее недоразумение. Вы же можете подыскать палату, куда бы Ча Трат взяли с испытательным сроком, и...

– Хватит, – с явным раздражением прервал его О'Мара. – Я не привык менять свои решения. Я устал, проголодался, и мне тоже порядком надоела ваша практикантка. Но такая палата есть, – смилостивился он. – Гериатрическая для ФРОБ. Там хронически не хватает персонала. Возможно, положение у них достаточно отчаянное для того, чтобы они согласились принять Ча Трат. Это, правда, не та палата, куда бы я направил практикантку не того вида, что сами больные, но я поговорю с диагностом Конвеем при первой же возможности.

А теперь уходите, – сердито закончил он, – иначе я произнесу заклинание, и вы оба окажетесь в ядре ближайшего белого карлика.

По дороге в столовую Креск-Сар просветил Ча Трат:

– Это очень тяжелая палата, и работа там еще труднее, чем санитарская. Но там больным можно говорить все, что вздумается, и никто не станет возражать. Там у вас неприятностей не будет, что бы ни случилось.

Слова нидианина были на слух хорошими и вселяли уверенность, и все же в его голосе Ча Трат уловила сомнение.

Глава 7

Ей дали еще два выходных. Но было ли то вознаграждением за помощь в инциденте с АУГЛ-Сто шестнадцатым, или О'Мара просто долго договаривался, чтобы Ча Трат взяли в гериатрическую палату для ФРОБов, этого она не знала. А Креск-Сар не говорил. Соммарадванка трижды наведывалась в палату к Сто шестнадцатому и подолгу задерживалась у него. Но принимали ее там так холодно, что удивительно, как не замерзала вода. Ни на рекреационный уровень, ни по коридорам Ча Трат больше ходить не отваживалась. Она решила, что если будет торчать у себя в каюте и смотреть учебные передачи, то меньше шансов угодить в беду.

Тарзедт объявила ее законченной сумасшедшей и поразилась, как это О'Мара сразу не поставил ей такого диагноза.

Через два дня соммарадванке было велено явиться в гериатрическую палату для ФРОБов к началу утреннего дежурства и представиться Старшей сестре ДБЛФ. Креск-Сар сказал, что на этот раз ему нет нужды идти с ней и присутствовать при их знакомстве, так как Старшая сестра Сегрот, как, впрочем, и все остальные сотрудники госпиталя, уже о Ча Трат слышала. Наверное, именно поэтому, когда соммарадванка явилась точно в указанное время. Старшая сестра ей и рта не дала раскрыть.

– Палата у нас хирургическая, – резко проговорила Сегрот и обвела лапкой ряды мониторов, занимающие три стены сестринского поста. – Здесь находятся семьдесят пациентов-худлариан, которых обслуживают тридцать две медсестры, включая вас. Все медсестры – теплокровные кислорододышащие разных видов. Так что вам не потребуется никакая защитная одежда – только компенсатор гравитации и носовые фильтры. ФРОБы делятся на до– и послеоперационных больных и отделены друг от друга свето– и звуконепроницаемой перегородкой. До тек пор, пока вы тут не освоитесь, вам не следует не только заниматься послеоперационными больными, но даже близко к ним подходить.

Не дав Ча Трат сказать, что она все понимает, кельгианка продолжала:

– Сейчас у нас на практике ФРОБ, ваш сокурсник. Уверена, он будет рад ответить на все вопросы, которые вы стесняетесь задать мне.

Серебристый мех на боках Сегрот сморщился в волну неправильной формы, что, как знала Ча Трат из наблюдений за Тарзедт, означало гнев и нетерпение.

– Судя по тому, что я слышала о вас, сестра, вы, наверное, уже много чего знаете о худларианах и рветесь в бой. Не вздумайте даже! Здесь осуществляется особый проект диагноста Конвея, мы разрабатываем новые хирургические методики, так что ваши знания так или иначе устарели. За исключением тех случаев, когда О'Мара будет вызывать вас к АУГЛ-Сто шестнадцатому, вы не будете делать ровным счетом ничего – только смотреть, слушать и время от времени выполнять несложные поручения под наблюдением более опытных сестер или в моем присутствии.

Мне не хотелось бы разочаровываться в вас, – закончила инструктаж Сегрот, – и надеюсь, вы не отметите свой первый день работы в палате чудом исцеления.

Отыскать сокурсника – ФРОБа среди других дежурящих сестер и братьев оказалось проще простого: они были либо кельгианами и кельгианками ДБЛФ, либо мельфианами ЭЛНТ. Еще легче оказалось отличить знакомого от ФРОБов-пациентов. Ча Трат с трудом верила собственным глазам – настолько разительным оказалось отличие зрелого худларианина от своих престарелых сородичей.

Она подошла поближе к сокурснику, и речевая мембрана того слегка завибрировала.

– Вижу, – проговорил он, – ты выжила после первого знакомства с Сегрот. Не стоит переживать: кельгиане, наделенные властью, еще менее обходительны, чем те, кто ее лишен. Если станешь делать все в точности так, как она скажет, проблем не будет. А я рад, что в палате появилось дружеское, знакомое лицо.

«Странное высказывание, – подумала Ча Трат, – ведь у самих худлариан вообще нет никаких лиц». Однако соммарадванка чувствовала, что сокурсник всеми силами старается подбодрить ее, и была ему за это благодарна. Правда, она не понимала, почему худларианин не назвал ее по имени. Может быть, между худларианами и чалдерианами было еще что-то общее, помимо колоссальных размеров и физической силы? Ча Трат решила, что до тех пор, пока она не уверится, что можно называть друг друга по имени, не рискуя обидеть, следует к сотрудникам обращаться «сестра» или «эй, ты!».

– Я сейчас разбрызгиваю питательную смесь и подтираю пятна, – сообщил худларианин-практикант. – Хочешь – возьми резервуар со смесью и пойдем со мной. Сможешь познакомиться с некоторыми пациентами. – Не дожидаясь ответа, он продолжал:

– Вот с этим разговаривать нельзя: его речевая мембрана заклеена, чтобы производимые им звуки не тревожили других больных и сотрудников. Очень жаль, что он не может адекватно реагировать на назначенные ему обезболивающие, но, так или иначе, разговаривает он бессвязно.

Ча Трат сразу поняла, что этот худларианин серьезно болен. Шесть его могучих щупалец, поддерживающих туловище здоровых ФРОБов в вертикальном положении, безжизненно свисали за края подвесной люльки, напоминая подгнившие стволы деревьев. Плотные мозолистые наросты-костяшки, на которые худлариане опирались при ходьбе, подгибая фаланги пальцев, побледнели, усохли и растрескались. А сами пальцы, обычно столь крепкие и точные в движениях, непрерывно дергались, словно их сводили судороги.

На спине и боках больного запеклись пятна питательной смеси, которую следовало смыть, прежде чем обрызгать его свежей порцией питания. На глазах Ча Трат в нижней части туловища несчастного собрался млечный выпот и закапал в судно, помещенное под люлькой.

– Что с ним? – спросила соммарадванка. – Можно его вылечить, и лечат ли его?

– Старость, – хрипловато проговорил в ответ сокурсник Ча Трат и продолжил более профессиональным, выдержанным тоном:

– Мы, худлариане, – существа с большими энергетическими потребностями и ускоренным обменом веществ. С возрастом прежде всего начинают страдать механизмы поглощения и переработки пищи, которые у более молодых особей контролируются усилием воли. Будь так добра, набрызгай вот сюда питательного раствора, как только я смою остатки старого.

– Конечно, – с готовностью откликнулась Ча Трат.

– А это, в свою очередь, – продолжал худларианин, – приводит к нарастающему атрофированию соответствующих отделов нервной и мышечной систем. В итоге развиваются общий паралич, некроз конечностей и наступает смерть.

Быстро поорудовав губкой, он уступил место Ча Трат, чтобы она обрызгала больного питательной смесью. Когда он снова заговорил, в его голосе уже не чувствовалось профессионального спокойствия.

– Самая большая проблема ухода за престарелыми худларианами, – сказал он, – состоит в том, что их мозг, нуждающийся в относительно небольшой пропорции потребляемой энергии, остается практически незатронутым дегенеративным процессом вплоть до остановки двойного сердца. В этом-то и заключается подлинная трагедия. Крайне редко психика худларианина не страдает, когда тело разлагается. Что причиняет ему немыслимую боль. Можешь понять, почему эта палата, которую не так давно ввели в рамки Проекта Конвея, пользуется таким пристальным вниманием психологов.

По крайней мере, – добавил худларианин потише, когда они переходили к другому больному, – так было до тех пор, пока ты не занялась психоанализом своего АУГЛа-Сто шестнадцатого.

– Прошу, не напоминай мне об этом, – попросила Ча Трат.

Речевая мембрана следующего пациента также была закрыта плотным глушителем цилиндрической формы, но то ли худларианин производил слишком, громкие звуки, то ли устройство было не в порядке. Многое из того, что он говорил, а именно: полный бред, свидетельствующий о выраженном умственном расстройстве и сильных болях, – транслятор Ча Трат улавливал.

– У меня есть вопросы, – проговорила Ча Трат. – Но, боюсь, они покажутся тебе оскорбительными, критикующими философские ценности худлариан и вашу профессиональную этику. На Соммарадве к таким вещам относятся иначе. А мне бы не хотелось тебя обидеть.

– Спрашивай, – отозвался медбрат. – Считай, что я заранее принял твои извинения.

– Ранее я спросила, можно ли вылечить этих больных, – осторожно начала Ча Трат, – но ты не ответил. Они неизлечимы? Если так, то почему им не посоветовали покончить с собой до того, как болезнь достигла такой стадии?

Несколько минут худларианин молча стирал засохшее пятно питательной смеси со спины пациента. Наконец он ответил:

– Ты меня не обидела, но удивила, сестра. Что касается меня, то я не могу критиковать соммарадванскую систему здравоохранения. Ведь пока несколько столетий назад мы не вступили в Галактическую Федерацию, у нас не существовало ни терапии, ни хирургии. Но верно ли я понял – вы понуждаете ваших неизлечимых больных к самоубийству?

– Не совсем так, – ответила Ча Трат. – Если знахарь, целитель рабов, хирург, целитель воинов, или чародей, целитель правителей, отказываются принять на себя личную ответственность за лечение больного, то его никто не лечит. Просто больному точно и доходчиво объясняется истинное положение вещей. При этом не допускается притворное подбадривание или вводящий в заблуждение обман, к которым часто прибегают здесь, хотя, как я понимаю, из лучших побуждений. Никакого особого давления на больного не оказывается: он волен сам принять решение.

Слушая ее, худларианин прервал работу.

– Сестра, – сказал он, – тебе никогда не следует в такой манере обсуждать с больным его состояние. Если ты поступишь иначе, у тебя будут очень большие неприятности.

– Я не буду этого делать, – сказала Ча Трат. – По крайней мере до тех пор... вернее, пока мне снова не будет суждено выполнять здесь обязанности хирурга.

– И даже тогда, – обеспокоенно проговорил худларианин.

– Я не понимаю, – возразила Ча Трат. – Если я целиком принимаю на себя ответственность за больного...

– Так, значит, ты на родине была хирургом! – прервал ее медбрат, явно желая уйти от спора. – Я тоже надеюсь вернуться домой, получив квалификацию хирурга.

Ча Трат тоже не хотелось спорить.

– Сколько лет уйдет на обучение? – поинтересовалась она.

– Два года, если мне повезет, – отвечал худларианин. – Я не собираюсь специализироваться по полной программе в хирургии у других видов, хочу только освоить основы сестринского дела и параллельно пройти курс по хирургии ФРОБов. Я участвую в новом Проекте Конвея, поэтому меня ждут на родине как можно скорее.

Что же касается того вопроса, который ты задала раньше, – добавил он, – то хочешь верь, хочешь нет, сестра, но большинство этих пациентов если и не будет излечено, то их общее состояние значительно улучшится. Они смогут вести долгую и продуктивную жизнь, избавятся от болей и станут психически и, в определенных пределах, физически активны.

– Твое заявление произвело на меня большое впечатление, – откликнулась Ча Трат, стараясь скрыть недоверие. – А что собой представляет Проект Конвея?

– Чем слушать мои неполные и неточные объяснения, – отозвался худларианин, – лучше узнать о проекте от самого Конвея. Это Главный диагност госпиталя по хирургии, и сегодня во второй половине дня он будет читать лекцию и демонстрировать новые методы оперирования ФРОБов.

Я на лекцию уже приглашен, – продолжал медбрат. – Но нам так нужны хирурги, что стоит тебе только выразить интерес к проекту – присоединяться к работе сразу не обязательно, – чтобы тебя пригласили на лекцию. А мне так приятно, если со мной рядом будет хоть кто-то, кто в этом так же мало разбирается, как я.

– Хирургическое лечение особей других видов, – сказала Ча Трат, – интересует меня больше всего. Но я только что заступила на дежурство и не уверена, что Старшая сестра меня отпустит.

– Обязательно отпустит, – заверил ее худларианин, – если ты не сделаешь ничего такого, что рассердило бы ее.

– Не сделаю, – твердо проговорила Ча Трат и добавила:

– По крайней мере нарочно.

У третьего больного глушителя на мембране не оказалось, и, пока они возились с предыдущим пациентом, он довольно оживленно рассказывал соседу, лежавшему напротив, о своих внуках. Ча Трат обратилась к больному так, как было принято на Соммарадве, да и здесь, в госпитале:

– Как вы себя сегодня чувствуете?

– Спасибо, сестра, хорошо, – ответил больной, как и ожидала Ча Трат.

Но на самом деле хорошим состояние больного назвать можно было только с большой натяжкой. Его умственные способности еще не пострадали. Дегенеративный процесс пока не зашел слишком далеко, и обезболивающие препараты все еще действовали. Но от одного взгляда на его конечности и шкуру у Ча Трат возникал зуд. Однако, как многие и многие больные из тех, кого ей доводилось лечить, этот не захотел обидеть ее и сказать, что ему на самом деле совсем не хорошо.

– А когда вы немножко покушаете, – сказала Ча Трат, пока худларианин орудовал губкой, – вам станет еще лучше.

«Ненамного», – добавила она про себя.

– Я вас раньше не видел, сестрица, – сообщил больной. – Вы, наверное, новенькая. Такая милашка, и ваши формы приятны на глаз.

– Последний раз такие слова, – отшутилась Ча Трат, включая баллон с питательной смесью, – я слыхала от одного излишне пылкого соммарадванина противоположного пола.

Речевая мембрана пациента издала серию непереводимых звуков, и его громоздкое дряблое туловище начало сотрясаться в люльке. Утихнув, он объявил:

– Со мной можете не опасаться за свою девственность, сестрица. К несчастью, я слишком стар и немощен.

К Ча Трат вернулись воспоминания о Соммарадве, где с ней пытались флиртовать израненные, прикованные к постели сородичи, а она не знала – смеяться ей или плакать.

– Благодарю вас, – сказала она. – Однако я буду настороже, когда вы поправитесь.

С остальными пациентами все прошло примерно так же: медбрат-худларианин в основном помалкивал, а Ча Трат болтала с больными. Во-первых, она была новенькая, во-вторых – с планеты, о которой пациенты ничего не знали, посему ее воспринимали с большим, но вежливым интересом. Больным не хотелось говорить о себе или о своем плачевном здоровье, а хотелось – о Ча Трат и Соммарадве. И она готова была удовлетворить их любопытство – по крайней мере в том, что касалось приятных моментов ее жизни на родине.

Непрерывная болтовня помогла соммарадванке забыть об усталости. Ей очень мешал баллон с питательной смесью. Несмотря на то, что гравитационные компенсаторы сводили вес баллона к нулю, ремни, на которых он крепился, сильно, до боли, врезались ей в плечи. И вот тогда, когда осталось вытереть и накормить всего трех пациентов, за спинами Ча Трат и медбрата-худларианина откуда ни возьмись возникла Сегрот.

– Ча Трат, если вы работаете так же хорошо, как болтаете, – съязвила Старшая сестра, – то у меня нет возражений. – А у худларианина она спросила:

– Ну, как она справляется, брат?

– Она мне очень хорошо помогает, – ответил ФРОБ-практикант. – И не жалуется. Она очень мила и обходительна с больными.

– Славно, славно, – похвалила Сегрот, и шерсть ее одобрительно пошевелилась. – Однако, чтобы сохранять хорошее расположение духа, соммарадванке требуется потреблять пищу не менее трех раз в день. А время дневной трапезы уже вот-вот минует. Не могли бы вы, медбрат, закончить обработку остальных пациентов самостоятельно?

– Конечно, – с готовностью откликнулся худларианин, и Сегрот развернулась, намереваясь уйти.

– Старшая сестра, – торопливо окликнула ее Ча Трат. – Конечно, я только что заступила на дежурство, но не могли бы вы позволить мне посетить...

– Лекцию Конвея, – закончила за нее Сегрот. – Понятно, теперь будете искать любое оправдание, лишь бы посачковать. Ну да ладно, может, я к вам и несправедлива. Я слушала с помощью звуковых датчиков, как вы разговаривали с больными. Судя по всему, вы умеете сдерживать свои чувства. Учитывая ваш опыт хирурга, полагаю, вас не должны слишком шокировать практические моменты лекции. Однако если это все-таки произойдет, и вам станет не по себе, немедленно уходите, и по возможности – незаметно.

Обычно я новичкам подобных послаблений не делаю, – закончила она. – Но если за час успеете пообедать и вернуться, то можете идти на лекцию.

– Спасибо, – поблагодарила Ча Трат и принялась стаскивать баллон с питательной смесью. А кельгианка уже заструилась к выходу.

– Пока ты не ушла, сестра, – попросил худларианин, – сделай одолжение, побрызгай на меня смесью. Умираю от голода!

На лекцию Ча Трат явилась одной из первых и встала как можно ближе к хирургической люльке. Худдариане не пользовались стульями, поэтому их в лекционной аудитории не было. Ей хорошо было видно, как заполняется зал. Сюда сходились мельфиане-ЭЛНТ, келыиане-ДБЛФ, тралтаны-ФГЛИ, но большинство составляли худлариане с разных курсов. ФРОБы так стиснули Ча Трат с двух сторон, что теперь она не смогла бы уйти с лекции, даже если бы очень захотела... Хотя ей по-прежнему не удавалось различать худлариан, Ча Трат показалось, что рядом с ней – ее утренний напарник.

Судя по разговорам соседей, диагноста Конвея здесь считали очень важной фигурой, медицинским полубожеством. В его сознании хранились знания, память и инстинкты многих существ разных видов, помещенные туда посредством специального оборудования и могущественного заклинания О'Мары. Видев плачевное состояние пациентов ФРОБ до операции, Ча Трат не могла дождаться начала демонстрационной лекции.

Внешность у Конвея оказалась совсем не впечатляющая. Землянин, ДБДГ, чуть выше среднего роста, шерсть на голове серого цвета, но более темная, чем у чародея О'Мары.

Он заговорил со спокойной уверенностью великого правителя и начал лекцию без всяких предисловий.

– Хочу заверить всех тех, кто не до конца изучил принципы худларианского Проекта, а также тех, кого заботит этический аспект: тот больной, которого мы будем оперировать сегодня, его сородичи из палаты ФРОБ, а также все остальные гериатрические и предгериатрические пациенты, дожидающиеся своей очереди на родине, – все они – кандидаты на проведение избирательных хирургических вмешательств.

Число больных так велико, что на самом деле они составляют значительную часть населения планеты. И вряд ли нам удастся вылечить всех их в нашем госпитале...

Землянин-диагност продолжал рассказ, а Ча Трат мало-помалу приходила в отчаяние, узнавая о масштабах проблемы. Планета, на которой насчитывались многие миллионы существ, пребывающих в столь же удручающем состоянии, как те, кого она видела в палате... ее разум не в состоянии был это осознать. Однако судя по всему, Конвей это осознал и пытался решить проблему за счет обучения худлариан медицине с нуля и помощи им добровольцев иных видов, чтобы в конце концов они научились спасать себя сами.

Первым делом Главный Госпиталь Сектора собирался осуществить базовое обучение по физиологии ФРОБов, сестринскому обслуживанию до– и послеоперационных больных и проведение практики в области самых элементарных хирургических вмешательств. Окончив такой курс, кандидаты, достигшие больших успехов, могли вернуться на родину и организовать там подобные курсы. Иногда ФРОБам предлагали постоянную работу в госпитале, для чего их успехи должны были стать поистине выдающимися. В течение жизни трех поколений предусматривался выпуск достаточного числа высококлассных хирургов для того, чтобы остановить вымирание худлариан.

Сами масштабы проекта и связанная с его выполнением полная и преступная безответственность шокировали Ча Трат. Конвей не обучал хирургов, он производил на свет огромное числе бессознательных органических машин! Она поразилась еще тогда, когда практикант-худларианин сказал ей, какое время требуется для обучения. Соммарадванка в принципе допускала, что за столь краткий период преподаватели госпиталя способны провести необходимый практический курс. Но как же быть с этапом длительного внушения, с курсами умственных и физических тренировок, которые призваны подготовить кандидатов к принятию ответственных решений, к умению переносить боль, как же быть с этапом долгого послушничества, обязанного предшествовать хирургической практике? Диагност говорил и говорил, а ни о чем таком – ни слова.

– Это невероятно! – не сдержавшись, воскликнула Ча Трат.

Ее сосед, худларианин, негромко проговорил:

– Это точно. Но успокойся, сестра, и слушай.

– Страдания стареющих ФРОБов не поддаются описанию, – продолжал землянин. – Если бы с подобной проблемой столкнулось большинство рас, обитающих в Федерации, ответ был бы прост, хотя и совершенно неприемлем. Но худлариане, к несчастью или, наоборот, к счастью, за счет своего мировоззрения неспособны на самоубийство. Будьте добры, внесите больного ФРОБ-Одиннадцать тридцать два.

Перед диагностом затормозила хирургическая каталка, управляемая сестрой-кельгианкой. На каталке лежал худларианин – один из тех, кого утром Ча Трат обрызгивала питательной смесью.

– Состояние Одиннадцать-тридцать второго, – сообщил землянин, – слишком запущенно. Хирургическое вмешательство не сможет полностью приостановить дегенеративные процессы. Однако та операция, которую мы проведем сегодня, даст больному возможность прожить остаток своих дней без боли. А это, учитывая, что психика пациента в порядке, означает – он сможет вести пусть и не очень активную, но полезную жизнь. Результаты подобных операций, проведенных худларианам в менее тяжелом состоянии, еще более эффективны.

Прежде чем мы начнем, – продолжал землянин, подключая глубинный сканер, – мне бы хотелось обсудить причины физиологического плана, которые лежат в основе предстающей перед нами плачевной клинической картины...

«Какое же чудо должно произойти, – в ужасе думала Ча Трат, – чтобы после столь безответственной и нелегальной операции Одиннадцать-тридцать второй поправился?!»

Нараставший страх затмевал ее любопытство. Соммарадванка не знала, останется ли она в здравом рассудке после того, когда этот ужасный землянин даст ответы на все ее безмолвные вопросы.

А диагност продолжал лекцию:

– У большинства известных нам форм жизни главной причиной дегенеративного процесса, называемого старением, являются потеря функциональной активности главных органов и сопутствующее ей нарушение кровообращения.

У физиологического типа ФРОБ, – продолжал он, – необратимая утрата функции и повышенная степень известкования и рубцевания в конечностях усугубляются потребностью в питании, которое к конечностям не поступает.

Из лекций по физиологии ФРОБов вам известно, что здоровые взрослые особи этого вида обладают высокой скоростью обмена веществ. Вследствие чего они нуждаются в практически постоянном потреблении пищи, которая метаболизируется посредством механизма всасывания и снабжает главные внутренние органы – такие, как двойное сердце, сами органы всасывания, матку, когда особь пребывает в женском обличье и беременна, ну и, конечно, конечности. Эти шесть необычайно сильных конечностей формируют систему организма, наиболее нуждающуюся в энергии. Требования в ней составляют восемьдесят процентов от общей энергетической потребности организма.

И если эту избыточную потребность вычесть из энергетического уравнения, – медленно и подчеркивая каждое слово проговорил диагност, – то доставка энергии в виде питания к системам, которые в нем нуждаются меньше, автоматически нарастает до оптимума.

Ча Трат уже нисколько не сомневалась, в чем состоит план землянина с хирургической точки зрения. Однако она пыталась убедить себя в том, что положение не так ужасно, как кажется. Скрывая волнение, она задала вопрос:

– Конечности этого вида регенерируют?

– Ну и глупый вопрос, – проворчал худларианин у нее за спиной. – Конечно, нет. Будь это так, мускулатура и кровеносные сосуды не дегенерировали бы до такой степени. Пожалуйста, сестра, не мешайте и слушайте.

– Я имела в виду конечности землян, – решительно проговорила Ча Трат, – а не этого больного.

– Нет, – сердито прошептал худларианин. Она пыталась задать и другие вопросы, но он ее и слушать не пожелал.

А Конвей продолжал:

– Безусловно, главной трудностью при осуществлении обширных хирургических вмешательств в лечении любых форм жизни, привыкших к повышенной гравитации и высокому атмосферному давлению, является смещение внутренних органов и декомпрессионные нарушения. Однако при проведении той операции, которой мы займемся сегодня, эти проблемы не так уж серьезны. Кровотечение контролируется с помощью зажимов, а сама операция настолько проста, что под моим наблюдением ее в состоянии выполнить любой из старшекурсников.

На самом деле, – добавил диагност, ни с того ни с сего обнажив зубы, – я к этому больному даже не прикоснусь. На вас возлагается коллективная ответственность за проведение операции.

Заявление землянина было встречено довольным гулом аудитории. Практиканты придвинулись ближе к барьеру, и Ча Трат окончательно зажало между твердыми, как железо, телами и щупальцами худлариан. Стоял такой шум, что ее транслятор отключился. Однако было похоже, что все одобряют этот совершенно постыдный акт профессиональной трусости и вовсе не боятся взять на себя хирургическую ответственность, а, наоборот, глупо стремятся выполнить операцию самолично.

Никогда, даже в самых смелых мечтах, она не представляла себе ничего более ужасного, не думала о том, что возможно такое грубое, деморализующее попрание ее этического кодекса. Ей отчаянно захотелось исчезнуть отсюда, из этой компании обезумевших и аморальных худлариан. Но они увлеченно шлепали своими речевыми мембранами, и, примись она их увещевать, они бы ее не услышали.

– Потише, пожалуйста, – одернул практикантов Конвей, и наступила тишина. – Я не верю в то, что возникнут сюрпризы – как приятные, так и неприятные. Рано или поздно вам, худлариане, придется осуществлять множественные ампутации – у себя на родине, час за часом, день за днем, и я думаю, чем раньше вы свыкнетесь с этой мыслью – тем лучше. – Сделав небольшую паузу, Конвей заглянул в белую карточку, которую держал в руке, и объявил:

– Практикант ФРОБ-Семьдесят третий, вам начинать.

Ча Трат с трудом боролась с желанием заорать во весь голос, чтобы ее выпустили отсюда, с этой адской демонстрации. Но Конвей – диагност и один из высших правителей госпиталя – призвал к тишине, Ча Трат не могла нарушить дисциплину, к которой была приучена в течение жизни. Она попыталась протолкнуться к выходу через стену из туловищ худлариан, но у нее ничего не вышло – те и не думали сторониться. Все уставились на операционную люльку и пациента ФРОБ-Одиннадцать тридцать два. И хотя Ча Трат пыталась туда не смотреть, она ничего не могла поделать – у нее просто не было возможности отвернуться.

Ей с самого начала стало ясно, что проблемы у Семьдесят третьего психологические, а не чисто хирургические: рядом с ним стоял один из ведущих диагностов госпиталя и следил за каждым его движением. Однако Конвей, словесно комментируя операцию, проявлял исключительную тактичность и всячески подбадривал практиканта.

«У этого диагноста есть что-то от чародея, – подумала Ча Трат, – однако это ни в коей мере не оправдывает его непрофессионального поведения».

– Скальпель номер три используется для произведения первичного надреза и удаления нижележащих слоев мышц, – объяснял Конвей. – Но некоторые предпочитают при работе с венами и артериями пользоваться более тонким скальпелем номер пять, поскольку тогда впоследствии проще сшивать надрез и заживление идет лучше.

Нервные сплетения, – продолжал он, – удлиняются, покрываются колпачками из инертного металлического сплава и помещаются непосредственно у края культи. Тем самым обеспечивается иннервация, с помощью которой в дальнейшем будет происходить управление протезом...

– А что такое, – вслух спросила Ча Трат, – протезы?

– Искусственные конечности, – ответил стоявший рядом худларианин. – Смотрите и слушайте, вопросы будете задавать потом.

Посмотреть было на что, а вот послушать – почти нечего, поскольку Семьдесят третий работал уверенно и быстро и, похоже, уже не нуждался в советах диагноста. Ча Трат было хорошо видно не только само операционное поле: на большом экране над больным и позади него проецировалось изображение через глубинный сканер, и были видны точные, безошибочные движения инструментов внутри конечности.

И вдруг конечности не стало – с глухим звуком она брякнулась в стоявший на полу контейнер – так падает отгнившая ветка с дерева. Тут Ча Трат увидела культю. Ей чуть дурно не стало.

А Конвей снова принялся рассказывать:

– Поверхность культи накрывается большим кожным лоскутом, который подшивается шовным материалом, рассасывающимся в процессе заживления. В связи с характерным для этого вида высоким внутренним давлением и повышенной сопротивляемостью лоскута к прокалыванию его иглой, обычное наложение шва бесполезно. Поэтому стежки нужно накладывать, захватывая мышечный слой.

На Соммарадве ходили слухи о подобных случаях: о травматических ампутациях конечностей при крупных дорожно-транспортных происшествиях или авариях на производстве, после которых несчастные оставались в живых или хотели выжить. В таких случаях больным оказывали помощь молодые, безответственные и, как правило, недипломированные военные хирурги. А если поблизости никого не оказывалось, то даже знахари, целители рабов. Но и тогда, когда подобные ранения имели место у воинов и становились результатом проявленной ими отваги при исполнении своих обязанностей, об этом предпочитали много не разговаривать и поскорее забыть.

Инвалиды отправлялись в добровольное изгнание. Они и думать не могли о том, чтобы выставить свои увечья на всеобщее обозрение, да им бы этого и не позволили. На Соммарадве к собственному телу относились с большим уважением. А чтобы кто-то разгуливал у всех на виду с механическим устройством, заменяющим конечности... это представлялось Ча Трат немыслимым и оскорбительным.

– Благодарю вас, Семьдесят третий, вы отлично справились, – похвалил практиканта землянин и снова заглянул в белую карточку. – Практикант Шестьдесят первый, не будете ли так добры продемонстрировать нам свои способности?

Как ни отвратительно и ужасно было зрелище, Ча Трат не могла оторвать глаз от операционной люльки. А Шестьдесят первый уже показывал свои хирургические навыки. Размещение инструментов и глубина их погружения застывали в памяти Ча Трат. Ей казалось, будто бы она смотрит на отвратительное, но вместе с тем зачаровывающее извращение. За Шестьдесят первым последовали еще двое практикантов, и вот у больного ФРОБ-Одиннадцать тридцать два вместо шести оказалось всего две конечности.

– В одной из передних конечностей отмечается довольно неплохая подвижность, – сказал Конвей, – и, учитывая преклонный возраст больного и пониженную психологическую адаптабельность, мне представляется целесообразным как с психологической, так и с физиологической точки зрения оставить эту конечность интактной. Не исключено, что за счет удаления других конечностей усиленный кровоток и снабжение питательными веществами частично улучшат состояние мускулатуры и кровообращения в этой. А другая передняя конечность, как видите, дегенерировала практически до состояния некроза и должна быть ампутирована. Практикантка Ча Трат, – добавил он, – проведет ампутацию.

Тут все уставились на нее, и на миг у Ча Трат возникло странное ощущение: будто она находится в центре трехмерной картинки – замороженного ночного кошмара, который должен длиться вечно. Но настоящий кошмар был впереди. Ей предстояло принять серьезнейшее профессиональное решение.

Речевая мембрана худларианина, ее напарника по палате, негромко завибрировала.

– Это большая честь для тебя, сестра.

И прежде чем Ча Трат сумела ответить, диагност заговорил снова, обращаясь ко всей аудитории.

– Ча Трат, – сказал он, – уроженка не так давно открытой планеты Соммарадва, квалифицированный хирург. Она располагает опытом оказания хирургической помощи представителям других видов, поскольку оперировала землянина ДБДГ, которого увидела впервые за несколько часов до операции. Несмотря на это, операция была проведена умело, и в результате спасена не только конечность больного, но и его жизнь. Теперь у Ча Трат есть возможность расширить свои познания в области хирургии иных видов путем проведения намного более легкой операции ФРОБ. Идите сюда, – ободряюще проговорил он, – Ча Трат. Не бойтесь. Если что-то пойдет не так, я буду рядом и помогу вам.

Ча Трат ощущала жуткий, леденящий душу страх и беспомощный гнев. Ее вынуждали лицом к лицу встретить оскорбительный вызов, к которому она духовно не была подготовлена. Однако последние слова диагноста возмутили ее. Конечно, он был правителем в госпитале, и она обязана была выполнять любые его распоряжения, какими бы неверными и безответственными они бы ей ни представлялись. Но соммарадванский воин никогда ни перед кем не выказывал страха – даже пред толпой чужаков. А она все равно колебалась.

Землянин нетерпеливо спросил:

– Вы можете сделать эту операцию?

– Да, – ответила она.

«Если бы он меня спросил, хочу ли я ее делать, – уныло думала Ча Трат, шагая к операционной люльке, – я бы ответила по-другому». Сжав в руке невероятно острый скальпель номер три, она предприняла отчаянную попытку отвертеться.

– Какова, – быстро спросила она, – моя ответственность в данном случае?

Землянин глубоко вздохнул, медленно выдохнул и ответил:

– Вы ответственны за хирургическое удаление левой передней конечности пациента.

– Но нельзя ли сохранить конечность? – растерянно спросила Ча Трат. – Может быть, есть возможность наладить ее кровоснабжение... вероятно, за счет хирургического расширения кровеносных сосудов, или...

– Нет, – решительно отрезал Конвей. – Начинайте, прошу вас.

Ча Трат произвела первичные надрезы и дальше все делала в точности, как остальные практиканты, не теряясь и не испытывая нужды в советах диагноста. Зная о том, что должно случиться после, она отогнала страх и волнение и перестала думать о боли до того мгновения, пока та не поглотила ее целиком. Теперь Ча Трат окончательно решила показать этому странному высокопоставленному, но при этом совершенно безответственному медику, как должен вести себя истинно преданный делу соммарадванский хирург, целитель воинов.

Когда соммарадванка накладывала последние стежки на лоскут, покрывающий культю, диагност тепло похвалил ее:

– Операция была проведена быстро, точно и образцово, Ча Трат. Особенное впечатление на меня произвело то, как... Что вы делаете!

Она думала, что ее намерения стали очевидны, как только она подняла скальпель номер три. У соммарадван-ДЦНФ передних конечностей не было, но она с гордостью решила, что в создавшейся ситуации удаление левой медиальной вполне удовлетворит профессиональным требованиям. Хватило одного быстрого, аккуратного движения, и вот ее конечность уже лежит в контейнере вместе с щупальцами худларианина. Ча Трат крепко сжала культю, чтобы унять кровотечение.

Последнее, что она запомнила, прежде чем потеряла сознание – диагност Конвей, перекрикивая рев аудитории, вопит в коммуникатор:

– Лекционная аудитория ФРОБ, один больной, ДЦНФ, травматическая ампутация, членовредительство. Подготовьте операционную на сорок третьем уровне, черт бы вас побрал, и вызовите бригаду микрохирургов!

Глава 8

Ча Трат с трудом приходила в себя после операции. Она помнила, что надолго теряла сознание, что в палату часто наведывались Главный психолог О'Мара и диагносты Торннастор и Конвей. Приставленная к ней сестра ДБЛФ отпускала язвительные замечания по поводу того, какое внимание больничное начальство уделяет Ча Трат и какое количество еды она должна таскать якобы больной соммарадванке, о новенькой практикантке-нидианке – этой косматой уродке, которую почему-то выбрал для ее палаты Креск-Сар. Но когда Ча Трат пыталась заговорить с сестрой о своем самочувствии, шерсть у той вставала дыбом, и соммарадванка понимала, что касалась запрещенной темы.

Но это ее и не огорчало: не то случайно, не то намеренно прописанные ей лекарства производили странный эффект – Ча Трат казалось, будто ее сознание превратилось в дирижабль, летящий к ней, но между тем совершенно свободный и лишенный каких бы то ни было будничных забот. Она решила, что состояние это удобное, но опасное.

Во время одного из последних визитов О'Мара сказал, что, какими бы принципами она ни руководствовалась, поступив так, как поступила, тем не менее она следовала чувству профессионального долга и теперь больше ничего делать не должна. Ее конечность, отнятую до самого торса, Конвей и Торннастор посредством тончайшей микрохирургической операции вернули на место, при этом конечность не потеряла ни функции, ни чувствительности. О'Мара говорил, что ей удивительно повезло и что она должна испытывать чувство вины и благодарить судьбу за спасение.

Ча Трат долго пришлось убеждать чародея в том, что она и сама пришла к такому же выводу. Она благодарна не только судьбе, но и диагностам Конвею и Торннастору – они вернули ей конечность. Единственное, что ее по-прежнему озадачивало, – это то, как странно все отреагировали на ее благородный и похвальный поступок.

После такого ее заявления О'Мара, похоже, расслабился и разразился долгим, изысканным заклинанием, затрагивающим темы настолько болезненные и личные, что Ча Трат не отважилась бы обсуждать их не только с чужаком, но и с другом-соммарадванином. Вероятно, лекарства помогли ей сдержать свою ярость и задуматься над высказываниями чародея.

Среди всего прочего Главный психолог утверждал, что совершенный ею поступок просто глупый. К концу посещения О'Мары она с ним почти согласилась. А потом совершенно неожиданно к Ча Трат стали пускать посетителей.

Первыми заглянули Тарзедт и практикант-худларианин. Кельгианка тут же рванулась к ней, стала рассматривать швы и выспрашивать о самочувствии. ФРОБ все это время молча стоял у входа. Ча Трат задумалась – не смущает ли того что-либо, и совсем позабыла, что в последнее время под действием лекарств частенько размышляет вслух.

– Ерунда, – отозвалась Тарзедт. – Не обращай ты внимания на эту громадину. Я пришла, а он у двери томится – уж и не знаю, сколько, он там проторчал. Боится, что от одного вида худларианина тебе худо станет. Знаешь, хоть они такие здоровяки, души у них добрые. Ну а О'Мара сказал Креск-Сару, что ты вряд ли теперь выкинешь что-нибудь эдакое... мелодраматическое. Он сказал, что у тебя и психика в норме, и эмоции в порядке. А если точно – слово в слово, – то он сказал, что ты обычная чокнутая, но случай не клинический. Таких, как ты, тут полно работает.

Кельгианка внезапно обернулась, глянула на ФРОБа и подозвала его:

– Да подойди ты поближе. Видишь же – она в постели, все перевязанная, транквилизаторами забитая – не покусает!

Худларианин подошел и смущенно проговорил:

– Мы, все-все, кто там был, желаем тебе всего самого хорошего. Больной Одиннадцать-тридцать два поправляется. Старшая сестра Сегрот тоже передала тебе добрые пожелания, хотя и более официальные. А твоя конечность обретет прежнюю подвижность?

– Не говори глупостей, – вмешалась Тарзедт. – С ней нянчатся два диагноста, и чтобы она еще посмела не выздороветь? – Обернувшись к Ча Трат, кельгианка добавила:

– Знаешь, с тобой в последнее время столько всего происходит, что я просто не поспеваю за слухами. Это правда, что в чалдерианской палате ты опозорила Главного психолога, обозвала его кем-то вроде колдуна и напомнила о его профессиональном долге? Такие слухи ходят, что прямо...

– Все было не так ужасно, – уточнила Ча Трат.

– Так оно всегда и бывает, – проворчала ДБЛФ, и шерсть ее поникла, выражая разочарование. – Ну а эта история с показательной операцией ФРОБа? Тут уж, голубушка, – что было, то было.

– Может быть, – осторожно вмешался худларианин, – об этом говорить не стоит?

– Это почему же? – возмутилась Тарзедт. – Все же говорят!

Ча Трат молча перевела взгляд с серебристой заостренной головки кельгианки, торчавшей по одну сторону ее кровати, к огромному телу худларианина, нависшему по другую сторону. Голова у нее соображала плоховато, поэтому ей пришлось сильно сосредоточиться, чтобы сказать то, что она хотела:

– Я бы предпочла поговорить о пропущенных мной лекциях. Там было что-нибудь важное и интересное? И еще – не могли бы вы попросить Креск-Сара дать мне пульт – тогда я могла бы смотреть передачи учебного канала. Скажите ему, что мне здесь положительно нечего делать, а мне хотелось бы как можно скорее вернуться к занятиям.

– Милая моя, – вздохнула кельгианка, – боюсь, ничего не выйдет. – И шерсть ее вздыбилась злобными иголочками.

Впервые за все время Ча Трат захотелось, чтобы ее кельгианская подружка была не такой уж неподкупно честной. Собственно, она ожидала услышать что-то в этом роде, но дурные новости Тарзедт могла бы сообщить ей более мягко.

– Наша чересчур прямолинейная подруга хотела сказать, – пояснил худларианин, – что мы пытались выяснить у Старшего врача Креск-Сара, каково твое истинное положение на сегодняшний день. Но он не дал нам четкого ответа. Он сказал, что ты провинилась, преступив не те законы, которые действуют в госпитале, а те, которые еще никто не умудрился написать. Он также сказал, что твоя судьба вот-вот решится. Видимо, скоро тебя навестит O'Mapa. А когда мы у Креск-Сара спросили, можно ли отнести тебе конспекты лекций, – извиняющимся тоном добавил худларианин, – он сказал, что нельзя.

Друзья ушли, а Ча Трат думала о том, что дурные вести и есть дурные вести, каким бы тоном их ни сообщали. Однако вскоре от мрачных мыслей ее отвлек оглушительно громкий голос, исходивший из прикроватного коммуникатора.

Это оказался больной АУГЛ-Сто шестнадцатый, говоривший с сестринского поста. Начал он с извинения – за то, что трудности физиологического и экологического плана не позволяют ему навестить Ча Трат лично. Потом сказал, как скучает по ней, добавил, что у землянского чародея О'Мары недостает обаяния и привлекательности, и выразил надежду, что она поправляется, не испытывая физических и эмоциональных страданий.

– У меня все хорошо, – соврала Ча Трат, решив, что нельзя нагружать больного проблемами медика, даже тогда, когда этот медик сам больной. – А как ты себя чувствуешь?

– Спасибо, очень хорошо, – ответил чалдерианин, и несмотря на то, что голос АУГЛа доносился до нее через два коммуникатора, транслятор и толщу воды, Ча Трат услышала в нем небывалый энтузиазм. – O'Mapa говорит, что очень скоро я смогу выписаться и вернуться к родным, и еще мне можно будет переговорить с космической службой Чалдерскола о восстановлении на работе. Знаешь, я по чалдерианским понятиям еще довольно молод и чувствую себя очень, очень неплохо.

– Я так рада за тебя, Сто шестнадцатый. – Ча Трат намеренно не назвала чалдерианина по имени, поскольку их разговор могли слышать другие, не имевшие права знать имя АУГЛа. Сказала – и сама поразилась тому, как сильны ее чувства к этому странному существу.

– Я тут слыхал, как сестры болтали, – продолжал чалдерианин, – и, похоже, у тебя большие неприятности. Надеюсь, все образуется, а если нет, и тебе придется уйти из госпиталя... В общем, до Соммарадвы отсюда так далеко, и если тебе по пути захочется побывать на другой планете, знай: мой народ тебя с радостью примет. Ты сможешь прогостить у нас столько, сколько захочешь. Чалдерскол – высокоразвитая планета, и там не будет никаких проблем с жизнеобеспечением и синтезированием пищи для тебя. А планета такая красивая, – мечтательно добавил он, – намного красивее, чем чалдерианская палата...

Когда чалдерианин наконец прервал связь, Ча Трат откинулась на подушки. Она не расстроилась, не впала в отчаяние – она просто устала. Соммарадванка думала об океанической планете Чалдерскол. Еще до того, как пойти на практику в палату АУГЛ, она изучила в библиотеке материалы об этой планете, чтобы было о чем говорить с пациентами. Поэтому кое-что о Чалдерсколе знала. Мысль о том, чтобы пожить там, сильно разволновала Ча Трат. Она понимала, что ее, инопланетянку, которую Муромесгомон удостоил высокой чести – разрешил звать его по имени, на планете примут хорошо и позволят гостить там сколько угодно. Однако к этим приятным мыслям примешивались другие: ведь полет к Чалдерсколу означал ее уход из госпиталя.

Чтобы отвлечься от этих мыслей, Ча Трат стала гадать, как же удалось такому тихому и застенчивому чалдерианину уговорить злюку Гредличли пустить его на сестринский пост к коммуникатору? Может быть, он добился этого, снова пригрозив все там порушить? А может быть, что более вероятно, чалдерианину разрешил позвонить О'Мара или даже сам ему это предложил?

Эта мысль ей тоже не понравилась, однако не помешала уснуть. То ли заклинание чародея продолжало действовать, то ли к нему примешались лекарства – только Ча Трат крепко уснула.

В последующие дни ее навещали только сокурсники – когда поодиночке, когда группами, если позволяли размеры палаты. Дважды наведывался Креск-Сар, но он, как и все остальные, вообще не касался медицинских вопросов. А однажды пришли О'Мара и Конвей, а уж эти ни о чем, кроме медицины, разговаривать не желали.

– Доброе утро, Ча Трат, как вы себя чувствуете? – начал диагност. Такого начала она и ожидала.

– Очень хорошо, спасибо, – ответила соммарадванка, как и должна была ответить.

Затем ее подвергли скрупулезному осмотру.

– Вы, вероятно, уже поняли, что на самом деле в осмотре особой необходимости не было, – сказал Конвей, накрывая ее простыней, – да и в лечении, по большому счету, тоже. Но мне впервые представилась возможность поближе познакомиться с физиологической классификацией ДЦНФ, а не только со строением одной конечности. Благодарю вас, это было очень интересно и полезно.

Ну а теперь, – продолжал диагност, – когда вы совсем поправились, – тут он искоса быстро взглянул на O'Mapy, – вам потребуется только курс восстановительных упражнений. А что же нам с вами делать дальше?

Ча Трат подозревала, что вопрос риторический, но ей мучительно захотелось ответить на него. Она взволнованно проговорила:

– Были ошибки, недопонимание. Но это не повторится вновь. Я хотела бы остаться в госпитале и продолжить обучение.

– Нет! – резко сказал Конвей. И продолжил более сдержанно:

– Вы хорошей хирург, Ча Трат, а потенциально – просто замечательный. Потерять вас – значит погубить большой талант. Однако держать вас в штате... с вашими понятиями о медицинской этике... это невозможно. Теперь в госпитале не осталось палаты, которая приняла бы вас на практику. Сегрот взяла вас только потому, что за вас хлопотали мы с О'Марой.

Я стараюсь делать так, чтобы мои показательные операции были как можно более интересными для практикантов, – добавил Конвей, – но всему есть пределы, черт подери!

Но пока ни тот, ни другой не произнесли слов, в которых содержалось бы четкое указание покинуть госпиталь, и Ча Трат поспешила сказать:

– Ну а если все-таки что-нибудь сделать такое, что гарантировало бы мое примерное поведение? В одной из первых прослушанных мной лекций рассказывалось о мнемонической системе изучения физиологии других видов, которая фактически заключается в том, что реципиент приобретает сознание представителя иного вида. Вот если бы мне дали такую запись, на которой был бы изложен более приемлемый, с вашей точки зрения, кодекс профессиональной этики. Уверена, я бы перестала доставлять вам неприятности.

Она взволнованно ждала ответа, но земляне, не обращая на нее внимания, уставились друг на дружку.

Ча Трат уже знала о том, что такой госпиталь просто не смог бы существовать без мнемограмм. Ни один мозг, независимо от того, к какому виду принадлежал его хозяин, не в состоянии был вместить колоссального объема знаний по физиологии, необходимых для лечения больных. А вот мнемограммы представляли собой полный набор сведений по физиологии каждого больного. Они являлись всего лишь записью мозговых волн какого-нибудь величайшего медицинского ума, относящегося к той же расе, что и пациент.

Существу, получающему мнемограмму, приходилось принять в свое сознание – чужое, принадлежащее совершенно незнакомой личности. С субъективной точки зрения все выглядело именно так: реципиент начинал ощущать все пережитое, все воспоминания, все особенности личности того существа, чья психика лежала в основе мнемограммы. Мнемограммы невозможно было отредактировать. И ту степень замешательства, эмоциональной дезориентации и смещения личности, которые возникали у реципиента, адекватно не могли описать даже пережившие это самолично диагносты и Старшие врачи.

Диагносты, как знала Ча Трат, являлись высшими медицинскими правителями госпиталя, и их мозг в состоянии был удержать одновременно до десяти мнемограмм. Вот их-то мозгам и были поручены сложнейшая исследовательская работа по ксенологии и разработка лечения неведомых болезней у вновь открываемых форм жизни.

Однако Ча Трат вовсе не хотелось добровольно покориться наплыву чужеродных мыслей и влиянию извне. Она слышала – среди сотрудников ходили разговоры о том, что тот, кто сознательно решил стать диагностом, наверняка безумен. И она склонна была в это поверить. А ее мысль состояла в куда более прагматичном выходе из сложившейся ситуации.

– Если бы я сумела объединить свое сознание с сознанием землянина, кельгианина и даже нидианина, – настаивала она, – я бы тогда поняла, почему совершаемые мной поступки порой считаются ошибочными, и смогла бы научиться таких поступков не совершать. Тогда материал чуждых видов был бы использован исключительно ради руководства межличностным общением. Будучи практиканткой, я не стала бы использовать полученные знания по терапии и хирургии в палатах.

На диагноста вдруг напал кашель. Откашлявшись, он произнес:

– Благодарю вас, Ча Трат. Думаю, больные тоже остались бы вам благодарны. Но невозможно... О'Мара, это ваша область. Вы и отвечайте.

Главный психолог подошел к самой кровати и, глядя на Ча Трат сверху вниз, проговорил:

– Устав госпиталя не позволяет мне сделать то, о чем вы просите, да даже если бы мог, я бы не сделал этого. Хотя вы отличаетесь силой установок и упрямством, вы бы скоро обнаружили, как трудно управлять тем, кто поселится у вас в сознании. И это будет не чужеродная частица, стремящаяся взять верх над вашим сознанием, – нет. Донором мнемограммы практически всегда является ведущий специалист в области медицины – сильная личность, агрессивный тип характера, существо, привыкшее все делать по-своему, – и ощущение будет такое, что это существо управляет вами. Развивающийся в итоге чисто субъективный конфликт может привести к тому, что появятся боли, кожные высыпания и еще более неприятные органические нарушения. Основа у всех этих явлений, безусловно, психосоматическая, зато страдания – самые что ни есть подлинные. Высок риск необратимого поражения психики, поэтому практиканту не позволяется пользоваться мнемограммами до тех пор, пока он не научится понимать личностные особенности окружающих его существ.

А в вашем случае добавляется и еще одна причина, препятствующая этому, – медленно проговорил О'Мара. – Вы – существо женского пола.

«Соммарадванские предрассудки! – мысленно возмутилась Ча Трат. – Даже здесь, в Главном Госпитале Сектора!» – И произнесла звук, который бы у нее на родине означал незамедлительно прекратить разговор, причем желание выраженное в довольно-таки грубой форме. К счастью, этот звук трансляторы землян не перевели.

– Вывод, только что сделанный вами, неверен, – заметил О'Мара. – Дело исключительно в том, что женские особи двуполых видов, известных нам на сегодняшний день, сталкивались при получении мнемограмм с определенными особенностями, если не сказать – аномалиями психики. Одна из этих особенностей – глубоко укоренившаяся и имеющая под собой сексуальную подоплеку привередливость и даже неприязнь ко всему, что вторгается в сознание. Единственным исключением являются те случаи, когда особи вступают в брак. Тогда у представителей многих видов происходят процессы физического и ментального соединения, и чувства обладания друг другом обретают равновесие. Однако я с трудом представляю себе, как вы сможете влюбиться в отпечаток чужого сознания.

– В таком случае скажите, – спросила Ча Трат, удовлетворенная и заинтригованная объяснением, – а мужским особям дают женские мнемограммы? И нельзя ли мне получить женскую мнемограмму?

– Зарегистрирован лишь один подобный случай, – начал было О'Мара, но его прервал Конвей.

– Давайте не будем об этом, – сказал он торопливо и густо покраснел. – Простите, Ча Трат, но мнемограмму вы не получите ни сейчас, ни вообще когда-либо. О'Мара объяснил вам почему. Точно так же, как объяснил то, почему вы сюда попали. Я понимаю, что контакты с Соммарадвой сейчас находятся в весьма деликатной стадии и могут ухудшиться, если мы вас уволим. Не лучше ли будет для всех нас, если мы договоримся между собой, и вы уволитесь по собственному желанию?

Ча Трат молчала, глядя на конечность, о возвращении которой не думала и мечтать, и пыталась подобрать верные слова. Немного погодя она сказала:

– Вы ничем мне не обязаны за исцеление правителя корабля Чанга. Я уже объясняла во время нашей первой встречи с Главным психологом, что отсрочка в оказании ему помощи была связана с моим нежеланием потерять конечность. Если бы в результате принятого мной решения больной потерял бы конечность, ее потеряла бы и я. Как хирург, целитель воинов, я не могу уйти от добровольно принятой на себя ответственности.

А теперь, – продолжала она, – если я покину госпиталь так, как предлагаете вы, о моем собственном желании и речи быть не может. Я не могу ни сделать, ни оставить недоделанным то, что по моим понятиям ошибочно.

Диагност тоже уставился на ее восстановленную конечность.

– Я вам верю, – сказал он.

О'Мара медленно выдохнул и развернулся к двери. Не глядя на Ча Трат, он проговорил:

– Мне ужасно жаль, что во время нашей первой беседы я так легкомысленно отнесся к вашим словам о потере конечности. Пойми я вас правильно, мы смогли бы избежать многих неприятностей. Я уже успел остыть после того, что произошло с АУГЛ-Сто шестнадцатым, чего сам от себя не ожидал, а тут эта кровавая драма на показательной операции ФРОБа. Нет, это уже слишком. Остаток вашего пребывания здесь будет малоприятным, поскольку, невзирая на полученные от меня и Конвея ранее положительные рекомендации, теперь уж вас точно никто не подпустит к больным даже на пушечный выстрел.

Давайте смотреть правде в глаза, Ча Трат, – добавил он, обернувшись у двери, – вы попали в немилость.

Они вышли в коридор и с кем-то там разговорились, но транслятор не улавливал слов. Потом дверь открылась и вошел третий землянин. На нем была зеленая форма Корпуса Мониторов, и лицо его показалось Ча Трат знакомым.

Он весело сказал:

– Я там дежурил за дверью на всякий случай – вдруг им бы не удалось уговорить вас сматываться, а О'Мара вообще-то так и думал, что не удастся. А я, если вы забыли, – Тимминс. Нам с вами предстоит долгий разговор. А чтоб вам лишнего не спрашивать, скажу сразу: «немилость» – это эксплуатационное отделение.

Глава 9

С самого начала стало ясно, что лейтенант Тимминс не относится к своей работе, как к чему-то рабскому и унизительному. Вскоре он заставил и Ча Трат поверить в это. И дело было не только в том, с каким энтузиазмом землянин рассказывал о своем деле: он захватил с собой портативный вьюер и набор учетных записей и оставил все это Ча Трат. Просмотрев записи, она окончательно убедилась, что эта работа – для воинов, вернее, нет – для хирургов, целителей воинов. Эксплуатационное отделение отвечало за техническое и экологическое обеспечение шестидесяти с лишним видов странных обитателей госпиталя и членов персонала. Те разнообразные и сложные задачи, которые стояли перед отделением, показали Ча Трат, что ее прежние занятия медицинской практикой и физиологией – сущая чепуха.

Последний ее официальный контакт с учебной программой состоялся, когда в палату зашел Креск-Сар. Старший врач быстро, но внимательно осмотрел соммарадванку и заявил, что скоро ее осмотрит офтальмолог, доктор Йеппа, а с его точки зрения, она совершенно здорова и может приступить к выполнению своих новых обязанностей. Ча Трат спросила, не станет ли он возражать, чтобы она продолжала смотреть передачи учебных каналов в свободное от работы время. На что Креск-Сар ответил, что смотреть она может все, что ей заблагорассудится, но вряд ли ей удастся применить полученные знания на практике.

Потом он добавил, что хотя и испытывает определенное облегчение от того, что учебное отделение, возглавляемое им, более не несет за нее ответственности, но ему все-таки жаль ее терять. И он, присоединяясь к вышестоящим коллегам, желает ей всяческих успехов на новом поприще.

Доктор Йеппа оказался созданием, каких Ча Трат прежде не видела, – хрупким, маленьким трехногим существом, классификацию которого она определила как ДРВЖ. Из лохматой головки, похожей на купол, торчало поодиночке и пучками не меньше двадцати глаз. Ча Трат задумалась – уж не изобилие ли зрительных органов вызвало выбор им специальности, но решила, что лучше доктора об этом не спрашивать.

– Доброе утро, Ча Трат, – поприветствовал ее офтальмолог, вынул из кармашка на поясе ленту с записью и вставил в щель вьюера. Это, – объяснил он, – тест на остроту зрения, предназначенный в первую очередь для того, чтобы выявлять дальтонию. Нам не важно, чтобы у вас были горы мышц, как у худлариан или цинрусскийцев, – для тяжелой работы есть машины, но со зрением у вас все должно быть в порядке. И не только это: еще вы должны четко различать цвета и оттенки. Их тончайшие изменения, вызываемые переменой интенсивности искусственного освещения. Ну, что вы тут видите?

– Кружок из красных точек, – ответила Ча Трат, – а внутри него – звездочку из зеленых и синих точек.

– Хорошо, – похвалил ее Йеппа. – Я постараюсь вам все объяснить попроще, а сложности вы усвоите постепенно. Служебные помещения и переходные туннели полны кабелей и пломб, и все они имеют цветные коды. Это помогает эксплуатационникам с первого взгляда определять, что повреждено: энергетический кабель или менее опасный коммуникационный, какие трубы доставляют кислород, а какие – хлор, метан или органические отходы. Всегда существует опасность загрязнения атмосферы палат для больных одного вида примесями воздуха, которым дышат представители других видов. Такая экологическая катастрофа недопустима. Нельзя, чтобы какой-нибудь подслеповатый невежа не правильно соединил трубы. А теперь что вы видите?

Так и пошло. Йеппа показывал на экране разноцветные картинки, а Ча Трат говорила, что видит, а чего не видит. Наконец ДРВЖ вынул кассету из вьюера и убрал в кармашек.

– Глаз у вас, конечно, не столько, сколько у меня, – заключил он, – но видят они хорошо. Следовательно, для работы в эксплуатационном отделении противопоказаний нет. Мои искренние соболезнования. Желаю удачи!

Первые три дня предполагалось посвятить исключительно самостоятельным занятиям по ориентации в госпитале. Тимминс объяснил, что, где бы и когда бы ни случилось что-то непредвиденное, эксплуатационники должны были оказаться на месте происшествия как можно скорее... А поскольку на место происшествия они, как правило, отправлялись с инструментами или запасными частями, которые везли на автокаре, им запрещалось пользоваться главными коридорами госпиталя – только разве что в самых крайних случаях. Движение в коридорах и без того было чересчур оживленным, чтобы добавлять к нему еще и транспортные пробки... Ча Трат было дано задание добраться из пункта А в пункт Б через точки X, П и В, не покидая служебных отсеков и туннелей и не спрашивая дорогу у встречных.

Ей также не разрешалось нелегально определять свое местонахождение – переходить в главный коридор, делать вид, будто направляется на ленч.

– Надевать легкий скафандр вряд ли нужно, – сказал Тимминс, открывая люк в полу рядом с комнатой Ча Трат, – но эксплуатационники всегда надевают их – на случай утечки токсичных газов. Вот тут датчики, которые предупредят вас о наличии любых токсичных примесей, в том числе и радиоактивных. Вот лампочка – на тот случай, если в туннеле погаснет свет. Вот карта, на которой четко обозначен ваш маршрут, вот аварийный маячок – включайте его, если безнадежно заблудитесь или вообще произойдет что-нибудь из ряда вон выходящее. А вот еда – ее, я бы сказал, более чем достаточно, тут на неделю хватит, не то что на день!

Главное – не волнуйтесь и не спешите, – посоветовал Тимминс. – Постарайтесь представить, что это просто долгая прогулка по неисследованной территории с частыми стоянками для пикников. А я буду ждать вас около люка номер двенадцать в седьмом коридоре на сто двадцатом уровне через пятнадцать часов или раньше. – Он неожиданно рассмеялся и добавил:

– А может, и позже.

Служебные туннели были освещены прекрасно, но оказались при этом низкими и узкими – по крайней мере для соммарадванки. Время от времени в стенах попадались ниши – довольно загадочные, поскольку там не было видно ни кабелей, ни труб, ни каких-либо механизмов. Их назначение открылось Ча Трат, когда она увидела мчащийся навстречу автокар с кельгианкой.

– Дорогу дай, тупица! – дико завопила кельгианка.

Эта встреча была единственной. Идти по туннелю оказалось намного проще, чем по многолюдному коридору, пол которого превратился теперь в потолок над головой Ча Трат. Сквозь вентиляционные решетки до нее отчетливо доносились топот, цоканье и шарканье ног тех, кто передвигался по коридору, и неописуемая смесь звуков – рычание, шипение, бульканье и сопровождающий эту какофонию щебет разговоров.

Ча Трат уверенно шагала вперед, но осторожно всматривалась вдаль, чтобы не угодить под встречный автокар. Время от времени она останавливалась, сверялась с картой или диктовала на записывающее устройство данные о размере, диаметре и цветовых кодах встречающегося ей оборудования, соединительных труб и кабелей, бегущих по потолку и стенам туннеля. Эти заметки, как сказал Тимминс, помогут ему следить за ее продвижением к цели, а ей самой – сориентироваться на местности.

Энергетические и коммуникационные системы выглядели одинаково по всему госпиталю. Правда, на большинстве пломб стояли цветовые коды, обозначавшие воду и воздушную смесь, предпочитаемую теплокровными, кислорододышащими существами, которые составляли добрую половину населения Федерации. Под теми уровнями, где обитали существа, дышащие хлором, метаном или перегретым паром, цветовые пломбы должны быть другие – Ча Трат знала это и понимала, что там ей понадобится скафандр.

Ее внимание привлекло какое-то неработающее устройство. Под прозрачным кожухом виднелось несколько негорящих индикаторов и серийный номер. Этот номер, видимо, что-то означал для тех, кто собрал устройство, но абсолютно ничего не объяснял тому, кто не был знаком с языком конструкторов. Ча Трат отыскала и нажала кнопку аудиоярлыка и включила транслятор.

– Я – стационарный запасной насос для снабжения питьевой водой диетической кухни палаты восемьдесят три для ДБЛФ, – сообщило устройство. – Функционирую, если это необходимо, автоматически, в настоящее время отключен. Панель внутреннего устройства открывается путем введения мастер-ключа в прорезь, помеченную красным кружком, и поворотом его на девяносто градусов вправо. Для ремонта или замены запасных частей обращайтесь к инструкции, кассета номер три, раздел сто двадцать. Не забудьте закрыть панель, прежде чем уйдете.

– Я стационарный запасной насос, – начал он было снова, но Ча Трат нажала кнопку, и насос умолк.

Поначалу ей было немного страшновато от мысли, что придется долго идти по низким и тесным служебным туннелям. Правда, О'Мара заверил Тимминса: ее психозондирование никаких признаков клаустрофобии не выявило. Ей было сказано, что туннели хорошо освещены и освещение там поддерживается даже тогда, когда ими долго не пользуются. На Соммарадве подобное сочли бы непростительной тратой электроэнергии. Но в Главном Госпитале Сектора дополнительная нагрузка на реактор была ничтожной. Нельзя было допустить, чтобы спешащая на срочный вызов бригада ремонтников останавливалась на каждом повороте и щелкала рубильниками.

Постепенно маршрут увел Ча Трат от коридоров и от шума, который доносился оттуда. Ей стало совсем одиноко – так она себя еще никогда не чувствовала.

В полной тишине гул и щелчки энергетических устройств и насосов пугали Ча Трат. Чтобы отвлечься, она стала останавливаться около приборов и нажимать кнопки звуковых ярлыков. Хотя говорили с ней всего-навсего машины, предназначение которых оставалось неясным даже после прослушанных объяснений, Ча Трат ловила себя на мысли, что вслух благодарит устройство.

Цветовые коды стали мало-помалу меняться: пометки, обозначающие кислородно-азотную смесь и воду, сменились знаками, обозначающими хлор и коррозийную жидкость, необходимую для илленсан, ПВСЖ. Переходы стали короче, чаще попадались повороты и развилки. Ча Трат решила остановиться, пока замешательство не переросло в панику. Она поудобнее устроилась в нише и принялась сокращать запасы продовольствия, одновременно размышляя.

Судя по карте, она находилась на пути от отсека ПВСЖ и пересекала один из цехов синтеза, где производилась пища для хлородышащих существ, откуда должна была попасть в отсек, предназначенный для жизнеобеспечения вододышащих АУГЛов. Этим и объяснялись кое-какие противоречия в разметке и те свистяще-ворчащие звуки, которые издавали прямоугольные ящики. В них готовилась еда, а затем в специальной упаковке подавалась в палаты для ПВСЖ. Однако большая угловая часть отсека АУГЛ была превращена в операционную для ПВСЖ, к которой примыкала палата для послеоперационных больных. Палата, в свою очередь, соединялась с главным отсеком для хлородышащих посредством коридора, уходящего спирально вверх и оборудованного поручнями (ПВСЖ ступеньками пользоваться не умели). Дабы служебный туннель мог обогнуть эту топологически сложную местность, он извивался, как змея. Но если бы Ча Трат удалось безбедно пересечь этот сложный участок, дальше все стало бы намного проще.

От отсутствия звука она не страдала. Нажимала она кнопки или нет, предупреждающие ярлыки непрерывно советовали ей уделять пристальное внимание контролю вдыхаемого воздуха на предмет загрязнения оного вредными примесями.

Для того, чтобы поесть, не обязательно было снимать скафандр. Но датчики показали Ча Трат участок, где токсичные вещества в опасных количествах не регистрировались, и она подняла лицевую пластину шлема. Аромат, который она ощутила, представлял собой неописуемое сочетание всех известных ей запахов: резких, ядовитых, спертых, неприятных и даже приятных, но к счастью, процент их содержания в воздухе оказался невелик. Она поела, побыстрее опустила лицевую пластину и тронулась в путь увереннее, чем раньше.

Одолев три долгих, прямых перехода, соммарадванка поняла, что зря чувствовала себя так уверенно.

Судя по пройденному расстоянию и направлению движения, она должна была находиться где-то между худларианским и тралтанским уровнями. По стенам туннеля здесь должен был лежать толстый покрытый плотной изоляцией кабель для снабжения энергией установок искусственной гравитации ФРОБ и проходить как минимум одна четко обозначенная труба для заправки баллонов с питательной смесью, а также трубы, несущие воду, воздух и уносящие отходы ФГЛИ – теплокровных, кислорододышащих. Однако на пломбах стояли совсем другие значки, и единственным воздухопроводом была тонкая трубка, снабжающая воздухом сам туннель. Злясь на себя, Ча Трат нажала ближайший звуковой ярлык.

– Я – сто двенадцать Б, автоматическое самоуправляемое устройство для контроля за процессом синтеза, – важно объявил ярлык. – Нажмите синий рычажок, и задняя панель отъедет в сторону. Осторожно. Замене подлежат только контейнер и звуковой ярлык. При выходе из строя запасные части следует не ремонтировать, а заменять. Запрещается открывать устройство МВСК, ЛСВО и другим существам с низкой устойчивостью к радиации в отсутствие принятия особых мер защиты.

Открывать прибор у Ча Трат никакой охоты не было. Правда, радиационный монитор заверил ее, что для ее физиологического типа никакой опасности нет. Дойдя до следующей ниши, соммарадванка остановилась, чтобы еще разок взглянуть на карту и на перечень цветовых меток.

Оказалось, что она каким-то образом забрела в отсек, заставленный автоматами. На карте таких участков было обозначено пятнадцать, и ни один из них не располагался поблизости от ее маршрута. Видимо, она где-то неверно повернула после того, как миновала винтовой туннель, соединяющий палату ПВСЖ с новой операционной.

Ча Трат снова пошла вперед, пристально глядя на стены и потолок в надежде, что появятся цветовые значки, которые дадут ей понять, где она находится. Шагая, она громко проклинала себя за глупость, нажимала подряд все звуковые ярлыки, но вскоре поняла, что ни от того, ни от другого большого толка нет. Дойдя до очередного перекрестка, Ча Трат услышала голоса.

Тимминс строго-настрого запретил ей с кем-либо говорить по дороге и выходить в главные коридоры. Но соммарадванка решила, что безнадежно заблудилась и поэтому ничего дурного не будет, если она свернет в боковой коридор и пойдет на голоса. Может быть, тогда ей удастся найти вентиляционную решетку и подслушать разговоры, которые подскажут ей, куда ее занесло.

Этой мысли Ча Трат устыдилась, но, подумав, пришла к выводу, что все это мелочи по сравнению с тем, что ей уже пришлось пережить.

Разговор надолго прервался. Сначала голоса звучали слишком далеко и тихо, и транслятор их не улавливал, а как только она подошла поближе, говорившие взяли, да и замолчали. В итоге, дойдя до нового перекрестка, Ча Трат их увидела, и о подслушивании теперь не могло быть и речи.

Это оказались кельгианин ДБЛФ и землянин-ДБДГ в комбинезонах эксплуатационников с нашивками офицеров Корпуса Мониторов. На полу рядом с ними лежали вынутые куски труб. Бросив на Ча Трат быстрые взгляды, они продолжили беседу.

– А я-то думал, что это катится прямо на нас по коридору, – сказал кельгианин, – и топает громче пьяного тралтана. Это, наверное, новенькая, ДЦНФ, про которую нам говорили, что она первый раз в подземелье. Болтать нам с ней нельзя, да мне и не больно-то охота. А видок у нее странноватый, верно?

– Да я тоже с ней разговаривать не собираюсь, – отозвался ДБДГ. – Передай-ка мне зажим номер одиннадцать и держи свой конец покрепче. А как ты думаешь, она знает, куда идет?

Кельгианин посмотрел в ту сторону, куда направлялась Ча Трат, и сказал:

– Думаю, не знает, если только ее не замучила клаустрофобия и она не решила избавиться от нее и прогуляться по наружной обшивке. Слушай, ну чем мы занимаемся? Разве это работа для того, кто, если верить майору, вот-вот будет произведен в лейтенанты?

– Эта работа никому не по душе, поэтому не переживай, – посоветовал землянин, повернул голову и, прищурившись, уставился налево. – С другой стороны, может, она надумала наведаться в отсек ВТХМ? Это, конечно, глупо отправляться туда в легком скафандре. Но те, кто попадает на практику в эксплуатационное отделение, определенно глупы, иначе подыскали бы себе другую работу.

Кельгианин издал сердитый непереводимый звук и проворчал:

– Ну почему нигде в обитаемом космосе мы до сих пор не нашли ни одной формы жизни, органические шлаки которой пахли бы приятно?

– Мой пушистый дружок, – ответил землянин, – полагаю, ты затронул одну из величайших философских истин. А также область неизученных явлений. Например: каким образом мельфианский расширитель номер три мог угодить в канализацию и пропутешествовать по четырем уровням, пока не застрял здесь?

Ча Трат видела, как шерсть кельгианина встала торчком под защитной оболочкой скафандра.

– Тебе не кажется, что эта ДЦНФ – законченная тупица? Что, она будет стоять тут весь день и пялиться на нас? Или собирается тащиться за нами домой?

– Судя по тому, что я слыхал о соммарадванах, – отозвался ДБДГ, не глядя на Ча Трат, – я бы не сказал, что они такие уж тупые. Просто соображают медленно, и все.

– Медленно – это точно, – согласился кельгианин.

Между тем Ча Трат уже поняла, что ремонтники дали-таки ей возможность понять, где она находится, и вернуться на запланированный маршрут. Она еще на миг задержала взгляд на офицерах, искренне сожалея, что им запрещено говорить друг с другом, сделала благодарственный жест, принятый при общении равных по классу, и тронулась в единственном направлении, о котором эти существа не говорили.

– По-моему, – прошипел кельгианин, – она хотела сказать какую-то гадость, когда махнула передней средней лапой.

– Я бы на ее месте, – ответил землянин, – так и сделал.

А Ча Трат уже шла вперед, продолжая свое бесконечное странствие, сверяясь с картой на каждом повороте. На пути к сто двадцатому уровню соммарадванка все время следила за цветовой разметкой. Остановилась она только один раз – плотно перекусить. А когда Ча Трат открыла двенадцатый люк и выбралась в седьмой коридор, Тимминс уже ждал ее.

– Отлично, Ча Трат, молодчина, – похвалил он ее. – В следующий раз я отправлю вас по более длинному маршруту и более запутанному. А потом позволю вам участвовать в проведении несложных работ. Скоро начнете отрабатывать свой хлеб.

Радостно и немного смущенно Ча Трат проговорила:

– Я думала, что опережу вас. Вам долго пришлось меня ждать?

Тимминс покачал головой.

– Аварийный маячок вам дали исключительно ради моральной поддержки. На тот случай, если бы вы заблудились или испугались. Это входило в план испытания. Но за всеми нашими сотрудниками мы наблюдаем с помощью датчиков, поэтому я видел каждый ваш шаг. Ну что, хитер я, а? Но один раз вы очень близко подошли к ремонтной бригаде. Надеюсь, вопросов вы им не задавали? Ведь правила вам известны.

Ча Трат гадала, неужели в Главном Госпитале Сектора не существует ни одного правила, которое можно было бы обойти, и искренне надеялась, что представитель другого вида не сумеет заметить ее растерянности.

– Нет, – честно ответила она. – Мы друг с другом не разговаривали.

Глава 10

Ча Трат не поручали никакой работы до тех пор, пока Тимминс не продемонстрировал ей весь круг ее сложных обязанностей. Соммарадванка видела, что землянин гордится своим эксплуатационным отделом, специально действует напоказ, стараясь привить и ей частицу этой гордости. Большая часть работы носила рабский характер, но кое-где требовались качества воина и даже второстепенного правителя. На Соммарадве разделение работников по рангам было очень четким и обжалованию не подлежало. Здесь же продвижение по служебной лестнице очень приветствовалось. Тимминс только тем и занимался, что непрерывно воодушевлял соммарадванку и, на ее взгляд, уделял слишком заметную часть своего рабочего времени экскурсиям с ней.

– Да будет мне позволено поинтересоваться, – сказала она как-то раз после особо захватывающего путешествия по низкотемпературным метановым уровням. – Ваше звание и не оставляющие сомнений способности заставляют предположить, что вы могли бы более плодотворно использовать свое время, нежели проводить его со мной, новой и, подозреваю, в техническом отношении самой невежественной практиканткой. Почему ко мне такое особое отношение?

Тимминс негромко рассмеялся и сказал:

– Не беспокойтесь, ради вас я не забросил более важные дела. Если я кому-то понадоблюсь, со мной сразу же могут связаться. Но это вряд ли, поскольку мои подчиненные изо всех сил стараются не создавать мне поводов для беспокойства.

Следующий отсек вызовет у вас большой интерес, – продолжал он. – Это – отделение для лечения ВТХМ, которое, как ни странно, является составной частью системы главного реактора. Из прослушанных лекций по медицине вам известно, что мельфиане – это загадочные существа, живущие за счет поглощения жесткого радиационного излучения. Поэтому наблюдение за больными и их лечение производятся с помощью дистанционных датчиков и роботов-манипуляторов. Для того, чтобы иметь доступ к обслуживанию этого отделения, следует пройти специальный инструктаж по...

– Специальный инструктаж, – прервала его Ча Трат, начиная терять терпение, – означает особое отношение. Я этот вопрос уже задавала. Ко мне относятся по-особому?

– Да, – без обиняков отозвался землянин. Подождав, пока их обгонит автокар-рефрижератор с представителем вида СНЛУ, то есть холоднокровным метанодышащим созданием, он продолжил:

– Конечно, к вам относятся по-особому.

– Почему?

Тимминс не отвечал.

– Почему вы не отвечаете на такой простой вопрос?

– Потому, – пробормотал землянин и покраснел, – что на ваш простой вопрос нет простого ответа. И я не уверен, что отвечать на него должен именно я, поскольку я могу ненароком обидеть вас, причинить вам психологические страдания, оскорбить, разозлить.

Некоторое время Ча Трат молча шагала рядом с Тимминсом.

Немного погодя она сказала:

– А я думаю, что ответить должны именно вы, раз вы так мне сочувствуете. Подчиненный, который провинился, так или иначе должен испытывать психологические страдания, злость и ненависть к себе. Но если начальник говорит с ним справедливо, то обижаться и оскорбляться нечего.

Землянин покачал головой – соммарадванка уже знала, что когда вот так качают головой, значит, что-то отрицают либо смущены.

– Бывает, – сказал Тимминс, – когда я чувствую себя вашим подчиненным. Ну да ладно, черт подери, постараюсь ответить. По отношению к вам были допущены ошибки, вас расстроили и ввели в заблуждение. А некоторые важные персоны чувствуют себя обязанными эту вину перед вами как-то сгладить.

– Но ведь это я, – не веря собственным ушам, пробормотала Ча Трат, – вела себя не правильно.

– Это верно, – согласился Тимминс, – но из-за того, что с самого начала мы вас неверно поняли. Корпус Мониторов ответственен за то, что они позволили – вернее, нет, воодушевили вас на прибытие сюда в обход инструкции по приему сотрудников. За этим последовала облеченная в неверную форму благодарность за спасение Чанга, и наконец – неприкрытый политический оппортунизм.

– Но я сама хотела приехать сюда, – возразила Ча Трат. – И до сих пор хочу здесь остаться.

– Ради того, чтобы покарать себя за ошибки? – тихо спросил Тимминс. – Я пытался убедить вас, что прежде всего в ваших ошибках винить следует нас.

– Я не испытываю ни психологического, ни морального ущерба, – отозвалась Ча Трат, стараясь сдержать гнев, на родине подобное заявление считалось бы тяжким оскорблением, – и всегда готова понести справедливое наказание. Но сама себя я бы наказывать не стала. Жизнь здесь во многом тревожна и неприятна, но ни на одном из уровней соммарадванского общества я не смогла бы обрести столь богатого опыта.

Землянин с минуту молчал, потом сказал:

– Конвей, О'Мара, Креск-Сар и даже Гредличли были уверены, что мне вряд ли удастся уговорить вас вернуться домой...

Он не договорил – Ча Трат остановилась как вкопанная.

– Вы со всеми этими сотрудниками, – сердито сказала она, – обсуждали мои достижения и промахи, мою компетентность и некомпетентность, мое будущее и даже не пригласили меня присутствовать при этих разговорах?

– Трогайтесь, вы мешаете движению, – поторопил ее Тимминс. – А сердиться нечего. С того дня, когда вы отличились на показательной операции, в госпитале не осталось никого, кто бы не болтал о ваших достижениях, промахах, компетентности и, наоборот, отсутствии оной. Кто бы не хотел заглянуть в ваше весьма туманное будущее. Обеспечить ваше присутствие на всех этих беседах возможным не представлялось. Но если вам угодно узнать, что именно говорилось о вас, во всех подробностях – то есть на серьезных дискуссиях и серьезными людьми, а не теми, кто распускает слухи по госпиталю, думаю, что О'Мара внес эти сведения в ваш психофайл и, если вы его попросите, он вам их предоставит. А может, и нет.

Но вы, вероятно, хотите, – продолжал Тимминс, как только они тронулись с места, – чтобы я пересказал вам содержание дебатов вкратце. Мой пересказ, правда, будет грешить неточностью – я опущу как самые невежливые высказывания, так и самые цветистые.

– Именно этого, – сказала Ча Трат, – я и хочу.

– Хорошо, – отозвался землянин. – С вашего позволения начну с того, что за все происшедшее несут ответственность сотрудники Корпуса Мониторов и руководство госпиталя. Во время первой беседы с О'Марой вы упомянули о том, что долго колебались, прежде чем приступили к операции из-за опасения потерять конечность. О'Мара ошибся, предположив, что речь идет только о конечности Чанга. Теперь-то он понимает, что при беседах с представителями иных видов следует обращать более пристальное внимание на истинное значение сказанного. Поэтому ответственным за вашу самоампутацию он считает в первую очередь себя.

Чувствует себя виноватым и Конвей, – продолжал Тимминс, – поскольку дал вам указание провести операцию по удалению конечности худларианина, ничего не зная о вашем строжайшем кодексе профессиональной этики. Креск-Cap полагает, что в свое время и ему следовало более подробно поговорить с вами об этом. Оба они верят, что вы могли бы стать первоклассным хирургом для особей разных видов, если вас переориентировать и подучить. А Гредличли клянет себя за то, что не заметила, как вы подружились с АУГЛ-Сто шестнадцатым. Ну и конечно, Корпус Мониторов – самые первые виновники – предложил выход, который бы всех не слишком огорчил.

– И меня перевели в эксплуатационный отдел, – закончила за него Ча Трат.

– На самом деле всерьез к этому предложению никто не отнесся, – пояснил Тимминс. – Мы не могли поверить, что вы согласитесь. Нет, мы хотели отправить вас домой.

Лишь маленькая частица сознания управляла движениями Ча Трат, заставляла двигаться вперед, обходить крупногабаритных встречных или кого-то из руководства. А остальная, большая часть была переполнена гневом к этому человеку, который шагал рядом и которого она уже начала считать своим другом.

– Естественно, – между тем продолжал Тимминс, – мы старались учесть ваши чувства. Вам интересно знакомиться и работать с представителями разных рас. Мы могли бы предложить вам место атташе по культуре или советника по делам Соммарадвы на нашей базе. Или работу на «Декарте», самом крупном исследовательском корабле, совершающем рейсы в рамках программы налаживания связей с разнообразными цивилизациями. Эта должность сопряжена с большой ответственностью. И на вас ни в коей мере не смогли бы давить ваши соммарадванские недруги.

Конечно, пока ничего гарантировать нельзя, – сказал он, – но в том случае, если бы все пошло удачно в конце концов вы могли бы выбрать для себя постоянную должность – в отделе Корпуса или в составе команды «Декарта». Мы старались сделать так, как было бы лучше для вас, друг, и для всех остальных.

– И сделали, – сказала Ча Трат, чувствуя, как мало-помалу тают ее гнев и разочарование. – Благодарю вас.

– Мы считали, что это разумный компромисс, – оправдываясь, проговорил Тимминс, – но О'Мара решил иначе. Он настаивал на том, чтобы вы остались в госпитале, были переведены в эксплуатационный отдел и как можно скорее были приняты в Корпус.

– Зачем?

– Вот этого я не знаю, – покачал головой Тимминс. – Кому ведомо, как работает мозг главного психолога?

– Зачем, – повторила вопрос Ча Трат, – мне вступать в Корпус Мониторов?

– Ах, вы об этом... – облегченно проговорил Тимминс. – Исключительно для административного удобства. В нашем ведении находится снабжение Главного Госпиталя Сектора всем необходимым и обеспечение его нормального функционирования. Всякий, кто не является пациентом и медицинским сотрудником, автоматически становится членом Корпуса Мониторов. Кадровый компьютер должен знать ваше имя, звание и номер, чтобы выплачивать вам жалованье и чтобы мы могли давать вам соответствующие распоряжения. Теоретически, – уточнил он.

– Я никогда не противилась законным приказам начальников, – начала Ча Трат, но Тиммине успокаивающе поднял руку.

– Это у нас в Корпусе шутка такая, вы не волнуйтесь. Я просто хотел вам объяснить, что у нашего Главного психолога офицерский ранг майора. Однако определить границы его власти чрезвычайно трудно, поскольку он приказывает и полковникам и диагностам, и далеко не всегда в вежливой форме. Вы получите ранг младшего техника отделения экологического обеспечения второй степени, как только будет на то распоряжение О'Мары. Должен сразу предупредить – у вас подчиненных будет не так много, как у него.

– Пожалуйста, – умоляюще проговорила Ча Трат. – Не надо. Это же серьезное дело. Насколько я понимаю, Корпус Мониторов – это военная организация. На Соммарадве прошло немало лет с тех пор, как наши горожане-воины дрались с оружием в руках. Однако и мирная техника сегодняшних дней таит в себе немало опасностей. Долг хирурга заключается в том, чтобы лечить раны, а не наносить их.

– Отвечаю серьезно, – кивнул Тимминс. – Видимо, ваши сведения о Корпусе Мониторов почерпнуты в основном из развлекательных передач. Космические войны и рукопашные схватки случаются крайне редко. Если вы возьмете в библиотеке соответствующие кассеты и просмотрите их, то получите более верное представление о работе Корпуса. Изучите эти материалы. Вы поймете, что никакого правового конфликта между исполнением обязанностей в рядах Корпуса и тем, чем вы занимались на родине, а также вашими этическими принципами нет.

Мы пришли, – коротко добавил он и указал на значок на тяжелой металлической двери. – Начиная отсюда, нужно надевать противорадиационные костюмы. У вас еще вопрос?

– Насчет жалованья... – смущенно проговорила Ча Трат.

Тимминс рассмеялся и сказал:

– Как же я ненавижу альтруистов, для которых денежки ничего не значат! При нынешнем вашем звании получать вы будете немного. Сотрудники скажут вам, сколько это будет в пересчете на соммарадванскую валюту. Правда, с другой стороны, деньги тут тратить особо не на что. Можно скопить на отпуск, на какое-нибудь путешествие. Навестить, к примеру, вашего приятеля на Чалдерсколе или отправиться на...

– Неужели денег хватит на межзвездный полет? – удивилась Ча Трат.

Землянин пережил страшнейший приступ кашля. Придя в себя и утерев слезы, он ответил:

– Нет, на межзвездный полет не хватит. Но дело в том, что госпиталь так расположен в пространстве, что здесь всегда хватает свободного транспорта. Сотрудники, чьи физиологические особенности позволяют, могут слетать на родину, ну, или, если договорятся, еще на какую-нибудь планету. Вот там и можно потратить деньги в полное удовольствие. Ну а теперь не будете ли вы так добры облачиться в защитный костюм?

Ча Трат не пошевелилась. Землянин молча смотрел на нее.

Наконец соммарадванка проговорила:

– Ко мне – особое отношение, мне показывают отсеки, где я работать некомпетентна, механизмы, которыми я не буду пользоваться еще долгое время. Нет сомнений – это делается намеренно, дабы показать, какие возможности меня ждут в будущем. Я понимаю и высоко ценю стоящий за всем-этим замысел. Однако я бы предпочла прекратить осмотр достопримечательностей и приступить вместо этого к какой-нибудь несложной полезной работе.

– Вот и умница! – радостно воскликнул Тимминс. – На мельфиан взглянуть нам все равно не удастся, так что, можно считать, мы много не потеряем. Начнем, пожалуй, с того, что вы поучитесь возить доставочную тележку. Сначала маленькую – тогда при столкновении пострадаете больше вы, нежели госпиталь. И еще вам придется самым скрупулезным образом изучить географию госпиталя, чтобы точно и на большой скорости перемещаться по туннелям. У нас тут просто свой закон природы образовался: как только что-то из оборудования требуется в палату или на кухню, так обязательно срочно, а доставка всегда опаздывает. Вот и отправимся в ангар, где стоит внутренний транспорт, – сказал он, – или у вас еще вопрос?

Вопрос у Ча Трат был, но она решила задать его на ходу:

– А вот насчет повреждений, нанесенных палате АУГЛ, за которые я косвенно ответственна... Их стоимость будет вычтена из моего жалованья?

Тимминс опять обнажил зубы и ответил:

– Я бы сказал, что за все, что там натворил ваш дружок АУГЛ, вам пришлось бы расплачиваться года три. Но на момент, когда это случилось, вы были одной из чокнутых практиканток, а не серьезным и ответственным работником эксплуатационного отдела. Так что не переживайте.

Попереживать, собственно, и не удалось, потому что до конца дня произошли события, заставившие ее забыть обо всем. Основные трудности возникли при обучении управлению непослушным, капризным и многократно проклятым механизмом под названием «антигравитационная тележка».

В принципе тележка передвигалась на «подушке», не касаясь пола. Для того, чтобы изменить направление, надо было опустить фрикционные прокладки, повернуть оси либо наклонить тележку вбок при самом тонком маневрировании. Если возникала необходимость срочно затормозить, просто-напросто отключали подачу энергии. В результате тележка шлепалась на пол и, громко скрежеща, останавливалась. Однако подобный способ торможения не приветствовали ремонтники – ведь в итоге им приходилось менять антигравитационную решетку.

К концу дня ведомая Ча Трат тележка успела налететь в ангаре на все, на что только можно, или хотя бы зацепить боком. Она упорно сбивала расставленные по полу яркие стойки, которые вообще-то должна была объезжать. Тележка ни за что не желала слушаться ее. Тимминс передал Ча Трат целую стопку учебных кассет, велел до утра просмотреть и сказал, что для начинающей она водила совсем недурно.

Минуло три дня, прежде чем соммарадванка сама поверила в это.

– Представляешь – я вела тележку с прицепом с восемнадцатого на тридцать третий уровень, и тележка, и прицеп были нагружены до отказа, – гордо сообщила она Тарзедт, когда та зашла к ней вечерком поболтать. – Пользовалась только служебными туннелями и ни на кого не налетела.

– Я должна восхититься? – уточнила кельгианка.

– Ну... немножко, – пробормотала Ча Трат, оскорбленная в лучших чувствах. – А у тебя как дела?

– Креск-Сар перевел меня в хирургическую палату для ЛСВО, – сообщила Тарзедт, и шерсть ее зашевелилась, отражая целую бурю эмоций. – Он решил, что мне пора набираться опыта. Что работа с существами, привычными к низкой силе притяжения, поможет мне освоить легкость прикосновения. Кроме того, он сказал, что Старшая сестра Лентилатсар, эта гнилушка, хлородышащая слюнявая зануда, видите ли, недовольна моими успехами. Что это за кассета у тебя? Жутко скучная.

– Наоборот, – возразила Ча Трат и нажала клавишу паузы. На экране застыло изображение группы офицеров Корпуса Мониторов, встречающих великого землянина Мак Эвана и столь же легендарного орлигианца Гравлия-Ки, которые, как было сказано за кадром, были истинными основателями Главного Госпиталя Сектора. – Это – история, организация и нынешняя деятельность Корпуса Мониторов. По-моему, это очень интересно, хотя с точки зрения этики сомнительно. Ну например, зачем миротворцам такое количество оружия?

– Да потому, глупая твоя башка, что никакого бы мира они не сотворили, не будь у них столько пушек! – воскликнула Тарзедт и быстро продолжила. – А вот я как раз большой специалист во всем, что касается Корпуса Мониторов. Сейчас туда вступает множество кельгиан. Да я и сама собиралась испросить себе должность хирурга-лейтенанта, то есть судового врача. Наверно, так и поступлю, если у меня здесь ничего не получится.

Но конечно, – сказала она с энтузиазмом, – есть и другие, невоенные вакансии...

Будучи карающей десницей и организацией, следящей за выполнением законов на территории Галактической Федерации, Корпус Мониторов фактически был не что иное, как полиция межзвездного масштаба. Однако в течение первого же столетия после основания Корпуса функций у него поприбавилось. Поначалу – в те времена, когда Федерация представляла собой довольно неустойчивый альянс всего лишь четырех обитаемых систем (Нидии, Орлигии, Тралты и Земли), персонал Корпуса составляли исключительно земляне. И ответственны они были за открытие новых обитаемых звездных систем, поиск неизвестных ранее разумных форм жизни и налаживание с ними дружеских связей.

В итоге теперь в составе Федерации насчитывалось до семидесяти различных рас – и цифра эта постоянно росла, – а миротворческая функция Корпуса Мониторов уступила место поиску, исследованию и связи с разными расами. И никто не возражал. Ведь пользу от наличия полиции (в отличие от армии) ощущаешь тогда, когда ей положительно нечем заняться. Ну если только во время тренировочных полетов открывать, к примеру, заброшенные астероиды, богатые полезными ископаемыми, и сообщать об этом геологам или, скажем, расчищать и выравнивать целину на девственных, только-только открытых планетах, готовя их к прилету колонистов.

Правда, в последний раз чисто полицейские действия Корпуса Мониторов сильно смахивали на военные. Это случилось двадцать лет назад, когда пришлось защищать Главный Госпиталь Сектора от нападения воинственно настроенных этлан, ставших впоследствии законопослушными гражданами Федерации. А некоторые из них, и вообще вступили в Корпус.

– Теперь в Корпус могут вступать существа каких угодно видов, – продолжала Тарзедт, – но по ряду причин физиологического плана, проблем жизнеобеспечения и размещения на борту кораблей не слишком большого размера предпочтение отдается теплокровным кислорододышащим. И как я уже говорила, – добавила кельгианка, вытянувшись во всю длину и нажав кнопку проигрывания, – есть масса интереснейших вакансий для непоседливых, ищущих приключений, ненавидящих сидеть дома – в общем, для таких, как мы. Так что можно и вступить.

– Я уже вступила, – вздохнула Ча Трат. – Вот только в вождении тележки особых приключений что-то не видно.

Шерсть Тарзедт удивленно приподнялась и опустилась.

– Ой, ну конечно, ты вступила в Корпус. Как же я, дура, забыла. Ведь немедицинский персонал туда автоматически переходит. А как вы тележки водите – это я видела. Приключений ей не хватает! Да это больше на самоубийство смахивает! Но решение ты приняла правильное. Поздравляю.

Ча Трат с горечью подумала о том, что это правильное решение приняли за нее. Они устроились поудобнее и приготовились досмотреть историю Корпуса Мониторов до конца. Вдруг шерсть Тарзедт снова пришла в движение.

– Я все-таки волнуюсь за тебя, Ча Трат. Как ты поладишь с этими, из Корпуса, – неожиданно проговорила кельгианка. – Они в чем-то зануды, а в чем-то весельчаки. Главное – учись и работай, как следует. И хорошенько все обдумывай, прежде чем что-то сделать, а то и отсюда вылетишь.

Глава 11

Время шло, а Ча Трат казалось, что у нее ничего не получается. Наконец в один прекрасный день она поняла, что задания, которые совсем недавно представлялись ей невероятно сложными, она выполняет так легко, как будто всегда умела это делать. Труд был большей частью рабский, однако, как ни странно, казался ей все интереснее. Она гордилась, если удавалось хорошо справиться с работой. Но порой, когда по утрам раздавали задания, происходили неприятные сюрпризы.

– Сегодня вы начнете переноску батарей и прочих необходимых вещей на «Ргабвар», – сообщил Тимминс, заглянув в разнарядку. – Но мне хотелось бы, чтобы сначала вы выполнили небольшое поручение. Речь идет о новых декоративных водорослях для палаты АУГЛ. Прежде чем отправиться туда, изучите руководство по крепежу растений, пусть медики видят, что вы знаете свое дело... Есть проблемы, Ча Трат?

Вместе с ней заданий на день ожидали трое кельгиан, ианин и орлигианин – все старшие техники. В своей способности выполнить их работу Ча Трат сильно сомневалась. А то, что было поручено ей, наверняка было слишком элементарно для существ, имеющих лейтенантские звания. И все-таки она предприняла попытку.

Возможно, думала соммарадванка, землянин вернет ей хотя бы частицу того особого отношения, которое было раньше, но исчезло совсем, как только она приступила к работе.

– Проблема есть, – ответила Ча Трат спокойно. Она искренне надеялась, что при переводе умоляющие нотки в ее голосе исчезнут. – Как вам известно, меня не очень любит Старшая сестра Гредличли, и мое появление в палате АУГЛ вызовет как минимум словесное недовольство... Со временем дурное отношение ко мне, в котором прежде всего повинна я сама, пройдет, но пока, я думаю, было бы лучше послать туда кого-нибудь другого.

Тимминс мгновение молча смотрел на нее, потом улыбнулся и сказал:

– Именно сейчас мне не хотелось бы посылать в палату АУГЛ никого другого. И не волнуйтесь.

Кралчан, – быстро обратился он к другому подчиненному, – вы отправитесь на восемьдесят третий уровень, там на станции четырнадцать-Б опять какие-то неполадки с преобразователем энергии. Может быть, придется заменить деталь...

Всю дорогу до чалдерианского уровня Ча Трат гадала, как такому глупому, бесчувственному полукровке, как Тимминс, удалось дослужиться до высокого звания. И как его до сих пор не угробили подчиненные с таким количеством рук, клешней, щупалец? К тому времени, когда соммарадванка добралась до палаты АУГЛ, она почти успокоилась и успела вспомнить кое-какие, правда, весьма немногочисленные, положительные качества Тимминса.

Ча Трат начала работать и страшно обрадовалась, что к ней никто не подходит. Похоже, все медики и больные собрались в другом конце палаты. Сквозь зеленоватую толщу воды она ясно видела существ в форме транспортировщиков. Там наверняка происходило что-то очень интересное, а это означало, что ей могло повезти – закончить работу, пока все заняты.

Но похоже, день сегодня выдался несчастливый.

– Это опять вы, – произнес знакомый зловредный голосок Гредличли, бесшумно выросшей у нее за спиной. – Долго вы собираетесь развешивать эту пакость?

– Почти все утро, Старшая сестра, – вежливо отозвалась Ча Трат.

Ей не хотелось пререкаться с хлородышащей, а у той, судя по всему, было как раз такое намерение. Ча Трат подумала – не повести ли разговор самой, причем на такую тему, чтобы Гредличли нечего было возразить.

– Причина, по которой закрепление водорослей отнимает столько времени, Старшая сестра, – быстро проговорила она, – заключается в том, что эти растения – не пластиковая имитация. Мне сказали, что их только что доставили с Чалдерскола. Это местные подводные растения – очень крепкие и нуждающиеся в минимальном уходе. Они издают приятный водянистый аромат – говорят, он психологически полезен для выздоравливающих пациентов.

Работники эксплуатационного отдела будут периодически наблюдать за тем, как растут и как себя чувствуют эти растения, – продолжала она, не давая хлородышащей даже рта раскрыть, – и приносить питательную подкормку. Но можно было бы поручить заботу о растениях больным – у них появится интересное занятие, отвлечет их от скуки и освободит сестер от...

– Ча Трат, – грубо прервала ее Гредличли. – Вы учите меня тому, как руководить палатой?

– Нет. – Соммарадванка уже ругала себя за то, что язык опять опередил ее мысли. – Простите меня, Старшая сестра. Теперь я ни в коей мере не несу ответственности за больных, я даже не буду с ними разговаривать.

Гредличли издала непереводимый звук и сказала:

– Как минимум с одним поговорить придется. Потому я и попросила Тимминса прислать вас сюда. Ваш приятель, АУГЛ-Сто шестнадцатый, отправляется домой, и я подумала, что вы захотите с ним попрощаться – сейчас это делают все остальные. Бросьте эту гадость, потом закончите.

На миг у Ча Трат пропал дар речи. Перейдя в эксплуатационный отдел, она перестала общаться с чалдерианином, знала только, что он числится в перечне больных. И самое большее, на что она надеялась сегодня – так это на то, что Гредличли позволит ей перекинуться с ним парой слов во время работы. А тут...

– Благодарю вас, Старшая сестра, – наконец выдохнула она. – Это очень мило с вашей стороны.

Хлородышащая издала еще один непереводимый звук и сказала:

– С тех самых пор, как меня назначили сюда Старшей сестрой, я мечтала превратить эту запущенную подводную темницу в некое подобие настоящей палаты – переоборудовать, поменять декорации. Спасибо. Наконец-то этим занялись. Когда я остыла после шока, пережитого из-за всех тех разрушений, что тут произошли, я решила, что в конце концов должна быть вам признательна.

И тем не менее, – добавила она, – я не стану скучать, если после сегодняшнего дня вы тут больше не появитесь.

АУГЛа-Сто шестнадцатого уже поместили в специальную цистерну для перевозки. Оставалось закрыть люк у него над головой, после чего цистерну через шлюз должны были переправить за наружную обшивку к ожидавшему поблизости чалдерианскому кораблю. Люк окружила группа сестер, желавших АУГЛу счастливого пути, рядом метались заждавшиеся транспортировщики. Ча Трат заметила и О'Мару. Разговоры не были слышны из-за того, как громко тарахтело водоочистное оборудование цистерны. Как только Ча Трат подплыла поближе, Главный психолог махнул рукой, повелевая всем остальным удалиться.

– Покороче, Ча Трат, бригада выбилась из графика, – предупредил О'Мара, отвернулся и отплыл, оставив Ча Трат наедине с бывшим пациентом.

Долго-долго – или ей так показалось – она смотрела на гигантский глаз и огромные зубищи, которые были видны сквозь открытый люк, а нужные слова не приходили. В конце концов она выговорила:

– Цистерна такая маленькая. Тебе там удобно?

– Очень удобно, Ча Трат, – ответил чалдерианин. – Во всяком случае, тут ненамного теснее, чем в той каюте, что приготовлена для меня на корабле. Но это все – временные трудности, скоро я буду плавать по океану размером с планету.

И пока ты не спросила, я скажу тебе сам, – продолжал он, – я чувствую себя хорошо, просто замечательно, поэтому мне не нужно мерить температуру и давление.

– Я таких вопросов больше не задаю, – сказала Ча Трат и вдруг пожалела, что не умеет смеяться, как земляне, – тогда ей бы удалось скрыть свое настроение. – Я теперь в эксплуатационном отделе, поэтому инструменты у меня большие-пребольшие и жутко неудобные. Температуру ими не измеришь.

– О'Мара говорил мне об этом, – сказал чалдерианин. – Интересная работа?

Ча Трат понимала – и он, и она говорят не то, что хотелось бы.

– Очень интересная, – ответила она. – Я узнаю многое о внутреннем устройстве госпиталя, и Корпус Мониторов мне даже немножко платит за работу. Как только я скоплю сумму, достаточную для полета на Чалдерскол, я прилечу и посмотрю, как ты там устроился.

– Если ты навестишь меня, Ча Трат, – перебил ее чалдерианин, – никто не позволит тебе тратить деньги, заработанные тяжким трудом. Тебе, называющей меня по имени, инопланетному члену моей семьи, такое не подобает. Попробуешь – тебя могут скушать на завтрак.

– В таком случае, – радостно проговорила Ча Трат, – наверное, я очень скоро приеду к тебе.

– Техник, если вы сейчас же не отплывете, – вмешался землянин в форме транспортировщика, возникший рядом с Ча Трат, – нам придется запечатать вас в цистерне. И уж тогда, будь я проклят, вы прямо сейчас отправитесь со своим дружком.

– Муромесгомон, – тихо сказала Ча Трат, глядя на закрывающийся люк, – счастливого тебе пути.

Потом она отвернулась и поплыла к тому месту, где ее ждала неоконченная работа. Но думала Ча Трат совсем не о водорослях, которые оставалось посадить, а о друге-чалдерианине, и потому, совершенно забыв о субординации, она ляпнула землянину в форме майора Корпуса Мониторов:

– Примите мои поздравления, Главный психолог, с потрясающе успешным заклинанием.

В ответ О'Мара только открыл рот, но не издал никакого звука – даже непереводимого.

* * *

Последующие три дня были заняты работой по загрузке «Ргабвара» расходными материалами, оборудованием и помощью в установке некоторых несложных устройств. Земляне стремились к тому, чтобы корабль был доведен до состояния блеска, – в следующий рейс на нем должен был отправиться Конвей, некогда возглавлявший бригаду медиков «Ргабвара». Нынешняя бригада вовсе не хотела, чтобы он смог хоть на что-то пожаловаться.

На четвертый день после распределения заданий Тимминс попросил Ча Трат задержаться и, когда они остались наедине, сказал:

– Похоже, вас очень заинтересовал наш корабль-неотложка? Мне сказали, что вы там все облазили. Это так?

– Да, сэр, – с живостью отозвалась Ча Трат. – Судя по тому, что я о нем слышала и видела собственными глазами, это такое сложное, красивое судно, целый госпиталь в миниатюре. Там все настолько приспособлено для лечения пострадавших представителей разных видов, и... – Она запнулась и торопливо добавила:

– Но я и не думала что-нибудь там трогать или включать какое-нибудь оборудование без разрешения.

– Искренне надеюсь! – воскликнул лейтенант. – Ну хорошо. Я дам вам работу для «Ргабвара». Посмотрим, сумеете ли вы справиться. Пойдемте со мной.

Они пришли в небольшое помещение – бывшую послеоперационную палату, которая по-прежнему граничила с операционной для ЭЛНТ. Потолок тут был низким – видимо, предполагаемый обитатель либо ползал, либо был невысок ростом. Судя по цветной разметке кабелей и пломб, помещение предназначалось для теплокровного кислорододышащего существа, привычного к нормальным показателям атмосферного давления и гравитации.

Пластик на стенах напоминал деревянные планки, отшлифованные настолько грубо, что шероховатая поверхность была похожа скорее на камень, чем на дерево. На полу лежала груда декоративных растений, которые нужно было развешать по стенам, а рядом – большая картина – пейзаж, очень напоминавший окруженное густым лесом озеро на Соммарадве, вот только деревья были другие.

К стене напротив двери была прислонена рама, рядом валялись подушки с небольшой низкой кровати. Главную достопримечательность каюты Ча Трат обнаружила, больно ударившись о нее лбом. Это оказалась прозрачная перегородка, делящая помещение пополам. Сбоку в ней была проделана дверца, обозначенная для удобства красным контуром, а в центре – круглое отверстие, за которым крепились оборудование для дистанционного управления и манипуляторы, позволявшие дотянуться до кровати.

– Палата, – сообщил Тимминс, – готовится для исключительного пациента. Это гоглесканка, код физиологической классификации – ФОКТ, личная подруга диагноста Конвея. У пациентки, как, собственно, и у всего вида, к которому она принадлежит, есть серьезные проблемы. Будет время – познакомьтесь с соответствующими материалами. Пациентка – беременная особь женского пола накануне родов. По ряду причин физиологического толка она нуждается в постоянной моральной поддержке, поэтому Конвей на несколько недель оставляет основную работу, чтобы отправиться на Гоглеск, забрать пациентку и доставить ее в Главный Госпиталь Сектора загодя, до родов.

– Понимаю, – сказала Ча Трат.

– Мне бы хотелось, – сказал Тимминс, – чтобы вы воспроизвели это помещение в уменьшенном и упрощенном виде на лечебной палубе «Ргабвара». Все необходимое получите на складе, там же вам обеспечат полный инструктаж. Работа сложноватая для вашего нынешнего уровня, но если не справитесь – поручим кому-нибудь еще. Хотите попробовать?

– О да! – с готовностью воскликнула Ча Трат.

– Хорошо, – кивнул землянин. – Осмотрите тут все повнимательнее. Особое внимание обратите на крепление оборудования к прозрачной стенке. За дистанционные манипуляторы не переживайте – на корабле найдутся точно такие же. Крепежные ремни для пациентки следует проверить, но только под наблюдением кого-нибудь из медицинской бригады – время от времени они будут заглядывать к вам.

В отличие от этой палаты, – продолжал землянин, – каюта на лечебной палубе будет использоваться только на пути от Гоглеска к госпиталю. Поэтому переборки будут покрыты пленкой, имитирующей дерево и наклеенной так, чтобы ее легко можно было снять. Так будет быстрее, да и капитан Флетчер не обрадуется, если мы начнем у него в корабле лишние дырки сверлить. Как только вы поймете, что готовы к работе, получайте на складе материалы и приступайте к их переноске на корабль. До конца рабочего дня я к вам загляну...

– А зачем прозрачная стенка и оборудование для дистанционного контакта? – поспешно спросила Ча Трат, заметив, что лейтенант уже уходит. – Классификация ФОКТ – ведь это не слишком крупные и не очень опасные существа?

– ...чтобы ответить на все вопросы, ответов на которые вы не найдете в ознакомительной кассете, – твердо закончил свою фразу Тимминс. – Наслаждайтесь.

В последующие дни наслаждаться особо не пришлось – разве что только вспоминая о былых деньках. Первые сутки она мучилась от головной боли после просмотра трехмерных картинок и инструкций по сборке. Затем она взялась за работу. Тимминс стал навещать ее все реже и реже. Трижды заходила Старшая сестра Найдрад, кельгианка из корабельной медицинской бригады, которая, как сообщила Тарзедт, была непревзойденным специалистом и опытным спасателем.

Ча Трат вела себя с ней вежливо, но не заискивала. А Найдрад, как все кельгиане, грубила. Однако, не найдя в работе Ча Трат никаких недочетов, Найдрад не отказалась ответить на вопросы соммарадванки – те, что не сочла тупыми или к делу отношения не имеющими.

– Я не совсем понимаю назначение прозрачной перегородки в этой каюте, – призналась Ча Трат во время одного из визитов Старшей сестры. – Лейтенант говорит, что это устроено по психологическим соображениям, для того, чтобы пациентка чувствовала свою защищенность. Но уж конечно, она чувствовала бы себя куда как защищенное за непрозрачной перегородкой с маленьким окошечком. Разве ФОКТ нуждается не только в акушере, но и в чародее?

– В чародее? – изумленно переспросила кельгианка, но тут же опомнилась. – Ах да, вы ведь та самая, про которую болтают, будто она считает О'Мару колдуном. Честно признаться, я думаю, вы правы. Но чародей нужен не только пациентке, которую, кстати, зовут Коун, а всей планете Гоглеск. Коун выступает в роли добровольца, участвует в эксперименте, и она – либо очень храбрая ФОКТ, либо полная тупица.

– Я так ничего и не поняла, – вздохнула Ча Трат. – Не могли бы вы пояснить?

– Нет, – отрезала Найдрад. – У меня нет времени на пояснения и рассказы о пациентке. В особенности же я ничего не собираюсь объяснять технику из эксплуатационного отдела – выскочке с болезненным любопытством. Может, вам одиноко и охота потрепаться? Радуйтесь, что не несете никакой ответственности.

Тем не менее, – продолжила Найдрад, – указывая на вьюер и полку со справочными материалами у противоположной стены. – Там стоит двухчасовая кассета с записью истории болезни, если уж вам так интересно. Только с корабля не уносите.

Ча Трат принялась за работу, борясь с искушением все бросить и хоть одним глазком заглянуть в кассету. Наконец в дверь просунул голову землянин – инженер-эксплуатационник, проверявший оборудование на пульте управления.

– Пора на ленч, – сообщил он. – Я иду в столовую. Пойдешь?

– Нет, спасибо, – отказалась Ча Трат. – У меня еще много дел.

– Ты за последние три дня уже второй раз ленч пропускаешь, – отметил землянин. – Что, у вас, соммарадванцев, какая-нибудь безумная трудовая этика? Ты не проголодалась или опротивела больничная кормежка?

– Нет, да – очень, иногда, – ответила Ча Трат на все вопросы разом.

– У меня есть пакет с сандвичами, – сказал землянин. – Питательность гарантирована, нетоксичны для кислорододышащих, так что, ежели не будешь сильно приглядываться к тому, что там внутри, сможешь проглотить. Ну, интересует тебя такой вариант?

– Да, спасибо, – ответила Ча Трат, радуясь тому, что наконец утихомирит свой бастующий желудок и все время, пока остальные будут на ленче, сможет смотреть кассету ФОКТ.

От этого увлекательного занятия ее оторвал вой аварийной сирены. Она вдруг поняла, что просидела у экрана намного дольше, чем собиралась, и что пустой корабль молниеносно заполняется народом.

Она заметила трех землян в зеленой форме Корпуса Мониторов, быстро прошагавших к отсеку управления. А через несколько минут на лечебную палубу выкатился мясистый зеленый шар – Данальта. Следом за ним вошла землянка в белом халате с нашивкой отделения патологии – по всей вероятности, женская особь ДБДГ, Мэрчисон. За ней явились Найдрад и Приликла. Кельгианка, извиваясь, быстро семенила по палубе, а цинрусскийский эмпат передвигался по потолку. Старшая сестра направилась прямым ходом к вьюеру, в который до сих пор была вставлена кассета с историей болезни ФОКТ, и только успела отключить его, как вошли еще двое землян.

Один из них был Тимминс, а второй – судя по нашивкам и важному виду – правитель корабля, Флетчер. Первым заговорил лейтенант.

– Долго вам тут еще возиться? – спросил он.

– До конца дня, – ответила Ча Трат. – И почти всю ночь.

Флетчер покачал головой.

– Я бы мог прислать сюда еще людей, сэр, – сказал Тимминс. – Тогда бы дело пошло скорее, но новеньких пришлось бы предварительно проинструктировать. В целом выйдет на три-четыре часа меньше.

Правитель корабля снова покачал головой.

– Выход единственный, – заключил Тимминс.

Тут Флетчер впервые посмотрел на Ча Трат в упор и сказал:

– Лейтенант утверждает, что вы в состоянии закончить работу и провести проверку оборудования самостоятельно. Сумеете?

– Да, – коротко отозвалась Ча Трат.

– Есть возражения, если вам придется заняться этим в течение трех дней пути до Гоглеска?

– Нет, – ответила Ча Трат решительно. Землянин глянул на Приликлу, возглавлявшего бригаду медиков, – слова тут были ни к чему.

– Со стороны моих коллег я не ощущаю сильных возражений, – сообщил эмпат, – поскольку вызов срочный.

– В таком случае, – резюмировал Флетчер, развернувшись к выходу, – вылет – через пятнадцать минут.

У Тимминса был такой вид, словно он хотел что-то сказать – не то предостеречь Ча Трат, не то что-то посоветовать, не то подбодрить. Но он не сделал ни того, ни другого, ни третьего, а неплотно сжал в кулак четыре пальца, подняв большой вертикально вверх. Он вышел следом за Флетчером. Ча Трат слушала, как стучат его ботинки по металлическому полу переходной трубы, и ей вдруг стало одиноко-одиноко.

– Не бойся, Ча Трат, – протренькал Приликла. – Ты среди друзей.

– Но есть проблема, – проворчала Найдрад. – У нас нет ни одного акселерационного кресла, которое бы подошло под твою идиотскую фигуру. Укладывайся на носилки, я тебя пристегну.

Глава 12

Работа по оборудованию палаты для ФОКТ была закончена. После чего проверку осуществила вначале Найдрад, а после нее – лейтенант Чен, корабельный инженер. Больше никто из членов экипажа не общался с Ча Трат, не считая коротких встреч за общим столом в кают-компании и на рекреационной палубе. Не то чтобы запрещались любые контакты между офицерами, приравненными к правителям, и существом, носящим самое низшее звание техника, нет, никто и не пытался унизить Ча Трат. В сознании соммарадванки те служащие Корпуса Мониторов, которые входили в экипаж межзвездного корабля, несомненно, стояли почти на одной ступени с правителями, поэтому могли относиться к ней так, как им заблагорассудится. Не имея ни малейшего намерения обидеть ее, они в разговорах сбивались на технизированную, эзотерическую речь, ведомую только им, а она чувствовала себя неловко.

Во всяком случае, намного естественнее ей было находиться рядом с медиками, нежели с существами, которые были одеты в одинаковую с ней форму, но отличались от нее такими маленькими и такими важными нашивками на воротничках. С другой стороны – разве можно было чувствовать себя спокойно и уверенно в компании Приликлы? Вот и приходилось постоянно напоминать себе, что теперь она принадлежит не к медицинскому братству, а к содружеству эксплуатационников. И изо всех сил удерживаться, чтобы не встрять в разговоры, когда остальные обсуждали полученное задание.

С точки зрения специалистов по культурным связям, планета Гоглеск являла собой сложный случай. Полный контакт с технически отсталой цивилизацией всегда труден, поскольку непонятно, каким образом аборигены воспримут появление кораблей Корпуса Мониторов – то ли как наглядный показ вероятного будущего, к которому стоит стремиться, то ли как дерзкий вызов, способный пробудить разрушительный комплекс неполноценности. Однако гоглесканцы, невзирая на отсталость в области точных наук и ярко выраженный расистский психоз, из-за которого, собственно, они так и отстали от всей Галактики, в остальном отличались устойчивой психикой – по крайней мере некоторые из них, и войн на планете Гоглеск не было уже несколько тысячелетий, Для Корпуса проще всего было бы смотать удочки и оставить гоглесканскую цивилизацию в том состоянии, в каком она находилась с незапамятных времен. А представители Корпуса пошли на компромисс – вообще-то на компромиссы они шли крайне редко, – то бишь: основали небольшую базу, предназначенную для наблюдений, исследовательской работы и контактов с местным населением в очень ограниченных пределах.

Для любого разумного вида прогресс зависит от роста уровня сотрудничества между отдельными личностями, семьями или племенами. На Гоглеске же любая попытка к сотрудничеству демонстрировала нижайший интеллект аборигенов. Их безумную жажду разрушений с нанесением при этом тяжких телесных повреждений. В итоге гоглесканцы вынуждены были превратиться в расу индивидуалистов, и тесные физические контакты у них ограничивались коротким брачным периодом и уходом за младенцами.

А возникла эта ситуация как выход, навязанный им в доисторические времена. Гоглесканцы служили источником питания для всех хищников, населявших их океаны. Но и у них самих мало-помалу развились разнообразные защитные приспособления – жала, способные парализовать или убить более мелких животных, и длинные выросты на черепе, дававшие возможность телепатического контакта. Когда им угрожали крупные хищники, гоглесканцы соединили свои тела и умы. Тем самым доводя сообщество до размера, достаточного, чтобы одолеть хищника объединенным арсеналом жал.

На Гоглеске ходили слухи о том, что некогда тут велась борьба не на жизнь, а на смерть между гоглесканцами и гигантским, отличавшимся особой свирепостью океанским хищником. Эта битва вроде бы продолжалась не одно тысячелетие. В конце концов победили ФОКТ и в результате эволюции превратились в разумных обитателей суши, заплатив за это непомерную дань.

Для того, чтобы зажалить насмерть одного из тех гигантских хищников, требовалось объединяться сотнями. При каждом таком столкновении гибло множество гоглесканцев – хищники рвали их на куски и съедали. А все мучения несчастных жертв по телепатическим каналам передавались остальным собратьям. В попытке избавиться от подобных страданий гоглесканцы принялись без разбору крушить все кругом. Этим занимались несколько поколений, однако доисторические моральные раны так и не зажили окончательно.

Гоглесканцы, которым грозила опасность, издавали определенный звук. И их сородичи, слыша этот звук, не имели возможности отмахнуться от него как на сознательном, так и на подсознательном уровне, поскольку означал этот звук единственное – опасность, грозящую всем. Даже теперь, когда угрозы могли быть лишь воображаемыми или очень незначительными, все равно объединение гоглесканцев приводило к тому, что они бездумно сокрушали все, что только попадалось им на глаза, – жилища, транспорт, механизмы, книги, произведения искусства – все то, что они могли создать поодиночке.

Вот почему современные гоглесканцы не позволяли никому, за исключением редких случаев, прикасаться к себе. Даже разговаривать разрешалось только на отвлеченные темы. Они продолжали вести беспомощную и, до недавнего посещения планеты Конвеем, безнадежную борьбу с состоянием, до которого их довела эволюция.

Ча Трат понимала, что медики желают говорить только о гоглесканцах вообще и Коун в частности. Так и было – они вели об этом бесконечные беседы и в конце приходили к тому, с чего начали. Порой ей очень хотелось высказать какие-то предложения, о чем-то спросить. Но вскоре она обнаружила, что если сидеть тихонько и внимательно слушать, то в конце концов эти вопросы задавал кто-нибудь еще. Подобное поведение натуре Ча Трат претило, но она научилась сдерживать себя.

Как правило, эти самые вопросы задавала Найдрад, и куда менее вежливо, чем это сделала бы соммарадванка.

– Конвею следовало бы быть тут, – проворчала кельгианка, сердито шевеля шерстью. – Он дал пациентке обещание. Его отсутствие непростительно.

Желто-розовое лицо патофизиолога Мэрчисон приобрело более темный оттенок. Радужные крылышки пристроившегося на потолке Приликлы подрагивали, отвечая на растущее внизу эмоциональное напряжение, но ни эмпат, ни землянка не проронили ни слова.

– Насколько я понимаю, – вдруг проговорил Данальта, выставив глаз и направив его на кельгианку, – Конвею удалось преодолеть условности при общении с единственной гоглесканкой. Вышло это совершенно случайно, в результате опасного, беспрецедентного соединения их сознаний. Именно поэтому диагност и является единственным представителем иной расы, у которого есть шанс поближе подойти к пациентке. Не говоря уже о том, чтобы прикоснуться к ней во время и после родов. И хотя вызов поступил гораздо раньше, чем ожидалось, многие сотрудники госпиталя могли бы взять на себя рабочую нагрузку диагноста и освободить его на три дня.

Я тоже считаю, что Конвей должен был лететь с нами, – закончил тираду Данальта. – Коун – его друг, и он дал ей слово.

Пока Данальта изрекал свои соображения, лицо Мэрчисон оставалось красным, только кожа вокруг губ побелела. Приликла дрожал так, что сомнений не было – эмоциональное излучение патофизиолога его не радовало.

– Я согласна с вами, – произнесла Мэрчисон таким тоном, что можно было не сомневаться – думала она с точностью до наоборот. – Незаменимых специалистов не бывает, даже главных диагностов хирургических отделений. И я не стану защищать его только потому, что он – мой муж. Да, он может очень немногих Старших врачей попросить о помощи. Но на это нужно время, и этого нельзя сделать тогда, когда уже идет операция. На переделку расписания операций, на введение в курс других врачей ушло бы время – два часа как минимум. А вызов с Гоглеска содержал гриф: «Сверхсрочно». Нам пришлось вылетать срочно, не дожидаясь Конвея.

Данальта промолчал, а шерсть Найдрад недовольно заволновалась, и кельгианка сказала:

– И это единственное объяснение, представленное Конвеем? Только поэтому он нарушил обещание, данное пациентке? Если так, то объяснение неудовлетворительное. У всех нас имеется опыт передачи своих обязанностей другим сотрудникам в случаях крайней необходимости, и при этом без шума и проведения долгих инструктажей. Конвей продемонстрировал пренебрежение к больному...

– Какому именно? – сердито прервала ее Мэрчисон. – К Коун или к тому, кто сейчас лежит на хирургическом столе? А если вы забыли, то я напомню, что срочные вызовы поступают тогда, когда ситуация выходит из-под контроля или вообще возникает спонтанно. Ее не создаешь нарочно, только из-за того, что кто-то с кем-то связан словом чести и обязан быть не там, где сейчас, а в другом месте.

Как бы то ни было, – продолжала патофизиолог, – Конвей был на операции и сумел сказать мне всего несколько слов, а именно, чтобы мы немедленно вылетали без него и ничего не боялись.

– Стало быть, вы все-таки оправдываете проступок своего мужа... – начала Найдрад, но тут ее прервал Приликла.

– Прошу вас, – негромко проговорил эмпат, – я чувствую, наш друг Ча Трат хочет что-то сказать.

Приликла был Старшим врачом, руководителем бригады медиков «Ргабвара». Он запросто мог бы сказать, что ему надоели пререкания подчиненных, и велеть им заткнуться. Но тогда вместе с чувствами обескураженности и боли за происходящее эмпату пришлось бы испытать еще более неприятное чувство – стыд за проявленную грубость.

Поэтому в интересах Приликлы было отдавать распоряжения в самой мягкой манере, понижая вероятность отрицательных эмоциональных реакций. И если Старший врач почувствовал, что Ча Трат хочет что-то сказать, то, вероятно, он почувствовал, что соммарадванка тоже хочет как-то разрядить накалившуюся атмосферу.

Взгляды всех устремились на Ча Трат, а Приликла перестал дрожать. Ясно – эмоция любопытства удручала его гораздо меньше, чем все те, что бушевали до сих пор.

– Я тоже, – робко начала Ча Трат, – изучала кассету о гоглесканцах, и материалы касательно Коун, в частности...

– Но это, безусловно, не ваше дело, – прервал ее Данальта. – Вы техник.

– И притом самый что ни на есть наглый техник, – уточнила Найдрад. – Пусть говорит.

– Технику, – сердито отозвалась Ча Трат, – следует интересоваться существом, для которого он готовит палату! – Тут она заметила, что Приликла снова задрожал, сдержалась и продолжала:

– Мне представляется, что вы напрасно столь озабочены. Диагност Конвей разговаривал с патофизиологом Мэрчисон так, словно все происходящее его не слишком тревожило. Что именно сказано в послании с Гоглеска о состоянии больной?

– Ничего, – ответила Мэрчисон. – О клинической картине мы ровным счетом ничего не знаем. С такой маленькой, энергетически плохо обеспеченной базы, как Гоглеск, трудно отправить длинное послание. Для того, чтобы сигнал преодолел гиперпространство, нужно много энергии, и...

– Благодарю вас, – вежливо остановила ее Ча Трат. – Технические проблемы изложены в одной из прослушанных мною лекций. А что было сказано в послании?

Лицо Мэрчисон приобрело еще более темный оттенок, но она ответила:

– Слово в слово там было сказано следующее: «Внимание. Конвею, Главный Госпиталь Сектора. Сверхсрочно. Коун требуется корабль-неотложка как можно скорее. Вейнрайт, база Гоглеск».

Мгновение Ча Трат молчала, приводя в порядок мысли, после чего сказала:

– Позволю себе предположить, что целительница Коун и ее инопланетный друг обменивались сведениями о состоянии дел у каждого из них. Вероятно, чтобы избежать неудобств, связанных с передачей информации через гиперпространство, они пересылали друг другу более содержательные, может быть, сугубо личные послания через корабли Корпуса Мониторов, совершающие полеты в том секторе.

Состояние шерсти Найдрад неопровержимо указывало на то, что она вот-вот прервет Ча Трат, поэтому та торопливо продолжила:

– На основании сведений, полученных при изучении материалов по Гоглеску, я могу предположить, что Коун, в тех пределах, которые позволяет ее воспитание, является необычайно вдумчивым и участливым созданием, не желающим создавать своим друзьям ненужные неудобства. Даже если Конвей прямо никогда не рассказывал ей об этом, Коун, разделив с ним сознание, познала целиком и полностью все те обязанности, ответственность и нагрузку, что лежат на плечах диагноста. А Конвей, естественно, в той же степени должен быть информирован о том, что творится в сознании Коун, и, вероятно, знает, как она должна отреагировать на такие знания о нем.

Существо, пославшее вызов, привлекло к нему внимание Конвея, – продолжала Ча Трат. – Но просит срочно прислать корабль-неотложку, не настаивая на личном присутствии диагноста.

Конвей знал, почему это так, – не останавливалась соммарадванка, – поскольку знал о беременности гоглесканки столько же, сколько она сама. По-моему, буквальное значение послания как раз состоит в том, что Конвей освобождается от данного им слова. Диагност понимал, что пациентка нуждается только в срочной перевозке в госпиталь, а для этого его присутствие совсем необязательно.

Весьма возможно, – завершила высказывание Ча Трат, – что критика в адрес диагноста Конвея лишена всяких оснований.

Найдрад повернулась к Мэрчисон и пробурчала что-то похожее на извинение – если только кельгиане способны извиняться:

– Ча Трат, видимо, права, а я дура.

– Несомненно, права, – подхватил Данальта. – Простите меня, патофизиолог. Будь я землянином, мое лицо сейчас бы покраснело.

Мэрчисон им ничего не ответила – она не отрывала глаз от Ча Трат. Окраска лица Мэрчисон вернулась к норме, но что означало его выражение – этого соммарадванка понять не могла. Приликла перебрался поближе к ней, и она почувствовала легкое движение воздуха от его крыльев.

– Ча Трат, – проговорил цинрусскиец, – у меня такое чувство, что ты приобрела нового друга...

И он умолк, поскольку из палубного динамика послышался многократно усиленный голос Флетчера.

– Старший врач, говорит отсек управления, – сказал капитан. – Гиперпространственный прыжок завершен. Через три часа и две минуты мы предполагаем оказаться на орбите Гоглеска. Посадочный катер снабжен энергией и готов к вылету, так что, как только будет удобно, можете приступать к переноске своего оборудования.

Мы наладили нормальный контакт через обычное пространство с лейтенантом Вейнрайтом, – продолжал капитан, – он хочет поговорить с вами о пациентке, Коун.

– Благодарю вас, капитан, – ответил Приликла. – Мы тоже хотим поговорить о Коун. Прошу вас, подсоедините нашего друга лейтенанта Вейнрайта к лечебной палубе, а затем пересоедините на тот отсек, где находится посадочный катер. Мы сможем работать и переговариваться одновременно.

– Идет, – сказал Флетчер. – Соединение завершено. Вы соединены со Старшим врачом Приликлой, лейтенант. Говорите.

Несмотря на искажения, связанные с переводом на соммарадванский, Ча Трат уловила сильное волнение в голосе лейтенанта. Она, внимательно слушая, автоматически помогала Найдрад нагружать носилки медицинским оборудованием.

– Прошу прощения, доктор, – сказал лейтенант, – но прежний план посадки пациентки придется пересмотреть. Коун не способна передвигаться, а посылать за ней транспортное средство, управляемое инопланетянами, было бы опасно. В такое время аборигены особенно... скажем так... раздражительны, и прибытие визуально пугающих чужаков, желающих забрать Коун и ее нерожденного младенца, может привести к соединению и тогда...

– Друг Вейнрайт, – мягко оборвал его Приликла, – а каково состояние пациентки?

– Не знаю, доктор, – ответил Вейнрайт. – Мы виделись с ней дня три назад, она сказала, что маленький вот-вот должен появиться на свет, и попросила меня поскорее вызвать корабль-неотложку. Еще она сказала, что найдет себе замену и прибудет на базу незадолго до посадки катера. А несколько часов назад на базу поступило устное сообщение о том, что она не в состоянии выйти из дома. Тот, кто об этом сообщил, не мог сказать из-за чего – заболела она или получила травму. Еще она спрашивала, привезли ли вы батарею для зарядки сканера, который ей оставил Конвей. Коун поражает своих больных этим чудом медицинской техники. Но батарея села, и поэтому Коун не смогла нам ничего сообщить о своем нынешнем клиническом состоянии.

– Думаю, вы правы, друг Вейнрайт, – согласился Приликла. – Однако внезапная утрата пациенткой подвижности указывает на тяжесть ее состояния, которое, по всей вероятности, усугубляется. Могли бы вы предложить быстрый способ ее доставки на посадочную площадку – с минимумом риска для нее и друзей?

– Если честно, то не могу, доктор, – сказал Вейнрайт. – Стоит только дать приказ тронуться в путь, как риск сразу станет максимальным. Будь это существо любого иного вида, я бы погрузил его в свой флайер и через несколько минут доставил бы вам. Но ни один гоглесканец, даже целительница Коун, не сможет сесть так близко с чужаком, не издав при этом сигнала бедствия. А что бывает потом, вам известно.

– Известно, – проговорил Приликла и задрожал при мысли о разрушаемом городе, о дикой злобе обитателей.

Лейтенант продолжал:

– Самое лучшее – это плюнуть на базу и сесть как можно ближе к дому Коун – там есть небольшая лужайка, она тянется от дома до озера. Я буду кружить рядом на флайере и прикрывать вас сверху. Может быть, на месте что-то придумаем. Для того, чтобы вынести Коун из дома, вам потребуются дистанционно управляемые механизмы, но я, к сожалению, не могу сообщить вам размеры дома Коун, ширину и высоту дверных проемов.

Ча Трат помогала остальным загружать оборудование в катер, а Вейнрайт и эмпат продолжали обсуждать план высадки. Было ясно, что четкого ответа на многие вопросы у них нет.

Они просто пробовали исключить все, какие только можно, случайности.

– Ча Трат, – сказал Приликла, прервав беседу с командиром базы. – Я не член экипажа, и не могу отдавать тебе приказания, но нам понадобятся лишние руки. Ты очень неплохо оснащена конечностями, хорошо знакома с устройствами, предназначенными для перевозки и временного устройства пациентки. Вдобавок я чувствую в тебе желание отправиться с нами.

– Чувства не обманывают вас, – ответила Ча Трат, с благодарностью взглянув на эмпата.

– Если мы нагрузим в катер еще чего-нибудь, – пробурчала Найдрад, – там не хватит места для пациентки, не говоря уже об этой соммарадванской туше.

Но места в катере хватило всем, особенно тогда, когда тех, на ком не было гравитационных компенсаторов – то есть всех, кроме Приликлы, придавило к креслам перегрузками. Лейтенанту Доддсу, астронавигатору «Ргабвара» и пилоту катера, было сказано, что скорость превыше удобства, и он с энтузиазмом откликнулся на это распоряжение. Спуск оказался столь быстрым и столь неудобным, что впервые взглянуть на Гоглеск Ча Трат смогла, только ступив на поверхность этой планеты.

Несколько мгновений ей казалось, что она вернулась на Соммарадву. Ча Трат стояла на поросшей травой лужайке недалеко от берега большого озера. За деревьями виднелся небольшой поселок – по виду такой, что там могли бы жить рабы. Но почва под ногами оказалась не такая, как на ее родной планете, и трава, и дикие цветы – все имело другой цвет, по-другому пахло. Листья сильно отличались от соммарадванских формой и размерами. Даже далекие деревья, так похожие на те, что росли в низинах на родине Ча Трат, явно были продуктами иного эволюционного процесса.

Поначалу ей казался странным Главный Госпиталь Сектора, но ведь госпиталь – металлическая конструкция, а тут – целая новая планета, совсем другой мир.

– Голубушка, вашему виду свойственны такие внезапные и необъяснимые параличи? – язвительно поинтересовалась Найдрад. – Хватит стоять столбом. Тащи носилки.

Ча Трат как раз вывела носилки-автокар из катера и спускала их вниз по пандусу, как приземлился флайер Вейнрайта и подкатился к месту посадки. Из флайера выпрыгнули пятеро землян – сотрудников базы на Гоглеске. Четверо из них врассыпную бросились к городу, на ходу проверяя оборудование для перевода и громкоговорители. Лейтенант подошел к катеру.

– Если у вас есть какие-то дела, где нужно одновременно работать вдвоем или большим числом, – торопливо проговорил он, – Побыстрее заканчивайте, пока флайер прикрывает вас от города. Тронетесь – держите дистанцию метров в пять. Если местные жители увидят, что вы сокращаете это расстояние или касаетесь друг друга руками, соединения, может быть, и не, произойдет, но вызовет у них глубокий шок и чувство сильного недовольства. Кроме того, вы должны...

– Благодарю вас, друг Вейнрайт, – вежливо прервал его Приликла. – Не стоит напоминать нам так часто об осторожности.

Лейтенант покраснел и молчал до тех пор, пока они, выстроившись в цепочку, не добрались до окраины города.

– Конечно, ничего особенного, – тихо проговорил Вейнрайт, но за словами его стояли такие чувства, что Приликла задрожал. – Но и такое благополучие стоило им каждодневной борьбы. Боюсь, правда, что до победы еще далеко.

Город раскинулся полумесяцем на травянистой равнине и каменистых склонах, спускавшихся к маленькой природной гавани. У берега выстроились причалы, а около них разместились суденышки с высокими тонкими трубами, бортовыми колесами и парусами в придачу. Один из кораблей, явно вследствие недавнего соединения, был сильно закопчен и здорово погрузился в воду. Вдоль берега растянулись далеко отстоящие друг от друга трех-и четырехэтажные дома – деревянные, каменные, глинобитные, все четыре наружные стены которых огибали лесенки с поручнями, позволявшие входить на верхние этажи с улицы. При взгляде с определенного угла дома чем-то напоминали стройные пирамиды.

Судя по карте Гоглеска, то были городские мануфактуры и фабрики по производству пищевых продуктов. Ча Трат решила, что запах сырой гоглесканской рыбы так же неприятен, как и запах соммарадванской. Наверное, именно поэтому жилые дома, в архитектуре которых были использованы деревья, стояли так далеко от гавани.

Они забрались на вершину невысокого холма. Вейнрайт указал на приземистое, частично покрытое крышей здание, около которого струился ручей. Сверху были видны хитросплетения коридоров, крошечные комнатушки – то была городская больница, в пристройке к которой жила Коун.

Лейтенант принялся спокойным, негромким голосом говорить в микрофон, вмонтированный в костюм. Ча Трат слышала, как его слова на полной громкости вылетают из тех громкоговорителей, которые унесли вперед четверо подчиненных Вейнрайта.

– Пожалуйста, не бойтесь, – говорил лейтенант. – Какой бы страшной и странной ни показалась вам внешность тех существ, что вы видите, они не сделают вам зла. Мы здесь для того, чтобы забрать целительницу Коун, по ее собственной просьбе, на лечение в госпиталь. Для перемещения Коун в наше транспортное средство нам потребуется подойти к ней очень близко, и не исключено, что она испустит крик бедствия. Но соединению нельзя дать произойти. Мы очень просим всех покинуть свои жилища и уйти подальше от берега, в лес, где вы не услышите сигнала бедствия. В качестве дополнительной меры предосторожности мы окружим жилище целительницы устройствами, которые будут испускать звук, неприятный как для вас, так и для нас, но он заглушит возможный сигнал бедствия, дабы тот не стал призывом к соединению.

Вейнрайт глянул на Приликлу, и, как только эмпат знаком выразил одобрение, лейтенант отдал распоряжение своим подчиненным:

– Запишите и постоянно транслируйте все, что я сказал.

– Да поверят ли они во все это? – скептически пробурчала Найдрад откуда-то из середины цепочки. – С чего бы это им вдруг довериться инопланетным чудищам?

Лейтенант проделал несколько шагов вниз по склону и ответил:

– Они доверяют Корпусу Мониторов, поскольку нам удалось им кое в чем помочь. Коун доверяет Конвею по вполне понятным причинам, а она, будучи здесь уважаемым доктором, сумела убедить население в том, что страшилки – друзья Конвея на самом деле не опасны и им можно верить. Беда в другом – гоглесканцы – страшные индивидуалисты и далеко не всегда поступают так, как им советуют.

Некоторые из них, – продолжал Вейнрайт, – могут иметь веские причины не уходить из дома. Болезни там, недомогание, необходимость приглядывать за малышами, да мало ли еще что, что только им, гоглесканцам, ведомо. Поэтому и придется воспользоваться искажателями звука.

Найдрад вроде бы удовлетворилась ответом, а Ча Трат – нет. Только из сочувствия Приликле, который страдал, когда волновались другие, она промолчала.

Как все работники эксплуатационного отдела, соммарадванка знала, что такое искажатели звука. По просьбе Конвея их придумал и разработал глава отделения уникальных технологий Ээс-Таун. Пока были изготовлены только прототипы этих устройств. В случае успешного проведения экспериментов прототипы могли быть запущены в массовое производство. В конце концов их можно будет установить в каждом гоглесканском доме, на каждой фабрике, на каждом судне, уходящем в плавание. Никто не ждал, что эти приборы окончательно ликвидируют соединения как таковые. Но все-таки была надежда, что искажатели, снабженные чувствительными детекторами звука и автоматическими включателями, сведут число соединений к отдельным редким случаям. Следовательно, меньше станет разрушений, и сами гоглесканцы не станут так страдать физически.

В лабораторных условиях искажатели продемонстрировали замечательную эффективность, но на Гоглеске еще не использовались ни разу.

Запах рыбы стал сильнее, и все громче звучало обращение лейтенанта к местному населению. Бригада приближалась к больнице. Ча Трат видела только четверку землян, снующих между домами у края лужайки, и больше никаких признаков жизни.

– Прекратите передачу обращения, – резко проговорил в микрофон Вейнрайт. – Все, кто не поступил так, как мы предписывали, явно не собираются этого делать. Хармон, поднимите флайер в воздух и передайте мне вид на местность сверху. Остальные займитесь установкой искажателей вокруг больницы, потом встаньте около них. Ча Трат, Найдрад, носилки готовы?

Ча Трат быстро подвела автокар ко входу в жилище Коун, обежала кругом, откинула колпак, чтобы все было готово к приему пациентки. Рисковать и дотрагиваться до Коун на глазах у других гоглесканцев медики боялись. Все искренне надеялись на то, что маленькая целительница сама выйдет из дома и заберется на носилки. На тот случай, если эти надежды не оправдаются, Найдрад собиралась запустить в дом зонд с дистанционным управлением и выяснить, в чем дело.

Искажатели пока помалкивали – заработай они, стало бы почти невозможно разговаривать. Да пока у гоглесканцев и не было причин подавать сигнал бедствия.

– Друг Коун, – произнес Приликла, и волны сочувствия, поддержки и дружелюбия, исходящие от него, стали почти осязаемыми. – Мы пришли, чтобы помочь тебе. Пожалуйста, выходи.

Они ждали, казалось, невероятно долго, но Коун не появилась и не ответила на зов.

– Найдрад... – начал было Вейнрайт.

– Уже запускаю, – буркнула кельгианка. Крошечный аппаратик, снабженный звуковыми, видовыми и биочувствительными датчиками, а также приличным набором инструментов, покатился по неровной почве и въехал в дверь дома Коун, на ходу подбросив занавеску, сплетенную из растительных волокон. Все, что захватывала камера зонда, транслировалось на экран монитора, установленного на носилках.

А Ча Трат подумала, что этот зонд мог бы запросто напугать того, кто не знал его предназначения. Но потом она вспомнила, что диагност Конвей, а значит, через его посредство и сама Коун все знали о подобных механизмах.

А зонд не обнаруживал ничего, кроме пустых комнат.

– Может быть, другу Коун потребовалось какое-нибудь лекарство из больницы, и она пошла за ним туда? – предположил Приликла. – Но я не ощущаю ее эмоционального излучения, а это означает, что она либо далеко отсюда, либо без сознания. Если верно последнее, то она нуждается в срочной помощи. Нам нельзя тратить время зря, обыскивая каждую комнату и коридор больницы зондом. Будет быстрее, если я сделаю это сам.

Радужные крылышки эмпата плавно заходили вверх-вниз. Он взлетел и распорядился:

– Отойдите, пожалуйста, подальше, так, чтобы ваши осознанные чувства не заглушили слабого, бессознательного излучения пациентки.

– Погодите! – крикнул лейтенант. – Если вы найдете ее, а она вдруг очнется да увидит вас, как вы над ней порхаете...

– Вы правы, лейтенант Вейнрайт, – сказал Приликла. – Она может напугаться и издать сигнал бедствия. Включайте ваши искажатели.

Ча Трат вместе с остальными членами бригады отошла за пределы максимальной эмпатической чувствительности Приликлы. Все настроили наушники таким образом, чтобы наружные звуки не мешали им общаться друг с другом. А когда из искажателей полилась какофоническая смесь воплей, стонов и свистов, соммарадванка задумалась о том, насколько же глубоко бессознательное состояние их пациентки. Шума было вполне достаточно для того, чтобы разбудить мертвеца.

И более чем достаточно для того, чтобы разбудить Коун.

Глава 13

Я чувствую ее! – воскликнул Приликла, и от волнения его неровный полет стал еще порывистее. – Друг Найдрад, запускай зонд. Пациентка прямо подо мной, но я не хочу рисковать и пугать ее. Быстрее, она очень слаба и ей очень больно.

Теперь, точно зная, где находится Коун, Найдрад быстро направила зонд в комнату, указанную Приликлой. А эмпат вернулся и присоединился к остальным. На мониторе уже возникло изображение, транслируемое датчиками.

На экране появилась крошечная комнатушка – одна из смотровых палат. Коун лежала на полу около невысокого барьера, разделявшего врача и больного во время проведения обследования. На небольшом столике были разложены разнообразные инструменты, изготовленные из отполированного дерева, и все – с очень длинными рукоятками. Похоже, то были шпатели, расширители и лопаточки для нехирургических обследований естественных отверстий тела. Там стояли также кувшинчики с местными снадобьями и рядом со всем этим – сканер Конвея, смотревшийся достаточно дико. Несколько инструментов упало на пол. Не исключено, что Коун занималась осмотром больного, находившегося по другую сторону барьера, и упала в обморок. Весьма вероятно было и то, что как раз этот самый больной и передал сообщение Вейнрайту.

– Друг Коун, я Приликла, – проговорил эмпат через коммуникатор зонда. – Не бойся...

Вейнрайт издал непереводимый звук, тем самым напомнив эмпату, что гоглесканцы при общении друг с другом дальше взаимного представления не идут, а затем разговаривают, упоминая себя и собеседника в третьем лице. Если кто-то поступает иначе, у них происходит помрачение рассудка.

– Этот прибор не причинит ни боли, ни вреда, – продолжал Приликла более безлично. – Он предназначен для того, чтобы очень осторожно поднять пациента и придать ему удобное для осмотра положение. Сейчас он как раз этим начинает заниматься.

Ча Трат видела на экране, как из корпуса зонда показались две плоские широкие пластины, которые он подсунул под безжизненное тельце Коун.

– Не надо!

Это крикнули одновременно Коун и Приликла. Хрупкое туловище эмпата вздрагивало так, словно он боролся с порывами сильного ветра.

– Прости, друг Коун, – начал Приликла, опомнился и продолжил:

– Мы приносим искренние извинения за большие неудобства, причиненные пациентке. В дальнейшем мы будем обращаться с пациенткой еще более осторожно и заботливо. Но не могла бы пациентка-целительница сообщить, где именно у нее болит и почему?

– И да, и нет, – вяло проговорила Коун. Но боль ее явно утихла, поскольку дрожь Приликлы унялась. Немного погодя она заговорила снова:

– Боль локализована в области родовых путей. Отмечается потеря функции и снижение чувствительности в нижних конечностях. Подобным образом, но в меньшей степени, поражена срединная область. Сердцебиение учащено, дыхание затруднено. Можно предположить, что процесс родов начался, но прервался. Причина этого неизвестна, поскольку сканер не работает, и вряд ли силы пальцев пациентки хватит для того, чтобы заменить батарейку.

– Зонд оборудован встроенным сканером, – сообщил Приликла, успокаивая Коун. – Снятые им визуальные и клинические показания будут переданы целителям, находящимся снаружи. Кроме того, зонд заменит батарейку в больничном сканере, и тогда пациентка сможет провести обследование сама и поделиться с другими целителями его результатами.

Эмпат снова задрожал, но Ча Трат показалось, что на сей раз дрожь вызвана не возвратом боли у Коун, а сопереживанием.

– Сканер включен, – продолжал Приликла. – Он приблизится к пациентке, но не дотронется до нее.

– Выражается благодарность, – отозвалась Коун.

Глядя на увеличенную картину тазовой области Коун, Ча Трат все сильнее злилась на себя за то, что плохо знакома с физиологией гоглесканцев. И не важно, что Приликла, Мэрчисон и Найдрад знают ненамного больше ее. Тот единственный, кто мог бы сейчас помочь Коун, находился за много световых лет отсюда, в Главном Госпитале Сектора. Но вряд ли даже присутствие диагноста Конвея помогло бы решить проблему.

– Целительница-пациентка может сама убедиться, – мягко проговорил Приликла, – что положение плода в родовых путях не правильное. Кроме того, плод, отличающийся крупными размерами, давит на главные нервные сплетения и препятствует нормальному кровотоку в тазовой области. Из-за чего нарушено кровоснабжение мышц, и они не могут вытолкнуть плод при его нынешнем положении.

Согласна ли целительница-пациентка, – продолжал эмпат, – что роды невозможны без немедленного хирургического вмешательства?

– Нет! – яростно воскликнула Коун, сама забыв о безличном характере общения. – Вы не должны ко мне прикасаться!

– Но мы твои... – начал было Приликла, на миг растерялся, но тут же заговорил снова:

– Тут только друзья, желающие помочь пациентке. Трудности психологического порядка понятны. В случае необходимости зонд может ввести успокоительные средства, дабы пациентка потеряла сознание и не чувствовала прикосновения.

– Нет, – снова отказалась Коун. – Пациентка должна находиться в сознании в процессе родов и некоторое время после них. Есть кое-что, что пациентка обязана сделать для новорожденного. Ваш прибор может быть проинструктирован в плане произведения операции? Пациентку меньше напугают прикосновения машины, чем касания инопланетных чудовищ.

Приликла снова жутко задрожал – на сей раз из-за тех эмоциональных усилий, которых ему стоила подготовка к отрицательному ответу.

– К сожалению, это невозможно, – сказал он. – Дистанционно управляемые приборы недостаточно точны и тонки для такой деликатной процедуры. Пациентка слишком слаба и без медикаментозной поддержки может скоро потерять сознание.

Коун некоторое время молчала, а потом с ноткой отчаяния проговорила:

– То, что инопланетные целители выражают дружелюбие и заботу о пациентке, воспринимается на сознательном уровне. Но на подсознательных – темных, бездумных уровнях мышления – приближение существ ужасающего внешнего вида воспринимается как непосредственная смертельная угроза жизни пациентки. Это неизбежно приведет к сигналу бедствия.

– Сигнал не будет слышен, – возразил Приликла и объяснил Коун назначение искажателей звука. Но то, что услышал эмпат в ответ, вызвало у него сильный озноб.

– Призыв к соединению, – сказала Коун, – предполагает стрессовое состояние психики, из которого проистекает неконтролируемый выброс физической энергии. Это может привести к смерти пациентки и плода.

Приликла поспешно проговорил:

– Времени мало, а клиническое состояние быстро ухудшается. Нужно пойти на риск. Механизм зонда способен передавать изображение в обе стороны. Пациентка получит изображение инопланетных друзей. Не могла бы пациентка выбрать среди них наименее страшное существо, которое и попробует оказать ей помощь?

Камера, установленная на носилках, разворачивалась, чтобы поймать в объектив каждого члена бригады, а Коун говорила:

– Земляне знакомы и достойны доверия, как и цинрусскиец и кельгианка, побывавшие прежде на Гоглеске. Но все они вызовут при приближении к пациентке слепой, инстинктивный страх. Остальные два существа не знакомы ни пациентке, ни землянину Конвею – их нет в его памяти. Они целители?

– Оба эти существа, – эмпат облегченно вздохнул, – новые сотрудники госпиталя и не были знакомы Конвею во время его первого прилета на Гоглеск. Вот это маленькое шарообразное существо – Данальта, создание, способное принимать любую форму – если понадобится, форму гоглесканца. Также он способен выращивать любые конечности или органы чувств, необходимые для восстановления или изменения органов при внутренней патологии. Он будет работать под непосредственным руководством Старшего врача и является идеальной кандидатурой для...

– Оборотень! – воскликнула Коун, прервав Приликлу. – Этому существу приносятся извинения. Его нефизические качества, несомненно, достойны восхищения, но одна мысль о подобном создании пугает, а о прикосновении даже думать не хочется. Нет!

– А вот то продолговатое существо, – добавила Коун, – не такое уж страшное.

– Продолговатое существо, – извиняющимся тоном проговорил Приликла, – техник эксплуатационного отдела госпиталя.

– А в недавнем прошлом, – спокойно добавила Ча Трат, – военный хирург на Соммарадве, имеющий опыт помощи существам иных видов.

Эмпата снова забила дрожь – это стало ответом на те противоречивые эмоции, которые охватили остальных членов бригады.

– Приносятся извинения, – поспешно проговорил эмпат. – Необходима небольшая пауза для переговоров.

– Исходя из клинических данных, – отозвалась Коун, – пациентка надеется, что пауза будет недолгой.

Первой слово взяла патофизиолог Мэрчисон:

– Ваш опыт помощи пациентам иных видов ограничивается землянином ДБДГ и худларианином ФРОБ. Причем в обоих случаях производились несложные, наружные операции на конечностях. Ни тот, ни другой, да и вы сама, если на то пошло, по физиологии совершенно не напоминаете ФОКТ. А после того, как на последней операции вы осуществили принцип «руку за ногу», я вообще удивляюсь, что вы готовы взять на себя такую ответственность.

– А если что-то пойдет не так, – подхватила Найдрад, озабоченно поводя шерстью, – ну, если пациентка или новорожденный умрут – просто жутко представить, какое врачебное покаяние тогда начнется. Лучше не пробуй.

– Даже не понимаю, – обиженно проворчал Данальта, – с чего это она предпочла неуклюжее, костистое создание мне.

– Причина этого, – прозвучал голос Коуна и тут все поняли, что не отключили коммуникатор, – неприятна и, вероятно, оскорбительна для упомянутого существа, но о ней должно быть сказано.

Есть физические, психологические и, пожалуй, еще какие-то странные, необъяснимые причины, из-за которых допустимо приближение этого существа к пациентке.

Коун объяснила, что внешнего сходства между классами ФОКТ и ДЦНФ почти не отмечается. Разве что они могут показаться похожими совсем юным гоглесканцам, когда те пытаются слепить из глины некие подобия своих родителей. Но в детстве их скульпторского таланта недостаточно для того, чтобы воспроизвести густую шерсть, покрывающую яйцевидное туловище, четыре короткие, широко расставленные ноги, пучки пальцев, а также четыре длинных жала, растущих на черепе. Вместо этого они лепят грубоватые конусообразные фигурки из смеси глины и травы и втыкают в них палочки, которые далеко не всегда были ровные и одинаковые по длине и толщине. В итоге получается нечто, смутно напоминающее конфигурацию тела соммарадван.

Эти грубые поделки производятся на свет детьми, у которых еще не окрепли смертоносные жала, и поэтому они не представляют угрозы для родителей. Корявые статуэтки затем сохраняются как родителями, так и их повзрослевшими отпрысками в память о временах, когда они так недолго наслаждались теплом и радостями близкого общения с себе подобными.

Только эти воспоминания и позволяют гоглесканцам сохранять здравый рассудок во взрослой одинокой жизни.

После того, как Коун завершила рассказ, заговорила Мэрчисон. Патофизиолог придирчиво оглядела Ча Трат и сказала:

– По-моему, она пытается объяснить нам, что ты похожа на гоглесканский эквивалент земного плюшевого мишки-переростка!

Вейнрайт нервно хихикнул, остальные молчали. Наверное, они знали о плюшевых мишках ровно столько же, сколько Ча Трат. А она думала о том, что если страдалица Коун хоть чем-то похожа на нее, значит, не совсем лишена привлекательности.

– Соммарадванка хочет помочь, – сказала Ча Трат, – и она не обиделась.

– Но, – добавил Приликла, развернув к Ча Трат фасетчатые глаза, – она не возьмет на себя ответственность.

Мелодичные треньканья и трели цинрусскийской речи стали на тон выше, и впервые за все время знакомства с Приликлой Ча Трат услышала в его словах твердость и властность правителя.

– Соммарадванка даст устное заверением том, что все произошедшее на операции худларианина не повторится. Только тогда ей будет позволено оказать помощь пациентке.

Целительница-техник привлекается к работе только по одной причине, – продолжал эмпат, – то есть из-за того, что приближение к пациентке более квалифицированных специалистов в данном случае противопоказано. Технику предписывается рассматривать себя как органического робота, чей разум, органы чувств и пальцы находятся под контролем Старшего врача. Именно он принимает на себя личную ответственность за исход лечения. Это ясно?

Мысль о том, что придется не только разделить ответственность за лечение, а полностью передать ее другому, была противна соммарадванскому хирургу. Хотя Ча Трат четко осознавала, почему должна это сделать. Но сильнее стыда оказался внезапный, жаркий прилив благодарности и гордости за то, что ей снова придется выступить в роли целителя.

– Ясно, – ответила она.

Эмпат знаком приказал переключиться на другую частоту, чтобы отойти от безличного характера речи.

– Спасибо, Ча Трат, – торопливо выговорил он. – Возьми мои цинрусскийские инструменты – они лучше всего подходят к твоим пальцам. Да и мне будет удобнее подсказывать тебе, как этими инструментами пользоваться. Перед началом любого этапа проверяй защитные устройства: ты никак не сможешь помочь пациентке, если она парализует тебя жалом. Рядом с Коун не делай резких движений, способных напугать ее. Обо всех своих действиях предупреждай ее заранее, объясняя их причину. Я буду следить за эмоциональным излучением друга Коун отсюда и предупрежу тебя, если твои действия вызовут у нее внезапное зарождение страха. Но ты и сама хорошо понимаешь, каково положение. Поспеши, пожалуйста, Ча Трат.

Найдрад уже собрала переносную сумку. Добавив к тому, что уже было уложено, батарейку для сканера Коун, Ча Трат взобралась на носилки-автокар, а с них – на крышу больницы.

– Удачи, – проговорила Мэрчисон. Найдрад вздыбила шерсть, остальные отреагировали непереводимыми звуками.

Крыша угрожающе прогибалась под весом Ча Трат, одна из ее передних ног угодила в то место, где покрытие было особенно тонким, и провалилась. Но все равно этот путь был короче, чем если бы она стала добираться до Коун по лабиринту коридоров с низкими потолками. Проломив крышу, Ча Трат спрыгнула в коридор, неуклюже приземлилась и, опираясь на колени передних ног и три срединные руки, поползла к двери. Как только Приликла предупредил пациентку о ее прибытии, Ча Трат просунула в дверной проем голову и плечи. Наконец она впервые увидела гоглесканку-ФОКТ крупным планом.

– Намерения состоят в том, – осторожно проговорила Ча Трат, – чтобы до пациентки непосредственно не дотрагиваться.

– Выражается благодарность, – ответила Коун, и Ча Трат с трудом расслышала ее голос на фоне дикого воя искажателей.

При более близком рассмотрении масса спутанной шерсти и игл, покрывавшая прямое овальное тельце, оказалась намного ровнее как по цвету, так и по расположению. Растущая на теле шерсть обладала подвижностью, но, конечно, не до такой степени, как у кельгианок. Посреди разноцветной шерсти, растущей на голове, неподвижно лежали несколько длинных бледных стебельков, предназначенных для соединения сознаний отдельных ФОКТ. По окружности в области пояса располагалось четыре маленьких, вытянутых по вертикали отверстия – два для дыхания и речи и два для потребления пищи.

Торчащие среди шерсти иглы-жала были собраны в пучок и отличались большой гибкостью. Нижнюю часть тела покрывали плотные мышцы, нависавшие наподобие фартука, под который, если гоглесканцы хотели отдохнуть, они подбирали четыре короткие ножки.

Теперь гоглесканка лежала на боку – из такого положения встать на ноги с трудом мог бы даже ее здоровый сородич.

Ча Трат спокойно произнесла:

– Дайте зонду распоряжение поднести мне сканер. Как только будет заменена батарейка, сканер должен быть помещен так, чтобы пациентка смогла до него дотянуться. Потом отведите прибор в сторону. – Обращаясь к Коун, она сказала:

– В отличие от приехавших целителей пациентка не ознакомлена со своим состоянием, посему требуется незамедлительное самообследование. Поскольку пациентка также является целительницей и располагает обширными знаниями о собственных жизненных процессах, любые ее соображения и предложения будут ценны для инопланетных коллег.

В наушниках раздался голос Приликлы – раз эмпат говорил не через динамик зонда, значит, хотел сказать что-то лично Ча Трат.

– Хорошо сказано, Ча Трат. Ни один пациент, как бы ни был он слаб и немощен, не желает чувствовать себя совершенно бесполезным и зависимым. Некоторые целители, имеющие самые добрые намерения, порой забывают об этом.

Ча Трат научили этому на самых первых занятиях в медицинской школе на Соммарадве. А теперь Приликла преподносил ей новый урок: молодым медикам, столкнувшимся с незнакомой и трудной работой, очень помогает похвала.

– Пациентка, – неожиданно объявила Коун, – не способна управлять сканером.

Но среди цинрусскийских инструментов не было ни одного, с помощью которого можно было бы дотянуться до Коун оттуда, где находилась Ча Трат.

– Пользоваться гоглесканскими инструментами разрешено? – спросила она.

– Конечно, – ответила Коун.

На тумбочке было разложено несколько длинных щипцов, изготовленных из гладко отполированного дерева. Захваты были выполнены из мягкого красноватого металла. Видимо, эти щипцы предназначались для того, чтобы подносить инструменты и перевязочные материалы к неприкосновенным гоглесканцам. Рядом с щипцами лежал предмет в форме тонкого конуса, грубо вылепленный из глины и весь утыканный коротенькими палочками и соломинками. Сначала Ча Трат приняла его за какое-то декоративное или ароматическое растение. Теперь она поняла, что это такое, но решила, что только очень больной гоглесканке могло померещиться сходство между корявой детской фигуркой и прекрасными очертаниями соммарадванского тела.

Ей не сразу удалось подцепить щипцами сканер, вынуть его из скрюченных пальцев Коун и передвинуть в область живота. Пока больная смотрела на экран, Ча Трат ухитрилась подобраться к ней поближе. Из-за пребывания в неестественном положении, при том, что весь вес ее тела давил на срединные руки, предназначенные исключительно для хватания, мышцы вот-вот могло свести судорогой. Чтобы расслабить мышцы, Ча Трат медленно повернулась с боку на бок, не прекращая попыток поближе подползти к пациентке.

– А соммарадванская целительница крупнее, чем ожидалось, – неожиданно отметила Коун, оторвав взгляд от экранчика сканера. Между тем Приликла молчал, значит, пока гоглесканка не испытывала страха.

Несколько мгновений Ча Трат не двигалась, потом сказала:

– Соммарадванская целительница, невзирая на свои размеры, принесет пациентке не больше вреда, чем ее скульптурное подобие, лежащее на тумбочке. Вероятно, пациентка это хорошо понимает.

– Пациентка это понимает, – согласилась Коун, и в голосе ее явственно обозначилось раздражение. – Но случалось ли соммарадванской целительнице страдать от ночных кошмаров, в которых бы за ней следили и где бы на нее охотились мрачные и страшные создания? А случалось ли ей вместо того, чтобы спасаться бегством, попытаться остановиться прямо во сне, обдумать свои страх и встать лицом к лицу со смертельно опасными фантазиями? А заставить себя считать этих страшилищ друзьями – случалось?

Посрамленная Ча Трат отозвалась:

– Приносятся извинения и выражается восхищение пациенткой-целительницей, которая стремится совершить и совершает то, что не под силу глупой и бесчувственной соммарадванской целительнице.

В наушниках раздался голос Приликлы:

– Ча Трат, ты вызвала раздражение друга Коун, но страх ее немного унялся...

Ча Трат воспользовалась возможностью подобраться поближе и сказала:

– Высказывается понимание того, что настроение пациентки-целительницы в отношении соммарадванки в целом дружелюбное. И любой возможный вред, который она способна нанести, проистечет исключительно случайно либо вследствие инстинктивной реакции. И того, и другого можно избежать посредством обезвреживания жал...

Эмоциональная реакция Коун на это предложение оказалась настолько сильной, что и Приликла, и Ча Трат сильно встревожились. Однако время работало против пациентки, и не было иного выхода, как только чем-то накрыть жала. Маленькая гоглесканка понимала это не хуже тех, кто хотел ей помочь. Но ведь ее просили, фигурально выражаясь, сложить последнее оружие самозащиты.

Ча Трат не осмеливалась пошевелить ни единой мышцей и, двигая только гортанью, принялась внушать подсознанию и наполовину убежденному в справедливости доказательств сознанию, что в истинно цивилизованном обществе оружие не требуется. Она говорила Коун о том, что она тоже женщина, хотя еще не производила на свет отпрысков. Она рассказывала о самых что ни на есть личных чувствах, многие из которых скорее были достойны осмеяния, нежели восхищения, о прошлой жизни и соммарадванской карьере, о работе в Главном Госпитале Сектора, о совершенных тут и там ошибках...

Вероятно, члены бригады, с нетерпением ожидающие ее действий, заподозрили, что она подхватила правительский недуг, утратила чувство реальности происходящего, но прерваться и объяснить, в чем дело, она не могла. Ча Трат нужно было каким-то образом пробиться сквозь темное подсознание гоглесканки и убедить ее в том, что она сама, раскрывшись перед ней подобным образом, становится психологически столь же беззащитной, как сама Коун, если та лишится своего единственного природного оружия – жал.

Она слышала голос Найдрад, захваченный наушниками Приликлы. Кельгианка настойчиво рекомендовала поинтересоваться, не является ли Коун не только целительницей, но и психиатром, и если так, то тупоголовая соммарадванка выбрала не совсем верное время для исповеди. Приликла промолчал, и Ча Трат продолжила неторопливый разговор с пациенткой, а у той, похоже, от страха парализовало и речь. И вдруг Коун заговорила.

– У соммарадванки есть проблемы, – сказала она, – однако если бы разумные существа время от времени не совершали ошибок, не было бы прогресса как такового.

Ча Трат толком не поняла, были ли слова гоглесканки некоей глубокой философской истиной или продуктом разума, затуманенного болью и смятением. Но она изрекла следующее:

– Проблемы целительницы-пациентки более неотложны.

– Выражается согласие, – ответила Коун. – Хорошо, жала можно накрыть. Но прикасаться к пациентке может только машина.

Ча Трат вздохнула. Она зря надеялась, что глубоко личные признания смогут разрушить условности, выработанные тысячелетиями. Не придвигаясь, она удержала сканер на прежнем месте щипцами, а крайней срединной рукой открыла сумку так, чтобы манипуляторы зонда, которыми с удивительной точностью управляла Найдрад, смогли захватить колпачки.

Колпачки были приспособлены для того, чтобы накрыть смертоносные иглы и отсосать яд.

Накрыв жало, колпачок выделял клейкую массу и должен был остаться на жале до тех пор, пока Коун не будет доставлена в госпиталь. Пациентку об этих свойствах колпачков не информировали. Теперь, полностью обезвреженная, гоглесканка никак не могла избежать прямого физического контакта с одним из страшных инопланетян.

А учитывая то, что клиническая картина продолжала ухудшаться, чем скорее бы это произошло, тем лучше.

Но Коун дурой не была и, видимо, уже догадалась, что должно случиться, поэтому так и разволновалась, когда три из четырех колпачков встали на место. Она принялась вяло мотать головой из стороны в сторону, нарочно не давая накрыть последнее жало. Ча Трат быстренько постаралась отвлечь ее внимание.

– Как явствует из изображения, полученного с помощью сканера, – не переходя на личности, проговорила она, – плод находится в боковом положении относительно родовых путей и зажат в этой позиции. Он оказывает давление на магистральные кровеносные сосуды и нервные окончания средней и нижней части туловища пациентки, что привело к потере функции мышц и их чувствительности. Если положение плода не будет изменено, в указанных участках тела разовьется некроз. Пуповина также подвержена сильному сдавлению, поскольку тазовые мышцы, совершая непроизвольные сжатия, пытаются изгнать плод. Сердцебиение плода приглушенное, учащенное и неровное. Жизненные показатели родильницы также неблагоприятные. Хочет ли пациентка-целительница как-то прокомментировать этот случай?

Коун не отвечала.

Только Приликла мог знать, каких усилий стоило Ча Трат скрывать за холодным безличным тоном истинные чувства к невероятно храброму маленькому созданию, лежавшему совсем рядом с ней и такому похожему на примятую охапку сена. Рядом, но так далеко, если думать о расстояниях между разумами – слишком далеко, чтобы суметь этому созданию помочь. «Но ведь мы так похожи», – подумала Ча Трат. И действительно – они обе рисковали так, как ни за что не стал бы рисковать ни один из их сородичей: она, Ча Трат, вылечила инопланетное существо, каких раньше никогда не видела, а Коун добровольно отдала себя под наблюдение инопланетных лекарей. Но Коун была храбрее, да и рисковала сильнее.

– Как часто подобное случается у беременных? – тихо спросила она. – И как обычно поступают в таких случаях?

Коун ответила так тихо, что Ча Трат едва расслышала ее голос:

– Это не редкость. Обычно в таких случаях вводят высокую дозу лекарства, чтобы пациентка и плод умерли, не испытывая мучений.

Ча Трат даже не знала, что сказать и что делать. В кабинете Коун стало так тихо, что соммарадванка вдруг явственно услышала все звуки, доносившиеся снаружи: свист и шипение искажателей, улавливаемый коммуникатором Приликлы голос Найдрад, жаловавшейся на то, как трудно надеть колпачки на жала несговорчивой пациентки, более спокойные голоса Мэрчисон, Данальты и самого Приликлы, предлагающих и тут же отвергающих уйму разнообразных процедур.

– Голоса членов медицинской бригады доносятся неотчетливо, – взволнованно проговорила Ча Трат. – Принято ли какое-либо решение? Каковы будут срочные распоряжения?

И тут голоса зазвучали громко и очень отчетливо, поскольку понеслись не только из наушников, но и из Динамика зонда. Найдрад, которая только тем и занималась, что пыталась настичь непослушное жало, решила, видимо, что нужно прибавить громкость, и, недолго думая, так и сделала.

Заговорил Приликла – спокойно и уверенно, но при этом явно не зная, что его слышат как Ча Трат, так и Коун. Судя по всему, вся бригада так интенсивно излучала эмоции, что эмпат не заметил удивления и испуга соммарадванки.

– Ча Трат, – сказал Приликла, – тут были споры, и они завершились в твою пользу. Спорили о том, кому проводить операцию. Состояние друга Коун тяжелейшее, и риск переправки ее на корабль слишком высок. Единственное, что остается, это чтобы ты...

– Нет! – в ужасе прервала его Ча Трат. – Замолчите!

– Не расстраивайся, Ча Трат, – эмпат не понял смысла возражений. – Никто не сомневается в твоем профессионализме. Мы с патофизиологом Мэрчисон изучали записи Конвея о физиологии класса ФОКТ, так же, как и ты сама, и будем руководить тобой на всех этапах операции, за которую всю ответственность берем на себя.

Для того, чтобы ликвидировать создавшееся положение, – продолжал эмпат, – необходимо срочное хирургическое вмешательство. Как только последнее жало будет накрыто колпачком, ты возьмешь скальпель номер восемь и расширишь родовое отверстие надрезом от таза до... Что происходит?

Можно было и не отвечать: задав вопрос, Приликла уже знал и ответ. Коун, услышав о том, что ей грозит серьезная операция, среагировала инстинктивно и испустила сигнал тревоги, то есть призыв к соединению. И теперь пыталась ужалить насмерть единственное незнакомое, а следовательно, угрожающее ей существо, которое оказалось рядом. Поскольку ноги у Коун совершенно отнялись, она отчаянно ворочалась с боку на бок и, цепляясь за пол пальцами, пыталась доползти до Ча Трат.

Последнее, не покрытое колпачком жало, с кончика которого уже капали маленькие капельки желтоватого яда, раскачивалось из стороны в сторону и рывками приближалось к соммарадванке. Ча Трат пыталась отползти назад, что есть мочи упиралась и отталкивалась ногами и срединными руками, но вот она бросилась к гоглесканке и ухватила жало у основания сразу тремя передними руками.

– Прекрати! – заорала она так громко, что заглушила вопль Коун. Позабыв о безличности обращения, она стала кричать на гоглесканку:

– Перестань двигаться, а то сама поранишься и навредишь малышу. Я друг, я хочу помочь тебе. Найдрад, накрывай! Быстро накрывай его!

– Тогда держи ровно, – прошипела в ответ кельгианка, навешивая манипулятор над дергающейся головкой Коун. – Крепко-крепко держи.

Но сделать это было нелегко. Передние руки Ча Трат, растущие около шеи, предназначались для более точных и деликатных операций и были лишены мощной мускулатуры – такой, какой были покрыты срединные конечности. Ча Трат, выбиваясь из сил, пыталась сжать жало покрепче. Боль волнами расходилась по шее и груди. Ее голова и голова Коун почти касались друг друга. Она понимала – отпустит жало – и оно тут же вонзится ей в самую макушку.

Может быть, бригада медиков поспеет вовремя для того, чтобы спасти ее, но они не спасут Коун и младенца – то есть не сделают того, ради чего сюда прибыли. Ча Трат гадала, что скажут Конвею Мэрчисон – его жена, Приликла – его старый друг и она сама, когда придется рассказывать о смерти Коун, и тут Найдрад прокричала:

– Сцапала!

Колпачок накрыл последнее жало. Можно было на миг расслабиться, перевести дух. А вот Коун расслабляться не желала – дергалась, елозила по полу и все пыталась настичь Ча Трат всеми четырьмя обезвреженными жалами. На близком расстоянии сигнал бедствия напоминал завывание ветра, его рев в руинах.

– Хоть искажатели работают, и то хорошо, – сказал Вейнрайт и тут же предупредил:

– Но надо спешить – они долго не протянут.

Ча Трат пропустила слова землянина мимо ушей, ухватила Коун за густую шерсть передними и срединными руками, отчаянно пытаясь утихомирить. Умоляющим голосом она проговорила:

– Перестань двигаться. Ты тратишь силы, а у тебя их осталось так мало. Ты умрешь, и дитя твое умрет. Пожалуйста, перестань двигаться. Я не враг, я твой друг!

Коун с прежним упорством продолжала издавать сигнал тревоги. Ча Трат просто поражалась тому, как может такое маленькое создание производить звук такой оглушительной силы. Но дергаться гоглесканка почти перестала, то ли просто ослабла, то ли послушалась Ча Трат? И тут соммарадванка увидела, что длинные бледные стебельки раздвигают спутанную шерсть на голове Коун и распрямляются, встают торчком. А потом два из них наклонились и коснулись головы Ча Трат. И ей сразу захотелось закричать.

Быть другом Коун оказалось намного, намного хуже, чем врагом.

Глава 14

Такого страха Ча Трат не ведала ни разу – резкого, всепоглощающего, безумного. Она боялась всех и каждого, кто не был прочно связан с ней, объединившись для совместной защиты. А еще она ощущала жуткую слепую ярость, которая пересиливала страх, и память о прежней боли, и боль теперешнюю, и ту, что придет потом. А вместе со страшными воспоминаниями пришли кошмары. Она вспомнила обо всем жутком и болезненном, что пережила на Соммарадве, на Гоглеске, в госпитале. Многое в этих кошмарах ей самой казалось странным – к примеру, ужас при виде Приликлы, а ведь это было смешно, ощущение потери при уходе самца-гоглесканца, отца ее будущего ребенка. А вот страх перед громадной инопланетной ожившей игрушкой, которая хотела ей помочь, унялся, утих.

Вот так Коун завладела ее сознанием – несмотря на боль, страх и помрачение рассудка.

Теперь Ча Трат знала, что такое – быть гоглесканкой. И выход напрашивался сам собой: друзья объединились. А врагов – все живое и неживое, не входившее в их маленькую группу, – следовало сокрушить и уничтожить. Ей хотелось разгромить все, что она видела вокруг себя, – мебель, инструменты, украшения, а потом разбить непрочную стенку и увести с собой Коун. Ча Трат отчаянно пыталась унять безумную и совершенно чужеродную ярость, поселившуюся в ней.

На поверхности бушующего океана гоглесканских впечатлений вдруг на миг показалось что-то, что принадлежало только ей, и это что-то подумало: наверное, Коун решила, что я хочу соединиться с ней, и для этого так крепко вцепилась в ее шерсть.

«Я – Ча Трат, – яростно твердила себе соммарадванка, – я – соммарадванский хирург, целительница воинов, а теперь техник-стажер эксплуатационного отдела Главного Госпиталя Сектора. Я – не гоглесканка Коун, и я здесь не для того, чтобы соединяться и разрушать...»

Однако соединение произошло, и в мозгу Ча Трат заклубились воспоминания о другом соединении, вызвавшем множество разрушений.

Ей казалось, будто она стоит на вершине холма, откуда открывался весь город, и видит, как происходит соединение. Рядом с ней стоит землянин Вейнрайт. Он предупреждает о том, что гоглесканцы близко и это опасно, говорит, что им нужно уйти и что она тут ничего изменить не сможет. Но самое интересное, разговаривая с ней, он порой называет ее «доктор», а чаще – «сэр». Она чувствует себя просто ужасно, поскольку понимает, что соединение произошло по ее вине. Оно случилось из-за ее желания помочь пострадавшему при несчастном случае на фабрике – из-за прикосновения к нему. Она видит, как внизу, у подножия холма, к собратьям бежит Коун – и ей, «сэру» и «доктору», это непонятно. Но одновременно она была и бегущей к сородичам Коун и...

Из близлежащих домов выбегали гоглесканцы, спешили к месту соединения от пришвартованных кораблей, из-под деревьев. И вскоре объединенная группа превратилась в огромный, подвижный, утыканный жалами ковер. И этот ковер понесся по земле, огибая большие здания и сокрушая маленькие домики, словно составлявшие его существа не знали или не понимали, что творят. Позади себя толпа оставляла разломанные станки, машины, умерщвленных животных, полузатопленный зажженный корабль. Толпа, превратившаяся в единое создание, двигалась в глубь материка, круша все на своем пути и сражаясь с воображаемым доисторическим врагом.

Но несмотря на жуткий страх перед несуществующим врагом из сознания Коун, которое теперь стало и ее сознанием, Ча Трат пыталась заставить себя мыслить логически обо всем, что случилось с ней лично. Она задумалась о чародее О'Маре, о его словах, что ей никогда нельзя пользоваться мнемограммами. Теперь она понимала, что это такое – когда другая личность оккупирует твое сознание, и очень боялась, что сойдет с ума. Но может быть, поможет то, что они с Коун женского пола?

Однако все яснее становилось кое-что еще: в ее сознание вторгся не только разум Коун, не только ее воспоминания. Память о зрелище, увиденном с вершины холма, пришла не из разума гоглесканки, не было этого зрелища и в памяти Ча Трат. Еще были воспоминания, которые никак не могли принадлежать ей – память о корабле-неотложке, о работе медицинской бригады, очень живые картинки – а для нее жуткие! – событий, имевших место в Главном Госпитале Сектора, о которых она знать не знала. Значит, О'Мара был прав? Воспоминания о реальных событиях и безумные фантазии перемешались, и она уже не в своем уме?

И все-таки она не чувствовала и не считала себя сумасшедшей. Ведь сумасшествие – это бегство от слишком болезненной реальности к состоянию, в котором эту самую реальность легче переносить. А тут было столько боли, и все воспоминания и фантазии были так мучительно остры. Откуда же это – лейтенант Вейнрайт, стоящий рядом с ней, и они одного роста, и он называет ее «сэр»?

Вдруг Ча Трат объял ужас, забила дрожь. Она все поняла! Ее сознание соединилось с сознанием Коун, а та раньше соединяла свое сознание с чьим-то еще.

Конвей!

Ча Трат слышала в наушниках голос Приликлы, но слова были для нее ничего не значащим набором звуков – настолько был перегружен ее мозг... А потом она почувствовала сострадание, теплоту – они словно бы обняли ее, а боль и смятение немного отступили, и тогда до нее начал доходить смысл.

– Ча Трат, мой друг, – говорил эмпат. – Пожалуйста, отзовись. Уже несколько минут ты держишь пациентку за шерсть, ничего больше не делаешь и не отвечаешь нам. Я на крыше, прямо над тобой, и твое эмоциональное излучение огорчает меня. Прошу тебя, скажи, что случилось? Ты ужалена?

– Н-нет, – вяло промямлила Ча Трат. – Никаких физических повреждений. Я очень смущена и напугана, а пациентка...

– Твои чувства я читаю сам, Ча Трат, – мягко прервал ее Приликла, – скажи, какова их причина. Стыдиться тебе нечего, ты и так уже сделала больше, чем мы могли от тебя ожидать. Да и вообще с нашей стороны было нечестно посылать тебя сюда. Теперь существует угроза потерять пациентку. Пожалуйста, отпусти ее и позволь мне провести операцию.

– Нет, – ответила Ча Трат, почувствовав, как задергалось под ее пальцами тельце Коун. Длинные серебристые стебельки – органические проводники уникальной гоглесканской формы телепатии – все еще лежали на голове соммарадванки. Значит, все, что слышала она, все, о чем думала, немедленно становилось достоянием Коун. А той сразу не понравилась мысль, что ее будет оперировать инопланетное чудище, и причины у этого были как личные, так и медицинские.

– Пожалуйста, подождите минутку, – попросила Ча Трат. – Мой разум возвращается ко мне.

– Это верно, – согласился Приликла. – Но поторопись.

Как ни невероятно, процессу возвращения к Ча Трат разума помогала Коун. Так же, как все ее многострадальные, подверженные ночным кошмарам сородичи, она научилась управлять собственным мышлением, чувствами и естественными порывами – так, чтобы вынужденное одиночество, необходимое во избежание соединения, стало не только переносимым, но и порой счастливым. И вот теперь к поверхности ее сознания устремились воспоминания Конвея о Главном Госпитале Сектора и некоторых его чудовищных пациентах.

«Будь разборчивее, – говорила ей Коун. – Отбирай только то, что потребуется».

Теперь Ча Трат принадлежали память и опыт соммарадванского хирурга, целителя воинов; гоглесканской целительницы и те, что были накоплены за половину срока жизни, отпущенного землянам и проведенного в стенах Главного Госпиталя Сектора. Она знала очень многое о физиологии и особенностях существ всевозможных видов, но не могла поверить, что даже сейчас положение Коун было безвыходным. И наконец где-то в глубине этой непомерной кладовой знаний сверкнул и стал разгораться огонек замысла.

– Я больше не считаю, что хирургическое вмешательство необходимо, – решительно заявила Ча Трат. – Даже в качестве крайней меры. Больная вряд ли перенесет операцию.

– А кто, елки-палки, думает иначе? – сердито вмешалась Мэрчисон. – И кто, между прочим, руководит операцией? Приликла, она меня там слышит или нет? Надери ей уши!

Ча Трат могла бы ответить на оба вопроса, но не стала. Она понимала, что и слова, и тон, какими они были сказаны, – не те, что соответствуют существу ее ранга. Она слишком много взяла на себя и говорила чересчур авторитетно. Но времени на объяснения или притворное самоуничижение не оставалось. В лучшем случае патофизиолог Мэрчисон верит и продолжает верить, что Ча Трат – сильно переоценивающий себя техник из эксплуатационного отдела с недолгим опытом медсестры-практикантки и манией величия. Но Приликла велел:

– Объясни.

Ча Трат быстро пересказала подробности клинической картины на настоящий момент – она значительно усугубилась после стресса, связанного с соединением, пагубного даже для здорового гоглесканца. Когда она говорила о том, что у Коун не хватит сил выдержать серьезное хирургическое вмешательство – предстояло осуществить кесарево сечение, а не банальное расширение родового отверстия, – она говорила с непоколебимой уверенностью. Ведь ее точку зрения поддерживала сама пациентка-целительница. Но Ча Трат об этом промолчала, сказала лишь, что скорее всего ее заключение подтверждается эмоциональным излучением Коун.

– Подтверждается, – согласился Приликла. Соммарадванка быстро продолжила:

– Физиологический тип ФОКТ – немногие из форм жизни, способные удерживаться в вертикальном положении, хотя могут принимать и лежачее. Поскольку их предки вышли из океана, их тела и внутренние органы расположены соответственно воздействию вертикально направленных гравитационных сил, точно так же, как у худлариан, тралтанов и ренитян. Я припоминаю случай беременности у тралтанки несколько лет назад – там была очень похожая ситуация и тогда потребовалось...

– А вот этого ты от Креск-Сара узнать не могла, – вмешалась Мэрчисон. – Сестрам-практиканткам не рассказывают о случаях, близких к провалу, по крайней мере на первом году обучения.

– Мне нравилось читать о разных случаях из практики помимо программы, – отговорилась Ча Трат, – и я продолжаю это делать, когда надоедают технические руководства.

Ее эмоциональное излучение должно было сказать эмпату, что она солгала, но о чем именно – он мог только догадаться.

– Опиши свой план, – только и сказал Приликла.

– Прежде чем я сделаю это, – торопливо проговорила Ча Трат, – пожалуйста, снимите с носилок колпак и переместите гравитационные решетки так, чтобы они работали по бокам в противоположных направлениях. Подготовьте крепежные ремни по размерам тела и весу пациентки, учитывая возможность колебания гравитации на три <G>. Уведите зонд в коридор, чтобы я смогла, встав на него, взобраться на крышу. Поспешите, пожалуйста. Сейчас я вынесу пациентку, а по пути все объясню...

Подхватив пребывавшую в полуобморочном состоянии Коун двумя срединными руками, а передними продолжая сжимать ее шерсть, Ча Трат кое-как выбралась на крышу и вернулась той же дорогой, какой пришла. Приликла взволнованно летел над ней. Найдрад язвительно причитала, жалуясь, что носилки теперь никогда не исправить. Мэрчисон уговаривала ее не огорчаться и напоминала, что с ними все-таки летит техник или кто-то в этом роде.

Ча Трат не отпускала шерсть Коун, а Найдрад ловко обхватила тельце гоглесканки ремнями. Мэрчисон подсоединила системы подачи кислорода ко всем дыхательным отверстиям. Голова Ча Трат по-прежнему касалась головы Коун, серебристые стебельки замыкали телепатический контакт. Соммарадванка убедилась, что гоглесканке хорошо виден экран сканера (самой ей об этом и думать было нечего), собралась с духом и дала знак начинать.

Найдрад задействовала гравитационную решетку, размещенную выше головы пациентки, и Ча Трат почувствовала, как ее голову и верхние конечности утягивает вбок. Удержать равновесие было трудно, поскольку на нижнюю часть туловища и ноги действие искусственной силы притяжения не распространялось. А Коун лежала на носилках вверх ногами и подвергалась воздействию двойной, потом тройной силы притяжения.

– Сердцебиение неровное, – спокойно сообщил Приликла. – В верхней части туловища повысилось давление, дыхание затруднено, отмечается незначительное смещение органов грудной клетки, но плод не сместился.

– Повысить тягу до четырех <G>? – спросила Найдрад, глянув на Приликлу. За него ответила Ча Трат.

– Нет, – сказала она. – Оставьте два <G>, но быстро меняйте этот показатель на нормальный, чередуя их. Нужно как бы раскачать плод.

Теперь ее начало швырять из стороны в сторону так, словно это делали мягкие невидимые лапы какого-то гигантского зверя. Пациентка те же самые страдания переживала в вертикальной плоскости. Ча Трат ухитрялась крепко сжимать шерсть Коун, но ее стало здорово подташнивать, и она вспомнила, как в детстве ее укачивало в транспорте.

– Друг Ча Трат, с тобой все в порядке? – спросил Приликла. – Хочешь, мы прекратим процедуру?

– Мы можем себе это позволить?

– Нет, – ответил эмпат и вдруг воскликнул:

– Плод движется! Он...

– Оставить два <G> и ничего не менять, – поспешно проговорила Ча Трат, и Коун фактически встала на голову.

– ...теперь давит на кости верхнего таза. Пуповина более не сдавлена, давление на кровеносные сосуды и нервные сплетения в области таза уменьшилось. Мышцы начали быстро непроизвольно сокращаться...

– Этого достаточно для изгнания плода? – прервала его Ча Трат.

– Нет, – ответил эмпат. – Схватки слишком слабы. В любом случае плод находится не в оптимальном положении.

Соммарадванка произнесла ругательство – явно не соммарадванское – и спросила:

– Не могли бы мы переместить и перефокусировать гравитационные решетки так, чтобы они передвинули плод в нужное положение для...

– Мне потребуется время, чтобы... – начала было Найдрад.

– Нет у нас времени, – оборвал ее Приликла. – Я удивляюсь тому, что друг Коун еще жива.

Все шло еще хуже, чем в пришедшем на память случае родов у тралтанки. И невозможно было успокоить себя тем, что теперь перед ней – незнакомое существо, и что такой операционной техники в принципе не существует. Сознание Коун больше не посылало Ча Трат никаких впечатлений и не принимало их, так что соммарадванка даже не могла сказать гоглесканке последнего «прости».

– Не ругай себя, друг Ча, – сказал цинрусскиец, которого начала бить сильнейшая дрожь. – Ты взялась за выполнение непосильной задачи. Твое эмоциональное излучение волнует меня. Помни, ведь ты даже не член медицинской бригады, у тебя нет власти, и ответственность лежит не на тебе... О чем ты сейчас подумала?

– Нам обоим известно, – сказала Ча Трат так тихо, что расслышал ее только эмпат, – что я взяла ответственность на себя. Да, я кое о чем подумала. – И она сказала громче:

– Найдрад, на этот раз нам понадобится быстрая пульсация при одном <G>, чтобы заставить плод двигаться. Данальта, мышцы около матки тонки и расслаблены из-за того, что пациентка без сознания. Могли бы вы изобразить несколько подходящих конечностей? Приликла скажет вам, каковы должны быть их очертания и размеры. Пользуйтесь сканером, дабы следить за своими движениями, и переместите плод в правильное положение. Мэрчисон, будьте добры, станьте рядом, чтобы помочь принять младенца, если он родится. – Потом, извиняясь, она добавила:

– Я не могу вам помочь. Пока будет лучше, если я сохраню физический контакт с пациенткой. Инстинктивно я чувствую, что она испытывает величайший эмоциональный комфорт из-за этого.

– Твои чувства тебя не обманывают, – подтвердил Приликла. – Но время поджимает, друзья. Приступим.

Найдрад занималась тем, что обеспечивала медленное поворачивание плода в матке. Данальта же, отрастив конечности, вид и движения которых обеспечили Ча Трат дурные сны на много ночей, пытался сжать и повернуть плод в нужное положение. Сама соммарадванка безуспешно пыталась проникнуть в сознание своей в прямом смысле сестры по разуму.

«Все будет хорошо. Ты будешь здорова. Ребенок будет здоров. Держись, прошу тебя, не умирай вот так!»

Но это было все равно, что посылать свои мысли в черный бездонный кувшин. На миг Ча Трат почудилась вспышка сознания. Но, наверное, это произошло потому, что ей этого очень хотелось. Она чуть-чуть повернула голову – осторожно, чтобы не упали с головы серебристые стебельки. Ей так хотелось видеть дисплей сканера.

– Плод принял оптимальное положение, – вдруг сообщил Приликла... – Данальта, перемести руки вниз. Будь готов надавить снова, если я скажу тебе, что плод снова поворачивается. Найдрад, давай устойчивые два <G>, и вниз!

На несколько мгновений наступила тишина, слышался только свист искажателей – теперь звук от них исходил волнами, словно и они, как Коун, трудились из последних сил. И там, и тут время поджимало. Все сосредоточились на Коун, и даже Приликла так пристально смотрел на дисплей сканера, что молчал и не рассказывал о том, что видит.

– Вижу головку! – неожиданно вскрикнула Мэрчисон. – Пока только макушку. Но схватки слишком слабые, они плохо помогают. Ноги пациентки разведены максимально, но головка плода то движется книзу, то снова уходит вверх, и с каждой схваткой – всего на долю дюйма. Может быть, стоит предпринять хирургическое, расшире...

– Никакой хирургии, – решительно возразила соммарадванка. Разделив с гоглесканкой сознание, Ча Трат знала, как велика будет психологическая травма Коун при виде хирургической раны, не говоря уже о последствиях, когда нужны будут перевязки, требующие тесного физического контакта с пациенткой из рода неприкасаемых. Конечно, краткий физический контакт с Ча Трат и ментальный с Конвеем пробили серьезную брешь в оболочке гоглесканских предрассудков Коун, однако структура ее сознания все равно оставалась крепкой и жесткой.

Но ни на то, чтобы объяснить свои чувства, ни на то, чтобы их оспорить, времени не было. Мэрчисон выпрямилась и вопросительно посмотрела на Приликлу – тот трясся от порывов эмоциональных ветров, налетавших на него со всех сторон, и молчал.

– Было бы лучше, если бы мы продолжали помогать естественному процессу, – сказала Ча Трат. – Найдрад теперь нужно менять положительную и отрицательную гравитацию на ближайшие пять схваток, на этот раз чередуя нулевую силу с тремя <G>, направление вниз. Следите за тем, чтобы не произошло сильного смещения других органов. Это существо никогда прежде не подвергалось воздействию усиленной гравитации.

– Теперь вижу головку целиком! – воскликнула Мэрчисон, прервав Ча Трат. – И плечики. Черт подери, вот он, у меня, паршивец!

– Найдрад, – торопливо сказала Ча Трат, – держите три <G>, пока не выйдет послед, потом верните гравитацию в норму. Мэрчисон, положите младенца между пучками пальцев слева от моей головы. Я чувствую, что Коун получит заряд бодрости, если прижмет к себе новорожденного.

Она видела, как инстинктивно сомкнулись пальцы Коун, обнимая крошечное дитя, которое для соммарадванской части ее сознания являло собой одушевленный подергивающийся ужас, а для гоглесканской – создание неописуемой красоты. Ча Трат осторожно подняла голову, отстранилась и отпустила шерсть Коун.

– И вновь твои чувства верны, Ча Трат, – сказал Приликла. – Хотя пациентка без сознания, она излучает более сильные эмоции.

– Но погодите, – обеспокоенно вмешалась Мэрчисон, – нам же говорили, что для того, чтобы как следует позаботиться о новорожденном, она должна быть в сознании. Мы же не подозревали, что...

Она умолкла, поскольку Ча Трат, обладавшая теперь знаниями гоглесканской целительницы, суетилась около Коун и делала все необходимое.

Соммарадванское воспитание не позволяло ей сказать не правду. Но в создавшемся положении была такая масса межличностных заморочек, а времени на то, чтобы собраться с духом и рассказать правду, не было.

Ча Трат, дождавшись того момента, когда обрезали и перевязали пуповину, мягко проговорила:

– Между классом ФОКТ и моим типом физиологической классификации много общего, а уж нам, женщинам, инстинкты подсказывают, что надо делать в таких случаях.

Землянка с сомнением покачала головой и сказала:

– Твои женские инстинкты будут посильнее и поправильнее моих.

– Друг Мэрчисон, – вмешался Приликла, и голос его показался очень громким, поскольку искажатели звука, посадив аккумуляторы, умолкли. – Давайте поговорим о женских инстинктах в более подходящее время. Друг Найдрад, поставь на место колпак носилок, включи внутренний обогреватель на три деления, сохраняй внутри атмосферу чистого кислорода и следи, чтобы не появились признаки отсроченного шока. Эмоциональное излучение указывает на состояние сильной слабости, однако оно стабильно. Прямой опасности нет. К нижним конечностям возвращаются кровоток и подвижность. Всем нам будет лучше, а особенно – пациентке, когда она попадет на корабль, где ей поможет наше реанимационное оборудование. Прошу, поторапливайтесь.

Все, кроме Ча Трат, – мягко добавил эмпат. – С тобой, мой соммарадванский друг, мне хотелось бы обменяться парой слов наедине.

Тележка, которую повела Найдрад, уже тронулась с места. Мэрчисон и Данальта побежали рядом. Но вот Мэрчисон обернулась. Лицо ее покраснело, и на нем застыло уже знакомое Ча Трат выражение.

– Не ругай ее слишком сильно, Приликла, – попросила землянка. – Думаю, Ча Трат сделала большое дело, пускай даже временами она и забывала, кто тут главный. Ну, то есть я хочу сказать, что Ча Трат – это приобретение для эксплуатационного отдела, а для медицинского персонала – потеря.

Мэрчисон отвернулась и побежала за носилками, а Ча Трат смотрела ей вслед, испытывая сразу три набора чувств. На соммарадванский взгляд Мэрчисон представляла собой маленькую, вялую и непривлекательную женскую особь. Для гоглесканского разума она была всего лишь одним из многих инопланетных чудищ. А вот на взгляд землянина она была совсем другим существом – много лет знакомым, очень умным, по профессиональным качествам уступавшим только Торннастору, дружелюбным, милым, честным, красивым и желанным. Некоторые из этих качеств Мэрчисон только что продемонстрировала. Но вот совершенно неожиданное физическое влечение, которое испытала к ней Ча Трат, а также возникшие на почве этого влечения картины интимных отношений – отвратительные и мерзкие – все это так напугало соммарадванку, что гоглесканская часть ее сознания была готова испустить призыв к соединению.

Мэрчисон была женщиной-землянкой, а Ча Трат – женщиной-соммарадванкой. Она обязана была прекратить испытывать эту глупую привязанность к представительнице другой расы, причем одного с ней пола. Она вспомнила разговор о мнемограммах с чародеем О'Марой, о том, как она сама сопереживала кельгианам, тралтанам, мельфианам.

Но их опыт не был ее опытом – решительно напомнила она себе. Она была и останется Ча Трат. Гоглесканка и землянин, проникшие в ее разум, были всего лишь гостями. И один из этих гостей доставлял ей массу беспокойств своими мыслями о существе по имени Мэрчисон. Однако нельзя было позволить, чтобы эти мысли действовали на ее собственные чувства.

Когда фигура Мэрчисон, так растревожившая соммарадванку, наконец удалилась и землянские страсти в душе Ча Трат улеглись, она сказала:

– А теперь, как я понимаю, начинается дерганье за уши недисциплинированного техника, страдающего манией величия?

Приликла сел на крышу над дверью домика Коун, чтобы сравняться ростом с Ча Трат, и негромко проговорил:

– Ты великолепно контролируешь свои эмоции, друг Ча. Прими мои поздравления. Однако то, что ты произнесла слова, свойственные землянам, явно хорошо понимая их смысл, а также твое поведение в очень сложной клинической ситуации, заставляет меня задуматься о том, что же с тобой произошло.

Пойми, я всего лишь размышляю вслух, – продолжал эмпат. – Ты тут даже не нужна – на самом деле тебе просто строго воспрещается говорить, верны мои предположения или нет. Я бы предпочел остаться в неведении на этот счет.

Однако Ча Трат с первых же слов эмпата стало ясно, что он точно знает, что с ней случилось, хотя уверенность он выдавал за подозрения. Он подозревал, что Ча Трат разделила сознание с Коун, а через нее и с Конвеем, и что именно опыт диагноста руководил действиями Ча Трат до и во время рождения ребенка Коун. Поэтому цинрусскиец не чувствовал себя задетым всем происшедшим – диагност стоял на служебной лестнице неизмеримо выше Старшего врача, даже такой диагност, который на время поселился в сознании подчиненного. Не обиделись бы и другие члены бригады, узнай они правду.

Но они ничего не должны заподозрить – по крайней мере до тех пор, пока Ча Трат не вернется в хозяйственные туннели Главного Госпиталя Сектора.

– Судя по твоему последнему эмоциональному излучению, – продолжал Приликла, – я подозреваю, что ты испытала к другу Мэрчисон сильные, но спутанные чувства сексуального порядка. И эти чувства твоей соммарадванской натуре противны. Но представь себе, как будет потрясена Мэрчисон, если заподозрит, что ты, существо с абсолютно чуждой физиологией, в силу обстоятельств вынужденное работать рядом с ней, смотришь на нее глазами ее мужа и ощущаешь ту же силу чувств, что и он. А если это заподозрят и другие, эмоциональное излучение бригады станет приносить мне невыносимую боль.

– Понимаю, – проговорила Ча Трат.

– Патофизиолог Мэрчисон очень умна, – продолжал цинрусскиец, – и со временем сама поймет, что произошло. Вот почему мне бы хотелось, чтобы при первой же возможности ты объяснила деликатность создавшегося положения другу Коун и попросила ее молчать об этом.

А друг Коун, – мягко добавил Приликла, – владеет памятью и чувствами не только Конвея, но и Ча Трат.

Несколько мгновений Ча Трат не могла вымолвить ни слова – сознание гоглесканки готово было поглотить ее собственное, заливало его смесью страха, любопытства и родительской заботы. Наконец она спросила:

– А Коун сможет говорить?

– У меня такое чувство, что и она, и ребенок идут на поправку, – ответил Приликла и встряхнул крыльями, готовясь взлететь. – Ну, если мы сейчас же не тронемся в путь, наши подумают, что я занимаюсь рукоприкладством.

Сама мысль о том, что Приликла способен нанести кому-то какую бы то ни было травму, казалась настолько странной, что и соммарадванке, и гоглесканке, и землянину стало смешно. Крылья эмпата заработали, растревоженный воздух пошевелил волосы Ча Трат, и она громко рассмеялась. Она зашагала следом за остальными к посадочной площадке.

– Но ты должна понять, друг Ча, – сказал эмпат, и ножки его задрожали от огорчения, – что об этом придется рассказать О'Маре.

Глава 15

К тому времени, как пациентов доставили на лечебную палубу «Ргабвара», оба успели прийти в сознание и издавали громкие свистящие звуки. Правда, звуки, издаваемые новорожденным, оставались непереведенными, а то, что говорила Коун, делилось на непрерывные выражения благодарности за спасение ее жизни и слабый, но настойчивый интерес к своему клиническому состоянию. Те диагнозы, которые целительница ставила себе сама, подтверждались биодатчиками и наблюдениями Приликлы, пусть и не выражавшимися в цифрах, но от этого не менее точных. Теперь, в специальной палате для ФОКТ, когда Коун была отделена от дружески настроенных инопланетных чудищ плотной прозрачной стеной, подсознательные страхи значительно ослабли, и она была готова разговаривать с кем угодно и когда угодно.

Даже с членами экипажа, которые с разрешения капитана Флетчера ненадолго отлучились из отсека управления, чтобы поздравить пациентку и наговорить ей кучу вежливого вранья насчет того, как явно умен ее отпрыск, как похож на маму, как восхитительно красив. А родившийся младенец был мужского пола, с весом выше среднего. Несмотря на все увещевания Приликлы о том, что роженице и ребенку нужен покой, атмосфера около палаты Коун скорее напоминала вечеринку, нежели лечебную палубу корабля-неотложки.

Но вот появился капитан Флетчер, и никому не потребовались эмпатические таланты, чтобы почувствовать, как изменилась атмосфера. Капитан для проформы поинтересовался самочувствием Коун, после чего быстро обратился к Приликле.

– Старший врач, необходимо принять решение, – сказал он, – причем такое, на какое способны только вы и ваши сотрудники. Несколько минут назад мы получили сигнал из госпиталя. В сообщении говорится, что в этом секторе обнаружен аварийный маяк. Пострадавший корабль находится в пяти часах подпространственного полета отсюда. Маяк не относится ни к одному из тех, что используют корабли Федерации, следовательно, пострадавшие представляют собой вид, нам неизвестный. Из-за этого трудно понять, какое время потребуется для проведения операции по их спасению. Может быть, несколько часов, а может быть, несколько дней.

Вопрос в том, – закончил капитан, – когда госпитализировать ваших пациентов – до того, как мы ответим на просьбу о помощи, или после того?

Принять решение было непросто. Оба пациента чувствовали себя неплохо и в срочном лечении не нуждались. Однако принадлежали к малоизученному виду, поэтому в любое время можно было ожидать непредвиденных осложнений. К всеобщему удивлению, обсуждению положила конец сама Коун, прервав жаркие, но непродолжительные дебаты.

– Пожалуйста, друзья, – вставила она во время одной из редких пауз. – Гоглесканские женщины быстро поправляются после родов. Заверяю вас как целительница и мать, что такая отсрочка не вредна ни мне, ни ребенку. Так или иначе, мы получаем здесь намного больше внимания, чем на Гоглеске.

– Вы кое о чем забываете, – спокойно проговорила Мэрчисон. – Встреча с абсолютно незнакомой формой жизни может окончиться плачевно. Да они могут напугать даже нас, не говоря уже о гоглесканке, впервые в жизни покинувшей родную планету.

– Может, и так, – отозвалась Коун, – но они почти наверняка находятся в худшем, чем я, состоянии.

– Хорошо, – сказал Приликла и повернулся к капитану. – Похоже, друг Коун напомнила нам о нашем медицинском долге. Передайте в госпиталь, что «Ргабвар» ответит на сигнал бедствия.

Флетчер быстро ушел, а цинрусскиец продолжал:

– Теперь следует поесть и поспать, поскольку неизвестно, когда нам еще предоставится такая возможность. Слежение за биодатчиками пациентки будет производиться автоматически, и при любом изменении состояния я буду получать сигнал. Пациентам тоже надо отдохнуть, но это не получится, если я оставлю тут хотя бы одного дежурного. Все уходим. Приятного сна, друг Коун.

Приликла грациозно влетел в антигравитационную центральную шахту, оттуда пролетел над обеденной и рекреационными палубами, а за ним обычным манером проследовали Найдрад, Данальта, Мэрчисон и Ча Трат. Около лестницы землянка остановилась и положила руку на одну из срединных конечностей Ча Трат.

– Постой, пожалуйста, – сказала она, – я хочу поговорить с тобой.

Ча Трат остановилась, но не произнесла ни слова. Прикосновение чужих пальцев, нежно сжавших ее руку, зрелище мягкого розового землянского лица вызвали у нее такие чувства, которые вовсе не положено было испытывать соммарадванину, а уж тем более – женской особи. Медленно, чтобы не обидеть землянку, она высвободила руку и постаралась унять разбушевавшиеся чувства.

– Я волнуюсь за спасение корабля, Ча Трат, – сказала Мэрчисон, – беспокоюсь о том, какое впечатление на тебя произведут пострадавшие. Травмы там могут оказаться серьезные – переломы, взрывные декомпрессии. Как правило, после таких ранений мало кто остается в живых. Похоже, ты никак не можешь удержаться от того, чтобы не сунуть свой нос в медицинские дела, но на этот раз ты должна постараться – очень постараться – не иметь ничего общего с пострадавшими.

И не дав Ча Трат даже рта раскрыть, Мэрчисон продолжала:

– Твоя работа с Коун достойна всяческих похвал, хотя я так и не поняла до конца, что там произошло. В общем, тебе здорово повезло. Но если бы Коун или ее ребенок, или они оба умерли, как бы ты себя чувствовала? И что еще более важно – что бы ты с собой сделала?

– Ничего, – ответила Ча Трат, изо всех сил стараясь убедить себя в том, что выражение розового лица – это всего лишь дружеское участие к подчиненной, принадлежащей к другому виду, а не что-то более личное. Она торопливо проговорила:

– Мне было бы очень плохо, но я не стала бы снова увечить себя. Этический кодекс воина-хирурга очень строг. Но даже на Соммарадве некоторые коллеги не придерживаются его так, как я. Они завидовали мне и не любили меня именно из-за этого. Кодекс и теперь не потерял для меня своей ценности, но и в Главном Госпитале Сектора и на Гоглеске существуют свои, не менее важные законы. Наши точки зрения переменились...

Она запнулась, боясь, что проговорилась, однако Мэрчисон не заметила множественного числа.

– Мы называем это расширением кругозора, – сказала патофизиолог. – Ты успокоила меня, Ча Трат. Жаль, что... В общем, когда я говорила, что в твоем лице эксплуатационный отдел совершил ценное приобретение, а медики понесли утрату, я говорила правду. Твои руководители считают тебя несговорчивой личностью. А после того, что произошло у чалдериан и на худларианской операции, я сомневаюсь, чтобы тебя пустили бы на практику хоть в какую-нибудь палату. Но может быть, если бы ты дождалась, когда страсти улягутся, а пока постаралась бы не привлекать к себе внимание, а я бы могла кое с кем из сотрудников потолковать о переводе тебя в состав медицинского персонала. Ну, как тебе такое предложение?

– Я благодарна, – ответила Ча Трат, отчаянно пытаясь найти какую-нибудь отговорку и закончить разговор с существом, которое было ей не только симпатично как личность, но чьи физические качества вызывали у нее совершенно отличные от благодарности чувства – чувства, связанные с необходимостью продолжения рода. Она решила, что такую проблему может решить только заклинание Омары. – И еще я жутко проголодалась, – быстро добавила она.

– Проголодалась! – воскликнула Мэрчисон, повернулась к Ча Трат спиной и снова стала взбираться по лесенке на палубу, где располагалась столовая. Смеясь, она проговорила:

– Знаешь, Ча Трат, порой ты мне напоминаешь моего мужа.

После еды соммарадванке удалось отдохнуть, но заснуть она не сумела. После трехчасовых мучений Ча Трат решила придумать себе дело – проверить, как работают системы жизнеобеспечения и доставки питания к планете Коун. Гоглесканка тоже не спала, и, пока она кормила младенца, они негромко поговорили. Вскоре мать и дитя уснули, и Ча Трат осталась одна. Она молча рассматривала оборудование, расставленное на лечебной палубе, при ночном освещении напоминавшее жутких механических призраков. В конце концов явился Приликла.

– Тебе удалось переговорить с другом Коун? – спросил эмпат, порхая над спящими гоглесканцами.

– Да, – ответила Ча Трат. – Она сделает так, как вы попросили, чтобы избежать недоразумений.

– Спасибо, друг Ча, – сказал Приликла. – Чувствую, остальные проснулись и вот-вот придут сюда. А мы уж вот-вот доберемся до...

Договорить ему не дали два удара в колокол, означавшие, что корабль вышел в обычное пространство. Через несколько минут зазвучал голос лейтенанта Хаслама из отсека управления:

– Установлен отдаленный сенсорный контакт с большим звездолетом. Данных, говорящих о наличии повышенного уровня радиации, нет. Облако из мелких обломков не обнаружено. Нет также и признаков катастрофы. Корабль вращается вокруг продольной оси и медленно переворачивается вдоль вертикальной. Мы настроили телескоп, подключили его к датчику и сейчас передадим изображение на ваш монитор.

В центре экрана появился узкий ворсистый треугольник. Хаслам настраивал резкость, и контуры корабля становились все четче.

– Через десять минут начнутся перегрузки. Приготовьтесь. Гравитационные компенсаторы установлены на три <G>. С кораблем поравняемся меньше, чем через два часа.

Ча Трат и Коун вместе с медиками смотрели на экран монитора. Приликла весь дрожал, воспринимая нетерпение, исходившее от членов бригады. Медики уже приготовились к операции спасения и гадали, к какому типу физиологической классификации относятся обитатели звездолета. А капитан Флетчер уже мог сделать кое-какие выводы, несмотря на расстояние, разделявшее два корабля.

– Судя по нашему астронавигационному компьютеру, – сказал он, – ближайшая звезда отстоит на одиннадцать световых лет и не имеет планетарной системы, следовательно, корабль не оттуда. Звездолет достаточно велик, но все же не настолько, чтобы быть самогенерирующим. Весьма вероятно, что он оборудован таким же гипердвигателем, как «Ргабвар». Внешне он не напоминает ни одно судно из тех, что значатся во флотском реестре Федерации.

Несмотря на большие размеры, – продолжал капитан, – у корабля аэродинамически четкая треугольная конфигурация, типичная для судна, которому нужно маневрировать в планетарной атмосфере. Большая часть известных нам рас, совершающих полеты в космосе, по техническим и экономическим причинам предпочитают строить атмосферно-космические корабли небольшого размера. А более крупные превращать в орбитальные станции, и тогда не заботиться об обтекаемости их формы. Мне известны два исключения из этого правила – это те случаи, когда существа, построившие атмосферно-космические корабли, сами очень велики по размерам.

– Вот красота! – воскликнула Найдрад. – Будем спасать кучу великанов!

– Пока это всего лишь предположения, – сказал капитан. – Ваш экран этого не покажет, а вот у нас уже видны кое-какие структурные элементы. Кораблик этот явно собрали не ювелиры. Общий принцип сборки – простота и сила взамен сложности. Уже видны небольшие люки для входа и осмотра оборудования, и два покрупнее – видимо, шлюзы. Не исключено, что это грузовые люки, но вероятность того, что хозяева корабля очень велики, не...

– Не бойся, друг Коун, – быстро вмешался Приликла. – Даже обезумевший худларианин не прорвется через перегородку, которой тебя окружила Ча Трат, да и пациенты наши так или иначе будут без сознания. С вами все будет в порядке.

– Ощущаются спокойствие и благодарность, – отозвалась гоглесканка и не без усилия добавила, оставив безличность:

– Спасибо вам.

– Друг Флетчер, – обратился эмпат к капитану, – могли бы вы высказать еще какие-либо соображения об обитателях корабля, помимо того, что они велики и, вероятно, не обладают ловкостью рук?

– Я как раз и собирался продолжить, – ответил капитан. – Анализ утечки внутренней атмосферы показывает...

– Значит, повреждена обшивка, – встряла Ча Трат. – Снаружи или изнутри?

– Техник, – сердито проговорил капитан, одновременно напомнив соммарадванке и о ее ранге, и о нарушении субординации. – К вашему сведению, крайне трудно, дорого и не нужно делать большой космический корабль абсолютно герметичным. Гораздо более практично сохранять внутри корабля номинальное внутреннее давление и заменять микроскопический объем утекшего воздуха свежим. И если бы в данном случае мы не обнаружили никакой утечки воздуха, это означало бы, что его попросту нет внутри корабля и звездолет открыт, если можно так выразиться, всем ветрам.

Однако признаков повреждения обшивки не наблюдается, – продолжал капитан, – а показатели датчиков и результаты анализа вытекающего газа позволяют предположить, что в составе команды корабля – теплокровные кислорододышащие существа. Их требования к температуре и давлению среды близки к нашим.

– Спасибо, друг Флетчер, – поблагодарил капитана Приликла и вернулся к коллегам, которые молча смотрели на экран монитора.

Изображение медленно вращающегося и переворачивающегося корабля все росло и в конце концов переполнило экран, и тогда Мэрчисон сказала:

– Корабль не поврежден, но неуправляем, и, судя по тому, что говорят датчики, утечки из главного реактора не наблюдается. Следовательно, экипаж скорее поражен какой-то болезнью, нежели пострадал от травм. Какое-то заболевание приковало хозяев корабля к койкам или вообще убило. Если говорить о заболевании, я бы прежде всего предположила вдыхание токсичного газа, случайно вырвавшегося из...

– Нет, мадам, – оборвал ее Флетчер, остававшийся на связи. – Если бы имела место такая сильная утечка газа, это показал бы наш газовый анализатор. С атмосферой внутри у них все в порядке.

– Либо, – как ни в чем не бывало продолжала Мэрчисон, – какое-то токсичное вещество могло отравить их запасы жидкости и еды. Так или иначе, живых там нет. Наша работа сведется исключительно к посмертному обследованию, регистрации физиологического типа незнакомых нам ранее существ, а все остальное ляжет на плечи Корпуса Мониторов.

«Все остальное», как уже знала Ча Трат, состояло в детальном изучении энергетического и жизнеобеспечения судна, его навигационной системы с тем, чтобы оценить уровень технического развития данной цивилизации. Отсюда можно было получить сведения о курсе корабля до того, как произошло несчастье, и понять, с какой планеты вылетело судно. Одновременно проводилось тщательное исследование интерьера кают, предметов искусства – картин, поделок, личных вещей, книг, записей, развлекательных программ – и все ради того, чтобы узнать, что за народец обитал на родной планете пострадавших.

Когда-нибудь на эту планету должны были отправиться эксперты Корпуса Мониторов по культурным связям, и тогда там, как и на родной Соммарадве Ча Трат, все переменится.

– Если нет живых, мадам, – с сожалением в голосе проговорил Флетчер, – значит, нет работы для «Ргабвара». Но убедиться в этом мы сможем, только если проникнем в корабль и осмотрим его. Старший врач, вы хотите послать со мной кого-нибудь из своих людей? Правда, проникнуть в корабль – это дело техники, и вы тут ни к чему. Лейтенант Чен и техник Ча Трат, вы будете помогать мне на выходе... Постойте, с кораблем что-то происходит!

Ча Трат очень удивилась, что капитан поручает ей такое ответственное дело, и сильно разволновалась – вдруг у нее что-то не получится и она не оправдает его доверия. Но еще больше ее пугала мысль о том, что они могут увидеть, когда попадут внутрь корабля. Однако на экране творилось такое, что все остальные тревоги отступили.

Скорость вращения корабля здорово увеличилась, клубы пара закрыли нос и корму. Ча Трат слегка замутило от сочувствия к тому, кто мог находиться внутри корабля и быть в сознании. Но вот снова заговорил Флетчер.

– Поворотные дюзы! – воскликнул он. – Видимо, кто-то пытается ликвидировать вращение, но делает только хуже. Может быть, уцелевший член экипажа нездоров или ранен, или незнаком с пультом управления. Но теперь мы точно знаем, что кто-то остался в живых. Доддс, как только мы поравняемся, сбейте вращение и состыкуйтесь с кораблем. Доктор Приликла, похоже, работа для вас все-таки найдется.

– Порой, – проговорила Мэрчисон, не обращаясь ни к кому конкретно, – так приятно обмануться.

Ча Трат облачалась в скафандр и слушала, о чем говорят члены медицинской бригады с Флетчером. Не присутствуй при этом маленький эмпат, разговор неудержимо вылился бы в горячий спор.

А из разговора выходило, что капитан – единственный правитель корабля, пока речь идет об управлении судном, но на месте происшествия власть должна переходить к главе медицинской бригады, который мог командовать всеми, в том числе и офицерами, и привлекать к делу все ресурсы корабля. Но спорщики никак не могли решить, где именно заканчивается ответственность Флетчера и начинается ответственность Приликлы.

Капитан заявлял, что, учитывая тот факт, что корабль лишен структурных повреждений, он не допустит на его борт никого, пока не осмотрит все сам, а до тех пор медики обязаны выполнять его приказы или как минимум – следовать его советам. А советовал он всем оставаться на «Ргабваре» до тех пор, пока не будет обеспечен безопасный доступ на пострадавшее судно. В противном случае запросто можно было самим превратиться в пострадавших – мало ли что могло взбрести в голову раненому или больному члену экипажа, который уже наглядно продемонстрировал свое состояние на примере обращения с маневровыми дюзами.

Капитан пытался убедить медиков в том, что, если они будут находиться неподалеку от шлюзового люка пострадавшего корабля в момент его вскрытия, их может либо размозжить об обшивку, либо изуродовать пламенем горелки. Тогда о спасении уже и говорить не придется, ввиду полного отсутствия каких бы то ни было спасателей.

На взгляд Ча Трат, доводы Флетчера звучали убедительно. Однако медики имели опыт экстренного спасения и лечения уцелевших пострадавших и рвались в бой, чтобы, не теряя времени, оказать помощь хотя бы одному из оставшихся в живых. К тому времени, как Ча Трат, надев скафандр, направилась к переходной камере, спорщики пришли к компромиссу.

Было решено, что Приникла отправится вместе с Флетчером, Ченом и Ча Трат к пострадавшему кораблю. Пока они будут пытаться проникнуть внутрь чужого судна, эмпат должен обследовать внешнюю обшивку корабля, пробуя установить, где находятся уцелевшие члены экипажа по их эмоциональному излучению... Остальные члены бригады приступят к срочному спасению пострадавших, как только путь в чужой корабль будет открыт.

Ча Трат вошла в переходную камеру, и через несколько минут к ней присоединился лейтенант Чен.

– Отлично, ты уже здесь, – обрадовался он и улыбнулся. – Помоги-ка мне подтащить к люку наше оборудование. Капитан терпеть не может, когда его заставляют ждать.

Стараясь не показывать, что поучает Ча Трат, лейтенант Чен рассказал, для чего предназначено это оборудование, тем самым просветив ее и не выставив тупицей и существом низшего сорта, как частенько бывает при инструктировании. Она решила, что землянин, невзирая на свой ранг, – участливое и готовое прийти на помощь создание. «С таким, – решила она, – можно позволить себе чуть-чуть нарушить субординацию».

– Критиковать правителя корабля бессмысленно, – осторожно проговорила она, – но у меня такое впечатление, что капитан Флетчер переоценивает мои познания в технике. Честно говоря, я вообще удивлена, зачем ему понадобилась.

Чен произвел непереводимый звук и сказал:

– Не удивляйся, техник, и не волнуйся.

– К несчастью, – вздохнула Ча Трат, – я испытываю и то, и другое.

Некоторое время лейтенант рассказывал о секциях портативного воздушного люка, которые они подсоединят крепчайшим герметиком ко входному люку чужого корабля. Это позволит стыковочной трубе «Ргабвара» соединить оба корабля, и тогда медикам не придется надевать скафандры.

– И вообще перестань психовать, Ча Трат, – продолжал Чен. – Твой шеф, ну, Тимминс, эксплуатационщик, говорил про тебя с капитаном Флетчером. Он сказал, что ты жуть какая умная, всему быстро учишься и что тебя нужно как можно больше загружать работой. И главное – не давать тебе скучать. И еще он сказал, что в госпитале ты уже так отличилась, что тебя на дух нельзя подпускать к пациентам. – Землянин вдруг рассмеялся и продолжил:

– Теперь-то мы знаем, как Тимминс жестоко ошибался. Но тем не менее скучать тебе не дадим. Рук у тебя в четыре раза больше, чем у меня, так что лучшего подносчика инструментов просто не придумаешь. Я вас обидел, техник?

Вопрос был задан технику-стажеру, а не гордому военному хирургу, которым она некогда была, поэтому ответом было:

– Нет.

– Это хорошо, – успокоился Чен. – Так. Теперь закрой и закрепи шлем и пару раз проверь, все ли в порядке с системами безопасности. Капитан идет.

И вот она уже снаружи, в космосе, нагруженная оборудованием и летящая вместе с двумя землянами к чужому кораблю, который теперь цепкими невидимыми лучами притягивался к кораблю-неотложке. Захватывая чужой корабль, «Ргабвар» тоже стал по инерции вращаться, правда, не так сильно. Вертящиеся повсюду бесчисленные звезды вызывали у Ча Трат скорее чувство восторга, нежели тошноту.

Когда все трое прибыли на место, там уже оказался Приликла, покинувший «Ргабвар» через люк на лечебной палубе. Он курсировал вдоль обшивки, старательно ища эмоциональное излучение, которое указало бы на наличие внутри корабля живых существ.

Глава 16

Как только удалось принять вертикальное положение и прицепиться к серой, некрашеной обшивке чужого корабля подошвами ботинок, капитан заговорил:

– Существует масса способов открывания дверей. Дверь может распахиваться внутрь и наружу, скользить в вертикальной или горизонтальной плоскости, выкручиваться по часовой стрелке и против часовой стрелки и даже – если конструкторы преуспели в области молекулярной инженерии, прямо в прочнейшем металле может как бы само собой появляться отверстие. Пока нам, правда, не встретились расы, способные производить двери последнего фасона. Но если встретятся, надо быть с ними очень предупредительными и называть их представителей не иначе как «сэр».

Ча Трат знала, что до вступления в Корпус Мониторов Флетчер был правителем-академиком и одним из самых выдающихся (и уж точно одним из самых молодых) авторитетов в области внеземной сравнительной технологии. До сих пор его прежняя привязанность давала о себе знать. Даже стоя на обшивке чужого корабля, откуда в любой момент могли выстрелить, Флетчер читал лекцию и даже шутил. Видимо, он так говорил еще с одной целью: на запись – мало ли что неожиданное и трагическое может случиться в следующий момент.

– Мы стоим около большой, прямоугольной двери или клапана, – продолжал капитан. – Вероятнее всего, она открывается внутрь или наружу. Под нами, судя по показаниям датчиков, располагается обширное пустое помещение, а это означает, что там находится грузовой люк или люк для входа экипажа, и перед нами именно дверь или крышка, а не панель для осмотра оборудования. Крышка совершенно гладкая, значит, наружный механизм открывания должен находиться за одной из небольших панелей, окружающих дверь. Техник, сканер, пожалуйста.

Этот сканер был предназначен для исследования внутренних органов, заключенных в металлические оболочки машин, а не нежных созданий из плоти и крови, поэтому был крупнее и тяжелее своего медицинского собрата. Ча Трат так жаждала продемонстрировать готовность и быстроту, что не рассчитала силу инерции, и сканер на полном ходу врезался в крышку люка и оставил на ней неглубокую продолговатую вмятину. Но капитан в конце концов схватил и удержал прибор.

– Благодарю вас, – сухо проговорил Флетчер и добавил:

– Мы, конечно, не делаем тайны из нашего присутствия. Можно проникнуть в корабль скрытно и застать хозяев врасплох, но тогда мы сильно испугаем их, если, конечно, там есть кому пугаться.

Чен издал какой-то непереводимый звук и сказал:

– Тогда лучше стукнуть кувалдой по крышке люка.

– Простите, – пробормотала Ча Трат.

За двумя маленькими панелями оказались съемные осветительные приборы, а за третьей – большой рубильник, подсоединенный кабелем к обшивке. Флетчер дал всем приказ держаться подальше и изо всех сил потянул рубильник книзу. Это стоило ему такого напряжения, что магнитные подошвы отскочили от обшивки.

Из-под открывшейся крышки люка вырвался сильный поток воздуха, и Флетчера отбросило от корабля. Ча Трат, обладавшая по сравнению с остальными некоторым преимуществом (ее ноги держали на обшивке сразу четыре магнита), зацепила капитана одной ногой и притянула к кораблю.

– Спасибо, – поблагодарил ее Флетчер, когда растаяло облако пара, вырвавшегося из люка, и распорядился:

– Всем внутрь, доктор Приликла, побыстрее. То, что крышка люка открыта, обязательно зарегистрируют датчики на пульте управления. Если кто-то из экипажа жив, сейчас им самое время занервничать и броситься...

– Живые есть, друг Флетчер, – прервал капитана эмпат – Один из них впереди – вероятно, в отсеке управления, несколько групп – дальше, но в непосредственной близости нет никого. Пока я нахожусь слишком далеко от существ для того, чтобы различить индивидуальное излучение, но преобладают чувства страха, боли и гнева... Интенсивность эмоции гнева беспокоит меня больше всего, друг Флетчер, поэтому передвигайтесь осторожнее. А я возвращаюсь на «Ргабвар» за остальными членами бригады.

Пользуясь сканером, удалось определить, куда ведут контактные провода. Первый рубильник был замкнут, а когда замкнули второй, внешняя крышка люка закрылась. После чего первый контакт автоматически разомкнулся, открылась внутренняя крышка, и тут же вспыхнул свет.

Флетчер проговорил в диктофон несколько слов о характере освещения (оно было ярким, желто-зеленым), дабы потом можно было проанализировать данные и сделать выводы о том, каковы органы зрения хозяев корабля и как далеко находится солнце их родной планеты от ее поверхности. Затем капитан первым шагнул из переходной камеры в коридор.

– Коридор, – говорил капитан в диктофон, – высотой примерно четыре метра, квадратного сечения, хорошо освещенный, стены не окрашены, сила притяжения отсутствует. Предполагается работа системы искусственной гравитации, которая в данный момент вышла из строя или отключена. На это указывает отсутствие на стенах лестниц, скоб и прочих приспособлений, которыми экипаж мог бы пользоваться в условиях невесомости. Сейчас перед нами – отрезок коридора, идущий вдоль бокового изгиба внешней обшивки. Напротив входного люка – широкий проем, в котором два лестничных марша – один восходящий, второй нисходящий – ведущие, по всей вероятности, на другие палубы. Мы пойдем наверх. – Капитан сверился с анализатором и продолжил:

– Отравляющие вещества в воздухе не обнаруживаются, давление понижено, однако дышать можно, температура нормальная. Теперь поднимите лицевые пластины шлемов, чтобы мы смогли переговариваться свободно.

Флетчер и Чен мигом оказались над поручнем восходящей лестницы. Ча Трат, забыв о невесомости, рванула с места в карьер и в итоге оказалась на середине пролета, оставив далеко позади Флетчера и Чена. Те налетели на нее сзади. В итоге все трое с шумом повалились на палубу, перекрывая грохот крепкими ругательствами. Такого предупреждения Ча Трат вполне хватило, чтобы быстренько встать на все четыре ноги.

– Система искусственной гравитации, – продолжил капитан, поднявшись, – на этом отрезке функционирует. Двигайтесь, пожалуйста, быстрее, мы начинаем поиск уцелевших.

Вдоль стены тянулся ряд больших дверей, открывавшихся вовнутрь. Капитан Флетчер сумел быстро организовать работу. Двери нужно было отпирать, широко распахивать, держась при этом подальше на тот случай, если бы из каюты выскочил кто-то опасный, а затем быстро осматривать помещение. Однако в каютах разведчики видели только штабеля с оборудованием непонятного назначения или контейнеры разнообразной формы и размеров с ярлыками, прочитать которые не удавалось – то есть ничего и близко напоминавшего мебель, настенные украшения или одежду.

Флетчер, продолжая свои комментарии, говорил о том, что интерьер корабля производит на редкость спартанское, утилитарное впечатление и что у него возникает беспокойство за создателей и владельцев судна.

Одного из них члены поисковой группы увидели на следующей палубе, где царила невесомость. Несчастный висел в воздухе, медленно вращался и время от времени стукался о потолок.

– Осторожнее! – крикнул Флетчер вслед Ча Трат, когда она полетела вперед, чтобы рассмотреть существо поближе. Однако никакая опасность соммарадванке не грозила – она с первого взгляда поняла, что перед ней труп, независимо от того, к какой расе он принадлежал. Коснувшись рукой толстой шеи, покрытой густой сетью вен, Ча Трат обнаружила, что пульс отсутствует, а температура слишком низка для живого теплокровного кислорододышащего.

Капитан присоединился к ней и проговорил в микрофон:

– Перед нами существо крупных размеров, по массе вдвое превышающее тралтана, ФГХИ.

– ФГХЖ, – поправила капитана Ча Трат. Флетчер нажал кнопку паузы, глубоко вдохнул и выдохнул через нос. Когда он заговорил снова, Ча Трат не могла понять – то ли в его голосе звучит то, что земляне зовут сарказмом, то ли он просто задает вопрос подчиненной, обнаружившей большие, чем у него, познания в определенной области.

– Техник, – сказал Флетчер, сделав ударение на обращении, – вы желаете меня сменить?

– Да, – с живостью откликнулась Ча Трат и затараторила:

– У существа шесть конечностей – четыре ноги и две руки, снабженные очень сильной мускулатурой. Растительность на теле отсутствует, за исключением узкой полоски жесткой щетины, идущей от макушки по позвоночнику к хвосту, который, по всей вероятности, в раннем возрасте был купирован. Туловище по форме представляет собой широкий цилиндр, несколько сужающийся к плечам и имеющий признаки вертикального удерживания. Шея очень толстая, голова маленькая. Два глаза, глубокопосаженные, прямонаправленные, рот с крупными зубами. Остальные отверстия представляют собой, по всей вероятности, слуховые или обонятельные органы... Ноги...

– Друг Флетчер, – мягко прервал ее голос Приликлы, – не могли бы вы включить видеокамеру и фонарь и хорошо их зафиксировать? Нам хотелось бы увидеть то, что описывает Ча Трат.

Тут же все мельчайшие детали мертвого ФГХЖ озарились светом, гораздо более ярким, чем освещение в коридоре.

– Картина вряд ли получится адекватной, – пояснил капитан. – Экранирующее действие обшивки корабля вызовет искажение и снижение четкости.

– Это понятно, – откликнулся эмпат. – Друг Найдрад готовит большие носилки с амортизаторами. Скоро мы присоединимся к вам. Пожалуйста, продолжай, Ча Трат.

– Ноги заканчиваются крупными красно-коричневыми копытами, – продолжила описание Ча Трат, – три из которых покрыты толстыми мешками, плотно набитыми каким-то уплотнителем и сверху крепко завязанными, – вероятно, они предназначены для того, чтобы заглушать топот копыт по металлической палубе. На всех четырех ногах ниже уровня колена располагаются выстланные изнутри мягким материалом металлические цилиндры, к которым прикреплены короткие цепи. Конечные звенья цепей не то разбиты, не то разорваны.

Руки у этого существа большие, имеют по четыре пальца, – продолжала она, – и не представляются достаточно ловкими. Верхняя часть груди и бока одета в ремни, к которым в некоторых местах прикреплены карманы различного размера. Один из них открыт, вокруг трупа разбросаны небольшие инструменты.

– Техник, – сказал капитан, – оставайтесь здесь до прибытия медицинской бригады, затем следуйте за нами. Нам нужно найти оставшихся в живых и помочь им, а...

– Нет! – не подумав, воскликнула Ча Трат и тут же виновато проговорила:

– Простите, капитан. Я хотела сказать: будьте очень осторожны.

Чен тронулся по коридору вперед, а капитан на миг задержался.

– Я всегда осторожен, техник, – сказал он спокойно, – а почему вы считаете, что мне надо быть очень осторожным?

– Это не уверенность, – ответила Ча Трат, глядя тремя глазами на труп, а одним – на землянина, – а всего лишь подозрение. На Соммарадве есть такие граждане, которые ведут себя плохо и бесчестно в отношении добропорядочных граждан и в крайне редких случаях тяжело ранят или даже убивают их. Среди этих бесчестных встречаются и воины, и рабы. Нарушителей закона отправляют на остров, убежать откуда невозможно. Судно, доставляющее их на остров, лишено всяких удобств, а сами заключенные лишаются подвижности, заковываются в кандалы. При всем моем уважении обнаруживается явное сходство с тем, что мы сейчас видим перед собой.

Мгновение Флетчер молчал.

– Давайте разовьем ваше предположение, – сказал он. – Вы полагаете, что это каторжный корабль, и его авария вызвана не просто поломкой оборудования, а тем, что заключенные взбунтовались, вырвались на волю и могли убить и ранить всех членов экипажа или их часть, а потом поняли, что сами не в состоянии управлять кораблем. Вероятно, где-то спрятались оставшиеся в живых члены экипажа, успевшие угробить кое-кого из бунтовщиков, и им нужна медицинская помощь. – Флетчер бросил взгляд на труп и вернулся глазами к Ча Трат. – Идея реальная, – сказал он. – Если все так, то нам предстоит убедить команду корабля и группу бунтовщиков, что мы готовы оказать помощь всем им. Но при этом желательно, чтобы мы сами не пострадали. Но так ли это? Кандалы – в пользу вашего предположения, однако ремни и карманы для инструментов говорят скорее о том, что перед нами член экипажа, а не узник. Спасибо, Ча Трат, – сказал капитан и развернулся, намереваясь тронуться следом за Ченом. – Я буду помнить о вашем предостережении и проявлять предельную осторожность.

Как только капитан умолк, Ча Трат услышала голос Приликлы.

– Друг Ча, – торопливо проговорил эмпат. – На поверхности тела видно множество ран. Опиши их, пожалуйста. Подтверждают ли они твое предположение? Какого типа эти ранения – вызваны ли они тем, что тело швыряло из стороны в сторону и било о стены внутри беспорядочно вращающегося корабля, или тем, что их намеренно нанесло существо, относящееся к такому же виду?

– От твоего ответа, – добавила Мэрчисон, – зависит, возвращаться мне за тяжелым скафандром или нет.

– И мне, – присовокупила Найдрад.

Данальта, который мог не бояться физических повреждений, промолчал.

Ча Трат пристально вгляделась, осторожно повернула яркоосвещенный труп так, чтобы камера захватила его целиком. Она старалась мыслить как военный хирург, одновременно вспоминая начальный курс физики, прослушанный в эксплуатационном отделе.

– Насчитывается большое количество поверхностных ушибов и ссадин, – начала она, – которые сконцентрированы на боках, локтях и коленях. Они имеют такой вид, словно возникли вследствие грубого контакта с металлическим покрытием коридора. Та рана, что вызвала гибель существа, представляет собой обширный пролом черепа. Рана возникла не вследствие удара каким-либо инструментом, а вызвана сильнейшим столкновением со стеной коридора. На стене, к которой я сейчас направлю камеру, имеется пятно запекшейся крови, по размерам соответствующее степени ранения.

Учитывая то, что труп обнаружен приблизительно в середине судна, – продолжала она, гадая про себя, не заразна ли с психологической точки зрения лекторская манера капитана, – представляется маловероятным, чтобы такое тяжелое ранение головы произошло вследствие вращения корабля. Я делаю вывод о том, что это существо, обладающее на редкость сильными ногами, совершило прыжок в условиях невесомости и не рассчитало его, в результате чего ударилось головой о стену. Остальные же раны оно могло получить уже тогда, когда было без сознания и его швыряло внутри вертящегося корабля.

В голосе Мэрчисон прозвучало облегчение.

– Следовательно, ты утверждаешь, что его гибель – следствие несчастного случая?

– Да, – ответила Ча Трат.

– Я буду там через несколько минут, – объявила Мэрчисон.

– Друг Мэрчисон... – взволнованно проговорил Приликла.

– Не волнуйтесь, доктор, – отозвалась патофизиолог. – Если будет какая-то опасность, Данальта нас защитит.

– Конечно, – подтвердил Данальта.

В ожидании медиков Ча Трат продолжила изучение трупа, слушая при этом голос Приликлы, Флетчера и радиста «Ргабвара». Эмпатический дар цинрусскийца позволил установить приблизительное местонахождение оставшихся в живых. Помимо единственного члена экипажа, находящегося в отсеке управления, остальные тремя небольшими группами расположились на одной из палуб. Но капитан решил, что, прежде чем приближаться к группе, лучше взглянуть на того единственного, что был в отсеке управления, и отправился именно туда.

Ча Трат придержала труп и взяла двумя верхними конечностями одну из больших, сильных рук несчастного. Пальцы на руке были короткие, тупые и заканчивались коротко подстриженными когтями. Соммарадванке без труда представилось, как далекие предки этого существа засовывают когтистыми лапами свежую добычу в рот, который и сейчас был наполнен длинными и страшными зубами. На взгляд Ча Трат, создание не было похоже на тех, кто может строить звездолеты.

Оно выглядело, скажем так, нецивилизованно.

– По внешности судить не стоит, – прозвучал рядом голос Мэрчисон, и Ча Трат поняла, что размышляет вслух. – По сравнению с твоим чалдерианским дружком из палаты для АУГЛ этот – просто котеночек.

Патофизиолога догоняли остальные члены медицинской бригады. Найдрад везла каталку, Приликла перебирался по потолку на шести ножках с присосками. Данальта изобразил одну более толстую, чем у эмпата, ножку с присоской и повис на стене подобно странному овощу.

Мэрчисон с помощью магнита быстро укрепила на стене сумку с инструментами, после чего ремнями и магнитами иммобилизовала труп.

– Нашему другу здорово не повезло, – сказала она, – но он хотя бы другим поможет. С ним мне придется сделать такое, чего вовсе не хотелось бы делать с живыми, так что, не теряя времени на...

– Проклятие, вот это да! – прозвучал в наушниках голос, настолько искаженный удивлением, что все не сразу узнали капитана Флетчера. – Мы в отсеке управления, мы обнаружили еще одного члена экипажа. Он жив, судя по всему – не ранен и находится в одном из пяти кресел пилотов, остальные четыре кресла пусты. Но все четыре ноги у него закованы в кандалы и прикованы к креслу!

Ча Трат отвернулась и, не говоря ни слова, ушла. Капитан велел ей следовать за собой и Ченом, как только прибудет бригада медиков, и ей хотелось выполнить его приказ, пока он не успел его отменить. Любопытство соммарадванки было настолько сильным, что почти причиняло ей боль. Ей очень хотелось своими глазами увидеть этого странного, закованного в цепи офицера.

Только спустившись на две палубы ниже, она обнаружила, что за ней безмолвно следует Приликла.

А Флетчер продолжал говорить:

– Я попытался объясниться с ним с помощью транслятора и производя общепринятые дружеские жесты. Переводческий компьютер «Ргабвара» способен преобразовывать элементарные фразы и излагать их на любом языке, состоящем из системы звуков и слов. Существо рычит и лает на меня, но звуки его не переводятся. Стоит мне приблизиться, как оно начинает вести себя так, словно хочет оторвать мне голову. Кроме того, оно порой беспорядочно дергается и производит другие некоординированные движения, хотя явно жаждет освободиться от кандалов. – Тут как раз вошли Ча Трат и Приликла, и капитан добавил:

– Сами посмотрите.

Цинрусскинец закрепился на потолке прямо над входом, подальше от яростно размахивающих ручищ члена экипажа, и сказал:

– Друг Флетчер, эмоциональное излучение внушает мне тревогу. В нем смешались чувства злобы, страха, голода и слепого, бездумного протеста. Эти эмоции отличаются грубостью и интенсивностью, обычно не наблюдаемыми у существ с развитым интеллектом.

– Согласен, доктор, – проговорил капитан и инстинктивно отпрянул, поскольку одна из рук пленного члена экипажа чуть не съездила ему по лицу. – Но ведь эти кресла приспособлены именно для существ такого вида. И все те рычаги, кнопки и дверные ручки, которые мы до сих пор видели, также предназначены именно для их рук. Сейчас этот несчастный не обращает никакого внимания на пульт управления. Помните, когда мы приближались к кораблю, то скорость его вращения неожиданно увеличилась. Скорее всего это было вызвано тем, что это существо случайно стукнуло по определенным клавишам.

Его кресло, так же как остальные четыре, – продолжал Флетчер, – на колесиках. Оно отодвинуто в крайнее заднее положение, откуда существу крайне трудно дотянуться руками до пульта. Есть ли у вас какие-нибудь идеи, доктор? У меня нет.

– У меня тоже, друг Флетчер, – отозвался Приликла. – Однако давайте перейдем на нижнюю палубу, где он не мог бы видеть и слышать нас. – Несколько минут спустя эмпат продолжил свою мысль:

– Уровень страха, злобы и протеста несколько понизился, а голод продолжает сохранять прежнюю интенсивность. По причинам, которые мне пока неясны, поведение члена экипажа носит иррациональный и эмоционально неустойчивый характер. Однако там, где он находится, ему ничто не угрожает, и он не испытывает боли. Друг Мэрчисон!

– Да? – отозвалась патофизиолог.

– Когда будете исследовать труп, – сказал Приликла, – обратите особое внимание на голову. Мне подумалось, что ранение черепа могло и не быть следствием несчастного случая. Скорее всего пострадавший нанес его себе сам по причине острого черепно-мозгового заболевания, доставлявшего ему постоянные мучения. Вам следует поискать признаки наличия клеточной инфекции или распада, поражения мозговых тканей, словом, всего того, что могло бы отрицательно воздействовать на центры высшей нервной деятельности и управления эмоциональной сферой.

Друг Флетчер, – продолжал эмпат, не дожидаясь ответа, – мы должны как можно скорее отыскать других оставшихся в живых членов экипажа и посмотреть, в каком они состоянии. Но необходима предельная осторожность на тот случай, если они ведут себя так же, как наш друг в отсеке управления.

Ведомые эмпатическим даром Приликлы, они быстро нашли три спальные каюты, где находились остальные члены экипажа. В одной из кают их оказалось пятеро, в остальных двух – по четыре. Двери были не заперты, даже изнутри хозяева кают не закрылись на задвижки. Система искусственной гравитации работала. Стараясь остаться незамеченными, разведчики быстро заглянули внутрь и успели рассмотреть суровые металлические стены и пол, на котором в беспорядке валялись постельные принадлежности и сломанное оборудование для переработки органических отходов. Запашище стоял такой, что Ча Трат подумала: «Его можно хоть ножом резать».

– Друг Флетчер, – проговорил Приликла, как только они отошли от последнего кубрика, – все члены экипажа физически активны и не испытывают боли. И если бы не тот факт, что они совершенно не в состоянии управлять кораблем, я бы сказал, что они абсолютно здоровы. Если друг Мэрчисон не найдет клинического обоснования их ненормального поведения, мы ничего не сумеем сделать для них.

Я понимаю, что проявляю трусость и эгоизм, – продолжал эмпат, – но мне не хотелось бы ставить под угрозу целостность нашей медицинской палубы и пугать друга Коун размещением у нас почти двадцати громадных, проявляющих излишнюю активность и в настоящее время утративших разум существ, которые...

– Согласен, – твердо прервал его капитан. – Если эта орава вырвется на волю, они разгромят не только медицинскую палубу, а весь мой корабль. Выход такой: оставить их здесь, расширить гиперпространственную оболочку «Ргабвара» и переместить оба корабля в Главный Сектор посредством гиперпространственного прыжка.

– Я того же мнения, друг Флетчер, – ответил Приликла. – И, кроме того, я просил бы вас распорядиться установить переходную трубу таким образом, чтобы мы имели легкий доступ к пациентам, смогли собрать для исследования пробы из всех пакетов и контейнеров, в которых могут содержаться остатки еды и питья. Единственный симптом, наблюдающийся у страдальцев, – это сильнейший голод. Учитывая размеры их зубов, мне хотелось бы ликвидировать этот симптом как можно скорее, пока они не начали поедать друг друга.

– Значит, – вступила в беседу патофизиолог, – вы хотите, чтобы я исследовала пробы и сказала вам, в каких контейнерах краска, а в каких – супчик?

– Спасибо, друг Мэрчисон, – откликнулся эмпат и продолжал:

– Наряду с исследованием мозга, будьте так добры, определите, каков общий обмен веществ у этих созданий, с тем чтобы мы могли выбрать для них безопасное наркотизирующее средство. Стрелять в них придется издалека, и сделать это нужно как можно скорее, потому что...

– Если хотите все так быстро, – оборвала его Мэрчисон, – мне понадобится лаборатория на «Ргабваре», а не портативный анализатор. И мне должна помогать вся команда.

– ...потому что, – невозмутимо завершил свою мысль Приликла, – у меня такое ощущение, что есть и еще одно оставшееся в живых существо – оно нездорово, неактивно и не голодно. Его эмоциональное излучение крайне слабо и характерно для того, кто находится без сознания и, возможно, умирает. Однако я не могу разыскать это существо. Мне мешают сильные излучения членов экипажа. Вот почему, как только будут собраны пробы для друга Мэрчисон, необходимо обыскать весь корабль любые дыры, углы, каюты, где мог бы поместиться ФГХЖ, которого мы будем искать.

Сделать это надо быстро, – добавил цинрусскиец, – поскольку излучение действительно крайне слабое.

Флетчер неловко проговорил:

– Я все понимаю, Старший врач, но есть проблема. Патофизиологу Мэрчисон нужна вся медицинская бригада, а для того, чтобы расширить гиперпространственную оболочку «Ргабвара», перестыковаться для прыжка и по-новому установить переходную трубу, мне понадобится вся моя команда, и...

– Получается, – спокойно проговорила Ча Трат, – что мне делать нечего.

– И надо решить, чему же отдать приоритет? – продолжал капитан, словно не расслышал Ча Трат. – Поискам вашего отключившегося ФГХЖ или тому, чтобы как можно скорее доставить и его, и всех остальных в Главный Сектор?

– Корабль обыщу я, – произнесла соммарадванка погромче.

– Спасибо, Ча Трат, – поблагодарил ее Приликла. – Я чувствовал, что тебе хочется стать добровольцем. Но подумай хорошенько, прежде чем решиться. Если ты найдешь ФГХЖ, он будет слишком слабым для того, чтобы навредить тебе, но существуют и другие опасности. Этот корабль очень велик. Он незнаком как нам, так и тебе.

– Это верно, техник, – подхватил капитан. – Это вам не хозяйственные туннели у вас в госпитале. Если тут и есть цветные коды, они могут обозначать что-нибудь совсем не то. Ни о чем из того, что вам попадется на глаза, нельзя делать определенных выводов, а если вы случайно прервете контрольную связь... Ладно, хорошо, можете приступать к поискам, но будьте осторожны. – Флетчер обернулся к Приликле и уныло поинтересовался:

– Или я зря все это вам говорю? Конечно, зря, и вы это чувствуете.

Глава 17

На основании показаний датчиков «Ргабвара» были выполнены распечатки общего плана корабля с указанием местонахождения пустых пространств и их размеров. Ча Трат приступила к быстрому и методичному осмотру чужого судна. Она не стала заглядывать на пульт управления, в каюты, где ранее были обнаружены члены экипажа, а также в отсеки, непосредственно примыкающие к главному реактору. Из сенсорной карты следовало, что все они непригодны для жизни ФГХЖ и вообще, если на то пошло, любых других живых существ, не питающихся радиацией. Прежде чем открывать дверь или отодвигать панель, соммарадванка проверяла обстановку с помощью звуковых датчиков и сканера. Она не испытывала страха, но порой по спине у нее пробегали мурашки.

Это происходило тогда, когда Ча Трат вдруг осознавала, что обыскивает чужой звездолет в поисках живого существа, принадлежащего к виду, о существовании которого она раньше и не догадывалась. А послали ее на поиски другие невероятные существа из целительского учреждения, чьи обитатели напоминали материализованные кошмары. Однако немыслимое стало реальным только из-за того, что она взяла и рискнула вылечить раненого инопланетного правителя корабля. Она – соммарадванский военный хирург, нелюбимый у себя на родине, профессионально неудовлетворенный – не пожалела ни конечности, ни врачебной репутации.

Но от мысли, что не рискни она и все было бы по-другому, Ча Трат зазнобило еще сильнее.

Первичный осмотр отнял у Ча Трат гораздо больше времени, чем она ожидала. К тому времени, когда она все закончила, у нее громко бурчали оба желудка.

Приликла попросил ее избавиться от этих симптомов, прежде чем она приступит к докладу.

Когда соммарадванка вернулась на медицинскую палубу, Приликла, Мэрчисон и Данальта трудились над трупом, а Найдрац и Коун, прильнувшая волосатым тельцем к прозрачной перегородке, с таким интересом наблюдали за ними, что приход Ча Трат ощутил только цинрусскиец.

– Что случилось, друг Ча? – спросил эмпат. – Что-то встревожило тебя на корабле. Я даже отсюда это почувствовал.

– Вот это, – ответила Ча Трат, приподняв один из кандалов, который Мэрчисон сняла с трупа. – Цепь не соединена с обручем, надетым на ногу, она прикреплена простым болтом с пружинкой, который легко убрать, если нажать вот здесь. – Показав, как это делается, она продолжала:

– Когда я осматривала помещения около отсека управления, я незаметно подсмотрела за членом команды, прикованным к креслу, и заметила, что его кандалы закреплены подобным же образом. И он, и тот, чей труп мы видим перед собой, могли бы запросто освободиться от оков, до которых им легко дотянуться руками. Однако этот несчастный и не подумал снять кандалы. Не делает этого и живой член экипажа, прикованный к креслу пилота, он продолжает яростно бороться с ними, а мог бы легко освободиться. Все это крайне загадочно, но я думаю, что теперь нам следует отказаться от предположения, что эти существа стали пленниками. – Все не сводили глаз с Ча Трат, а она продолжала:

– Но что же поразило их? Что довело члена команды, в норме – индивидуума, способного нести ответственность за свои действия, управлять кораблем, до такого состояния? А может, это и не кандалы вовсе, а просто приспособления для закрепления в кресле? Из-за чего остальные члены экипажа стали неспособны открыть двери собственных кают и найти себе пропитание? Почему они стали вести себя, словно тупоголовые животные? Могло ли это быть вызвано пищевым отравлением или отсутствием какого-то специфического продукта питания? До того, как мы расстались, Старший врач предположил, что в ткани мозга могла проникнуть инфекция. Возможно, что...

– Если ты перестанешь задавать вопросы, техник, – сердито прервала соммарадванку Мэрчисон, – я буду иметь возможность ответить на некоторые из них. Нет, запасов продовольствия предостаточно, и в продуктах не обнаруживается никаких веществ, токсичных для существ этого вида. Я подвергла анализу и классифицировала некоторые обнаруженные на корабле продукты, так что, когда вернетесь в каюты, можете покормить бедняг. Что же касается тканей мозга, то в них не обнаруживается никаких признаков поражения, нарушения кровоснабжения, инфекции – словом, никаких патологических изменений.

Я обнаружила микроскопические следы сложного химического вещества, которое могло воздействовать как мощный транквилизатор. Материал осадка позволяет предположить, что примерно три-четыре дня назад была употреблена высокая доза этого вещества, и его действие истощилось. В одном из карманов было найдено большое количество этого транквилизатора. Поэтому представляется вероятным, что члены экипажа приняли его, прежде чем заняться самопленением.

Наступила долгая пауза, которую прервала Коун. Она поднесла к прозрачной перегородке своего отпрыска и держала его так, чтобы он мог видеть странные создания по другую сторону. Ча Трат подумала – уж не занимается ли гоглесканка тем, что пытается уже сейчас, когда младенцу всего-то два дня от роду, бороться с его врожденными предрассудками. Коун проговорила обезличенно:

– Выражается надежда, что вмешательство в разговор более умных и опытных целителей не станет для них пустой тратой времени. На Гоглеске все знают, что в определенных обстоятельствах существа, ранее разумные и цивилизованные, против своей воли начинают вести себя как злобные и агрессивные звери. Возможно, у созданий с другого корабля та же проблема? Возможно, им приходится периодически прибегать к высоким дозам медикаментов для того, чтобы управлять своей звериной сутью, чтобы жить цивилизованной жизнью, прогрессировать, строить звездолеты.

И может быть, их голод вызван не отсутствием пищи, – закончила свою мысль Коун, – а недостатком этого цивилизующего лекарства.

– Идея недурна, – сказала Мэрчисон и, переключившись на обезличенность гоглесканского стиля, продолжала:

– Выражается восхищение оригинальностью мысли целительницы. Однако, к сожалению, тот препарат, о котором идет речь, не способен улучшать состояние психики и способность трезво мыслить. Наоборот, он снижает эти качества так, что при его непрерывном потреблении эти существа были бы обречены до конца дней своих пребывать в полубессознательном состоянии.

– Но может быть, – подхватила Ча Трат, – это полубессознательное состояние приятно и желанно? Мне стыдно в этом признаваться, но на Соммарадве встречаются граждане, которые намеренно воздействуют на свое сознание и зачастую поражают его такими веществами, которые обеспечивают им лишь временное наслаждение...

– Позор Соммарадвы, – ворчливо добавила Коун, – типичен для многих планет Федерации.

– ... и когда у тех, кто пользуется этими веществами, – продолжала соммарадванка, – резко отбирают их, их поведение становится иррациональным, жестоким и во многом напоминает то, что вытворяют ФГХЖ у себя на корабле.

Мэрчисон покачала головой:

– Простите, но и это не подходит. Полной уверенности у меня нет, поскольку мы имеем дело с обменом веществ совершенно новой для нас формы жизни. Однако я бы сказала, что в мозговых тканях трупа мы обнаружили микроскопические количества самого обычного транквилизатора, который скорее притупляет, нежели активизирует сознание. И он почти наверняка не вызывает привыкания.

Предупреждая ваши вопросы, – продолжала патофизиолог, – скажу, что дело с подбором наркотизирующего средства движется медленно. Я обработала данные исследования физиологии трупа. Но для того, чтобы подобрать наркотик, безопасный для применения в высоких дозах, мне нужны кровь и секрет желез живого ФГХЖ.

Мгновение Ча Трат молчала, затем, повернувшись к Приликле, сказала:

– За время беглого осмотра я не обнаружила никаких следов как раненых, так и пребывающих без сознания уцелевших членов экипажа. Но как только будут добыты нужные пробы, я снова более внимательно осмотрю корабль. То существо еще живо? Не могли бы вы сообщить мне хотя бы приблизительно, где оно находится?

– Я все еще ощущаю его излучение, друг Ча, – ответил Приликла, – однако его заглушают более грубые эмоции существ, пребывающих в сознании.

– Следовательно, чем быстрее патофизиолог Мэрчисон получит нужные пробы, тем быстрее у нас будет наркотик, способный подавить эмоциональные помехи, – заключила Ча Трат. – Мои срединные конечности достаточно сильны для того, чтобы удержать руки того ФГХЖ, что прикован к креслу пилота. А верхними руками я смогла бы взять пробы для анализа. Из каких сосудов и органов и в каком количестве они должны быть взяты?

Мэрчисон вдруг рассмеялась и сказала:

– Прошу тебя, Ча Трат, позволь и медицинской бригаде что-нибудь сделать. Все, что от тебя требуется, – это просто крепко удерживать члена экипажа, доктор Данальта будет сканировать, а я возьму пробы, пока...

– Говорит отсек управления, – прозвучал голос Флетчера. – Прыжок начнется через пять секунд после... настоящего момента. Добавочная масса пострадавшего корабля несколько затянет наше возвращение. Мы окажемся на парковочной орбите Главного Госпиталя Сектора примерно через четыре дня.

– Благодарю тебя, друг Флетчер, – сказал Приликла.

И тут же все испытали знакомое, но не поддающееся описанию чувство – невидимое, неслышимое, даже неощущаемое, но, безусловно, присутствующее – чувство, обозначающее перемещение из материальной вселенной в крошечную, нереальную, чисто математическую структуру, которую создали вокруг себя гиперпространственные двигатели корабля. Ча Трат посмотрела в иллюминатор прямого обзора. Стыковочные и прессинговые лучи, крепко-накрепко связавшие два корабля, были невидимы, поэтому соммарадванка смогла рассмотреть только связывающую их немыслимо хрупкую переходную трубу, а ниже – бушующую и мерцающую серую массу, которая, казалось, льется ей в глаза, заливает мозг, пытается выключить его.

Почувствовав начинающуюся мигрень, Ча Трат вернулась взглядом к прочному, знакомому, пускай даже и не очень реальному миру медицинской палубы.

Она долго смотрела на медицинскую палубу, на Старшего врача Приликлу, произносящего какие-то успокоительные слова для Коун, издающего при этом непереводимые звоны и трели, адресованные юному гоглесканцу.

Успев обменяться всего несколькими словами с Коун, Ча Трат пошла следом за Мэрчисон, Данальтой и Найдрад к переходной трубе. Старшая сестра помогала ей нести пакеты с веществами, которые патофизиолог Мэрчисон назвала продуктами питания. Соммарадванке предстояло сравнить эту продукты с сотнями других веществ, хранящихся на складах чужого корабля, чтобы затем накормить всех голодных членов экипажа, пока они не померли.

Когда бригада стояла около возбужденного и вяло сопротивляющегося ФГХЖ, Ча Трат обратилась к Мэрчисон:

– Может быть, прежде чем вы станете брать пробы, мы покормим его? Тогда пациент будет более довольным и послушным.

– Это можно, – согласилась Мэрчисон и добавила:

– Порой, Ча Трат, ты мне кое-кого напоминаешь.

– Какого-нибудь нашего общего знакомого? – встряла Найдрад в свойственной ей дерзкой кельгианской манере. – Кто же этот обжора?

Патофизиолог рассмеялась, но не ответила. Ча Трат тоже промолчала. Сама того не понимая, Мэрчисон вторглась в болезненную и чреватую большими потрясениями область. Если бы она знала о том, что именно произошло с сознанием соммарадванки на Гоглеске, то она бы поняла, что предложение покормить ФГХЖ исходило от ее мужа, Конвея, а не от самой Ча Трат.

Пищевые контейнеры для ФГХЖ отличались редкостным однообразием – Ча Трат дали две пластиковые бутылки разной формы, в одной из которых была вода, а во второй – питательная жидкость с легким запахом. Кроме того, были еще одинаковые куски сухого губчатого вещества, запакованные в тонкую пластиковую пленку. Раскрыть упаковку можно было с помощью большого кольца на горловине пакета. И жидкость, и сухое питание, по словам Мэрчисон, были синтетическими, но по питательной ценности вполне соответствовали требованиям метаболизма ФГХЖ. Небольшие количества непитательных веществ в продуктах, видимо, представляли собой вкусовые добавки.

Но когда Ча Трат вложила один из пакетов в руки несчастного члена экипажа, он вцепился в него зубами, не удосужившись даже сорвать пластиковую упаковку. Не затруднил он себя также и тем, чтобы отвинтить с бутылок пробки. Откусив горлышки зубами, он залпом выпил обе бутылки, частью их содержимого облив себе грудь.

Несколько минут спустя патофизиолог издала непереводимый звук и сказала:

– Его манера поведения за столом, конечно, оставляет желать много лучшего, но вроде бы он больше не голоден. Давайте приступим.

Правду сказать, кормление не оказало ощутимого воздействия на поведение члена экипажа – разве что у него появилось больше сил для сопротивления. К тому времени, когда Мэрчисон собрала пробы, и у Найдрад, и у Ча Трат, и у патофизиолога хватало синяков, а Данальта вынужден был принимать ряд совершенно невероятных форм, чтобы помочь остальным усмирить буяна. Как только пробы были взяты, Мэрчисон отослала Данальту и Найдрад на «Ргабвар», а сама немного задержалась. Тяжело дыша, она смотрела на ФГХЖ.

– Не нравится мне это, – проговорила она.

– Меня это тоже волнует, – согласилась Ча Трат. – Однако, если к проблеме то и дело возвращаться, она иногда решается.

– Наверное, это сказал какой-нибудь мудрый древний соммарадванский философ, – сухо проговорила Мэрчисон. – Прости, техник, я тебя перебила...

– Это сказал землянский лейтенант по имени Тимминс, – невозмутимо продолжала Ча Трат. – А я собиралась возвратиться к проблеме. Состоит она в том, что перед нами – экипаж корабля, страдающий безумием на фоне полного физического здоровья. Они не только не способны управлять своим неповрежденным и нормально функционирующим кораблем – они не помнят, как отстегивать крепежные обручи, открывать двери, открывать упаковки с едой. Они превратились в здоровых зверей.

Мэрчисон сдержанно проговорила:

– Ты возвратилась к проблеме, но ничего нового не сказала.

– Жилые отсеки бедны, лишены удобств, – продолжала Ча Трат, – и поэтому сначала мы подумали, что это – каторжный корабль. Но может быть, члены экипажа по каким-либо причинам понимали, что всяческие удобства, приятная обстановка, ценные личные вещи – все это будет лишним для них, поскольку они так или иначе превратятся в зверей. Может быть, это состояние – обычно краткое, эпизодическое, временное, стало постоянным.

– Вот теперь, – Мэрчисон сделала плечами то, что земляне зовут «поежиться», – ты сказала что-то новенькое. Не знаю, поможет это твоей теории или нет, но среди тех материалов, что мне принесла для анализа Найдрад, помимо еды было лекарство – единственное лекарство, капсулы с транквилизатором. Точно такие же, какие были обнаружены у трупа, – форма для перорального приема. Возможно, ты права, они ожидали наступления болезненного состояния и принимали меры для того, чтобы не пострадать, когда наступит фаза безумия. Но вот что странно: Найдрад, которая обычно ищет подобные вещи очень старательно, обнаружила только это лекарство, но не нашла никаких инструментов для исследования, диагностики и хирургии. Даже если они заранее знали, что заболеют, похоже, в составе экипажа не было медика.

– Эти сведения, – сказала Ча Трат, – только увеличивают проблему...

Мэрчисон рассмеялась, но была так бледна, что явно не видела в ситуации ничего смешного. Она угрюмо проговорила:

– При вскрытии трупа я не обнаружила ничего ненормального, кроме того, что это существо погибло в результате случайного ранения головы. С другими членами экипажа с клинической точки зрения тоже все в порядке. Но нечто бесследно разрушило у них центры высшей нервной деятельности и стерло из их мозга все воспоминания, навыки и опыт, оставив только инстинкты и картину поведения животных.

Какой микроорганизм или вещество, – проговорила она, снова поежившись, – могли вызвать такой избирательно деструктивный эффект?

Внезапно Ча Трат захотелось обнять патофизиолога и успокоить. Ее охватило желание, которое не должен был испытывать к землянке соммарадванский гражданин как женского, так и мужского пола. Ча Трат не без труда справилась с чувствами, которые ей не принадлежали, и мягко проговорила:

– Может быть, ответ на этот вопрос вам даст наркотик. Пока мы наблюдаем больных, у которых заболевание, или что бы это ни было, уже развилось. Если их усыпить и найти еще одного, может быть, окажется, что именно этот уцелевший член экипажа здоров или обладает сильным иммунитетом. А уж изучив болезнь и обследовав устойчивого к ней пациента, вы, вероятно, сумеете понять, как их всех вылечить.

Мэрчисон по-прежнему была очень бледна.

– Да-да, наркотик. – Она через силу улыбнулась. – Это ты так тактично намекнула отупевшему патофизиологу о ее обязанностях. Твоя тактичность сделала бы честь даже Приликле. Я тут понапрасну теряю время.

Что бы ни поразило этих несчастных, – печально продолжала она, – такого в моей клинической практике пока не встречалось, да, пожалуй, и в практике госпиталя. Но нам ничто не должно угрожать. Тебе уже известно из курса лекций, что микроорганизмы, патогенные для одного вида, способны вызвать заболевание только у форм жизни, развившихся на сходном планетарном и эволюционном фоне, а для других безопасны. Но порой, несмотря на все наши познания, мы гадаем, не встретится ли нам в один прекрасный день заболевание или клиническое состояние, способное разрушать межвидовые барьеры.

От одной мысли о том, что здесь мы можем иметь дело именно с таким заболеванием, – Мэрчисон была настроена очень серьезно, – у меня мозги набекрень. Необходимо помнить, что у болезни нет никаких физических проявлений, зарождение и симптоматика этого состояния скорее психологические, нежели физические. Все это я обсужу с Приликлой, и мы понаблюдаем за твоим поведением. Но и ты должна следить за собой – не появятся ли у тебя какие-нибудь странные мысли или чувства. – Патофизиолог покачала головой, явно недовольная собой. – Уверена почти на все сто, что здесь тебе ничто не угрожает. Но прошу тебя, Ча Трат, все равно будь как можно осторожнее.

Глава 18

Ча Трат сама не знала, сколько времени еще простояла, глядя на ФГХЖ, яростно и беспомощно ворочающегося в кресле, на его сильные руки с короткими пальцами, умевшими когда-то управлять огромным звездолетом. Она ушла из отсека управления расстроенная и злая на себя за неспособность высказать хоть одну конструктивную идею. Когда несколько минут спустя она вошла в ближайшую продовольственную кладовую, чтобы набрать еды для голодных членов экипажа, там ее ждал Приликла.

– Друг Ча, – сказал эмпат, – план изменился...

Оказалось, что наркотическое средство, разрабатываемое Мэрчисон, решили испытать сначала на ФГХЖ, находящемся в отсеке управления, начав с малых доз и постепенно их повышая. Этот процесс должен был отнять не менее трех суток – только тогда патофизиолог могла с уверенностью заявить, что лекарство безопасно для применения. Приликла же был уверен, что не найденный пока член экипажа трех суток не протянет, следовательно, нужно было найти другой метод усмирения остальных ФГХЖ, пускай и не такой эффективный, как наркотизация. В наличии имелось достаточное количество транквилизатора, которым пользовалась команда, и решено было добавить его в еду и питье. Эмпат надеялся, что, когда они насытятся и успокоятся, интенсивность их эмоционального излучения уменьшится, и тогда он сумеет отыскать последнего, возможно, тяжелораненого члена экипажа.

– Мне бы хотелось, чтобы все ФГХЖ были накормлены и успокоены как можно скорее, – сказал Приликла. – Эмоциональное излучение нашего друга характерно для высокоорганизованного разума, который в данное время мучается болью. Его состояние непохоже на то, что испытывают его товарищи по команде. Он все слабее и слабее. Я боюсь за его жизнь.

Следуя указаниям Приликлы, Ча Трат добавила большие дозы транквилизатора к пище и воде и быстро разнесла все по кубрикам. Тем временем цинрусскиец летал с палубы на палубу, действуя на пределе своих эмпатических способностей. Эмоциональное излучение членов экипажа после того, как они набили животы, наглотавшись при этом транквилизатора, стало слабее (некоторые даже уснули), но больше ничего добиться не удалось.

– Все еще не могу обнаружить его, – к собственному разочарованию и недовольству Ча Трат признался Приликла. – Все равно много помех со стороны пребывающих в сознании членов команды. Нам остается только вернуться на «Ргабвар» и помочь другу Мэрчисон. Твои подопечные пока сыты. Пошли?

– Нет, – ответила Ча Трат. – Я бы предпочла продолжить розыски умирающего.

– Друг Ча, – эмпат задрожал всем телом, – надеюсь, излишне напоминать тебе о том, что я не телепат и твои потаенные, личные мысли остаются твоей собственностью. Но чувства, которые ты испытываешь, мне ясны. Они представляют собой небольшое возбуждение, удовольствие и осторожность, при этом возбуждение преобладает, а осторожность едва различима. Это беспокоит меня. Я догадываюсь, что ты сама хотела бы сделать какие-то выводы и лично рискнуть для того, чтобы доказать что-то себе и другим. Тебе не хотелось бы рассказать мне об этом?

Можно было просто взять и ответить: «Нет!», но Ча Трат не могла оскорбить гиперчувствительного эмпата подобной словесной невежливостью. И она осторожно проговорила:

– Возможно, эта идея появилась у меня потому, что я проигнорировала ваш эмпатический дар. Я боялась насмешек, поэтому и не хотела никому ничего говорить, пока не смогу во всем убедиться лично. – Приликла безмолвно порхал посреди отсека, а Ча Трат продолжала:

– Когда мы первый раз осматривали корабль, вы обнаружили наличие потерявшего сознание члена команды, но не смогли определить его местонахождение. Вам мешали эмоции других существ, бывших в сознании. Теперь они успокоены и сами впали в почти бессознательное состояние. Но положение не изменилось, поскольку нашему необнаруженному умирающему стало хуже. Боюсь, что все останется по-прежнему даже тогда, когда появится наркотик и члены экипажа потеряют сознание окончательно.

– Разделяю твои опасения, – спокойно проговорил эмпат. – Однако продолжай.

– Будучи невежественной в отношении того, как тонко действует ваш эмоционально-чувствительный аппарат, – послушно продолжила Ча Трат, – я предположила, что вам легче выявить слабый источник эмоционального излучения неподалеку, нежели сильный, но отдаленный.

– Ты во многом права, – согласился Приликла. – У моего эмпатического таланта есть ограничения. Я откликаюсь на качества и интенсивность чувств, а также на их близость. Однако выявление эмоций зависит и от других факторов, помимо расстояния от их источника.

К таким факторам относятся степень разумности и эмоциональной чувствительности, интенсивность улавливаемых эмоций, физические размеры и сила эмоционирующего мозга и, конечно, уровень сознания. Как правило, эти ограничения можно игнорировать, когда я ищу один-единственный источник эмоций. А мои друзья – чаще всего это медицинская бригада – уходят или контролируют собственные эмоции на время моих поисков. Здесь случай не таков. Однако ты все-таки пришла к каким-то выводам. Каковы они?

Старательно подбирая слова, Ча Трат ответила:

– Они таковы: мы никак не можем определить местонахождение члена экипажа, пребывающего без сознания, потому что он находится очень близко к существам, пребывающим в сознании, или окружен ими. Поэтому масштабы поисков следует ограничить той палубой, где расположены кубрики, и, вероятно, уровнями выше и ниже ее. Я так и сделаю. А вы только что сказали, что размеры эмоционирующего мозга имеют значение. Но может быть, тот, кого мы ищем, очень мал? Может быть, это ФГХЖ – младенец, который прячется около своего безумного родителя?

– Возможно, ты права, – отозвался Приликла. – Но независимо от возраста и размеров, ему очень плохо.

Сдерживая волнение, Ча Трат продолжала:

– Наверняка тут найдутся маленькие кладовки, шкафы, разные дыры и уголки, куда бы могло спрятаться только существо в полубессознательном состоянии, ведущее себя иррационально. Я уверена – я скоро найду его.

– Понимаю, – сказал Приликла. – Но дело не только в этом.

Ча Трат растерялась, но скоро нашлась:

– При всем моем уважении, цинрусскийцы – существа довольно хрупкие. Поэтому вы больше боитесь физических травм, чем, например, соммарадванцы. Могу заверить вас: я не намерена опрометчиво рисковать почему бы то ни было. Я не хочу посвящать вас во все детали моего плана, не исключено, что вы запретите мне сделать задуманное.

– А ты повинуешься, если я запрещу? – спросил Приликла.

Соммарадванка молчала.

– Друг Ча, – мягко проговорил Приликла, – ты обладаешь многими качествами, которые, на мой взгляд, достойны восхищения, включая и то, что я назвал бы умеренной трусостью. Но ты тревожишь меня. Ты уже показала, как неохотно подчиняешься приказам, которые тебе лично кажутся неправильными или неоправданными. Ты проявляла непослушание в госпитале, на корабле и, подозреваю, у себя на родине. А это не то качество, которым восхищаются вышестоящие лица. Что нам с тобой делать?

Ча Трат решила было сказать маленькому эмпату, как ей совестно расстраивать его, но она поняла, что Приликла и так понимает ее чувства. Вместо этого она сказала:

– При всем моем уважении, вы могли бы позволить мне приступить к поискам и попросить капитана сконцентрировать сенсорные датчики на том участке, который я укажу. А обо всех изменениях тут же сообщать мне.

– Ты же понимаешь, что я имел в виду не теперешний момент, – сказал эмпат. – Хорошо, я сделаю то, что ты предлагаешь. Но я разделяю мнение друга Мэрчисон. Что-то здесь есть очень странное, опасное, но мы даже не знаем, откуда может исходить угроза, если она есть. Будь предельно осторожна, друг Ча, и храни свой разум так же, как тело.

Как только Приликла покинул Ча Трат, она сразу же приступила к поискам – начала с уровня выше той палубы, где располагались кубрики, потом опустилась на уровень ниже ее. Но с самого начала больше всего ей не терпелось проникнуть в сами кубрики и осмотреть их. Она знала: стоит ей открыть дверь – это сразу зафиксируют датчики, и последует реакция.

Реакция последовала. В наушниках Ча Трат раздался голос самого капитана.

– Техник! – резко проговорил он. – Датчики показывают, что в один из кубриков проникает существо, масса и температура тела которого соответствуют вашим. Немедленно выйдите оттуда!

«Можно было вежливо спорить и слегка возражать такому милому маленькому созданию, как Приликла, – грустно подумала Ча Трат, – но с капитаном это не пройдет». Она получила приказ, выполнять который не собиралась, поэтому соммарадванка заговорила так, словно ничего не слышала.

– Я вошла в кубрик, – сказала она, – и обхожу помещение по кругу, держась спиной к стене. Передвигаюсь медленно, чтобы не побеспокоить и не напугать хозяев. Они, похоже, дремлют. Двое из них повернули головы и смотрят на меня, но угрожающих движений не производят. Обнаружена небольшая дверца, плотно пригнанная к стене, – вероятно, это запасная кладовка, по размерам вполне подходящая для того, чтобы туда ворвался и спрятался ФГХЖ. Я открываю дверцу. Внутри находятся...

– Включите видеокамеру, – сердито рявкнул Флетчер, – и закройте рот.

– ...полки, на которых стоят, по всей вероятности, чистящие средства для туалета, – продолжала Ча Трат. – На тот случай, если потребуется быстро ретироваться, я оставила оборудование потяжелее снаружи, и на мне только наушники. Теперь я перехожу к стене, противоположной входу, в которой имеется еще одна небольшая дверца.

– Значит, вы слышите меня, – ледяным голосом проговорил Флетчер. – И приказ мой слышали.

– Я ее открыла, – быстренько продолжила Ча Трат, – недостающего члена экипажа здесь нет. За дверью на уровне пола видна небольшая плоская прямоугольная заслонка. Возможно, за ней находится потайная ручка для того, чтобы открывать люк. Мне придется лечь на пол плашмя и постараться не испачкаться в экскрементах, чтобы осмотреть этот проем.

Соммарадванка услышала, как капитан издал непереводимый, но крайне недружелюбный звук, и сказала:

– Проем закрыт шарнирной крышкой, легко ходящей вверх и вниз. По краям крышки проложен слой губки, так что скорее всего проем закрывается почти герметично. Я не могу заглянуть в проем, но, когда я его открываю, оттуда доносится сильный запах, который напоминает мне, как пахнет соммарадванское растение глитт.

Прошу прощения, – извинилась Ча Трат. – Вам, конечно, неведомо, как пахнет растение глитт, но вот что интересно: для чего предназначена эта крышка? То ли для того, чтобы в кубрик не проникали неприятные запахи экскрементов ФГХЖ, то ли для того, чтобы отсюда не выходили другие запахи. А может быть, это дырочка, через которую поступает какой-нибудь дезодорант...

– Друг Ча, – вмешался Приликла. – За тот краткий промежуток времени, что ты вдыхала этот запах, не возникло ли у тебя раздражения дыхательных путей, тошноты, ухудшения зрения, притупления чувствительности, помрачения рассудка?

– Какого еще рассудка? – простонал Флетчер.

– Нет, – ответила Ча Трат. – Я открываю дверь последней кладовой. Она больше остальных, в ней валяются в беспорядке инструменты и что-то вроде запасных деталей к предметам меблировки кубрика. Больше ничего. Члены экипажа по-прежнему не обращают на меня внимания. Теперь я выхожу, чтобы приступить к осмотру другого кубрика.

– Техник, – нарочито сдержанно сказал Флетчер, – раз вы отвечаете Приликле, значит, и меня слышите. Пока я рассматриваю ваше неповиновение как временное уклонение, приступ излишнего энтузиазма, дисциплинарную мелочь. Но если вы продолжите поиски, напрямую нарушая мой приказ, у вас будут большие неприятности. Ни у Корпуса Мониторов, ни у госпиталя нет времени разбираться с безответственными подчиненными.

– Но я полностью отвечаю за свои действия, – возразила Ча Трат, – равно как за их результаты, независимо от того, будут ли они удачными. Я понимаю, что у меня нет опыта в правильном осмотре чужих кораблей, но ведь я всего-навсего открываю и закрываю двери и делаю это очень осторожно.

Капитан ничего не сказал и хранил молчание даже тогда, когда по показаниям датчиков понял, что Ча Трат вошла во второй кубрик. Первым нарушил молчание Приликла.

– Друг Флетчер, – спокойно проговорил эмпат, – я согласен: в том, чем занимается техник, есть небольшой процент риска. Но она обсудила со мной кое-какие свои идеи и теперь действует с моего позволения и... скажем так – ограниченного одобрения.

Ча Трат, не обращая внимания на полусонных ФГХЖ и никак не комментируя свои передвижения, обыскала второй кубрик, но и там ничего не обнаружила. Ни в одной из кладовок не оказалось недостающего члена экипажа – ни взрослого, ни ребенка. Когда она и здесь открыла заслонку в полу, оттуда тоже донесся запах противного глитта.

Попытка цинрусскийца отвести от нее гнев капитана вызвала в душе Ча Трат такую теплоту, что она очень надеялась: эмпат ощутит ее благодарность. Не вмешиваясь в разговор и уповая на то, что Приликла не уловит ее растущее разочарование, Ча Трат вошла в третий, последний кубрик.

– ...Во всяком случае, друг Флетчер, – говорил тем временем эмпат, – ответственность за все, что случится на чужом корабле, до тех пор, пока идут лечение и эвакуация пациентов, лежит не на вас, а на мне.

– Знаю, знаю, – раздраженно отозвался капитан. – На месте происшествия командование переходит к медицинской бригаде. В такой ситуации вы имеете право указывать командиру корабля Корпуса Мониторов, что ему делать, и требовать от него подчинения. Вы имеете право даже отдавать приказы технику эксплуатационного отдела второго разряда по имени Ча Трат. Но вот только я сильно сомневаюсь, что ваши приказы будут выполнены.

И снова наступило молчание, которое прервал предмет обсуждения.

– Я закончила осмотр третьего кубрика, – сообщила Ча Трат. – Во всех трех помещениях совершенно одинаковые кладовые и прочее оборудование, и ни в одной из кладовых не обнаружен искомый ФГХЖ.

Однако первый и второй кубрик отделены друг от друга общей стеной, – продолжала она, стараясь говорить бодро, – точно так же, как второй и третий. Но между первым и третьим находится короткий коридор, ведущий внутрь корабля, туда, где может располагаться еще одно, довольно обширное складское помещение. Искомый ФГХЖ может находиться там.

– Я так не думаю, – буркнул Флетчер. – Датчики показывают, что внутри корабля – пустое помещение, примерно вполовину меньше, чем кубрик. Там проложены низковольтовые кабели и трубы, вероятно, служащие для жизнеобеспечения кубриков. Эти коммуникации расположены на стенах и за ними. Когда я говорю, что помещение пустое, это означает, что в ней нет крупных металлических предметов, но может иметься органический материал, хранимый в неметаллических контейнерах. Если бы там находился органический материал с массой и температурой тела живого ФГХЖ, датчики зарегистрировали бы его присутствие.

Следовательно, все говорит о том, что это всего-навсего еще одна кладовая, – заключил капитан. – Но вы и ее, несомненно, осмотрите.

Ча Трат не без труда совладала с собой и простила капитану недоброжелательный тон.

– Когда я производила первичный осмотр, – сказала она, – я заглядывала в этот коридор и решила, что он заканчивается тупиком с плохо пригнанной стенной панелью. Оправдать мою ошибку можно тем, что там не видно ни наружной ручки, ни щеколды. Теперь я рассматриваю стену вблизи и убеждаюсь, что это не плохо пригнанная панель, а дверь, открывающаяся внутрь. Сканер показывает, что запирается она только изнутри.

Камера включена, – добавила она, – и я толкаю дверь.

«Ну и беспорядок, – подумала Ча Трат. – Мало того, в кладовой еще и не работает искусственная гравитация. В воздухе болтается такое количество всякой всячины, что в двух шагах ничего не разглядишь. Сильно пахнет глиттом».

– Картинка очень нечеткая, – сказал Флетчер. – Что-то там у вас заслоняет объектив, ничего не видно. Вы правильно хоть камеру установили или мы сейчас лицезреем часть вашего плеча?

– Нет, сэр, – ответила Ча Трат, стараясь сохранять тон послушной подчиненной. – В помещении – невесомость, и в воздухе парит множество плоских предметов не правильной округлой формы. Похоже, они органического происхождения, несколько отличаются друг от друга размерами. Одна сторона у них темно-серая, а вторая светлее, в пятнышках. Предполагаю, что это, вероятно, полуфабрикаты печенья или кексов из разорванного контейнера, а может быть, оформленные экскременты, подобные тем, что я видела в кубриках, но высохшие и обесцвеченные. Сейчас я попытаюсь убрать часть их из поля зрения.

Испытывая отвращение, Ча Трат отшвырнула от объектива камеры несколько лепешек срединными руками, поскольку только на них были надеты перчатки. На «Ргабваре» молчали.

– На стенах и потолке видны большие, не правильной формы сгустки губковидного или растительного вещества, – продолжала она, передвигаясь так, чтобы камера захватывала то, о чем она рассказывает. – Насколько я вижу, сгустки окрашены по-разному, хотя цвета приглушенные. Под каждым сгустком находится короткая мягкая полочка.

На полу, – продолжала соммарадванка, – видны три узкие, прямоугольные заслонки. Их размеры и расположение соответствуют тем, что я видела в кубриках. Этих блинов, или не знаю, как их еще назвать, тут полным-полно, но в углу под потолком болтается что-то большое... это ФГХЖ!

– Не понимаю, почему его присутствие не зарегистрировали датчики, – обиженно проговорил Флетчер. Он был капитаном, требовавшим и от команды, и от оборудования максимальной отдачи, и всякие неисправности воспринимал не иначе, как личное оскорбление.

– Отличная работа, друг Ча, – похвалил соммарадванку Приликла. – Теперь быстро перемести его к выходу для перекладывания на носилки. Мы немедленно выходим, скоро будем с тобой. Какова общая клиническая картина?

Ча Трат, расшвыривая странные лепешки, подобралась поближе к ФГХЖ и сообщила:

– Не вижу никаких физических поражений, нет даже небольших ушибов или внешних проявлений болезни. Но этот ФГХЖ не похож на остальных. Кожные покровы темнее, более морщинистые, копыта обесцвечены и в некоторых местах потрескались. Волосяной покров седой. Я... я думаю, что это престарелый ФГХЖ. Может быть, правитель корабля. Может быть, он спрятался здесь, чтобы избежать того, что стряслось с остальными...

Она умолкла, а Приликла встревоженно окликнул ее:

– Друг Ча, почему ты себя так чувствуешь? Что с тобой?

– Ничего, – ответила соммарадванка, стараясь скрыть разочарование. – Я держу ФГХЖ. Торопиться не нужно. Он мертв.

– Вот почему мои датчики его не зарегистрировали, – понимающе проговорил Флетчер.

– Друг Ча, – позвал соммарадванку Приликла, как будто и не заметил, что капитан прервал его, – ты в этом точно уверена? Я все равно продолжаю ощущать присутствие чьего-то разума, хотя это существо и в тяжелом состоянии.

Ча Трат притянула ФГХЖ к себе так, чтобы можно было работать верхними руками, и сказала:

– Температура тела очень низкая. Глаза открыты и не реагируют на свет. Элементарные показатели жизнеспособности отсутствуют. Простите, но он мертв, и... – Она не договорила, более пристально посмотрела на голову ФГХЖ и взволнованно воскликнула:

– Пожалуй, я знаю, что его убило! Загривок. Видите?

– Не четко, – быстро отозвался Приликла, видимо, ощутивший, как возбуждена Ча Трат, как она напугана. – Мешает один из этих дисковидных предметов.

– Но это он и есть! – сказала Ча Трат. – Сначала я подумала, что эта штука налетела на труп и прилипла к нему. Но я ошиблась. Это создание намеренно подсоединилось к ФГХЖ с помощью толстых белых выростов – вы должны видеть их по краям. Теперь, когда я смотрю внимательно, я вижу такие же выросты у всех лепешек. Выросты эти таковы, что их длины вполне достаточно для проникновения в спинной мозг и основание черепа на большую глубину. Это создание живое, или было живым, и от него могло исходить...

– Техник! – хрипло крикнул Флетчер. – Быстро уходите оттуда!

– Немедленно! – добавил Приликла. Ча Трат осторожно отпустила мертвого ФГХЖ, сняла камеру и прикрепила ее магнитами к стене. Она знала, что медики наверняка захотят изучить эту странную, отвратительную форму жизни, прежде чем окончательно решат, как с ней быть. Потом она повернулась к двери, теперь показавшейся ей такой далекой.

В воздухе между соммарадванской и дверью висело множество дисков – ей предстояло одолеть что-то вроде минного поля. Некоторые из лепешек медленно покачивались – не то из-за колебаний воздуха, не то из-за того, что Ча Трат расшвыривала их в стороны, а может быть, они двигались сами по себе. Теперь соммарадванка отчетливо видела лепешки со всех сторон: гладкую пятнистую поверхность снизу, серую сморщенную – сверху, и края, обрамленные бахромой липких белых выростов.

Она так старательно искала ФГХЖ, что не удосужилась с самого начала получше разглядеть то, что поначалу приняла за полуфабрикаты кексов или высушенные экскременты. Она и теперь точно не знала, что это такое, только догадывалась, на что они способны: полностью уничтожить разум высокоразвитых жертв, оставив им лишь элементарные животные инстинкты.

От мысли о хищнике, который не ел свою жертву, не наносил ей физического вреда, а питался исключительно ее разумом, Ча Трат захотелось бежать из кладовой очертя голову. Теперь она отчаянно боялась дотронуться хоть до одной лепешки, но их было слишком много. «Попадется хоть одна, – угрюмо подумала Ча Трат, – дотронусь до нее и так стукну, так стукну!»

В ее наушниках зазвучал нежный, вселяющий уверенность голос Приликлы:

– Ты замечательно справляешься со своим страхом, друг Ча. Иди медленно и осторожно, и не...

Тут в наушниках засвистело, завизжало-заговорило сразу несколько существ, все что-то хотели сказать Ча Трат, и в итоге ее транслятор перегрузился. Наступила тишина, которая и сменилась голосом капитана:

– Техник! Сзади!

Но было уже слишком поздно.

Она-то смотрела вперед и по сторонам, где ждала ее главная опасность, и когда ощутила удивительно легкое прикосновение к шее, после которого онемел затылок, то каким-то краем разума успела подумать, как это любезно со стороны паразита: обезболивать то место, куда он собирался запустить свои выросты. Ча Трат скосила глаза, пытаясь увидеть, что происходит, и инстинктивно подняла верхние руки, чтобы согнать лепешку, отцепившуюся от мертвого ФГХЖ и теперь присасывающуюся к ней. Но руки ее слегка дрожали, пальцы вдруг онемели. Ча Трат не выдержала и опустила руки.

И другие части тела перестали слушаться, начали подергиваться, непроизвольно, беспорядочно изгибаться, двигаться некоординированно, как это бывает у больных с серьезными заболеваниями мозга. Спокойная, отвлеченная часть ее разума думала о том, что это состояние являет собой неприятное зрелище для друзей.

– Бейся с ним, Ча Трат! – прозвучал в наушниках голос Мэрчисон. – Что бы оно ни делало, бейся с ним! Мы выходим к тебе!

Ча Трат было приятно услышать заботу в голосе патофизиолога, но язык не слушался ее, нижняя челюсть не двигалась. В общем и целом соммарадванка ощущала сильное физиологическое смятение: мышцы продолжали неуправляемо дрожать, тело подергивалось, кожа в разных местах ощущала жар, холод, боль, удовольствие. Ча Трат понимала, что мерзкая тварь изучает ее центральную нервную систему, пытается понять, как работает соммарадванский организм, чтобы суметь управлять им.

Постепенно дрожь, подергивания и даже страх утихли и исчезли, тело обрело способность продолжить прерванный путь. Объектив камеры продолжал следить за ней. Добравшись до двери, Ча Трат закрыла ее и задвинула засовы, которые теперь почему-то оказались очень знакомыми.

– Техник! – резко окликнул ее Флетчер. – Что вы делаете?

«Ясно же – закрываю дверь изнутри!» – раздраженно подумала Ча Трат. Вероятно, капитан хотел спросить, почему она это делает. Она попробовала ответить, но губы и язык не работали. Однако наверняка ее действия должны были дать понять, что и она, и оно – они оба – не хотят, чтобы их беспокоили.

Глава 19

Они все снова заговорили разом. Ча Трат пришлось сдвинуть наушники назад, чтобы дикий визг перегруженного транслятора не мешал думать. Камера продолжала следить за соммарадванкой, и, видимо, на «Ргабваре» поняли, чем обусловлено поведение Ча Трат. Шум утих, зазвучал голос Приликлы.

– Друг Ча, – сказал эмпат. – Слушай меня внимательно. К тебе присосалось какое-то паразитическое существо, и качество твоего эмоционального излучения меняется. Постарайся, изо всех сил постарайся оторвать его от себя и выбраться из кладовой, пока твое состояние не ухудшилось.

– Я в порядке, – возразила Ча Трат. – Честное слово, я чувствую себя прекрасно. Просто оставьте меня в покое до тех пор, пока я смогу...

– Но твои мысли и чувства больше не принадлежат тебе! – вмешалась Мэрчисон. – Дерись с ним, черт бы тебя побрал! Старайся управлять своим разумом. По крайней мере попробуй снова открыть дверь, чтобы нам не пришлось выжигать ее, когда мы до тебя доберемся.

– Нет, – решительно заявил капитан. – Мне очень жаль, техник, но с корабля никто не уйдет...

Тут начался спор, из-за которого транслятор снова зашкалило от перегрузки. Но кое-какие слова она все-таки слышала – в частности, те, что капитан Флетчер произносил правительским голосом.

Капитан взывал к Приликле, прося его подтвердить, что положение подпадало под правила строжайшего карантина.

– Нам, – говорил он, – встретилась форма жизни, способная пожирать память, особенности личности и разум своих жертв, превращая их в бессмысленных скотов. Более того, судя по тому, что только что произошло с техником Ча Трат, эти твари умеют быстро адаптироваться к любой форме жизни и начинать управлять ею.

Флетчеру никто не возразил, и он продолжал:

– Это может означать, что паразиты – не уроженцы планеты – родины ФГХЖ, что они проникли в корабль неизвестно каким путем и способны сотворить то же самое с любым разумным видом из тех, что обитают в Федерации! Не знаю, что ими движет, однако они с радостью высасывают разум из своих жертв вместо того, чтобы питаться их телами. Даже думать об этом не хочется! И еще о том, с какой скоростью они способны размножаться. В той каморке, где сейчас Ча Трат, их десятки, а сколько по всему кораблю – остается только гадать.

До тех пор, пока мы не будем иметь на борту санитарную бригаду, соответствующим образом оснащенную, в защитных костюмах, – заявил капитан, – у меня нет иного выбора, как только наглухо перекрыть переходную трубу и выставить там часового. Все происходящее совершенно ново для нас, и не исключено, что из госпиталя нам посоветуют полностью уничтожить корабль вместе со всем его содержимым.

И если вы на миг задумаетесь, – закончил капитан довольно уныло и будучи явно недоволен собой, – то поймете, что мы не можем рисковать ни на йоту. Нельзя дать этой форме жизни проникнуть на наш корабль или просочиться в Главный Госпиталь Сектора.

Несколько мгновений все молчали – наверное, думали об этом, а Ча Трат размышляла о той странной вещи, что произошла и продолжала происходить с ней:

Пытаясь помочь Коун, она пережила соединение, а вместе с ним шок, смятение и волнение из-за того, что в ее разум вторглась, хотя и не покорила его, совершенно чуждая ей личность. А следом за гоглесканкой в ее сознание незваным гостем явился землянин Конвей. Но теперь ощущения были совсем иными. Приближение захватчика и его внедрение в сознание Ча Трат были нежны, добры и даже приятны. Но видимо, так же как и ее самое, захватчика не на шутку смутило содержимое разума Ча Трат – соммарадванско-гоглесканско-землянское, и теперь, из-за этого замешательства, паразит не знал, как ему взять под контроль организм соммарадванки. Ча Трат до сих пор не понимала, какие у этого существа намерения, однако не сомневалась, что пока пребывает в своем уме.

Первой нарушила молчание Мэрчисон. Она сказала:

– У нас есть скафандры и аппараты для резки металла. Почему бы нам самим не очистить это помещение, не спалить всю эту дрянь, включая и ту тварь, что уселась на шею к технику, и не забрать Ча Трат сюда для лечения, пока она еще хоть что-то соображает? Больничная бригада закончит очистку, когда мы...

– Нет, – твердо прервал ее капитан. – Если хоть кто-то из медиков уйдет на чужой корабль, сюда он не вернется.

Ча Трат не хотелось вступать в разговор, поскольку это стоило бы ей пусть не больших, но все же усилий, и могло затронуть ту часть ее разума, которую ей хотелось сберечь. Она только изобразила нижними руками Знак Ожидания, потом сообразила, что его может понять только соммарадванин, и сделала так, как в подобных случаях делают земляне: вытянула одну руку ладонью вперед.

– Я смущен, – вдруг произнес Приликла. – Друг Ча не чувствует боли, не испытывает помрачения рассудка. Она чего-то очень ждет, но эмоциональное излучение характерно для источника, который изо всех сил старается сохранить спокойствие и сдержать другие чувства...

– Но не владеет ими, – прервала эмпата Мэрчисон. – Ну, вы только посмотрите, как она руками двигает. Вы забываете, что ее чувства и эмоции ей больше не принадлежат.

– Друг Мэрчисон, в эмоциях тут разбираетесь не вы, – проговорил Приликла, насколько умел, укоризненно. – Друг Ча, попробуй заговорить. Чего ты хочешь от нас?

Ча Трат хотелось попросить их прекратить разговаривать и оставить ее в покое, хотя она отчаянно нуждалась в их помощи. Но ответь она, и тут же посыпались бы вопросы. Они опять бы принялись трещать наперебой, и у нее все перемешалось бы в голове. Там уже и так была какая-то каша. Булькающая каша из мыслей, впечатлений, навыков и воспоминаний не только из ее соммарадванского прошлого и опыта работы в Главном Госпитале Сектора, но и из особенностей личности целительницы Коун и диагноста Конвея. Новоявленный захватчик бродил по разуму Ча Трат, словно грабитель, заблудившийся в большом, богато обставленном, но плохо освещенном доме, что-то пристально разглядывал, от чего-то смущенно отворачивался. Ча Трат знала, что его нельзя бросать одного.

Соммарадванка решила все-таки ответить на некоторые вопросы, сказать ровно столько, чтобы всех успокоить, и вынудить делать то, что она им скажет.

– Мне ничто не грозит, – осторожно проговорила Ча Трат. – Я не чувствую ни физического, ни умственного расстройства. Я могу восстановить полный контроль над моим разумом и телом в любой момент, как только пожелаю, но не хочу этого делать, поскольку боюсь утратить умственный контакт из-за долгого разговора. Я хочу, чтобы Старший врач Приликла и патофизиолог Мэрчисон присоединились ко мне как можно скорее. О ФГХЖ сейчас можно не думать. А также о наркотике и поисках другого живого существа, потому что...

– Нет! – резко оборвал ее Флетчер, и голос его звучал так, словно капитана вот-вот стошнит. – Эти твари разумны. Вы же видите: они пытаются обманом устами техника заманить нас в ловушку. Не сомневаюсь: как только там окажетесь вы двое, появятся еще более веские причины для того, чтобы туда отправились все остальные. Или вам дадут вернуться сюда, и тогда вся команда «Ргабвара» окажется в том же состоянии, что ФГХЖ. Нет, никаких жертв больше не будет.

Ча Трат старалась не слушать капитана, поскольку он мешал ей следить за мыслями нового обитателя ее сознания. Она осторожно подняла нижнюю срединную руку и изогнула ее так, что большой палец указал на существо, прилипшее сзади к шее.

– Потому что это и есть тот, кого мы искали. Он единственный остался в живых.

Тут чужак, путешествующий по разуму Ча Трат, ощутил что-то вроде удовлетворения и благодарности, словно добился наконец полного понимания.

– Это существо очень больное, – продолжала она. – Но, когда я вошла в помещение, оно сумело на краткое время восстановить подвижность и сознание. Оно решило предпринять последнюю, отчаянную попытку попросить о помощи для своих друзей и оберегаемых ими хозяев корабля. Первые, неуклюжие попытки существа установить со мной контакт стали причиной моих некоординированных движений.

Теперь молчали все, и даже капитан. Ча Трат продолжала:

– Вот почему мне нужен Приликла: пусть он посмотрит на его эмоциональное излучение вблизи, а патофизиолог Мэрчисон, может быть, исследует его мертвых товарищей, найдет, из-за чего они погибли, и скажет, чем вылечить этого, пока он еще жив...

– Нет, – упрямо проговорил капитан. – История недурная и жутко интригующая для внеземных медиков. И все равно это может быть приманка, попытка заманить нас туда и взять как можно больше народа под контроль. Простите, техник, но мы не можем так рисковать.

Приликла заботливо проговорил:

– Друг Флетчер во многом прав. Ты и сама понимаешь, что аргументы капитана убедительны, поскольку видела безумное состояние ФГХЖ после того, как эти существа их бросили. Друг Ча, прости и меня.

Теперь уже Ча Трат пришлось умолкнуть. Она пыталась найти решение, которое бы устроило всех. Почему-то она не ожидала, что добрый маленький эмпат окажется столь непреклонен.

В конце концов она сказала:

– Это существо физически крайне слабо, я могу легко снять его и показать, что оно меня физически не контролирует. Но тем не менее я бы могла продемонстрировать, что координация движений у меня в порядке – выйти отсюда, спуститься на четыре уровня, где исчезнут эмоциональные помехи от ФГХЖ, постараться, чтобы это существо осталось в сознании. Мог бы тогда цинрусскиец, пользуясь своим эмпатическим талантом, определить, каково эмоциональное излучение этого существа – принадлежит оно высокоразумному и цивилизованному созданию или разумоядному хищнику, которого вы до безумия боитесь?

– Четыре уровня вниз – это будет всего на одну палубу выше переходной трубы... – начал было капитан, но Приликла прервал его.

– Я смог бы это определить, друг Ча, – сказал эмпат, – если бы оказался в непосредственной близости от данной формы жизни. Там и встретимся.

В наушниках Ча Трат в очередной раз послышались жуткие помехи. Когда споры стихли, Приликла говорил:

– Друг Флетчер, поскольку я являюсь здесь старшим медицинским работником, именно я и должен определять, что собой представляет новая форма жизни, присоединившаяся к Ча Трат, – пациента или болезнь. Мои сородичи не зря гордятся тем, что мы – самые хрупкие и самые трусливые существа в Федерации, поэтому приму все необходимые меры предосторожности. Друг Ча, установи камеру так, чтобы она засекла, не последуют ли за тобой другие «лепешки». Если это случится, я тут же вернусь на «Ргабвар» и перекрою переходную трубу. Это понятно?

– Да, Старший врач, – ответила Ча Трат.

– Если случится что-то подозрительное, когда я уже буду с тобой, – продолжал эмпат, – друг Флетчер перекроет переходную трубу и немедленно объявит карантин.

Нам нужно как можно больше сведений об этой форме жизни, – заключил Приликла. – Пожалуйста, продолжай, друг Ча, мы ведем запись. А я выхожу к тебе.

– Я тоже иду с вами, – решительно заявила Мэрчисон. – Если это единственное оставшееся на корабле живое существо, единственный представитель ранее неизвестного разумного вида, а в будущем, возможно, новый член Галактической Федерации, то Торни меня всеми своими шестью лапами истопчет, если я дам ему сдохнуть. Данальта и Найдрад могут остаться здесь на тот случай, если нам понадобится какое-то дополнительное оборудование, и будут следить за монитором. А я на всякий случай возьму с собой мощный лучевой резак – вдруг эта зверюшка не такая дружелюбная, как утверждает Ча Трат. Так что в случае чего – прикрою вас, Приликла.

– Благодарю тебя, друг Мэрчисон, – ответил ей эмпат, – но – нет.

– Но – да, Старший врач, – возразила патофизиолог. – При всем моем уважении, вашего ранга достаточно, чтобы удержать меня, а вот мускулатуры маловато будет.

Ча Трат нетерпеливо проговорила:

– Если вы хотите успеть уловить хоть какое-нибудь сознательное эмоциональное излучение, прошу вас, поторопитесь! Пациент нуждается в срочной помощи...

Тут же последовало возражение со стороны Флетчера, не согласного со словом «пациент». Соммарадванка проигнорировала замечание капитана и принялась как можно более старательно пересказывать мысли и образы, с огромным трудом передаваемые ей слабеющим существом. История его болезни и история его вида оказались таковы:

Существа эти были родом с планеты, которая показалась красивой всем обитателям сознания Ча Трат. Природа там была настолько щедра, что крупным животным не надо было бороться за существование, и поэтому разум у них не развивался. Однако еще в древнейшие времена, когда все живое обитало в океане, возник вид, способный паразитировать на некоторых из местных форм жизни. И сформировалось симбиотическое партнерство: существо-хозяин направлялось к лучшим источникам питания, а маленький и слабый паразит обретал защиту и средство передвижения и, как следствие, возможность поиска пропитания для себя. Потом, по прошествии времени, существа-хозяева покинули океан и стали крупными неразумными животными, обитателями суши. Обоюдовыгодный симбиоз сохранился, и паразиты стали обладателями высокоразвитого разума.

В самой ранней из местных хроник повествовалось о том, как эти паразиты робко пытались развить разум у множества разных существ-хозяев. Лучше всего это получалось с ФГХЖ – те под руководством паразитов, управлявших их руками, научились обрабатывать кое-какие материалы.

Но чем дальше, тем, больше паразитам хотелось обрести таких партнеров, сознанием которых им не надо было бы манипулировать. Найти существ, которые бы спорили с ними, предлагали новые идеи, излагали собственные мнения. А существа, которые представляли собой всего-навсего саморазмножающиеся органические инструменты общего назначения, умеющие видеть, слышать и действовать по команде, паразитам порядком поднадоели.

Пользуясь этими созданиями, как инструментами, паразиты выстроили большие города, производственные комплексы, создали транспорт для передвижения по планете, для полетов в атмосферу и в конце концов пересекли пугающую и прекрасную межзвездную бездну. Но и города, и звездолеты получались чисто функциональными, некрасивыми, поскольку их строили создания, понятия не имевшие о красоте. Для их животных потребностей вполне хватало пищи, тепла и регулярного удовлетворения нужды в размножении. Как всякие ценные инструменты, эти существа нуждались в уходе, и многие из них были любимы паразитами. Так, обычно любит верную, но неразумную домашнюю зверюшку цивилизованный владелец.

Однако у паразитов существовали собственные потребности, ни в коей мере не похожие на нужды их носителей, чьи звериные привычки и неуправляемое поведение были отвратительны. Для того, чтобы самим не тронуться умом, паразитам нужно было время от времени покидать хозяев – они, как мастера, убирали инструменты в кладовку, то бишь размещали хозяев там, где им ничто не грозило, – и уходили общаться с себе подобными. Это происходило под покровом темноты в каких-нибудь укромных уголках – крошечных островках цивилизации, культуры и красоты, приютившихся в уродливых громадах городов, – где жили семьи паразитов и где хотя бы расстояние отделяло их от хозяев.

Паразиты давно поняли, что ни одно существо, ни одна культура не в состоянии избежать застоя, если будет ограничиваться общением только в кругу семьи, племени и даже планеты. Они неустанно вели поиск других разумных существ, открыли много планет за пределами своей солнечной системы, основали свои колонии. Однако и там паразиты нигде не нашли существ, наделенных разумом, а приобрели только новые наборы органических инструментов.

Паразитам была противна самая мысль о том, что к ним будут прикасаться руки неразумных существ, поэтому их медицинская наука главным образом сосредоточилась на нуждах хозяев и не включала хирургию. В итоге происходило следующее: стоило одному из хозяев подхватить какую-нибудь легкую хворь, как паразит тут же умирал.

Ча Трат на миг умолкла и подняла верхние руки, чтобы поддержать слабеющего паразита. К онемевшей шее вернулась чувствительность. Соммарадванка почувствовала, как бедняга отцепляется от нее. Приликла и Мэрчисон были уже совсем близко – палубой ниже.

– Вот что произошло на этом корабле, – продолжала Ча Трат. – ФГХЖ-хозяева чем-то заразились, легко переболели и выздоровели. Все паразиты, за исключением этого, погибли. Но прежде, чем удалиться в свои каюты, чтобы дождаться там смертного часа, они разместили своих неуправляемых хозяев там, где те имели бы доступ к пище и не смогли бы себе навредить. Паразиты надеялись, что кто-нибудь окажет их хозяевам помощь. Вот это существо, единственное оставшееся в живых из-за частичного иммунитета к болезни, позаботилось о том, чтобы в корабль могли проникнуть спасатели, выбросило аварийный маяк и вернулось к умирающим друзьям.

Всю эту работу, – продолжала Ча Трат, обращаясь уже непосредственно к Приликле и Мэрчисон, которые вот-вот должны были войти в каюту, – бедняга произвел руками старенького ФГХЖ, которого особенно любил.

А тот не перенес нагрузки, у него сдало сердце, и он умер.

На сигнал бедствия ответил не корабль с их родной планеты, а «Ргабвар», – закончила рассказ Ча Трат, – а остальное мы знаем.

Приликла молчал. Мэрчисон зашла сбоку. Тонкое дуло лазерного резака она нацелила на затылок Ча Трат и взволнованно проговорила:

– Мне нужно будет, конечно, обследовать его с помощью сканера, но на глаз я бы определила его физиологическую классификацию как ДТРЦ. Это существо очень напоминает ДТСБ, симбиотов, которыми пользуются ФГЛИ, когда производят тонкие хирургические операции. Паразит в этих случаях предоставляет для работы свои пальцы, а тралтан работает, головой. Правда, некоторые хирургические сестры от этого не в восторге, но...

Патофизиологу не дала договорить Ча Трат.

– Понимаете, – сказала она, – я пыталась перестать управлять моими речевыми центрами, чтобы существо смогло говорить моими устами, но оно слишком слабо и почти без сознания, поэтому говорить за него придется мне. О том, кто вы такая, оно уже знает от меня, а его зовут Крелиаррель, он из третьего поколения Треннчи, из сто седьмого поколения Яу. Его далеким предком был великий Йилла Риимский. Я не в состоянии выразить чувства Крелиарреля словами, но он радуется тому, что узнал наконец, что риимцы – не единственный разумный вид в Галактике. Еще он очень печалится из-за того, что это знание теперь умрет вместе с ним, и просит прощения за беспокойство, причиненное нам из-за...

– Я знаю, что он чувствует, – заботливо проговорил Приликла, и все присутствующие вдруг ощутили неописуемый прилив сочувствия, дружелюбия и доброты. – Мы рады познакомиться с тобой, друг Крелиаррель, узнать о твоем народе, и мы не позволим тебе умереть. Успокойся же, маленький друг, и отдохни. Ты попал в хорошие руки.

Не прекращая излучать эмоциональную поддержку, эмпат торопливо проговорил:

– Друг Мэрчисон, убери свой лазерный резак. Иди вместе с пациентом и другом Ча в отсек риимцев. Там больному будет лучше, а тебе предстоит большая работа по изучению его погибших товарищей. Друг Флетчер, в госпитале следует провести подготовку к приему больного, относящегося к новой для нас форме жизни. Как только мы лучше уясним клиническую картину заболевания, нужно будет послать гиперсигнал Торннастору. Друг Наидрад, держите наготове носилки на тот случай, если нам здесь понадобится специальное оборудование или возникнет необходимость переправить на «Ргабвар» для исследования трупы ДТРЦ...

– Нет! – крикнул капитан.

Мэрчисон произнесла несколько таких слов, какие обычно женщины-землянки не произносят, после чего сказала:

– Капитан, у нас тут пациент в очень тяжелом состоянии. Единственный оставшийся в живых на корабле, команда которого погибла от болезни. Вы не хуже меня понимаете, что в такой ситуации вы обязаны делать то, что вам приказывает Приликла.

– Нет, – повторил Флетчер и добавил более спокойно, но не менее решительно:

– Ваши чувства мне понятны, патофизиолог. Но ваши ли они, вот в чем вопрос. Вы все еще не убедили меня в том, что эта тварь не опасна. Я пока не забыл, как выглядели члены экипажа, и... ну, в общем, мало ли – может, этот тип только притворяется больным. Может быть, он манипулирует вашим разумом или хотя бы как-то влияет на него. Правила карантина остаются в силе. До тех пор, пока Главный диагност Отделения патологии не отменит карантин... нет, пока на корабле не поработает санитарная бригада, никто и ничто оттуда не выйдет.

Ча Трат держала Крелиарреля тремя маленькими верхними руками. Теперь, когда она знала, что это за существо, его тельце уже не вызывало у нее отвращения. Белесые ножки-щупальца риимца безжизненно свисали с пальцев соммарадванки, кожа бледнела на глазах, становилась почти такой, как у его погибших друзей. «Heужели, – подумала Ча Трат с тоской, – он тоже должен умереть из-за того, что эти двое думают по-разному и каждый считает себя правым?»

Доказать, что один из них не прав, учитывая, что речь идет о правителях, – дело с психологической точки зрения рискованное. «Всегда ли я была права, – думала Ча Трат, – считая себя правой? Не стала ли бы моя жизнь счастливее, если бы на Соммарадве и в Главном Госпитале Сектора я больше сомневалась в своей правоте?»

– Друг Флетчер, – сдержанно проговорил Приликла. – Я эмпат, и на меня влияют чувства каждого, кто находится рядом со мной. Я сознаю, что встречаются существа, которые словом, делом или даже молчанием способны выразить эмоции, которых на самом деле не испытывают. Но разумное существо не может произвести ложное эмоциональное излучение, солгать сознанием. Другой эмпат подтвердил бы, что это именно так, но поскольку вы – не эмпат, вам придется поверить мне на слово. Риимец не может никому принести вреда и не принесет.

Капитан секунду помолчал и сказал:

– Простите меня, Старший врач. Но я все равно не до конца убежден в том, что это существо не говорит вашими устами и не манипулирует вашим сознанием. Я не могу рисковать и не пущу его на борт «Ргабвара».

«Хватит гадать, кто прав, кто не прав, – решила Ча Трат. – Надо действовать, потому что хрупкому и благовоспитанному Приликле это не по плечу».

– Доктор Данальта, – сказала соммарадванка, – будьте так добры, быстро подойдите к переходной трубе, примите такую форму и займите такое положение, чтобы ни один офицер Корпуса Мониторов не вздумал трубу перекрыть, отсоединить или вообще каким-то образом воспрепятствовал бы свободному проходу по ней в обе стороны. Конечно, драться с офицером вам не стоит. Думаю, вряд ли против вас применят смертельное оружие – слишком велик будет риск серьезно повредить обшивку, но если...

– Техник!

Несмотря на то, что капитан находился в отсеке управления «Ргабвара», то есть очень далеко от Приликлы, в его голосе прозвучала такая неприкрытая ярость, что маленький цинрусскиец задрожал всем телом. Флетчер немного погодя взял себя в руки, и дрожь эмпата мало-помалу унялась.

– Прекрасно, Старший врач, – ледяным голосом проговорил капитан. – Вопреки моему желанию и исключительно на вашу личную ответственность. Переходная труба останется открытой. Вы сможете беспрепятственно перемещаться с чужого корабля на медицинскую палубу. Но остальные отсеки «Ргабвара» для вашей бригады и этой... этой твари будут закрыты кем бы вы эту тварь ни считали. Поведение Ча Трат, грубейшее нарушение субординации, которое в принципе можно считать подстрекательством к бунту, будет рассмотрено позднее.

– Благодарю тебя, друг Флетчер, – сказал Приликла, отключил микрофон и обратился к соммарадванке:

– Друг Ча, ты продемонстрировала редкостную решительность, но вместе с тем – редкостное неповиновение. И я очень боюсь, что даже тогда, когда будет доказано, что ты действовала правильно, чувства капитана к тебе не изменятся. Они не только недружелюбные. Они непоколебимые.

Мэрчисон молчала до тех пор, пока они не пришли в отсек риимцев. Оторвав взгляд от сканера, которым она обследовала Крелиарреля, патофизиолог посмотрела на Ча Трат. Землянская часть сознания соммарадванки уловила в голосе Мэрчисон смятение и сострадание.

– И как только одно создание может ухитриться так быстро натворить столько бед? Что в тебя вселилось, Ча Трат?

А Приликла только тихонько дрожал и молчал.

Глава 20

К Главному психологу Ча Трат явилась секунда в секунду – ей было сказано, что О'Мара считает как ранний приход, так и опоздание непростительной тратой времени. Но на сей раз О'Мара сам проявил непунктуальность, в чем косвенно была виновата соммарадванка. В приемной в гордом одиночестве восседал землянин Брейтвейт.

– Вам придется подождать, Ча Трат, вы уж простите, – сказал он и кивнул в сторону двери, ведущей в кабинет О'Мары, – разговор затянулся. Там у него Старший врач Креск-Сар, полковник Скемптон, майор Флетчер и лейтенант Тимминс. Дверь, по идее, звуконепроницаемая, но время от времени кое-что слышно. Они про вас говорят.

Брейтвейт улыбнулся сочувственно, указал на ближайший письменный стол со стулом и предложил:

– Устраивайтесь поудобнее, подождем приговора. Постарайтесь не волноваться. А я, если вы не возражаете, займусь своей работой.

Ча Трат сказала, что не возражает, и чуть не вздрогнула от удивления: на экране монитора дублировалась работа Брейтвейта. Чем занимался землянин, она не знала, но поняла, что он нарочно включил монитор, чтобы чем-то отвлечь ее.

Брейтвейт был одним из главных помощников чародея – нечего было и удивляться тому, что он сам владел кое-какими полезными заклинаниями.

Вернувшись в госпиталь, Ча Трат попала во что-то типа административного гиперпространства. Эксплуатационный отдел не желал иметь с ней ничего общего. Правитель из Корпуса Мониторов, которого она так тяжко оскорбила на «Ргабваре», оказалось, вообще забыл о ее существовании. Народ с медицинских курсов проявлял к ней такую симпатию и заботу, словно она больная и дни ее сочтены.

Формально делать ей было ровным счетом нечего, а неформально... неформально никогда в жизни она еще не была так занята.

Диагност Конвей был очень доволен работой Ча Трат на Гоглеске и попросил ее как можно чаще навещать Коун, поскольку только его самого и Ча Трат гоглесканка подпускала к себе на расстояние вытянутой руки. Правда, положение мало-помалу менялось к лучшему, так сказать, «за кадром» работали Главный психолог и Приликла. Расовые предрассудки гоглесканки медленно, но верно шли на убыль. Ээс-Таун работал над созданием миниатюрного искажателя звука, который можно было бы носить постоянно и который включался бы автоматически в первые микросекунды звучания сигнала бедствия, исключая тем самым губительное для своего владельца соединение.

О'Мара, правда, предупредил всех о том, что до окончательного решения гоглесканской проблемы еще очень далеко и Коун никогда не будет чувствовать себя спокойно при приближении других существ независимо от их вида. А вот ее отпрыск уже свыкся с самой разномастной компанией.

Торннастору и Мэрчисон удалось найти лекарство против болезни Крелиарреля, хотя они и признались Ча Трат, что выжил он в большой степени из-за сильной естественной сопротивляемости. Теперь маленький симбиот поправлялся не по дням, а по часам и уже начал беспокоиться о здоровье и благополучии ФГХЖ. Ему хотелось узнать, как скоро в госпиталь могли доставить новых риимских паразитов, дабы те сумели позаботиться о своих «инструментах».

Примерно те же самые вопросы интересовали и группу прибывших в госпиталь офицеров Корпуса Мониторов. Они не то не знали, не то относились с глубоким безразличием к нарушению субординации на «Ргабваре». Офицеры эти были специалистами по культурным связям, они исследовали корабль, желая получить как можно больше сведений о тех, с чьей помощью он был построен, – в частности, им хотелось выяснить, где находится родная планета этих существ, чтобы впоследствии отправиться туда от имени Федерации. Офицерам не терпелось переговорить с Крелиаррелем.

Крелиаррель и сам готов был помочь, но вот беда: его сородичи общались между собой исключительно путем касаний и телепатии. Пока еще риимец не был здоров для того, чтобы в полной мере управлять ФГХЖ-хозяином. Только после окончательного выздоровления Крелиарреля можно было зарядить компьютер программой перевода речи ФГХЖ.

Пока никто из медицинского персонала не выражал жгучего желания даже на время предоставить свое тело в распоряжение ДТРЦ. Хотя все понимали, что риимские паразиты – высокоразвитая и цивилизованная нация. Единственной, кто позволял риимцу говорить своими устами, была, естественно, Ча Трат.

Так уж вышло, что из-за всей этой неофициальной нагрузки у соммарадванки не оставалось времени подумать о своих собственных проблемах.

Не оставалось – до сегодняшнего дня.

Настал момент, когда из кабинета О'Мары перестали доноситься даже приглушенные звуки. «Наверное, – подумала Ча Трат, – они там говорят совсем тихо или молчат». Но она ошиблась – разговор вообще закончился.

Первым из кабинета вышел косматый Старший врач Креск-Сар, по внешности которого всегда невозможно было догадаться, о чем он думает. За ним, издавая непереводимые звукосочетания, последовал полковник Скемптон, а затем – правитель «Ргабвара». Этот как в рот воды набрал и на Ча Трат даже не посмотрел. Шедший за ним лейтенант Тимминс искоса глянул на соммарадванку и быстро вышел из приемной. Ча Трат встала и собралась войти в кабинет, но О'Мара уже стоял на пороге.

– Можете не вставать, – сказал он ей, – разговор будет недолгий. Вы тоже останьтесь, Брейтвейт. Соммарадванцы не возражают, когда их проблемы обсуждаются в присутствии заинтересованных свидетелей. А проблемы, безусловно, имеют место. Надеюсь, вам удобно сидеть на этой помятой птичьей клетке, Ча Трат? – И, не дожидаясь ответа. Главный психолог продолжал:

– Если мы представим себе, что наш госпиталь это что-то вроде бочки, то получится, что вы, Ча Трат, – что-то вроде затычки странной формы, которой не заткнешь никакую, даже самую маленькую дырочку. Вы умны, способны, упрямы, но умеете приспосабливаться. Вы ухитрились перенести практически без каких-либо стойких болезненных последствий такие психологические травмы и потрясения, какие у многих могли бы сильно нарушить психику. К вам хорошо относятся, вас даже уважают некоторые важные персоны и те, чье мнение веса не имеет. Есть и такие, кто вас очень не любит. Большей частью это представители Корпуса Мониторов и кое-кто из медицинских сотрудников. Эти плохо понимают, кто вы такая, что вы собой представляете, и не знают, как с вами работать – как с подчиненной или как с начальником.

– Порой, – защищаясь, проговорила Ча Трат, – я и сама не до конца понимаю, кто я такая и что собой представляю. Когда я кажусь себе начальником, я не могу не вести себя, как... – Она запнулась, боясь наговорить лишнего.

– Как диагност, – сухо закончил за нее O'Mapa. – Вы только не переживайте, наше отделение не занимается разглашением ничьих тайн. Приликла полон восторгов по поводу того, как вы вели себя до и после родов Коун и на риимском корабле, но он все-таки рассказал мне о том соединении, что вам довелось пережить на Гоглеске. Приликла есть Приликла – ему очень хочется, чтобы не возникло никаких ссор и недомолвок между его друзьями, Конвеем, Мэрчисон и вами. Мы разделяем его желание.

Но факт остается фактом, – продолжал Главный психолог. – Вы разделили сознание с Коун, а через нее получили знания и опыт диагноста Конвея. Кроме того, вы близко сошлись на мыслительном уровне с одним из риимских паразитов, не говоря уже о ваших попытках проникнуть в сознание АУГЛа-Сто шестнадцатого. Поэтому меня вовсе не удивляет, что временами вы не слишком уверены в том, кто вы такая и что собой представляете. Может быть, вы и сейчас по этому поводу испытываете сомнения?

– Нет, – твердо ответила соммарадванка. – Сейчас вы говорите с Ча Трат, и только с ней.

– Чудесно, – сказал O'Mapa, – поскольку обсудить нам надо именно проблематичное будущее Ча Трат. После того, что произошло на «Ргабваре», где вы оказались совершенно правы по сути, но проявили полное неподчинение, вопрос о вашей карьере в Эксплуатационном отделе можно считать закрытым, хотя Тимминс о вас прекрасного мнения. Не стоит уповать и на возможность служить корабельным врачом в составе Корпуса Мониторов, дисциплина на борту судна зачастую невидима, но она есть, и она очень строгая, и ни один командир корабля не возьмет в команду врача, запятнавшего свою репутацию нарушением субординации.

Народ из Отдела по культурным связям – те, кому вы оказываете помощь в общении с риимским паразитом, – продолжал O'Mapa, – к вопросам дисциплины относится более лояльно. Вы им нравитесь, они вам очень благодарны и готовы предложить должность для работы под их началом на вашей родной планете. Что скажете насчет возвращения на Соммарадву?

Ча Трат издала непереводимый звук. О'Мара сухо проговорил:

– Ясно. Однако карьера терапевта и хирурга для вас также окончена. Как бы вас ни уважали вышестоящие товарищи, никому в палате не нужна медсестра-всезнайка, которая только то и делает, что указывает Старшей сестре или врачу, что они, скажем так, не правы. Да, кое-кто из медиков за вас заступается. Но уверяю вас, всякое заступничество прекратится, как только станет известно об обмене разумами, пережитом вами на Гоглеске.

Ча Трат не знала, что бы ей такое сделать, что сказать, чтобы О'Мара перестал так безжалостно захлопывать перед ней все двери подряд. Но тут Брейтвейт неожиданно оторвал взгляд от дисплея и вступил в разговор.

– Прошу прощения, сэр, – сказал он, – но насколько мне известно, ни Конвей, ни Коун, ни Приликла не собираются никому рассказывать об этом досадном происшествии. Мэрчисон – женщина умная и, если догадается, в чем дело, или узнает от супруга, тоже болтать не станет. Ее психопрофиль говорит о хорошо развитом чувстве юмора. Очень даже не исключено, что мысль о том, что существо иного вида, пускай даже женская особь, испытывает к ней такие же чувства, как и ее муж, покажется Мэрчисон скорее смешной, нежели пугающей. Я вовсе не настаиваю на том, чтобы эти смещенные чувства претворялись в практику, однако могли бы иметь место забавные сексуальные фантазии, которые пролили бы свет на всю сферу межвидовых...

– Брейтвейт, – сдержанно проговорил О'Мара, – из-за таких вот разговорчиков у некоторых создается превратное мнение о специалистах по внеземной психологии.

Вернемся к вам, Ча Трат, – продолжал Главный психолог. – Уже довольно давно я понял, что есть единственная должность, соответствующая вашим уникальным способностям. Вам снова придется начать учебу с нуля. Учиться придется долго и нудно, поскольку вашему шефу очень трудно угодить. Работа трудная, неблагодарная, у большинства существ вызывает раздражение, но, в конце концов, вам ли к этому привыкать? Однако кое-какую компенсацию вы получать будете, и выразится она в том, что вы получите возможность совать свои обонятельные органы в чьи угодно дела по мере необходимости. Вы согласны?

Ча Трат вдруг услышала, как громко бьется ее сердце, ей стало трудно дышать.

– Я... я не понимаю, о чем речь, – промямлила она.

O'Mapa сделал глубокий вдох, выдохнул через нос и сказал:

– Прекрасно понимаете, Ча Трат. Не корчите из себя дурочку.

– Я понимаю, – согласилась соммарадванка. – И я почти что благодарна. Предложение запоздало из-за того, что сначала вы в меня не поверили. Вы хотите сказать, что мне предстоит изучить науку нематериального целительства, произнесения заклинаний, что я должна стать ученицей чародея.

– Что-то в этом духе, – кивнул Главный психолог, глянул на стоявший на письменном столе перед Ча Трат монитор и добавил:

– Как вижу, вы уже приступили к регистрации психологических файлов старших медицинских сотрудников. Работа однообразная, не очень интересная, но нужная. Брейтвейт уже не первый месяц мечтает кому-нибудь перепоручить это дело.

Врач-убийца

Глава 1

Для заседания отвели временно пустующее помещение на восемьдесят седьмом уровне госпиталя. Помещение это в разное время служило обсервационной палатой для птицеподобных налладжимцев (физиологическая классификация ЛСВО), операционной для мельфиан (ЭЛНТ), а еще совсем недавно тут располагалась битком набитая палата для хлородышащих илленсиан-ПВСЖ, и, надо сказать, хлором до сих пор немного припахивало. Да, много чего перевидало это помещение, но впервые за всю историю своего существования стало местом заседания трибунала. Подсудимый – Лиорен – искренне надеялся, что жизнь ему здесь прервут, а не примут решения, согласно которому он вынужден будет ее продолжить.

Трое офицеров Корпуса Мониторов заняли свои места. Перед ними восседала многовидовая аудитория, в рядах которой могли находиться как сочувствующие, так и негодующие, а могли – просто любопытные. Из офицеров старшим по званию был землянин-ДБДГ, он и открыл заседание.

– Я – командор флота Дермод, – представился офицер, – председатель специально созданного трибунала. – Говорил он, глядя исключительно в ту сторону, где стояла записывающая камера. – Членами трибунала, кроме меня, являются землянин, полковник Скемптон, сотрудник этого госпиталя, инидианин, подполковник Драг-Нин, сотрудник отдела межпланетной юстиции Корпуса Мониторов. Мы собрались здесь по делу хирурга-капитана Лиорена, тарланина-БРЛГ, не согласного с решением ранее состоявшегося гражданского федеративного суда. Капитан Лиорен настаивает на своем праве быть судимым трибуналом Корпуса Мониторов.

Подсудимый обвиняется в профессиональной халатности, приведшей к смерти огромного – точно неизвестно, какого именно, – числа больных. Причем, прошу заметить, больных, вверенных его попечению.

Командор флота ненадолго умолк. На подсудимого он подчеркнуто не обращал внимания, апеллируя только к судейской коллегии. А в зале суда на креслах, в люльках и прочих приспособлениях разместилось довольно много разнообразных существ, некоторые из них были Лиорену знакомы: Торннастор – Главный патофизиолог, диагност; старший преподаватель нидианин Креск-Сар; землянин диагност Конвей, совсем недавно назначенный на должность Главного хирурга госпиталя. Пожалуй, в зале суда нашлись бы такие, кто с радостью выступил бы в защиту Лиорена, но много ли бы нашлось тех, кто смог бы обвинить его, обречь на наказание, кто был бы готов осуществить это наказание самолично?

– Как принято при рассмотрении дел подобного рода, – продолжил свою речь председатель суда, – вначале выступит защита, затем последнее слово скажет обвинение, после чего суд удалится на совещание, чтобы объявить окончательный приговор. В защиту обвиняемого выступит представитель Корпуса Мониторов, землянин, майор О'Мара, возглавляющий Отделение Психологии госпиталя со времени его основания. Его помощником является соммарадванка Ча Трат, сотрудник этого отделения. Обвиняемый хирург-капитан Лиорен выступает собственным обвинителем.

Майор О'Мара, даю вам слово.

Все время, пока разглагольствовал Дермод, О'Мара не сводил с Лиорена пары глаз, полуприкрытых тонкими лоскутками кожи. На глаза землянина падала тень от двух поросших седой шерстью надбровных дуг. Когда землянин поднялся на свои две конечности, суфлирующий экран не загорелся – видимо, О'Мара решил говорить без записей.

Сердито и нетерпеливо, как существо, не привыкшее соблюдать вежливость, О'Мара проговорил:

– Да будет мне позволено заметить высокому суду, что хирург-капитан Лиорен обвиняется – а вернее сказать, сам себя обвиняет – в преступлении, по делу о котором гражданский суд его уже оправдал. Со всем уважением, сэр, позвольте отметить, что по идее ни обвиняемому, ни нам не следовало бы присутствовать здесь, да и трибуналу как таковому не стоило бы собираться.

– На решение гражданского суда, – прохрипел Лиорен, – в большой степени повлияло выступление защитника. Он был полон сочувствия и сострадания ко мне, в то время как я больше всего нуждался в справедливости. Теперь же я надеюсь на...

– На то, что я таким замечательным защитником не окажусь? – подсказал Лиорену О'Мара.

– Нет, я отлично знаю, какой вы замечательный защитник! – громко воскликнул Лиорен, стараясь говорить как можно выразительнее – он знал, что при переводе эмоциональность речи утрачивается. – И как раз это меня удручает больше всего. Зачем вам защищать меня? Учитывая вашу репутацию, ваш богатейший опыт в психологии разных биологических видов и те высокие требования, которые лично вы предъявляете к сотрудникам, я думал, что уж вы-то поймете и поддержите меня вместо того, чтобы...

– Да я ведь вас как раз и поддерживаю, черт бы вас побрал... – начал было возражать О'Мара, однако командор флота, он же председатель суда прервал его отвратительным звуком, возникающим тогда, когда земляне производят прочистку своих верхних дыхательных путей.

– Давайте раз и навсегда договоримся, – сдержанно проговорил Дермод, – что все выступающие по данному делу будут адресовывать свои реплики не друг к другу, а к председателю суда. Хирург-капитан Лиорен, как только ваш нынешний защитник закончит свое выступление, вам будет предоставлено слово вне зависимости от того, какой окажется защита – блестящей или никудышной. Продолжайте, майор.

Лиорен направил один глаз на судей, другой – на молчаливый зал, а третий не сводил с землянина О'Мары. Тот же, так и не удосужившись воспользоваться записями, в подробностях рассказывал об обучении, продвижении по службе и главных профессиональных заслугах Лиорена за время работы в Главном Госпитале Двенадцатого Сектора. В прошлом майор О'Мара никогда не пел Лиорену таких дифирамбов ни лично, ни за глаза. Нынешнее выступление завотделением психологии великолепно звучало бы на похоронах уважаемого покойника.

Вот только, к несчастью, Лиорен пока не чувствовал себя ни тем, ни другим.

Будучи психологом госпиталя, О'Мара всегда и прежде всего заботился о том, чтобы его персонал – десять с лишним тысяч сотрудников – трудился эффективно и гладко. По причинам административного характера О'Мара носил чин майора Корпуса Мониторов – юридического и исполнительного органа Федерации, в обязанности которого, в частности, входило обеспечение жизнедеятельности Главного Госпиталя Сектора. Справедливо будет отметить, что обеспечение гармоничного сотрудничества разных и временами враждебных друг другу форм жизни под одной крышей – работа поистине безграничная – безграничная, как авторитет и власть О'Мары.

Даже несмотря на то, что персоналу госпиталя, независимо от уровня сотрудников, постоянно прививались терпимость и взаимное уважение, невзирая на то, что до зачисления на стажировку любой соискатель подвергался скрупулезнейшему психологическому скринингу, – невзирая на все это, все же бывали случаи, когда на почве игнорирования или непонимания моральных принципов друг друга, основ социального поведения или эволюционных установок возникали межвидовые трения. Либо – что куда опаснее: у того или иного существа развивалась невротическая ксенофобия, которая, если ее оставить без лечения, могла в конечном итоге сказаться на профессиональных качествах индивида, его психическом равновесии и так далее.

Медик-тралтан, испытывающий подсознательный страх перед отвратительными маленькими хищниками, столь долго терзавшими его родную планету, мог также испытать большие психологические трудности при лечении высокоцивилизованного креглимнийца, как две капли воды похожего на одного из тех самых хищников. Наверняка тралтану было бы здорово не по себе и в обратном случае: если бы он захворал, а его взялся пользовать коллега-креглимниец. Вот такие проблемы и приходилось выявлять и решать Главному психологу О'Маре. Выявлять и решать прежде, чем могла возникнуть угроза для жизни или психики сотрудника. Ну а если сделать ничего не удавалось, приходилось избавляться от беспокойного члена персонала.

Лиорен помнил те времена, когда эта постоянная слежка, этот вечный поиск признаков неверного, нездорового, косного мышления – поиск, которому Главный психолог отдавал всего себя без остатка, – весьма поспособствовал тому, что О'Мара стал самым нелюбимым сотрудником Главного Госпиталя Сектора. Его боялись. Ему не верили.

И вот теперь О'Мара вел себя совершенно нетипично – то есть проявлял именно те симптомы, которые у других всегда называл «нехорошими». Защищая существо, совершившее столь вопиющее преступление и проявившее жуткую халатность, стоившую жизни населению целой планеты – то есть существо, продемонстрировавшее беспрецедентный образец неправильного мышления, – О'Мара тем самым отказывался ото всех принципов, которые исповедовал в течение жизни.

На мгновение Лиорен задержал взгляд одного из трех глаз на шерсти, растущей на голове у землянина, – теперь эта шерсть стала гораздо более седой, чем была раньше. У Лиорена мелькнула мысль: может быть, у землянина началось какое-нибудь возрастное психическое заболевание типа тех, от которых он так старался уберечь других? Между тем говорил О'Мара членораздельно и вполне разумно.

– ...Продвижение Лиорена по служебной лестнице во все времена соответствовало его профессиональной компетенции. Лиорен – обладатель Синей Мантии, то есть высшего знака отличия на Тарле. Если суд пожелает, я могу более подробно рассказать о том, насколько самоотверженно и успешно трудился Лиорен на ниве межвидовой терапии и хирургии во все время своей работы в госпитале. Кроме того, мы располагаем документацией, подтверждающей вполне заслуженное продвижение Лиорена по службе и после того, как он уволился из госпиталя. Однако мне бы не хотелось тратить время на ненужные повторения – все эти материалы только подтверждают мою главную мысль: профессиональное поведение Лиорена вплоть до совершения того, в чем он обвиняется, и даже непосредственно во время совершения преступления было образцовым.

Полагаю, что суд может обвинить Лиорена в единственном, – продолжал О'Мара, – в том, что его профессиональные требования к себе к моменту происшествия на Кромзаге были неоправданно завышены, и в том, что впоследствии у обвиняемого развилось непропорционально сильное чувство вины. Единственное преступление Лиорена заключается в том, что он требовал от себя слишком многого, в то время как...

– Но это вовсе не преступление! – громко воскликнула ассистент О'Мары, Ча Трат, и неожиданно встала во весь свой огромный рост. – На Соммарадве медицинский кодекс, которым руководствуются военные хирурги, очень суров – он намного строже тех правил, которые существуют на других планетах. Поэтому я вполне разделяю чувства обвиняемого и сострадаю ему. Однако предполагать, что строгая самодисциплина, высокая требовательность к собственному профессионализму в каком-то смысле дурны, преступны, – это такая чушь!

– В истории большинства планет Федерации, – громким голосом перебил свою ассистентку О'Мара, – масса упоминаний о том, чего при подобных взглядах добивались политические и религиозные фанатики. – Кожные покровы землянина приобрели красноватый оттенок, а это говорило о том, что он крайне недоволен поведением своей подчиненной. – С психологической точки зрения, – уже более спокойно заметил О'Мара, – гораздо здоровее придерживаться во всем умеренности, с тем чтобы оставить немного места для...

– Но, безусловно, – снова перебила его Ча Трат, – все это не относится к абсолютному добру! А вы, похоже, пытаетесь доказать, что добро... что добро – это зло!

Ча Трат была первой из существ вида ДЦНФ – первой соммарадванкой, которую увидел Лиорен. Стоя, она была в полтора раза выше О'Мары. Фигура соммарадванки отличалась симметричностью и устойчивостью. Устойчивость обеспечивалась четырьмя нижними конечностями, таким же числом срединных конечностей, расположенных на уровне пояса и верхним набором более тонких и легких конечностей, прикрепленных на уровне шеи и предназначенных для приема пищи и выполнения других точных операций. Да, соммарадванка производила впечатление стабильного существа – чего никак нельзя было сказать о землянах: эти, казалось, каждое мгновение рискуют упасть лицом вниз. Лиорен задумался, что, возможно, Ча Трат единственная изо всех присутствующих на суде, кому так хорошо понятны его чувства. Затем он сосредоточился на тех образах, которые его разум получал от глаза, созерцавшего троих судей.

Полковник Скемптон обнажил зубы – таким образом земляне выказывали дружелюбие или показывали, что происходящее их забавляет. Выражение физиономии офицера-нидианина невозможно было разглядеть за густой шерстью, а лицо командора флота даже не изменилось, когда он заговорил.

– Представители защиты, – вежливо спросил председательствующий, – спорят между собой о виновности или невиновности подсудимого? Или же просто прерывают друг друга, стремясь побыстрее изложить суть дела? В любом случае прошу вас вести себя более сдержанно и обращаться к суду по очереди.

– Моя уважаемая коллега, – проговорил О'Мара голосом, в котором, невзирая на старательную фильтрацию эмоций при переводе, звучало все что угодно – только не уважение, – пыталась выразить поддержку обвиняемому, но, пожалуй, проявила излишнее рвение. Наши личные споры мы продолжим наедине и в другое время.

– В таком случае прошу вас продолжать, – отчеканил председатель.

Ча Трат села, а Главный психолог, чьи кожные покровы оставались гиперемированными <красными (мед.).>, пояснил:

– Я стараюсь внести ясность. Дело в том, что обвиняемый, что бы он сам по этому поводу ни думал, не несет полной ответственности за случившееся на Кромзаге. Для того чтобы доказать это, мне придется прибегнуть к материалам, которые обычно хранятся только в моем отделении. Эти материалы...

Командор флота Дермод поднял переднюю конечность и развернул ее ладонью вверх.

– Если это засекреченные материалы, майор, – сказал он, – вы не имеете права разглашать их без разрешения того, о ком идет речь. Если обвиняемый запрещает использование этих материалов...

– Запрещаю, – решительно проговорил Лиорен.

– Следовательно, суду не остается ничего иного, как сделать то же самое, – заключил председатель суда, не обратив ни малейшего внимания на реплику Лиорена. – Безусловно, вы об этом осведомлены?

– Кроме этого, сэр, я также не хуже вас осведомлен о том, – парировал О'Мара, – что дай мы обвиняемому волю, так он вообще бы отказался от какой бы то ни было защиты.

Командор опустил руку и заметил:

– Тем не менее, когда речь идет о засекреченных материалах, подобное право у обвиняемого имеется и с этим правом надо считаться.

– А я готов поспорить с его правом на совершение правового самоубийства, – возразил О'Мара. – В противном случае я бы не стал предлагать свои услуги в защите высокоразвитого, обладающего прекрасным профессиональным уровнем существа, но при этом – непроходимого тупицы. Материалы, о которых идет речь, носят конфиденциальный характер и предназначены для служебного пользования, но они ни в коем случае не засекречены, поскольку ими могли и могут пользоваться любые сотрудники, имеющие соответствующий допуск и желающие получить исчерпывающую психологическую информацию о кандидате на какую-либо должность или соискателе более высокой должности. Хочу без ложной скромности сказать, что именно благодаря составленному в моем отделении психологическому портрету хирурга-капитана Лиорена его и приняли в Корпус Мониторов. Думаю, немалую роль эти материалы сыграли и в его последующей карьере – за последнее время Лиорена трижды повышали в должности. И даже если бы у нас была возможность самым старательным образом проследить за психопрофилем обвиняемого со времени его ухода из госпиталя, нет никакой уверенности, что трагедии на Кромзаге удалось бы избежать. И личность, и мотивации существа, ставшего причиной трагедии, были к тому времени полностью сформированы и устойчивы. Увы, прежде я не видел причин что-либо менять в психопрофиле обвиняемого.

Главный психолог на миг умолк и обвел взглядом аудиторию, после чего вернулся глазами к офицерам во главе с Дермодом. Суфлирующий экран загорелся, но О'Мара только мельком взглянул на быстро бегущие строчки значков и продолжил:

– Перед вами психологический портрет существа, отличающегося беззаветной преданностью своей профессии. Несмотря на то, что во время проведения тестирования в госпитале работали соотечественницы Лиорена, тарланки, он не проявлял к ним не малейшего интереса. Добровольное безбрачие имеет место среди ряда представителей разумных видов, к нему прибегают по различным причинам – личным, философским, религиозным. Подобное поведение редко, даже необычно, но не является психическим отклонением.

В жизни Лиорена не было никаких случаев – происшествий, поведенческих реакций, особенностей мышления, – которые я мог бы счесть аномальными. – О'Мара решительно взглянул на тарланина. – Он ел, спал и работал. В то время как его коллеги в свободное от работы время отдыхали или развлекались, Лиорен учился или приобретал дополнительный опыт в тех областях, которые его особенно интересовали. Когда Лиорен получал повышение, это вызывало крайнее недовольство как среднего медицинского персонала, так и обслуживающего, занятого в той палате, где работал тарланин: Лиорен требовал от своих подчиненных такой же отдачи, как и от себя. Но вот тем пациентам, которые попадали в палату к Лиорену, поистине везло. Правда, редкостная преданность уходу за больными и почти полное отсутствие гибкости ума заставляли задуматься о том, что должности диагноста Лиорену не получить никогда.

Однако Главный Госпиталь Сектора Лиорен покинул не по этой причине, – поспешно добавил О'Мара. – Причина была другая. Лиорена угнетала недисциплинированность ряда сотрудников, их не слишком серьезное отношение к собственным промашкам, безответственность в часы, свободные от дежурства. Лиорен захотел продолжить работу в атмосфере более строгой дисциплины. Все его повышения по службе в рядах Корпуса Мониторов были заслуженны, включая и назначение руководителем операции по спасению населения на Кромзаге, которая в итоге закончилась трагедией.

Главный психолог опустил глаза, но не для того, чтобы посмотреть на монитор, – О'Мара почему-то закрыл глаза. Затем резко и неожиданно открыл их и заговорил снова.

– Перед нами, – сказал он, – психопрофиль существа, у которого не было иного выбора, как только поступить именно так, как оно и поступило. Поэтому действия Лиорена в сложившихся обстоятельствах были верны. Ни о какой беспечности, ни о какой халатности тут не может быть и речи, и следовательно – подчеркиваю, – не может быть и речи о виновности. Только после того, как немногие из оставшихся в живых кромзагарцев пробыли в нашем госпитале под наблюдением в течение двух месяцев, мы сумели выявить вторичные эндокринологические осложнения того заболевания, которое на Кромзаге лечил Лиорен. Так что если в чем Лиорен и провинился, так это в некоторой поспешности да еще в том, что был твердо уверен: медицинского оборудования на его корабле хватит для выполнения поставленной задачи.

Буду краток. Мне остается только просить суд, чтобы наказание соответствовало степени преступления, а не его последствиям – на чем так настаивает подсудимый и на что, безусловно, обратит свое внимание обвинение. Как бы катастрофично и ужасающе ни выглядели последствия деяний хирурга-капитана Лиорена, вина его сама по себе невелика, а именно так к ней следует относиться.

Пока О'Мара говорил, Лиорену все труднее удавалось сдерживать возмущение. Бледные, желто-зеленые кожные покровы тарланина покрылись коричневыми пятнами, оба наружных легких раздулись, и из них вот-вот должны были политься слова протеста – оглушительные, невнятные, способные нанести значительные повреждения органам слуха многих из присутствующих.

– Обвиняемый близок к эмоциональному расстройству, – поспешно проговорил О'Мара. – Я настаиваю на том, чтобы дело против хирурга-капитана Лиорена было прекращено, либо, в том случае если оно прекращено не будет, чтобы приговор не предусматривал тюремного заключения. Идеальным мне представляется вариант решения, согласно которому обвиняемый остался бы здесь, в госпитале, где ему всегда могла бы быть оказана психологическая помощь и где он мог бы по-прежнему радовать наших больных своим вниманием, пока...

– Нет! – воскликнул Лиорен, и транслятор захрипел от звуковой перегрузки. – Я поклялся именами великих целителей Седита и Врезрина, что до конца своих дней не буду больше заниматься медициной!

– А вот это, – в тон ему прокричал О'Мара, – было бы настоящим преступлением. Это было бы постыдное и непростительное зарывание в землю великого таланта, и в этом вы были бы повинны целиком и полностью.

– Будь мне дано хоть сто жизней, – прохрипел Лиорен, – я бы все равно не смог спасти никого из тех, кто умер по моей вине.

– Но вы могли бы попытаться... – начал было О'Мара, но не договорил, поскольку командор Дермод снова поднял руку.

– Обращайте ваши доводы к суду, а не друг к другу, – распорядился Дермод, глянув по очереди на О'Мару и Лиорена. – Это – последнее предупреждение. Майор О'Мара, не так давно вы заметили, что будете кратки. Следует ли суду предположить, что вы уже сказали все, что вам оставалось сказать?

Главный психолог на секунду замер и тяжело вздохнул.

– Да, сэр. – Он сел.

– Очень хорошо, – резюмировал командор. – Теперь суд заслушает обвинение. Хирург-капитан Лиорен, вы готовы?

Кожные покровы Лиорена отражали бушующую в его душе гамму переживаний, однако поверхностные воздушные мешки уже осели вполне достаточно для того, чтобы Лиорен смог довольно-таки спокойно выговорить:

– Я готов.

Глава 2

Система, в состав которой входила планета Кромзаг, была обнаружена разведывательным кораблем Корпуса Мониторов «Тенельфи» во время облета Девятого Сектора, где на галактических картах наблюдалось одно из трехмерных «белых пятен». Обнаружение системы обитаемых планет стало приятным разнообразием на фоне скучнейших занятий типа подсчета и замеров местоположения мириадов звезд. А когда экипаж корабля выяснил, что одна из обитаемых планет населена разумными местными формами жизни, то радости поистине не было конца. Однако радоваться долго не пришлось. В связи с тем, что команда разведывательного корабля состояла всего из четверых сотрудников и не была готова к осуществлению процедуры первого контакта, устав запрещал посадку на планете. Так что экипаж довольствовался визуальными наблюдениями с орбиты. В процессе облета команда «Тенельфи» пыталась определить уровень развития техники на планете, для чего производилось определение частот средств связи и выявление любых видов электромагнитного излучения с поверхности планеты.

В результате команда «Тенельфи» весьма подзадержалась на орбите и истратила львиную долю запасов энергии на питание прожорливого субпространственного коммуникатора, с помощью которого на базу посылались все более и более тревожные сообщения.

Специализированный корабль Корпуса Мониторов «Декарт», разработанный именно для осуществления контактов с разнообразными формами жизни, в то время использовался для налаживания связи с планетой Слепышей. В ту пору контакт с местными жителями достиг той стадии, когда прерывать его было бы крайне нежелательно. Обычно для осуществления первого контакта с новой формой жизни посылали именно «Декарт», но сейчас речь шла даже не о первом контакте как таковом, а о том, чтобы в живых остался хоть кто-то из обитателей Кромзага, чтобы вообще думать о какой-либо возможности контакта.

Боевой корабль императорского класса «Веспасиан», способный к ведению глобальной войны, на сей раз получил задание глобальную войну прекратить, вследствие чего был спешно переоборудован для мирных целей и отправлен в район бедствия. Кораблем командовал землянин, полковник Вильямсон, но за все операции на поверхности планеты отвечал его заместитель, тарланин, капитан-хирург Лиорен.

Примерно через час после того, как «Веспасиан» вышел на орбиту планеты, корабль «Тенельфи» состыковался с ним, и вскоре на борт «Веспасиана» явились капитан – землянин майор Нельсон и офицер-медик, хирург-лейтенант, нидианин Драхт-Юр. Вот что они сообщили.

– Мы записали местные радиосигналы, – затараторил майор Нельсон. – Согласно нашим данным, передвижение транспорта по планете крайне ограниченно. Мы пытались расшифровать сигналы, но у нас ничего не получилось, поскольку резервные возможности нашего компьютера невелики – их только-только хватает для перевода внутренних переговоров экипажа. Так что, если честно, мы даже не понимаем, знают ли обитатели планеты о том, что мы тут находимся.

– Тактический компьютер «Веспасиана» начиная с этой минуты займется расшифровкой радиосигналов с поверхности планеты, – нетерпеливо прервал майора полковник Нельсон. – Полученные данные будут вам переданы. Но гораздо больше того, что вы не услышали, нас интересует то, что вы увидели. Прошу вас, продолжайте, майор.

Не нужно было упоминать о том, что хотя громадный капитальный корабль Вильямсона и имел большой компьютерный мозг, зато уж зрение у крошечного, но высокоспециализированного суденышка Нельсона не уступало никому.

– Как видите, – ответствовал Нельсон, нажимая на клавиши пульта и оживляя безразмерный видеоэкран военного гиганта, – мы исследовали планету с расстояния, равного пяти ее диаметрам, прежде чем опустились ниже и занялись картированием территории с признаками обитания. Настоящая планета – третья по счету из восьми планет системы и, насколько нам известно, единственная, где есть жизнь. Продолжительность суток здесь – чуть больше девятнадцати часов, сила притяжения – одна целая и одна четвертая от земной, атмосферное давление пропорционально притяжению, состав атмосферы подходит для дыхания большинства теплокровных кислорододышащих существ.

Поверхность суши разделена на семнадцать крупных островных континентов. За исключением двух, расположенных ближе к полюсам, все континенты обитаемы, но населен в настоящее время только самый крупный, экваториальный материк. На остальных континентах отмечаются признаки того, что в прошлом они были населены, и не просто населены, а отличались высоким уровнем развития техники, включая мощный сухопутный и воздушный транспорт. Следы остаточной радиации показывают, что местные обитатели пользовались атомной энергией, которую перерабатывали в электрическую. И малые, и крупные города в настоящее время покинуты. Признаков повреждения зданий нет, однако ни промышленных, ни бытовых загрязнений атмосферы над городами не отмечается, не отмечается и загрязнений почвы, нет свидетельств производства продуктов питания. Поверхность дорог, тротуаров и часть небольших построек разрушена и повреждена за счет неконтролируемого роста растений. Даже в обитаемых частях экваториального континента наблюдается полное пренебрежение уходом за зданиями и полями, а также связанные с этим свидетельства...

– Очевидно, местная чума, – вмешался Лиорен. – Эпидемия заболевания, к которому у местного населения почти нет иммунитета. Болезнь сильно сократила численность населения планеты. Обитателей осталось настолько мало, что они не в состоянии поддерживать порядок ни в городах, ни на полях, ни на дорогах. Оставшиеся в живых собрались поближе к экватору – там, где потеплее, где нет нужды потреблять много электроэнергии... – собрались, чтобы...

– Вести кровавую битву! – встрял медик разведывательного корабля Драхт-Юр. Нидианская речь звучала ругательно, даже несмотря на фильтрацию эмоций при переводе. – Но, доложу я вам, форма борьбы уж больно устарелая. Не то они просто воевать обожают, не то друг друга ненавидят. И очень сильно уважают частную собственность. Оружием массового уничтожения не пользуются, с воздуха не бомбят, артиллерию не применяют, хотя средств у них для этого предостаточно. Транспортом они пользуются исключительно для доставки бойцов к полю битвы, где те дерутся врукопашную, безо всякого оружия. Просто дикарство какое-то. Вот, полюбуйтесь.

На стратегическом экране «Веспасиана» замелькали фотографии: поляны в тропических лесах, городские улицы – резкие, чистые снимки, невзирая на то что сделаны они были с колоссальным увеличением, сверху, с расстояния в пятьдесят миль. Как правило, с орбиты трудно подробно узнать о том, какова масса тела и детали физиологии аборигенов. Иногда в этом помогало изучение отбрасываемых местными жителями теней. Лиорен с тоской думал, что и этот метод сейчас не годился – большинство обитателей планеты валялись на земле мертвые.

Снимки шокировали хирурга-капитана Лиорена, однако не произвели на него такого болезненного впечатления, как на Драхт-Юра. Дело в том, что для нидианской цивилизации характерно было почитание разлагающихся останков погибших. Пусть так, но все равно такое количество трупов на улицах и лесных полянах представляло собой очевидный риск.

Лиорена тут же заинтересовало: оставшиеся в живых не хотели или не могли хоронить погибших? За фотоснимками последовали кадры киносъемки – правда, уже не такие четкие. Двое аборигенов, лежа на земле, наносили друг другу столь нежные и безболезненные удары, что их схватку можно было принять за спаривание.

Нидианин, видимо, прочел мысли Лиорена. Он продолжил свой комментарий:

– Эти двое выглядят так, словно они не способны нанести друг другу серьезных травм, и вначале я предположил, что местные обитатели лишены физической выносливости. Но затем мы наблюдали других существ, которые вели тяжелые, непрерывные схватки весь день напролет. Обратите внимание на то, что кожные покровы у этих двоих, которых вы сейчас видите перед собой, почти полностью обесцвечены, в то время как у других они имеют нормальный вид. Отмечается совершенно определенная зависимость между степенью физической ослабленности и площадью обесцвечивания кожи. Полагаю, резонно предположить, что эти двое скорее очень больны, нежели переутомлены. Однако все это, – сердито проворчал Драхт-Юр, заканчивая свой комментарий, – не мешает им пытаться убить друг дружку.

Лиорен оторвал одну руку от стола и вытянул средние пальцы – так тарлане выражают уважение и одобрение. Оба офицера сделали вид, что этот жест им незнаком. Лиорен понял: нужно похвалить их словесно.

– Майор Нельсон, хирург-лейтенант Драхт-Юр, – сказал Лиорен. – Вы оба прекрасно справились со своими обязанностями и проделали большую работу. Однако вы можете сделать кое-что еще. Скажите, а остальные члены экипажа вашего корабля также имели возможность наблюдать положение на поверхности планеты и обсуждать его между собой?

– Да их заткнуть было невоз... – начал было Нельсон.

– Да, – рявкнул Драхт-Юр.

– Хорошо, – протянул Лиорен. – «Тенельфи» снимается с исследовательской вахты. Офицеры могут перейти на борт «Веспасиана». Они отправятся в составе экипажа первых четырех разведывательных катеров в качестве советников, поскольку в любом случае о ситуации на поверхности планеты осведомлены лучше, чем экипаж «Веспасиана». Наш корабль останется на орбите до тех пор, пока не будет выбрано наиболее подходящее место для осуществления спасательной операции.

Обычно в подобных ситуациях Лиорену жутко не хотелось тратить время на вежливость и обходительность, однако он уже знал, что, когда дело касалось старших офицеров-землян, затраты времени с лихвой окупались в будущем. А полковник Вильямсон в конце концов все-таки был командиром «Веспасиана» и номинально – старшим по званию.

– Если у вас есть какие-либо добавления или возражения, сэр, – заметил Лиорен, – я был бы рад их выслушать.

Полковник Вильямсон бросил быстрый взгляд на Нельсона и Драхт-Юра и вернулся глазами к Лиорену. Офицеры исследовательского корабля показали зубы. Показал зубы и полковник.

– "Тенельфи" все равно не сможет продолжать свою работу до тех пор, пока мы не заправим корабль и не загрузим его всем необходимым, – заметил Вильямсон. – И я был бы крайне удивлен, если бы офицеры «Тенельфи» отказались немного развеяться. Вы их уже расположили к себе, хирург-капитан. Прошу вас, продолжайте.

– Прежде всего нужно положить конец боевым действиям, – пояснил Лиорен. – Только тогда появится возможность оказать медицинскую помощь больным и раненым. Однако насильственное прерывание поединков должно производиться без нанесения дополнительных травм. Местное население не должно пострадать морально. Для представителей цивилизации, которая еще не освоила межзвездные перелеты, прибытие космического корабля размеров «Веспасиана», в состав экипажа которого входят невиданные, по их понятиям, чудища, может вызвать шок. Поэтому сначала нужно будет приблизиться к планете на небольшом судне, и главное, чтобы в команду этого судна входили существа, размерами не превосходящие местных обитателей. Кроме того, посадку следует произвести тайно, в ненаселенной местности, стараясь вызвать как можно меньше потрясений...

Для этой цели выбрали спускаемый модуль «Веспасиана», способный осуществлять как операции в открытом космосе, так и неограниченные аэродинамические маневры в атмосфере. Лиорен подумал, что, наверное, модуль приспособлен только для землян. Им одним в нем было бы удобно и просторно, но теперь модуль был и перегружен, и набит битком, так что – не до удобства.

Модуль покинул оранжевую полосу рассвета и под острым углом вонзился в кудлатое темное облако. Было сделано все для того, чтобы посадка прошла по возможности тише и незаметнее: скорость снижена до предела, огни выключены – горели только инфракрасные датчики, а уж могли или не могли местные жители засечь эти датчики – оставалось под вопросом.

Лиорен смотрел на увеличенное изображение лесной поляны с одним-единственным зданием – низким, покрытым крышей и снабженным множеством пристроек. Модуль несся к поверхности планеты слишком быстро – как громадный метеорит. А потом вдруг внизу обозначились три необычно плоских участка растительности, которые тут же превратились в три неглубоких кратера – это прессорные лучи обеспечивали модулю необходимую опору. Вскоре модуль уже покоился на невидимых амортизаторах. Посадка прошла бесшумно и почти незаметно.

Лиорен неодобрительно глянул на пилота. Он уже не впервые удивлялся тому, почему это некоторым специалистам так уж необходимо выпячивать свой высокий профессионализм: Лиорен еще не успел и рта раскрыть, чтобы хоть что-то сказать о посадке, а пилот уже успел выбросить трап!

Все облачились в тяжелые скафандры, но надевать шлемы и брать с собой запасные баллоны с воздухом не стали, надеясь на то, что и такой брони за глаза хватит, чтобы выдержать любое нападение местных жителей – существ разумных, но пользовавшихся только оружием, данным им природой. Пятеро землян и трое орлигианцев из состава отряда побежали осматривать пристройки, а Драхт-Юр и Лиорен поспешили к основному зданию, где, несмотря на ранний час, горел свет. Пригибаясь, они обошли здание по кругу. Окна были закрыты, но не занавешены. Лиорен и Драхт-Юр остановились около единственной двери.

Драхт-Юр направил на дверь свой сканер. Биосенсор сообщил ему сведения о живых существах в доме. Пользуясь встроенным радио, он сообщил:

– За дверью располагается большое помещение, в настоящее время пустое. С ним смежны три помещения меньшей площади. В первом из них живых существ нет, во втором видны следы жизнедеятельности, однако находящиеся там существа не двигаются и расположены настолько близко одно к другому, что я даже не могу точно сказать, два там существа или же три. Но все они производят негромкие нечленораздельные звуки, характерные для периода сна. Не исключено, что существа больны или ранены. В третьей комнате находится одно существо, движения которого медленны и осторожны. Звуки, доносящиеся из этой комнаты, довольно тихие, но четкие и напоминают звяканье кухонной утвари. Все говорит о том, что обитатели дома не догадываются о нашем присутствии.

Механизм открывания двери очень прост, – продолжал нидианин. – С внутренней стороны имеется большой металлический засов, но в настоящее время он не заложен. Можно просто приподнять задвижку и войти, сэр.

Лиорен обрадовался. Взломай они дверь, и местные жители вряд ли поверили бы в их добрые намерения. Однако в доме находилось четверо местных, и Лиорену не хотелось входить туда в сопровождении только одного пускай и пылающего энтузиазмом миниатюрного нидианина. Лиорен молчал и не тронулся с места до тех пор, пока не подошли остальные и не сообщили, что в пристройках не обнаружено ничего, кроме сельскохозяйственного инвентаря и неразумных домашних животных.

Лиорен коротко описал отряду внутреннюю планировку дома, после чего добавил:

– Самый высокий риск для нас представляет группа существ, находящихся в маленьких комнатах сразу за большой. Им ни в коем случае нельзя позволять покидать помещение до тех пор, пока они не будут ознакомлены с тем, кто мы такие и зачем прибыли. Четверо из вас будут охранять наружную дверь, а еще четверо – окно, на тот случай если обитатели дома вздумают уйти этим путем. Мы с Драхт-Юром попытаемся переговорить с еще одним существом. Помните: будьте спокойны, выдержанны, внимательны, не проявляйте ни в коем случае агрессии, не повреждайте мебель и произведения искусства, а в особенности постарайтесь не наносить никаких повреждений самим живым существам и вообще не совершайте никаких действий, из-за которых местные жители могли бы усомниться в наших добрых намерениях.

С этими словами Лиорен тихо открыл дверь и первым вошел в дом.

С потолка свисала масляная лампа. На стенах висели несколько резных картин и высохшие, неухоженные ароматические растения. Однако обонятельные органы Лиорена сочли запах растений приятным. У стены, напротив двери, стоял длинный обеденный стол, к которому было придвинуто четыре стула с высокими спинками. Кроме того, в комнате стояло еще несколько маленьких столиков и кресел, большой книжный шкаф и ряд предметов, назначения которых Лиорен сразу не разгадал. Мебель большей частью была деревянная, крепко, но не слишком изящно сработанная. Некоторые предметы обстановки имели вид фабричных, хотя все было настолько изношено и поцарапано, что становилось понятно – лучшие времена обстановка комнаты знавала, но очень давно. Середина пустовала, там лежал довольно толстый ковер, заглушивший шаги членов отряда.

Двери во все три смежные комнаты были открыты. Оттуда, где, согласно показаниям сенсорного датчика, находилось одно существо, доносились звуки контакта металлической утвари с фаянсовой посудой, к которым примешивался жалобный голос, не произносивший, правда, членораздельных фраз. Лиорен гадал: то ли существо стонет от боли или ран, то ли что-то напевает. Тарланин уже собирался войти и познакомиться с местным жителем, но тут нидианин протянул к нему одну из своих срединных конечностей и указал на дверь другой жилой комнаты.

Один из землян держал руку на ручке двери – крепко, чтобы находящиеся в комнате существа не смогли открыть дверь изнутри. Но вот он поднял свободную руку на уровень пояса, вытянул три пальца, затем опустил руку до уровня бедра ладонью вниз и вытянул два пальца, после чего опустил руку еще ниже – почти до коленного сустава и вытянул один палец. Потом землянин на миг оторвал руку от дверной ручки, сложил ладони вместе и приложил к боковой поверхности лица, после чего немного наклонил голову и прикрыл глаза.

На миг Лиорен был совершенно ошарашен жестикуляцией, но тут же вспомнил, что последним жестом люди и еще ряд существ показывают, что кто-то спит.

Остальные жесты могли означать: в комнате трое детей, из которых один – совсем малыш, и все трое спят.

Лиорен по-землянски понимающе склонил голову, радуясь тому, что детей легко будет удержать в комнате, а стало быть, по округе не распространятся пугающие население слухи. Лиорен уверенно шагнул к открытой двери, ведущей в помещение, где находился, судя по всему, единственный взрослый в доме. Существо стояло спиной к двери, и Лиорен видел его полупрофиль. Чем занималось существо, понять было невозможно, так как конечности его были скрыты верхней частью торса. Подвижные глаза, обеспечивающие круговой обзор, у существа отсутствовали, так что какое-то время Лиорен наблюдал за ним, не рискуя быть замеченным.

Конфигурацией тела существо больше походило на Лиорена, нежели на землян, нидиан или орлигианцев, из-за чего зрительный шок при первом контакте по идее должен был бы свестись к минимуму. Общие физические характеристики разительно совпадали: у местного обитателя, так же как у тарланина, имелось три набора конечностей: нижние, срединные и верхние, однако у тарлан в каждом наборе было по четыре конечности, а у этого существа – по две... Кроме того, отличало существо и наличие густого синего волосяного покрова не черепной коробке, откуда волосы узкой полосой тянулись по позвоночнику и покрывали хвост. На коже существа виднелись бледно-желтые обесцвеченные островки – свидетельства болезни, которая в сочетании с дикой, варварской войной грозила гибелью всему населению планеты. Физиологическую классификацию существа Лиорен определил как ДЦСЛ и решил, что излечить и его, и его собратьев будет достаточно просто, лишь бы только добиться на это их согласия.

Намереваясь привлечь внимание существа, Лиорен захлопал срединными руками – сначала тихо, затем все громче и громче. И когда существо вдруг резко обернулось, чтобы посмотреть на нежданного гостя, тарланин проговорил:

– Мы – друзья. Мы пришли, чтобы...

Существо держало в руках большую миску, частично наполненную бледно-серым полужидким веществом. Еще одна рука сжимала миску меньшего размера, из которой что-то переливала в большую. Лиорен успел отметить, что обе миски были довольно увесистые, толстостенные и, судя по всему, изготовлены из очень хрупкой керамики, что и подтвердилось во время падения обеих мисок на пол. Шум при этом получился такой, что в соседней комнате мгновенно проснулись все трое детей, и один из них, по всей вероятности, самый младший, принялся издавать испуганные, громкие, нечленораздельные звуки.

– Мы не сделаем вам ничего плохого, – продолжал Лиорен. – Мы пришли, чтобы помочь вам вылечиться от ужасной болезни, которая...

Существо издало писклявый дрожащий звук, который транслятор перевел следующим образом:

– Дети! Что вы сделали с детьми?

С этими словами существо бросилось на Лиорена и Драхт-Юра.

И надо сказать, это не было безоружное нападение.

На столе лежало довольно много предметов кухонной утвари, и существо выбрало длинный и острый нож, который незамедлительно швырнуло прямо в грудь Лиорена. Лезвие не поранило Лиорена, но повредило ткань скафандра. Существо, однако, оказалось весьма сообразительным и приготовилось нанести более точный удар – и нанесло бы, если бы Лиорен не успел ухватить его за запястье двумя срединными руками. Успеть-то он успел, но получил-таки небольшой порез – и неудивительно, ведь верхними руками ему пришлось держать пару рук разъяренного существа, готового разодрать незнакомцу лицо.

Нападение оказалось настолько яростным, что Лиорен отступил в соседнюю комнату. При этом он заметил, как маленький Драхт-Юр прыгнул разъяренному существу под ноги и крепко обхватил их. Существо потеряло равновесие, и они все вместе грохнулись на пол.

– Чего вы ждете, парализуйте же его! – выкрикнул Лиорен. Но ему тут же стало жаль бедолагу, и он добавил, обращаясь к аборигену:

– Пока что я не знаком с вашим внутренним строением, но надеюсь, что давление моего тела на нижнюю часть вашей грудной клетки не вызовет повреждения ваших внутренних органов?

В ответ существо с новой силой попыталось вырваться из рук и так с трудом удерживающих его тарланина, землянина и нидианина. Переводу поддавались лишь отдельные издаваемые аборигеном звуки. Глядя на ошарашенное и напуганное существо, Лиорен сделал себе мысленный выговор. Его первый в жизни контакт с представителем ранее неизвестного разумного вида протекал не слишком-то удачно.

– Мы не сделаем вам ничего плохого, – закричал Лиорен, стараясь, с одной стороны, перекричать аборигена, а с другой – придать голосу убедительность и заботливость. Теперь вопило не только взрослое существо, а и все его трое проснувшихся детей. – Мы не сделаем ничего плохого вашим детям. Прошу вас, успокойтесь. Наше единственное желание – помочь вам, вам всем, прекратить войну и положить конец болезни, которая терзает вас...

Наверное, существо поняло-таки слова Лиорена, поскольку, пока тот говорил, молчало – правда, вырываться продолжало.

– Но для того чтобы найти лекарство для лечения болезни, – чуть тише продолжал Лиорен, – нам нужно выделить и идентифицировать возбудителя, а для этого нам нужно взять на анализ вашу кровь и другие жидкости из организма...

Кроме того, им нужны были большие количества безопасных анестетиков, усыпляющих газов и синтетической пищи, соответствующей обмену веществ данного вида – на тот случай, если придется срочно бороться и с войной, и с болезнью одновременно. Однако, похоже, сейчас втолковывать все это местному жителю не стоило, поскольку оно все более упорно пыталось вырваться.

Лиорен посмотрел на Драхт-Юра и взглядом указал на одну из срединных конечностей аборигена, где вздувшаяся вена представляла собой идеальный полигон для взятия крови на анализ.

– Мы не сделаем вам ничего плохого, – продолжал увещевать Лиорен. – Не бойтесь. И, пожалуйста, перестаньте выдергивать руку.

Однако вынутый нидианским медиком инструмент – довольно объемистый, блестящий и вообще-то действовавший совершенно безболезненно – никакого доверия у существа не вызвал. Лиорен знал: поменяйся они местами, он бы не поверил ни одному своему слову.

Глава 3

Дальнейшие контакты с обитателями планеты, которую сами местные жители именовали Кромзаг, прошли более или менее легко, за исключением редких случаев упорного сопротивления. Более или менее легко потому, что частоту передатчика «Веспасиана» подладили под частоту массовых радиоканалов Кромзага и непрерывно передавали сообщения о том, кто именно прибыл на планету, откуда и с какой целью. А когда в конце концов совершил посадку сам «Веспасиан» и его экипаж принялся выгружать и собирать на Кромзаге здания передвижных больниц и центров по раздаче продовольствия, словесные заверения получили материальное подтверждение, и всякая враждебность по отношению к чужакам иссякла.

Однако это не означало, что кромзагарцы стали друзьями.

Лиорен был уверен, что знает о кромзагарцах все, кроме одного, как работает их мозг. Произведя вскрытие трупов, брошенных на поле боя, Лиорен получил исчерпывающую картину физиологии и метаболизма кромзагарцев. За счет этого появилась возможность соответствующим образом лечить аборигенов. Война через некоторое время прекратилась – затихла в облаках анестезирующих газов. Исследовательский корабль «Тенельфи» был превращен в скоростное судно, курсирующее между Кромзагом и Главным Госпиталем Сектора. На «Тенельфи» в госпиталь отправляли материалы, требующие более детального анализа. Обратными рейсами корабль доставлял заключения Главного патофизиолога Торннастора, заключения, которые чаще всего совпадали с выводами Лиорена.

Однако даже Торннастору было непросто разобраться в причинах и природе заболевания, которым страдали кромзагарцы. Для исследования требовались живые культуры, требовались больные, за которыми можно было пронаблюдать со времени появления первых признаков заболевания вплоть до перехода болезни в предсмертную стадию. Получив соответствующие инструкции, на Кромзаг отбыл специальный корабль – неотложка «Ргабвар». Но гораздо страшнее болезни, которая, похоже, поражала всех аборигенов по достижении ими среднего возраста, было их отношение к ней.

Один из больных согласился поговорить с Лиореном о себе, однако после разговора хирург-капитан не стал знать больше. Больной сообщил ему только номер файла своей истории болезни – кромзагарцы считали как письменный, так и устный символ своей личности самым священным предметом частной собственности и, даже будучи при смерти, отказывались сообщить чужакам свое имя. Когда Лиорен поинтересовался, почему местные жители бросались на пришельцев, хватая все, что попадется под руку, а друг с другом дрались безо всякого оружия, то кромзагарец ответил, что нет никакой особой чести в том, чтобы убить своего сородича, разве что только ценой великих усилий и подвергая себя большой опасности. По той же самой причине кромзагарцы избегали убивать больных, слабых и умирающих.

Сам же Лиорен свято верил, что отнимать жизнь у другого разумного существа – бесчестнейшее деяние. Положение обязывало его уважать чужие воззрения, какими бы шокирующими они ни казались ему, прошедшему суровую школу тарланского воспитания. Однако традиции кромзагарцев Лиорена просто коробили, и он ничего не мог с собой поделать.

Постаравшись поскорее поменять тему разговора, Лиорен спросил:

– А почему после драки вы забираете раненых и лечите их, а убитых оставляете там, где они упали? Мы знаем, что вашему народу известно кое-что о медицине, о целительстве, так почему же вы оставляете мертвых непохороненными – ведь это создает дополнительный риск распространения болезни среди населения, и так уже зараженного чумой? Зачем вы подвергаете себя этой совершенно ненужной опасности?

Больной был крайне слаб. Кожа его почти целиком была усеяна чумными бляшками. Несколько мгновений Лиорен не верил в то, что кромзагарец сумеет ему ответить, и даже в то, что он слышал вопрос. Однако абориген неожиданно заговорил:

– Разлагающийся труп действительно опасен для тех, кто проходит мимо. Но страх и опасность необходимы.

– Но зачем? – упорствовал Лиорен. – Чего вы добиваетесь, намеренно подвергая себя страху, боли и опасности?

– Мы приобретаем силу, – прошептал кромзагарец. – На время, на очень краткое время мы снова ощущаем себя сильными.

– А мы за очень краткое время, – заявил Лиорен с уверенностью целителя, располагающего всеми средствами медицинской науки Галактической Федерации, – сделаем так, что вы будете ощущать себя сильными и здоровыми безо всяких драк. Ведь вы же хотите жить в мире, без войны и болезней?

Неизвестно, откуда вдруг взялась сила в этом умирающем теле. Больной вскричал:

– Никогда, никогда на памяти ныне живущих не было такого времени, чтобы не было войны и болезни. Даже наши предки такого времени не помнили. А истории про времена, когда разрушенные ныне города были заселены здоровыми и счастливыми кромзагарцами, теперь рассказывают только для того, чтобы усмирить маленьких голодных детей, которые скоро вырастут и смогут драться и больше не станут верить этим выдумкам.

Вам следует покинуть нас, незнакомец, – тихо продолжал больной. – И дать нам жить так, как мы жили всегда. – Кромзагарец приподнялся на носилках. – Мысль о том, чтобы войны совсем не было, так страшна, что смириться с ней невозможно.

Лиорен задавал и еще вопросы, но больной, хотя и пребывал в трезвом уме и вообще пошел на поправку, не желал с ним разговаривать.

Лиорен нисколько не сомневался, что в ближайшее время будет найдено средство для медикаментозного лечения болезни, которой страдали более десяти тысяч кромзагарцев. Однако в душу врача закрадывались сомнения: стоило ли спасать вид, воюющий только тем оружием, которым его обеспечила эволюция, только потому, что лишь в драке получал возможность ощутить удовольствие? Строгие правила схваток, которыми руководствовались дерущиеся кромзагарцы, ни в коей мере не делали сами схватки менее варварскими. Да, аборигены не дрались со слабыми противниками, с детьми и с немногочисленными стариками, но лишь из-за того, что в подобных поединках почти отсутствовал риск и такие поединки, судя по всему, приносили слишком мало удовлетворения. Лиорен радовался, что в его обязанности входило только лечение ран и что ему не нужно было заниматься лечением исковерканной, на его взгляд, психики кромзагарцев.

И все же бывали случаи, когда Лиорен, стараясь отвлечь больного от удручающих мыслей о собственном плачевном состоянии, рассказывал ему о межзвездных путешествиях и Галактической Федерации. Лиорен говорил о том, какие удивительные, какие разнообразные формы может принимать жизнь, пытался вбить в головы аборигенов мысль, что они обитают на одной из многих сотен планет, населенных разумными существами. Конечно, по образованию и уровню знаний кромзагарцы очень уступали Лиорену, но от природы были восприимчивы и умны.

Интересно, что во время прослушивания рассказов Лиорена у больных кромзагарцев резко улучшалось состояние, и тогда тарланин гадал: будет ли страсть аборигенов к войне, к рукопашным схваткам удовлетворена за счет треволнений мирной жизни? Однако больные наотрез отказывались – не хотели или не могли (воспитание не позволяло) – рассказывать о себе подробнее, говорить о социальном поведении, моральных ограничениях, о чувствах, питаемых к тем или иным предметам, – вернее, такое происходило лишь тогда, когда больной был тяжело болен и плохо владел собой.

На самом деле Лиорен так толком и не знал, как чувствуют себя его пациенты, ибо на привычный для любого врача вопрос «как вы себя чувствуете» здесь никто не давал ответа.

«Ргабвар» должен был прибыть через двое суток, и Лиорен решил отправить самых разговорчивых больных в Главный Госпиталь Сектора для обследования и лечения, и еще он решил проконсультироваться со старшим медицинским сотрудником «Ргабвара».

Доктор Приликла был цинрусскийцем, представителем единственной в Федерации цивилизации эмпатов – существ, улавливающих чужие эмоции.

Лиорен попросил, чтобы встреча состоялась на медицинской палубе «Ргабвара», а не в переполненном карантинном отсеке «Веспасиана» – по причинам как практического, так и личного характера. Уровень фонового эмоционального излучения пациентов на «Веспасиане», несомненно, был крайне высок и очень огорчил бы доктора Приликлу. Лиорен считал, что нет ничего дурного в том, чтобы сочувствовать коллеге. К тому же на корабле-неотложке будет удобнее поделиться с эмпатом своими сомнениями по поводу кромзагарцев и будет больше надежд, что эти сомнения не достигнут ушей подчиненных, – так рассуждал Лиорен. Он твердо полагал: руководителю, для того чтобы добиться уважения и повиновения подчиненных, следует во все времена демонстрировать уверенность.

Вероятно, тех же взглядов придерживался и эмпат, но скорее всего Приликла на расстоянии уловил эмоциональное излучение Лиорена, верно проанализировал его и согласился на то, чтобы встреча прошла наедине. Лиорен был благодарен, но не удивился. Это так естественно – стремиться свести к минимуму излучение своих неприятных эмоций, – тогда другие тебе ответят тем же.

Цинрусскиец разместился на уровне глаз Лиорена над одним из смотровых столов – крупное, но при этом невероятно хрупкое насекомое, кажущееся сравнительно небольшим только по сравнению с внушительными габаритами Лиорена. Из трубчатого, покрытого хитином тела торчало шесть ног толщиной с карандаш, еще четыре более тонкие передние конечности и четыре пары широких радужных, почти прозрачных крыльев. Приликла медленно поднимал и опускал крылья, что позволяло ему неподвижно парить над столом с помощью подсоединенных к его тельцу устройств, создающих невесомость. Только на Цинруссе, где атмосфера была необычайно плотна, а сила тяжести составляла всего лишь одну восьмую от стандартного показателя, у летающих насекомых мог развиться разум, появиться цивилизация, и они смогли освоить межзвездные перелеты. Лиорен не знал ни одной расы в Федерации, которая не считала бы цинрусскийцев самыми красивыми изо всех разумных существ.

Одно из узких отверстий в изящной, изогнутой яйцеподобной головке Приликлы издало последовательность мелодичных трелей и щелчков, которые в переводе прозвучали так:

– Благодарю тебя, друг Лиорен, за излучаемые тобой дружественные чувства и за радость, доставляемую мне первой встречей с тобой. Кроме того, я улавливаю излучение сильных эмоций, природа которых позволяет мне предположить, что цель нашей встречи носит скорее профессиональный и неотложный характер, нежели сугубо личный. Я эмпат, но не телепат, – негромко добавил Приликла. – Тебе придется рассказать мне о своих тревогах, друг Лиорен.

Лиорен вдруг почувствовал раздражение из-за того, что его собеседник так часто обращается к нему, употребляя слово «друг». В конце концов Лиорен был руководителем операции по спасению населения на Кромзаге, хирургом-капитаном Корпуса Мониторов, а Приликла – всего лишь гражданским Старшим врачом в Главном Госпитале Сектора. Раздражение Лиорена оказалось настолько сильным, что эмпат задрожал всем телом и парение его стало куда менее ровным. Тут Лиорен понял, что, сам того не желая, применил против Приликлы оружие, к действию которого эмпат беззащитен, – эмоции.

Даже патологически воинственный кромзагарец – и тот отказался бы нападать на такого слабого и беспомощного врага.

Раздражение Лиорена быстро сменилось стыдом. Необходимо забыть о гордости, о том, какой у него ранг и сколько профессиональных побед. Вместо этого нужно попытаться сделать то, что так легко ему удавалось прежде, – вести себя как легкоранимый подчиненный и держать свои эмоции в узде.

– Благодарю тебя, друг Лиорен, за тот уровень ментальной самодисциплины, который ты только что показал, – прощелкал Приликла, не дав Лиорену и рта раскрыть. Эмпат приземлился на поверхность смотрового стола – легкий как перышко – и продолжал:

– Однако я отмечаю сильное фоновое эмоциональное излучение, которое тебе гораздо труднее сдержать. Вероятно, эти чувства касаются кромзагарцев. Я тоже испытываю по поводу происходящего здесь очень сильные чувства – столь же сильные, как и ты, а общие чувства в отношении кого-либо или чего-либо приносят мне гораздо меньше огорчений. Так что, если ты ищешь у меня помощи, прошу тебя, говори без стеснения.

Лиорен снова ощутил раздражение из-за того, что ему позволяли говорить о кромзагарцах в то время, как он именно для этого сюда и явился, однако вспышка эмоций была кратковременна и тут же угасла. Начав говорить, хирург-капитан понял, что всего-навсего пересказывает свой последний отчет, копии которого были отправлены в Корпус Мониторов и лично Приликле, – тот самый отчет, который должен был быть доставлен на «Ргабваре» Торннастору. И все же для того, чтобы эмпат понял важность волнующих Лиорена вопросов, его следовало ознакомить с нынешним положением дел на планете.

Лиорен рассказывал об исследованиях, приносящих сведения, способные заинтересовать разве что промышленных археологов. Возраст многих из покинутых городов, горнодобывающих и промышленных комплексов на севере и юге насчитывал несколько веков, и выстроены эти города и комплексы были настолько конструктивно, что для их восстановления потребовались бы самые незначительные усилия. Минеральные ресурсы планеты неистощимы. Однако население Кромзага не предпринимало в этом отношении никаких усилий – даже минимальных, поскольку все жизненные силы были брошены на борьбу. Дело дошло до того, что многие из аборигенов перестали ухаживать за полями, культурные растения дичали, но даже их собирать у кромзагарцев не было сил. Население сосредоточилось в одной области – там, где можно было драться и за врачом далеко не ходить.

– Когда мы прекратили войну, – продолжал Лиорен, – вернее, когда наши бомбы с сонным газом приостановили сотни разрозненных групповых и одиночных драк, то численность живых особей на Кромзаге, по нашей оценке, составляла чуть меньше десяти тысяч. В это число входили взрослые, подростки и новорожденные. Однако в последнее время показатель смертности составляет примерно сто особей в день.

Приликла снова задрожал. Правда, Лиорен не понимал почему: то ли в ответ на излучаемые им эмоции, то ли в ответ на сообщение о росте смертности среди местного населения. Постаравшись придать голосу как можно больше спокойствия и сдержанности, Лиорен продолжал:

– И хотя мы обеспечивали кромзагарцев укрытиями, одеждой и синтетическим питанием, хотя мы стали даже собирать урожай с местных растений – аборигены порой слишком слабы, чтобы заниматься этим, – смертность сохраняется. Случаи смерти среди взрослых вызывает исключительно чума, к которой порой присоединяется инвалидность вследствие полученных ранений. Дети подвержены другим болезням, для лечения которых мы пока не нашли адекватных средств. Кромзагарцы принимают от нас питание и помощь, но по-настоящему благодарны за это только дети. Взрослые же не проявляют никакого интереса к тому, что мы пытаемся для них сделать. У меня такое ощущение, словно взрослые кромзагарцы относятся к нам как к нежелательное обузе, от которой, увы, не могут избавиться. Лично мне кажется, что их не интересует даже собственное выживание, они хотят, чтобы их оставили в покое и дали возможность совершить кровавое расовое самоубийство. Порой меня охватывает такое чувство, что я думаю: стоит ли мешать агрессивным и жестоким кромзагарцам. А что они сами думают обо всем происходящем, я понятия не имею.

– И ты хочешь, чтобы я, воспользовавшись моим эмпатическим даром, сказал тебе, что они чувствуют? – спросил Приликла.

– Да, – подтвердил Лиорен, и это было сказано так страстно, что цинрусскиец затрепетал. – Я очень надеялся на то, что вам, доктор, удастся выявить желания кромзагарцев, их инстинкты, их чувства в отношении самих себя и своего потомства. Я же пребываю в полнейшем неведении. Я не понимаю их мышления и мотивации. А мне бы хотелось иметь возможность сказать им что-то такое, чтобы они захотели жить и расхотели умирать. Чего они боятся, в чем они нуждаются, что могло бы заставить их захотеть выжить?

– Друг Лиорен, – невозмутимо ответствовал Приликла, – они боятся смерти, как любое сознательное существо, и они хотят выжить. Даже у самых тяжелых больных нет желания умирать, нет признаков расового самоуничтожения, и не следует...

– Прошу прощения, – вмешался Лиорен. – Мое предыдущее замечание относительно того, чтобы позволить кромзагарцам совершить расовое самоубийство...

– Это были слова, сказанные из-за беспомощности и отчаяния, друг Лиорен, – самым деликатнейшим образом прервал излияния тарланина Приликла. – Причем твое эмоциальное излучение в момент произнесения этих слов имело в корне противоположный характер. Так что извиняться не стоит. А я собирался сказать о том, – продолжал цинрусскийский эмпат, – что кромзагарцев не стоит осуждать за нежелание сотрудничать, за неблагодарность – нельзя до тех пор, пока мы не поймем, почему они такие неблагодарные. Эти чувства ярко выражены у всех взрослых пациентов, за которыми я наблюдал во время их перевозки в Главный Госпиталь Сектора. При опросах кромзагарцы, понимая, что мы пытаемся им помочь, не желают помогать нам и отказываются сообщать какие-либо клинические или личные сведения о себе. В тех случаях, когда опрос приобретал более настойчивый характер, больные возбуждались и пугались, и в это время у них наблюдалось выраженное, но кратковременное улучшение общего состояния.

– Я наблюдал такие же явления, – согласился Лиорен. – И предположил, что дело тут в смещении внимания с физического состояния на психическое. В основе подобных явлений лежит психологический механизм, способствующий порой излечить больного за счет его веры в успех лечения. Правда, я не счел эти наблюдения такими уж важными.

– Вероятно, ты прав, – вздохнул Приликла. – Однако Главный психолог О'Мара считает, что выраженное улучшение состояния больных вызвано стимулом страха в сочетании с фанатичным нежеланием общаться с нами, за исключением обмена несколькими словами, и что это указывает на наличие сильной и глубоко укоренившейся привычки – некой древней традиции, о которой каждый кромзагарец в отдельности может и не знать. Друг О'Мара сравнивает это гипотетическое табу с групповым психозом, которому подвержены гоглесканцы. Он говорит, что общение с кромзагарцами – это попытки проникнуть в весьма чувствительную область, покрытую, образно выражаясь, толстым слоем рубцовой мыслительной ткани. Доктор О'Мара советует всем действовать не торопясь и крайне осторожно.

Гоглесканский психоз... Обитатели планеты Гоглеск из-за него избегали физического контакта друг с другом на протяжении большей части зрелой жизни. На Кромзаге ничего подобного не наблюдалось.

Стараясь сдержать нетерпение, Лиорен заметил:

– Если мы в ближайшее время не найдем лечения от здешней чумы, то вашему Главному психологу очень скоро не хватит субъектов для осуществления медленного и осторожного наблюдения. Какие успехи достигнуты со времени вашего последнего посещения планеты?

– Друг Лиорен, – мягко прощелкал Приликла. – Успехи достигнуты, и весьма значительные. Однако я целиком и полностью разделяю твои чувства – время терять нельзя. Поэтому я предлагаю, чтобы патофизиолог Мерчисон лично рассказала тебе о проделанной работе, вместо того чтобы я занимался пересказом. У тебя, друг Лиорен, наверняка появятся вопросы, а у меня, из-за моей эгоистичной потребности окружать себя положительными эмоциями, имеется пагубная привычка искать в любой ситуации позитивный аспект.

Первоначальная причина, по которой Лиорен так хотел встретиться с эмпатом лично, теперь отпала, а отказаться от предложения Приликлы без того, чтобы ужасно не огорчить как себя, так и цинрусскийца, тарланин не мог. Лиорен почувствовал – и наверняка эмпат это чувство уловил, – что он утратил инициативу.

* * *

Патофизиолог Мерчисон представляла собой теплокровное кислорододышащее существо физиологического класса ДБДГ. Ее тело, гораздо менее массивное и рослое, нежели тело Лиорена, было бугристым, мягким, утяжеленным в верхней части – словом, таким, как тела большинства женщин-землянок. Мерчисон была главной ассистенткой Торннастора в то время, когда не была занята на межзвездной неотложке. Говорила она четко, ясно, уважительно, но не заискивающе. Правда, у Мерчисон была неприятная привычка отвечать на вопросы еще до того, как Лиорен успевал задавать их.

– Идентификация, выделение и нейтрализация патогенных микроорганизмов у существ разных видов, – говорила патофизиолог Мерчисон, – это то, чем изо дня в день занимается отделение патофизиологии под руководством Торннастора. Однако практически все свойства кромзагарского вируса – механизм переноса, заражения, инкубации и размножения – не поддаются общепринятым методам исследования. Только в последние дни, – уверяла патофизиолог, – было установлено, что вирус либо передается от родителей плоду в момент зачатия, либо только от матери при рождении ребенка.

То, как вирус действует на взрослых кромзагарцев, вам известно, – продолжала рассказывать Мерчисон. – В настоящее время резонно предположить, что все население поголовно инфицировано. На стадии, предшествующей летальному исходу, большую часть поверхности тела больных покрывают белесые высыпания, имеют место разрывы кожных покровов. Этому сопутствуют общая слабость и истощение организма, которые порой на некоторое время отступают под воздействием сильных эмоциональных потрясений, таких как страх или чувство опасности. Все эти симптомы у детей выражены менее ярко, что заставило предположить наличие у них иммунитета к вирусу. Однако это предположение не подтвердилось.

Кроме того, – добавила патофизиолог, – мы обнаружили, что и слабость, и истощение организма встречаются у совсем маленьких детей, однако определенные выводы делать сложно, ведь мы не располагаем точными сведениями о том, какую активность должен проявлять здоровый кромзагарский малыш. Невероятно, но мы не можем точно определить возраст этих детей. Кое-какие устные заявления и физиологические данные позволяют предположить, что большинство из них вовсе не такие уж маленькие, какими кажутся. В некоторых случаях возраст следует удваивать и даже утраивать, поскольку заболевание не просто ослабляет и истощает организм, но также задерживает физиологическое развитие и вызывает значительную отсрочку периода полового созревания. Вероятно, в какой-то степени физиологическими аспектами болезни может объясняться и ярко выраженное антисоциальное поведение взрослых кромзагарцев. Однако это – из области размышлений. Поскольку вы пока не нашли ни одного взрослого здорового аборигена...

– Сомневаюсь, что это возможно, – печально проговорил Лиорен, – но вы упомянули о словесных заверениях и физиологических данных. Кромзагарцы ведь наотрез отказываются сообщать о себе любые сведения. Как же была получена та информация, о которой вы упомянули?

– Большая часть тех больных, которых вы передали нам для обследования, оказалась детьми и подростками, то есть особями, не достигшими физической зрелости, – пояснила Мерчисон. – Взрослые больные упорно отказываются сотрудничать с нами, но О'Маре удалось завести разговор с несколькими детьми. Эти оказались не настолько упрямыми. Все это заставляет серьезно задуматься о кромзагарской цивилизации, ведь она действительно весьма загадочна, и...

– Патофизиолог Мерчисон, – перебил землянку Лиорен. – Меня интересует не цивилизация, а клиническая картина заболевания, которым страдают кромзагарцы, поэтому прошу вас, давайте не будем отвлекаться. Причина того, почему я просил «Ргабвар» перевезти в госпиталь и детей, и взрослых, состояла в том, что многие из этих детей остались без родителей и за ними некому было ухаживать. Помимо того, что эти дети страдали от недоедания или загрязнения атмосферы, у них отмечались симптомы респираторных расстройств, повышение температуры, либо чумной вирус поражал у них периферическую, сосудистую или нервную системы. Как я понял, исследования Торннастором в области местной чумы особых успехов не дали, а что вы можете сказать об обследовании детей, чье клиническое состояние, на мой взгляд, не так тяжело, как у взрослых, и, по всей вероятности, свойственно именно особям младшего возраста?

– Хирург-капитан Лиорен, – отчеканила Мерчисон, впервые назвав и звание, и имя тарланина, – я не говорила о том, что наши исследования безуспешны.

Все больные дети обследованы, и получено много разнообразной информации, – продолжала землянка уже более спокойно. – У одного ребенка, страдавшего острым респираторным заболеванием, отмечена незначительная, однако позитивная реакция на лечение. Но основные наши усилия направлены на поиски специфического средства для лечения эпидемии чумы среди взрослых. Было установлено, что в том случае, если бы удалось ликвидировать возникающие на фоне чумы истощение и слабость, если бы удалось нивелировать задержку роста, то все болезни, поражающие юных кромзагарцев, отступили бы за счет природных механизмов самозащиты и перестали бы носить угрожающий жизни характер.

«Ну, если такие сведения имеются, – подумал Лиорен, – значит, действительно есть прогресс».

– Начатые исследования, – с шумом выдохнула Мерчисон, – пока не завершены. Вначале препараты вводились в микроскопических количествах и в течение пятидесяти стандартных часов осуществлялось наблюдение за состоянием больных, после чего дозировку повышали. Так продолжалось вплоть до девятого дня. На девятый день сразу же после инъекции оба пациента потеряли сознание. – На миг Мерчисон умолкла, глянула на Приликлу и, видимо, получив от того какой-то не замеченный Лиореном знак, продолжала:

– Затем оба больных были изолированы от остальных и друг от друга. Это было проделано с тем, чтобы свести до минимума одновидовые накладки на их эмоциональное излучение. Доктор Приликла заключил, что уровень потери сознания крайне глубок, однако само бессознательное состояние больных не таково, чтобы говорить о возможности скорого летального исхода. Мы решили, что потерю сознания можно будет купировать, поскольку состояние больных больше напоминало сон, наступивший после длительной физической нагрузки. В связи с этим было произведено внутривенное вливание больным питательного раствора. Через несколько дней после этой процедуры у обоих больных отмечалось незначительное улучшение, признаки регенерации тканей, однако они продолжали оставаться без сознания, и положение становилось критическим.

– Но ведь это же значит!.. – начал было Лиорен, но тут же замолчал: Мерчисон подняла руку – эта женщина вела себя так, словно она была тут старшей по званию, а не тарланин. В другое время у Лиорена зачесались бы конечности оторвать землянке голову за столь грубое нарушение субординации, но сейчас его больше волновало другое.

– Это значит, хирург-капитан, – Мерчисон сделала многозначительную паузу, – действовать нам надо крайне осторожно, и если первые двое больных, проходящих экспериментальный курс лечения, не умрут, а вернутся в сознание, мы самым старательным образом будем следить за их клиническим и психологическим состоянием, прежде чем расширим рамки экспериментальной терапии. Диагност Торннастор и все сотрудники его отделения считают, а доктор Приликла просто уверен, что мы близки к тому, чтобы найти нужный препарат. Но до тех пор, пока мы его не нашли, мы должны будем наблюдать за больными некоторое время, пока не...

– Некоторое время? Как долго? – резко и требовательно вопросил Лиорен.

Хрупкое тельце Приликлы задрожало так, словно по медицинской палубе проносились порывы ураганного ветра, но Лиорен больше не мог сдерживать бурю своих эмоций – нетерпение, волнение, тревога разбушевались в его душе, вырвались и обрушились на тонкие крылышки эмпата. Лиорен решил, что позже извинится перед Приликлой, но теперь... теперь он мог думать лишь об одном: о том, что на зачумленной планете Кромзаг с каждым часом становится все меньше и меньше обитателей и что шансы уцелеть с каждым днем все меньше. Стараясь все же сдерживаться, он, насколько мог спокойно, спросил:

– Сколько мне ждать?

– Не знаю, сэр, – отвечала патофизиолог. – Мне известно лишь, что кораблю «Тенельфи» велено постоянно находиться в состоянии готовности к срочному вылету до того момента, как нужный препарат будет апробирован и разрешен для широкого применения. Как только это произойдет, вам тут же будет доставлена первая промышленная партия лекарства.

Глава 4

«Ргабвар» отбыл и увез довольно много больных, большую часть которых составляли совсем юные кромзагарцы. В изоляторе на «Веспасиане» лежало довольно много пациентов. Кроме того, больными были полны и полевые лазареты, ежедневно посещаемые Лиореном, и многие больные пребывали куда в худшем состоянии, чем те, кого увез «Ргабвар». Однако выживание любого вида – это будущее его потомства, и попасть в отделение к такому светилу, как Торннастор, уже было счастьем.

Лиорен не обращал внимания на вежливые, но все более саркастичные напоминания полковника Скемптона – главного администратора госпиталя – о том, что госпиталь не в состоянии вместить все население планеты Кромзаг и даже его часть и что для проведения клинического исследования набрано уже более чем достаточно пациентов. Содержание незакодированных посланий Скемптона было известно и экипажу «Ргабвара». Медики понимали, что палат действительно не хватает, однако Приликла не стал возражать против отправки еще двадцати кромзагарцев.

Лиорен думал о том, что Приликла – самое сговорчивое существо во всей изведанной Галактике, чего нельзя было сказать о кромзагарцах. Они были его пациентами, но им не суждено было стать его друзьями – и, вероятно, такое стало бы возможно только в том случае, если бы многочисленные божества Галактической Федерации (в существовании которых Лиорен сильно сомневался) сумели бы провести радикальную реконструкцию личности кромзагарцев.

Лиорен забегал к себе, только чтобы поесть да поспать. Все остальное время он проводил рядом с жутко нелюбезными больными или пытался морально поддержать около двухсот медиков и пищевиков, разбросанных по всему континенту и старающихся (увы, иногда безуспешно) спасти жизнь упрямым аборигенам. Лиорен все надеялся на то, что местные жители одумаются, захотят в конце концов поговорить с ним, сообщат сведения, которые дадут ему возможность им помочь. Он надеялся, что в непроницаемой стене необщительности, замкнутости появится хотя бы крошечная трещинка... но все было тщетно. Кромзагарцы – и дети, и взрослые – продолжали умирать с удручающей частотой. Увы, ни на планете, ни даже в Главном Госпитале Сектора не было возможности всем больным поголовно вводить питание внутривенно. Время от времени, несмотря на строжайший надзор как на поверхности, так и с орбиты, кромзагарцы ухитрялись-таки погибать от рук друг друга.

Так оно и случилось как-то раз, когда Лиорен пролетал на флайере над одним из лесных поселений, которое давным-давно объявили заброшенным – видимо, такое заключение было сделано из-за того, что местные обитатели просто-напросто попрятались на деревьях. Лиорен заметил, что шестеро кромзагарцев ведут бой на лужайке, в пространстве между двумя хижинами. К тому времени, когда флайер, способный вместить четверых нидиан, не будь у тарланина таких длинных ног, сделав круг, приземлился неподалеку от поля боя, четверо кромзагарцев уже валялись на земле бездыханные.

Невзирая на множественные укусы и глубокие царапины от ногтевых ранений, Лиорену удалось установить, что трое погибших были мужского пола. Четвертой была женщина, жить которой оставалось считанные секунды. Драхт-Юр вдруг указал на два кровавых следа, тянувшихся по примятой траве к распахнутой двери одной из хижин.

Шаги у Лиорена были шире – около двери он оказался раньше нидианина и первым увидел два корчащихся окровавленных тела, сцепившихся на полу в последнем смертельном поединке. Лиорен с трудом сдержал презрение к подобному звериному поведению существ вроде бы разумных. Шагнув к дерущимся, Лиорен просунул между ними свои срединные конечности и попытался разнять. Вот тут-то он и был смущен донельзя: оказалось, что это не двое дерущихся насмерть мужчин, а мужчина и женщина, предающиеся акту совокупления.

Тарланин отпустил их и попятился, но они вдруг забыли друг о друге и яростно накинулись на него, а тут как раз подоспел Драхт-Юр и на полном ходу врезался Лиорену под колени. Из-за этого двустороннего нападения Лиорен шлепнулся на спину, двое кромзагарцев оказались сверху, а нидианин – где-то под ним. Несколько мгновений Лиорену пришлось заниматься спасением собственной жизни.

После того, как в первые же дни выяснилось, что аборигены слабы и измождены болезнью, было решено отказаться от ношения тяжелых защитных костюмов, и все сотрудники Корпуса Мониторов сменили их на обычную бортовую одежду – более легкую и удобную, но защищавшую только от солнца, дождя и укусов насекомых.

Лиорен ощутил прикосновение чужих рук, ног, коленей и зубов – и чуть не задохнулся от возмущения. На его родной планете Тарла выяснение отношений никогда не осуществлялось в столь варварской манере. И хотя по числу конечностей Лиорен не уступал двоим кромзагарцам, вместе взятым, выбраться из этой кучи-малы он никак не мог. Кромзагарцы вели себя отнюдь не как ослабленные и измученные чумой существа. Они наносили Лиорену серьезные телесные повреждения и причиняли такую боль, о существовании которой тарланин прежде и не догадывался.

Отразив ряд сильных ударов и отчаянно пытаясь помешать кромзагарцам вырвать с корнем свои стебельчатые глаза, Лиорен сообразил, что Драхт-Юр пробует выползти из-под него и уползти к двери. То, что агрессоры этого не заметили, тарланина порадовало: нидианин не отличался физической силой и ловкостью, необходимыми для рукопашной схватки. Чуть погодя Лиорен краем глаза увидел на голове нидианина прозрачный шлем, услышал долгожданный хлопок – это открылся баллон с усыпляющим газом – и почувствовал, как вдруг обмякли тела терзавших его кромзагарцев. Вскоре они медленно сползли на пол.

Все то непродолжительное время, пока покрытые белесыми чумными бляшками аборигены входили с Лиореном в чересчур тесный контакт, он думал о том, какое счастье, что местные патогенные микроорганизмы не способны инфицировать его – представителя иной расы.

А вот усыпляющий газ, подобранный для работы на Кромзаге, неплохо, пусть и не так быстро, воздействовал и на других теплокровных кислорододышащих. Лиорен не мог двигаться – он только слышал, как рычит и лает Драхт-Юр, перевязывая ему самую опасную рану. Наверное, нидианин пытался сказать своему начальнику о том, что хотел отправить пилота флайера за медицинской помощью, но что его транслятор напрочь отказывается работать – видимо, сломался во время потасовки. Не сказать, чтобы Лиорена все это так уж безумно огорчало – да, он получил множество ранений, но жесткий пол уже казался ему самой мягкой пуховой периной... Однако сознание тарланина работало четко и ясно и не желало поддаваться сну.

Вмешательство в половой акт кромзагарцев явилось серьезной ошибкой, однако ничего удивительного в такой ошибке не было: с тех самых пор, как спасательная экспедиция высадилась на Кромзаге, никто из ее участников ничего похожего на спаривание у аборигенов не наблюдал, и был сделан вывод, что Кромзагарцы слишком слабы и измучены войной и болезнью для того, чтобы проявлять хоть какую-то сексуальную активность. Поэтому реакция кромзагарцев, сила и ярость отпора изумили и напугали Лиорена.

Сезон спаривания на Тарле был очень недолгим, и подобная активность, в особенности у взрослых тарлан, много лет проживших в браке, становилась причиной для торжества и публичной демонстрации и уж никак не для того, чтобы скрывать свои отношения, – хотя Лиорен знал о том, что представители многих рас в Галактической Федерации – рас во всем остальном высокоразвитых – рассматривали акт соития как нечто сугубо личное.

На самом деле никакого опыта у Лиорена в этих вопросах не было вообще – ведь он посвятил себя целительству и просто не мог предаваться никаким радостям, способным отрицательно повлиять на его врачебную объективность. Будь он рядовым тарланином – ремесленником или представителем любой другой профессии, не требующей безбрачия, и вмешайся кто-нибудь так, как он сейчас, в его любовный акт, Лиорен бы высказал словесное неудовольствие, но такую агрессию – нет, никогда!

Ужасно огорченный случившимся, Лиорен упорно ломал голову над причиной такой реакции аборигенов. Она представлялась ему совершенно неразумной даже для совершенно нецивилизованных существ. А вдруг кромзагарцы, будучи тяжело больны и изранены во время недавней схватки, заползли в дом ради того, чтобы подарить друг дружке последнюю, предсмертную радость? Лиорен точно знал, что совокупляться кромзагарцы могли только по обоюдному согласию – уж слишком сложен был сам механизм соития, чтобы любой из партнеров мог совершить насилие над другим.

Не исключал Лиорен и такого варианта, что совокупление явилось итогом драки, что женщина, так сказать, досталась победителю. У подобного поведения имелась масса исторических прецедентов – правда, на счастье, не в тарланской истории. Однако этот вариант не подходил: в драке участвовали особи обоих полов.

Лиорен решил, что обязан подготовить подробный отчет о случившемся для специалистов-этнографов, которым когда-нибудь придется вынести свое заключение по кромзагарской проблеме, – если, конечно, хоть кто-то из местных жителей останется в живых к тому времени, когда планете будет предложено вступить в Федерацию.

Вдруг все четыре глаза Лиорена, один из которых следил за хлопочущим около кромзагарцев Драхт-Юром, перестали видеть. Комната погрузилась во мрак. Лиорен успел ощутить легкое раздражение и провалился в сон.

* * *

Драхт-Юр поместил Лиорена в изолятор на «Веспасиане» и настаивал, чтобы его руководитель пробыл там до полного заживления ран. Он не уставал напоминать Лиорену о том, что если до сих пор он, Драхт-Юр, ходил в подчиненных, то теперь он – врач, а Лиорен, соответственно, пациент, – причем напоминал назойливо и ворчливо, вполне в духе нидиан – косматых ехидных коротышек.

Однако Лиорен, невзирая на все увещевания Драхт-Юра о важности покоя и постельного режима, время от времени все же вел себя как начальник и распорядился-таки, чтобы рядом с его кроватью разместили коммуникационную систему.

Время плелось словно беременный струмлер вверх по склону горы, а медицинская ситуация на Кромзаге ухудшалась день ото дня. Смертность выросла до ста пятидесяти случаев в день, а «Тенельфи» все не прилетал. Лиорен послал короткое радиосообщение в Главный Госпиталь Сектора. Это сообщение было записано заранее и повторено несколько раз, дабы его легче было воспроизвести после долгого пути по космическим дебрям. Лиорен спрашивал, есть ли какие новости. Он не удивился, не получив ответа, – он понимал, что затраты энергии на долгий рассказ о новостях были бы колоссальны. Собственно, своим сообщением Лиорен только хотел напомнить, что медицинский и обслуживающий персонал на Кромзаге близок к отчаянию, что нарастает недовольство, что ситуация напоминает массовый психоз, – но ведь в госпитале об этом и так прекрасно знали. Пять дней спустя пришло сообщение, что «Тенельфи» отправился в путь и прибудет на Кромзаг через тридцать пять часов. Корабль вез лекарство – препарат, прошедший предварительное тестирование, однако не апробированный в отношении отдаленных побочных эффектов. Это лекарственное средство устраняло самые тяжелые симптомы чумы. Кроме того, в сообщении говорилось, что к крупной партии медикаментов приложена документация: подробное описание патофизиологического исследования и указания по применению. Новость очень обрадовала Лиорена, но он быстро обуздал свои эмоции и принялся строить планы, как побыстрее разослать лекарства по планете. Драхт-Юр несколько смягчил свои предписания – и позволил Лиорену переместиться из палаты в центр связи «Веспасиана», правда, наотрез запретил тарланину не только летать на не приспособленном к тарланской физиологии флайере, но и вообще спускаться на поверхность планеты. Однако всеобщая радость продлилась только до прибытия «Тенельфи».

Исследовательский корабль доставил огромную партию лекарств. Для лечения местной чумы требовалась всего лишь одна инъекция препарата, однако Лиорену предписывалось воздержаться от повсеместного лечения эпидемии до тех пор, пока не будет проведено дополнительное исследование в полевых условиях.

Судя по данным, приведенным Главным патофизиологом Торннастором, физиологические параметры после введения минимальных доз препарата были весьма благоприятны, однако существовала опасность серьезных побочных эффектов. Наблюдались отдельные случаи помрачения сознания. Правда, все эти эпизоды носили кратковременный характер и могли не иметь тяжелых последствий, но все же требовалось дальнейшее исследование. После однократной инъекции препарата наступало не слишком значительное, но непрерывное улучшение симптоматики и жизненных показателей. В последующие дни наблюдалась регенерация тканей и органов по всему телу. Будучи в сознании, больные просили и поглощали пищу в таких объемах, которые весьма и весьма превосходили размеры их желудка и мало соответствовали плачевному общему состоянию. Отмечалось неуклонное нарастание массы тела.

Подобным же образом реагировали на лечение и дети. У них также чередовались периоды потери сознания с полубессознательным состоянием, вот только дети требовали питания в еще больших объемах. Ежедневные измерения доказывали, что кромзагарские дети быстро растут и набирают вес.

Был сделан вывод о том, что, вероятно, на фоне улучшения общего состояния у детей, чей рост претерпел задержку из-за чумы, происходило возвращение к норме, и они набирали вес и рост, соответствующий возрасту. Что касается периодов потери сознания, то их сочли необходимыми для компенсаторного отдыха столь бурно регенерирующего организма и не представляющими особого клинического значения. Препарат давали в очень малой дозировке, однако минимальное увеличение этой дозировки сразу вызвало резкое нарастание вышеописанных эффектов у одного из больных. Невзирая на великолепную физиологическую эффективность лечения, эпизоды потери сознания все же вызывали определенную тревогу, и высказывалось опасение о возможности поражения мозговых структур в будущем.

Торннастор просил прощения, что посылает препарат, апробированный не до конца. Он оправдывался тем, что гипопространственные сигналы, получаемые от Лиорена, заставили всех поторопиться. С тем, чтобы выиграть время, препарат отправили поскорее и окончательную апробацию рекомендовали провести прямо на месте. Торннастор же, в свою очередь, намеревался продолжить апробацию нового лекарства в стенах госпиталя.

– Мне предписано апробировать препарат на группе, насчитывающей не более пятидесяти кромзагарцев, – пояснил Лиорен после того, как пересказал инструкции Торннастора младшему медицинскому персоналу. – В группу рекомендовано включить больных самого разного возраста, с разной степенью заболевания и вводить препарат с небольшими различиями в дозировке. Особенное внимание нам советуют уделять умственному состоянию больных, пребывающих в полубессознательном состоянии. Мы должны надеяться, что по возвращении домой и помещении в привычную среду их сознание придет в норму. Период первоначальной апробации займет десять дней, после чего...

– За десять дней мы потеряем четверть оставшегося населения, – не выдержал Драхт-Юр, голос которого даже через транслятор звучал сердитым хрипловатым лаем. – И так уже в живых осталось две трети по сравнению с тем, что было, когда «Тенельфи» разыскал эту проклятую Круттом планетку. Они тут дохнут, как... как...

– Вы угадали мою мысль. – Лиорен не стал выговаривать Драхт-Юру за дурные манеры, но для себя решил, что надо будет уточнить, кто такой Крутта. – Однако не из-за нашего единомыслия я намерен нарушить предписания Торннастора. И, прошу заметить, это мое решение. Безусловно, я готов выслушать ваши профессиональные советы и прислушаться к ним, если они окажутся ценными, однако и руководство, и ответственность за все последствия я беру на себя, и только на себя. Вот такой у меня план.

Никому даже в голову не пришло критиковать план Лиорена – настолько тщательно он все продумал, не пренебрегая никакими мелочами, и вот что удивительно: подчиненные давали Лиорену советы, однако эти советы носили личный, а не профессиональный характер.

Большей частью советы заключались в том, чтобы послушаться Торннастора, но расширить рамки экспериментальной группы до нескольких сотен, может быть, даже до тысячи больных вместо пятидесяти. Сотрудники наперебой говорили о том, что экспериментальный курс ничего особенного не даст, кроме надежд на лучшее будущее. Лиорен чувствовал большое искушение последовать советам подчиненных – хотя бы только из уважения к тому, чьи рекомендации он получил вместе с лекарством, – ведь Торннастора считали лучшим патофизиологом в Галактической Федерации. Это заботило Лиорена намного больше, нежели соображения карьеры. Однако тарланскому медику все же казалось, что Торннастор не до конца понимает всю срочность ситуации на Кромзаге. Заведующий Отделением Патофизиологии Главного Госпиталя Сектора был большим педантом, он всегда требовал от своих сотрудников совершенства в работе и ни за что бы не позволил, чтобы стены его отделения покинул несовершенный продукт. Вероятно, то, что он позволил Лиорену поучаствовать во втором этапе эксперимента, было единственным компромиссом, на который пошел Торннастор. Лиорен прощал ему даже некоторое отсутствие гибкости мышления – ведь этот громадный, неповоротливый тралтан был битком набит всевозможной информацией, и вдобавок говорили, что его мозг непрерывно поглощал мнемограммы медиков всевозможных биологических видов.

А смертность на Кромзаге уже добиралась до двухсот случаев в день. Лечить всего пятьдесят больных представлялось совершенно ненужной предосторожностью в то время, как практически всему населению можно было дать шанс выжить. Смотреть же, как кромзагарцы мучительно умирают, и заниматься в это время испытаниями препарата Лиорен не мог – такой путь представлялся ему трусливым и в корне несправедливым.

В столь отчаянной ситуации он был готов простить ту недоработку курса лечения, которую не прощал себе Торннастор. Лиорен полагал, что психологическое воздействие препарата почти наверняка было преходяще, а если нет – что ж, последствиями можно было заняться позднее и излечить их. Но даже если бы случилось худшее, если бы психика кромзагарцев пострадала необратимо, вряд ли бы эти изменения передались их потомству: О'Мара утверждал, что все психические явления на фоне терапии не носят органического характера.

Главный психолог утверждал, что дитя, рожденное от излеченных от чумы родителей, будет психически здорово, невзирая на какие-либо отклонения в психике взрослых.

«Психически здорово, – с тоской думал Лиорен, – насколько это вообще возможно для любого представителя этой кровожадной расы».

Своим подчиненным Лиорен сказал, что при проведении лечения ото всех потребуются профессионализм и быстрота, что не стоит тратить время ни на какие исследования, когда речь идет о спасении жизни всей планеты. Примерно через час после окончания собрания спасательная экспедиция приступила к осуществлению плана Лиорена. Каждый из членов Корпуса Мониторов, кто только мог передвигаться, занялся доставкой медикаментов – кто-то отправился пешком в близлежащие поселения, кто-то полетел в отдаленные на флайерах. На «Веспасиане» в итоге остались только вахтенные, радисты и техники, следившие за безотказностью систем корабля. Лиорен, которому полученные раны все еще мешали свободно передвигаться на большие расстояния, делил свое время между коммуникационным центром корабля и лазаретом, где выполнял роль дежурного врача, будучи единственным медиком на борту.

Лекарство больным вводили в разной дозировке, в зависимости от возраста, веса тела и клинического состояния. Детям дозу утраивали по сравнению с той, которую рекомендовал Торннастор для эксперимента, а тем, кто был при смерти, увеличивали еще больше. Следовало в первую очередь заниматься лечением самых тяжелых больных, однако даже в небольших группах населения отмечались такие различия в степени развития болезни, что представлялось целесообразным вводить любому кромзагарцу лекарство сразу же, как только он попадался медику на глаза.

Очень скоро выработался четкий ритм, но программа осуществлялась настолько стремительно, что заскучать никто не успевал. Несколько слов утешения и пояснения, укол, после которого неподалеку от больного оставляли запас продовольствия и воды, – и все. Больные, как правило, были настолько слабы, что могли разве что выразить словесный протест, но в это время медик уже был на пути к новому пациенту.

К концу третьих суток инъекции получило все население Кромзага, и начался второй этап операции: больных посещали – по возможности, ежедневно приносили новый запас еды и воды и регистрировали любые изменения в клиническом состоянии. Медики и обслуживающий персонал трудились днем и ночью. Порой им приходилось питаться той самой безвкусной, невыразительной синтетической едой, которую они приносили кромзагарцам, порой они не смыкали глаз по несколько суток кряду. Члены спасательной экспедиции выбивались из сил. Из-за этого была совершена одна вынужденная посадка флайера, было зарегистрировано два дорожно-транспортных происшествия, которые, к счастью, обошлись без жертв, но не без травм, так что в лазарете на «Веспасиане» появились новые пациенты, чумой не страдающие.

На четвертые сутки в судовом лазарете скончался один из взрослых кромзагарцев, однако смертность на планете успела упасть до ста пятнадцати случаев в день. На пятый день умерли всего семь аборигенов, после чего на шестой день вообще не было зарегистрировано ни одного смертельного исхода.

Невзирая на численность больных в лазарете и невзирая на то, что здесь ухаживать за ними и кормить их было намного легче, положение дел на «Веспасиане» отражало общее положение дел на Кромзаге.

Как и прогнозировал Торннастор, внешние проявления болезни быстро отступали, взрослые больные просили все больше и больше пищи и, несмотря на то, что пища была синтетическая, поглощали ее с отменным аппетитом. Лиорену очень хотелось узнать, как больные себя при этом чувствуют, однако они по-прежнему отказывались сотрудничать и даже не позволяли прикасаться к себе. И все подчиненные Лиорена, и команда «Веспасиана», за редким исключением, работали на континенте, поэтому он счел за лучшее не форсировать этот вопрос – в особенности потому, что больные день ото дня набирались сил. Несмотря на различия в массе тела, дети ели больше, чем взрослые, и росли не по дням, а по часам, что совпадало с наблюдениями Торннастора.

Очевидно, местная чума для того, чтобы вызвать такую задержку роста, должна была поразить всю эндокринную систему организма. Теперь же, когда процесс пошел вспять, когда юные кромзагарцы начали не только расти, но и созревать, у них появились изменения отнюдь не клинического характера. Юные пациенты, чей страх быстро исчезал и сменялся любопытством, привыкли к странному внешнему виду Лиорена – незнакомой конфигурации тела, множеству конечностей, и стали общительны, как все дети.

А потом Лиорен заметил, что дети опять замкнулись – по-видимому, из-за того, что теперь с ними больше стали разговаривать взрослые кромзагарцы. И разговаривали они с детьми только тогда, когда Лиорена в палате не было.

К этому времени травмированные сотрудники Корпуса Мониторов поправились и вернулись в свои каюты до полного выздоровления. О чем разговаривали кромзагарцы между собой, Лиорен не знал. Узнал он об этом на девятые сутки. Лиорен, как обычно, принес больным еду, произнес несколько ободрительных слов, на которые ему, как обычно, никто не ответил, а перед уходом незаметно переключил один из динамиков так, что смог слышать разговоры больных из своей каюты.

Как любой подслушивающий, Лиорен ожидал, что сейчас же услышит какие-нибудь гадости в свой адрес, а также по поводу всех «дурных снов с неба» – именно так буквально переводились слова, которыми кромзагарцы называли пришельцев. Но он напрочь ошибся. Кромзагарцы тараторили, щебетали и пели хором – так, что отдельные голоса слышны не были. И лишь когда один взрослый кромзагарец обратился не то к одному ребенку, не то к нескольким сразу, только тогда Лиорен понял, о чем идет речь.

Оказалось, что в палате была затеяна церемония инициации – подготовка, наставления и рассказ о половой жизни для юношей, достигших зрелости.

Лиорен поспешно прервал связь: ритуал посвящения в мужчины во многих цивилизациях являлся областью весьма тонкой, деликатной, и Лиорен считал себя не вправе вмешиваться в оный процесс. И если бы он продолжил подслушивание из чистого любопытства, он перестал бы себя уважать.

Утешало Лиорена только то, что за исключением двух маленьких девочек – совсем крошек – все остальные больные в изоляторе были мужского пола.

В последующие дни случаев смерти зарегистрировано не было, зато начала сдавать воздушная и наземная техника, безостановочно трудившаяся восемь суток подряд. Конвейер по производству синтетического питания на «Веспасиане» работал с максимально возможной перегрузкой, а это позволялось делать не более чем в течение нескольких часов. Сотрудники тоже изнемогали. Признаки стресса и страшной слабости были налицо. И медики, и техники уже почти не разговаривали друг с другом и засыпали на ходу. Все понимали, что операция удалась, что теперь никто из кромзагарцев не умрет, – вот только это и служило для изможденных спасателей движущей силой, топливом и смазкой.

Не сказать, чтобы спасатели сильно огорчались, но все же повальная неблагодарность кромзагарцев несколько раздражала: аборигены реагировали на все, что для них делалось, единственным способом – дисциплинированно уничтожали запасы синтетической еды. Ни к каким советам медиков они не прислушивались. Правда, особой агрессивности кромзагарцы не проявляли и вели себя враждебно только в тех случаях, когда медицинский работник пытался дотронуться до них или взять кровь на анализ.

Лиорен уже не впервые задумывался о том, какая все же неблагодарная и неприятная раса живет на этой планете. Однако его область – физиология, а не психология, а физиологическая проблема, похоже, была решена. Главный Госпиталь Сектора хранил молчание.

Лиорен представлял, как медленно и скрупулезно продолжает работу Торннастор, у которого относительно немного больных, как в его отделении постепенно приближаются к тому этапу лечения, который Лиорен уже осуществил в масштабах целой планеты. Но вины в том тралтана-патофизиолога не было – ведь именно он нашел лекарство от кромзагарской чумы. Хотя, если бы Лиорен не проигнорировал рекомендации, рискуя вызвать неудовольствие начальства, сейчас многие сотни кромзагарцев уже были бы мертвы. Он без ложной скромности считал найденное им решение проблемы просто-таки элегантным.

Лиорен так рассчитал дозировку препарата, варьируя ее в зависимости от возраста, массы тела и клинических показателей, что и дети, и взрослые выздоравливали одинаково хорошо. Лиорен понимал, что нарушил субординацию, но надеялся, что успехи искупят его вину.

На следующий день рано утром Лиорен отправил короткое сообщение на базу Корпуса Мониторов на Орлигии и копию этого сообщения – в Главный Госпиталь Сектора. Лиорен просил прислать еще несколько установок для производства синтетического питания, несколько наборов запасных частей для флайеров и вездеходов. Он не забыл указать, что за последние дни случаев смерти на Кромзаге не наблюдалось. На борту «Тенельфи» в госпиталь отправился медик с полным отчетом о проделанной работе. Лиорен полагал, что просьба выслать синтезаторы питания вкупе с данными о ликвидации смертности должна показать Торннастору, чего добился Лиорен, а посланный тарланином медик должен был добавить к отчету подробности.

Драхт-Юр трудился просто замечательно, и Лиорен полагал, что за свой труд нидианин вполне заслужил такую награду, как приказ вернуться к выполнению своих обязанностей на борту «Тенельфи». Кроме того, хирург-лейтенант тем самым исчезал со сцены, а это давало возможность Лиорену, чьи раны уже поджили, нарушить наложенный строгим нидианином карантин.

Вечером, прежде чем уйти спать, Лиорен, как обычно, выставил около изолятора охранника – хотя эту меру предосторожности он считал излишней, поскольку до сих пор никто из кромзагарцев не проявлял интереса к тому, что находится за пределами палаты. На охране настоял капитан Вильямсон – на тот случай, если из лазарета выберется какой-нибудь любознательный кромзагарский ребенок и отправится обследовать корабль. «Мало ли что – вдруг поранится!» На завтра Лиорен запланировал облет дальних лазаретов – он хотел впервые после начала спасательной операции оценить достигнутые успехи собственными глазами.

«Я увижу, – говорил себе Лиорен, в душе которого смешались радость, гордость и самодовольство, – последний этап излечения эпидемии чумы на Кромзаге».

Наутро, прежде чем вылететь на флайере, Лиорен отправился навестить больных в изоляторе. Там он увидел стены, забрызганные кровью. Все взрослые пациенты были мертвы. Охранник, после того как его основательно вырвало, сообщил, что слышал из-за двери негромкие голоса и пение, но потом все стихло – вот он и подумал, что пациенты заснули. Однако, судя по состоянию трупов, пациенты вовсе не спали, а молча дрались. В результате в живых остались только две маленькие девочки.

Лиорен все еще пытался справиться с потрясением, пытался заставить себя поверить в то, что не спит, что все это не ужасный сон, как вдруг у него за спиной ожил громкоговоритель. Лиорену предписывалось срочно явиться в центр связи корабля, а также сообщалось, что массовое самоубийство произошло не только в изоляторе «Веспасиана», а по всему Кромзагу.

Очень скоро выяснилось, что хирург-капитан Лиорен не вылечил, а убил все население планеты.

Глава 5

Когда Лиорен закончил говорить, в зале суда стало тихо-тихо. Несмотря на то, что все присутствующие в подробностях знали о кромзагарской катастрофе и о том, какую ответственность за случившееся нес Лиорен, даже повторного рассказа обо всем этом хватило для того, чтобы в ужасе умолкло любое цивилизованное существо.

– Вина за случившееся целиком и полностью лежит на мне, – подытожил Лиорен. – А для того, чтобы никто не испытывал в этом ни малейших сомнений, я бы попросил дать показания Главного патофизиолога Торннастора.

Тралтан, медленно передвигая шесть слоновых ног, добрался до места, откуда было положено выступать свидетелю, и, обратив по глазу к председателю суда, Лиорену, О'Маре и к своим запискам, заговорил. Через несколько минут командор флота Дермод поднял руку и прервал Торннастора.

– Свидетель не обязан, – сердито проговорил председатель суда, – приводить в своих показаниях такое количество клинических деталей. Без сомнения, они представляют большой интерес для медиков, коллег свидетеля, но эти детали совершенно непонятны суду. Прошу вас, выражайтесь проще, диагност Торннастор, и переходите к объяснению того, почему кромзагарцы повели себя подобным образом.

Торннастор постучал по полу двумя средними конечностями, выражая тем самым недовольство – правда, точное значение этого жеста мог понять только другой тралтан, – и буркнул:

– Хорошо, сэр...

Торннастор объяснил, что в госпитале сигнал с «Веспасиана» получили вовремя для того, чтобы успеть предотвратить катастрофу, подобную той, которая случилась на Кромзаге. Кроме того, лечение в госпитале осуществлялось медленно, поэтапно. Всех кромзагарцев распределили по отдельным палатам. Отделение Психологии удвоило свои попытки преодолеть нежелание больных сотрудничать. Кромзагарцев старались уговорить ответить на вопросы.

И только тогда, когда больные стали хоть немного рассказывать о себе, было принято решение поведать им о том, что стряслось на их родной планете, – да и решение это было принято неохотно, после долгих дебатов о том, как таковое сообщение скажется на психике кромзагарцев. Пациентам сказали, что они – единственные оставшиеся в живых представители своей нации. Конечно, не обошлось без злобы и обвинений, однако кромзагарцы рассказали вполне достаточно для того, чтобы выстроить гипотезу, которую впоследствии подтвердили результаты археологических раскопок.

По самым точным оценкам, впервые чума появилась на Кромзаге примерно тысячу лет назад. Тогда на планете уже прекратились всякие войны, и уровень техники был таков, что местные жители освоили воздухоплавание в пределах атмосферы. Относительно причины и развития чумы сведения были таковы: болезнь передавалась при совокуплении от любого из родителей ребенку. Поначалу последствия болезни были не слишком опасными и скорее просто удручали кромзагарцев, чем грозили их жизни. Кромзагарцы путешествовали мало, беспорядочные связи среди них были явлением крайне редким – отношение к браку на планете предполагало прочную, долгую семью. Ряд наиболее дальновидных кромзагарцев сумел организовать здоровые общины, где не было ни одного больного чумой. Однако процесс заключения браков носил эмоциональный характер, и тут было не до медицинских препон. В конце концов болезнь преодолела и этот нематериальный барьер. Прошло еще три столетия, и чума стала гулять по планете, заражая всех поголовно – и взрослых, и детей. К тому времени выросла ее вирулентность, стали общим явлением случаи смерти кромзагарцев среднего возраста.

Ученые-медики никак не могли справиться с эпидемией, и к концу следующего столетия кромзагарская цивилизация скатилась до первобытного уровня, и никакой надежды на возрождение не было. Больше десяти лет после наступления зрелости никому прожить не удавалось. Кромзагарцам грозило вымирание, и притом очень скорое, поскольку чума оказала гибельное воздействие на рождаемость.

– К настоящему времени симптомокомплекс болезни, – продолжал Торннастор, – изучен в деталях, и о нем можно рассказывать очень долго, в частности о том, как влияет заболевание на эндокринную систему и в итоге сказывается на росте и созревании организма... но для уважаемого суда я постараюсь сказать попроще... Для взрослых обоих полов, – тралтан на секунду замешкался, – одним из факторов, сказавшихся на снижении рождаемости, оказались неприятные с визуальной точки зрения изменения кожных покровов. Однако это имело второстепенное значение. Даже если кожные покровы обоих партнеров оставались безупречными, из-за болезни происходило угнетение эндокринной системы, настолько выраженное, что сам акт совокупления и зачатия становился невозможным без сверхсильной эмоциональной стимуляции.

Торннастор умолк. Внешность тралтана не позволяла предположить наличие у него каких-либо эмоций. Наверное, внутри его громадной, куполообразной головищи в это время мелькали какие-то картины, которые и заставили его сделать паузу. Затем диагност заговорил снова:

– Были попытки преодолеть эти трудности медицинским путем, они пробовали применить вещества, выделенные из дикорастущих растений, вещества, усиливающие чувственность и оказывающие галлюцинаторное действие. Эти методы оказались неэффективными. От них отказались, опасаясь пагубного привыкания к вышеупомянутым веществам, смертей из-за передозировки и рождения нежизнеспособных младенцев, наделенных серьезными врожденными деформациями. Впоследствии было найдено решение, вообще не имевшее отношения к медицине и заключавшееся в добровольном возврате в области социального поведения к правилам первобытного строя.

Кромзагарцы начали войну.

Торннастор рассказал о том, что войну кромзагарцы вели не ради захвата земель, не ради обретения преимуществ в торговле. Военные действия велись не на расстоянии, не с укрепленных позиций, не профессиональными военными при поддержке военной техники. Воевали не насмерть, потому что противники не имели намерений убивать друг друга: ведь зачастую они могли оказаться родственниками или друзьями. Да и вообще нельзя было говорить о наличии воюющих сторон – шли рукопашные схватки между мужскими особями, и единственной целью этих схваток было максимальное устрашение противника, причинение ему боли, создание опасности, но убивать соперника по возможности не следовало. Побитый, израненный противник угрозы не представлял, поэтому его бросали на месте драки в надежде, что к утру он оправится от ран и сможет снова драться.

Жизнь для кромзагарцев стала драгоценностью. И с каждым годом она становилась все драгоценнее и драгоценнее. Рождаемость все снижалась и снижалась. Поэтому кромзагарцы изо всех сил старались сберечь нацию.

Только за счет жуткой перегрузки органов чувств болью, за счет страшного напряжения мышц, за счет величайшего эмоционального стресса уснувшая под действием чумы эндокринная система просыпалась и возвращалась к некоему подобию нормальной активности. Эту активность эндокринная система сохраняла в течение времени, достаточного для того, чтобы произвести совокупление и зачатие.

Однако смертность от чумы не снижалась, а рождаемость не возрастала. Численность населения неуклонно падала, а вместе с ней уменьшалась и населенная территория. Кромзагарцы сбились на одном континенте, чтобы сохранить остатки нации и природных ресурсов, а также для того, чтобы находиться поближе друг к другу. Данные археологических раскопок свидетельствовали, что прежде кромзагарцы вовсе не были воинственной нацией. Такими их сделала нужда в схватках, во время которых они время от времени друг друга убивали. К тому времени, как планета Кромзаг была обнаружена исследовательским кораблем «Тенельфи», практика рукопашных схваток среди взрослых глубоко укоренилась в сознании кромзагарцев.

– И хотя решение Лиорена было продиктовано соображениями клинического плана, – продолжал свой рассказ Торннастор, – и хирург-капитан думал о спасении множества жизней, он никак не мог предусмотреть, что может произойти вследствие полного и быстрого излечения от чумы, поскольку не знал об истоках странной кромзагарской традиции рукопашных схваток. Не исключено – и Главный психолог О'Мара со мной в этом согласен, – что вылеченные кромзагарцы понимали, что чувствуют себя гораздо лучше, чем прежде, что у них прибавилось сил. Вероятно, подсознательно они даже чувствовали, что им больше не нужно драться, не нужно создавать для себя ситуации повышенной опасности ради того, чтобы ощутить сексуальное возбуждение. Однако много веков кромзагарцев учили: для того чтобы совокупление с особью противоположного пола прошло успешно, предварительно надо как следует подраться. В сознании кромзагарца соединены результаты воспитания с эволюционным императивом. Поэтому, чем лучше себя чувствовали кромзагарцы, тем сильнее было их желание драться и размножаться. У многих юных особей, чье физическое развитие и рост были задержаны чумой, очень резко наступила зрелость, и они тут же ощутили потребность драться.

Но настоящая трагедия, – тралтан тяжело вздохнул, – заключалась в том, что после лечения кромзагарцы стали намного сильнее физически – и по отдельности, и все вместе. Раньше они все были больны, слабы и неспособны на значительные физические усилия. А новообретенная сила погасила в них страх боли и смерти. Им стало трудно оценивать опасность, исходящую как от них самих, так и от их противников. В итоге они переубивали друг друга. Погибли все взрослые на Кромзаге, в живых остались только младенцы и подростки.

Вот вкратце, – завершил свое выступление Торннастор, – то, что произошло на Кромзаге.

За долгой речью Торннастора последовала еще более долгая пауза. Наконец стало слышно, как тихо урчит холодильная система жизнеобеспечения находившегося в зале суда СНЛУ. Было похоже на Воспоминательное Молчание, принятое у тарлан после смерти друга, вот только здесь речь шла о смерти населения целой планеты, и, казалось, никто не решится это молчание нарушить.

– При всем моем уважении к суду, – неожиданно проговорил Лиорен, – я прошу, чтобы суд был окончен здесь и сейчас, во избежание дальнейших споров и ненужной траты времени. Я обвиняюсь в геноциде на почве халатности. Я виновен безусловно. Ответственность за случившееся и вина – полностью мои. Я требую для себя смертного приговора.

О'Мара встал, когда Лиорен еще не договорил. Главный психолог отчеканил:

– Защите хотелось бы внести поправку в выступление обвиняемого по весьма важному пункту. Хирург-капитан Лиорен не совершал геноцида. Во время печальных событий он действовал быстро и верно для создавшейся обстановки. Он предупредил госпиталь, он организовал спасение и проявил заботу об осиротевших кромзагарских детях – все это в то время, когда его подчиненные так растерялись, что даже не успели вовремя пустить усыпляющий газ, дабы прекратить схватки кромзагарцев. В этот период действия капитана-хирурга Лиорена были безукоризненны, и хотя свидетели здесь сейчас не присутствуют, их показания переданы гражданскому суду на Тарле, они этим судом приняты и имеются...

– С этими показаниями никто не спорит, – нетерпеливо прервал О'Мару Лиорен. – Они отношения к делу не имеют.

– Полученное вовремя предупреждение, – продолжал О'Мара, казалось, даже не обратив внимания на то, что Лиорен прервал его, – и последующие действия Лиорена привели к тому, что всех взрослых кромзагарцев, проходивших курс лечения в стенах нашего госпиталя, отделили друг от друга, дабы они не смогли друг друга убить. Дети же и здесь, и на Кромзаге были спасены. Всего сейчас живы и здоровы тридцать семь взрослых и двести восемьдесят три ребенка. Число особей обоих полов примерно одинаково. У меня нет сомнений, что после длительного обучения, переселения и оказания кромзагарцам специальной психологической помощи, направленной на ломку стереотипного поведения, Кромзаг снова будет заселен, и теперь, когда чума ликвидирована, население планеты вернется к мирной жизни.

Вполне понятно, что обвиняемый испытывает по поводу случившегося гипертрофированное чувство вины, – чуть тише добавил психолог. – Не будь это так, он бы не стал созывать этот трибунал. Однако вероятно, что испытываемое обвиняемым чувство вины и его желание как можно скорее от этой вины избавиться, получив наказание за приписанное себе преступление, – все это привело к тому, что обвиняемый сгустил краски. Как психолог, я вполне понимаю чувства Лиорена и симпатизирую им, понимаю, как ему хочется сбросить бремя вины. Я уверен, мне не стоит напоминать суду, что среди шестидесяти пяти наций, составляющих Галактическую Федерацию, нет ни одной, которая практиковала бы в качестве наказания смертную казнь.

– Вы правы, майор О'Мара, – кивнул командор флота. – Напоминание совершенно ненужное. Пустая трата времени. Будьте кратки.

Кожа лица О'Мары опять приобрела красноватый оттенок. Он сказал:

– Кромзагарцы не уничтожены, они выживут как нация. Капитан-хирург Лиорен виновен лишь в преувеличении полномочий, но никак не в геноциде.

Лиорен разом ощутил гнев, отчаяние и жуткий страх. Сохранив взгляд одного глаза на О'Маре, остальные три он устремил на каждого из членов суда и, стараясь сдерживаться, проговорил:

– Не стоит говорить о преувеличениях. Вина моя безмерна. И мне нет нужды напоминать майору О'Маре о том наказании, которое должен нести всякий медик, чья беспечность или халатность повлекли за собой смерть пациента. У такого медика нет будущего.

Я виновен в халатности, – упрямо продолжал Лиорен, всем сердцем желая, чтобы транслятор смог воспроизвести звучащее в его голосе отчаяние. – Мне смешны попытки защиты приуменьшить и простить мои деяния. Тот факт, что остальные, включая и персонал госпиталя, занятый в исследовании по апробации противочумного препарата, были потрясены поведением кромзагарцев, для меня не извинение. Сам я ни в коей мере не должен был удивиться такому обороту событий, поскольку к моим услугам была вся информация, все ключи к разгадке – мне бы только верно угадать! Но я не угадал, потому что интуицию мою затмевала гордыня и амбиции, потому что я самонадеянно полагал, что быстрое и полное излечение кромзагарцев улучшит мою профессиональную репутацию. Я не угадал правду, потому что был халатен, ненаблюдателен, потому что мышление мое было косным. Я проявил преступное ханжество, отказавшись подслушать разговоры кромзагарцев о взаимоотношениях между полами – это могло бы дать мне четкое представление о возможном развитии событий, я был нетерпелив, не слушал начальство, призывавшее к осторожности...

– Амбиция, гордыня и нетерпеливость, – поспешно вставил О'Мара, – это не преступления, и уж если суду стоит за что-то наказывать Лиорена, так это за некоторую степень профессионального небрежения. Самое страшное наказание в таких случаях – небольшое понижение по службе.

– Мы, – чванливо проговорил командор флота Дермод, – не можем позволить защите диктовать суду, что ему делать, а что нет, а также вмешиваться в последнее слово обвиняемого. Сядьте, майор. Хирург-капитан Лиорен, вы можете продолжать.

Вина, страх и отчаяние настолько переполнили сознание Лиорена, что он вдруг позабыл о прибереженных напоследок убийственных аргументах. Говорить он теперь мог только о своих чувствах, говорить и надеяться на то, что эти чувства будут поняты.

– Мне почти нечего добавить к сказанному, – вяло проговорил Лиорен. – Я виновен в чудовищной ошибке. Я вызвал смерть многих тысяч кромзагарцев, и я не достоин того, чтобы жить дальше. Я прошу у суда милосердия и смертного приговора.

О'Мара снова встал.

– Я знаю, – проворчал он, – что последнее слово – за обвинением. Но позвольте выразить вам все мое уважение, сэр, и сказать, что я обратился к суду с прошением по этому делу. В прошении высказано представление, которое пока не было возможности обсудить.

– Ваше прошение принято и рассмотрено, – отрезал Дермод. – Копия прошения была передана обвиняемому, который, по вполне понятным причинам, прошение отклонил. И да будет мне позволено напомнить защите, что последнее слово за мной. Прошу вас сесть, майор. Суд удаляется на совещание.

Трех офицеров, членов трибунала, окутало серое полушарие – дымчатое защитное поле.

Казалось, оно лишило дара речи и всех остальных. Присутствующие в зале смотрели на Лиорена, а Лиорен увидел в последнем ряду Приликлу. Расстояние для эмпата было большим, и все же маленький цинрусскиец дрожал. Но сейчас Лиорен никак не мог сдерживать свое эмоциональное излучение. Как только он вспомнил содержание прошения, поданного О'Марой в суд, он ощутил такой непередаваемый ужас, такое отчаяние, такой гнев, что ему впервые в жизни сознательно захотелось лишить жизни другое существо.

О'Мара заметил, что один из глаз Лиорена смотрит на него в упор, и едва заметно наклонил голову. Лиорен знал, что О'Мара – не эмпат, но, наверное, и хороший психолог мог сейчас прочитать, что творится в душе у Лиорена.

Вдруг защитное поле исчезло, и председатель суда склонился к столу.

– Прежде чем вынести приговор, – сурово проговорил командор флота, глядя на О'Мару, – суду хотелось бы получить от защиты разъяснения и заверения относительно возможного поведения обвиняемого в случае вынесения ему не смертного приговора, а приговора, предусматривающего лишение свободы. Учитывая нынешнее состояние психики хирурга-капитана Лиорена, нет ли вероятности, что и в том, и в другом случае быстро наступит смерть обвиняемого?

О'Мара встал и, глядя скорее на Лиорена, чем на Дермода, отчеканил:

– Мое профессиональное мнение таково: этого не случится. Заключение мое основано на наблюдении за обвиняемым во время его обучения здесь и за его поведением после кромзагарской катастрофы. Хирург-капитан – существо с высокоразвитыми морально-этическими нормами, он сочтет бесчестным уход от назначенного ему наказания путем самоубийства. Правда, лишение свободы можно рассматривать как более суровую меру, если говорить о муках совести. Однако, если суд обратится к моему прошению, то там я говорю не о лишении Лиорена свободы, а лишь об ограничении этой свободы. Я могу высказаться и более определенно: сам себя обвиняемый не убьет, но будет благодарен суду, если суд сделает это за него.

– Благодарю вас, майор, – кивнул Дермод и повернул голову к Лиорену. – Хирург-капитан Лиорен, – громко и отчетливо проговорил председатель суда. – Настоящий трибунал подтверждает приговоры, вынесенные гражданским и медицинским судами вашей родной планеты Тарла. Вы признаетесь виновным в непростительной ошибке, которая, увы, привела к ужасной катастрофе, и, хотя в сложившихся обстоятельствах, наверное, милосерднее было бы поступить именно так, как вы просите, мы не отступим от юридической практики, сложившейся в Федерации на протяжении трех столетий, и не вынесем вам смертного приговора. Вместо этого вы приговариваетесь к ограничению свободы, к исправительным работам сроком на два года, вы лишаетесь медицинской степени и своего звания в рядах Корпуса Мониторов. Вам запрещается покидать этот госпиталь. Места здесь вполне достаточно для того, чтобы ваше заключение не тяготило вас. По вполне понятным причинам вам также запрещается приближаться к отделению, где лежат кромзагарцы. Вы будете работать под руководством и под наблюдением Главного психолога О'Мары. За время вашего пребывания здесь майор собирается провести вашу психокоррекцию, что поможет вам начать свою карьеру заново.

Позвольте выразить вам сочувствие членов суда, бывший хирург-капитан Лиорен, и наши наилучшие пожелания.

Глава 6

Лиорен стоял на голом полу перед письменным столом О'Мары. С трех сторон тарланина окружали сиденья, предназначенные для особей разных физиологических классификаций. Лиорен смотрел на психолога во все глаза. Со времени вынесения приговора и назначения такого режима, в котором Лиорен при всем своем желании ничего не мог изменить, отношение тарланина к этому приземистому седовласому двуногому, отличавшемуся привычкой никогда не отводить взгляд, несколько изменилось: из жгучей ненависти, граничащей с желанием убить, оно превратилось в неприязнь. Неприязнь эта так глубоко укоренилась в сознании Лиорена, что он сомневался, удастся ли ему когда-либо от нее избавиться.

– Для того, чтобы лечение прошло успешно, вовсе не обязательно, чтобы вы питали ко мне симпатию. – О'Мара словно прочел мысли Лиорена. – К счастью, это так, иначе в госпитале не осталось бы ни одного сотрудника. Я взял вас под свою ответственность, а вы, прочитав копию моего прошения в трибунал, должны были понять, по какой причине я так поступил. Нужно ли мне повторить, по какой именно?

О'Мара утверждал, что главной причиной того, что стряслось на Кромзаге, были определенные черты характера Лиорена. Эти недостатки можно было выявить и скорректировать во время курса стажировки в госпитале, и за это упущение вина целиком и полностью лежала на Отделении Психологии. В этом случае, а также учитывая тот факт, что Главный Госпиталь Сектора психиатрической клиникой не являлся, Лиорена следовало рассматривать не как больного, а как практиканта, недостаточно успешно закончившего курс обучения. Его определили в отделение к О'Маре, под надзор к Главному психологу. И несмотря на то, что Лиорен уже доказал свои медицинские таланты, несмотря на то, что он частенько работал с представителями других видов, становясь стажером он приобретал статус ниже квалифицированной палатной медсестры.

– Нет, – отозвался Лиорен.

– Хорошо, – кивнул О'Мара. – Терпеть не могу терять сотрудников и время. Сейчас у меня для вас нет никаких особых поручений. Вы можете свободно передвигаться по госпиталю. Поначалу вас будет сопровождать кто-нибудь из отделения. Если же подобное сопровождение вызовет у вас замешательство или сильное огорчение, то вам будет поручена несложная кабинетная работа. Вы поближе познакомитесь с нашим отделением, с психологическими файлами сотрудников, многие из которых будут для вас в свободном доступе. Если же вы вдруг заметите какие-либо случаи необычного поведения, необычной реакции представителей разных видов друг на друга, необъяснимое снижение профессионального уровня у кого-либо из своих коллег, то обо всем этом вы будете сообщать мне, предварительно обсудив это с кем-нибудь из сотрудников отделения – вам скажут, достойно ли сообщение моего внимания.

Важно помнить, – продолжал психолог, – что за исключением нескольких особо тяжелых больных в госпитале все до единого знают о происшествии на Кромзаге.

Многие будут задавать вам вопросы. Большей частью вопросы будут вежливы и тактичны – так к вам будут обращаться все, кроме кельгиан, которым понятие вежливости неведомо. Кроме того, вам будут непрестанно предлагать помощь, поддержку и выказывать всяческие симпатии.

О'Мара на минуту умолк, затем мягко проговорил:

– Я, со своей стороны, сделаю все, чтобы помочь вам. На самом деле вы пережили и переживаете сильнейшее душевное потрясение. Вина давит на вас тяжелым грузом – ничего подобного мне не встречалось не только в жизни, но и в литературе. Любой другой разум уже не выдержал бы. Я глубоко тронут тем, как вам удается сдерживаться, но мысли о том, какие вы испытываете страдания, поистине пугают меня. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы эти страдания облегчить. Я также искренне выражаю вам свое сочувствие, а я после вас – тот, кто лучше других знает и понимает положение дел.

Однако сочувствие, – землянин тяжело вздохнул, – это в лучшем случае – паллиативная мера лечения, и эффективность такой меры снижается при ее многократном применении. Поэтому впредь сочувствия от меня не ждите. С этих пор вы будете делать все, что вам скажут, выполнять все, даже самые скучные задания. В этом отделении сочувствовать вам никто не будет. Вы меня понимаете?

– Я понимаю, – отозвался Лиорен, – что гордыня моя должна быть унижена, что мое преступление должно быть наказано, потому что я это заслужил.

О'Мара издал непереводимый звук.

– Пока вам кажется, что вы это заслужили, Лиорен. А вот когда вы начнете чувствовать, что, пожалуй, вы этого не заслужили, вот тогда вы – на пути к выздоровлению. А сейчас я познакомлю вас с сотрудниками, работающими в приемной.

* * *

Как и обещал О'Мара, работа в офисе оказалась скучной и нудной, однако в первые несколько недель для Лиорена тут все было так ново, что прискучить не успело. За исключением того времени, когда Лиорен спал, или хотя бы отдыхал, или пользовался устройством доставки питания в свою комнату, он отделения не покидал и не занимался ничем иным, кроме как напряжением собственного мозга. Он полностью погрузился в выполнение своих новых обязанностей. В результате его работа – объем, качество и отношение к ней – заслужила похвалы лейтенанта Брейтвейта и стажера Ча Трат, но не майора О'Мары.

Главный психолог никогда никого не хвалил, он сам так и сказал Лиорену, поскольку его работа заключалась не в накачивании, а в выкачивании мозгов. Лиорен не сумел сделать из этого заявления ни клинического, ни семантического вывода и решил, что, наверное, это было нечто такое, что земляне-ДБДГ называют шутками.

Лиорен ничего не мог с собой поделать – к своим двоим коллегам он проявлял все больше любопытства. Однако сотрудникам отделения запрещалось просматривать психологические файлы друг друга, а Брейтвейт и Ча Трат не задавали Лиорену вопросов личного характера и не рассказывали о себе. Вероятно, такова была традиция отделения, а может быть, О'Мара запретил Брейтвейту и Ча Трат приставать к Лиорену с расспросами, дабы пощадить его чувства. Но вот как-то раз Ча Трат дала Лиорену понять, что это правило не действует за пределами офиса.

– Отвлекитесь вы ненадолго от своего дисплея, Лиорен, – сказала соммарадванка, собираясь выйти перекусить. – Вы с утра просматриваете занудные сообщения Креск-Сара об успехах стажеров и, по-моему, совсем замучились. Пойдемте заправимся.

Лиорен на миг растерялся, задумавшись об обстановке в переполненной столовой для теплокровных кислорододышащих, о том, что на пути к столовой ему повстречается множество самых разнообразных существ. Да и вообще – готов ли он к такому путешествию?

Но прежде чем он успел ответить, Ча Трат добавила:

– Столовский компьютер уже снабжен полным тарланским меню – вся еда, конечно, синтезированная, но все равно повкуснее, чем та, которую подают в комнату. Представляете, как огорчается компьютер – ведь его программа по кормлению единственного тарланина бездействует! Ну почему бы вам его не осчастливить? Пойдемте!

Компьютеры не наделены никакими чувствами, и ведь Ча Трат об этом знает не хуже Лиорена. Наверное, это такая соммарадванская шутка.

– Я пойду, – решил Лиорен.

– И я с вами, – заявил Брейтвейт.

За все время с начала работы Лиорена в Отделении Психологии приемную оставили безо всякого присмотра, и тарланин подумал, не вызовет ли это недовольство шефа. Однако то, как вели себя Ча Трат и Брейтвейт по дороге в столовую, то, как они вежливо, но решительно отшивали любого сотрудника, пытавшегося заговорить с Лиореном, показывало, что действуют они с одобрения Главного психолога. Когда же они нашли три свободных места за столиком, разработанным для мельфиан-ЭЛНТ, Брейтвейт и Ча Трат сели так, что Лиорен оказался между ними. Кроме них, за столиком сидели пятеро кельгиан-ДБЛФ, которые шумно обсуждали характер какой-то безымянной Старшей сестры. Поболтав некоторое время, кельгиане собрались было уходить, но любопытство пересилило.

– Я – медсестра Тарзедт, – представилась одна кельгианка, развернув заостренную головку в направлении Лиорена. – Ваша соммарадванская подружка меня хорошо знает, мы с ней учились вместе, вот только она меня не узнает почему-то – все твердит, что не умеет нас, кельгиан, различать, – а ведь у нее целых четыре глаза. Ну, это ладно, а я вот вас хочу спросить, хирург-капитан. Как вы себя чувствуете? Не проявляется ли ваше чувство вины в приступах психосоматических болей? Какое лечение вам назначил О'Мара? Эффективно ли оно? А если нет, то не могу ли я вам чем-нибудь помочь?

Брейтвейт вдруг начал издавать непереводимые звуки, и цвет его лица сменился с желтовато-розового на багрово-красный.

Тарзедт бросила на него быстрый взгляд и сделала заключение:

– Такое часто случается, если пищевод и воздушные пути имеют общий вход. Вообще надо сказать, с анатомической точки зрения эти земляне-ДБДГ – сплошное недоразумение.

«А вот кельгианка, – Лиорен постарался думать о содержании заданных ему вопросов, а не о той боли, какую они ему причинили, – анатомически очень красива». Код физиологической классификации кельгиан – ДБЛФ, это были теплокровные кислорододышащие многоножки с удлиненным, очень гибким цилиндрическим телом, покрытым подвижной серебристо-серой шерстью. Шерсть находилась в постоянном движении. Медленные волны расходились от остроконечной головки до хвоста, их движение сопровождалось появлением перпендикулярно направленной ряби. Казалось, будто бы это и не шерсть, а какая-то жидкость, колеблемая невидимым ветерком. Именно эта шерсть и объясняла, почему кельгиане казались такими грубыми и прямолинейными.

Из-за того, что органы речи у кельгиан были слабо развиты, их разговорному языку не хватало гибкости, интонационных тонкостей и вообще какой бы то ни было эмоциональной окрашенности. Все это, однако, компенсировалось шерстью – она действовала при разговоре кельгиан друг с другом как совершенное, беспристрастное зеркало, отражающее все эмоции говорившего. В результате такие понятия, как ложь, дипломатия, тактичность и даже вежливость, были кельгианам совершенно чужды. Кельгиане что думали, то и говорили, потому что шерсть все равно выдавала их чувства, и поступать иначе у них считалось дурацкой тратой времени. Кельгиан ужасно раздражала чужая вежливость и словесные увертки представителей иных видов.

– Медсестра Тарзедт, – неожиданно проговорил Лиорен, – я чувствую себя очень неважно, но скорее психологически, нежели физически. Лечение, назначенное мне О'Марой, пока остается для меня непонятным, однако сегодня я нахожусь здесь, в общей столовой, пускай и в сопровождении двоих защитников, а это, видимо, говорит о том, что определенный эффект достигнут. Вероятно, мое состояние улучшается независимо от лечения. Если ваши вопросы обусловлены не простым любопытством и предложение помощи мне следует рассматривать как нечто большее, нежели вежливые слова, то я прошу вас спросить Главного психолога о том, каковы детали назначенного мне лечения, и о том, каковы на сегодняшний день успехи.

– Ты что, сбрендил? – резко перейдя на «ты», воскликнула кельгианка, и ее серебристая шерсть вдруг вздыбилась иголочками. – Чтобы я задала О'Маре такой вопрос? Да он бы меня общипал по клочку!

– И, пожалуй, – добавила Ча Трат, когда Тарзедт ушла, – без обезболивания.

Как раз в это время из доставочного ящика стола, под аккомпанемент довольно-таки звучного сигнала, который заглушил остроту соммарадванки, выехали подносы с едой.

– Так вот что, оказывается, едят тарлане!.. – выдавил Брейтвейт и с этого мгновения старался не смотреть на тарелку Лиорена.

Несмотря на то, что землянин и для разговора, и для поглощения пищи пользовался одним и тем же отверстием, во время обеда он непрерывно болтал с Ча Трат. При этом они оба делали в разговоре довольно продолжительные паузы – видимо, для того чтобы Лиорен мог подключиться к беседе. Явно, они оба старались изо всех сил создать у Лиорена хорошее настроение и отвлечь его внимание от ближайших столиков. Ведь все, сидевшие неподалеку, не сводили глаз с тарланина. Что означало «отвлечь внимание Лиорена»? Это означало, что он должен был перестать смотреть всеми своими глазами во всех направлениях. К тому же Лиорен прекрасно догадывался, что с ним проводят совершенно неприкрытую психотерапию.

Он знал, что и Ча Трат, и Брейтвейт все о нем известно, но они почему-то пытались заставить его повторять какие-то сведения о себе вербально – выуживали у него, что он чувствует сам по себе и в отношении окружающих. При этом они обменивались информацией, которая Лиорену представлялась крайне конфиденциальной и сугубо личной. Они рассказывали друг другу о себе, о своем прошлом, о своем личном отношении к отделению, к О'Маре, к другим сотрудникам госпиталя, с которыми имели как приятные, так и неприятные контакты, – и все это в надежде на то, что Лиорен вступит в беседу. А Лиорен слушал их с большим интересом, но сам ничего не рассказывал – только отвечал на прямо поставленные вопросы Ча Трат и Брейтвейта или тех сотрудников, которые время от времени подходили к их столику.

На бесхитростные вопросы серебристых кельгиан Лиорен отвечал просто и прямо. Худларианину – застенчивому шестиногому гиганту, только что обрызгавшему себя слоем питательного аэрозоля и имевшему небольшую наклейку, изобличавшую стажера-старшекурсника, – Лиорен ответил вежливой благодарностью за добрые пожелания. Он также поблагодарил землянина по имени Тимминс – в форме Корпуса Мониторов и с нашивками эксплуатационного отдела. Тимминс интересовался, удобно ли разместился тарланин в отведенном ему помещении, где эксплуатационники очень старались воспроизвести естественную тарланскую среду. Кроме того, Тимминс попросил Лиорена в случае чего обращаться к нему с любыми просьбами касательно бытовых проблем. Ненадолго остановился у столика и мельфианин с золотым шевроном Старшего врача, нашитым на повязку, красовавшуюся на одной из крабьих клешней. Мельфианин сказал, что страшно рад видеть Лиорена в столовой, что давно мечтал побеседовать с тарланином, но, увы, сейчас торопится в хирургическую палату для ЭЛНТ. Лиорен ответил, что в будущем намерен регулярно посещать столовую и также надеется, что у них будет возможность поговорить.

Похоже, этот его ответ очень порадовал Брейтвейта и Ча Трат. Когда мельфианин ушел, они тут же возобновили разговор между собой, но Лиорен упорно не желал пользоваться заботливо оставляемыми для него паузами. Если бы он сейчас заговорил, то был бы вынужден сказать, что, видимо, обреченный на жизнь за то чудовищное преступление, которое он совершил, он вынужден теперь все время терпеть их – землянина и соммарадванку – в качестве части наказания и в виде напоминания о содеянном.

Лиорену показалось, что они такому заявлению не обрадуются.

Как понял Лиорен, сотрудники Отделения Психологии могли ходить по госпиталю совершенно свободно, разговаривать с кем угодно и задавать любые вопросы – лишь бы не отвлекать никого от работы. Обращаться можно было буквально ко всем – от самой младшей медсестры и скромного техника-эксплуатационника до самих почти богоподобных диагностов. Неудивительно, что из-за привычки лезть в чужую личную жизнь у психологов было так мало друзей. Удивительно было другое: как производился прием на работу этих психологов-универсалов и каково было их образование, да и было ли оно у них?

О'Мара пришел в Главный Госпиталь Сектора вскоре после того, как уволился с должности инженера-конструктора. За ту работу, которую он провел с первыми сотрудниками госпиталя и пациентами, его тут же повысили в звании – он стал майором и получил пост Главного психолога. Но что это была за работа, узнать теперь не представлялось возможным, хотя и ходили упорные слухи, что некогда О'Мара без посторонней помощи выкормил и вынянчил осиротевшего малютку-худларианина, не пользуясь при этом ни подъемным оборудованием, ни транслятором. Лиорен счел эти слухи совершенно беспочвенными, такое казалось ему уж слишком невероятным.

Судя по словам, произнесенным и непроизнесенным, карьера лейтенанта Брейтвейта началась в отделе Корпуса Мониторов по Связям и Культурным Контактам. Там он подавал большие надежды, и, вероятно, из-за этого его не очень жаловали коллеги. Он был энергичен, предан делу, самоотвержен и догадлив. Независимо от того, подводила Брейтвейта интуиция или нет, результаты его догадок почему-то всегда очень не нравились начальству. Пытаясь осуществить первый контакт на Керане, Брейтвейт обманул консервативно настроенных жрецов, что привело к религиозному бунту, охватившему целый город, в результате чего многие керанцы были убиты и ранены. За это Брейтвейт получил взыскание и впоследствии неоднократно понижался в должности, причем любая работа не устраивала его ровно настолько же, насколько он сам не устраивал ни одного начальника. Так продолжалось до прихода Брейтвейта в Главный Госпиталь Сектора. Некоторое время он поработал в подразделении внутренней связи эксплуатационного отдела, где пытался – и не раз – переписать и усовершенствовать программу многовидового транслятора. Эти попытки закончились тем, что в один прекрасный день отключился главный компьютер – сотрудникам и больным ничего не оставалось делать, как только в течение нескольких часов лаять, урчать и верещать друг на друга. Полковник Скемптон и слушать не желал о том, чего хотел добиться Брейтвейт своим усовершенствованием, – так он был зол на лейтенанта за вызванную им суматоху. Скемптон даже подумывал сослать Брейтвейта на самую заброшенную базу Корпуса Мониторов на задворках Федерации, когда за Брейтвейта вступился О'Мара.

Непросто протекала и профессиональная карьера Ча Трат. У себя на родине она стала первой женщиной, удостоившейся высокого звания хирурга – целительницы воинов. До нее эта профессия была исключительно мужской. Лиорен не до конца понимал, чем может в принципе заниматься хирург – целитель воинов, но узнал, что Ча Трат удалось вылечить представителя инопланетного вида, землянина, офицера Корпуса Мониторов, который сильно пострадал при авиакатастрофе. А до этого случая Ча Трат землян и в глаза не видела. Под впечатлением хирургического мастерства Ча Трат и гибкости ее мышления Корпус Мониторов предложил соммарадванке стажировку по многовидовой хирургии в Главном Госпитале Двенадцатого Сектора. Ча Трат приняла это предложение, поскольку посчитала, что в госпитале, в отличие от ее родной планеты, другим хирургам будет все равно, какого она пола.

Однако на новом месте Ча Трат не нашла той беззаветной преданности работе, той строжайшей клинической дисциплины, которой придерживались целители воинов на Соммарадве (надо сказать, что многие аспекты этой дисциплины совпадали с уставом медицинского братства на Тарле). Ча Трат не стала подробно рассказывать о своих злоключениях – сказала лишь, что если Лиорену любопытно, то он может спросить об этом любого сотрудника. У тарланина же создалось такое впечатление, что соммарадванка, будучи всего лишь стажером, проявляла излишнюю инициативу и слишком часто указывала начальникам на их ошибки. А после одного случая, когда соммарадванка ухитрилась из соображений дисциплины наказать себя, ампутировав одну из своих конечностей, ни одна палата в госпитале не пожелала брать ее на практику. Ча Трат, как в свое время Брейтвейта, перевели в эксплуатационный отдел, и там она трудилась до тех пор, пока вопиюще не нарушила субординацию. Ее должны были уволить, но и тут, как в случае с Брейтвейтом, вступился О'Мара, и Ча Трат не выгнали из госпиталя, а перевели на работу в Отделение Психологии.

Беседа, явно предназначенная для того, чтобы получше познакомиться с Лиореном и попробовать разговорить его, продолжалась, и тарланин чувствовал все большую и большую симпатию и к землянину, и к соммарадванке. Как и сам Лиорен, они страдали от избытка ума, индивидуальности и инициативы.

Конечно, их преступления были ничто в сравнении с тем, что совершил Лиорен. Они скорее были неудачниками, совершившими психологические ошибки, а не преступниками и не отвечали в полной мере за то, что натворили. Однако они признавались в своих проступках в форме непринужденной болтовни – может быть, для того, чтобы тарланин лучше понял и их, и общую ситуацию в отделении? А может быть, они пытались рассказать ему о своих промашках ради того, чтобы помочь самому Лиорену? Точно Лиорен не мог быть уверен ни в чем, потому что его коллеги скрывали свои истинные чувства. Они говорили без умолку, а Лиорен молчал. Его встревожила мысль о том, что, может быть, эти существа вовсе и не страдальцы, что, наверное, о своих проступках они рассказывают просто так, что на самом деле они об этих проступках давно забыли и теперь вспоминали только по долгу службы. Но тарланин тут же отбросил эту мысль – она показалась ему совершенно нелепой. Забыть совершенное преступление – это же все равно, что забыть, как тебя зовут.

– Лиорен. – Брейтвейт вдруг поднял на тарланина глаза. – Вы не едите и с нами не разговариваете. Хотите вернуться в офис?

– Нет, – медленно проговорил Лиорен. – Не сию минуту. Мне ясно, что наш поход в столовую – это психологический тест, что вы пристально наблюдаете за моими словами и поведением. Кроме того, в рамках этого теста вы наверняка отвечали на вопросы о себе, вопросы, которых я не задавал, а некоторые никогда бы и не задал, так как счел бы их крайне невежливыми. Но теперь я все-таки задам вам один прямой вопрос. Каковы же ваши выводы из проведенных наблюдений?

Брейтвейт промолчал, он только немного качнул головой – это означало, что говорить должна Ча Трат.

– Вы слышали, – сказала соммарадванка, – что я – хирург – целитель воинов, которому запрещено упражняться в своем истинном искусстве, и что я – чародейка-недоучка пока что. Поэтому моим заклинаниям не хватает тонкости, и только что произнесенные вами слова доказывают это. Кроме того, есть риск, что и мои наблюдения, и мои выводы могут оказаться упрощенными, неточными. Так оно и есть – ведь мое заклинание, предназначенное для того, чтобы вывести вас из затвора, каковым является офис и ваша комната, в столовую, оказалось не слишком успешным: вы среагировали спокойно и на само заклинание, и на существ, приближавшихся к вам. Все это не вызвало у вас никакого эмоционального потрясения. Заклинание оказалось безуспешным и в том, что не удалось преодолеть ваше нежелание раскрыть личные чувства, а это было еще одной и еще более важной частью теста. Мой вывод таков: в дальнейшем вам можно ходить в столовую без сопровождающих, а если и с сопровождающими, то по причинам скорее социальным, нежели лечебным.

Брейтвейт опустил голову – так земляне выражали молчаливое согласие.

– Ну а вы сами, Лиорен, как субъект этого частично удавшегося теста, что думаете? Выразите же свои чувства хотя бы по этому поводу – свободно, без стеснения, как выразил бы кельгианин, не щадя при этом наших чувств.

Мгновение Лиорен молчал, потом ответил:

– Мне очень любопытно, почему в наше время, когда медицина и техника достигли такого высокого уровня, Ча Трат считает себя чародейкой, то есть волшебницей, – пускай и недоучившейся, это все равно. Кроме того, я чувствую удивление и заботу в отношении тех сведений личного характера, которые вы мне сообщили. Рискуя очень сильно обидеть вас, я могу сделать единственный вывод: скажите, что, Отделение Психологии укомплектовано непослушными неудачниками и существами, у которых в прошлом наблюдались какие-либо эмоциональные потрясения?

Ча Трат издала непереводимый звук, а землянин негромко залаял.

– Без исключения, – отлаявшись, проговорил Брейтвейт.

Глава 7

Никогда – за все годы учебы на Тарле и во время стажировки в Главном Госпитале Сектора – Лиорену не давали таких замысловатых и нечетких инструкций.

Уж наверняка подобные инструкции не могли исходить от майора О'Мары, славившегося самым тонким, самым аналитическим умом в госпитале. Уже не впервые Лиорен задумался о том, уж не поразила ли Главного психолога, на плечах которого лежал тяжкий груз ответственности за психическое здоровье почти десяти тысяч медиков и технического персонала общим счетом шестьдесят с лишним биологических видов, одна из тех болезней, которые он был призван лечить? Или, может быть, Лиорен, совсем недавно начавший работу в отделении и плохо с ней знакомый, просто неправильно понял О'Мару?

– Могу ли я позволить себе, – осторожно спросил Лиорен, – исключительно для того, чтобы самому лучше понять инструкции и избежать любого недопонимания, повторить ваше распоряжение вслух?

– Если вы считаете это необходимым, – отозвался Главный психолог.

Лиорен уже успел накопить некоторый опыт определения состояния людей по звуку голоса и по выражению их дряблых желто-розовых лиц. Он понял, что О'Мара теряет терпение.

Оставив в стороне невербальную часть ответа, Лиорен сказал:

– Я должен наблюдать за Старшим врачом Селдалем в течение столь долгого времени и так часто, как позволяет рабочий день доктора и мои прочие обязанности. Я должен вести себя так, чтобы доктор Селдаль не чувствовал наблюдения. Я должен искать признаки ненормального или нехарактерного поведения, хотя вы понимаете, что для меня, тарланина-БРЛГ, и нормальное, характерное поведение налладжимца-ЛСВО будет выглядеть странным. Я должен этим заниматься, толком не понимая, что именно я должен заметить. На самом деле, вероятно, и замечать-то особо нечего. Если же мне удастся выявить неадекватное поведение, я должен тайком попытаться установить его причину. В своем отчете я должен изложить предложения по корректировочному курсу лечения. А что, если, – продолжал тарланин после паузы, когда понял, что начальник не ответит, – я так ничего и не замечу?

– Отрицательные данные, – отозвался О'Мара, – тоже данные.

– Ваше намерение таково, что я должен приступить к делу, пребывая в полном неведении, – уточнил Лиорен, – или все же мне будет позволено ознакомиться с психологическим файлом субъекта?

– Изучайте, сколько вашей душе угодно, – буркнул О'Мара. – Если вопросов больше нет, меня ждет Старшая сестра Курзенет.

– Есть у меня и вывод, и вопрос, – поспешно проговорил Лиорен. – Настоящее поручение представляется мне крайне неверным методом для первого задания практиканту. Наверняка можно было бы сообщить мне, что случилось с Селдалем. Я хотел сказать – что такого сделал Старший врач, что вызвал у вас подозрения?

О'Мара с шумом выдохнул.

– Вам поручено наблюдать за Селдалем. Вам не сказано конкретно, что делать, потому что я точно так же, как и вы, не знаю, что с ним делать.

Лиорен издал изумленный звук, который транслятор оставил непереведенным, и спросил:

– Неужели это возможно – чтобы самый опытный специалист в госпитале по многовидовой психологии столкнулся со случаем, который ему непонятен?

– Вам следует сосредоточить свое внимание на другой возможности, – отчеканил О'Мара, откинувшись на спинку стула. – Возможно, никакой проблемы и не существует. Либо существует нечто крайне незначительное – настолько незначительное, что, если практикант и совершит какую-то промашку, трагедии не произойдет. Кроме того, возможно, моего внимания требуют более срочные дела, и именно поэтому я поручил вам это небольшое и не слишком срочное дело.

Вам, – О'Мара не давал Лиорену и рта раскрыть, – разрешен доступ к психологическому файлу Старшего врача. Подумайте – а вдруг я жду от вас, как от практиканта, что вы сами заметите: что же вызвало мои подозрения? Вероятно, ваши последующие наблюдения докажут, были мои подозрения оправданны или нет.

В полном замешательстве Лиорен опустил четыре срединные конечности, и кончики пальцев коснулись пола – это обозначало, что он беззащитен перед справедливой критикой старшего по званию. О'Мара мог бы догадаться, что означает этот жест, однако землянин предпочел его не заметить и продолжал:

– Главная часть нашей работы в стенах госпиталя состоит в том, чтобы постоянно отслеживать ненормальное или нехарактерное поведение любого и каждого члена персонала, к какому бы виду он ни относился и каковы бы ни были обстоятельства, в которых это поведение проявляется. В конечном итоге у нас буквально должен развиться инстинкт на подобные аномалии и их причины, развиться до того, как эти аномалии повредят самому сотруднику, его коллегам или пациентам. Не связаны ли ваши возражения с тем, что вы стремитесь поскорее уходить из столовой, боясь, что туда может прийти кто-нибудь из кромзагарцев и тогда вы испытаете тяжелое эмоциональное потрясение?

– Нет, – решительно ответил Лиорен. – Любое подобное неудобство – ничто в сравнении с тем наказанием, которое я заслужил.

О'Мара покачал головой.

– Мне не нравится ваш ответ, Лиорен. Но сейчас я вынужден его принять. Будьте добры, в приемной ждет Старшая сестра Курзенет. Попросите ее войти.

Старшая сестра – кельгианка Курзенет быстро вползла в кабинет. Ее серебристая шерсть бушевала от нетерпения. Лиорен закрыл за собой дверь и с размаху плюхнулся на сиденье за своим рабочим столом – сиденье издало протестующий громкий звук. В офисе, кроме Лиорена, находился только Брейтвейт, не отрывавший глаз от дисплея своего компьютера. Что-то ожесточенно бормоча, Лиорен включил свой компьютер и сделал запрос насчет Селдаля, попросив распечатку и устный перевод на тарланский.

– Вы со мной разговариваете или сами с собой? – спросил Брейтвейт, неожиданно оторвавшись от работы и обнажив зубы. – Либо говорите погромче, чтобы я вас лучше слышал, либо потише, чтобы я вас не слышал совсем.

– Я ни с кем не разговариваю, – отрезал Лиорен. – Я просто размышляю вслух об О'Маре и о том, что он ждет от меня каких-то невероятных вещей. Я ошибочно предположил, что разговариваю вполголоса, и прошу прощения за то, что помешал вашей работе.

Брейтвейт откинулся на спинку стула, поглядел на растущую перед Лиореном стопку листков распечатки и понимающе вздохнул:

– Так он вам дело Селдаля поручил... Не стоит нервничать. Если вам и удастся получить какие-нибудь результаты, никто не ждет, что вы ухитритесь сделать это за одни сутки. Ну а если вас начнет утомлять странствие по не слишком мрачным глубинам налладжимского разума Старшего врача, то там у вас на столе сложены последние сообщения Креск-Сара об успехах практикантов. Мне бы хотелось, чтобы вы внесли новые данные в файлы не позже конца завтрашнего дня.

– Конечно, – отозвался Лиорен.

Брейтвейт снова обнажил зубы и вернулся к работе.

Старший врач Креск-Сар был руководителем клинической практики Лиорена во время первого года стажировки в госпитале. Он до сих пор оставался существом, удовлетворить которое своими познаниями было поистине невозможно. Лиорен читал на редкость пессимистичные сообщения Креск-Сара об успехах нынешнего набора медсестер и думал, не переключиться ли ему со смертельно скучных, но крайне важных материалов от Старшего преподавателя на более интересные сведения о Селдале. Все же он решил продолжать просмотр отчетов Креск-Сара.

Правда, чуть погодя, когда Лиорен дошел до хвалебных отзывов о способностях медсестры-практикантки, кельгианки, чье имя показалось ему знакомым, и до предложения о переводе той на более ответственную практику, тарланин отложил отчет в сторону и заказал файл Селдаля. Он так увлекся его изучением, что даже не заметил ухода Курзенет и прихода интерна-тралтана, громко протопавшего в кабинет О'Мары на шести слоновьих ногах. Правда, на шум оглянулся Брейтвейт, и Лиорен, воспользовавшись этим, обратился к лейтенанту.

– Это интересно, – признался тарланин, – но целиком мне понятна здесь лишь информация о физиологии ЛСВО и их требованиях к окружающей среде. Я слишком мало знаю о межличностном общении ЛСВО вообще и о таковом поведении Селдаля – в частности, для того, чтобы выявить какие-либо отклонения от нормы. Было бы лучше, если бы я какое-то время пронаблюдал за Селдалем непосредственно, поговорил с ним – конечно, так, чтобы это не вызвало подозрений. Мне нужно получить более полное впечатление о существе, за которым я присматриваю.

– Вам поручили, вам и решать, – пожал плечами Брейтвейт.

– Значит, я так и сделаю, – решительно заявил Лиорен, дал компьютеру команду сохранить материалы Креск-Сара и файл Селдаля, встал и собрался уходить.

– Совершенно с вами согласен, – вздохнул лейтенант, поворачиваясь к своему компьютеру. – Лучше заниматься чем угодно, только не читать зануднейшие отчеты Креск-Сара.

Лиорен быстро изучил график работы Старших врачей и установил, что Селдаль должен был находиться в операционной для мельфиан на семьдесят восьмом уровне. Сделав скидку на запруженность коридоров, на то, что по пути придется переодеться в защитный костюм, чтобы преодолеть уровень, где располагались палаты хлородышащих илленсиан-ПВСЖ, Лиорен решил, что успеет повидать Старшего врача прежде, чем тот отправится обедать.

У Лиорена пока не было четкого представления о том, что он скажет Селдалю – у первому «немедицинскому» больному. По пути обдумать это не удалось, поскольку тут думать надо было только о том, как бы не пораниться при столкновении с кем-нибудь из сотрудников.

Теоретически старший медперсонал пользовался определенными преимуществами. Старшим нужно было уступать дорогу, но Лиорен уже не впервые наблюдал, как Старший врач, принадлежащий к биологическому виду, отличающемуся весьма скромной массой тела, пугливо прижимался к стене, когда прямо на него летел какой-нибудь медбрат худларианин-ФРОБ, раз в восемь больше и тяжелее. Печально было видеть, как инстинкт самосохранения берет верх над рангом. Правда, если столкновения и происходили, то реакция не заставляла себя ждать – яростная, правда, словесная, а не физическая.

У Лиорена подобных проблем не было. Его стажерская повязка говорила о том, что у него-то никакого ранга нет вообще и что дорогу он обязан уступать всем и каждому.

Лиорен ухитрился прошмыгнуть между крабоподобным мельфианином-ЭЛНТ и хлородышащим илленсианином-ПВСЖ в том месте, где два коридора пересекались. И тот, и другой зашипели и заклацали, выражая неудовольствие. Потом тарланину пришлось резко отпрыгнуть в сторону, чтобы не попасть под шесть слоновьих ног диагноста-тралтана, который с рассеянным видом топал, ничего не видя перед собой. При этом Лиорен совершенно случайно задел маленького рыжешерстого интерна-нидианина, и тот обиженно затявкал на него.

Несмотря на изобилие физиологических классификаций, большинство сотрудников, как и сам Лиорен, относились к теплокровным кислорододышащим. Гораздо большую опасность для передвижения представляли существа, пересекающие чужеродные для них уровни в защитном облачении. К примеру, доктору-ТЛТУ, привыкшему дышать перегретым паром и нуждающемуся в давлении атмосферы и притяжении, во много раз превышающих те, которые были установлены на кислородных уровнях, требовался громадный, угрожающего вида скафандр, напоминающий танк, от которого нужно было увернуться любой ценой.

Около люка, ведущего на уровень ПВСЖ, Лиорен напялил на себя легкую оболочку и нырнул в наполненный желтоватым туманом мир хлородышащих существ. Здесь коридоры были не так многолюдны, чаще всего встречались непрезентабельного вида членистоногие обитатели Илленсы, а тралтаны, кельгиане и единственный тарланин, то бишь Лиорен, расхаживали в защитных костюмах.

То, что пешеходов на этом уровне оказалось меньше, дало Лиорену возможность немного расслабиться и подумать об ужасно неопределенном задании, которое ему поручили, об Отделении Психологии вообще и той работе, на которую он осужден.

Он решил, что даже в том случае, если подозрения О'Мары окажутся необоснованными, все равно, наблюдая на Селдалем, он приобретет уникальный опыт и поэтому должен отнестись к порученному заданию со всей серьезностью, каким бы незначительным это задание ни казалось. Ну а если его наблюдения подтвердят, что у Селдаля действительно не все в порядке...

Лиорен возвел к потолку все свои четыре глаза, дабы обратиться в молитве к отделенному от него многими световыми годами тарланскому богу, в существование которого он вообще-то не верил. Но на всякий случай Лиорен попросил его о помощи в поиске наличествующей или отсутствующей ненормальности в поведении обладающего высоким интеллектом трехногого, похожего на нелетающую птицу налладжимца. Глаза он опустил как раз вовремя для того, чтобы прислониться к стене: из бокового коридора прямо на него выехала передвижная защитная оболочка, внутри которой пребывал СНЛУ, нуждавшийся в холоде и пониженном давлении. Отругав себя за рассеянность, Лиорен возобновил путь.

До сих пор единственным типом ненормального и опасного поведения, согласно наблюдениям тарланина, являлись способы передвижения сотрудников по коридорам.

Глава 8

Вдоль стены, отделявшей коридор от хирургических палат для мельфиан, Лиорен шагал уже уверенной походкой, которая, по его мнению, говорила о том, что он знает, что делает, и знает, что он сделает, как только войдет в отделение. Дежурная Старшая сестра-илленсианка, сидевшая за письменным столом, глянула на Лиорена, беспокойно поерзала внутри защитной оболочки, но ничего не сказала. Другие сестры были при деле – они усиленно ухаживали за прооперированным ЭЛНТ и просто не замечали Лиорена. Но когда Лиорен прошел вдоль двух рядов странных рамок с мягкой обивкой – именно так выглядели хирургические столы для мельфиан, – стало ясно, что ни Старшего врача Селдаля, ни медсестры-практикантки Тарзедт на месте нет, хотя, согласно графику, они должны были находиться в операционной.

Лиорен ни за что бы не пропустил налладжимца, несмотря на обилие медсестер и медбратьев – иллесиан, кельгиан и тралтанов. Ну значит, доктор до сих пор в операционной, примыкающей к палате. Лиорен взобрался по навесной лесенке к галерее операционного театра – очень многие сотрудники чисто физиологически были не способны ходить по обычным лестницам – и понял, что был прав. Кроме того, на галерее он обнаружил еще двоих зрителей. Как надеялся Лиорен – он даже почти ожидал этого, – одной из зрительниц оказалась Тарзедт, кельгианка-ДБЛФ, – та самая, которая заговорила с ним во время первого посещения столовой несколько дней назад.

– А что ты тут делаешь? – грозно вопросила кельгианка, и шерсть ее заходила беспорядочными сердитыми волнами. – Такого на Кромзаге натворил – нам говорили, что тебя к хирургическому столу и близко теперь не подпустят!

Лиорен счел, что врать существу, самому совершенно не способному врать, было бы бесчестно, но решил пойти на компромисс: не врать, но и не говорить правду.

– Мне все еще интересна многовидовая хирургия, сестра Тарзедт, хотя мне и запретили практиковать. Интересный случай?

– Может, для кого и интересный, только не для меня, – объявила Тарзедт и перевела взгляд к тому, что происходило внизу. – Меня тут интересует, как работает персонал операционной, как поддерживается искусственная гравитация, как готовят больного к операции, как раскладывают инструменты, – вот это меня интересует, а не то, как лезут в кишки к какому-то беспомощному мельфианину.

Другой находившийся на галерее зритель, ФРОБ, заколыхал речевой мембраной – это у худлариан было эквивалентом прочистки горла – и произнес:

– А меня интересует сама операция, Лиорен. Как видите, она близится к концу. Но если вам любопытно узнать, что уже было произведено раньше, я вам с удовольствием расскажу.

Лиорен устремил на ФРОБа все свои глаза. Как же различать этих худлариан – все одинаковые. Такого же мнения придерживались и большинство сотрудников госпиталя. Прозрачные оболочки глаз худлариан не имели никакого выражения. Тяжелое, объемистое туловище и шесть толстых, очень сильных щупалец, на которых оно покоилось. Кожу, которая и с виду, и на ощупь напоминала гибкую броню, покрывали пятна высохшей питательной краски, а это означало, что худларианину срочно нужно подкрепиться. Казалось, ФРОБ знает Лиорена или хотя бы слышал о нем. Может быть, этот дружелюбный гигант, как и Тарзедт, уже разговаривал с ним раньше?

– Спасибо, – поблагодарил Лиорен, старательно подбирая слова. – Меня интересует хирургическая техника налладжимцев, а особенно мастерство этого док...

– А я-то думала, что там у себя, в Отделении Психологии, вы все про всех знаете, – фыркнула Тарзедт, и сильные эмоции всколыхнули ее шерсть. – Читал же, небось, отчеты Креск-Сара про нас, стало быть, знаешь, что я тут провожу все свое свободное время, знакомлюсь с организацией работы в операционных. Все стараюсь произвести впечатление своими глубокими познаниями на нашего вреднющего коротышку-преподавателя. А знаешь, зачем стараюсь? Чтобы он меня перевел в новую операционную для ЭЛНТ. Там я быстренько смогу продвинуться. Так что если тебя сюда О'Мара или Креск-Сар подослали – ничего удивительного. Вы там у себя, в психологии своей, – закончила тираду Тарзедт, и ее шерсть вздыбилась гневными иглами, – все знаете, вот только никому ничего не говорите.

Лиорен разозлился, но сдержался, напомнив себе, что кельгиане при всем желании не умеют скрывать свои чувства. И он ответил так же открыто и честно:

– Я пришел сюда, чтобы понаблюдать, как работает Селдаль. Меня не интересуют ни ваши планы на будущее, ни то, каким способом вы намерены осуществлять эти планы. Последние отчеты от Креск-Сара поступили сегодня утром. Читая эти и предыдущие отчеты, я узнаю о ваших успехах в крайне скучном и излишне подробном изложении. Кроме того, мне известно, что материалы о вас собраны в файлы, конфиденциальность которых обеспечивается нашим отделением. Эти сведения не подлежат обсуждению ни с кем. Однако я могу сказать, что вы...

Речевая мембрана худларианина мгновенно завибрировала, и он проговорил:

– Лиорен, будьте осторожны. Если вы располагаете сведениями, распространять которые нельзя, пусть даже вам кажется, что запрет на их распространение неразумен, что он носит административный, а не лечебный характер, прошу вас, помните, что вы теперь снова практикант и что ваше, как и наше, будущее зависит от наших начальников. Мы должны их радовать, ну или хотя бы не огорчать непослушанием или нарушением субординации.

Тарзедт изо всех сил старается получить повышение, – поспешно продолжал худларианин, – и ее раздражает то, что она считает совершенно ненужной секретностью, – она хочет знать, каковы ее реальные шансы на повышение. Но ей совершенно не нужны никакие ободрительные слова, и еще ей не нужно, чтобы вы выболтали что-нибудь такое, из-за чего вас потом могут уволить. Как и другие слушатели медсестринских курсов, которые много говорили о вас, Тарзедт полагает, что способ решить вставшую перед вами ужасную проблему один, а именно – остаться в госпитале. Лиорен, – завершил свою речь худларианин, – следите за своим языком.

На миг речевые центры Лиорена под воздействием бурных эмоций просто-таки отказались функционировать. Оказывается, не все так уж ненавидят сотрудников Отделения Психологии. Да, но ему не следует забывать, что пришел-то он сюда собирать сведения о Селдале, и ему казалось, что наилучший способ добиться этого – сделать так, чтобы оба эти существа стали ему чем-то обязаны.

– Я как раз собирался сказать, – проговорил Лиорен, – что мне запрещено разглашать материалы, предназначенные для служебного пользования, независимо от того, что за сведения в них содержатся – касательно ли мыслительных процессов практикующейся медсестры, или глубокоуважаемого Старшего врача Креск-Сара...

Тарзедт издала непереводимый звук, однако неровная рябь на ее шерсти показала, как она относится к своему старшему преподавателю.

– Однако, – продолжал тарланин, – это не исключает обсуждения подобных вопросов между собой, не исключает того, что вы можете строить предположения о своем будущем поведении на основании поведения в прошлом и прежде всего – на основании знаний о том существе, от которого таковое будущее зависит. Можно было бы начать с такого факта: на протяжении многих лет Креск-Сар зарекомендовал себя как существо, всецело преданное работе, как существо скрупулезное и мелочное, профессионально бескомпромиссное и в личном общении крайне неприятное. Но как бы ни страдали его учащиеся в процессе обучения, какие бы ни испытывали эмоциональные неудобства, тем не менее они всегда выдерживали экзамены. Вероятно, из-за страха разочаровать Креск-Сара, не показав всех своих способностей, и к наибольшим переживаниям склонны как раз самые лучшие учащиеся. Вы должны также помнить о том, что Креск-Сар настолько сосредоточен на своей работе, что зачастую останавливает практикантов в неучебное время и принимается расспрашивать их об успехах. И понятно, какое впечатление может производить такой преподаватель на учащегося амбициозного, старательного: такой учащийся может лишить себя отдыха и даже еды – вот как сейчас вы, и все из-за амбиций.

Если вы сами взвесите все эти факторы, – добавил Лиорен, – вы поймете, что нашему гипотетическому практиканту волноваться абсолютно не о чем, а я гипотетически должен с вами согласиться.

– Лиорен, – проговорила Тарзедт, и шерсть ее заходила широкими, успокоенными волнами. – Ты нарушаешь или по крайней мере слишком вольно трактуешь принятые здесь правила. Амбициозность – да, я амбициозна, но не тупа, уж это точно. Я взяла с собой коробку с обедом. А вот этот, – и кельгианка ткнула одной из многочисленных лапок в сторону худларианина, – этот явился, а краску свою с собой не прихватил. Придется теперь раскланиваться и извиняться – вот уж не знаю, что это значит, – перед Старшей сестрой, чтобы она его пожалела и быстренько обрызгала, а то ведь до конца не высидит.

– Я всегда вежлив, и я всегда прошу прощения, – вздохнул худларианин, – в особенности я обязан так вести себя со Старшими сестрами, которым может надоесть голодающий ФРОБ, являющийся к ним в неурочное время с протянутым щупальцем. Меня, конечно, поругают, может быть, даже оскорбят, но никогда не откажут. В конце концов, упади оголодавший худларианин посреди чужой палаты – это ведь будет так негигиенично, правда?

Лиорен молча разглядывал худларианина. Могучее гладкое туловище ФРОБа начало проседать, несмотря на то что покоилось оно на шести таких крепких конечностях. Худлариане, имевшие классификационный код ФРОБ, обитали на планете с очень большим притяжением и соответствующим высоким атмосферным давлением. Атмосфера на этой планете напоминала густой суп, в котором были растворены крошечные питательные аэрозоли. Эти аэрозоли худлариане поглощали через поры на спине и боках и делали это непрерывно, поскольку их организм нуждался в постоянной энергетической подпитке. Когда они попадали на другие планеты или находились здесь, в госпитале, им было удобнее периодически обрызгивать себя питательным аэрозолем из баллончика. Видимо, этот худларианин так увлекся наблюдением за производимой Селдалем операцией, что напрочь истощил свои энергетические ресурсы.

– Подождите тут, – быстро проговорил Лиорен. – Я попрошу у Старшей сестры баллончик. Уж лучше вам упасть на галерее, чем в палате. Кроме того, тут мы не рискуем забрызгать вашей пахучей худларианской краской ни пациентов, ни чудесный чистый пол палаты.

К тому времени, когда Лиорен вернулся с аэрозольным баллончиком, полным питательного раствора, худларианин осел до самого пола и его могучие щупальца вяло подрагивали, а сам он издавал какие-то жалобные непереводимые звуки. Лиорен аккуратно и ловко нанес на кожу ФРОБа питательный раствор – как и все офицеры Корпуса Мониторов, он был обучен производить эту процедуру, так как много трудился в контакте с ФРОБами, большими специалистами по проведению работ в безвоздушном пространстве. Буквально через несколько минут худларианин пришел в себя, однако ни Селдаля, ни пациента в операционной уже не было, расходились и другие сотрудники.

– Из-за своего гипертрофированного милосердия ты пропустил финал операции, – сообщила Лиорену Тарзедт и неодобрительно махнула шерстью в сторону худларианина. – Селдаль ушел в столовую и не вернется, пока не...

– Прости, Тарзедт, – вмешался худларианин, – но ты забываешь, что я заснял операцию от начала до конца. Я был бы счастлив, если бы вы оба зашли ко мне после лекций и просмотрели запись.

– Нет! – воскликнула Тарзедт. – Вы, худлариане, не пользуетесь ни кроватями, ни стульями – у вас негде примоститься существу с таким нежным телом, как у меня, и даже с таким, как у Лиорена. Короче, у тебя не расслабишься. А в моей комнате для таких треннигов, как вы, места не хватит. Если Лиорену интересно, пусть попросит у тебя кассету да смотрит, сколько хочет.

– Но вы вместе могли бы заглянуть ко мне, – пригласил Лиорен. – Я никогда не видел хирурга-налладжимца за работой, и ваши комментарии были бы крайне полезны.

– Когда зайти? – без стеснения уточнила Тарзедт.

Только Лиорен успел выбрать время, удобное для всех троих, как худларианин заговорил снова.

– Лиорен, – спросил он, – вы уверены, что разговор о многовидовой хирургии не приведет к тому, что мы собьемся на сплетни – а мы ведь на них непременно собьемся. Не получится ли так, что из-за этого у вас выйдут неприятности с О'Марой?

– Чепуха! – возразила Тарзедт. – Сплетничанье – это самый замечательный из нефизических видов деятельности. Увидимся, Лиорен, а я уж позабочусь о том, чтобы мой рассеянный дружок не забыл прихватить баллончик с едой.

Уходя, Лиорен вернул опустевший баллончик Старшей сестре, которую вдобавок пришлось заверить в том, что он не забрызгал краской прозрачную стену на галерее. Лиорена всегда поражало, почему Старшие сестры, вне зависимости от того, к какому биологическому виду они принадлежали, столь фанатично пеклись о поддержании чистоты и порядка в своем медицинском царстве. Но только теперь он начал понимать, что, как бы ни относились к Старшим сестрам простые медсестры лично, в той палате, где Старшая сестра особенно пеклась о малейших мелочах, всегда были готовы к любым серьезным неожиданностям.

У Лиорена вдруг появилось ощущение желудочного дискомфорта – как правило, такое случалось либо во время волнения, либо при ощущении физического неудовольствия, либо же просто от голода. Он счел, что сейчас имеют место все три предрасполагающих момента. Лиорен продумал маршрут, идя по которому он должен был как можно скорее добраться до столовой, дабы ликвидировать одну из возможных причин подташнивания. Однако он не строил больших надежд на то, что тошнота пройдет совсем, поскольку непрерывно размышлял о своем первом нехирургическом пациенте.

Очутиться на одном профессиональном уровне с двумя практикантами – медсестрой и медбратом – ему, в прошлом квалифицированному хирургу, капитану Корпуса Мониторов, оказалось вовсе не так трудно, как он предполагал. И посрамлен Лиорен был вовсе не так, как, по его мнению, заслуживал. Он даже похвалил себя за то, что его догадка была верной и Тарзедт присутствовала-таки на операции Селдаля. Лиорен решил, что после обеда вернется в офис и, дабы порадовать Брейтвейта, закончит работу с отчетами Креск-Сара.

Вообще его ожидал довольно долгий и нагруженный делами день и еще более долгий вечер, в течение которого Лиорену предстоял просмотр видеозаписи операции и длительное обсуждение хирургической техники налладжимцев. Услышав об интересе Лиорена к многовидовой хирургии, практиканты наверняка будут ждать от него множества вопросов. А в сложившихся обстоятельствах можно легко перейти с профессиональных качеств Селдаля на личные – на его привычки, характер. Посплетничать о старшем медперсонале любили все, и чем выше был ранг того, о ком шла речь, тем больше о нем судачили. И Лиорен решил, что, если будет вести себя осторожно, ни его информаторы, ни Селдаль ни за что ничего не заподозрят.

«Начало тайного расследования, – подумал Лиорен, и его даже слегка зазнобило от самодовольства, – поистине удачно».

Глава 9

– Когда налладжимцы оперируют, – проворчала Тарзедт вечером, во время просмотра видеозаписи операции Селдаля, – я никак не могу понять, что я вижу – хирургическое вмешательство или каннибализм.

– В древние, доисторические времена, – проговорил худларианин, так управляя своей речевой мембраной, чтобы собеседники поняли, что он иронизирует, – только так налладжимский врач и мог получить с пациента мзду за лечение.

– А я восхищен, – заявил Лиорен. – Прежде всего меня восторгает то, что существо, не имеющее ни одной руки, а лишь три ноги да пару полуатрофировавшихся крыльев, вообще смогло стать хирургом. Да и если уж на то пошло, удивительно, как у таких существ могла развиться цивилизация, зародиться разум, появиться техника. Они приступили к эволюции, имея столько физиологических несовершенств, что...

– Что компенсируют эти несовершенства тем, что суют свой нос в самые непредсказуемые места, – брякнула Тарзедт, и шерсть ее заходила нетерпеливыми волнами. – Ты операцию хочешь смотреть или о хирурге трепаться?

«И то, и другое», – подумал Лиорен, но вслух ничего не сказал.

К физиологической классификации, имеющей код ЛСВО, то есть к сородичам Селдаля, принадлежали теплокровные кислорододышащие существа, зародившиеся на Налладжи, большой планете с высокой скоростью вращения вокруг собственной оси, плотной атмосферой и низким давлением. Все это в сочетании с климатом более или менее плодородных экваториальных областей способствовало формированию среды обитания, в которой преобладали летающие хищники – крупные и разнообразные. Однако их природные средства защиты были настолько многочисленны и жестоки, что мало-помалу они перебили друг друга. В течение тех тысячелетий, покуда шло это массовое взаимоистребление, относительно мелкие ЛСВО были вытеснены с неба и перенесли свои гнезда, которые прежде устраивали на очень большой высоте, под деревья, в глубокие овраги и пещеры.

В скором времени им пришлось адаптироваться к тому, чтобы делить землю с небольшими животными и насекомыми, которые прежде были их добычей.

Постепенно налладжимцы утратили способность к длительному полету и прошли долгий эволюционный путь: их крылья мало-помалу превратились в руки, а кости, оснащавшие крылья, переформировались в пальцы, способные делать инструменты и оружие. Разум же у налладжимцев развился из-за того, что им приходилось вести непрерывную борьбу с дикой, безумной угрозой, исходящей от насекомых, которые жутко расплодились на поверхности планеты после того как стали исчезать летающие хищники.

Не имея настоящих рук, но уже и не будучи беспомощными, налладжимцы были вынуждены научиться думать.

На планете Налладжи водилось довольно много ядовитых, смертельно опасных насекомых, но еще больше было тех, которые нападали на спящих и откладывали свои яйца в их тела. А удалять яйца и развившиеся из них личинки можно было только с помощью длинного, тонкого, гибкого клюва налладжимцев.

Так из обычного видового признака клюв, которым ЛСВО прежде пользовались для чистки от мелких паразитов, превратился в инструмент, с помощью которого ЛСВО строили для себя защищенные от нападения насекомых жилища, делали инструменты, мастерили оружие для убийства этих самых насекомых, а потом стали строить города, а впоследствии – звездолеты.

– О, как быстро работает Селдаль! – восхитился Лиорен одним из сложных моментов операции. – И что интересно, он крайне редко дает какие-либо распоряжения ассистентам.

– Глаза разуй, – посоветовала Тарзедт. – Ему с ассистентами трепаться не приходится, потому что они больше пациенту помогают, чем хирургу. Ты глянь только, как он клювом тыкает в поднос с инструментами! Да пока он медсестру попросит, пока та ему в клюв нужный инструмент сунет, он уже сам и инструмент цапнет, и надрез сделает, и к следующему этапу перейдет.

Когда работает такой хирург, – продолжала объяснения кельгианка, – важно правильно подобрать инструменты и хорошо их разложить. Тут никто не скачет вокруг стола с зажимами и скальпелями, никто не отвлекается на разговоры, никто не орет на хирургическую сестру за то, что она подала не тот инструмент или подала слишком поздно. Пожалуй, я бы поработала с этим птицеголовым Старшим врачом.

«Ага, – обрадовался Лиорен, – разговор переходит с операции на личность Селдаля». А ведь он именно на это и надеялся. Но прежде чем Лиорен успел воспользоваться ситуацией, в разговор вступил худларианин – еще один фанат налладжимской хирургии.

– Селдаль работает очень быстро, и у вас может возникнуть недопонимание, Лиорен, – пояснил худларианин. – Тем более что вы раньше не видели, как оперируют мельфиан-ЭЛНТ. Смотрите, шесть конечностей и все тело мельфианина имеют внешний скелет. Жизненно важные органы спрятаны под толстым костяным панцирем и настолько хорошо защищены, что травмы встречаются крайне редко. Но сами органы, к несчастью, подвержены ряду дисфункций, для лечения которых требуется хирургическое вмешательство.

– Ты, – оборвала его Тарзедт, и шерсть ее от раздражения встала иголочками, – заговорил, как Креск-Сар.

– Прости, пожалуйста, – смутился худларианин. – Но я же только хотел пояснить, чем именно занят Селдаль. Я вовсе не хотел вызвать у вас обоих неприятные воспоминания о нашем преподавателе.

– Не стоит извиняться, – успокоил худларианина Лиорен. Он знал, что хотя ФРОБы и считаются чуть ли не самыми сильными существами в Галактической Федерации и хотя они на редкость толстокожи, толстокожими в эмоциональном отношении назвать их никак было нельзя. Тарланин добавил:

– Продолжайте, прошу вас.

– Я просто хотел объяснить, почему при оперировании мельфиан так важно действовать быстро, – пояснил худларианин. – Главные внутренние органы у мельфиан плавают в амортизирующей жидкости и весьма нежно закреплены на внутренних стенках панциря. Когда перед операцией эту жидкость на время откачивают, органы теряют опору, начинают наползать друг на друга, из-за чего возникает их сжатие и деформация и, кроме того, нарушение кровоснабжения. Могут иметь место необратимые изменения, и если затянуть такое состояние на несколько минут, пациент может скончаться.

Лиорен вдруг пожелал невероятного. И это желание, словно тяжелая травма, поразило его органы чувств – тарланину вдруг захотелось вернуться в прошлое, ему захотелось разделить интерес этого гиганта-практиканта к многовидовой хирургии. Но в то же время Лиорену совсем не хотелось копаться в сознании хирурга – это занятие казалось ему бессмысленным, бесцельным. Тарланину стало больно, и даже мысль о том, что, как бы больно ему ни было, это все равно мало по сравнению с тем, что он заслужил, не принесла ему утешения.

– Обычно при проведении операции ЭЛНТ требуется большое операционное поле и много ассистентов, – с энтузиазмом продолжал худларианин. – Эти ассистенты должны специальными лопатками поддерживать внутренние органы больного, органы, которые лишены возможности плавать, а хирург в это время осуществляет нужные манипуляции. Эта методика не лишена недостатков: во-первых, требуется очень большая операционная рана, и панцирь вскрывается обширным отверстием – оно нужно для того, чтобы была возможность ввести поддерживающие лопатки. Такая операционная рана впоследствии очень медленно заживает, часто происходит грубое рубцевание и обесцвечивание панциря в том месте, откуда удалялся его кусок. Это может вызвать у пациента тяжелое эмоциональное потрясение, поскольку панцирь – его красота, яркость окраски и ее индивидуальность – играет важную роль в процессе ухаживания. А когда операцию проводит один-единственный налладжимец, это дает большие преимущества: операция проходит быстрее, и раневая поверхность намного меньше по площади.

– И это правильно, – вмешалась кельгианка, и ее шерсть выразила одобрение. Кельгиане-ДБЛФ столь же ревностно пеклись о своей дивной шерсти, как мельфиане-ЭЛНТ о своем панцире. – Но все-таки как он тюкает пациента – ведь порой безо всякого инструмента сует свой клювище в рану, – словно кровожадный слепой стервятник!

Набор хирургических инструментов Селдаля был подвешен в вертикальном положении прямо над операционным полем – так, что хирург легко мог дотянуться до него клювом. В каждом отделении был закреплен инструмент с полым коническим наконечником, и налладжимец имел возможность быстро нацеплять инструменты как на нижнюю часть клюва, так и на верхнюю, а то и на зажатый клюв. С потрясающей скоростью хирург хватал инструменты, использовал их, заменял или отбрасывал. Порой Селдаль углублялся в операционное поле одним только клювом и при этом не был вооружен ничем, кроме длинных прозрачных цилиндров – корректирующих линз, – налладжимец был похож на птицу и, как птица, страдал врожденной дальнозоркостью. Линзы надевались до конца операции. Тремя когтистыми лапами хирург цепко сжимал насест, присоединенный к операционной рамке. Его короткие крылья время от времени подрагивали, сообщая их владельцу дополнительную устойчивость, когда тот орудовал клювом.

– В древние времена, – продолжил пояснения худларианин, – хирург имел право поедать и яйца, и взрослых насекомых, успевших вывестись из яиц. Если налладжимец при операции потребит немного тканей мельфианина, то не принесет ему вреда – ведь вы помните из начального курса, что никакие патогенные микроорганизмы ЭЛНТ не вредны для существ с других планет. Однако в таком месте, как Главный Госпиталь Сектора, где пребывает множество существ различных видов, поедание частей тела пациента, пусть даже самых крошечных частей... сами понимаете, такое могут счесть неэстетичным, поэтому обратите внимание: все удаляемые при операции ткани выбрасываются. Сама же операция состоит в том, чтобы удалить...

– Меня удивляет то, – прервал его Лиорен, в очередной раз попытавшись перевести разговор с работы хирурга на его личность, – что операцию не поручили представителю того же вида – например, Старшему врачу Эдальнету, а предоставили делать существу, которому пришлось просматривать и прослушивать мельфианскую мнемограмму...

– Так у тебя получится, – вмешалась Тарзедт, – что диагносту Конвею в этом госпитале положено лечить только людей-ДБДГ. Не пори ты чушь, Лиорен. Оперировать больного, относящегося к другому виду, куда интереснее, чем своего сородича, – и чем больше физиологических отличий, тем больше требуется профессионального мастерства. Но ты и сам знаешь, что я тебе рассказываю! Ты же на Кромзаге лечил...

– Не надо напоминать мне о результатах лечения, – резко проговорил Лиорен. Он обиделся, хотя прекрасно понимал, что кельгианка вовсе не хотела обидеть его. – Я имел в виду, что у Селдаля, обладающего клювом, но не имеющего настоящих рук, не проявляется никаких признаков помрачения рассудка, а ведь его разум частично находится под контролем существа, привыкшего действовать шестью конечностями, каждая из которых способна к разнообразным манипуляциям. Вероятно, должно иметь место значительное психологическое и эмоциональное давление, не говоря уже о воздействии непроизвольных сокращений мускулатуры партнера по разуму.

– Верно, – согласился худларианин. – И видимо, Селдаль неплохо владеет и своим, и чужим сознанием. Но вот что мне интересно: как бы чувствовал себя я – шестиногое существо, если бы мне перекачали налладжимскую мнемограмму. У меня не то что клюва, даже рта нету.

– Чего зря болтать-то, – возмутилась Тарзедт, вернее, ее шерсть. – Мнемограммы дают только тем, кто жутко умен, страшно профессионален и эмоционально устойчив – в общем, тем, кто метит на пост Старшего врача, а то и повыше. А Креск-Сар нас вечно так склоняет, что сам подумай – кто нам когда мнемограмму предложит?

Лиорен промолчал. В Главном Госпитале Сектора происходили и более странные вещи – изучая личные дела, он узнал, что главный ассистент Торннатора – землянка-ДБДГ, патофизиолог Мерчисон, – пришла в госпиталь медсестрой-практиканткой. Однако строжайшее правило Отделения Психологии гласило, что вопросы продвижения по служебной лестнице с практикантами обсуждать запрещалось – разве что только в самых общих чертах, а уж тем более запрещалось разговаривать о системе мнемографии.

Главная проблема, от которой отпочковывались все остальные, заключалась в том, что госпиталь имел оборудование для лечения любого разумного существа, но при этом ни одно существо не могло удержать у себя в мозгу даже малую толику сведений по физиологии, необходимых для лечения такого числа разнообразных форм жизни. Мастерство хирурга основано на таланте, обучении и опыте, однако сведения о физиологии конкретного больного можно получить только благодаря мнемограмме, то бишь записи памяти какого-нибудь медицинского светила, относящегося к тому же виду, что и больной.

И если доктору-мельфианину предстояло лечить больного-кельгианина, он получал мнемограмму ДБЛФ, которая стиралась из его памяти, как только завершался курс лечения. Исключения из этого правила делались в тех случаях, когда речь шла о Старших врачах, доказавших свою эмоциональную непогрешимость – таких, как Селдаль, – и диагностах.

Диагностами являлись те немногочисленные существа, разум которых был в состоянии удерживать постоянно и одновременно шесть-семь, а то и десять (был такой случай) физиологических мнемограмм. Помимо обычной практики и преподавания, эти гиганты разума, напичканные массой всевозможных сведений, занимались исследовательской работой в области ксенологической медицины.

Однако мнемограммы, увы, содержали не только физиологическую информацию, необходимую для проведения лечения, но фактически всю память, всю личность существа, о разуме которого шла речь. В результате диагност (а Старший врач – чуть в меньшей степени) добровольно подвергал себя приобретению крайней формы множественной шизофрении. Те существа-доноры, которые поселялись в сознании врача-реципиента, порой бывали агрессивными и неприятными типами – кто не знает, что гении редко бывают добряками и славными малыми. Словом, реципиент получал обширный набор всяческих маний и фобий. Как правило, все эти «побочные продукты» не проявлялись в процессе операции или терапевтического лечения, поскольку оба разума – и донорский, и реципиентский – сосредоточивались исключительно на медицинских аспектах работы. Самое страшное происходило тогда, когда реципиент мнемограммы укладывался спать.

Чужие кошмары – это Лиорен помнил на собственном опыте (ему довелось принять несколько мнемограмм) – вот уж поистине кошмары! А чужие сексуальные фантазии? Из-за них реципиенту хотелось (если он мог хотеть) умереть. И Лиорен даже боялся думать о том, какое эмоциональное и физическое воздействие могло произвести сознание огромного разумного членистоногого на мозг удивительно хрупкой, пускай и очень умной птицы.

Лиорен продолжал внимательно смотреть на экран, где Селдаль фантастически ловко работал над мельфианином, и вспомнил поговорку, часто произносимую сотрудниками госпиталя. Суть поговорки сводилась к тому, что тот, у кого хватило ума пойти в диагносты, определенно безумец. Поговаривали, что автор этой поговорки – не кто иной, как сам О'Мара.

– Я в восторге от того, как Селдаль оперирует ЭЛНТ, – проговорил Лиорен. – Никакой растерянности, никаких пауз на обдумывание, никаких таких, знаете ли, излишне старательных движений – это случается, когда работаешь под руководством мнемограммы. Других существ Селдаль оперирует так же ловко?

– Со всем моим уважением, Лиорен, – отозвался худларианин, – но разве вы бы заметили паузу при такой скорости, даже если бы пауза была? Мы видели, как Селдаль выполнял гарстроэктомию землянину и участвовал вместе с другими хирургами в оперировании ДБЛФ, но это вам Тарзедт лучше расскажет, поскольку репродуктивный механизм кельгиан мне не совсем понятен...

– Кто бы говорил! – встряла Тарзедт. – У вас-то, у худлариан, мамаша как родит – сразу пол меняет! Это так... так... неэтично!

– Вероятно, для работы с этими больными Селдалю потребовалось только краткосрочное мнемографирование, – продолжил худларианин, – однако и с ними он работал без труда. Последние шесть недель Селдаль в основном занят хирургией тралтанов и говорит, что ему очень нравится эта работа, что ему очень интересно и удобно, и особенно он доволен, что трудится рядом с другим налладжимцем...

– Другой налладжимкой, если точнее, – добавила Тарзедт и неодобрительно пошевелила шерстью... Неодобрительно или ревниво? – Знаешь, Лиорен, за три года, что Селдаль тут работает, он уже всех дамочек-ЛСВО поимел! И чего они перед этим стервятником хвосты распускают – не пойму!

– У меня барахлит транслятор, – сказал Лиорен, стараясь скрыть волнение при получении новых и потенциально важных сведений, – или я должен понять, что Селдаль на самом деле обсуждал свои проблемы работы с мнемограммами с двумя практикантами?

– Обсуждение носило поверхностный характер, – поторопился исправить положение худларианин, – и касалось не столько проблем, сколько личных предпочтений. Селдаль хоть и Старший врач, но он очень общителен, не зазнайка и после операции обычно с готовностью отвечает на вопросы тем, кто наблюдал за его работой с галереи. Просто сегодня утром у него времени не было, а так бы и вы могли задать вопросы.

В любом случае, – худларианин повернул голову к Тарзедт, – мой интерес к любовной жизни Селдаля носит чисто академический характер. Но даже среди представителей моего вида не редкость, когда существо, пребывающее временно особью женского пола, испытывает влечение к особи мужского пола, отличающейся стеснительностью и скромностью, как Селдаль. Такие личности, как правило, более чувствительны, ласковы и интересны как любовники. – Обернувшись к Лиорену, худларианин продолжал:

– Перефразируя пословицу, которую как-то произнес один из наших однокурсников, – по-моему, эта пословица имеет отношение к процессу размножения существ одного вида, «порой и робкое сердце способно завоевать расположение красавицы».

– Это он про Хэдли толкует, – пояснила Тарзедт, – есть у нас такой землянин на курсе. Ему нужно было пойти по эксплуатационным туннелям вместе с...

Раньше Лиорен этой сплетни не слыхал – вероятно, потому, что администрация этого инцидента не заметила, скорее всего в тот день случилось еще что-нибудь, более скандальное. Рассказ о провинности Хэдли был не единственным. Далее последовали другие сплетни, многие из которых докатывались и до Отделения Психологии, правда, докатившись, принимали там сухую, неинтересную форму психологических файлов. Как этим файлам недоставало живости и замечательных прикрас Тарзедт! Лиорену с большим трудом удалось всеми правдами и неправдами вернуть разговор к личности хирурга-налладжимца.

Лиорен узнал много интересного о характере Селдаля и его наклонностях. Таких сведений он ни за что бы не почерпнул из психофайла Старшего врача. Так что в отношении порученного задания вечер он провел отлично и даже (к стыду своему!) повеселился.

Глава 10

На следующее утро Лиорен настолько увлеченно трудился, что через какое-то время его желудочно-кишечный тракт начал подавать робкие сигналы и просить обратить на него внимание. К столу тарланина медленно приблизился Брейтвейт. Опустив розовые дряблые пальцы на незанятую бумагами поверхность стола, он согнул руки в локтях и склонил голову поближе к голове Лиорена.

– Вы уж больше четырех часов ни слова не произносите. Какие-нибудь проблемы?

Лиорен оторвался от работы, раздраженный тем, что к нему без приглашения подошли так близко, а также обиженный на то, что ему выговаривают за молчание – ведь прежде Брейтвейт делал ему замечания именно за болтливость. И хотя землянин выказывал заботу и пытался помочь, тарланину не пришлось по душе такое непостоянство руководителя. Порой его больше устраивало, когда к нему подходил О'Мара, – тот неизменно бывал суров.

За соседним столом увлеченно трудилась Ча Трат. Она смотрела на экран компьютера, и казалось, ничего вокруг себя не замечала. Странно – в последние дни ближайших сотрудников очень забавляли и проблемы Лиорена, и предлагаемые им методы решения этих проблем, а сегодня... сегодня его ждало разочарование.

– Причина моего молчания, – ответил тарланин Брейтвейту, – состоит в том, что я стараюсь максимально сосредоточиться и поскорее покончить с этой скучной работой, дабы высвободить как можно больше времени на изучение личности Селдаля. Так что никаких особых проблем у меня нет – единственное, я крайне медленно продвигаюсь и в том, и в другом направлениях.

Брейтвейт убрал руки со стола Лиорена и выпрямился. Обнажив зубы, он поинтересовался:

– И в каком же направлении вы наименее продвинулись?

Лиорен сложил две срединные конечности в жесте нетерпения и ответил:

– Отсутствие успехов крайне трудно оценить. В последние несколько дней я следил за тем, как Селдаль выполняет обширные хирургические вмешательства, и обсуждал его поведение и характер с другими наблюдателями, присутствующими на операциях. При этом я получил сведения, в психологическом файле Селдаля не значащиеся. Новые сведения основаны на неподтвержденных слухах и на самом деле могут быть далеки от действительности. Селдаля очень любят и уважают подчиненные. Похоже, он действительно заслуживает уважения, а не добивается его нарочно. Пока я не могу обнаружить у Селдаля никаких отклонений.

– Очевидно, ваш вывод не окончателен, – заметил Брейтвейт, – иначе бы вы не старались высвободить время для продолжения исследования. И как же вы намерены распорядиться этим временем?

Лиорен ненадолго задумался, потом сказал:

– Поскольку не всегда представляется возможным опрашивать наблюдателей и персонал операционных без того, чтобы не сообщить им истинную причину моего интереса к Селдалю, я намереваюсь...

– Нет! – воскликнул Брейтвейт, и волосистые надбровные полумесяцы опустились так низко, что почти закрыли его глаза. – Напрямую задавать вопросы обследуемому ни в коем случае нельзя! Если вы обнаружите какие-то отклонения от нормы, сообщите об этом О'Маре, а самому Селдалю – ни слова! Пожалуйста, не забывайте об этом!

– Вряд ли я забуду, – тихо проговорил Лиорен, – что случилось со мной в последний раз, когда я проявил инициативу.

Мгновение, еще мгновение... И Брейтвейт, и Ча Трат молчали, только лицо Брейтвейта залилось краской. А Лиорен продолжал:

– Я собирался сказать, что намереваюсь побеседовать по душам с пациентами Селдаля – надеюсь, что, может быть, удастся обнаружить какие-то необычные перемены в поведении доктора во время визитов к больным до и после операции. Для этого мне необходим перечень местонахождения послеоперационных больных Селдаля и расписание работы этих палат с указанием времени приема посетителей – мне хотелось бы навещать больных, не сталкиваясь при этом с субъектом обследования. А для того, чтобы избежать разговоров среди сотрудников, обслуживающих палаты, мне бы хотелось, чтобы эти сведения запросил не я, а кто-нибудь другой.

Брейтвейт склонил голову.

– Резонная предосторожность. Но как вы объясните этим пациентам, почему интересуетесь Селдалем?

– Я буду спрашивать больных, есть ли у них какие-нибудь замечания или предложения по поводу состояния послеоперационных палат – внутренняя среда палат имеет большое значение, и время от времени ее состояние подвергается проверке, – пояснил Лиорен. – Я не стану расспрашивать больных ни о том, как они себя чувствуют, ни о хирурге, который произвел им операцию. Однако я надеюсь, что и о том, и о другом они заговорят сами, а я, притворяясь, будто бы мне до этого нет никакого дела, соберу необходимые сведения.

– Старательно сплетенное, сложнейшее и хорошо замаскированное заклинание, – прокомментировала замысел Лиорена Ча Трат, не дав Брейтвейту и рта раскрыть. – Поздравляю вас, Лиорен. Вы уже подаете надежды и, наверное, станете великим чародеем.

Брейтвейт снова склонил голову.

– Похоже, вы предусмотрели все неожиданности. Нужны ли вам еще какие-либо сведения или помощь?

– В настоящее время – нет, – ответил Лиорен.

Он немного покривил душой: ему очень хотелось, чтобы Ча Трат как-то прокомментировала свою похвалу, которая для Лиорена, в прошлом высококвалифицированного медика, звучала на грани с оскорблением. Наверное, такие слова, как «заклинание» и «чародей», которыми так часто бросалась Ча Трат, на Соммарадве имели иное значение, отличное от того, которое им придавалось на Тарле. Однако его любопытство скоро должно было удовлетвориться: Ча Трат пожелала понаблюдать за работой тарланского «ученика чародея».

Первого пациента выбирать не пришлось – из тех трех больных, которых отобрал Брейтвейт, двое отходили ко сну, а сотрудникам Отделения Психологии запрещалось нарушать режим в палатах. Беседа же с этим пациентом обещала стать самой непростой и тонкой.

– Вы точно уверены, что хотите говорить с этим больным, Лиорен? – спросила Ча Трат и пошевелила одной из верхних конечностей, тем самым выражая глубокую озабоченность. – Случай очень тяжелый.

Лиорен ответил не сразу. На всех планетах Галактической Федерации существовал этот досадный трюизм: самыми трудными больными являлись медики. А тот больной, о котором шла речь, не только был целителем высочайшей категории, но и находился при смерти, поэтому беседа с ним должна была быть очень короткой.

– Я не люблю терять время, – отозвался Лиорен. – И возможности.

– Сегодня утром, – напомнила тарланину Ча Трат, – вы сказали Брейтвейту, что извлекли горький урок из того, что бывает, если слишком вольно трактуешь понятие инициативы. При всем моем уважении, Лиорен, катастрофа на Кромзаге произошла из-за вашей нетерпеливости и вашего нежелания «терять время».

Лиорен промолчал.

Маннен оказался землянином-ДБДГ преклонного возраста. На взгляд Лиорена, Маннен и так уже прожил довольно долго, если учесть, что люди – недолговечная раса. В Главный Госпиталь Сектора он прибыл после успешнейшего окончания обучения в одной из лучших учебных клиник родной планеты. Довольно быстро его перевели на пост Старшего врача, а еще через несколько лет дали должность Старшего преподавателя, и его учениками в свое время были такие известные ныне сотрудники госпиталя, как Конвей, Приликла и Эдальнет. Затем Маннен стал диагностом, а его должность перешла к Креск-Сару. С неизбежностью пришло то суровое время, когда ни медицинские, ни механические средства уже не в состоянии были поддерживать и продлевать жизнь Маннена, хотя ум его остался столь же острым и ясным, как у юноши.

Бывший диагност, а ныне пациент Маннен лежал в отдельной палате. Биодатчики следили за его жизненно важными показателями. По личной просьбе Маннена механизмы поддержки жизни были отключены. Клиническое состояние больного было близким к критическому, однако стабильным. Он лежал, закрыв глаза – не то без сознания, не то спал. Лиорен и удивился, и обрадовался тому, что около больного никого не оказалось – ведь люди принадлежали к биологическому виду, представители которого почему-то любили уходить из жизни в присутствии близких и друзей. Однако долго удивляться не пришлось – Старшая сестра сообщила, что посетителей у больного сегодня побывало много, но все они надолго не задерживались – или уходили сами, или их отсылали.

– Давайте уйдем, пока он не очнулся, – не выдержала Ча Трат. – Ваши объяснения насчет того, зачем вы пришли – насчет условий в палате, искусственного климата и тому подобного, – будут выглядеть нелепо и невразумительно. И потом... даже О'Мара не смог бы воздействовать заклинанием на мозг, пребывающий в бессознательном состоянии.

Мгновение Лиорен изучал экраны мониторов, однако так и не сумел вспомнить параметры, которыми измерялись показатели жизненно важных процессов у землян. В палате было так тихо, так спокойно – самое место и время, чтобы задать личный вопрос.

– Ча Трат, – негромко проговорил тарланин, – что именно вы имеете в виду под произнесением заклинаний?

На этот простой вопрос потребовался пространный и сложный ответ, и задача восприятия не становилась проще из-за того, что Ча Трат поминутно прерывала рассказ и встревоженно смотрела на больного.

На Соммарадве выделялось три четкие касты – рабы, воины и правители. Для их медицинского обслуживания существовало три категории медиков.

На нижней ступени социальной лестницы находились рабы – люди, которые не желали улучшать свое положение и выполняли не слишком ответственную, монотонную и лишенную особого риска работу. В повседневном быту эти люди также были застрахованы от какого бы то ни было риска получить серьезную травму. Ими занимались целители, оказывавшие рабам исключительно медикаментозную помощь.

Вторыми в иерархии были воины, занимавшие очень ответственные посты и в прошлом подвергавшиеся высокой опасности получения травм.

На Соммарадве много веков уже не было войн, однако каста воинов сохранила свое название, поскольку ее представители были потомками тех, кто сражался за свободу родины, кто охотился, чтобы добыть пропитание, защищал близких от хищников, в то время как всем необходимым их обеспечивали рабы. Теперь бывшие воины служили техниками, инженерами и учеными. Многие из них и до сих пор подвергались высокому риску на работе или занимали ответственные посты, например, были охранниками правителей. По этой причине заболевания воинов чаще всего носили травматический характер и требовали оперативного, а не медикаментозного лечения. Эту работу выполняли военные хирурги.

А самую верхнюю ступень в соммарадванской медицинской иерархии занимали целители правителей – целители тех, на чьих плечах лежала еще более высокая ответственность и которые порой получали меньшее вознаграждение за свою работу и меньшее удовлетворение от нее.

Класс правителей составляли управленцы, академики, исследователи и планировщики. От этих людей, лишенных всякого риска получения физических травм, зависела безбедная жизнь не только городов, но и всей планеты. Заболевания, поражавшие правителей, в основном касались их психики. Их целители прибегали к чародейству, заклинаниям, симпатической магии и прочим методам нетрадиционной медицины.

– Естественно, – продолжала Ча Трат, – по мере развития нашей цивилизации в социальном и научном плане стали иметь место такие случаи, когда приходилось совмещать ответственность. Бывает, что и рабы ломают конечности или воин в процессе обучения на более ответственный пост вдруг получает стресс, а бывает, что и у правителя появляются жалобы на плохую работу желудочно-кишечного тракта, хотя чаще это встречается у рабов. Подобные случаи требуют того, чтобы целитель практиковал либо ниже своего уровня, либо выше.

С древнейших времен, – завершила свой рассказ соммарадванка, – наши медики подразделялись на врачей, хирургов и чародеев.

– Благодарю, – протянул Лиорен. – Теперь я понял. Все дело в семантической путанице и слишком буквальном переводе. Для вас «заклинание» означает психотерапевтический прием, который может быть простым, длительным или сложным, а тот, кто применяет приемы психотерапии, то есть чародей, на самом деле является психологом, который...

– Да нет же, не психологом! – яростно возразила Ча Трат, но тут же, вспомнив о пациенте, понизила голос. – Эту ошибку совершает каждый несоммарадванин. На нашей планете психолог – это медик низкой категории, который пытается создавать видимость научной деятельности путем измерения импульсов головного мозга или регистрации изменений в организме под воздействием физического или умственного стресса. Кроме того, психолог ведет наблюдение за пациентом с точки зрения его поведения. Психолог пытается применять невнятные законы к области страшных снов и изменений внутренней реальности, он пытается превратить в науку то, что прежде было искусством – искусством, которое практиковали только чародеи.

Чародей же может как пользоваться инструментами и таблицами психолога, так и игнорировать их, – торопливо продолжала Ча Трат, не давая Лиорену даже вставить слово. – Чародей может произносить заклинания, которые воздействуют на сложные, нематериальные структуры мозга. Чародей пользуется словами, молчанием, мгновенными наблюдениями, а самое главное – интуицией, для того чтобы обнаружить, а впоследствии – переориентировать больную внутреннюю реальность пациента, уравнять ее с внешней реальностью окружающего мира. Между простым психологом и чародеем – большая разница.

Соммарадванка уже чуть не кричала, однако датчики не регистрировали никаких изменений в состоянии больного.

Лиорен понял, что соммарадванке редко выпадает возможность свободно поговорить о родной планете, о тех немногочисленных друзьях, которые у нее там остались, излить душу, рассказать о том, как ее притесняли на работе, из-за чего она и оказалась в итоге в Главном Госпитале Сектора. Ча Трат говорила и говорила. Она подробно поведала Лиорену о том, как вышло, что из-за строжайшего кодекса медицинской чести, принятого у нее на родине, она ухитрилась натворить бед в госпитале, и как в конце концов ее спас О'Мара. Она говорила о том, каковы были ее чувства в то время, когда происходили все эти события. Ясно: Ча Трат хотела – а может быть, ей было просто необходимо, – поговорить о себе.

Откровенность за откровенность? Лиорен задумался, может ли он, единственный тарланин в госпитале, вот так же говорить с Ча Трат – единственной соммарадванкой? Разве ему самому не нужен такой разговор? И он заговорил... Мало-помалу беседа превратилась в дружеский обмен вопросами и откровенными ответами.

Лиорен и сам не заметил, как начал рассказывать Ча Трат о своих переживаниях во время катастрофы на Кромзаге и после нее, о том, как чувствовал невероятную вину, о том, как он беспомощно гневался на Корпус Мониторов и О'Мару за то, что ему отказали в заслуженной – как он считал – смерти и вместо этого так жестоко осудили его на жизнь.

Тут Ча Трат, вероятно, увидев, что Лиорен уж слишком разволновался, перевела разговор на О'Мару и те причины, по которым Главный Чародей взял ее и Лиорена к себе в отделение, и как это вышло, что Лиорен получил задание, и почему он попал к больному, у которого при всем желании нельзя было ничего узнать.

Еще они поговорили о Селдале, а потом стали гадать – не зайти ли им к Маннену завтра, если он, конечно, доживет до завтра... как вдруг пациент, который все это время, по идее, пребывал без сознания, вдруг открыл глаза и посмотрел на них.

– Я... то есть мы... просим прощения, сэр, – поспешно извинилась Ча Трат. – Мы предположили, что вы без сознания, поскольку ваши глаза были закрыты с тех самых пор, как мы вошли, а биодатчики не регистрировали никаких изменений в вашем состоянии. Могу лишь предположить, что вы поняли нашу ошибку и притворялись спящим, покуда мы говорили о делах личного порядка, – вы так поступили из вежливости, чтобы нас не смутить.

Голова Маннена отклонилась влево, потом вправо – так земляне выражают отрицание. Но Лиорену показалось, что глядящие на него глаза землянина моложе, чем тело – дряблое, морщинистое. А когда Маннен заговорил, речь его была подобна шелесту ветра в стеблях высокой травы. Маннен говорил медленно, тратя большие усилия на то, чтобы правильно выговорить слова.

– Тоже... неверно, – произнес старик. – Я... никогда... не бываю... вежлив.

– Мы и не заслуживаем вежливости, диагност Маннен, – согласился Лиорен, заставив и разум, и голос вынырнуть на поверхность жгуче-горячего океана смущения. – Отвечаю за этот визит к вам я один, только я один и виноват. Теперь мне кажется, что не стоило вас беспокоить, и мы немедленно уйдем. Еще раз прошу извинить нас.

Одна из сухих, обтянутых морщинистой кожей рук, лежащих поверх одеяла, едва заметно дрогнула – казалось, старик хочет приподнять руку и жестом попросить Лиорена умолкнуть, он бы, наверное, поднял руку, если бы ему хватило сил. Лиорен умолк.

– Я знаю... зачем вы... пришли. – Прикроватный транслятор еле сумел уловить его голос, – Я слышал все... что вы... говорили... о Селдале... и о себе. Ужасно интересно... Но я слушал вас... почти два часа... и устал... и скоро усну... по-настоящему. Теперь уходите.

– Немедленно уйдем, сэр, – послушно проговорил Лиорен.

– Если решите зайти еще, – прошелестел Маннен, – выберите... более удачное... время... мне бы хотелось... расспросить вас... и еще послушать... Только не медлите... с визитом.

– Понимаю, – сказал Лиорен. – Постараюсь зайти поскорее.

– Может быть... я сумею... вам помочь... в деле с Селдалем... а вы за это... расскажете мне... побольше про Кромзаг... и окажете... еще одну... маленькую услугу.

Землянин Маннен много лет работал диагностом. Его помощь, его понимание проблем Селдаля были бы бесценны – в особенности же потому, что он хотел поделиться своими соображениями добровольно, и вдобавок Лиорену не нужно было тратить время на то, чтобы скрыть истинную причину своих расспросов. Однако тарланин понимал, что за это ему придется заплатить непомерно высокую цену. Пациент даже не представлял, какие болезненные раны предстояло разбередить Лиорену.

Но прежде чем Лиорен успел ответить, губы Маннена разъехались в особенной землянской гримасе, которой представители этого вида порой реагировали на юмор либо выражали дружелюбие или сочувствие.

– А я-то... еще думал... что мне труднее всех, – прошептал старик.

Глава 11

В дальнейшем визиты Лиорена к Маннену стали более продолжительными, абсолютно конфиденциальными и совершенно не такими болезненными, как предполагал тарланин.

Он попросил Гредличли – Старшую сестру той палаты, где лежал Маннен, – извещать его всякий раз, когда больной приходил в сознание и был в состоянии принимать посетителей, независимо от больничного распорядка. Такое случалось и среди ночи. Прежде чем согласиться на посещение Лиореном Маннена, Гредличли пошла и получила согласие самого старика. До сих пор Маннен не принимал никого, кроме хирурга, совершавшего плановые обходы, поэтому Гредличли была крайне удивлена, когда Маннен распорядился пускать к нему Лиорена в любое время дня и ночи.

Ча Трат же сказала Лиорену, что у нее недостаточно оснований для того, чтобы прерывать сон или бросать другую, более важную работу ради того, чтобы мчаться к Маннену вместе с Лиореном и продолжать изучение дела Селдаля – в конце концов это дело поручили Лиорену. Правда, Ча Трат не отказывалась помогать тарланину в других делах – лишь бы они не создавали для нее больших личных неудобств. В результате соммарадванка присутствовала только на самом первом визите Лиорена к Маннену.

Во время третьего посещения бывшего диагноста Лиорен с огромным облегчением узнал, что старика интересует не только Кромзаг, однако был несколько разочарован тем, что не продвинулся в изучении характера Селдаля, и очень удивлен, что большую часть времени Маннен рассказывает о себе.

– При всем моем уважении к вам, доктор, – сказал как-то Лиорен после одного особо длительного фрагмента самодиагностики Маннена. – Я не располагаю мнемограммой землянина, которая дала бы мне возможность составить собственное мнение о вашем случае. Кроме того, я сотрудник Отделения Психологии, и мне не разрешена медицинская практика. Ваш лечащий врач – Селдаль, а он...

– А он разговаривает со мной... словно я... грудной младенец, – ворвался в речь Лиорена Маннен. – Или... пациент... пребывающий в предсмертной... агонии. Вы-то... хотя бы... не предлагаете... ввести мне... смертельную дозу... из милосердия. Вы тут затем... чтобы... собрать сведения... о Селдале... и в ответ... удовлетворить мое... любопытство... насчет вас. Нет, я не так... боюсь самой смерти... как того, что... у меня слишком много... времени на мысли... о ней.

– Вам больно, доктор?

– Черт подери... сами же знаете, что... не больно. – Голос Маннена от злости звучал громче обычного. – Это... раньше, давно... когда были плохие анестетики... они так угнетали непроизвольные мышечные... функции... они приносили больному... не меньше мук... чем сама боль. Тогда медику нечего было... терзаться и... критиковать себя... и больные на тот свет... отправлялись быстрее. А теперь мы научились... избавлять больных... от боли... практически без... побочных эффектов... и мне нечего делать... как только ждать... какой из моих... внутренних органов... откажет первым.

Я бы не позволил, – закончил тираду Маннен, – Селдалю копаться... в моих внутренностях... но эта закупорка... действительно досаждала мне.

– Я вам очень сочувствую, – вздохнул Лиорен. – Потому что я тоже хочу умереть. Но вы-то можете без боли, с гордостью оглянуться на свое прошлое, вам не так страшно ждать близкой кончины. У меня же в прошлом только вина и одиночество, а сейчас – только страдания, которые я принужден терпеть, пока не...

– Вы правда мне сочувствуете, Лиорен, – вмешался Маннен. – Вы производите на меня впечатление... создания гордого и бесчувственного... какой-то очень умелой... органической целительной машины. Катастрофа на Кромзаге показала... что в машине есть поломка. Вы хотите эту машину... уничтожить... а О'Мара хочет починить. Не знаю... кого из вас... ждет успех.

– Я бы никогда, – возразил Лиорен, – не стал прибегать к самоуничтожению для того, чтобы избежать наказания.

– Обычному сотруднику госпиталя, – продолжал свою мысль Маннен, – я бы такого... не сказал... не сказал бы... таких обидных слов. Я знаю, вы думаете, что заслуживаете... и таких слов... и даже хуже... и не ждете от меня... извинений... Но я прошу у вас... прощения... потому что... приношу вам такую боль... Я не знал, что такая... боль бывает... Я вам делаю больно... и ничего не говорю своим друзьям... когда они ко мне... приходят... не хочу, чтобы они знали... что я просто... мстительный старик.

И прежде чем Лиорен успел открыть рот и возразить, Маннен прошептал:

– Я принес боль... существу, которое... мне боли не причиняло. Оправдаться я могу... только если сумею вам... помочь... сведениями о Селдале. Когда он придет ко мне... завтра утром... я задам ему... хитрые... очень личные... вопросы... Я не упомяну... о вас... и он ни за что... не заподозрит ничего такого...

– Спасибо, – поблагодарил Маннена Лиорен. – Но я не понимаю, как вы сможете спросить...

– А очень даже просто, – сказал Маннен, и голос его снова зазвучал громче. – Селдаль – Старший врач... а я был... пока меня не понизили до должности... больного... диагностом. Селдаль будет рад... ответить на мои вопросы... по трем причинам. Из уважения к моему... прежнему рангу... из-за того, что не станет... смеяться над тяжелым больным... который, может... и говорит-то в последний раз... в жизни, а особенно потому... что я с ним не разговаривал ни разу... – только за три дня до операции. И если я... не сумею добыть... никаких полезных сведений... значит... никаких сведений и нет вовсе.

Смертельно больное создание решило совершить, вероятно, самое последнее дело в своей жизни – помочь ему, Лиорену, выполнить поручение касательно Селдаля, – то есть сделать то, чего никто другой сделать не мог. А все потому, что это создание сказало в адрес Лиорена несколько невежливых слов. Лиорен всегда считал, что ни в коем случае нельзя вступать с больными в эмоциональное общение, потому что безличный, чисто клинический подход всегда лучше соответствует интересам пациента – а ведь Маннен даже не был пациентом Лиорена.

Но как-то уж так получилось, что изучение поведения налладжимца стало не единственной заботой тарланина.

– Благодарю вас вновь, – тихо проговорил Лиорен. – Но скажите, почему вы испытываете боль, в существование которой не верили? Разве вы не говорили, что анестетики лишают вас всякой боли? Или вы говорите о нефизической боли?

Довольно долгое время Маннен смотрел на Лиорена не мигая, и тарланину жгуче захотелось суметь прочесть выражение изможденного морщинистого лица. Он предпринял новую попытку задать вопрос.

– Если речь идет о нефизической боли, не желаете ли вы, чтобы я послал за О'Марой?

– Нет! – тихо, но решительно проговорил Маннен. – Я не хочу... разговаривать... с Главным психологом. Он ко мне... много раз приходил, а потом перестал пытаться... разговаривать с больным... который все время... притворяется спящим... и как многие мои товарищи... перестал меня навещать.

Становилось ясно, что Маннен хочет с кем-то поговорить, но пока не решил – с кем. Лиорен подумал, что молчание – вот, вероятно, самый безопасный способ задавать вопросы.

– В твоем разуме, – в голосе Маннена неведомо откуда появилась сила, – слишком много такого, что ты хотел бы забыть. В моем – еще больше такого, что я не могу вспомнить.

– Я вас все равно не понимаю, – отозвался Лиорен.

– Тебе что, как новичку, все разжевать надо? – возмутился старик, переставший делать паузы между словами. – Большую часть моей профессиональной жизни я был диагностом. Поэтому мне приходилось помещать в мое сознание – порой на несколько лет – знания, свойства характера, медицинский опыт иной раз целого десятка существ одновременно. В результате происходит так, что множество чужеродных личностей оккупируют и – из-за того, что донорами мнемограмм зачастую являются особы нескромные и эгоистичные, – начинают сражаться между собой за обладание сознанием реципиента. Это – субъективное психическое явление, которое нужно пережить, если собираешься продолжать карьеру диагноста, но поначалу кажется, что сознание реципиента представляет собой поле боя, на котором бьются несколько соперников – бьются до тех пор, пока...

– Это я понимаю, – вмешался Лиорен. – Когда я тут работал Старшим врачом, мне довелось одновременно удерживать в сознании три мнемограммы.

– Реципиент способен установить в своем сознании мир и порядок, – неторопливо продолжал свой рассказ Маннен. – Обычно он достигает этого посредством того, что учится понимать эти чужеродные личности, учится привыкать к ним, дружить с ними, но не отдавать им при этом ни пяди территории своего сознания до тех пор, пока не произойдет нужной аккомодации. Только таким путем можно избежать тяжелой психической травмы и вынужденного ухода с поста диагноста. – Маннен на миг прикрыл глаза, потом открыл и продолжил:

– Но теперь поле моего сознания покинуто, там больше нет ни одного из тех воинов, которые впоследствии подружились. Я остался один-одинешенек, наедине с существом по имени Маннен, и у меня есть только воспоминания Маннена, а ведь я помню, что раньше у меня были и другие воспоминания, которые у меня теперь отобрали. Мне говорят, что так и должно быть, потому что перед уходом из жизни человек должен пребывать только в своем сознании. Но мне одиноко, одиноко и пусто. Обо мне заботятся, меня лишают боли, а я – субъективно – проживаю вечность и жду конца...

иорен подождал еще немного, понял, что Маннен закончил говорить, и сказал:

– Земляне преклонного возраста, да и не только они, а представители большинства разумных видов, обретают утешение в том, что в такое время рядом с ними находятся друзья. Вы по какой-то причине решили отказаться от посещений друзей, но если бы вы захотели, чтобы компанию вам составили те существа, которые некогда были донорами вашего сознания, то вам нужно было бы попросить соответствующие мнемограммы. Я предложу такое решение проблемы Главному психологу, и он сможет...

– Он сможет оторвать тебе руки-ноги – в психологическом смысле, – прервал Лиорена Маннен. – Ты что, забыл, что тебе велели изучать Селдаля, а не пациента по фамилии Маннен? Про мнемограммы и думать забудь. Если до О'Мары дойдет, чем ты, практикант-психолог, тут занимаешься, тебя ждут очень большие неприятности.

– Не могу представить больших неприятностей, – возразил Лиорен, – чем те, которые у меня уже есть.

– Прости, – прошептал Маннен и чуть приподнял одну руку, которая, впрочем, тут же бессильно упала на одеяло. – Я на миг забыл о катастрофе на Кромзаге. Конечно, выволочка от О'Мары – ничто в сравнении с тем наказанием, которому ты сам себя подвергаешь.

Лиорен не понял, что у него просят прощения, – ведь он считал, что прощения не заслуживает. Маннену он ответил так:

– Вы правы. Вероятно, вам действительно не стоит вновь получать мнемограммы. Мои знания о психологии землян ничтожны, но, скажите, разве не лучше, что сейчас ваш разум принадлежит только вам, что он не наполнен чужими личностями, которые только потом стали вам друзьями, а раньше и не подозревали о вашем существовании? Да и что это была за дружба? Не иллюзия ли, не самообман, предназначенный для того, чтобы оправдать, сделать более терпимым чужеродное присутствие? Разве в такое время вам не следует управлять содержанием своего собственного разума, своими мыслями, своим опытом, своими верными или ошибочными решениями, вспоминать о тех значительных успехах, которых вы добились за время жизни? Это помогло бы вам скоротать отпущенное вам время, а если бы вы позволили вашим товарищам снова навещать вас, это бы тоже позволило...

– А еще мне нужно познакомиться с существом, – оборвал его Маннен, – которое не мечтало бы о долгой жизни и быстрой смерти. Но такие желания редко сбываются, правда, Лиорен? Мои страдания не сравнить с твоими, но мне еще долго предстоит жить в теле, лишенном чувств, жить с разумом, который пуст, чужд и пугающ, потому что он принадлежит только мне и я больше не могу никого туда впустить.

Два впалых глаза диагноста в упор смотрели в один глаз Лиорена – самый ближний к старику. Несколько минут тарланин выдерживал взгляд землянина. Он обдумывал слова Маннена и в каждом слове пытался найти потайной смысл, но Маннен заговорил раньше Лиорена.

– Я так долго не разговаривал уже много недель, – вздохнул бывший диагност. – И я очень устал. Уходи, пожалуйста, а не то я проявлю бестактность и засну на середине предложения.

– О, прошу вас, не засыпайте! – взмолился Лиорен. – Потому что я хочу задать вам еще один вопрос. Вероятно, вы думаете, что существо, которое уже совершило массовый геноцид, не стало бы страдать еще больше, если бы совершило еще одно убийство по просьбе коллеги. Вы предлагаете, чтобы я сократил срок ваших страданий?

Маннен молчал так долго, что Лиорен был вынужден пробежаться взглядом по мониторам, дабы убедиться, что со стариком все в порядке. Наконец бывший диагност прошелестел:

– А если бы я попросил вас об этом, каков бы был ваш ответ?

Лиорен ответил практически без запинки:

– Ответ был бы отрицательным. Я по возможности должен каким-то образом уменьшить свою вину, но ни в коем случае не увеличивать ее ни на йоту. Об этических и моральных аспектах такого деяния можно спорить, однако чисто с медицинской точки зрения я бы его не оправдал, поскольку никаких физических мучений вы не испытываете. Ваши страдания субъективны, они являются продуктом разума, в котором остался единственный обитатель – вы сами, и просто вам теперь невесело.

Однако подобный опыт вам не чужд, – продолжал Лиорен, – ведь такое состояние было для вас совершенно нормальным до тех пор, пока вы не стали Старшим врачом и диагностом. Я уже предлагал вам наполнить сознание старыми воспоминаниями, опытом, профессиональными решениями, которые вам когда-то доставляли удовольствие, проблемами, решение которых приносило вам наслаждение. Или вы бы предпочли давать своему разуму трудиться над разгадкой новых проблем?

То, что Лиорен собирался сказать дальше, могло прозвучать жестоко и меркантильно, могло убить в больном всякое желание сотрудничать, но все же...

– Например, – добавил тарланин, – вот – загадка поведения Селдаля.

– Уходи, – вяло прошелестел Маннен и закрыл глаза. – Теперь уходи.

Лиорен не ушел до тех пор, пока показатели биосенсорных датчиков не сказали ему, что теперь больной спит по-настоящему, не притворяется.

Вернувшись на следующее утро в офис, Лиорен нарочно сосредоточился на текущей работе, чтобы Ча Трат не стала расспрашивать его о Маннене. Тарланину казалось, что рассуждать о том, что сказал такой тяжелый больной, не стоит, а в особенности же не стоит говорить об этом тем, кто непосредственно не занят в наблюдении за Селдалем.

Из троих пациентов Селдаля, опрошенных Лиореном, двое были готовы к продолжительным беседам – о себе, о больничной еде, о медсестрах, прикосновения которых порой были так же нежны, как ласки матери, а порой так же бесчувственны, как удар задней ноги тралтана. Но вот о налладжимском хирурге пациенты практически ничего не говорили. Селдаль проводил в палатах совсем немного времени и гораздо больше слушал, нежели говорил сам, что было несколько необычно для сотрудника, однако не являлось настолько серьезным отклонением от обычного поведения Селдаля, чтобы могло заинтересовать О'Мару. Лиорен бывал очень разочарован, когда его вопросы, содержавшие туманные намеки, оставались без ответа.

За третьим послеоперационным больным ухаживали медсестра-тралтанка и медбрат-худларианин, которым было строго-настрого запрещено распространяться о больном за пределами палаты. Кроме того, Селдаль запретил посещение палаты существами, менее массивными, нежели худлариане и тралтане. Лиорену было ужасно любопытно узнать о том, что это за больной, и он решил добыть его историю болезни. Компьютер оказался беспощаден. Он ответил, что доступ к файлу закрыт.

Зато Лиорен был и удивлен, и обрадован тем, что ему позвонила сестра Гредличли и сообщила, что Маннен распорядился, чтобы Лиорену было позволено заходить к нему в любое время. Но еще более тарланина удивили первые слова старика.

– На этот раз, – негромко проговорил землянин, – мы поговорим о Старшем враче Селдале, о твоем исследовании и о тебе... а не обо мне.

Говорил Маннен медленно, тихо, но долгих пауз не делал, дышал спокойно и мысли излагал скорее как недомогающий диагност, нежели как тяжелейший пациент.

Маннен говорил с Селдалем дважды во время обходов, и оба раза Селдаль высказывал искреннюю радость по поводу того, что больной разговаривает и проявляет интерес к существам вокруг него и к жизни вообще. Во время первой беседы стало ясно, что Селдаль пытается развеселить больного. Он с удовольствием отвечал на невиннейшие вопросы Маннена, рассказывал по его просьбе последние больничные сплетни. В целом налладжимский хирург провел у Маннена гораздо больше времени, чем предписывалось больничными правилами.

– Естественно, – добавил Маннен, – это можно было бы счесть обычным профессиональным любопытством – и все-таки я не простой пациент. Однако одним из тех, кому мы дружно перемывали кости, был новый стажер Отделения Психологии, Лиорен, который шатается по госпиталю и, похоже, просто-таки не знает, чем заняться.

Срединные конечности Лиорена непроизвольно дрогнули и приняли тарланскую оборонительную позицию, однако угроза тут же миновала, а сняли ее следующие слова Маннена:

– Не бойся, – успокоил тарланина старик. – Мы говорили о тебе, а не о твоем интересе к Селдалю. Старшая сестра Гредличли, у которой четыре рта, и ни один из них не закрывается, рассказала, конечно, Селдалю о твоих частых визитах ко мне, и он, естественно, поинтересовался, почему я позволил тебе приходить и о чем мы с тобой тут болтаем. Мне не хотелось открыто врать – ведь мне уже недолго осталось жить, зачем отягощать душу ложью, – и я сказал Селдалю, что мы делились своими бедами и что в сравнении с твоими проблемами мои кажутся ничтожными.

На мгновение Маннен закрыл глаза, и Лиорен уже подумал, что старик устал, но вот Маннен вновь открыл глаза и продолжил рассказ:

– А во время второго обхода я спросил у Селдаля насчет его мнемограмм. Прекрати так размахивать руками, а то что-нибудь тут своротишь на пол. В ближайшее время Селдалю предстоит медицинское и психологическое обследование, поскольку ему предлагают пост диагноста, и я понимаю, что он должен быть рад любому совету бывшего диагноста с многолетним опытом. Он ждал от меня вопросов относительно того, как ему удается адаптироваться к нынешним «оккупантам» его сознания, а я как раз такие вопросы и задавал, и они не вызвали у Селдаля никаких подозрений. Не могу сказать, поможет ли то, что я вызнал, твоему исследованию.

Голос Маннена звучал все тише и тише, и Лиорену пришлось неуклюже опуститься на колени и наклонить голову чуть ли не к самым губам старика. Выслушав Маннена, Лиорен не мог понять, извлечет ли он пользу из полученных сведений или нет, однако над ними стоило подумать – уж это точно.

– Я вам несказанно благодарен, доктор, – сказал Лиорен.

– Я сослужил вам службу, хирург-капитан, – прошептал Маннен. – Хотите отплатить за нее?

Не растерявшись ни на секунду, Лиорен выпалил:

– Только не это!

– Ну а если я... перестану тебе помогать? – прошептал Маннен. – Если я опять начну притворяться, будто сплю? А если я возьму да и скажу Селдалю все как есть?

Их головы были так близко друг к дружке, что Лиорену пришлось выставить целых три глаза для того, чтобы видеть Маннена целиком.

– Тогда я буду в отчаянии, я буду страдать и, вероятно, понесу наказание, – вздохнул Лиорен. – Конечно, оно будет ничтожно по сравнению с тем, которого я на самом деле заслуживаю. Но вы тоже в отчаянии, и вы страдаете – так, что мне и представить немыслимо, – и страдаете незаслуженно. Вы говорите, что ни компания друзей, ни воспоминания о прошлом не приносят вам отдохновения. Я допускаю, что ваше опустевшее сознание пугает вас, но не потому, что там никого не осталось, а потому, что единственный обитатель этого сознания стал для вас незнакомцем. Однако ваше сознание – ценнейший источник, более ценного источника сведений у вас никогда не было, и нельзя погубить такое сокровище преждевременным уходом из жизни, как бы этот уход ни был совершен. Ваш разум должен приносить пользу.

Лица Лиорена коснулся долгий выдох Маннена. А потом старик еле слышно проговорил:

– Лиорен... ты... холоден как рыба.

А еще через несколько минут бывший диагност уснул, а Лиорен вернулся в офис. По пути он несколько раз налетал на разных существ – к счастью, обошлось без травм. Естественно, Лиорен думал о покинутом им больном старике, а не о правилах передвижения по коридорам.

И думал он вот что...

Он использовал последние часы или дни страдающего и тяжело больного пациента ради того, чтобы провести пустяковое, не имеющее особой важности, не слишком срочное исследование. Так можно было бы использовать простейший попавшийся под руку инструмент. И если бы в процессе работы он немного изменил или улучшил конструкцию инструмента, разве это было бы так уж важно? Или все же было бы?

Он помнил, что на Кромзаге вынужден был решать важнейшую проблему. Тогда он тоже думал, что само решение гораздо важнее, нежели каждый из индивидуумов, которых это решение касается, и тогда из-за его интеллектуальной гордыни и нетерпения погибло население целой планеты. На родной Тарле эта его гордыня и высочайший интеллект были барьером, за который никто не мог проникнуть. У Лиорена были начальники и подчиненные, но не было друзей. Вероятно, исключительно неверное физиологическое определение, присвоенное Лиорену Манненом – плод фантазии старого маразматика, – в конечном счете было верным. «Наверно, – думал Лиорен, – я и вправду холоден как рыба. Но может быть, и не совсем так?»

Лиорен думал об измученном, полуживом создании, от которого только что ушел, о том жалком и хрупком инструменте, который осуществлял для него тонкую работу, и сам поразился странным чувствам боли и грусти, охватившим его.

Неужели его первой дружбе, так же как и его первому другу, суждено оказаться такой недолговечной?

Как только Лиорен вошел в офис, он понял, что случилось что-то неладное. Ча Трат и Брейтвейт сразу обернулись. Первым заговорил землянин.

– У О'Мары совещание, его нельзя беспокоить. Честно говоря, не знаю, что вам и посоветовать, Лиорен, – взволнованной скороговоркой выпалил Брейтвейт. – Черт бы вас побрал, вам же говорили, чтобы вы поосторожнее выпытывали насчет Селдаля. Что вы там наболтали про свое задание и кому? Мы только что получили сообщение от Старшего врача Селдаля. Он желает встретиться с вами на двадцать третьем уровне – там у сотрудников-налладжимцев ординаторская-насест.

Ча Трат взмахнула срединными конечностями – так на ее родной Соммарадве выражали глубокую озабоченность, и добавила:

– Немедленно.

Глава 12

Поскольку налладжимцы-ЛСВО зачастую приглашали к себе поразвлекаться коллег, представителей других видов, их ординаторская была вполне просторна для того, чтобы тут могло разместиться множество посетителей. Лиорен, во всяком случае, никаких неудобств не ощутил. Единственное – он не мог понять, почему Селдаль захотел с ним встретиться именно здесь. Несмотря на хрупкую физиологию обитателей планеты с низкой силой притяжения, птицеподобные налладжимцы славились такой же резкой манерой общения, как и кельгиане, и если Селдаль решил нажаловаться на Лиорена, то гораздо более естественно было бы ему самолично явиться в Отделение Психологии и потребовать приема у О'Мары.

Продвигаясь между похожими на гнезда кушетками, на которых спали или негромко щебетали налладжимцы, Лиорен был уверен в одном – встреча вряд ли будет носить светский характер.

– Стойте или садитесь – как вам удобнее, – сказал Старший врач, приподняв крыло и приоткрыв устройство выдачи пищи, смонтированное прямо на кушетке. – Могу я вас чем-нибудь угостить?

«Ни в чем нельзя быть уверенным», – решил Лиорен, опускаясь на мягкую кушетку.

– Вы меня заинтересовали, – добавил Старший врач, и вскоре его быстрое щебетание приобрело форму членораздельных, переводимых слов. – Нет, меня интересует не катастрофа на Кромзаге – о ней знают все поголовно. Меня интересуют ваши отношения с моим пациентом, Манненом. Отвечайте, что именно вы говорили ему, а он – вам?

«Если я сейчас скажу вам правду, – подумал Лиорен, – светской беседы уж точно не получится».

Лиорену не хотелось лгать. Он пытался решить, что лучше – не говорить всей правды или просто подождать, пока налладжимец заговорит снова.

– Гредличли сказала мне, – снова заговорил Старший врач, – и я сейчас постараюсь передать слова Старшей сестры слово в слово:

«Двое из психов О'Мары, Лиорен и Ча Трат, обратились ко мне за разрешением опросить больных, включая и Маннена, относительно кое-каких плановых усовершенствований в палатах». Гредличли ответила вам, что слишком занята для того, чтобы с вами спорить, что ваши размеры не позволяют ей бороться с вами физически, поэтому она и решила допустить вас к бывшему диагносту Маннену – в надежде, что вас он отвергнет точно так же, как всех остальных, кто пытался посещать его. Однако Гредличли утверждает, что вы провели у больного два часа, после чего он распорядился пускать вас к себе в любое время.

Бывший диагност Маннен пользуется в Главном Госпитале Сектора огромным уважением, – продолжал Селдаль. – Дольше его здесь работает только О'Мара, который был и остается другом Маннена. Когда я пришел в госпиталь, Маннен был старшим преподавателем. Он помогал мне и тогда, и потом – неоднократно, и я тоже считал Маннена больше, нежели просто сотрудником по работе. Однако до вчерашнего дня, когда он вдруг удостоил меня вниманием, заметил мое присутствие и принялся задавать вопросы – самые различные: и общие, и личные, – он не разговаривал ни с кем, кроме вас. И я вновь спрашиваю вас, Лиорен, что произошло между Манненом и вами?

– Маннен при смерти, – сказал Лиорен, старательно выбирая слова. – И некоторые его слова и мысли могут не принадлежать тому Маннену, с которым вы были знакомы, когда он был на вершине физических и умственных сил. Я бы предпочел не делиться содержанием наших бесед с посторонними.

– Вы бы предпочли?.. – грозно повторил Селдаль, и спящие налладжимцы беспокойно заерзали в своих гнездах. – О, пожалуйста, если хотите, храните себе свои секреты. Честно говоря, вы мне очень напоминаете Кармоди – он уволился еще до того, как вы здесь появились. Вы правы. Я бы мог не интересоваться вашими разговорами вообще. Мало ли какие слабости могут появиться у великого Маннена? С людьми и не такое бывает. Как-то мне подсунули мнемограмму землянина-ДБДГ, так тот верил, что порой глиняные ноги – очень солидная опора.

– Спасибо вам за то, что вы так терпеливы, сэр, – вздохнул Лиорен.

– Терпеливости, – отозвался Старший врач, – я научился у одного своего близкого друга. У кого – уточнять не буду. Лучше я расскажу вам, что произошло между вами и Манненом, – расскажу так, как я себе это представляю.

Лиорен ужасно обрадовался тому, что его собеседник больше на него не сердится и, похоже, даже не подозревает, что Лиорена у Маннена интересовало нечто иное, помимо самого Маннена. Но только тарланин задумался о том, стоит ли внимания фраза насчет близкого друга, у которого налладжимец научился терпеливости, как Старший врач заговорил снова:

– Когда Маннен во время первого вашего посещения узнал, кто вы такой, он решил, что у вас проблем побольше, чем у него, и вы стали ему любопытны. Вероятно, из любопытства он стал задавать вам сугубо личные вопросы – относительно того, что вы чувствовали во время событий на Кромзаге. Однако, как бы то ни было, за многие недели Маннен вообще впервые проявил интерес к чему бы то ни было. Теперь же, похоже, его интересует буквально все. Он говорил о вас, он задавал мне множество вопросов, расспрашивал меня о других пациентах, требовал, чтобы я рассказал ему последние слухи... Я вам очень благодарен, Лиорен, за то значительное улучшение в состоянии моего пациента, которое стало итогом ваших посещений...

– Но ведь клиническая картина... – начал было возражать Лиорен.

– Не изменилась, – закончил за него фразу Селдаль. – Но пациент чувствует себя лучше. Кроме того, – продолжал налладжимец, – Гредличли говорила мне, что вы и других моих пациентов опрашивали относительно улучшения условий в палатах, где они лежат, – всех, за исключением одного больного, который пребывает в изоляции, и к нему допускаются только медики, непосредственно занятые в его лечении. Больной – ребенок, однако представитель рода существ, отличающихся весьма крупными габаритами. Поэтому для существа с более или менее средними размерами тела приближение к нему чревато риском. Но если вы все же хотели бы побеседовать с этим больным, я даю вам на это свое разрешение. В любое время, пожалуйста.

– Благодарю вас, Старший врач, – ответил Лиорен, чувствуя и благодарность, и несказанное смущение из-за того, какой оборот принял их разговор с Селдалем. – Меня, конечно, интересует обстановка секретности, которой окружен этот больной...

– Этот больной интересует всех в госпитале, – перебил его Селдаль, – включая и тех, кто непосредственно занят его лечением, которое, вынужден признаться, протекает не то чтобы слишком успешно. Но я не просто удовлетворяю ваше любопытство, я хочу попросить вас об одолжении.

Мои последние разговоры с Манненом и то, как он говорит о вас, – быстро затараторил налладжимец, – заставили меня подумать вот о чем: может быть, получится так, что у юного гроалтеррийца, о котором идет речь, произойдут те же изменения в общем состоянии, что и у Маннена... на почве встреч с вами. Его прогноз в значительной мере осложнен причинами немедицинского характера, о которых он не желает говорить. Может быть, и он станет думать иначе, если поймет, что его трудности – ничто по сравнению с вашими? Но если вы откажете мне в помощи, я вас пойму и не обижусь.

– Я был бы рад помочь вам, о чем бы вы меня ни попросили, – ответил Лиорен, с трудом скрывая волнение. – Гроалтерриец – здесь, в госпитале? Я их никогда не видел... я вообще сомневался в их существовании. Вот спасибо.

– Лиорен, подумайте хорошенько, – урезонил тарланина Селдаль. – Так же, как и во время бесед с Манненом, вам предстоит окунуться в неприятные для вас воспоминания. Однако мне кажется, что вы добровольно идете на эти страдания и воспринимаете их как справедливое наказание, от которого вам не уйти. Лично я считаю, что это неверно и не нужно. В то же время я готов разделить эти ваши чувства и использовать их на благо моего пациента – так, как я использовал бы любой хирургический инструмент. Между тем мне очень совестно из-за того, что я заставляю вас заниматься самоистязанием.

«Все мы немного психологи», – подумал Лиорен и попытался сменить тему разговора.

– Могу ли я по-прежнему посещать доктора Маннена?

– В любое время, – отвечал Селдаль.

– Могу ли я говорить с ним о новом больном? – спросил Лиорен.

– А разве я смог бы вам помешать? – в свою очередь спросил Селдаль. – Я не хочу вам заранее ничего рассказывать о гроалтеррийце, пусть вам ничто не мешает сделать собственные выводы. Его файл впредь будет открыт для вас. Правда, сведений о родине больного там маловато.

«Вот ведь странно как! – думал Лиорен, возвращаясь в офис от налладжимца. – Он меня использует как инструмент для лечения трудного больного, а я его пациентов – как инструмент для изучения его самого, правда, толку немного...»

Лиорен ненадолго заглянул к Маннену и рассказал ему о встрече с налладжимским хирургом. Подарив опустевшему сознанию Маннена предмет для размышлений, тарланин отбыл в офис. Главного психолога О'Мары все еще не было, а у лейтенанта Брейтвейта и Ча Трат вид был такой, словно они отслужили по Лиорену панихиду. Лиорен заверил их, что панихида несколько преждевременна, что у него все в порядке и что Старший врач Селдаль лишь попросил его об услуге, а это в некотором роде – похвала, и поэтому теперь он намерен скопировать кое-какие материалы для дальнейшего изучения их после работы.

– Гроалтеррийский пациент! – вдруг вырвалось у Брейтвейта, и Лиорен, обернувшись, увидел, что Брейтвейт и Ча Трат стоят у него за спиной и пристально смотрят на экран. – Нам-то даже запрещалось знать, что он в госпитале, а вам дано разрешение ходить к нему! Интересно, что об этом подумает О'Мара?

Лиорен решил, что прозвучало именно то, что земляне называют риторическим вопросом, и продолжил свою работу.

Глава 13

С тех пор, как четыре цивилизации: Тралта, Орлигия, Нидия и Земля, освоив межзвездные перелеты, образовали Галактическую Федерацию и сделали Корпус Мониторов ее исполнительным и законодательным органом, Федерация непрерывно расширялась, и теперь в нее входило уже шестьдесят пять миров, населенных разумными существами. Наконец можно было сказать, что теперь и по площади космического пространства, и по населению Федерация оправдывает свое название, поначалу казавшееся излишне величавым. Однако не все цивилизации, обнаруженные исследователями Корпуса Мониторов, были открыты для всесторонних контактов – некоторым из них эти контакты были просто противопоказаны.

Речь шла о мирах, где техника и философия находились на таком уровне, что появление громадных звездолетов со странными, всемогущими существами, оснащенными чудесными инструментами и приспособлениями, могло оказать на развивающиеся цивилизации пагубное действие, вызвать у них комплекс неполноценности и отбить всякую охоту к дальнейшему прогрессу. Существовала только одна планета, решение о полном контакте с которой зависело не от Галактической Федерации.

Когда уроженцы Земли, Тралты и Орлигии еще продирались сквозь первобытные дебри, гроалтеррийская цивилизация уже считалась древнейшей. И как и подобало представителям древнейшей цивилизации, гроалтеррийцы вели себя очень дипломатично. Однако они дали понять, что не желают никакого присутствия Федерации на своей территории и, кроме того, не позволят зрелости и тонкости своего мировоззрения страдать от орды щебечущих, занудливых младенцев – представителей иных рас. Под эти возражения гроалтеррийцы подводили солидную физиологическую и философскую основу.

Они не возражали, чтобы за ними наблюдали с орбиты, ради того чтобы Федерация получила сведения о них самих и о среде их обитания, – вот только это они и позволяли. По размерам гроалтеррийцы представляли собой самый крупный из обнаруженных в Галактике видов. Это были теплокровные кислорододышащие амфибии биологического класса БСЛУ, которые как индивидуумы продолжали расти, начиная с рождения, происходившего от партеногенетических родителей, вплоть до смерти. Жизненный цикл гроалтеррийцев был очень долгим. Как и всем необычайно объемистым существам, гроалтеррийцам было сложно передвигаться без посторонней помощи, поэтому, начиная с юности, они избегали травм – то есть плавали и ныряли либо в индивидуальных водоемах, либо в общественных внутренних морях, многие из которых были созданы искусственно и оборудованы средствами биотехнологии такого высокого уровня, что сторонние наблюдатели ничего бы в них не поняли.

Была у гроалтеррийцев и еще одна черта, роднившая их с другими крупными представителями биологического мира, например, с тралтанским животным йеррит и земной пандой – именно их приводил в пример библиотечный компьютер. У них, так же как и у гроалтеррийцев, масса зародыша была настолько мала, что зачастую о беременности можно было догадаться только ко времени родов. Невзирая на внушительные размеры родителей-гроалтеррийцев и их высокий уровень интеллекта, дети у них рождались относительно небольшими, и поведение малюток нельзя было назвать разумным вплоть до достижения ими подросткового возраста.

«Так вот почему в сиделки к юному гроалтеррийцу определили тяжеленных тралтанов-ФГЛИ и худдариан-ФРОБов», – думал Лиорен, готовясь к своему первому визиту к экзотическому пациенту. Другая причина заключалась в том, что Галактическая Федерация хотела оказать неприкасаемым доселе гроалтеррийцам услугу – вероятно, в надежде на то, что в один прекрасный день гроалтеррийцы за эту услугу отплатят. Вышло так, что транспортный корабль Корпуса Мониторов доставил в Главный Госпиталь Сектора тяжелораненого маленького гроалтеррийца. Руководство Корпуса настаивало на абсолютной тайне – чтобы свести к минимуму политические и профессиональные распри в том случае, если больной, не дай Бог, умрет.

Вход в палату охраняли двое невооруженных, но очень мускулистых землян в форме Корпуса Мониторов. Сама палата представляла собой переоборудованный корабельный док. Охранники получили приказ отгонять незваных гостей, а тем, кому вход был разрешен, советовали надеть тяжелые скафандры. Лиорену охранники объяснили, что хотя атмосфера и давление в палате годятся для большинства теплокровных кислорододышащих, скафандр рекомендовалось надеть для того, чтобы больной ненароком не убил посетителя.

Лиорен подумал, что ему, при его нынешнем положении и настроении, о смерти от травм можно было бы только мечтать, но охранникам он этого не сказал и беспрекословно облачился в скафандр.

Хотя Лиорен загодя готовился ко встрече с юным БСЛУ, габариты больного его напугали не на шутку. Мысль о том, что взрослые гроалтеррийцы могут вырастать до размеров, раз в сто превышающих эти, вообще не желала укладываться в мозгу тарланина. Не желала, ибо больной занимал три четверти пространства дока. Для того, чтобы осмотреть гроалтеррийца целиком, Лиорену пришлось включить дюзовое устройство скафандра и облететь пациента по кругу.

В доке поддерживалась невесомость. Больной был накрыт легкой сеткой, ячеи которой были достаточно широки для проведения обследования и процедур. На всех шести внутренних поверхностях дока были проложены перекладины – их расположением можно было управлять с сестринского поста. Гроалтерриец мог держаться за эти перекладины, передвигаться с их помощью и не стукаться о стены.

Лиорену показалось, что очертаниями тела гроалтерриец очень напоминал плоского осьминога с короткими, толстыми конечностями, по сравнению с которыми туловище и голова казались непропорционально большими. Конечности гроалтеррийца были усеяны присосками и через одну – оснащены когтями, которые к наступлению зрелости должны были превратиться в ловкие пальцы. Остальные четыре конечности завершались плоскими, острыми костяными лезвиями, по длине вдвое превышавшими срединную руку Лиорена.

Селдаль предупредил Лиорена, что во времена, предшествовавшие развитию у гроалтеррийцев разума, эти лезвия служили им грозным природным оружием. Он также напомнил, что всем детишкам, к какому бы виду они ни принадлежали, свойственно порой играть в дикарей.

Лиорен еще раз облетел гигантское тело, стараясь держаться как можно дальше от страховочной сетки. На этот раз он разглядел множество крошечных послеоперационных рубцов, свежезаклеенных ранок, а также участков гнойничковой инфекции, покрывавших не менее половины поверхности тела больного.

Плачевное состояние юного гроалтеррийца было, согласно предположению, вызвано паразитированием на нем и проникновением в подкожные ткани неразумного насекомого, обладавшего не только прочным панцирем, но и способностью откладывать яички в мягкие ткани. Медики полагали, что вообще-то насекомое не должно бы забираться так глубоко, однако причину наличия такого количества мелких травм у гроалтеррийца так и не установили. Хотя гроалтеррийский язык был введен в память главного больничного компьютера, больной до сих пор отказывался сообщить что-либо как о себе, так и о своем состоянии.

Лиорен закончил облет и завис над округлой выпуклостью – головой гроалтеррийца. Вокруг черепа расположилось четыре глаза с тяжелыми веками, а в самой середине – участок туго натянутой кожи, служивший существу органом речи и слуха одновременно.

Лиорен издал негромкий непереводимый звук, после чего проговорил:

– Если мое физическое или словесное вмешательство раздражает вас, я приношу свои извинения, ибо мои намерения вовсе не таковы. Могу ли я поговорить с вами?

Долгое время никакого ответа не было. Затем приподнялся громадный кусок ткани – веко, под которым скрывался один из глаз, – и Лиорен уставился в черную прозрачную глубину. Казалось, он будет смотреть туда вечно. Вдруг щупальце прямо под Лиореном напряглось, свернулось, распрямилось и прорвало сеть – так, словно то была легкая паутинка какого-нибудь паучка. Костяное лезвие, увенчивающее щупальце, ударило о стену, оставив на ней глубокую царапину, и метнулось к голове Лиорена. Оно пролетело прямо над ней, и Лиорен почувствовал, как на него пахнуло ветром – лицевая пластина его скафандра не была опущена.

– Еще одна глупая, полуорганическая машинка, – изрек больной, но Лиорена уже подхватил спасательный луч и увлек в безопасность, на сестринский пост.

Дежурный медбрат-худларианин пояснил:

– Больной не возражает против того, чтобы его визуально или тактильно обследовали, но при попытках вступить с ним в общение ведет себя совершенно асоциально. Скорее всего он хотел вас просто попугать.

– Если бы он действительно захотел причинить мне вред, – вздохнул Лиорен, вспоминая о просвистевшем у него над головой огромном органическом топоре, – от скафандра было бы мало толку.

– И от моей как бы непроницаемой худларианской кожи тоже, – согласился худларианин. – Доктор Селдаль принадлежит к существам на редкость хрупким, для которых трусость – это главное орудие самосохранения, но и он прохаживается по поводу бесполезности скафандров. Остальным немногочисленным посетителям предлагается решать этот вопрос самостоятельно.

Я заметил, – продолжал худларианин, – что больной более охотно разговаривает с теми, кто не облачен в защитный скафандр. Видимо, сам скафандр гроалтерриец считает неким механическим, лишенным разума существом. Правда, и с посетителями без скафандров больной не особо-то разговорчив и никогда не бывает вежлив.

Лиорен обдумал те несколько слов, которые гроалтерриец сказал ему после того, как чуть не напугал до смерти, и принялся разоблачаться.

– Я очень признателен вам за совет, мед-брат. Пожалуйста, помогите мне выбраться из этой штуковины, и я попытаюсь еще раз. И если у вас, медбрат, есть еще что-нибудь, что вы могли бы мне сообщить, то я также буду вам очень признателен за это.

ФРОБ подошел к Лиорену, его речевая мембрана завибрировала.

– Ты опять не узнаешь меня, Лиорен. Но я узнал тебя и благодарен тебе за те слова, которые ты сказал моей подруге-кельгианке, медсестре-практикантке Тарзедт, и до того, как мы у тебя побывали, и после того. Я очень удивлен, что Селдаль разрешил тебе прийти сюда, но если тебе еще что-то нужно, только попроси.

– Спасибо, – коротко отозвался Лиорен. Он думал о том, что поручение О'Мары, заключавшееся в наблюдении за поведением Селдаля, и тот неортодоксальный метод, который он, Лиорен, избрал для выполнения этого задания, имели непредсказуемые последствия. Лиорен и сам не мог понять почему, но он буквально обрастал друзьями.

Когда Лиорен снова приблизился к голове больного, при нем был только транслятор и дюзовое устройство, помогавшее передвигаться в условиях невесомости. Лиорен снова завис над одним из чудовищно огромных глаз и заговорил.

– Я не машина – ни в целом, ни частично, – сказал он. – И я вновь, со всем моим уважением, интересуюсь: могу ли я с вами поговорить?

Глаз снова медленно открылся, и это было похоже на то, как в замке поднимают опускную решетку, но на сей раз реакция последовала незамедлительно.

– Ни в твоем, ни в моем разуме нет сомнений относительно того, что ты обладаешь способностью говорить со мной. – Голос гроалтеррийца, казалось, аккомпанирует переводу и напоминает бой басового барабана. – Но если ты выстроил фразу беспечно, небрежно – как, собственно, все тут и разговаривают, если на самом деле ты хотел спросить, стану ли я слушать и отвечать, то вот в этом я сомневаюсь.

Одно из гигантских щупалец беспокойно зашевелилось, но тут же успокоилось.

– Твои очертания – нечто новое для меня, но скорее всего вопросы у тебя будут такие же, как у других, да и поведение тоже. Ты будешь задавать мне вопросы, ответы на которые уже получены во время предыдущих обследований. Даже малютка-резчик по имени Селдаль, который меня вечно клюет и наполняет мои раны странными химикатами, спрашивает, как я себя чувствую. Если уж он этого не знает, то кто знает? И все-все ведут себя со мной так, словно они – Родители, словно у них есть сила и власть, а я – крошечное дитя, нуждающееся в том, чтобы его нянчили. Все равно как если бы букашки притворялись, что они мудрее и больше моего Родителя, а уж это совсем нелепо.

Я стараюсь с тобой говорить об этом попроще, – продолжал БСЛУ, – потому что надеюсь, что, может быть, ты обладаешь властью, достаточной для того, чтобы положить конец этому дурацкому притворству, и мне дадут спокойно умереть. Убирайся, – закончил свою мысль гроалтерриец. – Немедленно.

Огромный глаз закрылся – словно бы для того, чтобы прогнать Лиорена с глаз долой и из сердца вон, однако Лиорен не пошевелился.

– Ваши пожелания в этой связи будут безотлагательно переданы тем сотрудникам, которые непосредственно заняты вашим лечением, потому что наш разговор записывается с целью последующего изучения, и...

Лиорен не договорил. Все щупальца колосса разом зашевелились. Сеть треснула сразу в нескольких местах. Но затем гигантский осьминог затих.

– Мои слова, – пробухал гроалтерриец, – выражают мои мысли, которые я передаю тебе, а раньше передавал тем, с кем я разговаривал. Без выраженного с моей стороны согласия эти мысли не могут быть переданы существам, которые здесь сейчас отсутствуют и разум которых скорее всего извратит значение моих слов. Если таковое происходит, я больше разговаривать не намерен. Уходи.

Но Лиорен и теперь не ушел. Он переключил свой транслятор на частоту сестринского поста и на этот раз заговорил так, как если бы снова стал хирургом-капитаном.

– Медбрат, – почти приказал Лиорен, – прошу вас, отключите записывающее устройство и сотрите всю запись со времени моего появления. Точно так же поступите с прежними разговорами доктора Селдаля с пациентом. Все, что вы лично прежде слышали от пациента, следует рассматривать как информацию секретного характера, не подлежащую распространению. С настоящего момента и до тех пор, пока пациент сам не даст разрешения, вы прекратите слушать любые разговоры, которые будут иметь место между пациентом и кем бы то ни было – как с помощью радиоустройств, так и с помощью собственных органических сенсоров. Понимаете ли вы данные вам инструкции, медбрат? Прошу вас, отвечайте.

– Понимаю, – горестно вздохнул худларианин. – Но поймет ли их Старший врач Селдаль?

– Старший врач все поймет, когда я расскажу ему о возмущении больного по поводу проведения без его разрешения записей разговоров с ним. А пока я беру на себя полную ответственность.

– Прерываю звуковой контакт, – сообщил медбрат.

Но прерван был только звуковой контакт. Лиорен понимал, что худдарианин будет продолжать смотреть и вести запись на клинических мониторах, а также следить за происходящим изо всех сил, чтобы в случае чего снова вытянуть Лиорена из беды. Тарланин вернул свое внимание к глазу больного, который вновь закрылся.

– Теперь мы можем разговаривать, – сообщил Лиорен, – притом, что наш разговор не будет подслушиваться и записываться, и я не повторю никому ничего из сказанного вами без вашего на то разрешения. Вы удовлетворены?

Гигантское тело пациента не шевелилось. Он молчал, и глаз его не открывался. Все это напомнило Лиорену его первый визит к бывшему диагносту Маннену. Он думал о том, что и здесь мониторы наверняка показывают, что больной недвижим, но в сознании. А может быть, существа, относившиеся к классификации БСЛУ, вообще не спали? Существовало же в Галактике несколько разумных видов, которые начали свою эволюцию в условиях жесточайшей борьбы за выживание – из-за повышенной опасности их сознание никогда не отключалось и все время было начеку. А может быть и так, что больной – представитель цивилизации, про которую говорили, что она в философском отношении самая развитая изо всех до сих пор обнаруженных, – дважды велев Лиорену уйти, теперь просто не замечал его присутствия, поскольку был слишком хорошо воспитан и не мог прибегнуть к физическим мерам воздействия?

В случае с Манненом тишина была нарушена из-за любопытства, проявленного больным...

– Вы сказали мне, – неторопливо и осторожно проговорил Лиорен, – что внимание медицинского персонала и задаваемые вам вопросы раздражают вас и что наши сотрудники представляются вам крошечными насекомыми, прыгающими вокруг великана, но при этом ведущими себя так, словно они либо начальники, либо родители. Но не приходило ли вам в голову, что, несмотря на свои малые размеры, они ощущают в отношении вас такую же заботу и точно так же хотят помочь вам, как если бы они и были вашими родителями? Аналогия с насекомыми противна как мне, так и другим, поскольку мы – не безмозглые букашки.

Гораздо больше меня бы устроило сравнение с высокоразвитым существом, – продолжал Лиорен, – пускай и не с таким высоким уровнем развития, о котором вы мечтаете, но с существом, с которым бы вы подружились или сделали бы его своим любимцем, если таковое понятие вообще существует у гроалтеррийцев. Два высокоразвитых существа способны образовать друг с другом очень прочную нефизическую связь, и, какой бы нелепой ни показалась эта мысль, в том случае, если более высокоразвитому существу случится заболеть или затосковать, менее развитое может быть ему утешением.

По сравнению с вами, – Лиорен помолчал и тяжело вздохнул, – уровень развития окружающих вас существ представляется вам низким. Но мы небеспомощны и занимаемся тем, что приносим облегчение очень, очень многим.

Пациент не отзывался, и Лиорен стал гадать – уж не кажутся ли гроалтеррийцу его увещевания зудением надоедливой мошки. Однако чувство собственного достоинства не давало тарланину возможности смириться с такой мыслью. Он напомнил себе, что, хотя данный пациент и принадлежит к сверхразумному виду, он еще очень юный представитель этого вида и ему еще предстоит пройти весьма долгий путь, прежде чем между ним и Лиореном возникнут большие различия. А все малыши от природы наделены любопытством – их интересует все на свете.

– Если вы не желаете удовлетворить мое любопытство о вас из-за того, что сказанные вами прежде слова передавались другим без вашего разрешения, – проворчал Лиорен, – может быть, вы заинтересуетесь одним из существ, пытающихся помочь вам, а именно мной?

Меня зовут Лиорен...

Он пришел сюда по просьбе Селдаля. Он пришел потому, что вся Галактика знает избитую истину: в любой больнице всегда найдется пациент, которому хуже, чем тебе, а тот, кому не так худо, всегда ощущает сочувствие к попавшему в большую беду. Похоже, в таких случаях осознание своего преимущества порой дает положительные плоды. Налладжимский хирург явно надеялся на подобную реакцию со стороны своего пациента. Но Лиорен начинал сомневаться, что такая громадина, обладающая столь могучим интеллектом, вообще способна сострадать глупому, эфемерному насекомому, которое зависло над его закрытым глазом.

Рассказывать на этот раз пришлось дольше, потому что Маннен хотя бы в общих чертах знал о катастрофе на Кромзаге, знал о трибунале и естественно – о Федерации и Корпусе Мониторов. Лиорен довольно часто сбивался с бесстрастного рассказа на эмоции, и ему приходилось заново переживать все, что он пережил на Кромзаге. Несколько раз он напоминал себе, что его воспоминания сейчас служат психологическим инструментом, который приносит боль своему владельцу, хотя и не должен был бы ее приносить. Но наконец его рассказ подошел к концу.

Лиорен ждал, радуясь тому, что пациент молчит и у него есть возможность немного оправиться от пережитого и овладеть собой.

– Лиорен, – внезапно проговорил гроалтерриец, не открывая глаза. – Я даже не представлял, что такое крошечное существо способно на такие страдания. Я могу продолжать верить в это, только если не буду смотреть на тебя, потому что тогда я представляю тебя старым и глубоко несчастным Родителем, просящим о помощи. Но я не могу помочь тебе, как и ты не можешь помочь мне, потому что, Лиорен, я тоже провинился.

Голос гроалтеррийца стал так тих, что Лиорену пришлось вывести транслятор на полную громкость.

Великан прошептал:

– Я повинен в великом и ужасном грехе.

Глава 14

Только через час Лиорен вернулся на сестринский пост, где обнаружил Селдаля. Полуатрофированные крылья хирурга подрагивали, перья свирепо шуршали – так налладжимцы выражали ярость.

– Медбрат утверждает, что вы распорядились отключить магнитофоны, – выпалил Селдаль, не дав Лиорену и рта раскрыть, – а также стереть предыдущие записи бесед с больным. Вы превысили свои полномочия, Лиорен. Я полагал, что от этой пагубной привычки вы избавились после инцидента на Кромзаге. Однако вы разговаривали с больным дольше, чем все медики госпиталя, вместе взятые, со времени поступления гроалтеррийца на лечение. Что он вам сказал?

Лиорен ответил не сразу.

– В точности повторить не смогу. Большая часть полученных мною сведений носит сугубо личный характер, и пока я не решил, какие из них можно разглашать, а какие нельзя.

Селдаль издал громкий и не слишком пристойный клекот.

– Больной наверняка сообщил вам сведения, которые помогут мне в его лечении. Я не могу принудить сотрудника вашего отделения сообщить мне данные психоэмоционального плана, однако я могу попросить О'Мару, дабы он отдал вам соответствующее распоряжение.

– Старший врач, – медленно проговорил Лиорен, – будь то Главный психолог или любой другой руководитель, мой ответ остался бы неизменным.

Медбрат-худларианин ретировался – видимо, решил не смущать руководителя отделения своим присутствием при споре.

– Скажите, вы по-прежнему разрешаете мне посещать пациента? – осторожно поинтересовался Лиорен. – Не исключено, что в дальнейшем мне удастся получить сведения, основанные на прямом наблюдении и дедукции, на выявлении фактов и материалов отвлеченного характера как о самом пациенте, так и о виде, представителем которого он является. Надеюсь, эта информация могла бы оказаться вам полезной. Однако необходима большая осторожность, чтобы не нанести больному обиду, – он придает большое значение содержимому своего сознания и тем словам, которыми пользуется для раскрытия этого содержимого.

Перья Селдаля успокоились и улеглись ярким, ровным ковром.

– Я разрешаю вам и впредь посещать больного. Надеюсь, вы не станете возражать, чтобы я поговорил с ним – с пациентом, вверенным моим заботам?

– Если вы пообещаете ему, что ваша беседа не будет записываться, – протянул Лиорен, – вероятно, он с вами поговорит.

Как только Селдаль ушел, медбрат-худларианин вернулся на свое место, к мониторам. Он негромко проговорил:

– Со всем моим уважением, Лиорен, позволь поставить тебя в известность о том, что худларианский орган слуха исключительно чувствителен, и его нельзя привести в бездеятельность путем каких-либо заглушек. В этой палате вообще не предусмотрена звукоизоляция.

– Вы... все слышали? – воскликнул Лиорен, ощутив страшный гнев из-за того, что откровения пациента были подслушаны, и из-за того, что Селдаль, от которого он скрыл содержание беседы с гроалтеррийцем, в скором времени все узнает по системе распространения больничных сплетен. – Все-все? И даже о том преступлении, которое пациент совершил до своего помещения в госпиталь?

– Мне было сказано «не слушать», – отозвался худларианин, – и я не слушал. А того, что я не слышал, я никак не смогу обсудить с кем бы то ни было – кроме того, кто отдал мне распоряжение не слушать.

– Спасибо вам, медбрат, – с чувством поблагодарил худларианина Лиорен. Мгновение он созерцал наклейку на туловище медбрата, на которой значились только символы его принадлежности к персоналу и конкретному отделению. Именами худлариане пользовались только при общении с родней или теми особями, с которыми намеревались вступить в брачный союз. Лиорен запомнил сочетание символов – на тот случай, если еще раз увидится с медбратом. Затем он спросил:

– Не желаете ли уже сейчас обсудить со мной что-либо из того, чего вы не слышали?

– Со всем моим уважением, – ответил худларианин, – я бы предпочел высказать некоторые собственные соображения. У меня такое впечатление, что ты на редкость быстро завоевал доверие пациента тем, что без прикрас поведал ему о себе и предложил ему ответить взаимностью.

– Продолжай, – попросил Лиорен, решив перейти с худларианином на «ты».

– На моей планете – и насколько я могу судить, среди большинства населения Тарлы, – продолжал медбрат, – это не имело бы значения, ибо мы считаем, что жизнь начинается рождением и заканчивается смертью, и нам неведомы такие понятия о дурных поступках, которые, судя по всему, очень тревожат пациента. Однако если говорить о гроалтеррийцах и представителях многих других цивилизаций Федерации, то ты ступил на очень опасную философскую стезю.

– Знаю, – отозвался Лиорен и заторопился к выходу из палаты. – Теперь мы имеем перед собой не чисто медицинскую проблему, а и философскую, и я надеюсь, что библиотечный компьютер даст мне кое-какие ответы. По крайней мере я знаю, каков будет мой первый вопрос: «Какая разница между преступлением и грехом?»

* * *

Когда Лиорен вернулся в отделение, ему было сказано, что О'Мара у себя, но распорядился, чтобы его не беспокоили. Брейтвейт и Ча Трат собирались обедать, но соммарадванка задержалась, не скрывая, что хочет расспросить Лиорена о том, что и как. Лиорен сделал вид, будто бы не замечает ее безмолвного любопытства, поскольку сам пока не понимал, о чем может, а о чем не может рассказывать.

– Я вижу, вы сильно озабочены, – изрекла Ча Трат, резко указав на экран компьютера Лиорена. – Ваша озабоченность достигла того уровня, когда вы ищете забытья в... Лиорен, подобное поведение нетипично для личности, столь хорошо организованной. С какой стати вы запрашиваете весь этот материал о религиях, исповедуемых в Федерации?

Лиорену понадобилось некоторое время на обдумывание ответа, потому что его вдруг осенило: с тех пор, как он занялся Селдалем и его пациентами, он гораздо больше думал о бедах Маннена и гроалтеррийца, чем о своих собственных. Эта мысль явилась для него истинным откровением.

– Я благодарен вам за заботу, – осторожно проговорил Лиорен. – Однако моя озабоченность не возросла с тех пор, как мы виделись в последний раз. Как вам уже известно, я изучаю поведение Селдаля путем бесед с его пациентами, и процесс этот несколько усложнился с этической стороны – усложнился до такой степени, что я не знаю, что из того, что мне стало известно, я могу вам поведать. Да, религия имеет отношение к делу. Однако это область, в которой я совершенно некомпетентен, а мне бы не хотелось выглядеть профаном, если со мной поведут разговор на эту тему.

– Но кто станет задавать вам вопросы о религии, – удивилась Ча Трат, – когда этой темы все стараются избегать? В этой области возникают споры, в которых не бывает правых. Неужели о чем-то подобном вас станет спрашивать Маннен, тяжелейший больной? Если ему нужна помощь такого рода, я не удивлюсь, если он будет просить о ней вас, а не своего сородича. Между тем ваше замешательство мне понятно.

«Позволить кому-либо сделать неверный вывод – совсем не то же самое, что солгать ему», – решил для себя Лиорен.

Ча Трат опять сложила конечности в жесте, значение которого было Лиорену неведомо, и продолжила:

– Послушайте меня как медик медика, Лиорен: вы уже давно не едите и не спите. Всю эту ерунду вы можете заказать на свой комнатный дисплей. В том, что касается землянских верований, я вам не помощница, но давайте-ка пойдем в столовую, и там я расскажу вам о религиях – а их на Соммарадве пять. Об этом я могу говорить с полным знанием дела.

Во время еды и в процессе долгой беседы в комнате у Лиорена Ча Трат не приставала к тарланину с просьбами рассказать ей то, чего он не хотел рассказывать, а вот когда Лиорен в очередной раз явился к Маннену, ему пришлось совсем туго.

– Проклятие, Лиорен! – возмутился экс-диагност, которого, похоже, перестала мучить одышка. – Селдаль говорит, будто бы ты разговаривал с гроалтеррийцем, а он с тобой, и притом – дольше, чем с кем-либо из медиков, и что ты наотрез отказываешься кому-либо что-либо сообщить. И теперь ты хочешь, чтобы я подыскал этическое оправдание твоему молчанию, и при этом не желаешь даже сказать мне, почему не хочешь рассказывать! Что, черт подери, происходит, Лиорен! – завершил свою эскападу Маннен. – Я умираю от любопытства!

– Не только, – прошептал Лиорен, глядя молодыми глазами на старческое лицо и тело Маннена, – от него.

Старик издал непереводимый звук.

– Твоя проблема, если я ее верно понимаю, состоит в том, что во время твоего второго визита к гроалтеррийцу, который оказался дольше первого, ты получил – вероятно, в ответ на личную откровенность и сведения о планетах и народах Федерации – большой объем информации о больном, его народе и культуре. Эти сведения по большей части носят отвлеченный характер и имеют неоценимое значение для лечащего врача гроалтеррийца и для специалистов Корпуса Мониторов по Культурным Контактам. А ты, однако, полагаешь, что связан обетом молчания. Но наверняка тебе должно быть известно, что ни ты, ни больной не имеете права эти сведения скрывать.

Лиорен не спускал одного глаза с биодатчиков, ожидая заметить признаки нарушения дыхания после столь длительной тирады. Ничего подобного он не заметил.

– Все это – из области дурацкой личной дребедени, – продолжал разглагольствовать Маннен. – Ранее я пытался склонить тебя к тому, чтобы ты сократил срок моих страданий. Это не должно было стать достоянием огласки, так как касалось только меня. Такое отношение не может быть экстраполировано на пациента, являющегося представителем недавно открытого вида, и на будущие отношения его цивилизации с Федерацией. Клинические и другие сведения неличного характера, собранные тобой, твои логические выводы – все это чистейшей воды знания, которые ты не имеешь права держать при себе. Они должны стать всеобщим достоянием – точно так же, как руководство по пользованию сканерами или гипердрайв-генераторами. Эти инструкции находятся в свободном доступе для тех, кто способен понять, о чем в них речь, и может без риска пользоваться описанными в них приборами. Правда, некоторое время – в не самые лучшие времена – принцип гипердрайва имел гриф «Для служебного пользования», что бы там это ни значило. Но знания – это только знания, и ничего больше. С тем же успехом можно было бы пытаться присобачить гриф «Для служебного пользования» к закону природы. Вы пытались все это втолковать вашему пациенту?

– Да, – ответил Лиорен. – Но когда я предложил ему разгласить отвлеченные моменты нашей беседы и сказал ему, что при этом не произошло бы нарушения конфиденциальности – ведь немыслимо спрашивать у каждого отдельно взятого гроалтеррийца разрешения на предание этих сведений огласке, – пациент сказал, что ему надо хорошенько подумать над ответом. Я уверен: он не против того, чтобы нам помочь, однако в данном случае может иметь место религиозное табу, а мне не хотелось бы своим нетерпением вызывать у пациента отрицательную реакцию. Когда больной сердит, он способен пробить брешь в стенке палаты – то есть дыру в открытый космос.

– Да уж... – протянул Маннен и оскалился, – детишки... какими бы громадинами они ни были, когда раскапризничаются – с ними сладу нет. А если говорить о религии, то есть земляне, которые верят, будто бы...

Маннен не договорил. Неожиданно в маленькой палате сразу стало тесно. Первым вошел Главный психолог О'Мара, за ним – Старший врач Селдаль и Приликла, точнее говоря, не вошел, а влетел и прицепился паучьими лапками с присосками к потолку, тем самым обезопасив себя от неосторожных движений своих более массивных коллег. О'Мара кивнул, засвидетельствовав свое почтение Лиорену, и склонился к Маннену. Когда он заговорил, Лиорен удивился небывалой мягкости его тона.

– Вот узнал, что к тебе вернулась общительность, – сказал О'Мара, – и что тебе бы хотелось поговорить со мной и о чем-то меня попросить. Как самочувствие, старина?

Маннен показал зубы и склонил голову в сторону Селдаля.

– Я-то в порядке, но почему бы тебе не спросить об этом моего лечащего врача?

– Отмечено некоторое смягчение симптоматики, – отозвался Селдаль, не дожидаясь вопроса. – Однако клиническая картина значительным изменениям не подверглась. Пациент утверждает, что чувствует себя лучше, но это может быть самообманом, и вне зависимости от того, останется он в этой палате или будет перемещен в другое место, он все равно может скончаться в любое время.

Упоминание О'Мары о просьбе Маннена сильно взволновало Лиорена. Он подумал: уж не о том ли самом одолжении хочет попросить Маннен Главного психолога, о котором просил его самого? «Может быть, – думал тарланин, – теперь Маннен хочет обратиться с просьбой об ускорении своей кончины официально?» Лиорену стало и горько, и стыдно. Однако в таком случае эмпат Приликла обязательно бы почувствовал взрыв эмоций Маннена.

– Эмоциональное излучение друга Маннена, – совершенно спокойно изрек Приликла, сопровождая перевод своих слов мелодичными трелями и пощелкиваниями, – не должно вызывать тревоги Главного психолога и вообще кого бы то ни было. Другу О'Маре не стоит напоминать о том, что разумное существо состоит из тела и разума и что разум, имеющий сильную мотивацию, способен в значительной степени повлиять на состояние означенного тела. Невзирая на удручающую клиническую картину, друг Маннен на самом деле чувствует себя хорошо.

– А я вам что говорю? – подхватил Маннен и снова показал зубы О'Маре. – Я понимаю, что происходит выяснение моей вменяемости, поскольку Селдаль утверждает, что я умираю, Приликла уверен в том, что я чувствую себя хорошо, а ты пытаешься вывести из этих заключений нечто среднее. Но в последние дни я страдал от смертельной тоски, не имеющей к медицине ровным счетом никакого отношения, а теперь я хочу на волю. Естественно, я не смогу оперировать и подвергаться какой-либо физической нагрузке – разве что самой минимальной. Однако я смог бы преподавать и взять на себя часть часов Креск-Сара. Техники могли бы придумать для меня какой-нибудь мобильный кокон с защитными полями и антигравитационным устройством. Я бы предпочел отправиться в мир иной, занимаясь хоть какой-нибудь деятельностью, и...

– Старина, – прервал Маннена О'Мара, вытянув руку и указывая на мониторы с показателями биодатчиков, – ради Бога, остановись и сделай вдох.

– Я не совсем беспомощен, – продолжал Маннен после кратчайшей из пауз. – Бьюсь об заклад, в армреслинге я одолею Приликлу.

Одна из невероятно хрупких передних лапок цинрусскийца отделилась от потолка, и тонкие пальчики на миг коснулись лба пациента.

– Друг Маннен, – заключил Приликла, – ты можешь и не победить.

Лиорен радовался. На душе у него стало легче оттого, что просьба Маннена никак не могла посрамить экс-диагноста и нанести вред его репутации. Однако тарланина не покидало эгоистичное ощущение потери. Впервые с того момента, как остальные вошли в палату, Лиорен подал голос.

– Доктор Маннен, – проговорил тарланин. – Мне бы хотелось... То есть можно мне по-прежнему беседовать с вами?

– Нельзя, – заявил О'Мара, развернувшись к Лиорену лицом, – до тех пор, пока вы, черт бы вас побрал, не побеседуете для начала со мной.

Тельце висящего над потолком Приликлы сильно завибрировало. Эмпат отсоединился от потолка, сделал в воздухе аккуратный полукруг и, медленно порхая к двери, прощелкал:

– Мой эмпатический орган уведомил меня в том, что в скором времени друзья О'Мара и Лиорен вступят в спор, который наверняка будет сопровождаться таким эмпатическим излучением, которое меня может очень огорчить. Поэтому давайте-ка оставим их наедине, друг Селдаль.

– А как насчет меня? – вопросил Маннен, когда за Приликлой и Селдалем закрылась дверь.

– А ты, старина, – сказал О'Мара, – как раз и являешься объектом этого спора. Ты, как предполагается, умираешь. Что именно этот... этот практикант-психолог сделал или наговорил тебе такого, что обусловило твое безумное желание вернуться к работе?

– И дикие лошади, – ответствовал Маннен, в который раз обнажив зубы, – не вытянули бы из меня ответа.

Лиорен задумался: какое отношение к разговору могут иметь неразумные земные парнокопытные? В конце концов он решил, что фраза, видимо, имеет какой-то потаенный смысл, не уловленный транслятором.

О'Мара вновь развернулся к тарланину.

– Лиорен, я требую, чтобы вы немедленно предоставили мне отчет в устной форме, а позднее – более подробный – в письменной, обо всех обстоятельствах ваших посещений пациента и разговорах с ним. Приступайте.

Лиорен не собирался нарушать субординацию и проявлять непослушание отказом отвечать. Просто ему еще нужно было время на обдумывание. Ему хотелось отделить то, что можно рассказать, от того, что рассказывать было нельзя ни под каким видом. Однако краски на желтовато-розовом лице О'Мары сгущались, и времени на размышление у Лиорена явно не было.

– Давайте, давайте, – нетерпеливо поторопил Лиорена О'Мара. – Мне известно, что вы задавали Маннену вопросы в связи с обследованием Селдаля. Это был вполне очевидный шаг с вашей стороны даже в том случае, если бы Маннен проигнорировал вас, как всех остальных. Между тем все равно тут имелся риск обнаружения того, что и почему вы делаете.

– Произошло следующее, сэр, – прервал О'Мару Лиорен, понимая, что пока разговор крутится вокруг относительно безопасной темы, и искренне надеясь, что так оно и останется. – Мы с доктором Манненом вели продолжительные беседы по поводу предписаний доктора Селдаля, и, хотя исследование пока не завершено, сведения, собранные на сегодняшний день, позволяют утверждать, что субъект обследования пребывает в здравом уме и...

– Настолько в здравом, насколько это возможно для Старшего врача, – вставил Маннен.

О'Мара издал гневный возглас и процедил:

– Отвлекитесь от обследования. Забудьте о нем. Сейчас меня волнует вот что: Селдаль отметил выраженные изменения неклинического характера у больного, находящегося при смерти. Эти изменения он связывает с беседами больного с моим практикантом. Впоследствии он попросил практиканта – то есть вас, Лиорен – поговорить с другим его пациентом, гроалтеррийцем, который объективно чувствовал себя лучше Маннена, однако точно так же, как Маннен, хранил молчание. Итогом вашего общения с гроалтеррийцем явилось то, что вы запретили включать магнитофоны.

Когда после небольшой паузы Главный психолог заговорил вновь, голос его стал тише, однако слова звучали вполне отчетливо. Тарлане называли такую манеру речи «кричать шепотом».

– А теперь немедленно отвечайте, что вы наговорили этим двум пациентам такого, а они – вам, из-за чего так резко переменилось поведение гроалтеррийца и произошел этот исключительный акт конструктивного помешательства у умирающего человека. – Одна рука О'Мары мягко легла на плечо Маннена. Главный психолог уже почти шептал:

– У меня есть профессиональные и личные причины интересоваться этим.

Лиорен вновь обшарил все закоулки своего сознания в поисках верного ответа.

– Со всем моим уважением, майор О'Мара, – наконец осторожно проговорил тарланин, – кое-что из того, что было затронуто в ходе наших бесед, содержит отвлеченные сведения, которые могут быть разглашены, однако лишь в том случае, если больные дадут на то свое разрешение. К сожалению, остальные сведения, которые, как я догадываюсь, представляют для вас, психолога, величайший интерес, я не могу и не буду предавать огласке.

Лицо О'Мары вновь изменило цвет. Главный психолог резко расправил плечи – так, как это умеют делать земляне, – и быстро вышел из палаты.

Глава 15

– Ты бесконечно задаешь вопросы, – проворчал гроалтерриец.

У такого массивного создания трудно было заметить какие-либо мимические изменения, даже если бы они и отразились на великанских чертах, а Лиорен пока понимал значение очень немногих невербальных сигналов пациента. У него было такое ощущение, что беседа пройдет не особенно продуктивно.

– Но я также и отвечаю на вопросы, – возразил Лиорен, – если мне их, конечно, задают.

Щупальца, лежащие плотными кольцами вокруг и ниже Лиорена, зашевелились и стали похожи на огромные органические горные хребты, растревоженные сейсмическим катаклизмом. Лиорен не стал волноваться понапрасну, поскольку со времени его первого визита к гроалтеррийцу тот больше не буйствовал.

– У меня вопросов нет, – изрек пациент. – Мое любопытство угнетено тягчайшим бременем вины. Уходи.

Лиорен попятился, выражая полную готовность подчиниться, однако далеко не отлетел, тем самым показав, что готов и продолжить беседу.

– Удовлетворение моего любопытства, так же как и удовлетворение чужого любопытства, – проговорил он, – заставляет меня забывать на время о моем преступлении. Вероятно, я смог бы помочь вам забыть о вашей вине, хотя бы на время. Я мог бы ответить на ваши вопросы, вот только вы их не задаете.

Пациент не пошевелился и не издал ни звука. Лиорен счел это знаком неохотно данного согласия – как поступал уже не раз, сталкиваясь с такой формой отрицательной реакции – и продолжил рассказ.

Гроалтеррийцы с точки зрения физиологии не были приспособлены к межпланетным путешествиям, поэтому Лиорен стал рассказывать о другом виде существ, также лишенном такой возможности, и еще о кое-каких созданиях, которые, по идее, путешествовать в космосе не могли, однако все же делали это. Он рассказывал о гигантских плоских существах, уроженцах планеты Драмбо, чьи громадные тела, вырастая, превращались в живые ковры размерами со скромный континент. Глаза драмбийцев представляли собой миллионы цветков, из-за чего их спины были светочувствительны. Драмбийцы, несмотря на свой растительный метаболизм, замедлявший их передвижение, обладали быстрым, острым и могучим разумом.

Он рассказывал о злобных, невероятно жестоких и беспечных Защитниках Нерожденных, которые не ведали сна и непрерывно сражались, которые появлялись на свет в немыслимо грозной среде обитания и умирали от старческой слабости и неспособности защититься от своих последних потомков. Но внутри этой живой, дерущейся и убивающей машины жил эмбрион, чей телепатический разум отличался богатством, цельностью и добротой, – таким он становился под воздействием телепатии своих нерожденных собратьев. Однако способность этого разума трезво мыслить катастрофически нарушалась после долгого поста, приуроченного к процессу появления на свет.

– Защитники Нерожденных были помещены в наш госпиталь, – разъяснял Лиорен, – и мы пытались разработать методы ведения родов, способные предотвратить мозговые нарушения, а также способы обучения новорожденных, призванные отбить у них охоту нападать на всякого, кто попадется им на глаза.

Пока Лиорен говорил, гроалтерриец не двигался и молчал. После небольшой паузы тарланин возобновил рассказ и мало-помалу перешел на другую тему. С описания физиологических особенностей существ, чьи планеты входили в состав Федерации, он перескочил на их философские воззрения, объединяющие, а порой, наоборот, разъединяющие их. Лиорену хотелось понять, что тревожит больного, так что тему он сменил намеренно.

– Деяния, – разглагольствовал Лиорен, – почитаемые существами одного вида тяжелейшими проступками из-за каких-то эволюционных императивов или – реже – из-за ограниченности философских воззрений, могут рассматриваться существами другого вида как проявления нормального, безупречного поведения. Зачастую судья, никогда физически не присутствующий, но располагающий теми, кто как бы глаголет его устами, являет собой существо нематериальное, в которое верят, как во всеведущего, всемогущего и всепрощающего Создателя всего сущего.

Щупальца внизу и вокруг Лиорена беспокойно зашевелились, но глаз, находившийся ближе других к тарланину, не открывался. Никакой иной реакции Лиорен не заметил. Он понимал, что сильно рискует, затрагивая такую щекотливую тему, но ему внезапно сильнее прежнего захотелось понять, о чем думает, из-за чего мучается этот гигант-страдалец.

– Мои знания этого вопроса далеко не исчерпывающи, – продолжил он. – Однако большинство разумных созданий верят в то, что это всемогущее нематериальное существо проявляло себя в физической форме. Физиологические классификации варьируют в зависимости от сред обитания на различных планетах, однако во всех случаях речь идет об Учителе и о том, кто диктует законы, об Учителе, страдающем от рук тех, кто поначалу не способен воспринять его учение. Однако это учение – рано или поздно – образует некую основу, пользующуюся всеобщим признанием и пониманием и ведущую к связи между индивидуумами. Впоследствии же таковое учение приводит к формированию планетарной и межзвездной цивилизации.

Многие верят в то, что во всех случаях речь идет об одном и том же существе, которое уже проявило или еще проявит себя на всех планетах. А проявляет оно себя тогда, когда его созданиям что-то грозит, тогда, когда в его учении испытывают наибольшую нужду. Однако суть всех верований сводится к сочувствию, пониманию, прощению совершенных в прошлом поступков, какую бы форму они ни имели, как бы они ни были порочны и ужасны. Степень же всепрощения отражается в гибели воплотившегося Создателя, в гибели, о которой во всех случаях упоминается как о постыдной и физически мучительной. На Земле полагают, что смерть такого существа наступила после того, как его прибили металлическими гвоздями к деревянному кресту. Крепеллиннские осьминоги пользовались для убиения тем, что они называют Позорным Кругом: на сухой почве щупальца несчастного вытягивают во всю длину и прикрепляют к земле. В конце концов наступает смерть от обезвоживания. А на Кельгии...

– Малыш Лиорен, – проговорил гроалтерриец, вдруг резко открыв глаз, – а как ты думаешь, это всемогущее существо простит твой ужасный проступок?

Больной так долго молчал, что его внезапный вопрос поверг Лиорена в изумление.

– Я не... То есть я хотел сказать, что есть и другие, которые верят, что все эти учителя и законники совершенно естественным путем вырастают в любой культурной среде, находящейся в стадии перехода от варварства к цивилизации. На некоторых планетах было и есть множество законников, чьи учения мало отличаются одно от другого, и не все их последователи верят в то, что эти законники – воплощения всемогущего существа. Эти учителя проповедовали милосердие и прощение грешников и, как правило, погибали от рук своих соотечественников. Было ли, есть ли такое существо в гроалтеррийской истории? Всепрощающий Великий Учитель?

Глаз продолжал пристально смотреть на Лиорена, однако речевая мембрана пациента не шевельнулась. Возможно, вопрос оказался в чем-то оскорбительным – гроалтерриец явно не собирался отвечать. Лиорен печально закончил:

– Вряд ли я могу быть прощен, потому что сам не могу простить себя.

На сей раз реакция была немедленной и совершенно удивительной.

– Малыш Лиорен, – прогромыхал гроалтерриец, – мой вопрос нанес твоему сознанию величайшую боль, и мне очень жаль, что так получилось. Ты занимал мое сознание рассказами о планетах и народах вашей Федерации, об их удивительно схожих воззрениях, и на время моя великая боль отступила. Ты заслуживаешь от меня большего и получишь больше, нежели боль в ответ на доброту.

То, о чем я тебе сейчас расскажу – и только это, – ты можешь поведать другим и обсудить с ними. Речь пойдет о происхождении и истории гроалтеррийцев, а не обо мне лично. Все наши предыдущие и последующие разговоры должны остаться в тайне.

– Конечно! – с чувством воскликнул Лиорен – так оглушительно, что перегрузил уровень громкости транслятора. – Я благодарен вам, мы все будем вам благодарны! Однако... кому же мы благодарны – вот вопрос? Могли бы вы хотя бы сообщить мне, кто вы такой и что вы такое?

Лиорен запнулся, гадая, не совершил ли бестактности, интересуясь именем гроалтеррийца. Было ли это ошибкой – и если да, то не последней ли ошибкой?

Одно из щупалец резко развернулось. Костистый наконечник просвистел рядом с головой Лиорена и ударился о металлическую стенку. На несколько мгновений задержавшись у стенки, щупальце столь же резко легло на прежнее место.

Посередине одного из немногих пострадавших после буйствования гроалтеррийца участка стенки возникла правильная восьмиконечная звездочка. Она была изображена линиями одинаковой глубины и ширины. Гроалтерриец чудесным образом как бы «напечатал» эту фигурку на металлической обшивке.

– Я – Малыш Геллишомар-Резчик, – тихо проговорил великан. – Ты, Лиорен, назвал бы меня хирургом.

Глава 16

Геллишомар нацелился туда, где кожа была особенно тонкой, а низлежащие ткани – мягкими. Он врезался в плоть всеми четырьмя лезвиями и расширял отверстие до тех пор, пока оно не превратилось в кровоточащий кратер – достаточно широкий для того, чтобы туда могло пройти его тело и оборудование. Затем он закрыл отверстие лоскутком кожи и наложил шов на рану изнутри. Включив освещение и устройство для промывания очков, он проверил, достаточен ли запас горючего, и продолжил углубление.

Этот Родитель был велик и стар – настолько стар, что мог бы быть Родителем Родителя Геллишомара. Серые пятна гнили, поражавшей стариков, пестрели по всему гигантскому телу. Как часто поступали Родители, он скрыл первые симптомы болезни, чтобы избежать дней тяжкой боли и жестокости, сопряженных с хирургией. В конце концов растущие на глазах язвы обездвижили Родителя, и один из проходивших мимо Малышей сообщил о его плачевном состоянии в гильдию Резчиков.

Геллишомар был слишком взросл для Малыша и великоват для Резчика, однако его обширные познания и беспримерный опыт с лихвой должны были окупить те повреждения, которые могли возникнуть из-за величины операционных ран. У этого Родителя глубоко лежащие ткани были настолько мягки, что Геллишомар мог проникнуть внутрь больного, сделав единственный надрез, вместо того чтобы прорывать кровавый туннель в совершенно здоровой плоти.

Огибая крупные кровеносные сосуды или прижигая те, которые обогнуть не удавалось, не обращая внимания на поврежденные капилляры, которые могли зажить сами собой, Геллишомар, не теряя времени, быстро и аккуратно врезался в плоть. Время терять было нельзя ни под каким видом: при проведении глубинных работ в теле пациента можно было взять с собой только небольшие баллоны со сжатым воздухом, в противном случае пришлось бы еще больше расширять проход, да и работа бы замедлилась.

И вот наконец оно показалось – первое свидетельство разрастания, и именно в том месте, где его ожидал увидеть Геллишомар.

Углубленный надрез по диагонали пересекала тонкая желтоватая трубка с плотными стенками, имевшими скользкую поверхность. Это помогло трубке уклониться от режущего щупальца. Трубка едва заметно подрагивала, поглощая питательные вещества из серой, некротизированной ткани, слой которой тянулся от кожных покровов Родителя до корня – одного или нескольких – в глубину тела. Геллишомар сменил направление и пошел вдоль трубки.

Уже через несколько секунд показалась еще одна желтоватая трубка, потом – еще одна, и все они тянулись к какой-то точке внизу, где сходились. Геллишомар резал трубки и продирался сквозь них, пока наконец перед ним не предстал сам корень – неправильной формы шар, покрытый сосудиками. Казалось, он испускает тускловатое свечение. Размерами шар был чуть меньше головы Геллишомара. Резчик быстро расчистил пространство вокруг корня и выше него, обнаружив в процессе работы несколько корешков поменьше и две толстенные трубки, к которым присоединялись другие, более тонкие. Затем, заняв положение, при котором жар от огня и кровавые испарения направились бы вверх по операционному туннелю, а не вскипятили бы Резчика в собственном соку, Геллишомар атаковал гадкие возрастания горелкой, включив ее на полную мощность.

Геллишомар работал до тех пор, пока корень не сгорел дотла, после чего собрал пепел в кучку и вновь направил на нее горелку. Он переходил от одного соединения трубок к другому, сжигая их на пути отступления. Затем, обнаружив еще один корень, он выжег и его. Когда глубинные Резчики завершали работу, тонкие разрастания, обрезанные с обоих концов, лишались доступа к питанию и отмирали, тогда их легко было удалить из тела пациента, причинив тому самые минимальные неудобства.

Несмотря на то что промывающие устройства старались вовсю, видел Геллишомар все хуже и хуже. Движения его замедлились, лезвия работали все менее точно. Качество хирургии оставляло желать лучшего. Он диагностировал собственное состояние как перегрев и асфиксию и быстро развернулся, чтобы начать прорезать проход к ближайшему дыхательному пути.

Внезапное увеличение сопротивления подсказало Геллишомару, что он наткнулся на прочную внешнюю мембрану дыхательного хода. Геллишомар осторожно вырезал отверстие, в которое могла пройти его голова и верхняя часть туловища, но не слишком большое, чтобы свести к минимуму раневое кровотечение. Затем он остановился и обнажил жабры.

Вода, не успевшая еще нагреться теплом тела Родителя, обмывала перегретое туловище Геллишомара. Застоявшийся воздух из баллонов, наполнявший легкие Резчика, сменился свежим. И зрение, и мозг постепенно очищались. Однако радости Малыша не суждено было продлиться: через несколько секунд поток чистой, профильтрованной жабрами Родителя воды превратился в вялый ручеек: Родитель начал дышать атмосферным воздухом. Быстро высвободив из отверстия остальную часть тела, Геллишомар развернул во всю длину щупальца, увенчанные лезвиями, и проделал неглубокие косые надрезы в стенке дыхательного хода. Так он мог удержаться над отверстием в то время, когда в дыхательный ход ворвется мощный поток свежего воздуха.

Нервная система Родителя сообщала ему обо всем, что происходит в его гигантском теле, – в частности, где именно что-то происходит. Кроме того, Родитель знал, что на воздухе раны заживают быстрее, чем в воде. Умело накладывая швы на операционную рану, Геллишомар думал о том, как ему хочется, чтобы хотя бы раз одно из этих громадных созданий коснулось его сознания – для того, чтобы поблагодарить за операцию, продлившую его жизнь, или для того, чтобы пожурить эгоистичного Малыша за желание похвалы, или хотя бы – на худой конец – для того, чтобы дать понять, что присутствие Резчика замечено.

Родители знали все. Но знаниями своими они делились только с другими Родителями.

Ингаляционный ураган утих. На миг воцарилось мертвящее спокойствие: Родитель готовился сделать выдох. Геллишомар в последний раз проверил прочность швов на ране, оторвался от стенки и упал на мягкую поверхность дыхательного хода. Затем он свернулся в плотный мячик, опутав себя щупальцами, и стал ждать.

Внезапно его приподняло и закружило. Смерч выдоха выплюнул его на поверхность, во внешний мир...

* * *

– Там Геллишомар отдохнул и заправил оборудование, – продолжал Лиорен, – потому что Родитель был стар и огромен и предстояло еще много работы.

Он прервал рассказ – как будто ждал реакции от О'Мары. Вернувшись от гроалтеррийца, он попросил у Главного психолога разрешения немедленно представить тому отчет в устной форме. На что О'Мара высказал удивление в манере, которая, как уже знал Лиорен, называлась «саркастичной», однако затем слушал, не перебивая и не шевелясь.

– Продолжайте, – попросил О'Мара.

– Мне было сказано, – отозвался Лиорен, – что история его планеты складывается исключительно из воспоминаний, которые передаются из поколения в поколения на протяжении тысячелетий. Пациент заверял меня, что все воспоминания точны, однако подтверждающих археологических данных не существует. Следовательно, данная культура не имеет первобытной истории, и с этой точки зрения мой отчет будет опираться лишь на размышления, а не на факты.

– В таком случае очень вас прошу, – проворчал О'Мара, – размышляйте, пожалуйста.

На планете Гроалтер, поверхность которой большей частью покрыта океанами и болотами, не сохранились ранние исторические записи. Это было связано с тем, что жизнь обитателей планеты была долговечнее, а их воспоминания – яснее и надежнее любых отметок на шкурах животных или слоях сплетенных растений – все это давным-давно сгинуло бы еще при жизни тех, кто сделал бы записи. Гроалтер обращался вокруг маленького, жаркого солнца за два с четвертью стандартных года, и только нездоровый или невезучий ее обитатель мог не насчитать за свою жизнь пятисот таких оборотов.

Появление постоянных исторических записей стало недавним нововведением Малышей. В них большей частью описывались изобретения и наблюдения, производимые на созданных Малышами научных базах. Базы эти были построены не без труда и стоили некоторым Малышам жизни, а располагались в полярных областях, отличавшихся высокой силой притяжения. Высокая скорость вращения Гроалтера обеспечивала низкое притяжение только в тропиках. Там под действием притяжения крупного спутника планеты обширные обитаемые океаны постоянно пребывали в движении. В итоге из-за непрерывных приливов и отливов немногочисленные участки суши в районе экватора исчезли под водой.

В технике Малыши достигли таких успехов, какие только были возможны при жизни в переменчивой среде. И каждый день, пока они были молоды, они старались руководить своей животной природой, чтобы как можно скорее обрести умственную зрелость Родителей. А те всю свою долгую жизнь обдумывали великие идеи, в то время как Малыши изучали и сохраняли ресурсы единственной планеты, которую им суждено было познать, – единственной, поскольку из-за своих гигантских размеров они не могли путешествовать в космосе.

– На Гроалтере четко выделяются две культуры, – продолжал свое повествование Лиорен, – культура Малышей, к которой принадлежит наш гигантский больной, и культура Родителей, о которой мало знают даже их собственные отпрыски.

Уже на первом году жизни Малыши были вынуждены покидать Родителей. Далее о них заботились и занимались их обучением дети постарше. Эта кажущаяся жестокость была необходима для психического здоровья и длительного выживания Родителей: Малыши в раннем детстве мало чем отличались от диких зверей. Сообразительность и поведение гроалтеррийских младенцев были таковы, что делали их физически опасными для Родителей.

Но Родители нежно любили их и наблюдали за их ростом и взрослением на расстоянии.

Однако мышление Малышей-гроалтеррийцев, в сравнении с уровнем разума и социального поведения, присущими усредненному обитателю Федерации, не отличались ни дикостью, ни ограниченностью. В течение многих тысяч стандартных земных лет, в течение долгого ожидания, длящегося от момента рождения до обретения зрелости, на Малышах лежала ответственность за развитие науки и техники на Гроалтере. В этот период они не вступали в общение со взрослыми, а физические контакты отличались жестокостью и сводились к хирургическим операциям, предназначенным для продления жизни Родителей.

С таким поведением, – сделав небольшую паузу, проговорил Лиорен, – я никогда не сталкивался. Вполне очевидно, что Малыши относятся к Родителям с величайшим уважением, высоко ценят их, повинуются им и пытаются оказать им любую посильную помощь, на что Родители откликаются исключительно пассивно и порой крайне неохотно позволяют себя оперировать.

Малыши пользуются устной и письменной речью, а Родители вроде бы обладают колоссальными умственными способностями, включая и телепатию. Телепатией они пользуются для обмена мыслями между собой, для надзора за жизнью в гроалтеррийском океане, а также для сохранения любого неразумного существа.

По какой-то причине Родители не прибегают к телепатии для разговора с детьми, и кстати говоря, и для бесед с пытающимися вступить с ними в контакт специалистами Корпуса Мониторов, которые в настоящее время находятся на орбите Гроалтера.

Такое поведение совершенно беспрецедентно, – беспомощно завершил свой рассказ Лиорен, – и лежит за пределами моего понимания.

О'Мара обнажил зубы.

– Уточним: за пределами вашего нынешнего понимания. Тем не менее ваш отчет меня очень заинтересовал, он представляет большую ценность для специалистов по контактам. Теперь их неведение в отношении гроалтеррийцев уже нельзя считать полным. Корпус будет очень благодарен своему бывшему хирургу-капитану. Что касается меня, то я впечатлен, но недоволен, поскольку отчет самого младшего сотрудника моего отделения, практиканта Лиорена, далеко не полон. Вы по-прежнему пытаетесь скрыть от меня важные сведения.

Что ж – Главный психолог наверняка лучше разбирался в тарланской мимике, чем Лиорен – в человеческой. Лиорен молчал.

– Позвольте напомнить вам, – проговорил О'Мара, слегка повысив голос, – что Геллишомар – пациент и что на нашем госпитале, сотрудниками которого являются Селдаль и мы с вами, лежит ответственность за лечение этого пациента.

Селдаль явно полагал, что, помимо клинических проблем, в данном случае существуют психологические. Он видел результаты ваших бесед с Манненом и, понимая, что не может обратиться ко мне официально из-за того, что вверенное мне отделение ведает только психическим здоровьем сотрудников, обратился к вам с просьбой поговорить с больным. У нас тут не психиатрическая больница, однако Геллишомар – особый случай. Это первый гроалтерриец, заговоривший с нами – а точнее, с вами. Я хочу помочь ему не меньше вас, и у меня больше опыта в понимании чужой ментальности. Интерес к данному больному у меня чисто профессиональный, так же как и мое любопытство в отношении любых сведений личного характера, которые, вероятно, вам поведал больной. Эти сведения будут применены в тактике лечения и никому больше не будут разглашены. Вам ясна моя точка зрения?

– Да, – ответил Лиорен.

– Очень хорошо, – сказал О'Мара, поняв, что Лиорен больше ничего не скажет. – Если вы настолько упрямы и непослушны, что не исполняете распоряжения руководителя, то, может быть, вам хватит ума сделать некоторые предположения. Спросите больного, откуда у него взялись ранения, если вы до сих пор не сделали этого и теперь не скрываете от меня ответ. И еще спросите у него, сам ли он нарушил гроалтеррийское молчание и попросил о медицинской помощи, или за него это сделал кто-то другой. Специалисты по контактам озадачены обстоятельствами, при которых поступил вызов и выражение намерений.

– Я пытался задавать такие вопросы, – отозвался Лиорен. – Больной разволновался и отвечал только, что лично он никакой помощи не просил.

– Что он сказал? – быстро вмешался О'Мара. – Повторите в точности, что он сказал.

Лиорен молчал.

Главный психолог издал короткий, непереводимый звук и откинулся на спинку стула.

– Порученное вам обследование Селдаля не имеет важности само по себе. Важность имеют ограничения. Я не знал, что для сбора информации вам придется работать с пациентами Селдаля и что одним из этих пациентов станет Маннен. Я надеялся, что ваше знакомство – знакомство больного, страдающего от предсмертной тоски и отказывающегося общаться с друзьями и коллегами, и тарланина, чьи беды могли заставить Маннена усомниться в серьезности собственных проблем, – поможет бывшему диагносту раскрыться. Я надеялся, что это поможет и нам оказать помощь ему. Без какого-либо вмешательства с моей стороны вы добились таких результатов, на которые я даже не рассчитывал, и за это я вам крайне признателен. Моя благодарность и незначительность дела в целом заставили меня забыть о вашей, прямо говоря, утомительной несубординации, но сейчас – совсем другое дело.

Ваши разговоры с гроалтеррийцем – идея Селдаля, а не моя, – продолжал О'Мара. – И я узнал обо всем только постфактум. До последнего времени я не знал, что там между вами происходило, теперь же я желаю знать все. Речь идет об обстоятельствах первого контакта с представителем вида, отличающегося высоким уровнем умственного развития, который, однако, до сих пор проявлял полнейшую некоммуникабельность. Вам же удалось поговорить с представителем этого вида и по какой-то причине буквально за несколько дней добыть сведений больше, чем Корпусу Мониторов – за годы. Очень надеюсь, вам понятно, что утаивание сведений – любых сведений, независимо от их характера, способных помочь нам расширить рамки контакта с гроалтеррийской цивилизацией, – глупо и преступно.

Проклятие, сейчас не время играть в этические игры! – угрожающе спокойно проговорил О'Мара. – Все чересчур важно для игр. Вы согласны со мной или нет?

– Со всем моим уважением... – начал было Лиорен, но резкий жест О'Мары заставил его умолкнуть.

– Это означает «нет», – гневно изрек Главный психолог, – невзирая на любые словесные изящества. И почему вы со мной не согласны?

– Потому, – поспешно откликнулся Лиорен, – что мне не дано разрешения на передачу таковых сведений, и потому, что я чувствую, как важно уважать желания пациента. Геллишомар все больше и больше рассказывает о гроалтеррийцах – по крайней мере в общих чертах. Если бы я с самого начала не выказал уважения к его стремлению к конфиденциальности, вряд ли бы мы получили какие-либо сведения вообще. Мы получим гораздо больший объем информации о гроалтеррийской цивилизации, но только в том случае, если и вы, и Корпус Мониторов, и я будем хранить спокойствие и молчание до тех пор, пока больной не примет иного решения. Если я нарушу конфиденциальность, всякое поступление информации прекратится.

Пока О'Мара выслушивал излияния Лиорена, цвет кожных покровов его лица сильно сгустился. В попытке предотвратить взрыв эмоций своего руководителя Лиорен продолжил объяснения:

– Я прошу у вас прощения за непослушание, однако оно вызвано не отсутствием должного уважения к вам, а поведением пациента. Я понимаю, что проявляю ужасную несправедливость к вам, сэр, ибо единственное ваше желание – помочь больному. Я не заслуживаю снисхождения, но был бы несказанно благодарен вам за любую помощь и совет.

От пристального, немигающего взгляда О'Мары Лиорену стало не по себе. У него возникло такое ощущение, что глаза собеседника смотрят прямо в его сознание и читают каждую его мысль – но это было бы странно, ведь земляне-ДБДГ никакими телепатическими способностями не обладали. Кожные покровы О'Мары побледнели, но никакой иной реакции Лиорен не отметил.

– Ранее, – добавил Лиорен, – когда я заметил, что поведение гроалтеррийцев лежит за пределами моего понимания, вы сказали, что оно лежит за пределами моего нынешнего понимания. Не намекали ли вы на то, что у нынешней ситуации имеются прецеденты?

Цвет лица О'Мары вернулся к норме. Он коротко оскалился.

– Прецедентов множество – столько же, сколько видов обитает в Федерации, однако вы чересчур сильно погрузились в ситуацию, чтобы вспомнить о них. Прошу вас, лучше вспомните о последовательности событий, сопровождающих рост эмбриона от зачатия до рождения. По очевидным причинам мне проще привести в пример собственный вид. – Главный психолог сцепил пальцы рук, лежавших на крышке письменного стола, и заговорил спокойным, бесстрастным тоном лектора:

– В процессе роста эмбриона внутри матки он проходит стадии изменений, соответствующие эволюционному развитию вида в целом, однако эти изменения происходят за сжатый промежуток времени.

Вначале эмбрион представляет собой слепого, лишенного конечностей, примитивного обитателя жидкой среды, плавающего в океане околоплодной жидкости. На свет он появляется в виде крошечного, физически беспомощного дубликата взрослой особи, однако обладает разумом, который со временем позволяет ему стать равным своим родителям и даже превзойти их. На Земле путь эволюции, превратившей четвероногое сухопутное животное в разумное создание – Человека, был долог и изобиловал многими бесплодными поворотами – формированиями существ, внешне напоминавших человека, однако лишенных человеческого разума.

– Я понимаю, – вставил Лиорен. – То же самое происходило на Тарле. Но какое это имеет отношение к данному случаю?

– На Земле и на Тарле, – продолжал О'Мара, как бы не заметив вопроса, – была промежуточная стадия эволюции разумной, обладающей сознанием формы жизни. На Земле мы называли раннюю, менее развитую в умственном отношении форму человека неандертальцами, а форму, которая резко сменила неандертальцев, – кроманьонцами. В физическом отношении они не слишком-то отличались друг от друга, но главное отличие все же существовало, хотя и не бросалось в глаза. Кроманьонский человек не намного, но ушел вперед по сравнению с дикими зверями, он обладал тем, что называется «Новым Разумом» – разумом, который позволяет обеспечивать рост цивилизации, ее процветание, который позволяет осваивать не только одну планету, но сотни и тысячи других. Ну а если бы кроманьонцы попытались обучать своих предков тому, чему те не в состоянии были обучиться? Или наоборот – совсем не трогали бы их? В прошлом на Земле было проделано множество безуспешных экспериментов в области контактов между так называемыми цивилизованными людьми и дикарями.

Поначалу Лиорен не понимал, с какой стати О'Мара завел этот разговор, но неожиданно его осенило – он догадался, на какую мысль его пытается натолкнуть землянин.

– Если мы вернемся к аналогичности внутриутробного развития и доисторической эволюции, – продолжал О'Мара, – и предположим, что период внутриутробного развития у гроалтеррийцев пропорционален их эволюционному развитию, то перед нами встанет вопрос: не существовало ли на их эволюционном пути стадии низкого развития разума? А если предположить, что их младенцы проходят-таки таковую стадию, но не до рождения, а после него. Это могло бы означать, что в течение промежутка времени от момента появления на свет до наступления препубертатного возраста Малыши временно принадлежат к иному виду, нежели взрослые гроалтеррийцы, – к виду, который Родителями почитается жестоким и диким и, выражаясь более мягко, малоразумным и малочувствительным. Однако эти юные дикари являются любимыми отпрысками вышеупомянутых Родителей. – О'Мара вновь обнажил зубы. – Высокоразвитые в умственном отношении Родители в таком случае просто обязаны по возможности избегать встреч с Малышами, поскольку телепатические контакты с незрелым, примитивным сознанием младенцев были бы крайне неприятны. Кроме того, не исключено, что подобных контактов Родители избегают еще и потому, что боятся навредить разуму юных созданий. Родители даже не пытаются учить Малышей, откладывая это до лучших времен – до тех пор, пока мозг юных гроалтеррийцев физиологически не созреет.

Именно такого типа поведения мы вправе ожидать от любящего и ответственного Родителя.

Лиорен во все глаза смотрел на пожилого землянина, тщетно пытаясь подобрать слова уважения и восхищения, приличествующие ситуации. В конце концов он проговорил:

– Ваши слова – не предположение. Полагаю, что вы описали положение дел с фактической стороны и учли все важные детали. Эти сведения очень помогут мне разобраться в эмоциональном расстройстве Геллишомара. Я вам очень благодарен, сэр.

– У вас есть возможность более полно выразить свою благодарность, – заметил О'Мара.

Лиорен промолчал.

О'Мара покачал головой и уставился на дверь своего кабинета.

– Прежде чем вы уйдете, – сказал он, – я хочу вам кое-что сообщить и попросить вас задать больному вопрос: кто и как попросил оказать ему помощь? Ведь обычные каналы связи задействованы не были. Что касается телепатических сигналов, способных поступить от органического недискретного источника, обладающего ограниченной передающей мощностью, то таковые сигналы не могут преодолевать расстояние, превышающее несколько сотен ярдов. Кроме того, в тех случаях, когда телепат пытается наладить связь с нетелепатом, имеют место крайне неприятные психические явления.

Однако факты есть факты, – продолжал Главный психолог. – Капитан Стиллсон, командир орбитального корабля, экипаж которого пытался вступить в контакт с гроалтеррийцами, сообщил о своих странных ощущениях. Изо всех членов экипажа эти ощущения появились только у него. Он утверждал, что вдруг почувствовал – на поверхности планеты что-то неладно. До той поры никому и в голову не приходило совершить посадку на Гроалтере без разрешения местных жителей. Между тем Стиллсон посадил корабль именно там, где раненый Геллишомар ожидал помощи, и организовал транспортировку больного в Главный Госпиталь Сектора – и все это из-за того, что его не покидало сильнейшее чувство обязанности сделать это. Капитан утверждает, что не ощущал никакого постороннего воздействия и что его сознание все время принадлежало только ему, и никому больше.

Лиорен все пытался усвоить поток новой информации и гадал, стоит ли ему говорить об этом с пациентом или нет.

– Все это заставляет меня задуматься об умственных способностях взрослых гроалтеррийцев, – добавил Главный психолог так тихо, словно говорил сам с собой. – Если они, как, похоже, явствует на сегодняшний день, не общаются со своими отпрысками из-за риска навредить их последующему умственному и философскому развитию, то это может явиться причиной того, почему они отказываются от всяких контактов с другими цивилизациями Федерации, которые мы почитаем высокоразвитыми.

Глава 17

Следующая встреча Лиорена с Геллишомаром оказалась очень полезной, но между тем и крайне обескураживающей. Геллишомар сообщил Лиорену многое о жизни и поведении Малышей и добавил, что все это можно не только передать другим, но и обсудить с ними, однако тарланин не мог отделаться от мысли, что гроалтерриец все время говорит не о том. Корпус Мониторов, конечно, придет в восторг от собранных Лиореном данных, но у самого Лиорена было неотвязное ощущение, что пациент рассказывает ему все это только ради того, чтобы не говорить о другом – -то для себя очень важном. По истечении третьего часа, когда пациент уже начал повторяться, терпение Лиорена иссякло, и, как только наступила очередная пауза, он поспешно проговорил:

– Геллишомар, я рад и благодарен за сообщенные вами сведения. Уверен, они порадуют и моих коллег. Но мне хотелось бы услышать – и почему-то мне кажется, что вы хотели бы рассказать мне о себе.

Гроалтерриец моментально умолк. Лиорен собрался с духом, призвал себя к спокойствию и попробовал найти слова, которые сподвигли бы пациента на продолжение разговора. Медленно, с паузами – как бы ради того, чтобы Геллишомар в любой момент смог прервать его вопросы ответами, Лиорен спросил:

– Вас заботят ваши ранения? Не нужно волноваться. Селдаль заверяет меня в том, что, хотя ваше лечение и начато с опозданием из-за несоответствия размеров тела хирурга и больного, идет оно неплохо и вашей жизни больше не угрожает инфекция, попавшая в раны. Разве вы не опытный Резчик, высоко ценимый среди Малышей, который в скором времени вернется на родину, где его с нетерпением ждут и где он будет продолжать трудиться на благо спасения жизни Родителей? Наверняка эти страждущие Родители также относятся к вам с величайшим почтением из-за вашего хирургического таланта, который вы по-прежнему...

– Я вырос слишком большим, чтобы помогать Родителям и продолжать карьеру Резчика, – внезапно отозвался Геллишомар. – Малышам я тоже не нужен. Я теперь для них всего лишь неудачник, ходячая несуразица, и мне ужасно стыдно из-за того проступка, который я совершил.

Лиорену мучительно захотелось, чтобы время остановилось. Он должен обдумать услышанное. Желание расспросить Геллишомара о его проступке подробнее вызвало в сознании у тарланина чувство нестерпимого голода. Однако разговор касался области очень чувствительной, и прежде беседы такого рода успеха не приносили. Если Лиорен станет задавать слишком много вопросов, Геллишомар может счесть беседу допросом, может подумать, что Лиорен обвиняет его, укоряет за проступок. Инстинкт подсказал, что сейчас время утешить пациента, а не изводить его вопросами.

– Но наверняка вы выросли не только физически, вы выросли и в своем хирургическом мастерстве, – возразил Лиорен. – Вы и сами так говорили. У многих народов, населяющих Федерацию, принято, что существо, накопившее большой запас знаний, но более неспособное осуществлять свою работу физически, передает эти знания молодым и менее опытным представителям своей профессии. Вы могли бы стать Учителем, Геллишомар. Вы могли бы передать свои знания другим Малышам, а они наверняка будут вам за это благодарны, и не только они, но и Родители, жизнь которых вы косвенно спасете. Разве это не так?

Громадные щупальца Геллишомара встревоженно зашевелились, вздымаясь подобно величественным волнам плоти на органическом океане.

– Это не так, Лиорен. Малыши будут делать вид, словно меня не существует, и добьются того, что мой позор загонит меня в необитаемые, дикие трясины, а Родители... Родители не станут обращать на меня внимания и не будут разговаривать со мной с помощью своих разумов... В гроалтеррийской истории такое уже случалось – к счастью, не слишком часто. Я стану отверженным до конца моей очень долгой жизни, я останусь наедине со своими мыслями и своей виной, ибо именно такого наказания я и заслуживаю.

Эти слова эхом отозвались в душе Лиорена, всколыхнув волну боли и вины. Несколько мгновений он не мог думать ни о чем, кроме Кромзага. В отчаянии тарланин пытался вернуться мыслями к Геллишомару, к его прегрешению, которое вряд ли могло по масштабам сравниться с истреблением целой планеты. Может быть, из-за ошибки Геллишомара умер кто-то из Малышей или даже какой-нибудь Родитель? Или не из-за ошибки, а из-за бездеятельности? Но все равно такое не шло ни в какое сравнение с преступлением Лиорена.

Робко, неуверенно Лиорен проговорил:

– Я не могу с уверенностью судить, заслуживаете ли вы наказания, до тех пор пока вы не поведаете мне о том, каково же ваше преступление. Мне ничего не известно ни о философии, ни о богословии гроалтеррийцев, и я был бы благодарен, если бы вы могли рассказать мне об этом – если это, конечно, позволительно. Однако, судя по тому, что я узнал в процессе моих недавних изысканий, все религии Федерации объединяет одна общая черта – а именно прощение за грехи. Вы уверены, что Родители не простят вас?

– Родители не дотрагивались до моего сознания, – прошептал Геллишомар. – Если они этого не сделали, пока я находился на Гроалтере, они этого уже никогда не сделают.

– Вы уверены? – упорствовал Лиорен. – А вам известно, что Родители дотронулись до сознания офицера, который командовал кораблем, находившимся на орбите около вашей планеты? Прикосновение было мягким и практически бесследным, однако явилось первым и пока единственным контактом между гроалтеррийцем и инопланетянином. Между тем капитан был направлен именно туда, где вы умирали. – Не дав Геллишомару ответить, Лиорен продолжал:

– Вы уже говорили мне, что моральные установки не позволяют Родителям наносить кому-либо травмы и боль и что даже самые искусные из Резчиков-Малышей слишком грубы и неуклюжи для того, чтобы оперировать друг друга. Еще вы говорили, что болеют только Родители, Малыши же – никогда. Очевидно, вашим коллегам-Малышам не оценить по достоинству тонкость и точность работы Селдаля. Вы знаете, что это так, и, кроме того, вы знаете, что, не попади вы в этот госпиталь, вы бы умерли.

А раз это так, – Лиорен уже почти кричал, – то, может быть, Родители, сделавшие так, что вы попали сюда, уже простили вас? Самим своим желанием прервать заговор молчания, нарушить традицию и попросить помощи у чужаков разве они не доказали, что простили вас, что они вас ценят, что готовы сделать все, что в их силах, чтобы помочь вам выздороветь?

Все время, пока Лиорен говорил, величественное тело гроалтеррийца не шевелилось, однако эта неподвижность скорее напоминала затишье перед бурей, чем безмятежность. Лиорен очень надеялся, что медбрат-худларианин, управлявший аппаратурой с сестринского пульта, готов в случае чего вытянуть его из палаты.

«Будь начеку, – твердил себе Лиорен. – Перед тобой гроалтерриец, который, вероятно, очень рассержен и зол».

– Из всех наших разговоров я понял: Родители не прикасаются к сознанию Малышей ни под каким видом. Я ошибся? Что они вам говорят?

Геллишомар по-прежнему не шевелился, однако его могучие мышцы явно вели под кожей напряженную борьбу.

– Неужели ты менее умен, чем я думал, Лиорен? Разве ты не понимаешь, что Малыши не вечно остаются Малышами? В то время, когда самые старшие из нас готовятся к переходу во взрослое состояние, Родители мягко прикасаются к их сознанию и наставляют их в великих законах, правящих в новой, взрослой жизни. Нам объясняют, почему Родители стремятся жить как можно дольше, невзирая на болезни и физическую боль, – ради того, чтобы соответственно подготовиться к Уходу. Все эти законы в упрощенной форме передаются младшим теми Малышами, которые вот-вот перешагнут порог зрелости.

Я терпеливо ждал, когда же Родители заговорят со мной, – продолжал Геллишомар, – потому что я повзрослел, стал очень большим и по праву мог быть сейчас молодым Родителем. Но они не говорили со мной. Случаи, подобные моему, бывали в гроалтеррийской истории. К счастью, их было немного. Но я знал, что меня ждет долгая, одинокая и безрадостная жизнь. И тогда от величайшего отчаяния я совершил самый ужасный грех, и теперь Родители уже никогда не заговорят со мной.

Когда Лиорену стало ясно значение сказанного Геллишомаром, его буквально захлестнула волна сочувствия. Он страшно разволновался: тайна гроалтеррийца вот-вот могла раскрыться! Лиорен вспомнил рассказ Селдаля о состоянии пациента и то, как упорно твердил ему Геллишомар: Малыши никогда не болеют. Теперь он понимал, какой грех мог совершить бедняга гроалтерриец, – ведь Лиорен и сам был склонен к такому греху.

Тарланину нестерпимо хотелось утешить страдающего гиганта, отвлечь его от мучений, вызванных тем, что он сознавал себя отщепенцем. Ведь именно поэтому Геллишомар пытался покончить с собой.

Лиорен негромко, бережно проговорил:

– Если Родители прикасаются к сознанию и говорят с теми Малышами, которые приближаются к порогу зрелости, если они впервые обратились к чужеземцу-капитану в надежде на то, что ваши раны могут быть излечены, значит, они вас очень уважают, а может, и любят. Они не говорят с вами и не рассказывают вам о своих чувствах потому, что вы их не слышите. Я прав, Геллишомар?

– К моему стыду, – прошептал Геллишомар, – ты прав.

– Но вполне может быть, – продолжал Лиорен, старательно обходя другую причину стыда Геллишомара, – что вам не придется страдать от одиночества. Если с вами не разговаривают Малыши – из-за стеснительности или по какой-то иной причине, – если вы не можете слышать голосов Родителей, есть те, кто с радостью будет говорить с вами, слушать вас, учиться у вас. Чужеземцы будут рады выстроить где-нибудь в районе полюса базу и создать там для вас все удобства. Если же Родители этого не позволят, вас обеспечат средством двусторонней связи, которым можно будет управлять с орбиты. Признаю, такое общение не заменит вам полный телепатический контакт с Родителями, однако в процессе этого общения и вы, и чужеземцы смогут задать друг другу много вопросов и получить на них ответы. Любопытство чужеземцев относительно всего происходящего на Гроалтере столь же велико, как ваше – относительно Федерации, и для удовлетворения этого любопытства потребуется немало времени. Наши выдающиеся мыслители утверждают, что для поистине разумного существа удовлетворение любопытства представляет собой величайшее и самое долговечное удовольствие. Вы не будете одиноки, Геллишомар, вам будет чем заполнить свое сознание.

Геллишомар пошевелился. Мышцы его по-прежнему были заметно напряжены.

– Вы не будете обмениваться простыми словами, – торопливо добавил Лиорен, – не будете пользоваться вербальными вопросами и ответами, описаниями, которыми мы пользуемся здесь, в Главном Госпитале Сектора. Когда вы поправитесь, вас обеспечат широкоэкранной видеоаппаратурой с трехмерным цветным изображением. Вам покажут не только физическое строение Галактики, в которой мы живем, не только ту ее крошечную часть, которую занимает территория Федерации. Вам будут предоставлены любые сведения по вашему желанию – о науке, культуре, философии различных форм жизни, входящих в состав Федерации. Можно устроить так, что вы сумеете задавать этим формам жизни любые вопросы, и в зрительном, и в слуховом отношении жить среди многих из них. Ваша жизнь будет долгой, Геллишомар, но при этом наполненной событиями, она будет и интересной – настолько, что отсутствие ментального контакта с Родителями не станет таким...

– Нет!!!

И снова острый как бритва костяной наконечник одного из щупалец просвистел рядом с головой Лиорена и вонзился в обшивку стены. Удивление и страх на миг сковали Лиорена – но только на миг. Еще не смолкло дребезжание растревоженного металла, а тарланин уже спешно разговаривал с медбратом-худларианином и просил того не забирать его из палаты. Если бы Геллишомар хотел, чтобы жуткое щупальце угодило по Лиорену, то тарланину давно бы уже пришел конец. С величайшим усилием Лиорен обрел дар речи.

– Я вас обидел? – поинтересовался он. – Не понимаю. Если больше никто не желает говорить с вами, почему вы отказываетесь пообщаться с Феде...

– Прекрати говорить об этом! – проревел Геллишомар голосом, лишенным какой-либо интонации – казалось, он сам себя не слышал. – Я и так уничтожен, а ты провоцируешь меня на совершение еще более тяжкого греха.

Лиорена весьма озадачила такая внезапная перемена в поведении собеседника, но он решил обдумать те слова и обстоятельства, которые вызвали эту перемену, позднее. Тарланин решил, что гроалтерриец требует прекратить разговор потому, что тот зашел в слишком чувствительную область – что бы то ни была за область. Теперь нужно было извиниться – хотя он и сам не понимал за что.

– Если я вас обидел, – сказал Лиорен, – то таковых намерений не имел и очень сожалею. Что из сказанного мной нанесло вам обиду? Мы можем поговорить о чем угодно. О работе нашего госпиталя, к примеру, о продолжающемся поиске населенных планет, который ведет Корпус Мониторов на неисследованных границах Галактики, о научных дисциплинах, практикуемых в Федерации, но неизвестных на водной планете Гроалтер...

Лиорен заткнулся. Его тело и язык мгновенно парализовал страх. Острейшее костяное лезвие на этот раз промчалось всего лишь в дюйме от его лица. Чуть выше – и оно угодило бы по одному из его глазных стебельков. Вдруг лезвие легло плоскостью и тяжело надавило на его подбородок, грудь, потом – живот и оттолкнуло его. Щупальца Геллишомара продолжали разворачиваться во всю длину. Он не убрал костяного наконечника до тех пор, пока Лиорен не оказался около входа на сестринский пост.

– Официально я не слышал ни слова, – сказал дежурный медбрат-худларианин, после того как убедился, что Лиорен цел и невредим, – но неофициально... я бы сказал, что больной с вами разговаривать не хочет.

– Больному нужна помощь, – начал было Лиорен, но не договорил: мысли опережали слова. Последний разговор с Геллишомаром вкупе со сведениями, полученными ранее, нарисовал в сознании Лиорена картину, детали которой с каждым мгновением проступали все яснее и четче. Внезапно он понял, что нужно сделать для Геллишомара и для тех, кто мог помочь ему. Однако Лиорена волновали серьезные соображения морального и этического порядка. Он был уверен – настолько, насколько возможно быть уверенным в том, чего еще не произошло, – в своей правоте. Но ведь он чувствовал себя правым и раньше – правым, и гордым, и нетерпеливым, а все из-за самоуверенности. Тогда погибло население целой планеты. Лиорену не хотелось брать на себя ответственность за уничтожение цивилизации еще одной планеты – по крайней мере брать в одиночку.

Глава 18

Старшего врача Приликлу Лиорен нашел в столовой. Четыре пары радужных, медленно вздымающихся крыльев удерживали цинрусскийца над столом. Он поглощал нечто желтоватое и длинное. На экранчике-меню блюдо было обозначено как земные спагетти. То, как маленький эмпат подцеплял полоски вареного теста из тарелки, как он передними лапками свивал из них тонкую сплошную веревочку, медленно исчезающую у него в ротовом отверстии, показалось Лиорену самым прекрасным зрелищем на свете.

Лиорен уже собрался было извиниться перед эмпатом за то, что намеревался нарушить его трапезу, но тут послышались треньканья и щелчки, и Лиорен понял, что говорит цинрусскиец не тем же отверстием, которым ест.

– Друг Лиорен, – протренькал Приликла, – я ощущаю, что вы не чувствуете не только голода, но и отвращения к моему необычному способу потребления пищи. У вас преобладает чувство любопытства, и, вероятно, именно по этой причине вы и пришли ко мне. Как я могу удовлетворить это любопытство?

Цинрусскийцы-ГЛНО были эмпатами, эмоционально-чувствительными существами, вынужденными делать все что в их силах ради того, чтобы их окружало как можно более приятное эмоциональное излучение, – в противном случае им грозило страдание от тех же чувств, которые излучали их собеседники. Слова и поступки цинрусскийцев были неизменно приятны и очень полезны. Между тем Лиорен почувствовал облегчение и радость – Приликла напомнил ему о ненужности напрасной траты времени на формулы вежливости.

– Я хотел бы полюбопытствовать насчет вашего эмпатического дара и в особенности – насчет его сходства с истинной телепатией, – ответил Лиорен. – Особенно же меня интересуют органическое строение, нервные окончания, кровоснабжение и механизм действия органического приемно-передающего устройства, а также клинические признаки и субъективные ощущения, возникающие в том случае, если этот орган выходит из строя. Если мне позволят, мне бы хотелось побеседовать со всеми телепатами – как сотрудниками, так и пациентами, или с такими существами, как вы, которые не зависят исключительно от слуховых каналов поступления информации. Это мой личный проект, и у меня большие трудности в получении сведений на эту тему.

– Это потому, что таких сведений крайне мало, – прощелкал Приликла, – и они носят настолько спекулятивный характер, что даже не собраны в библиотеке. Но прошу тебя, друг Лиорен, успокойся. Я ощущаю, как растет твое волнение. Это значит, что ты боишься, что я расскажу другим о твоем личном проекте. Уверяю, я не сделаю этого, не испросив для начала твоего согласия... Ну вот, тебе уже лучше, ну, и мне тоже, естественно. А теперь я расскажу тебе то немногое, что мне известно...

Кажущаяся бесконечной ниточка спагетти исчезла, тарелка удалилась в щель посудоприемника, а цинрусскиец перышком опустился на стол.

– В полете, – сказал он, – пища лучше усваивается, – после чего перешел к рассказу. – Телепатия и эмпатия, друг Лиорен, – способности во многом разные, хотя порой эмпат может казаться телепатом – когда эмоциональному излучению сопутствует знание слов, поведения и обстоятельств. В отличие от телепатии эмпатия встречается не так уж редко. Большинство разумных существ в той или иной степени обладают ею, в противном случае они никогда не стали бы цивилизованными. Многие верят, что в прошлом телепатией обладали все существа без исключения, но затем, когда развился более внятный словесный и визуально воспроизводимый язык, эта способность либо атрофировалась вовсе, либо приобрела дремлющее состояние. Полная телепатия встречается редко, а еще реже – телепатические контакты между представителями разных видов. Имел ли ты в прошлом опыт контакта с другим разумом?

– Не могу припомнить, – задумчиво протянул Лиорен.

– Если бы имел, друг Лиорен, – заметил эмпат, – ты бы его припомнил.

Приликла продолжал объяснения. Он говорил о том, что полная телепатия возможна только между представителями одного и того же вида. В тех случаях, когда телепат пытался наладить контакт с нетелепатом, у последнего происходила стимуляция дремлющей способности. Ее описывали как подобие обмена сигналами между двумя приемно-передающими устройствами, настроенными на разную длину волны, и указывали, что поначалу в такой ситуации у нетелепатов отмечаются ощущения не из приятных.

В настоящее время, по словам Приликлы, в госпитале находились представители трех телепатических видов, и все – пациенты. Первыми цинрусскиец назвал телфиан-ВТХМ – существ, наделенных групповым разумом. Маленькие, похожие на жучков телфиане жили за счет переработки жесткого излучения. Хотя каждое по отдельности из этих созданий отличалось редкой тупостью, их объединенный разум блистал остротой. Непосредственное изучение их метаболизма представляло собой величайший риск из-за опасности облучения.

Ограниченным был доступ и к остальным представителям телепатических видов. Речь шла о гоглесканской целительнице Коун и ее новорожденном младенце, а также о двух Защитниках Нерожденных. Все они находились в Главном Госпитале Сектора по поводу клинико-психологического исследования, осуществляемого диагностом Конвеем, Главным психологом О'Марой и самим Приликлой.

– Конвей имел успешные контакты с этими формами жизни и оказывал им хирургическую помощь, – продолжал Приликла. – Правда, пока полученные им результаты носят предварительный характер и не отражены в публикациях. Твоя коллега, Ча Трат, в свое время вступала в контакт с целительницей Коун и помогала ей при родах. Думаю, ты мог бы сэкономить время и силы, если бы просто обратился к вышеуказанным сотрудникам либо если бы попросил их передать тебе соответствующие клинические записи... Прости, друг Лиорен. Судя по интенсивности твоего эмоционального излучения, мое предложение тебе явно не по нраву...

Приликла дрожал так, словно его хрупкое тельце и трубчатые лапки страдали от сильного порыва ветра, ощущаемого только им одним. Источником этого вихря эмоций был Лиорен, поэтому он постарался обуздать охватившие его чувства. Наконец тельце эмпата успокоилось.

– Это мне следует извиниться за то, что я разволновал вас, – проговорил Лиорен. – Вы правы. Я имею веские причины личного порядка не посвящать в это дело сотрудников моего отделения, по крайней мере до тех пор, пока сам не узнаю достаточно для того, чтобы не отрывать их от работы понапрасну. Однако я с радостью ознакомился бы с клиническими записями диагноста и посетил бы вышеупомянутых пациентов.

– Мне понятно твое любопытство, друг Лиорен, – отметил Приликла. – Увы, неясны его причины. Позволю себе догадаться, что все это каким-то образом связано с пациентом-гроалтеррийцем. – Эмпат умолк, немного подрожал, но тут же успокоился. – Ты все лучше владеешь своими чувствами, друг Лиорен, – похвалил он тарланина. – Я благодарен тебе за это. Однако я чувствую твои опасения. Не нужно бояться. Я знаю, ты что-то скрываешь от меня, но, не будучи телепатом, не могу сказать – что именно. Я не стану делиться моими подозрениями с другими – не хочу вызывать у тебя огорчения, которое могло бы в итоге отразиться на мне.

Лиорен успокоился. Он был благодарен эмпату и знал, что выражать свои чувства речью не обязан. А эмпат уже говорил снова:

– Всем известно, что ты, друг Лиорен, – единственный в нашем госпитале, кому удается свободно разговаривать с Геллишомаром. Мой эмпатический дар страдает ограничениями. Активность эмпатического органа возрастает прямо пропорционально близости к источнику излучения. Я намеренно избегал приближения к Геллишомару из-за того, что состояние его отличается глубокой депрессией. Он страдает, он полон боли и тоски. Однако разум его настолько могуч, что нигде в стенах госпиталя я не могу полностью устраниться от ужасных, не покидающих его чувств. Между тем с тех пор, как ты начал посещать Геллишомара, я отмечаю выраженное снижение интенсивности его удручающего эмоционального излучения, и за это, друг Лиорен, я тебе несказанно благодарен.

Стоит мне упомянуть имя Геллишомара, – торопливо продолжал эмпат, – как в твоем эмоциональном спектре начинает преобладать не столько уверенность, сколько очень сильная надежда. Наиболее ярким это чувство было тогда, когда я упоминал о телепатии. Поэтому тебе будут дозволено навестить пациентов-телепатов. Также тебе будут предоставлены для изучения копии соответствующих клинических файлов. Если позволяет время, мы начнем с визита в палату, где находятся Защитники Нерожденных.

Радужные крылышки цинрусскийца медленно заработали, и он изящно взлетел над столом.

– Ты излучаешь сильную благодарность, – заключил Приликла, порхая над Лиореном к выходу из столовой. – Однако не настолько сильную, чтобы за ней смогли утаиться волнение и подозрительность. Что тревожит тебя, друг Лиорен?

Первым порывом было сказать, что его ничто не тревожит, но ведь это было все равно, как если бы пытались солгать друг другу два кельгианина. Самые потаенные чувства Лиорена были видны Приликле не хуже подвижного кельгианского меха.

– Я волнуюсь из-за того, что мы направляемся к пациентам Конвея, и если вы позволите мне навестить их, не заручившись согласием лечащего врача, то можете иметь неприятности. А подозрения мои таковы, что согласие Конвея у вас уже есть, вот только почему-то вы не говорите мне, зачем он вам это согласие дал.

– Твое волнение беспочвенно, – ответствовал Приликла. – А подозрения верны. Конвей сам собирался попросить тебя навестить этих пациентов. Они здесь находятся на обследовании. Для них же это равносильно тюремному заключению неопределенной продолжительности. Они общаются с сотрудниками, но между тем несчастливы и скучают по родным планетам. Нам известно, что двое пациентов, Маннен и Геллишомар, пошли на поправку после бесед с тобой. Заранее приношу тебе извинения, если это как-то поранит твои чувства, но друг Конвой подумал о том, что если от твоих визитов к его больным и не будет пользы, то уж точно не будет и никакого вреда.

Я не в курсе того, что ты говорил вышеупомянутым пациентам, – продолжал эмпат, – и если верить слухам, ты даже О'Маре отказываешься сообщить о полученных результатах. Мои собственные предположения таковы, что ты действуешь, так сказать, от противного: как правило, именно врач выражает сочувствие больному, а ты добиваешься противоположного. Порой я и сам прибегал к такому методу. Я так хрупок и настолько чувствителен к чужим эмоциям, что меня жалеют и позволяют, как об этом говорит Конвей, избежать гибели. Но уж тебя-то, друг Лиорен, должны жалеть по-настоящему, потому что...

На миг полет Приликлы стал неустойчивым – видимо, его эмпатический орган захлестнули воспоминания Лиорена о загубленной планете. «Понятное дело, – подумал Лиорен, – меня все жалеют, но все же не больше, чем я жалею себя сам». Тарланин отчаянно пытался отрешиться от печальных воспоминаний, загнать их в тот уголок сознания, который он для них отвел, и оттуда позволял им выходить, только когда спал. Наверное, ему это удалось, поскольку довольно скоро полет цинрусскийца снова стал ровным и направленным.

– Ты хорошо владеешь собой, друг Лиорен, – отметил Приликла. – На близком расстоянии твое эмоциональное излучение мне не слишком приятно, однако оно уже не настолько удручающее, как во время трибунала и после него. Я рад за нас обоих. По пути я расскажу тебе о двоих пациентах.

Защитники Нерожденных, согласно физиологической классификации, принадлежали к типу ФСОЖ. Они были крупны и обладали невероятной физической силой. Из их тяжелого, имевшего несколько щелей панциря торчало четыре толстенных щупальца, тяжелый остроконечный хвост и голова. Щупальца заканчивались пучком острых костистых выростов и напоминали шипастые булавы. Голову венчали хорошо защищенные впалые глаза. А развитые челюсти и зубы способны были сокрушить все на свете, кроме самых прочных металлических сплавов.

Защитники Нерожденных прошли свой эволюционный путь на планете, изобилующей мелководными морями и болотистыми джунглями. Граница между животной и растительной жизнью, равно как и граница между обычной подвижностью и истинной агрессией, прослеживалась там весьма нечетко. Для того чтобы хоть как-то выжить, местной форме жизни нужно было стать сильной, выносливой, очень подвижной и не ведать сна. Доминирующие виды на этой планете заработали свое место под солнцем за счет того, что дрались, передвигались и размножались быстрее других.

Исключительная жестокость среды обитания заставила эти существа в процессе эволюции приобрести физическую форму, обеспечивающую максимальную защиту жизненно важных органов. Мозг, сердце, легкие и значительно увеличенная матка прятались под броней внутри органической военной машины – тела Защитников. Срок беременности у них был необычайно долог, поскольку эмбрион должен был к рождению практически созреть до взрослого состояния. За жизнь взрослая особь редко производила на свет больше трех отпрысков. Стареющий родитель, как правило, становился слишком слаб для того, чтобы успешно отражать атаки своих новорожденных.

Защитники стали на своей планете доминирующим видом, и главной причиной этого было то, что их дети, еще находясь внутри утробы родителей, усваивали науку выживания. На заре тамошней эволюции этот процесс начинался с закладки сложнейшего механизма выживания на генетическом уровне, однако даже незначительное физическое разделение мозга родителя и развивающегося внутри него плода вызывало явление, аналогичное электрохимической реакции, отмечаемой при возникновении мысли. В результате эмбрионы стали телепатами, способными воспринимать все то, что видел или чувствовал родитель.

И еще до того, как плод вызревал наполовину, внутри него зарождался новый эмбрион, которому также постепенно передавались знания о жестоком мире его самооплодотворяющегося прапредка. Мало-помалу диапазон телепатической чувствительности нарастал, и в конце концов эмбрионы тех родителей, которые приближались друг к другу на расстояние видимости, могли общаться между собой.

Для того чтобы растущий плод не нанес повреждений внутренним органам родителя, он был парализован внутри матки. Депарализация, сопутствующая процессу родов, отключала как мышление, так и телепатическую способность. Новорожденный Защитник не прожил бы минуты, очутившись в жестокой наружной среде, если бы был, так сказать, «испорчен» способностью мыслить.

Поскольку эмбрионам до рождения ничего не оставалось, кроме получения впечатлений об окружающем мире, обмена мыслями с другими Нерожденными и попыток увеличить свой телепатический диапазон контактами с различными неразумными формами жизни, у них развивался могучий разум. Однако они не могли ничего создавать, заниматься какой-либо формой технических исследований и вообще делать что-либо такое, что вторгалось бы в деятельность их родителей и Защитников. Тем же приходилось непрерывно убивать и кушать, дабы физически обеспечивать энергией свои неусыпные тела и находящихся внутри этих тел нерожденных младенцев.

– Положение было таким, – рассказывал Приликла, – до тех пор, пока другу Конвею не удалось добиться появления на свет новорожденного, не утратившего мышления. Сейчас в госпитале находятся взрослый Защитник и его малыш – сам по себе Защитник. Внутри обоих зреют новые эмбрионы, которые находятся в телепатическом контакте между собой и с юным Защитником – то есть контактируют все, кроме первого родителя. Палата Защитников – уменьшенная копия участка поверхности их родной планеты – будет за следующим поворотом налево. Зрелище может тебя очень огорчить, друг Лиорен, а шум там стоит поистине невообразимый.

Почти половину палаты занимал пустотелый, уходивший под самый потолок цилиндр, выполненный из крепчайшей металлической сетки. Диаметра цилиндра вполне хватало для того, чтобы внутри него могли беспрепятственно перемещаться пациенты ФСОЖ. Для них было отведено все пространство, не занятое аппаратурой, поддерживающей искусственный климат. Пол в цилиндре воспроизводил неровности почвы и изобиловал природными препятствиями – подвижными и коварными корнями-ловушками, напоминавшими те, которые встречались на родной планете Защитников. Ячейки в сетке позволяли обитателям цилиндра видеть изображение на экранах, расположенных снаружи. На экраны постоянно проецировались трехмерные картинки знакомых Защитникам растений и животных, которые могли встретиться им в обычной жизни.

Кроме того, ячейки позволяли медикам осуществлять и более позитивные и полезные для больных функции системы жизнеобеспечения. В промежутках между проекционными экранами были установлены механизмы, предназначенные для битья, кусания и щипков быстро передвигающихся обитателей цилиндра. Эти механизмы действовали с заданной частотой и силой.

Лиорен отметил, что в палате созданы все условия для того, чтобы Защитники чувствовали себя как дома.

– Они услышат нас? – поинтересовался Лиорен, стараясь перекричать треск и лязгание. – А мы их?

– Нет, друг Лиорен, – отвечал эмпат. – Крики и ворчание, производимые этими существами, нечленораздельны, они предназначены только для устрашения врагов. Вплоть до недавнего рождения разумного Защитника разумные Нерожденные оставались внутри у неразумного родителя и слышали только то, что звучало в его утробе. Речь для них была невозможна и не нужна. Для нас открыт единственный канал связи – телепатия.

– Но я не телепат, – заметил Лиорен.

– И Конвой не телепат, и Торннастор, и все остальные, с кем общались Нерожденные, – возразил Приликла. – У немногих ныне известных телепатических видов развились особые органы, органические приемно-передающие устройства, имеющие автоматическую настройку только на общение с представителями этой же расы. По этой причине контакт между двумя телепатическими видами не всегда возможен. Когда все же возникает ментальный контакт между одним из существ-телепатов и нетелепатом, как правило, это означает, что у последнего телепатическая способность атрофирована или дремлет, но не отсутствует вовсе. Нетелепат при подобном контакте испытывает очень неприятные ощущения, однако мозговые структуры не подвергаются каким-либо физическим изменениям и стойких психологических нарушений не происходит.

Подойди ближе к исследовательской клетке, друг Лиорен, – посоветовал тарланину Приликла. – Чувствуешь ли ты, что Защитник касается твоего сознания?

– Нет, – признался Лиорен.

– Ты разочарован, – заметил эмпат. Тельце его подрожало и успокоилось. – А я чувствую, что юный Защитник генерирует эмоциональное излучение, характерное для сильного любопытства и сосредоточенных усилий. Он изо всех сил пытается вступить с тобой в контакт.

– Мне очень жаль, но я ничего не чувствую, – отозвался Лиорен.

Приликла что-то быстро проговорил в микрофон коммуникатора, после чего опять посмотрел на Лиорена:

– Я повысил уровень жестокости механизмов нападения. Пациенту это вреда не причинит, но ранее мы наблюдали, что рост активности и реакция эндокринной системы Защитников в ответ на кажущуюся опасность способствуют процессу мышления. Попробуй повысить восприимчивость своего сознания.

– Нет, по-прежнему ничего, – огорченно проговорил Лиорен и коснулся одной из рук головы. – Вот только какое-то слабое ощущение, не очень приятное, в подкорке. Оно становится чересчур...

После этих слов Лиорен издал непереводимый звук, по громкости способный соперничать с шумом, исходившим от системы жизнеобеспечения клетки Защитников.

Ощущение напоминало сильный, яростный зуд внутри мозга, зуд в сочетании с невнятным, неслышным шумом, который постепенно набирал громкость. «Так вот как это бывает! – в отчаянии подумал Лиорен. – Вот как это бывает, когда просыпается и получает толчок к деятельности давно дремавшая способность!» Примерно такое ощущение испытывает долго бездействовавшая мышца – боль, онемение, протест, желание вернуться к старому, удобному порядку вещей.

Но вдруг неприятное ощущение пропало, неслышимая буря звуков в сознании Лиорена утихла и превратилась в глубокое, смирное озеро тишины, неподвластное грому и треску, царившим в палате. А потом из тишины возникли слова, непроизнесенные слова безымянного существа, чей разум и уникальность личности не позволяли его спутать ни с кем другим.

– Ты чувствуешь значительное волнение, друг Лиорен, – заметил Приликла. – Защитник коснулся твоего сознания?

«Я бы сказал, – подумал Лиорен, – что Защитник его чуть не растоптал».

– Да, – произнес он вслух, – контакт установился, но быстро прервался. Я попытался улучшить контакт и высказал предложение... Существо попросило меня навестить его в другой раз. Мы можем сейчас уйти?

Приликла молча полетел впереди Лиорена к выходу в коридор. И Лиорену не нужно было обладать эмпатическим даром для того, чтобы понять, что цинрусскийца буквально снедает любопытство.

– Я даже не представлял, что за считанные мгновения можно передать такой объем информации, – с трудом проговорил Лиорен. – Слова доносят значение, падая, словно капли, мысли текут величественной волной, проблемы объясняются мгновенно и во всех подробностях. Мне потребуется время, чтобы обдумать все это самому – все, что сказало мне это удивительное существо, иначе ответы мои не прозвучат внятно и убедительно. Солгать телепату невозможно.

– И эмпату тоже, – заметил Приликла. – Хочешь отложить свой визит к гоглесканцам?

– Нет, – ответил Лиорен. – Мои раздумья могут подождать до вечера. А Коун тоже будет общаться со мной телепатически?

Полет Приликлы на несколько мгновений утратил устойчивость. Придя в себя, он сказал:

– Очень надеюсь, что не будет!

Эмпат пояснил: взрослые особи гоглесканцев пользовались формой телепатии, предусматривающей тесный физический контакт, хотя за исключением тех случаев, когда возникала прямая угроза для их жизни, такового контакта всеми силами избегали. Дело тут было не в элементарной ксенофобии – они страдали не от нее, а от патологического страха, мучавшего их всякий раз, когда к ним приближалось какое-либо крупное существо, а также незнакомые представители их же вида. Гоглесканцы пользовались хорошо развитой устной и письменной речью, позволявшей осуществлять индивидуальное и коллективное общение, необходимое для прогресса цивилизации. Однако к словесному контакту они прибегали редко и производили его на максимальном расстоянии. Кроме того, при общении они пользовались безличной формой обращения. Поэтому неудивительно, что уровень развития гоглесканской техники оставлял желать лучшего.

Причиной такого аномально робкого поведения был расовый психоз, уходивший корнями в незапамятные времена. Приликла настойчиво рекомендовал Лиорену с крайней осторожностью приближаться к гоглесканцам.

– В противном случае, – предупредил эмпат, порхая около двери в палату гоглесканцев, – ты рискуешь расстроить пациентов и нарушить доверие, установленное между Коун и теми, кто занимается ее лечением. Мне бы не хотелось вызывать у нее эмоциональный стресс появлением сразу двоих чужаков, поэтому я оставлю вас наедине. Целительница Коун – существо пугливое, робкое, но при этом очень любопытное. Старайся разговаривать с ней в третьем лице, друг Лиорен, – так, как я тебе посоветовал, и хорошенько обдумывай каждую фразу.

Стенка из толстого прозрачного пластика делила палату на две равных половины. Окошки для передачи пищи и дистанционных манипуляторов напоминали пустующие рамы картин. На медицинской половине палаты размещались обычные инструменты и приборы для проведения клинических и лабораторных исследований и три видеоэкрана. Два из них были видны взрослой гоглесканке, а третий представлял собой дубль монитора, установленного на сестринском посту. Не желая рисковать – боясь обидеть Коун разглядыванием ее в упор, – Лиорен уставился на экран монитора.

Лиорен с первого взгляда определил классификацию гоглесканской целительницы – ФОКТ. Прямое овальное туловище Коун покрывала густая, яркоокрашенная длинная шерсть и гибкие иглы, некоторые из которых заканчивались небольшими шаровидными подушечками и собирались в пучки пальцев – видимо, предназначались для пользования посудой, орудиями труда и медицинскими инструментами. Лиорен разглядел также четыре длинных, бледных стебелька, лежащих в густой шерсти, покрывающей череп гоглесканки, – он уже знал, что эти стебельки используются при телепатическом контакте. Голову Коун обнимал узкий металлический обруч, на котором крепилась корректирующая линза для одного из четырех, расставленных через равные промежутки впалых глаз. Нижняя часть туловища гоглесканки была одета в толстую мышечную юбку, из-под которой, когда Коун двигалась, виднелись четыре короткие ноги. Гоглесканка издавала непереводимые постанывания – на взгляд Лиорена, то могла быть песня без слов, которую мать пела своему младенцу. Младенец был почти лишен волосяного покрова, однако в остальном представлял собою точную копию матери. Звук, казалось, исходил из ряда небольших, вертикально расположенных отверстий на уровне пояса гоглесканки.

На жилой половине металлическую стену палаты покрывал какой-то материал, напоминавший темное, неполированное дерево. Вдоль трех внутренних стен стояли низкие столики и сиденья. На стенах висели полочки и пучки ароматических растений. Освещение воспроизводило оранжевые отсветы гоглесканского солнца, отсветы проникали в палату через промежутки между ветвями, изображавшими крышу. Обитель гоглесканки была обустроена настолько близко к реальности, насколько позволяли условия госпиталя. Сама Коун ни на что не жаловалась, кроме внезапного и быстрого приближения незнакомцев.

Итак, перед Лиореном находилось существо, которое Приликла описал как бесконечно робкое и трусливое, но между тем страшно любознательное.

– Будет ли разрешено, – проговорил Лиорен в предписанной ему безличной манере, – практиканту Лиорену ознакомиться с медицинскими записями о пациентке-целительнице Коун? Практикантом движет удовлетворение любопытства, а не желание провести медицинское обследование.

Свое имя можно было назвать только раз, во время первой встречи – так сказал Приликла – в целях идентификации. Затем именем пользоваться не рекомендовалось, разве что при письменном общении. Шерсть Коун встревоженно взъерошилась и несколько мгновений стояла торчком, из-за чего крошечное создание на глаз увеличилось вдвое. Обозначились длинные остроконечные жала, доселе покоившиеся внутри складки в нижней части туловища. Эти жала были единственным оружием, которым гоглесканцев наделила природа, но их яд вызывал мгновенную смерть у всех кислорододышащих теплокровных существ. Постанывание утихло.

– Ощущается облегчение по поводу того, что гоглесканке не грозит клиническое обследование очередным жутким, но имеющим добрые намерения страшилищем, – сказала Коун. – Выражается разрешение. Кроме того, выражается благодарность за вежливое изложение просьбы, так как медицинская документация находится в открытом доступе. Можно ли высказать предположение?

– Предположения будут с радостью выслушаны, – отозвался Лиорен, очень удивившись смелости гоглесканки – он такого совсем не ожидал. Вероятно, при словесном общении робость гоглесканцев не проявлялась.

– Существа, которые посещают эту палату, неизменно вежливы, – продолжала Коун. – И порой вежливость даже мешает разговору. Если любопытство практиканта носит не общий характер, а направлено в отношении чего-либо конкретно, было бы лучше, если бы он обратился не к документации, а непосредственно к пациентке.

– О да, конечно, – откликнулся Лиорен. – Спасибо вам... То есть выражается благодарность за оказанное содействие. Прежде всего практиканта интересует...

– Предполагается, – перебила его гоглесканка, – что практикант будет задавать вопросы и отвечать на них. Пациентка является опытной целительницей – по гоглесканским меркам – и знает, что и пациентка, и ее новорожденный здоровы и защищены от возможности физически заболеть. Новорожденный слишком мал для того, чтобы ощущать что-либо, кроме удовлетворения, а пациенткой владеет множество чувств, сильнейшее из которых – скука. Понятно ли это практиканту?

– Практиканту это понятно, – ответствовал Лиорен и указал на развернутые к гоглесканке экраны. – И он постарается немного развеять это состояние пациентки. Существуют интересные материалы относительно планет Федерации и их населения...

– Которое представляет собой коллекцию кошмарных чудовищ, обитающих в перенаселенных городах, – опять перебила тарланина Коун, – или плотно прижатых друг к другу в несексуальном контакте внутри наземных транспортных средств. Я видела и другие, не менее ужасающие зрелища. Кошмары – не то средство, которое показано для лечения скуки. Если и нужно получать знания о внешне отталкивающих обитателях Федерации и их деятельности, то хотя бы медленно и постепенно.

«При таком методе познания, – подумал Лиорен, – не хватит даже гроалтеррийской продолжительности жизни».

– Возможно ли практиканту как незваному гостю задавать вопросы хозяйке прежде, чем он даст ответы на ее вопросы?

– Снова выражена ненужная вежливость, – отозвалась Коун, – однако выражается благодарность. Каков первый вопрос практиканта?

«Все идет гораздо легче, чем я ожидал», – порадовался Лиорен и сказал:

– Практиканту нужна информация о гоглесканской телепатии, а особенно – об органическом механизме, обеспечивающем эту функцию, и физических причинах ее проявления. Интересуют его также клинические и субъективные симптомы, имеющие место в тех случаях, когда способность к телепатии нарушена. Эти сведения могут оказаться полезными при лечении другого пациента, относящегося к виду, также обладающему теле...

– Нет! – вскрикнула Коун – так громко, что ее малыш начал производить невнятные тревожные звуки. Шерсть на теле гоглесканки приподнялась, и она каким-то образом – каким именно, Лиорен не разглядел, – принялась поглаживать шерстинки новорожденного. Коун прижала дитя к себе поближе, и вскоре младенец затих.

– Мне очень жаль, – тихо проговорил Лиорен. Он так расстроился, что совершенно забыл о безличной манере ведения разговора. Опомнившись, он быстро перефразировал сказанное:

– Ощущается больное сожаление, и высказываются извинения. Намерений причинить обиду не было. Не лучше ли будет, если грубый практикант удалится?

– Нет, – ответила гоглесканка – на сей раз спокойно. – Телепатия и гоглесканская древняя история – очень деликатные темы. В прошлом они обсуждались с существами Конвеем, Приликлой и О'Марой. Все они странные и внешне ужасные, однако им можно доверять. Но практикант странен, пугающ и пациентке незнаком.

Телепатическая функция лежит в области инстинкта и почти не поддается мысленному контролю. Она возникает из-за присутствия незнакомцев или чего-либо еще, что представляется гоглесканскому подсознанию угрозой.

То есть – для вида, страдающего отсутствием физической силы, угрозу представляет почти все. Способен ли практикант понять гоглесканскую проблему и хранить спокойствие?

– Понимание имеется, – начал было Лиорен, но Коун тут же оборвала его:

– В таком случае тему можно обсудить. Но только тогда, когда пациентка узнает о практиканте достаточно для того, чтобы, закрыв глаза, смогла бы видеть личность, заключенную в ужасающей оболочке, и тем самым одолела бы инстинктивную паническую реакцию.

– Понимание имеется, – повторил Лиорен. – Практикант с готовностью ответит на вопросы пациентки.

Гоглесканка встала на короткие ножки, отчего стала выше на несколько дюймов, и отошла в сторонку – наверное, для того, чтобы лучше рассмотреть нижнюю часть тела Лиорена, скрытую одним из демонстрационных экранов. Только после этого она заговорила.

– Первый вопрос таков. Кем станет практикант после окончания практики?

– Целителем разума, – немного подумав, отвечал Лиорен.

– Удивления не ощущается, – заметила Коун.

Глава 19

Вопросы были многочисленны и остры, но при этом настолько вежливы и безличны, что хотя и напоминали допрос, но совсем не обижали. В итоге гоглесканка узнала о Лиорене столько, сколько он сам о себе знал. Но все равно ему показалось, что Коун не прочь узнать и побольше.

Малыш был уложен в крошечную кроватку у дальней стены палаты, а Коун осмелела настолько, что отважилась приблизиться к прозрачной стенке.

– Тарланский практикант и бывший целитель ответил на много вопросов о себе, о своей прошлой и нынешней жизни. Все эти сведения очень интересны, хотя слишком многое огорчительно как для слушательницы, так и для самого рассказчика. Ощущается сочувствие по поводу ужасных событий, происшедших на Кромзаге, высказывается огорчение из-за неспособности гоглесканской целительницы ничем помочь практиканту.

В то же время, – продолжала Коун, – создается такое впечатление, что тарланин, свободно и без утайки рассказывавший о таких вещах, которые, как правило, принято скрывать, все же что-то недоговаривает. Были ли в прошлом практиканта еще более ужасные события, чем те, о которых он уже рассказал, и почему практикант не рассказывает о них?

– Не было ничего, – отозвался Лиорен громче, чем намеревался, – ужаснее Кромзага.

– Гоглесканка рада слышать это, – сказала Коун. – Вероятно, тарланин опасается, что его слова будут переданы другим и это вызовет его смущение? Следует оповестить тарланина, что гоглесканские целители не говорят о подобных вещах с другими, не заручившись заранее разрешением. Практиканту не стоит об этом беспокоиться.

Лиорен немного помолчал. Он думал о том, что, пока беззаветно предавался искусству целительства, пока держал себя в рамках жесткой самодисциплины, у него не было ни времени, ни желания заводить дружеские связи. Только после трибунала, с тех пор как всякие мысли о карьере стали казаться ему нелепыми, с тех пор когда жизнь стала для него величайшим и жесточайшим из наказаний, другие существа стали интересовать его не только в силу их клинического состояния. Невзирая на странную внешность многих из них, невзирая на еще более странные особенности их мышления, он стал думать о некоторых из них, как о друзьях. Вероятно, и это существо готово было стать еще одним другом Лиорена.

– Подобное правило существует и у целителей с других планет, – тихо проговорил Лиорен, – но между тем выражается благодарность. Причина, по которой другие сведения скрываются, такова: существа, которых это касается, не хотят, чтобы сведения разглашались.

– Высказывается понимание, – откликнулась Коун. – К практиканту ощущается еще большее любопытство. Позволило ли ему немного забыть о переживаниях, вызванных происшествием на Кромзаге, то, что он часто пересказывает эту историю?

Немного помедлив, Лиорен ответил:

– В этом вопросе трудно сохранить объективность. Разум практиканта работает над множеством других вопросов, поэтому частота возврата воспоминаний уменьшилась, но они все же причиняют практиканту страдания. А теперь практикант интересуется, кто же лучше подкован в многовидовой психологии – тарланин или гоглесканка?

Коун издала короткий звук, похожий на свист. Транслятор его не перевел.

– Практикант, – сказала она, – обеспечил пациентку сведениями, которые на время позволят ее встревоженному разуму отвлечься от собственных тревог. У целительницы также имеются мысли, которые она с радостью отбросила бы. Теперь тарланин-посетитель уже не представляется целительнице странным и пугающим. Даже ее темному подсознанию он таким не кажется, а подсознание – это чувства и реакции, но не мышление. Целительница чувствует, что она в долгу перед практикантом. Теперь она ответит на его вопросы.

Лиорен выразил обезличенную благодарность и вновь попробовал выспросить у гоглесканки сведения о симптомах нарушения деятельности телепатической способности у гоглесканцев. Но для того, чтобы уяснить, что такое гоглесканская телепатия, нужно было узнать о гоглесканцах все.

Положение на примитивно развитой планете Гоглеск являло собой прямую противоположность тому, что наблюдалось на Гроалтере. В Федерации, согласно общепринятой политике, полный контакт с представителями технически отсталой цивилизации считался опасным. Падая с небес на землю таких планет, специалисты Корпуса Мониторов по Культурным Контактам никогда не могли быть уверенными в том, что именно они несут с собой аборигенам: свидетельства технического совершенства как цель, которой могли бы достичь в будущем эти дикари, или же разрушительный комплекс неполноценности. Однако гоглесканцы, невзирая на отсталость в области естественных и точных наук и поражающий все население расовый психоз, являющийся основой вышеуказанной отсталости, по отдельности были психологически устойчивы, и войны на их планете давным-давно прекратились.

Проще всего для специалистов Корпуса было бы ретироваться и обозвать гоглесканскую проблему неразрешимой. Вместо этого они пошли на компромисс: основали на планете небольшую базу и занялись наблюдениями, длительными исследованиями и ограниченными контактами с местным населением.

Прогресс любого разумного вида зависит от роста уровня общения между индивидуумами, семейными и племенными сообществами. Увы, на Гоглеске любая попытка осуществить тесное общение заканчивалась периодом резкого упадка развития, приводила к бессмысленной жажде разрушений и нанесению тяжких телесных повреждений. В итоге гоглесканцы превратились в расу индивидуалистов, вступавших в близкий физический контакт только на время размножения и выкармливания детенышей.

Такое положение возникло в незапамятные времена, когда эти существа были главной пищей всех хищников, населявших гоглесканские океаны. У хрупких гоглесканцев в процессе эволюции появилось оружие защиты и нападения – жала, способные парализовать и убивать более мелких хищников, а также длинные выросты на черепе, снабдившие гоглесканцев контактной телепатией. Если гоглесканцам угрожали крупные хищники, они соединяли свои тела и разумы в количестве, необходимом для того, чтобы окружить и нейтрализовать любого врага, независимо от его размеров.

Согласно довольно туманным сведениям, жестокая борьба за выживание между гоглесканцами и отличавшимися особым зверством океаническими хищниками длилась миллионы лет. В итоге древние гоглесканцы одержали победу, но уплатили за нее дорогой ценой.

Для того чтобы окружить и закусать до смерти одного из этих гигантских хищников, требовалось физическое и телепатическое соединение сотен древних ФОКТ. При каждом таком маневре множество гоглесканцев гибло, раздиралось на куски и поедалось. Муки и агония умирающих ощущались каждым, кто участвовал в телепатическом союзе. В результате у ФОКТ развился природный механизм, позволявший несколько облегчить эти страдания, способный уменьшить ощущающуюся при групповой телепатии боль за счет выработки бессмысленной жажды разрушений всего, что только попадалось на глаза, кроме, правда, самих ФОКТ. И хотя гоглесканцы в конце концов ушли гораздо дальше примитивного рыболовства и земледелия, но раны, нанесенные их разуму в доисторические времена, так и не зажили.

Звуковой сигнал высокой частоты, издаваемый гоглесканцами в миг опасности, нельзя было игнорировать ни на сознательном, ни на подсознательном уровне. Этот призыв к объединению во все времена обозначал единственное: угрозу страшной опасности. И даже теперь, когда угроза могла быть только незначительной или вообще мнимой, ничего не изменилось. Соединение неизбежно заканчивалось тем, что гоглесканцы, обезумев, крушили все вокруг – жилища, транспорт, посадки культурных растений, домашних животных, механизмы, книги, произведения искусства, – все, что они были способны создать поодиночке.

Вот почему нынешние гоглесканцы не позволяли – за исключением случаев, уже упомянутых Коун, – никому приближаться к себе, прикасаться и даже обращаться, разве что в обезличенной форме. Сами же они беспомощно и, вплоть до недавнего посещения Гоглеска диагностом Конвеем, безнадежно сражались с традицией, которую им передала по наследству эволюция.

– Конвей намеревается побороть гоглесканские расовые предрассудки, – продолжала рассказ Коун, – за счет того, что у родительницы и малыша появится возможность постепенно знакомиться с разнообразными формами жизни – разумными, цивилизованными и явно не представляющими опасности. Особенно большие надежды возлагаются на то, что ребенок-гоглесканец так привыкнет к новой атмосфере, что и его сознание, и его подсознание сумеют управлять слепым порывом, вызывавшим ранее паническую реакцию и приводящим к соединению. Кроме того, в госпитале разработаны устройства, настолько искажающие звук сигнала тревоги, что этот звук становится неузнаваемым, и стимул включения реакции страха и последующей жажды разрушения может ограничиться рамками одной особи. Существует и еще одно решение этой проблемы – оно наверняка уже пришло на ум практиканту: произвести удаление выростов, обеспечивающих контактную телепатию, тогда соединение станет физически невозможным. Однако такое решение не представляется верным, так как упомянутые выросты необходимы для самоуспокоения, а также для обучения детей. Кроме того, они нужны и для того, чтобы процесс спаривания протекал более приятно. Гоглесканцы и так страдают от ограничения в общении и могут превратиться в эмоциональных инвалидов.

Конвей ожидает, а мы надеемся, – завершила свою повесть Коун, – что подобный двусторонний подход к решению проблемы позволит гоглесканцам достичь уверенно и достаточно быстро уровня цивилизации, соответствующего их разуму.

Обычно Лиорен с трудом улавливал взрывы чувств в переведенной речи, однако на этот раз он не сомневался: разум его собеседницы ощущает глубокую неуверенность, но не выражает эту неуверенность словесно.

– Практикант, вероятно, ошибается, – осторожно проговорил Лиорен, – но он чувствует, что гоглесканская целительница чем-то озабочена. Может быть, она недовольна получаемым лечением? Может быть, она сомневается в способностях Конвоя и оправданности его ожиданий.

– Нет! – воскликнула Коун. – Во время посещения Конвеем Гоглеска имело место кратковременное, случайное объединение разумов с диагностом. Его способности и намерения известны и критике не подлежат. Однако в его разуме было полным-полно других разумов – с опытом и мыслями, настолько чужеродными, что гоглесканке хотелось издать сигнал бедствия. Разум Конвея снабдил гоглесканку определенными сведениями, и хотя многое пока остается непонятным, однако ясно, что часть разума диагноста, доступная пониманию гоглесканки, чрезвычайно мала. Когда впервые были высказаны сомнения такого рода, диагност выслушал их и выразил уверенность, утешение и спокойствие. Между тем Конвей может и не до конца понимать немедицинские аспекты проблемы. Он не может или не хочет поверить, что из всех разумных видов, населяющих Федерацию, одни только гоглесканцы прокляты и навеки осуждены на самоубийственное варварство той Властью, которая правит Всем Сущим.

Лиорен некоторое время не отзывался – он гадал, уж не столкнулся ли он снова с задачей скорее философской, нежели клинической. Он не был уверен, что ему, неверующему тарланину, стоит вступать в дебаты на тему чужой теологии.

– Но если имело место телепатическое касание, – наконец заговорил он, – следовательно, диагност должен был увидеть и почувствовать, что происходит в сознании целительницы, а раз так, то ее сомнения необоснованны. Между тем практикант – полный невежа в этой сфере. Если целительница желает, практикант выслушает ее сомнения и не отмахнется от них. Ранее были высказаны опасения по поводу того, что положение дел на Гоглеске никогда не переменится к лучшему. Нельзя ли более полно изложить причину этих опасений.

– Можно, – более или менее спокойно отозвалась Коун. – Опасения основаны на том, что одному существу не под силу изменить течение эволюции. При контакте с разумом Конвея, при постижении мыслей и верований тех существ, которые населяли разум Конвея, стало ясно, что положение на Гоглеске ненормально. На других планетах Федерации также идет борьба между разрушительными силами окружающей среды, инстинктивным, животным поведением – с одной стороны, и думающими, дружелюбными существами – с другой. Некоторые существа называют такое положение вещей непрерывной битвой порядка с хаосом, некоторые – войной Добра и Зла, другие – сражением Бога с Темными Силами. И на всех этих планетах верят в то, что Добро – порой путем значительных усилий – в конце концов побеждает. Но на Гоглеске нет Бога. Там правит только древний, но по-прежнему могущественный Демон.

Овальное тельце гоглесканки дрожало, шерстинки торчали, словно стебельки разноцветной травы, на концах тонких жал набухли капельки яда. Коун явно воочию видела образы, запечатленные в ее расовой памяти, – ужасные картины, полные агонии предков, погибающих в пасти кровожадных хищников. Лиорен подумал, что, если бы гоглесканка сейчас не управляла своими инстинктами, она бы непременно издала сигнал тревоги – призыв к объединению. Издала бы, если бы не знала, что единственным ближайшим гоглесканцем является ее собственный отпрыск.

Мало-помалу дрожь Коун унялась, и когда ее шерсть и жала улеглись, она вновь заговорила:

– Ощущается великий страх и еще более великое отчаяние. Гоглесканке кажется, что помощи землянина-диагноста, располагающего всеми возможностями этого великолепного госпиталя и движимого самыми добрыми намерениями, этой помощи недостаточно для того, чтобы изменить судьбу планеты. Если целитель думает иначе, то это глупый самообман. Между тем выражение Конвею этих сомнений было бы актом величайшей неблагодарности. Повсюду в Федерации царит равновесие порядка и хаоса, Добра и Зла, но все же немыслимо одной гоглесканке и ее малышу изменить судьбу, традиции, мышление и чувства населения целой планеты.

Лиорен жестом изобразил несогласие, но тут же понял, что его жестикуляция гоглесканке совершенно непонятна.

– Целительница ошибается, – возразил тарланин. – Есть немало случаев в истории многих планет, когда такое становилось подвластно отдельной личности. Правда, нужно признать, что таковая личность представляла собой существо, наделенное особыми чертами, – это был великий Учитель, всепрощающее существо или философ, и многие из его последователей верили в то, что он воплотившийся Бог. Вероятность того, что целительница и ее дитя с помощью Конвея совершат глобальные перемены в гоглесканской истории, невелика, однако полностью это не исключается.

Коун издала короткий хриплый звук. Транслятор не стал его переводить.

– Подобных незаслуженных и экстравагантных комплиментов целительница не получала со времени, предшествовавшего ее первому спариванию. Безусловно, тарланину-практиканту известно, что гоглесканская целительница – не Учитель и не лидер, и вообще не личность, наделенная выдающимися качествами. Предположение практиканта просто нелепо!

– Практикант знает, – отозвался Лиорен, – что целительница – единственная представительница своего вида, которая не побоялась взглянуть в лицо Демона, которая отказалась от расовых предрассудков настолько, что решилась отправиться в Главный Госпиталь Сектора – место, кишащее ужасными, но добрыми страшилищами, большинство из которых внешне еще страшнее Темного Духа, правящего памятью гоглесканцев с доисторических времен. У практиканта не вызывает сомнений наличие у целительницы выдающихся качеств.

Ибо она, безусловно, эти качества демонстрирует, – продолжал Лиорен, не дав Коун вмешаться, – и показывает, что одной гоглесканке, которая всегда боялась приближения даже себе подобных, возможно понять – а с накоплением опыта и при подключении силы воли – даже подружиться с существами из ночных кошмаров, обитающими здесь. Если так, то разве так уж невероятно, что гоглесканка сумеет привить свои взгляды и другим своим сородичам? А те со временем могли бы распространить ее учение по всей планете. Тогда в конце концов Темный Дух утратит власть над гоглесканским разумом.

– Именно в это и верит Конвей, – тихо проговорила Коун. – Но разве так уж невероятно, что сородичи гоглесканки подумают, что она сошла с ума, что они побоятся тех колоссальных перемен, какие им нужно будет проделать в традициях и устоявшемся мышлении? Если Учитель станет упорствовать в насаждении своего учения, его могут прогнать, нанести ему тяжкие телесные повреждения, а то и того хуже.

– К несчастью, – констатировал Лиорен, – у подобного поведения имеются прецеденты, однако учение только тогда хорошо, когда переживает Учителя. А гоглесканцы в целом мягки и добры. Потенциальной просветительнице не стоит бояться и отчаиваться.

Коун не ответила, и Лиорен продолжил свою мысль:

– Общепринятая истина гласит: в любой лечебнице любой больной может найти других больных, которые чувствуют себя гораздо хуже, чем он сам. От этого он получает пусть небольшое, но все же утешение. То же самое можно сказать и о несчастных планетах. Следовательно, целительница ошибается, думая, что только Гоглеск проклят злыми силами.

Существуют кромзагарцы, – продолжал Лиорен, стараясь сохранять спокойствие, невзирая на целую бурю страшных воспоминаний, нахлынувших на него при произнесении этого слова, – которые были осуждены на нескончаемую болезнь и нескончаемую войну – из-за того, что, только воюя, они временно излечивались от болезни. Существуют Защитники Нерожденных, которые всю свою взрослую жизнь сражаются, охотятся и бессмысленно убивают. В сравнении с ними померк бы Демон Гоглеска. Между тем внутри этих ужасных живых орудий убийства живут, хотя и недолго, телепаты-Нерожденные, чей разум нежен, чувствителен и во всех своих проявлениях цивилизован. Диагност Торннастор разрешил кромзагарскую проблему, в основе которой лежали эндокринные механизмы, и теперь оставшиеся в живых обитатели Кромзага не будут больше обречены на бесконечную войну, опостылевшую им самим. Диагност Конвей взял на себя ответственность за освобождение Защитников Нерожденных из капкана, поставленного эволюцией, но всем кажется, что как раз гоглесканскую проблему будет разрешить легче, чем...

– Вышеуказанные проблемы уже обсуждались, – нетерпеливо перебила Лиорена Коун, и ее свистящий голос по мере разговора стал выше. – Их решения, какими бы сложными они ни были, касаются медицинских или хирургических состояний, поддающихся физическому лечению. На Гоглеске все иначе. У нашей проблемы нет физического решения. Речь идет о важнейшем компоненте наследственности, позволившем выжить целому виду с доисторических времен. Этот компонент нельзя ликвидировать. Зло, толкающее расу на разрушение и сознательное одиночество, было, есть и будет. На Гоглеске никогда не будет Бога, там будет только Демон.

– И все же, – упорствовал Лиорен, – целительница может заблуждаться. Практикант в растерянности. Он не понимает, не обижает ли он целительницу своим полным невежеством в вопросах религиозных верований гоглесканцев...

– Ощущается раздражение, – отметила Коун, – однако целительница не обижена.

Мгновение-другое Лиорен отчаянно пытался вспомнить и упорядочить сведения, не так давно полученные им от библиотечного компьютера.

– В Федерации, – начал он, – широко распространены убеждения на тот счет, что там, где существует Зло, там непременно есть и Добро, что дьявола без Бога не бывает. Бога почитают всезнающим, всемогущим, но вместе с тем милосердным сверхсуществом и создателем всего сущего. Считается, что он присутствует сразу и везде, но при этом невидим. Если на Гоглеске проявляется только Демон, это не значит, что там нет Бога: все верования, независимо от того, какие виды их исповедуют, утверждают – Бога надо искать в себе.

Гоглесканцы боролись со своим Демоном, – продолжал свою мысль Лиорен, – с тех самых пор, как у них зародился разум. Порой в этой борьбе они теряли куда больше, чем приобретали. Очень может быть, что Демон у вас всего один, но есть много таких, кто, сам того не зная, носит Бога в себе.

– Вот и Конвей так говорит, – призналась Коун. – Но диагност оперирует понятиями современной медицинской науки и настоятельно советует целительнице обзавестись опытом в психологических дисциплинах. А практикант-доброжелатель способен поверить в Бога, или нашего Демона, или в любое иное сверхъестественное существо?

– Вероятно, способен, – уклончиво ответил Лиорен. – Но несмотря на это, несмотря на его верования, он готов оказывать целительнице любую помощь и поддержку.

Коун молчала так долго, что Лиорен подумал, что беседе конец. Каково же было его изумление, когда гоглесканка заговорила.

– Поддержка была бы более полной, – заявила Коун, – если бы тарланин рассказал о своих верованиях.

– Тарланин, – осторожно начал Лиорен, – знает о многих различных верованиях, однако эти знания приобретены не так давно. Они далеки от полноты и точности. Кроме того, в процессе изучения соответствующих материалов тарланин обнаружил, что подобные убеждения, если их придерживаться всерьез, – это дело веры, которая не меняется под воздействием логики. Приверженцы одной веры крайне обидчиво воспринимают другие верования. Тарланин не желает нанести обиду и не имеет права как-то влиять на чужие убеждения. По этой причине он бы предпочел, чтобы гоглесканская целительница первой рассказала о своих верованиях.

Сразу стало ясно, что Коун сильно встревожилась, хотя Лиорен и не понимал, в чем суть проблемы. В этой сфере давать советы он мог лишь наобум.

– Тарланин, – заметила Коун, – опаслив и осторожен.

– Гоглесканка, – эхом откликнулся Лиорен, – совершенно права.

Оба замолчали. Коун не выдержала первой.

– Очень хорошо. Гоглесканка напугана, она в отчаянии, она сердится на Демона, обитающего в сознании ее сородичей и непрерывно связывающего их цепями дикарства. Гоглесканка предпочитает умолчать о нематериалистических доводах, которые ее сородичи приводят в поддержку своих убеждений, поскольку гоглесканка, будучи целительницей, сомневается в эффективности немедикаментозной терапии. Она снова спрашивает, в какого Бога верят тарлане? Они верят в великого, всеведущего и всемогущего создателя? – Коун сыпала вопрос за вопросом, не давая Лиорену ответить. – В того, кто позволяет существовать боли и несправедливости или равнодушен к ним? Или это Бог, который насылает незаслуженные наказания на некоторые виды, благословляя при этом большинство других видов миром и счастьем? Есть ли у этого божества добрые или даже божественные причины позволять случаться таким ужасным событиям, как те, которые произошли на Кромзаге, расставлять эволюционные ловушки, сковывающие Защитников Нерожденных, обрекать на бессмысленную жестокость гоглесканцев? Какой древний грех заслужил такое наказание? Есть ли у этого Бога разумные и этические причины для такого вопиюще глупого и аморального поведения, и если есть, то не будет ли тарланин так добр указать гоглесканке, что это за причины?

Тарланин этих причин указать не мог. «Он не может, – думал Лиорен, – потому что он такой же неверующий, как вы». Но инстинктивно Лиорен догадывался, что не такого ответа ждет от него Коун. Если бы она на самом деле была неверующей, она бы не обижалась так страстно на Бога, в которого не верила. Пора было искать нужные ответы.

Глава 20

– Как уже указывалось, – спокойно проговорил Лиорен, – тарланин будет сообщать сведения, но не будет пытаться влиять на верования собеседницы. У религий, исповедуемых на большинстве планет Федерации, так же как и у богов, почитаемых последователями этих религий, много общего. Бог для них – всеведущий, всемогущий и вездесущий Создатель Всего Сущего, как уже говорилось ранее. Кроме того, верят, что он справедлив, милосерден, добр, что он заботится о счастье всех созданных им разумных существ, что он способен простить им совершенные ими проступки. Повсеместно распространена вера в то, что там, где существует Бог, существует и дьявол, либо некое Зло в виде не так хорошо описанного существа, постоянно пытающегося мешать деяниям Бога, старающегося заставить его создания вести себя, словно ведомые инстинктами животные. Однако разумные существа понимают, что они – никакие не животные. В каждом думающем существе происходит постоянная борьба Добра и Зла, плохого и хорошего. Порой кажется, будто бы дьявол – или, иначе говоря, склонность к животному поведению, присутствующая в той или иной мере у всех разумных существ, побеждает и что Богу до этого нет никакого дела. Между тем даже на Гоглеске Добро стало делать первые, пускай даже самые робкие шаги к победе над Злом. Будь это не так, гоглесканская целительница не находилась бы здесь и не следовала бы наставлениям по пользованию искажателями звука. Ведь говорится, что Бог помогает даже тем, кто в него не верит...

– И наказывает тех, кто верит в него, – перебила тарланина Коун. – Вопрос остается вопросом. Как тарланин объясняет милосердие Бога, позволяющего существовать проявлениям массовой жестокости?

Ответа у Лиорена не было, поэтому он просто проигнорировал вопрос.

– Часто говорят, что убеждение в существовании Бога – это из области чистой веры и не нуждается ни в каких физических доказательствах, не зависит от уровня развития разума самого верующего. Говорят, будто бы в тех случаях, когда ума маловато, вера сильнее. Из этого некоторые делают вывод, будто бы только глупые существа способны верить в метафизическое, в сверхъестественное, в жизнь после физической смерти, а более развитые в умственном отношении существа якобы во всем разбираются лучше и верят только в себя, в физическую реальность, с которой сталкиваются в повседневной жизни, и в свою способность изменять эту реальность себе на пользу.

Причем сложность этой самой окружающей реальности, начиная с галактик, стремящихся к бесконечности, и кончая не менее сложными микровселенными, из которых эти галактики строятся, получает научные объяснения, представляющие собой не более чем умственные догадки, которые можно перекраивать бесконечно. Наиболее неубедительными из подобных объяснений являются те, которые касаются существ, зародившихся в области между -и микрокосмом, существ, думающих и знающих, существ, обдумывающих свои познания и пытающихся не только понять то целое, частью которого они являются, но и изменить это целое, сделать его лучше. Немногие просвещенные из числа думающих полагают, что верный путь состоит в том, чтобы хорошо относиться друг к другу, сотрудничать по отдельности, международно, сотрудничать с другими планетами с тем, чтобы для возможно большего числа существ настали мир, радость, чтобы процветали наука и культура. Мнение любого существа или группы существ, сопротивляющихся этому процессу, рассматривается как неверное, ошибочное. Однако для большинства таких мыслителей Добро и Зло – понятия чисто абстрактные, а Бог и дьявол – предрассудки недоразвитых существ.

Лиорен сделал паузу. Он пытался подобрать верные слова, способные прозвучать твердо и вдохновляюще в разговоре на тему, в которой он себя чувствовал совсем нетвердо.

– Впервые за всю историю Галактической Федерации, – собравшись с духом, проговорил он, – с ней вошли в контакт сверхразвитые, ушедшие далеко вперед по своим философским взглядам гроалтеррийцы, которые, правда, значительно отстали в плане развития техники. Контакт этот был косвенным – вышеупомянутые гроалтеррийцы полагают, что прямой контакт мог бы нанести представителям других рас необратимые мировоззренческие травмы. А ведь эти существа всегда считали себя такими высокоразвитыми. Но один из юных гроалтеррийцев получил физические повреждения, излечить которые сами гроалтеррийцы оказались не в силах. Они обратились с просьбой транспортировать его в госпиталь и заверили сотрудников в том, что малыш пока еще слишком юн для того, чтобы суметь причинить кому-либо вред при контакте с ним. За время бесед с этим пациентом тарланин, помимо всего прочего, убедился, что тот удивительно умен и так же, как и взрослые особи его расы, верующий.

Гоглесканка нахохлилась, но промолчала.

– Тарланин чувствует себя крайне неуверенно в создавшейся ситуации и хочет только высказать собственные соображения. Вероятно, на определенной стадии своего развития все разумные существа полагают, что им известны ответы на все вопросы, но впоследствии они приходят к выводу, что сильно заблуждались. И если самый высокоразвитый, самый мудрый на сегодняшний день вид верит в Бога и жизнь после смерти, то...

– Хватит! – резко прервала его Коун. – Существование Бога неоспоримо. Это не вопрос. Вопрос, которого тарланин пытается избежать путем рассказа об очень интересных вещах, остается прежним. Почему этот всемогущий, справедливый и милосердный Бог ведет себя так жестоко и несправедливо в отношении некоторых из своих созданий? Ответ на этот вопрос крайне важен для гоглесканки. Ощущается тревога и неуверенность.

«Но во что именно верите или не верите вы? – беспомощно гадал Лиорен. – Как мне попытаться утешить вас?» В молитвы он не верил, поэтому отчаянно ждал прилива вдохновения, но вдохновение не приходило. Он мог говорить только о чужих убеждениях, основываясь на знаниях, почерпнутых из базы данных библиотечного компьютера.

– Тарланину неведомы и непонятны цели и поведение Бога, – проговорил Лиорен. – Бог – создатель всего на свете и поэтому должен обладать разумом, бесконечно более совершенным и сложным, нежели разумы его созданий. Однако относительно этого сверхъестественного существа имеются кое-какие сведения, и благодаря этим сведениям можно попробовать понять его поведение, которое, как уже отметила целительница, очень часто расходится с его намерениями.

Например: верят, что Бог – Всемогущий Создатель мира, – вел свой рассказ Лиорен, – что этот Создатель с глубочайшей заботой истинного родителя относится к каждому своему созданию. Правда, более распространены убеждения, что его любовь относится исключительно к разумным существам. Между тем слишком часто кажется, что Бог ведет себя словно рассерженный, недумающий и незаботливый родитель, а совсем не как любящий. Кроме того, распространено мнение, будто бы Создатель осуществляет какую-то свою цель внутри всех разумных созданий, независимо от того, верят они в его существование или нет.

А еще многие верят в то, что Бог создал их по своему образу и подобию, и в то, что когда-нибудь они обретут вечное счастье рядом со своим Создателем в загробной жизни. У этой загробной жизни столько же наименований, сколько планет в составе Федерации. Это убеждение вызывает затруднения у множества мыслителей по той причине, что из-за разнообразия физиологических классификаций разумных существ в Галактике возникает логическая и физическая невероятность...

– Тарланин не отвечает на вопрос, – перебила Лиорена Коун, – а повторяет его.

Лиорен продолжал, не обращая внимания на замечание Коун:

– Но есть и другие. Они придерживаются других убеждений и полагают, что им известен другой Бог. Эти существа не так мудры, как гроалтеррийцы, чьи мысли на эту тему нам неизвестны и, судя по всему, таковыми и останутся. Тех, о ком я сейчас говорю, не радовала мысль о том, что такая сложная, но при этом совершенно организованная структура, как окружающая их Вселенная, существует безо всякой цели и возникла по воле случая. Их волновала мысль о том, что звезд в небесах над ними, вероятно, больше, чем песчинок на побережье гоглесканского океана. Их волновало, что чем больше они узнавали о субатомной нереальности, лежащей в основе реального мира, тем больше получали намеков на то, что за пределами видимости их самых мощных телескопов лежала громадная и сложная макроструктура. Кроме того, их беспокоило и то, что в рамках этой макроструктуры на свет появились они сами – разумные, обладающие самосознанием существа, чье любопытство нарастало и требовало объяснения законов, по которым живет окружающая их Вселенная. Они отказывались верить, что такая огромная, сложная и упорядоченная структура могла возникнуть случайно, значит – у нее должен быть создатель. Но ведь они были частью Творения – единственной частью, представленной разумными существами – существами, знавшими это, понимавшими, что они это знают, поэтому они и уверовали в то, что вся разумная жизнь являет собой важнейший компонент Творения, раз уж за ним стоял Творец.

Мысль эта была не нова, – Лиорен решил говорить, пока хватит сил, – поскольку и многие другие верили в Бога, создавшего их, любящего их и наблюдающего за ними, верили в того, кто заберет их к себе, когда настанет время. Этих тревожило другое: то, что их возлюбленный Бог порой совершает нетипичные для него деяния. Поэтому они, дабы им было легче объяснять поведение Бога, стали по-иному трактовать его цели.

Они верят в то, что Бог создал все сущее, включая и их самих, – медленно проговорил Лиорен, – но что процесс создания еще не завершен.

Коун застыла и утихла – Лиорен даже перестал слышать звук ее дыхания, до этого очень громкий.

– Итак, они утверждают, что процесс Творения не завершен, поскольку начался с создания Вселенной, которая по-прежнему молода и, вероятно, никогда не погибнет. То, как именно возникла Вселенная, неизвестно, но в настоящее время в ней живет множество видов, достигших высокого развития и мирным путем вершащих свой путь среди звезд. Однако переход из животного состояния в разумное, процесс продолжения Творения – или эволюции, как это назвали бы неверующие, – это процесс неприятный. Он долог, неспешен, и зачастую среди тех, кто является его участниками, имеют место ненужная жестокость и несправедливость.

Существа, о которых я рассказываю, – у Лиорена открылось второе дыхание, – кроме того, верят, что будто бы имеющиеся в настоящее время различия в физиологии и требованиях к окружающей среде не имеют значения, поскольку эволюция – или, иначе говоря. Творение – к вершинам разума и уменьшению зависимости от индивидуальных особенностей. Итогом Творения в далеком будущем станет то, что появятся разумные существа, лишенные нынешней потребности в физических телах – вместилищах разума. Они обретут бессмертие и объединятся в достижении цели, которую не в состоянии познать нынешние полуживотные. Они станут богоподобными, обретут свой истинный облик, станут похожими на того, кто их создал. Те, о ком я говорю, убеждены, что духи или души существ незрелых в умственном и философском отношении, населяющих нашу Вселенную в течение многих тысячелетий, также обретут бессмертие и соединятся с Богом. Те, кто верит в это, полагают, что с философской точки зрения было бы поистине нелепо, если бы Создатель Всего Сущего взял да и отказался бы от самых главных, пусть и несовершенных на нынешний день частиц своего Творения.

Лиорен умолк. Он ждал реакции Коун. Но тут ему пришла в голову новая мысль.

– Гроалтеррийцы высокоразвиты в умственном отношении, но между тем они верующие. Однако они не желают разговаривать о своих верованиях с теми, кто, по их мнению, в умственном отношении развит хуже них. Они боятся причинить вред несозревшим умам. Вероятно, каждый разумный вид должен обрести свой путь к Богу, и гроалтеррийцы по этому пути ушли далеко вперед.

Коун продолжала хранить молчание. В конце концов она все-таки его нарушила.

– Стало быть, в такого Бога и верит тарланин?

Вопрос был задан таким тоном, что Лиорену надо было бы ответить «Да» – он всей душой понимал, что гоглесканку мучают сомнения, но ей очень хочется, чтобы кто-нибудь эти сомнения развеял. Он понимал также, что ему нужно поскорее вселить в собеседницу уверенность, подбодрить ее, если он, конечно, хочет, чтобы разговор перешел-таки на тему телепатии. Однако для неверующего солгать в надежде на то, что сомневающийся уверует, было бы бесчестно. Лиорен был обязан поддержать гоглесканку морально и решил, что сделает это, но лгать не станет.

После долгого раздумья Лиорен дал ответ и, к собственному удивлению, обнаружил, что согласен с каждым своим словом.

– Нет, – сказал он, – но он ощущает сомнения.

– Да, – прошептала Коун, – сомнения есть всегда.

Глава 21

Ответ Лиорена удовлетворил гоглесканку, а может быть, ее порадовало, что не одна она испытывает сомнения. Во всяком случае, вопросов о Боге она больше не задавала.

– Ранее, – отметила она, – тарланин выражал любопытство по поводу органа, обеспечивающего гоглесканцев телепатическим даром. Его также интересуют причины, вследствие которых происходит полная или частичная утрата этого дара. Как уже известно тарланину, индивидуализм, присущий гоглесканцам, привел к развитию у них утонченной хирургической техники, но только немногие целители могут заставить себя произвести вскрытие трупов. Имеющихся сведений мало. Ощущается сожаление по поводу возможного разочарования. Однако гоглесканка в долгу перед тарланином, она чувствует, что должна теперь не задавать вопросы, а отвечать на них.

– Выражается благодарность, – с облегчением вздохнул Лиорен.

Шерсть Коун зашевелилась и встала торчком в виде отдельных пучков, что явно указывало на значительные умственные усилия, необходимые при разговоре на личную тему. Но Лиорен довольно быстро догадался: эта реакция носила показной характер.

– Контактная телепатия, – начала свой рассказ Коун, – используется только в двух случаях. В ответ на племенной призыв к соединению при наличии реальной, а чаще – мнимой опасности, а также в целях размножения. Как уже пояснялось ранее, гоглесканцы необычайно чувствительны к эмоциональным сигналам. Легкая травма, неожиданное удивление, какие-то небольшие изменения нормальной обстановки, неожиданная встреча с незнакомцем – все это способно вызвать непроизвольное включение телепатической способности. Тогда группа гоглесканцев соединяется посредством шерстинок и телепатических выростов на голове. Эта группа, ставшая единым, обезумевшим от страха существом, реагирует на реальную или воображаемую опасность, разрушая все, что только попадается ей на глаза, кроме других гоглесканцев. Бывает, что при этом физически страдают и члены группы. В таком состоянии невозможно объективно судить или количественно оценивать функцию телепатического органа: способности вести клинические наблюдения и вообще связно мыслить утрачиваются под спудом страха.

Несомненно, тарланину по собственному опыту известно, что подобный, хотя и более приятный взрыв эмоций происходит у партнеров во время спаривания. Однако в этом случае гоглесканская телепатическая связь обеспечивает объединение эмоций партнеров и их усиление. Если при этом и имеют место какие-либо незначительные колебания ощущений, их трудно выявить в процессе соития и впоследствии вспомнить.

– Никакого опыта у тарланина в этой области нет, – признался Лиорен. – Целителям на Тарле, если, конечно, они подумывают о продвижении по службе, приходится отказываться от подобных вещей, так как они очень отвлекают от работы.

– Выражается соболезнование, – откликнулась Коун и после небольшой паузы продолжила:

– Однако будет предпринята попытка подробно описать физическую прелюдию и телепатически усиленные эмоциональные реакции, сопутствующие гоглесканскому акту совокупления...

Но тут Коун умолкла: в палату вошло новое существо – землянка-ДБДГ с нашивкой Старшей сестры. Она толкала перед собой тележку с едой.

– Высказывается извинение за то, что происходит вторжение в беседу, – проворчала землянка. – Однако это вторжение уже давно откладывалось в ожидании того, что беседа закончится. Но время главной трапезы пациентки миновало, и сестру будут очень ругать, если вверенная ей пациентка умрет от голода. Если посетитель также голоден и хочет задержаться у пациентки, можно снабдить его метаболически удовлетворительным питанием, хотя еда может и показаться тарланину не слишком приятной на вкус.

– Высказывается признательность, – ответил Лиорен, впервые сообразив, как долго они разговаривают с Коун и как он действительно проголодался. – И благодарность, – добавил он.

– В таком случае, пожалуйста, прервите беседу до тех пор, пока не будет подана еда, – попросила Старшая сестра и издала отрывистые, лающие звуки, называемые землянами смехом. – И не заставляйте землянку краснеть – она девственница.

Как только медсестра ушла, Коун напомнила Лиорену, что у нее не одно ротовое отверстие и что она может разговаривать и поглощать пищу одновременно. Но Лиорен уже понял, что хотя сами по себе сведения, которые ему готова была сообщить гоглесканка, видимо, крайне интересны, они не расширят рамок его познаний в области дисфункции механизма гоглесканской телепатии. Принеся уйму безличных извинений, он объяснил собеседнице, что больше ни в какой информации не нуждается.

– Высказывается огромное облегчение, – откликнулась Коун, – гоглесканка не обижена. Однако она все равно в долгу. Есть ли у тарланина другие вопросы, ответы на которые могли бы ему чем-то помочь?

Довольно долго Лиорен смотрел на крошечное, вытянутое тельце гоглесканки и мысленно сравнивал его с фигурой Малыша Геллишомара-Резчика, занимавшего палату размером с корабль-неотложку, и пытался сочинить новый вежливый отказ, но вдруг почувствовал, что у него темнеет в глазах от злобы, разочарования и беспомощности.

– Вопросов больше нет, – с трудом выдавил тарланин.

– Вопросы должны быть всегда, – возразила Коун. Шерсть ее улеглась, тельце устало опустилось на мышечный фартук – вид у нее стал такой удрученный, что Лиорен почти физически ощутил ее разочарование. – Неужели у невежественной гоглесканки не хватает ума, чтобы отвечать тарланину, и теперь он хочет уйти, не тратить время попусту?

– Нет, – решительно проговорил Лиорен. – Не путайте ум с образованностью. Тарланину нужна информация, которой его может обеспечить только специалист, а гоглесканка не имела возможности обзавестись таковой информацией. Значит, речь идет не о недостатке ума, а скорее наоборот. Есть ли у целительницы еще вопросы?

– Нет, – поспешно ответила Коун. – У целительницы есть соображения, однако она боится обидеть тарланина, высказав их.

– Тарланин не обидится, – пообещал Лиорен.

Коун снова встала во весь свой крошечный рост.

– Тарланин показал – как и многие существа до него, – что страдания разделенные есть страдания уменьшенные. Однако появилось ощущение, что в данном случае страдания не были разделены полностью. Тарланин подробно рассказал гоглесканке о катастрофе на Кромзаге, по сравнению с которой Темный Демон Гоглеска становится ничтожным. Он рассказал о событиях, но не о тех чувствах, которые они породили у него. Многое было сказано о веровании, о едином Боге, о других богах, но ничего – о собственном Боге. Вероятно, Бог на Тарле какой-то особенный, другой, возможно, он не наделен пониманием, чувством справедливости и состраданием к своим созданиям. Может быть, этот Бог ожидает, что его создания вообще не должны оступаться, даже случайно? Молчание тарланина понятно – он объясняет его тем, что не хочет повлиять на убеждения собеседницы. Однако объяснение неудовлетворительно. Даже невежественной гоглесканке ведомо, что вера, пусть даже ослабевшая из-за сомнений, не подвержена переменам вследствие приведения логических доводов. Между тем тарланин свободно рассказывает о чужих верованиях, но не упоминает о собственных.

Можно предположить, – продолжала Коун, не дав Лиорену вставить ни слова, – что тарланин очень страдает от чувства вины за смерть кромзагарцев. Это чувство вины возрастает из-за того, что ему кажется, будто бы его несправедливо лишили наказания, положенного за такое ужасное преступление. Вероятно, тарланин жаждет и наказания, и прощения, вероятно, тарланин полагает, что лишен и того, и другого.

Лиорен понимал: Коун пытается помочь ему, но пока все ее излияния не обижали его и не помогали ему по одной простой причине – помочь ему было нельзя.

– Если Создатель, – между тем продолжала Коун, – не способен прощать или если тарланин не верит в существование Создателя, то о прощении не может быть и речи. И если эта маленькая частичка Бога – или если тарланин неверующий и предпочитает обойтись нерелигиозным термином, – если Добро, ведущее постоянную борьбу со Злом во всех разумных существах, отступило, то тарланин никогда не сумеет простить себя. Нельзя насовсем забыть о катастрофе на Кромзаге. Раны, нанесенные этой катастрофой, наверное, никогда не заживут целиком, но если тарланин хочет облегчить свои страдания, его нужно простить.

Гоглесканка настоятельно советует тарланину, – заключила Коун, – чтобы он искал прощения у других.

Соображения, высказанные Коун, оказались не только долгими и необидными, но и совершенно напрасными. С трудом скрывая нетерпение, Лиорен спросил:

– Искать прощения у других? У других, не таких требовательных богов? У кого же конкретно?

– Разве непонятно? – еще более нетерпеливо буркнула Коун. – У тех самых существ, в отношении которых был совершен ужасный проступок, – у оставшихся в живых кромзагарцев.

На секунду Лиорен потерял дар речи – настолько он был потрясен и оскорблен. Ему пришлось напомнить себе: в данном случае оскорбление было нанесено исключительно из-за невежества.

– Это невозможно, – процедил он. – Тарлане ни у кого никогда не просят прощения. Это совершенно бессмысленно. Это все равно как если бы ребенок пытался избежать назначенного родителем наказания. Мелкие проступки детей еще можно простить, но тарлане – взрослые тарлане – полностью несут ответственность за свои ошибки и не спорят с заслуженным наказанием. Они никогда не посрамят себя самих и того, перед кем провинились, вымаливанием прощения. Кроме того, кромзагарские пациенты уже излечены и в настоящее время находятся под наблюдением. Скорее всего, увидев меня, они обезумеют от ненависти и разорвут меня на куски.

– А разве не о такой судьбе мечтает тарланин? – возразила Коун. – Разве он передумал?

– Нет, – протянул Лиорен. – Случайная смерть решила бы все проблемы. Но... извиняться... нет, это немыслимо.

Коун немного помолчала и сказала:

– От гоглесканки ждут, что она порвет со своими эволюционными предрассудками и станет думать и вести себя по-новому. Вероятно, в своем невежестве она полагает, что попытка порвать с Темным Демоном ничтожна в сравнении с той, которая требуется, чтобы одному разумному существу попросить прощения за непреднамеренную ошибку у другого разумного существа.

«Ты пытаешься сравнить субъективных демонов», – подумал Лиорен. Но вдруг его разум заполонили образы, звуки, прикосновения кромзагарцев – воюющих, совокупляющихся, умирающих среди гниющих руин той культуры, которую они сами и разрушили. Он видел, как они, совершенно беспомощные, лежат на стерильных кроватях в лазаретах, видел, как они валяются неподвижными грудами после оргии самоуничтожения, оргии, разгулявшейся из-за его поспешности. Воспоминания о кромзагарцах пронеслось в голове Лиорена бурной волной. Помимо всего прочего, ему представилась палата и все находящиеся в ней пациенты, бросающиеся на него и разрывающие его в клочья в отместку за гибель своих сородичей. Лиорена охватило странное удовлетворение и спокойствие от понимания того, что скоро его жизнь прервется, а вместе с ней исчезнет и измучившее его чувство вины. А потом возникли образы дежурных сестер или братьев – тяжеленных тралтанов или худлариан, растаскивающих кромзагарцев и освобождающих его – полуживого. Он представил долгое, одинокое выздоровление, во время которого с ним не будет никого, кроме страшных, неумолимых воспоминаний о том, что он натворил на Кромзаге.

Нет, предложение Коун поистине нелепо. Такого поступка нельзя ждать от тарланина, воспитанного обществом, где бесчестные существа исчислялись считанными единицами. К тому же признания в ошибке, которая и так уже была для всех очевидна, не требовалось. А просить прощения за эту ошибку в надежде ослабить заслуженное наказание – и постыдно, и трусливо. На такое мог быть способен только тот, кто повредился умом. Обнажить свои чувства и мысли перед другими – немыслимо. Не по-тарлански.

Но, как только что сказала Коун, и гоглесканцам немыслимо было побороть в своем сознании Темного Демона, немыслимо осуществить физический контакт, кроме как в целях продления рода или вынянчивания детеныша, немыслимо обратиться к другому существу, которое не было бы партнером, родителем или детенышем, – разве только на самое непродолжительное время и в самой обезличенной форме. Немыслимо – а Коун пыталась.

Гоглесканка постепенно перестраивалась, перевоспитывалась – так же, как Защитники Нерожденных. Те перемены, которые предстояло осуществить представителям этих видов, были для них необычайно трудны, требовали огромных, непрерывных усилий воли, но все это само по себе не предполагало трусости и морального унижения, то есть того, что предлагала пережить Лиорену Коун. Он вдруг подумал о Геллишомаре, из-за страданий которого он, Лиорен, заинтересовался телепатией у других существ и из-за которого попал в такую психологическую переделку.

Ведь юный гроалтерриец тоже боролся с самим собой. Он преодолел все свои природные инстинкты, отбросил все, что приобрел в процессе обучения искусству Резчика, все то, чему учат Малышей почти бессмертные Родители. Он изменился и заставил себя пойти на унижение.

Геллишомар пытался убить себя.

– Мне нужна помощь, – выдавил Лиорен.

– Просьба о помощи, – резюмировала Коун, – есть признание собственной некомпетентности. Для существа гордого и властного такую просьбу можно рассматривать как первый шаг к извинению. К сожалению, я ничем не могу помочь тебе. Известно ли тебе, где и у кого искать помощи?

– Я знаю, у кого ее попросить, – ответил Лиорен и в ужасе умолк. Они с Коун сбились с безличной манеры общения, они начали разговаривать, как родственники! Он не понимал, что это значит, и не решился спросить об этом у Коун – он боялся, что Коун его не поймет.

Судя по всему, Коун полагала, что помочь Лиорену может только его собственное решение кромзагарской проблемы, а истина состояла в том, что ему как воздух нужна была помощь в случае с Геллишомаром. Ему с самого начала нужно было обратиться к О'Маре, потом к Конвею, затем к Торннастору и Селдалю и вообще к кому угодно, имеющему нужную квалификацию. Лиорен признался себе, что не имеет нужной квалификации, что его попытка изучить проблему телепатии путем опроса существ, обладающих этой самой телепатией, – ничто, кроме желания потешить собственную гордыню, а также – непростительная трата времени.

Обращение за помощью к другим, при котором непременно обнаружится его невежество, – это уже не по-тарлански! Но ведь он уже получал помощь от многих существ в этом госпитале – и зачастую тогда, когда даже не просил о ней. «Пожалуй, – решил Лиорен, – продолжение этого постыдного процесса не причинит мне такую уж невыносимую моральную травму».

Покинув палату Коун, Лиорен задумался: уж не стали ли меняться его привычки и ход мышления.

Хотя бы немножко. Хотя бы чуть-чуть.

Глава 22

На заседании присутствовал Старший врач Селдаль, поскольку Геллишомар с самого начала был его пациентом и о клиническом состоянии больного Селдаль знал больше всех присутствующих. Правда, это положение в скором времени могло измениться. Тралтан Торннастор, Главный патофизиолог госпиталя, и столь же выдающийся землянин Конвой, не так давно назначенный Главным хирургом, пришли, чтобы узнать, ради чего их созвал О'Мара – единственный, облеченный властью для созыва срочного консилиума такого уровня. Между тем собрались они для того, чтобы поговорить о пациенте, находящемся на пути к полному выздоровлению.

Обстановка напомнила Лиорену о трибунале, и, хотя предстояли дебаты не правовые, а медицинские, он подумал, что когда дело дойдет до перекрестного допроса, вежливости у присутствующих поубавится. Первым взял слово Селдаль.

Указав на обширный экран, он сказал:

– Как видите, пациент-гроалтерриец поступил в госпиталь с наличием многочисленных – около трехсот – колотых ран, равномерно расположенных на задней и боковых поверхностях его туловища, а также в передней части между щупальцами, где кожные покровы тонки и легко повреждаются. Эти ранения, очевидно, нанесены летающим яйцекладущим насекомым, которое при откладывании яиц занесло инфекцию в раны. Для лечения больного наилучшей была сочтена налладжимская хирургическая методика, и больной был препоручен мне. В связи с большой массой тела больного лечение протекало медленно, однако прогноз благоприятен, за исключением удручающего недостатка...

– Доктор Селдаль, – прервал налладжимца Торннастор, и его голос сразу прозвучал подобно звуку нетерпеливого громадного охотничьего рога. – Безусловно, вы интересовались, откуда у пациента эти ранения?

– Пациент таких сведений не сообщил, – раздраженно прощебетал Селдаль, недовольный, что его прервали. – Я как раз собирался сказать, что больной разговаривал со мной крайне редко и при этом – никогда о своем состоянии.

– Однако раны расположены настолько упорядоченно, – вступил в беседу диагност Конвей, – что в нападение насекомого верится с трудом. На мой взгляд, угол атаки и концентрация ранений в одной, четко очерченной области скорее заставляет предположить общий источник возникновения ранений – например, взрыв. Хотя не исключено все же, что Геллишомар потревожил какой-нибудь улей, и насекомые напали на те части его тела, которые оказались к ним ближе всего. Судя по тому немногому, что нам известно о гроалтеррийцах, они вообще отказываются разговаривать с кем бы то ни было, поэтому его отказ от бесед с лечащим врачом обиден, но не является чем-то из ряда вон выходящим. В прошлом каждому из нас доводилось сталкиваться с тем или иным числом необщительных пациентов.

– В процессе лечения Геллишомар был общителен, – возразил Селдаль, – и если говорил, то вежливо и уважительно, вот только о себе ничего не рассказывал. Заподозрив, что у клинической картины может наличествовать психологический фон, я обратился к хирургу-капитану Лиорену с просьбой поговорить с больным в надежде, что...

– Наверняка подобные вопросы должен решать Главный психолог, – нетерпеливо вмешался Торннастор. – Что тут делать двоим диагностам, у которых дел по горло?

– Ко мне, – спокойно проговорил О'Мара, – за консультацией не обращались.

Четыре глаза Торннастора и два – Конвея на миг уставились на О'Мару. Затем все шесть перевели взгляд на Лиорена. К его счастью, он не умел читать выражения лиц тралтанов и землян.

– ...в надежде, – продолжал Селдаль, – что, разговорив необщительного пациента, Лиорен добьется такого же успеха, как это у него получилось с Манненом, бывшим диагностом. В то время я не был уверен в важности вопроса настолько, чтобы обратиться за консультацией к Главному психологу. Теперь Лиорен считает, что степень важности именно такова, и, побеседовав с хирургом-капитаном, я согласился с ним.

Селдаль вернулся на насест, а Лиорен облокотился о крышку стола двумя срединными конечностями и попытался упорядочить свои мысли.

Шесть слоновьих ножищ Торннастора нервно постукивали по полу – то ли от нетерпения, то ли от любопытства. Конвей, издав предварительно непереводимый звук, сказал:

– Хирург-капитан, я вам несказанно благодарен за те перемены к лучшему, которые ваши беседы вызвали у доктора Маннена, моего бывшего учителя и друга. Но чем мы можем помочь вам в проблеме, которая, похоже, лежит в области чистой психиатрии?

– Прежде чем я отвечу, – нерешительно начал Лиорен, – мне бы хотелось попросить вас не употреблять мое прежнее звание. Вы знаете, что мне запрещено практиковать, и знаете почему. Однако я не способен изменить течение своих мыслей, и мой прежний опыт подсказывает, что проблема Геллишомара не только психиатрическая. И для начала мне бы хотелось коротко рассказать об эволюции и философских воззрениях вида, к которому принадлежит пациент.

Ножищи Торннастора притихли. Никто не прерывал Лиорена, пока он описывал гроалтеррийскую цивилизацию, внутри которой в разлученном состоянии жили Родители-телепаты и ориентированные на развитие и создание техники Малыши. Он рассказал о том, как сильно последние зависят от учения первых, какую неуверенность они испытывают к моменту наступления зрелости. Он говорил о предположении, высказанном О'Марой, о том, как Главный психолог объяснил разлучение Малышей и Родителей за счет прохождения первыми первобытной стадии эволюции. Он говорил и о том, что ум Малышей по гроалтеррийским меркам считался недоразвитым и оставался таковым вплоть до достижения ими зрелости, однако при этом Родители относились к ним с величайшей заботой. Разумные гиганты, населявшие Гроалтер, были настолько массивны физически и жили настолько долго, что им приходилось старательнейшим образом следить за своей численностью, дабы жизнь на планете не исчезла. В результате наблюдений с орбиты было доказано, что на Гроалтере в настоящее время обитало менее трех тысяч Родителей и Малышей, вместе взятых. Следовательно, появление на свет Малышей можно было считать событием редким, а раз так, то забота Родителей о своих отпрысках должна была быть поистине безмерной.

Лиорен старался вести рассказ как можно более общо. В особенности он старался рассказывать только то, на что у него имелось разрешение Геллишомара, или о том, до чего додумался сам.

– Несомненно, вы понимаете, что мой рассказ о больном будет неполон, – заметил Лиорен. – Я намеренно скрываю от вас часть сведений. Я уже объяснял Главному психологу О'Маре, почему он и вы должны остаться в относительном неведении...

– Вы так и сказали О'Маре, – вмешался Конвей и обнажил зубы, – и до сих пор живы?

Лиорен счел этот вопрос несерьезным и продолжил:

– В связи с тем, что Геллишомар – первый и единственный источник сведений о гроалтеррийской цивилизации, настоящая информация представляет огромную ценность для Федерации и нашего госпиталя, однако некоторая, небольшая ее часть по просьбе пациента не подлежит огласке. Если бы я решился нарушить доверие пациента, существовал бы риск того, что источник сведений иссякнет. Даже не риск, нет, это произошло бы наверняка. Однако мои наблюдения за поведением пациента, за его состоянием настолько точны и полны, насколько это возможно.

Лиорен ненадолго умолк – похоже, подбирал слова, которые обеспечили бы, с одной стороны, максимум информативности, а с другой – полную конфиденциальность.

– Пациент Геллишомар, – начал он, – поступил сюда благодаря косвенно данным указаниям, или просьбе, или чему бы то ни было, полученному капитаном судна, находившегося на орбите Гроалтера. Это был сигнал Родителей – они надеялись, что Геллишомара можно вылечить. Сами они ни физически, ни морально не способны причинять боль другому разумному существу, и лечить Геллишомара на Гроалтере не представлялось возможным. Сколь бы тонкой ни была разработанная Малышами техника хирургических вмешательств, она все же слишком груба для такой ювелирной работы, как удаление большого числа погруженных в мягкие ткани насекомых. Старший врач Селдаль выполнил эту работу, поскольку на это способен только он. Но при этом его вербальное общение с пациентом было сведено к минимуму. У меня, наоборот, с Геллишомаром происходили только вербальные контакты, и я имел возможность наблюдать за его поведением. Эти наблюдения позволили мне сделать вывод, с которым теперь согласились и Селдаль, и О'Мара: инфицированные укусы насекомых – не единственная причина, из-за которой Геллишомар попал сюда.

Замерев, все пристально смотрели на Лиорена, казалось, кабинет Главного психолога вместе со всеми присутствующими превратился в голограмму.

– Во время наших бесед с Геллишомаром, – продолжал Лиорен, – выяснилось, что для Малышей он стал переростком, что он не может более заниматься ремеслом Резчика и что в настоящее время в его организме уже должны были бы произойти изменения, характерные для наступления зрелости, – как физические, так и психологические. Между тем Родители не касались его разума, как это принято в подобных обстоятельствах. Но скорее всего это происходило, а Геллишомар просто не знал об этом, так как в телепатическом отношении глух. Кроме того, не исключена возможность, что Геллишомар – телепатический изгой.

Короткую паузу нарушил Торннастор:

– Судя по данным, которые вы нам сообщили, хирург-капитан Лиорен, я бы сказал, что такая возможность весьма вероятна.

– Прошу вас, не употребляйте мое прежнее звание, – вскрикнул Лиорен.

Землянин Конвей сделал небрежный жест – взмахнул рукой.

– Если не звание, то манера хирурга-капитана у вас сохранилась, поэтому вполне понятно, что Торннастор оговорился. Но если вы убеждены, что Геллишомар дефективен в умственном отношении, разве это не прерогатива отделения психологии? Что тогда тут делаем мы с Торннастором?

– Я не до конца убежден в том, – возразил Лиорен, – что состояние Геллишомара можно приписать врожденному дефекту. Я бы скорее склонился к предположению, что здесь может иметь место структурное изменение, временно лишившее пациента телепатического дара. Остальные функции мозга при этом не пострадали. Мое предположение основано на наблюдении за поведением пациента, а также на сведениях, полученных от Селдаля. Кроме того, я опираюсь на информацию, полученную при разговорах с пациентом, которые я не хотел бы подробно пересказывать.

О'Мара издал непереводимый звук, но промолчал. Лиорен, не обращая внимания на то, что его прервали, продолжал:

– Геллишомар – Резчик, у гроалтеррийцев это является эквивалентом хирурга. Масса его тела необычайно велика по сравнению с нашей, но это не означает, что используемая им техника хирургических вмешательств груба, хотя и может показаться таковой на первый взгляд. Я лично наблюдал, а видеозапись зарегистрировала моменты в поведении Геллишомара, которые указывали на высочайшую степень координации мышц и точность во владении ими. Никаких некоординированных движений, никакого помрачения сознания, которые обычно наблюдаются при органических и других поражениях мозга, я не наблюдал. Невзирая на то, что Геллишомар по гроалтеррийским меркам – ребенок, невзирая на то, что разум взрослой особи несравненно более развит, чем его собственный, в беседах он выказывает гибкость ума и быстроту мысли. Он способен обсуждать тончайшие вопросы философии, богословия и этики – у нас с ним порой заходили разговоры на эти темы. Нет, такого поведения нельзя ожидать от существа с врожденным дефектом головного мозга. Я полагаю, что дефелокализована только область телепатического органа, что патологию можно обнаружить и оперировать.

Кабинет Главного психолога снова на миг превратился в застывшую живую картину.

– Продолжайте, – попросил Лиорена Конвей.

– Впервые, – сказал Лиорен, – гроалтеррийцы пошли на контакт с Федерацией ради того, чтобы здесь, в Главном Госпитале Сектора, мы вылечили одного из заболевших Малышей. Вероятно, они надеются, что излечение Геллишомара будет полным. Мы должны сделать все, что в наших силах, чтобы не разочаровать их.

– Мы должны сделать все, что в наших силах, чтобы не убить пациента, – парировал Конвей. – Вы хоть понимаете, о чем просите?

На его вопрос, прежде чем это успел сделать Лиорен, ответил Торннастор:

– Потребуется исследование живого, мыслящего мозга, о котором мы не знаем ровным счетом ничего, поскольку не имеем опыта вскрытия трупов Малышей. Мы станем искать структурные изменения, толком не зная, как должен выглядеть здоровый мозг. Ни микробиопсия, ни датчики-имплантаты не дадут нужных результатов – настолько точных, насколько это необходимо для нейрохирургической операции. Глубинными сканерами пользоваться нельзя, так как они испускают излучение такой силы, что мы рискуем повредить мышечную локомоторную сеть. Если у больного с такой массой тела во время операции на мозге произойдут непроизвольные сокращения мышц... нет, это немыслимо. В той или иной степени, в зависимости от данных неинвазивных обследований, нам придется полагаться на удачу и интуицию. Больному известно о степени риска?

– Пока нет, – ответил Лиорен. – Во время моей последней беседы с пациентом он сильно разволновался. Геллишомар прервал словесный контакт и физически удалил меня из палаты. Однако я надеюсь в скором времени возобновить наши отношения. Я сообщу Геллишомару о наших выводах и попытаюсь получить его разрешение на операцию и на сотрудничество в процессе ее осуществления.

– Как славно, – сказал Конвей и оскалился, – что эта задача ляжет именно на ваши плечи. – С такими словами он повернулся к О'Маре. – Главный психолог, мне хотелось бы, чтобы во всем, что касается пациента Геллишомара, вплоть до момента, когда я буду иметь на этот счет иное мнение, практикант Лиорен поступил бы под мое начало. Всю хирургическую ответственность за пациента я беру на себя. Я готов изменить график операций и заняться Геллишомаром в первую очередь. Ассистировать будут Торннастор, Селдаль и Лиорен. А теперь, если обсуждать более нечего...

– Позвольте со всем моим уважением напомнить вам, диагност Конвей, – вмешался Лиорен, – что мне запрещено практиковать...

– Это вы так говорите, – буркнул Конвей, уже успевший встать. – Никто от вас и не требует, чтобы вы что-нибудь резали. Будете наблюдать, советовать и морально поддерживать пациента. Вы среди нас единственный, кто располагает более или менее достаточными знаниями о мыслительных процессах пациента. А ведь нам предстоит вторгнуться именно в разум Геллишомара. Надо сделать все так, чтобы он не стал умственным инвалидом, ну, то есть чтобы ему не стало хуже, чем сейчас. Итак, вы будете ассистировать.

Лиорен все еще пытался найти достойный ответ, когда кабинет опустел. Они с О'Марой остались наедине. Главный психолог поднялся, явно показывая, что Лиорену тоже пора уходить. Но Лиорен не ушел. Он растерянно проговорил:

– Если бы я стал разговаривать с диагностом Конвеем и Торннастором по отдельности, результат получился бы тот же самый, но при этом было бы потрачено больше времени, так как оба они – существа чрезвычайно занятые и мне, практиканту, крайне затруднительно было бы договориться о встрече с ними. Я благодарен вам за оказанное содействие – в особенности потому, что ни вам, ни им я не мог сообщить всех сведений о пациенте. Вы хранили молчание ради того, чтобы не огорчать меня, и намеренно не указывали мне на это упущение.

Но есть новая и более серьезная проблема, – продолжал Лиорен. – Именно из-за нее я и попросил вас о помощи в первую очередь. Увы, и ее я могу обсуждать только в самых общих чертах...

Казалось, Главного психолога поразила острая дыхательная недостаточность. Однако он быстро пришел в себя и поднял руку, призывая Лиорена умолкнуть.

– Лиорен, – очень тихо проговорил О'Мара, – вы что, считаете, что мы все тут умственно отсталые?

Глава 23

Лиорен понял, что О'Мара не ждет от него ответа на этот вопрос. Главный психолог ответил сам:

– Торннастор, Конвой и Селдаль – не идиоты. Судя по последним отчетам, в их умах, вместе взятых, наличествует семнадцать мнемограмм. Не идиотами были и те доктора, которые стали донорами этих мнемограмм. Что касается меня, то я, сделав, конечно, скидку на субъективность оценки, все же оценил бы свой интеллект выше среднего.

Лиорен хотел было выразить полное согласие с этим заявлением, но О'Мара знаком велел ему молчать.

– Описанная Селдалем клиническая картина, – продолжал О'Мара, – вкупе с полученными вами сведениями о гроалтеррийском обществе в целом и вашим предположением о том, что по гроалтеррийским меркам наш пациент умственно отсталый, позволяет с высокой степенью вероятности предположить, что полученные Геллишомаром ранения возникли при его неудачной попытке покончить с собой. Это понятно и Торннастору, и Конвею, и Селдалю, и мне, однако мы, безусловно, ни в коем случае не стали бы рисковать и оповещать пациента о том, что нам это известно. И трепаться на каждом углу о том, что знаем, мы бы тоже не стали. Если обстоятельства именно таковы, каковыми вы их описываете, у пациента имелись все причины убить себя.

Но теперь, – проговорил О'Мара чуть громче, как бы для того, чтобы заострить внимание Лиорена, – мы должны убедить его в том, что он непременно должен жить – независимо от того, успешно ли пройдет хирургическая операция или нет. Вам – а если бы положение дел было нормальным и вы бы не были таким выскочкой и всезнайкой – нам обоим следовало бы найти веские аргументы, с помощью которых мы могли бы убедить в этом Геллишомара. Вы – единственный канал общения с пациентом, и было бы лучше, если бы никто, включая и меня, не пытался узурпировать ваше место. Но неужели я должен напоминать вам о том, что я – Главный психолог этого ужасного и прекрасного медицинского учреждения, что я имею богатейший опыт проникновения в сознание самых разнообразных сотрудников и что я имею полное право требовать полную информацию о гроалтеррийце, а вы, практикант, обязаны мне эту информацию поставлять. Только в этом случае ваши беседы с Геллишомаром позволили бы вам опираться на мой опыт. Я разочаруюсь в вас и очень рассержусь, если вы будете продолжать притворяться и начнете убеждать меня в том, что пациент не пытался совершить суицид.

Ну, – О'Мара отдышался, – теперь говорите, что же там у вас за новая и более серьезная проблема с Геллишомаром?

Несколько мгновений Лиорен не отвечал. Ему так не хотелось обмануться в своих ожиданиях. Он боялся, боялся отвечать. Ну ладно, пусть его ожидания будут обмануты, но, что еще хуже, вдруг ему придется искать ответ самому? Лицо Главного психолога порозовело – видимо, Лиорен слишком долго молчал.

– Проблема, – наконец выдавил тарланин, – во мне. Мне нужно принять очень непростое решение.

О'Мара откинулся на спинку стула. Лицо его приобрело нормальный цвет.

– Продолжайте. Вам непросто принять решение из-за того, что при этом придется нарушить слово, данное пациенту?

– Нет! – резко отозвался Лиорен. – Я же сказал: это связано только со мной. Вероятно, мне не следовало просить у вас совета и перекладывать эту проблему на ваши плечи.

Главный психолог никак не выдал раздражения, хотя Лиорен говорил с ним не так, как следовало бы говорить подчиненному с начальником.

– Наверное, нужно будет, – заметил О'Мара, – запретить вам общаться с Геллишомаром сразу же после того, как мы получим его согласие на операцию. Сводить вместе двоих существ, которые настолько пропитаны чувством вины, что не видят для себя лучшего выхода, чем самоубийство, – это, на мой взгляд, огромный риск. При таком раскладе шансы победить и проиграть – пятьдесят на пятьдесят. До сих пор вам удавалось обойтись без проигрыша. Пожалуйста, прошу вас, объясните мне, будьте настолько любезны, почему вы считаете, что это – не моя проблема, и позвольте мне самому судить о степени риска.

– Но для этого придется долго объяснять суть проблемы, – запротестовал Лиорен. – Мне придется сообщить вам множество косвенных сведений, многие из которых спекулятивны и скорее всего не слишком точны.

О'Мара поднял руку и тут же уронил ее.

– Приступайте, – сказал он со вздохом.

Лиорен начал с того, что заново рассказал о странной возрастной сегрегации у гроалтеррийцев, но долго на этом задерживаться не стал: он знал – О'Мара не страдает избытком терпеливости. Тарланин объяснил, что из-за своих колоссальных размеров и невообразимых способностей Родители осуществляют разумный, недеструктивный контроль над рождаемостью и заботятся о том, чтобы сохранять в оптимальном состоянии свою планету, ее животную и растительную жизнь, ее минеральные ресурсы. Это объяснялось, в частности, исключительно большой продолжительностью жизни гроалтеррийцев и, как следствие, тем, что, кроме как на родине, жить они больше нигде не могли. На Гроалтере высоко ценили всякую жизнь, а больше всего – разумную. Родители передавали знания о механизме контроля за рождаемостью и законы повседневного бытия тем гроалтеррийцам, которые стояли на пороге взросления, а те в свою очередь – более юным особям, Малышам, как только Малыши обретали способность думать и говорить. Эти законы, которые в будущем управляли поведением гроалтеррийцев изо дня в день, не насаждались физически, поскольку жестокость вообще была несвойственна этому высокоразвитому и мудрому народу. В нежном возрасте обучение Малышей осуществлялось словесно, а когда они взрослели – телепатически, и при этом настолько тщательно, что процесс этот можно было сравнить с погружением в глубокий гипноз. Если у гроалтеррийца, совершившего проступок, возникало чувство вины, если он чувствовал, что навлек на себя наказание, сравнить это можно было бы только с ощущениями религиозных фанатиков.

Эти предположения подтверждаются тем фактом, – продолжал Лиорен, – что Геллишомар несколько раз упоминал, будто совершил даже не преступление, нет, а тяжелейший грех. Для гроалтеррийцев самым тяжким изо всех вообразимых грехов является добровольное и досрочное прерывание собственной жизни. То, удачна или неудачна попытка самоубийства, происходит ли оно в самом начале жизни гроалтеррийца или ближе к ее концу, – все это значения не имеет. Поняв, что и Малыши, и Родители – существа глубокорелигиозные, я столкнулся с другой проблемой.

В какого Бога верят эти почти бессмертные существа? Чего они ждут от загробной жизни? На что надеются?

– Лично я, – вставил О'Мара, – очень надеюсь на то, что вы в конце концов доберетесь до сути. Мы могли бы провести интереснейшие дебаты о религии, будь у меня на них время. Однако пока я никак не пойму, к чему вы клоните и в чем, собственно говоря, проблема.

– Проблема есть, – возразил Лиорен. – И религиозные воззрения гроалтеррийцев имеют к ней самое непосредственное отношение. К моему глубочайшему сожалению, самое непосредственное отношение к ней имею и я.

– Поясните, – потребовал О'Мара, – только покороче, пожалуйста.

– Я изучил множество материалов о самых разных религиях, – отвечал Лиорен, – и обнаружил, что у них много общего. За исключением тех немногих существ, которые живут намного дольше или короче нас, все остальные наслаждаются тем периодом, который мы именуем средней продолжительностью жизни...

В доисторические времена, предшествовавшие появлению цивилизации, когда многие религии только зарождались и только начинали укореняться в сознании своих приверженцев, когда у существ появились зачатки уважительного отношения к личности, к чужой собственности, ставшие основой зарождения цивилизованного общества, надежды и нужды их были просты. За исключением отдельных индивидуумов, захватывающих власть, существа эти жили несчастливо, мучались от повседневных тягот и забот, страдали от голода и болезней. Им постоянно грозила жестокая преждевременная смерть. Короче говоря, жили они куда хуже, чем теперь, и ничего хорошего от жизни не ждали.

Вполне естественно, что они надеялись и мечтали о какой-то будущей жизни, каковую им затем и обещали религиозные учения. А они обещали Рай, где не будет ни голода, ни боли, ни разлуки с друзьями, где можно будет жить вечно.

У гроалтеррийцев же, – продолжал Лиорен, – существует если не бессмертие, то нечто, подобное ему. Их жизнь достаточно длинна для того, чтобы они не так уж трепетно относились к продолжению жизни после смерти. Они обладают громадной массой тела и мало передвигаются, но могут телепатически подзывать к себе тех, кто служит им источником пропитания. Следовательно, никакой особой борьбы за жизнь на Гроалтере нет. Из-за своих колоссальных размеров гроалтеррийцы практически не подвержены физическим травмам. Им неведомы боль и болезни вплоть до глубокой старости. Тогда они призывают к себе Резчиков, и те продлевают им жизнь до того мгновения, которое Геллишомар именует «Побегом» или «Временем Исхода».

Поначалу я предположил, что речь идет о существах, стремящихся прожить как можно больше, невзирая на боль, которая с годами их мучает все сильнее и сильнее. Но такое поведение следует ожидать от существ ограниченных, самовлюбленных, каковыми Родители не являются. И мне пришло в голову следующее: вероятно, эти последние годы жизни, которые Малыши всеми силами стараются им продлить, нужны старикам Родителям для того, чтобы, располагая достаточным временем, подготовить свой разум и уйти в мир иной достойными того, чего они ждут от загробной жизни.

Для могучего разума и гигантского тела гроалтеррийцев, – сказал Лиорен, – вероятно, Рай – это такое место, такое состояние, где они смогли бы искать и в конце концов найти разгадку тайны творения. При этом больше всего на свете им по идее нужна была бы подвижность. А нужна она им для того, чтобы они могли вырваться из огромных органических тюрем – своих тел, удалиться от своей планеты, совершить Исход. Вероятно, они мечтают о долгих странствиях по бесконечной Вселенной, богатой знаниями, которых так жаждет их разум.

О'Мара снова поднял руку, однако на сей раз было очевидно: если он и прерывает Лиорена, то вежливо, а не раздраженно.

– Теория увлекательнейшая, Лиорен, – заметил Главный психолог, – и, на мой взгляд, весьма близка к истине. Вот только я по-прежнему не вижу, в чем же ваша проблема.

– Проблема, – объяснил Лиорен, – состоит в том, почему Родители отправили Геллишомара к нам, и в том, как впоследствии я вел себя по отношению к нему. Зачем это понадобилось Родителям? Для того чтобы мы полностью излечили Малыша-Резчика – именно так поступили бы любые заботливые родители. Или же Родителям кажется, что мы не сможем вылечить инфицированные раны Малыша и уж тем более не распознаем, что он умственно отсталый? Не надеются ли они на то, что в процессе лечения Геллишомар повидает таких существ, получит такие впечатления, которые ранее ему были неведомы, – пусть, дескать, его разум, неспособный к дальнейшему интеллектуальному и духовному развитию, порадуется, прежде чем уйдет в свой собственный Рай или Ад – тот Рай или Ад, который уготован немногим умственно дефективным гроалтеррийцам.

Геллишомар – телепатический глухонемой, – продолжал Лиорен, – так что Родители при всем желании не могли сказать ему, каковы их намерения, простили ли они его за совершенный им грех, не могли сказать, что сострадают ему, жалеют его и пытаются сделать все, что в их силах, ради того, чтобы он, умственный калека, получил впечатления, уникальные для живого гроалтеррийца. Но мне кажется, что пациент оказался умнее. Он строже следует законам религиозной самодисциплины, чем предполагали Родители.

Геллишомар пытается отказаться от преподнесенного Родителями подарка.

Когда Геллишомар поступил в госпиталь, – поспешно пояснил Лиорен, – он не оказывал никакого сопротивления и выполнял только несложные требования Селдаля и медсестер в процессе первичного обследования и лечения. Он не задавал никаких вопросов и не отвечал на вопросы о себе, и его глаза подолгу оставались закрытыми. Только тогда, когда я рассказал Геллишомару о себе и о том ужасном грехе, который совершил я, о том, что я все еще страдаю от чувства вины, он стал рассказывать о своей жизни. Но и тогда он просил меня хранить все в тайне. Он начинал нервничать, когда я пробовал знакомить его с разными видами, населяющими планеты Федерации. Но когда я предложил ему дополнить мои рассказы показом визуальных материалов, он очень разволновался и огорчился.

Я настаиваю, – проговорил Лиорен, но тут же осекся и поправил себя:

– Я хотел сказать: я предлагаю, чтобы контакты Геллишомара с представителями других видов были сведены к минимуму и чтобы он получал только данные, непосредственно касающиеся плана его лечения. Можно было бы отключить транслятор и накрывать чем-нибудь глаза Геллишомара, если с ним будут работать невиданные им ранее существа...

– Почему? – резко спросил О'Мара.

– Потому, что Геллишомар – грешник, – отвечал Лиорен, – и думает, что недостоин даже краешком глаза смотреть на Рай. Для чрезвычайно высокоразвитого ума, томящегося в массивном гроалтеррийском теле, Исход – переход к смерти из заключения, которому эти гиганты подвергнуты на своей планете, – и есть Рай. Главный Госпиталь Сектора и многообразие форм жизни, находящихся в его стенах, кажется Геллишомару частью загробного мира.

О'Мара оскалился.

– По-всякому обзывали это местечко, но вот Раем – впервые. Я понимаю, что у Геллишомара имеются трудности богословского толка, но все же никак не разберу, в чем ваша-то проблема? Что именно беспокоит вас?

– Неуверенность и страх, – прошептал Лиорен. – Я не знаю, чем руководствовались Родители, когда коснулись сознания капитана орбитального судна. Это касание могло бы значить многое для Федерации, однако, судя по всему, Родители отбросили религиозную сторону вопроса, раз сделали так, что Геллишомар попал сюда. Вероятно, религиозное учение взрослых гроалтеррийцев гораздо сложнее и терпимее той его формы, которая преподается Малышам. Либо... либо они просто не ведают, что творят. Может быть, как я уже говорил, они думали, что Геллишомар так и так умрет от нанесенных себе ран, и хотели, чтобы он хотя бы одним глазком взглянул на Рай – они хотели этого, потому что сами не знают, что ждет умственно отсталого Малыша в загробном мире, потому что они сострадательны по своей природе. А может быть, они все-таки ждут, что мы целиком и полностью излечим Геллишомара и вернем его на Гроалтер, где он займет подобающее ему место среди Родителей?

Но что произойдет в том случае, если мы излечим Геллишомара только от физических травм и дефектов?

Пугает меня именно ответ на этот вопрос, – заключил Лиорен. – Волнует именно эта проблема. Волнует и пугает настолько, что я боюсь решать ее без посторонней помощи.

– Пугает, вот как? – несколько рассеянно проговорил О'Мара – он явно сам уже подыскивал ответ.

– На многих планетах бывали случаи, – пояснил Лиорен, – когда в варварской среде вырастали пророки, учителя, пытавшиеся распространять учения, направленные на расшатывание прежних порядков. На Гроалтере отсутствует жестокость, и нет способа утихомирить религиозного еретика, глухого к увещеваниям взрослых. Умственный калека, Геллишомар, вероятно, настолько полон новыми знаниями, что для него невероятна сама мысль о добровольном изгнании, которого от него ожидают. Вместо этого он мог бы нагрузить незрелые умы юных гроалтеррийцев знаниями о том, что в Раю – множество громаднейших машин для странствий от звезды к звезде и прочих чудес техники. Он мог бы рассказать им о том, что Рай населен множеством недолговечных созданий, куда менее умных и, уж конечно, менее высокоморальных, чем гроалтеррийцы. В итоге, наслушавшись его россказней, Малыши могли бы попытаться применить имеющуюся в их распоряжении скудную технику и ресурсы планеты для того, чтобы построить такие машины, и тогда некоторым из них удалось бы совершить Исход задолго до взросления – они не пожелали бы ждать Рая до конца дней своих. А те Малыши, которые остались без этой радости, принялись бы вызывать брожения в умах себе подобных. Хуже того, они могли бы захватить учение Геллишомара с собой во взрослую жизнь, и тогда то зыбкое физическое и философское равновесие, которое тысячелетиями удерживало в стабильном состоянии и Гроалтер, и его цивилизацию, это равновесие бы рухнуло.

Я уже повинен в крахе кромзагарской цивилизации, – тоскливо завершил свой рассказ Лиорен, – и боюсь, что вот-вот навлеку еще большую катастрофу на голову самой высокоразвитой расы, какую только открывали со времени образования Федерации.

О'Мара сложил на столе руки и некоторое время молча созерцал их. Когда он заговорил, то сделал это, старательно подчеркивая каждое слово:

– У вас действительно проблема, Лиорен. Самым простым ответом был бы следующий: оставить все, как есть, дать Геллишомару умереть в госпитале – естественно, ради блага его же народа. Однако подобное решение нас ни в коем случае не устраивает. Оно лишено какой бы то ни было этики и было бы актом существ, мыслящих доисторическими категориями. Такое решение вызвало бы общее несогласие специалистов госпиталя, властей Федерации, руководства Корпуса Мониторов и гроалтеррийцев-Родителей. Поэтому мы должны сделать для пациента все, что в наших силах, в надежде на то, что, посылая его к нам, Родители все же ведали, что творили. Вы согласны? – Не дожидаясь ответа, Главный психолог продолжал:

– Ваше предложение насчет того, чтобы контакты с Геллишомаром продолжали осуществлять только вы, ценно. В процессе операции Геллишомар будет изолирован от каких-либо вербальных и визуальных контактов, а уж я-то точно с ним общаться не стану. По крайней мере – напрямую.

Вы провели успешную работу, – добавил О'Мара. – Но вам недостает моего профессионального опыта, или – как любит говорить Ча Трат – знания тайных заклинаний. Вы не всезнающи, Лиорен, хотя часто ведете себя так, будто знаете все на свете. Ну, например, существует множество хорошо апробированных методик налаживания общения и установления дружеских отношений с пациентом любого вида, который отказывается от этого общения по причинам эмоционального толка...

О'Мара не договорил. Не спуская глаз с Лиорена, он нажал клавишу настольного селектора.

– Брейтвейт, – распорядился он, – перенесите все встречи, назначенные на вечер, на завтрашнее утро. Будьте дипломатичны. В конце концов Эдальнет, Креск-Сар и Нестроммли – как-никак Старшие врачи. В ближайшие три часа меня как бы нет.

Ну а теперь, Лиорен, – вздохнул О'Мара, – вы будете слушать, а я – говорить...

Глава 24

– Работа по переоборудованию палаты и ее подготовка к операции будет завершена через час, – сообщил диагност Конвей так громко, что перекричал стук, лязг и грохот, царившие в палате. Работа действительно кипела вовсю: двигали массивное оборудование, производили последние проверки приборов. – Хирургическая бригада уже в сборе. Однако вы должны понимать, что нейрохирургическое вмешательство, производимое существу нового для медиков вида, а в особенности такому колоссу, как вы, непременно носит частично диагностический характер и сопряжено с высоким риском. По анатомическим и клиническим причинам сама масса вашего тела, а также то, что мы пребываем в неведении относительно ваших обменных процессов, заставляют нас только догадываться о том, какой объем обезболивающих средств нам следует ввести. Поэтому операцию придется проводить без наркоза.

Подобная процедура в корне противоречит обычной практике, – продолжал Конвей уже не так уверенно, – поэтому подготовлены мы не столько клинически, сколько психологически. Так что за все отвечаем мы с Главным психологом О'Марой.

Конвей бросил быстрый взгляд на большие отверстия, прорезанные в полу, стенах и потолке, осмотрел прочно установленные опоры для устройств лучевой иммобилизации пациента, и только после этого вновь обратился к Геллишомару:

– Вы не должны двигаться во время операции. Вы сами несколько раз заверили нас в том, что будете сохранять спокойствие. Однако при всем моем уважении к вам я все же должен напомнить, что такого безупречного поведения трудно ожидать от пациента, пребывающего в сознании, при том, что мы не знаем, каков будет болевой порог. Есть риск, что наши инструменты при соприкосновении с локомоторной нервной сетью вызовут у вас непроизвольные сокращения мускулатуры. Поэтому вашу полную неподвижность будут обеспечивать иммобилизаторы широкого спектра охвата – мы на всякий случай установили эти устройства, хотя, как вы нас уверяете, они не потребуются.

Геллишомар, выдержав небольшую паузу, ответил:

– Гроалтеррийские Резчики не практикуют хирургических вмешательств под наркозом.

Поэтому я со своей стороны не склонен рассматривать отсутствие обезболивания как какое-то отклонение от нормы, и меня не волнуют те неудобства, которые возникнут при образовании операционной раны. Кроме того, и Селдаль, и Лиорен, и вы сами неоднократно уверяли меня в том, что у большинства существ, которым вы делали операции на головном мозге, эти вмешательства могли протекать без обезболивания, так как сама мозговая ткань, защищенная толстым слоем костной ткани черепа, лишена болевых нервных окончаний.

– Это верно, – подтвердил Конвей. – Однако никогда прежде не приходилось оперировать гроалтеррийцев, поэтому я и говорю о закономерной неуверенности.

Другой и более важной причиной того, что мы будем оперировать вас без наркоза, – продолжил диагност прежде, чем Геллишомар успел сказать что-либо еще, – является то, что время от времени нам придется обращаться к вам, дабы вы сообщали нам о своих субъективных ощущениях в процессе операции. Высокая интенсивность излучения сканера, необходимая для того, чтобы проникнуть в содержимое черепной коробки и выдать краниограмму, сама по себе не опасна, но излучение почти наверняка окажет отрицательное воздействие на локальные нервные сплетения и вызовет...

– Все это мне уже объяснили, – резко прервал Конвея гроалтерриец и уточнил:

– Лиорен объяснил.

– А я вам это объясняю снова, – упрямо заявил Конвей, – потому что оперировать вас буду я, а я должен быть на сто процентов уверен в том, что пациент полностью осведомлен о любом возможном риске. Могу я считать, что вы осведомлены?

– Я осведомлен, – ответил Геллишомар.

– Очень хорошо, – кивнул Конвей. – Не хотите ли узнать что-нибудь еще об операции? А может быть, вы хотели бы что-нибудь сказать или сделать – все что угодно, вплоть до отказа от операции? Это по-прежнему возможно, и никто не перестанет вас из-за этого уважать. Честное слово, я бы на вашем месте счел такое решение очень даже разумным.

– У меня две просьбы, – немедленно отозвался Геллишомар. – В скором времени мне предстоит подвергнуться нейрохирургической операции. Такую операцию впервые будут делать представителю моего вида. Операция интересует меня и как Резчика, и как пациента. Мне бы хотелось, чтобы в ходе операции производился устный комментарий ваших действий и их обоснование. Также в ходе операции мне могут потребоваться переговоры с существом по имени Лиорен по другому каналу связи – личные, конфиденциальные переговоры. Если такие переговоры потребуются, больше никто не должен их слышать. Это моя вторая и самая важная просьба.

Диагност и психолог одновременно обернулись и посмотрели на Лиорена. Он уже предупредил их о том, что у Геллишомара может возникнуть подобная просьба и что ему ни в коем случае нельзя в ней отказывать.

Конвей решительно ответил:

– Я намерен переговариваться с коллегами в процессе операции и произвести аудио-и видеозапись от начала до конца. Не вижу причин, почему бы и вам не слушать. Можно установить и второй канал связи, но управлять устройством коммуникации самостоятельно вы не сумеете, так как для этого ваши конечности слишком велики. Я предлагаю Лиорену взять на себя оба канала связи. Все фразы, которые вы желаете обратить к Лиорену, начинайте с его имени, и тогда их не услышат все остальные. Вы удовлетворены?

Геллишомар молчал.

– Мы понимаем, что в такое время для вас будет крайне важна конфиденциальность, – вдруг заговорил О'Мара, глядя в один из громадных, закрытых глаз больного. – Как Главный психолог данного учреждения я располагаю здесь властью Родителя. Я даю вам слово, Геллишомар, что второй канал связи с вами будет на сто процентов конфиденциален.

Главному психологу было ужасно любопытно узнать, о чем говорили и будут говорить Геллишомар с Лиореном наедине. Интерес к их разговорам у него был и личный, и профессиональный. Но если в голосе О'Мары и прозвучал оттенок разочарования, транслятор это разочарование смазал.

– В таком случае мне бы хотелось, чтобы вы немедленно приступили к делу, – отозвался Геллишомар. – А не то я последую совету диагноста Конвея и передумаю.

– Доктор Приликла? – тихо окликнул эмпата Конвей.

– Эмоциональное излучение друга Геллишомара полностью соответствует его решению, – наконец вступил в беседу эмпат. – Я улавливаю также чувство нетерпения, характерное для подобных обстоятельств, и некоторые сомнения, которые указывают скорее на не выраженное словами удовольствие, чем на нерешительность. Пациент к операции готов.

Бурная волна облегчения – волна такой силы, что от нее задрожал сам Приликла, – захлестнула разум Лиорена. Однако если эмпат и дрожал, то его дрожь больше походила на размеренный танец и, следовательно, улавливаемое им излучение было не болезненным, а приятным.

О'Мара консультировал Лиорена непрестанно, но даже при этом на беседы с Геллишомаром ушло пять дней, прежде чем удалось уговорить его на операцию.

Порой Лиорен беседовал с гроалтеррийцем и по ночам, и разговоры эти бывали то вполне рациональны и спокойны, то полны эмоций. Только теперь Лиорен окончательно поверил, что они добились-таки успеха.

– Прекрасно, – спокойно проговорил Конвей. – Если бригада готова, мы немедленно приступаем. Доктор Селдаль, буду вам чрезвычайно признателен, если вы начнете.

Повсюду вокруг медиков были разложены инструменты, необходимые для операции: дрели, резаки и отсосы – настолько объемистые, что многими из них должны были управлять отдельные операторы. На взгляд Лиорена, обстановка скорее напоминала приготовления к началу глубинного бурения, нежели к операции. Однако слова диагноста стали примером – еще одним примером того, что Приликла назвал не выраженным словами удовольствием. Хирургическая бригада находилась в полной боевой готовности. Селдаль уже получил исчерпывающие инструкции относительно своей роли на каждом этапе вмешательства.

«Вежливость, – подумал Лиорен, – это, конечно, своего рода смазка. С ее помощью уменьшается трение, но тратится время».

Несмотря на то, что Лиорен много раз видел Геллишомара и понимал, что гроалтерриец – настоящий великан, размеры операционного поля произвели на тарланина шоковое впечатление. Площадь кожного мышечного лоскута, снятого с целью обнажения поверхности черепа, превышала площадь любого из декоративных ковров, украшающих комнату Лиорена.

– Доктор Селдаль контролирует подкожное кровотечение путем тампонады капилляров, подвергшихся надсечению, – начал свой комментарий Конвей. – Капилляры у данного пациента внешне скорее напоминают магистральные кровеносные сосуды. Я в это время осуществляю вертикальное сверление черепной кости до менингеальной оболочки головного мозга. Сверло оборудовано визуальным датчиком, подсоединенным к главному монитору, на экране которого мы увидим момент, когда сверло достигнет поверхности оболочки... Достигло.

Сверло удалено и заменено скоростной пилой идентичной длины, – спустя несколько минут продолжил комментарий диагност. – Пила используется для расширения просверленного отверстия латерально с тем, чтобы в черепной коробке образовалось круглое отверстие нужного диаметра. Размеры полученного отверстия позволят после удаления костной пробки проникнуть в раневое отверстие и производить дальнейшие действия. Есть. Пробка удалена и будет помещена в холодильное устройство вплоть до ее возвращения на место. Как себя чувствует пациент?

– Эмоциональное излучение друга Геллишомара, – быстро отозвался Приликла, – указывает на ощущение либо незначительного дискомфорта, либо дискомфорт более значителен, однако пациент сдерживается. Кроме того, наличествуют ощущения волнения и неуверенности, типичные для создавшихся обстоятельств.

– Ответ с моей стороны, – возвестил Геллишомар, открыв ближайший к видеоэкрану глаз, – представляется ненужным.

– Сейчас – да, – согласился Конвей. – Но впоследствии мне понадобится помощь, которую никто, кроме вас, не обеспечит. Постарайтесь не волноваться, Геллишомар. Вы держитесь молодцом. Селдаль, прошу вас на борт.

Лиорену вдруг захотелось найти какие-нибудь слова, способные приободрить Геллишомара. Да, он уговорил О'Мару и Конвея, уговорил в конце концов и самого Геллишомара и тем не менее за все, что сейчас происходит, считал ответственным себя. Но тарланин не мог взять и вмешаться в переговоры хирургической бригады и не имел права открывать второй канал связи до тех пор, пока Геллишомар не позовет его по имени. Лиорену оставалось только сидеть смирно и молчать.

Костную пробку, по виду напоминавшую ровно срезанный пень громадного дерева, оттащили к холодильнику. Селдаля, три когтистые лапки которого связали для того, чтобы свести к минимуму площадь отбрасываемой им тени, подняли и усадили в ранец на спине Конвея. Непокрытыми остались только шея, голова и клюв хирурга-налладжимца. Точно такой же ранец с инструментами и пневматическим оборудованием висел на груди Конвея. Ноги диагноста связаны не были, зато были обуты в мягкие надувные сапоги. Конвей был облачен в мягчайшую одежду типа мягкого скафандра. Открытыми оставались только его руки и голова, которую, правда, покрывал прозрачный гладкий шлем, довольно-таки объемистый – в целях обеспечения адекватной освещенности и размещения переговорного устройства. Селдаль, верхняя часть тела которого от природы была острой, крепко прижался головой и клювом к шлему Конвея. На налладжимце были только защитные очки. Краешком клюва он сжимал трубку устройства воздухоподачи.

– В области операционного поля достигнута нулевая гравитация, – сообщил Конвей. – Вы готовы, Селдаль? Сейчас мы войдем в раневое отверстие.

Поддерживающий луч схватил их невесомые тела в свои нематериальные объятия, поднял и опустил головами вниз в узкую скважину. За ними в скважину пополз, извиваясь, словно разноцветная змея, толстый кабель, внутри которого лежали шланги подачи воздуха, а также шланги, предназначенные для отсоса и экстракции тканей. Кроме того, кабель предусматривал и возможность аварийной эвакуации хирургов. Фонарь в шлеме Конвея освещал гладкие серые стены органического колодца. На внешнем мониторе появилось увеличенное изображение.

– Мы находимся вблизи дна входной скважины, – сообщил Конвей, – на уровне внутренней поверхности черепной кости. Перед нами, по всей вероятности, гроалтеррийский эквивалент мембраны, защищающей менингеальную оболочку мозга. Мембрана реагирует при надавливании на нее рукой. Она прогибается. Это позволяет предположить, что под ней располагается слой жидкости, сразу же за которым лежит внешняя поверхность мозга. Точно определить расстояние до поверхности мозга затруднительно, поскольку и мембрана, и лежащая под ней жидкость не совсем прозрачны. Производим небольшой надрез в мембране. Странно.

Мгновение спустя голос диагноста зазвучал снова:

– Надрез расширен и раскрыт, однако вытекания жидкости пока не отмечается. О, вот она какая...

В голосе Конвея стали слышны волнение и радость. Он объяснял, что, оказывается, в отличие ото всех видов, представителей которых ему доводилось оперировать, спинномозговая жидкость, защищающая мозг от сотрясений и служащая смазкой между поверхностями черепа и мозга, у гроалтеррийцев в строгом смысле слова жидкостью не являлась. Она представляла собой прозрачное полужидкое желе. Когда же в целях более тщательного изучения небольшой кусочек этого желе был вынут, а затем помещен на место, он тут же слился с основной массой, и от надреза не осталось и следа. Конвей счел это обстоятельство большой удачей – ведь теперь они могли передвигаться по менингеальной оболочке, не рискуя столкнуться с потерей жидкости, и произвести подход к первой намеченной цели – глубокой складке между двумя извилинами, к той области, где, согласно предположениям, располагался гроалтеррийский телепатический орган.

– Прежде чем мы продолжим углубление, – сказал Конвей, – мне бы хотелось узнать, испытывает ли больной какие-либо неприятные ощущения или психологический дискомфорт.

– Нет, – коротко отозвался Геллишомар.

Некоторое время на экране главного монитора были отчетливо видны руки Конвея и клюв Селдаля, ярко освещенные фонарем. Хирурги осторожно продвигались по желеобразному веществу между гладкой внутренней поверхностью менингеальной оболочки и морщинистой поверхностью коры. Вот они уже опускаются в узкое ущелье.

– Насколько мы можем судить, – зазвучал голос Конвея, – эта складка тянется примерно на двадцать ярдов в обе стороны от того места, где мы сейчас находимся, и имеет среднюю глубину примерно три ярда. Сверху места ответвления извилин прослеживаются четко, но с нарастанием глубины их стенки сжимаются. Давление стенок не представляет угрозы для жизни хирургов. Усилия, которые потребуются для их расширения, минимальны и никак не скажутся на нашей мобильности. Однако условия произведения хирургического вмешательства могут значительно осложниться. Вскоре нам придется наложить кольца-расширители.

Пока Геллишомар прямо к Лиорену не обращался, поэтому тот не знал, что творится в разуме пациента. Но крылышки Приликлы бились ровно и спокойно – значит, в непосредственной близости от эмпата никакого тревожного излучения не было.

– Успокойся, друг Лиорен, – сдержанно проговорил эмпат. – Ты сейчас волнуешься сильнее друга Геллишомара.

Ужасно обрадовавшись, Лиорен снова стал смотреть на главный экран.

– В этой доле, – говорил Конвей, – наблюдается самая высокая концентрация металлических микроэлементов. Для внедрения была избрана именно эта доля, так как подобное наличие рассеянных металлов наблюдается у некоторых других видов, обладающих телепатией. Хотя механизм действия телепатии остается не до конца ясным, высокая концентрация металлов указывает на наличие органического приемно-передающего устройства. Мы пытаемся установить, имеется ли у пациента нарушение высшей мозговой деятельности, включая телепатическую функцию, и если имеется, то мы намерены осуществить хирургическую коррекцию этой функции.

К сожалению, мы лишены четкой картины этой области коры головного мозга, – продолжал свой комментарий Конвей. – Для того чтобы такую картину получить, нам пришлось бы прибегнуть к использованию глубинных сканеров с высоким уровнем излучения, и тогда мы рисковали бы нарушить нейральную активность.

Поэтому мы воспользуемся только портативным маломощным сканером – и то только в случае острой необходимости.

Ранее, в процессе собеседования с пациентом, который по нашим указаниям выполнял произвольные движения и реагировал на прикосновения, давление и температурную стимуляцию, мы локализовали участки местного усиления нейральной активности и заранее исключили их из будущей зоны исследования. Эти данные были получены исключительно с помощью датчиков – то есть без привлечения радиации. Однако известно, что исследованию с помощью датчиков недостает точности, которую способен обеспечить только сканер.

Лиорен не мог поверить, что в госпитале найдется хоть один сотрудник и даже практикант, не знающий разницы между сканером и датчиком. Он решил, что последние объяснения Конвея адресованы пациенту.

– Мы ожидали, – тем временем продолжал Конвей, – что головной мозг такого крупного существа будет более обширным и более грубым по структуре по сравнению с существами более скромных размеров. Теперь мы видим – сеть кровеносных сосудов, снабжающих мозг, действительно огромна, однако нейральное строение мозга имеет столь же плотную и столь же тонкую структуру, как и у менее крупных существ. Я не могу... я не компетентен судить о том, какой уровень мыслительных способностей соответствует мозгу таких размеров и такой сложности.

Лиорен смотрел на увеличенное изображение рук Конвея, вытянутых вперед. Конвей раздвинул руки, снова сдвинул – казалось, он плывет по бесконечному океану плоти. На миг Лиорен попробовал поставить себя на место Геллишомара, но мысль о том, что по его мозгу бродит странное, белое, скользкое двухголовое насекомое, показалась Лиорену настолько отвратительной, что его чуть не вытошнило.

Когда Конвей заговорил снова, голос его звучал не так ровно и уверенно, как прежде. Слышался призвук дыхания.

– Хотя в данной ситуации мы не можем сказать наверняка, что есть норма, а что – патология, пока исследование не позволяет судить о наличии каких либо структурных изменений или дисфункции. Наше передвижение постепенно усложняется из-за возрастающего давления стенок складки. Поначалу это было приписано тому, что у меня просто устали мышцы рук, но и Селдаль, у которого рук нет вовсе, отмечает рост давления на ранец, в котором находится. Вряд ли это психосоматическое ощущение на почве клаустрофобии.

Мобильность и поле зрения значительно снизились, – добавил Конвей. – Приступаем к установке расширителей.

Затаив дыхание, Лиорен следил за тем, как Конвей поднял над головой первое кольцо. Затем Селдаль, орудуя длиной шеей и ловким клювом, помог ему установить кольцо на уровне пояса диагноста, после чего кольцо как бы само по себе надулось. Затем было установлено и надуто еще два кольца – на уровне коленей и плеч Конвея, после чего все три были собраны в пустотелый жесткий цилиндр по горизонтали. Как только сборка первых трех колец завершилась, Селдаль и Конвей добавили еще одно, четвертое кольцо и тем самым удлинили все сооружение. Затем заднее кольцо постоянно сдувалось и перемещалось вперед. Теперь вся конструкция двигалась вперед, а Селдаль с Конвеем двигались внутри ее в любом направлении, не испытывая при этом ни малейших затруднений. То, что оба конца цилиндра оставались открытыми, позволяло хирургам отлично видеть все вокруг и обеспечивало хирургический доступ к близлежащим тканям.

«Теперь, – подумал Лиорен, – они уже не похожи на пловцов в безбрежном океане, а скорее напоминают шахтеров, крадущихся по туннелю, который принесли с собой».

– Мы наблюдаем увеличение давления и сопротивления со стороны стенки складки, – констатировал Конвей. – Ткани с этой стороны выглядят и сжатыми, и растянутыми одновременно. Вот видите – тут... и тут... отмечается нарушение кровоснабжения. Некоторые сосуды растянуты в тех местах, где имело место разлитие крови, а другие набухли, но при этом пусты. Такое состояние сосудов представляется мне далеким от нормы. Правда, отсутствие некроза на данном участке ткани позволяет предположить, что хотя кровоснабжение и сильно нарушено, но не прекращено полностью. Структурная адаптация, имеющая место в данном случае, скорее всего указывает на то, что явление имеет давний анамнез.

Для того чтобы обнаружить причину и источник наблюдаемой патологии, – продолжал Конвей, – мне придется прибегнуть к помощи сканера. Сейчас я включу сканер на короткое время и с минимальной мощностью. Как себя чувствует пациент?

– Любознательно, – отозвался Геллишомар.

Землянин негромко залаял.

– Итак, пациент не сообщает о каких-либо эмоциональных или церебральных ощущениях. Сейчас я немного увеличу мощность.

На несколько секунд на экране появилось изображение, полученное визором сканера, и тут же исчезло. Кадр перевели на добавочный экран, где он и застыл.

– Сканер показывает наличие новой мембраны на глубине приблизительно в семь дюймов, – сообщил Конвей. – Собственная толщина мембраны не более полудюйма. Она имеет плотную, фиброзную структуру и по форме выпукла. Если мысленно продолжить линию выпуклости, можно предположить наличие сферического тела диаметром приблизительно в десять футов. Ткань, из которой сложена мембрана, четко не видна, однако по структуре она не похожа на все ткани, которые мы наблюдали ранее. Очень может быть, что именно здесь располагается телепатический орган. Однако существуют и другие вероятности, исключить которые можно только посредством диагностической хирургии и последующего анализа тканей. Доктор Селдаль произведет надрез и возьмет ткань на биопсию. Я тем временем буду останавливать кровотечение.

Главный экран целиком заняло изображение рук Конвея – громадных, искаженных увеличением. Руки поднесли скальпель к клюву Селдаля. Затем палец Конвея указал налладжимцу то место, где тот должен был произвести надрез, и очертил размеры этого надреза.

Вдруг изображение затуманилось – операционное поле заслонил затылок Селдаля.

– Вы видите, что первичный надрез не вскрыл мембрану, – сказал Конвей, – однако под давлением скальпеля возросло внутреннее давление снизу, так что если мы немедленно не расширим надрез, есть риск разрыва... Селдаль, будьте так добры, возьмите глубже и расширьте... О, проклятие!

Все произошло именно так, как предсказывал Конвей. Надрез треснул, из него посыпались невесомые шары крови и напрочь загородили операционное поле. Селдаль убрал скальпель – его клюв уже сжимал шланг отсоса. Он ловко и быстро ввел шланг в раневое отверстие, помогая тем самым Конвею найти и тампонизировать кровоточащие сосуды. Через несколько минут на экране показался надрез. Края его были рваными, неровными, длина втрое превышала инцизию, первоначально произведенную Селдалем. А под надрезом четко виднелся длинный, узкий эллипс – совершенно черный.

– Мы обнаружили крепкую, гибкую светопоглощающую мембрану, – опять послышался голос диагноста. – Взяты два образца ткани для биопсии. Один из них послан вам через шланг отсоса для более тщательного изучения, но мой анализатор уже показывает, что перед нами – органический материал, совершенно чужеродный по отношению к близлежащим тканям. Его клеточная структура характерна более для растительной, чем для... Что там у вас, черт подери, происходит. Мы чувствуем, что пациент двигается. Он должен сохранять полную неподвижность! Мы находимся не в той области мозга, от которой зависят непроизвольные сокращения мышц. Геллишомар, что случилось?

Голос диагноста потонул в шуме, воцарившемся в палате. Все иммобилизационные устройства начали издавать визуальные и звуковые сигналы, свидетельствующие о перегрузках. Их операторы изо всех сил пытались обездвижить Геллишомара. Громадная голова гроалтеррийца болталась из стороны в сторону, борясь с невидимым сопротивлением. Края надреза расходились все сильнее и сильнее и снова закровоточили. Приликла забился, как в ознобе. Все разом заголосили, принялись выкрикивать советы и предупреждения.

Но перекричать этот чудовищный гам удалось только Гелишомару. Он выкрикнул одноединственное слово:

– Лиорен!!!

Глава 25

– Слушаю, – немедленно откликнулся Лиорен, переключившись на второй канал. Но пациент производил только непереводимые звуки.

– Геллишомар, пожалуйста, перестань двигаться, – торопливо проговорил Лиорен. – Ты можешь сильно пораниться, даже убить себя. И других. Что тебя беспокоит? Пожалуйста, скажи мне. Тебе больно?

– Нет, – ответил Геллишомар.

«Убеждать больного в том, что он может себя убить, – пустая трата времени, – подумал Лиорен, – ведь присутствие Геллишомара в госпитале объяснялось его попыткой сделать именно это». А вот упоминание о том, что он может подвергать опасности других, должно было проникнуть в дебри разума гроалтеррийца – он если и продолжал вырываться, то уже не так яростно.

– Пожалуйста, – снова обратился к нему Лиорен. – Что тебя беспокоит?

Геллишомар заговорил медленно, старательно выговаривая каждое слово. Казалось, слова прорываются сквозь толстую стену страха, стыда и самобичевания. Но потом слова полились неудержимым потоком, который снес все преграды на своем пути. Лиорен слушал исповедь Геллишомара, и его замешательство сменилось сначала гневом, а потом – печалью. «Это же ужасно смешно», – думал Лиорен. Будь он землянином, он бы сейчас лаял – то есть смеялся, слушая то, как представитель самой древней и самой высокоразвитой цивилизации во всей изведанной Галактике выказывает свое полнейшее невежество. Но если Лиорен и успел хоть что-то почерпнуть из области психологической науки за время практики у О'Мары, так это то, что хуже всего поддаются снятию эмоциональные стрессы – самые субъективные изо всех психологических явлений.

Однако перед ним было существо, имевшее опыт гроалтеррийского целительства, – юный и, вероятно, умственно отсталый Резчик. Опыт его ограничивался произведением хирургических вмешательств престарелым особям своего народа. Геллишомар впервые присутствовал при нейрохирургической операции, и эту операцию делали ему. В таких обстоятельствах глупость была простительна. «Если, конечно, состояние, в котором сейчас пребывает Геллишомар, носит преходящий характер», – уточнил для себя тарланин.

– Послушай, – поспешно проговорил Лиорен, воспользовавшись краткой паузой в излияниях Геллишомара. – Пожалуйста, выслушай меня, перестань волноваться, а главное – прекрати дергаться. Чернота у тебя в голове – не материализация твоего греха, и выросла она там не из-за того, что ты повинен в дурных мыслях или поступках. Да, очень может быть, что это гадкая, опасная вещь, но это не твой дух, не твоя душа и не часть...

– Нет, это все то самое, – прервал его Геллишомар. – Это – то место, где я нахожусь. Это мысли, чувства мои. Это я, думающий, чувствующий и тяжко согрешивший. В этом месте я пытался лишить себя жизни, а там чернота и безнадежность.

– Нет, – пылко возразил Лиорен, – Каждое, известное мне думающее существо знает или верит, что его личность, его душа обитает в мозге, как правило, неподалеку от зрительных центров. Существа, верящие в это, основывают свои убеждения на том, что эта область остается интактной даже при самых тяжелых черепно-мозговых травмах. Порой из-за травм или болезни происходят изменения личности. Но это происходит не как волевой акт, поэтому пострадавшее существо нельзя винить – оно не отвечает за свои поступки.

Геллишомар молчал. Его движения затихли настолько, что на пультах управления иммобилизационными лучами погасли тревожные огни – сигналы перегрузки.

Лиорен поспешил продолжить:

– Вероятно, неспособность твоего мозга созреть до той стадии, когда становится возможным контакт разумов с Родителями, вызвана врожденным дефектом. Кроме того, вероятно, что те грехи, в которых ты себя обвиняешь, стали результатом болезни или повреждения головного мозга, и теперь найдена причина твоих ошибочных помыслов и действий. Ты должен понять, что черная масса, обнаруженная Конвеем и Селдалем, – это не твоя личность, ты говорил мне, что душа нематериальна, что когда Родители умирают и их тела распадаются и возвращаются к земле, то их души покидают Гроалтер и начинают свои бесконечные странствия по Вселенной...

– А моя душа, – вмешался Геллишомар, снова принявшись вырываться из невидимых оков, – тонет, словно камень в океаническом иле, и навеки погибнет во мраке.

Лиорен понимал: если он немедленно не найдет нужных слов, все его старания насмарку. Нужно было увести спор из области метафизики в область медицины. Устремив взгляд одного из своих глаз на боковой экран, где уже высветились результаты проведенного Конвеем анализа, он снова взялся за дело.

– Очень может быть, она навеки и погибнет в том самом океане, где ты отвел ей место, но скорее всего ей суждено погибнуть в печи, где сжигаются отходы. Точно я не знаю, что это такое, но это не только не твоя душа, это даже и не часть тебя. Это абсолютно инородная масса, какая-то растительная форма жизни, что-то совершенно другое, внедрившееся в ткань твоего мозга. Я прошу тебя успокоиться и задуматься – задуматься так, как задумался бы гроалтеррийский Резчик и целитель. Вспомни, не сталкивался ли ты в прошлом с чем-либо, внешне напоминающим эту черную массу. Прошу тебя, подумай хорошенько.

Некоторое время Геллишомар хранил молчание и почти полную неподвижность. В палате воцарилась тишина. Лиорен услышал голос Конвея, сообщавшего, что он готов приступить к операции.

– Пожалуйста, подождите, – проговорил Лиорен по устройству связи открытого канала. – Вероятно, скоро я сумею сообщить вам важные клинические данные.

На главном экране одна из рук диагноста сделала жест, означающий понимание и готовность ждать. Лиорен вернулся на конфиденциальный канал.

– Геллишомар, – вновь обратился тарланин к пациенту, – пожалуйста, вспомни о чем-нибудь похожем на эту черную массу – может быть, что-либо подобное ты видел сравнительно недавно или в детстве, а может быть, о чем-то таком слышал от старших Малышей? Может быть, тот, кто рассказывал тебе об этом, посчитал тогда это не таким уж важным или сказал тебе об этом, когда ты подрос, а ты...

– Нет, Лиорен, – прервал тарланина Геллишомар. – Ты пытаешься заставить меня поверить в то, что эта гадкая вещь у меня в мозге – не результат моих ошибок, ты очень добр ко мне. Я ведь уже говорил тебе: у нас болеют только старые-престарые Родители, а Малыши – никогда. Мы сильны, здоровы, у нас хороший иммунитет. О тех невидимых существах, про которых ты мне рассказывал, мы не ведаем, а о мелких, но видимых, знаем, и если видим их, то относимся к ним как к сущей ерунде и просто отгоняем их.

А Лиорен так надеялся, что сумеет выудить у Геллишомара что-нибудь полезное для Конвея и Селдаля. Он не добился ровным счетом ничего. Он уже собирался было сказать им, что они могут приступить к операции, как вдруг к нему пришла в голову новая мысль.

– Геллишомар, ты упомянул о каких-то мелких паразитах, которых вы имеете обыкновение отгонять. Расскажи мне все, что помнишь о них.

Ответ Геллишомара звучал вежливо, но очень нетерпеливо – казалось, он думает, что Лиорен просто хочет отвлечь его. Но довольно скоро посыпались именно те ответы, которых ждал Лиорен, и он принялся задавать Геллишомару более четкие вопросы. Постепенно ощущение безнадежности покинуло Лиорена. Он разволновался не на шутку.

– Судя по тому, что ты мне рассказывал, – затараторил Лиорен, – я могу сделать вывод, что причиной твоей беды является один из описанных тобой паразитов, которого ты называешь липучкой. Не хочу терять время на объяснение, почему я сделал такой вывод, а потом еще пересказывать мои соображения хирургической бригаде. Даешь ли ты мне разрешение на то, чтобы я поделился своими мыслями с другими? Я не имею в виду пересказ всей нашей беседы, а только то, что касается описания паразитов и их поведения.

Лиорену показалось, что он ждал ответа Геллишомара целую вечность. Он слышал, как переговариваются между собой Конвей, Селдаль и группа обеспечения. Правда, их голоса немного приглушались наушниками, но нетерпение не оставляло сомнений.

– Геллишомар, – торопливо проговорил Лиорен, – если мои предположения верны, твоей жизни грозит опасность. Поражение мозга может лишить тебя в будущем способности ясно мыслить. Пожалуйста! Нам нужен твой ответ. Срочно!

– Опасность грозит и Резчикам, находящимся у меня в мозге, – сказал Геллишомар. – Предупреди их.

Не тратя времени на ответ, Лиорен переключился на открытый канал и затараторил как трещотка.

Лиорен сказал, что точно не уверен, так как больной просветил его не слишком хорошо, но, по его мнению, черная масса в мозге Геллишомара представляла собой внедрившееся семя растения-паразита, называемого гроалтеррийцами липучкой. Сами гроалтеррийцы липучку считали надоедливым, но не опасным для жизни растением. Они ничего не знали о жизненном цикле липучки, так как ее семена было очень легко удалить – сбросить щупальцами или потереться обо что-то жесткое тем участком кожи, к которому липучки присосались. Гигантам-гроалтеррийцам и в голову не приходило изучать поведение этих, по их понятиям, микроскопических паразитов, да и пришло бы – они не смогли бы этого сделать.

Семена липучек представляли собой черные шарики и были покрыты растительным клеем, позволявшим прикрепляться к коже хозяина и пускать туда один-единственный корешок, причем приклеивались они, будучи еще слишком малы для того, чтобы гроалтерриец мог их разглядеть. Они нуждались в органическом источнике питания, и для того, чтобы расти, им нужны были свет и воздух. Когда они дорастали до таких размеров, что начинали раздражать хозяина, их просто удаляли. Уничтожить семена можно было трением кожи о твердую поверхность или посредством выжигания. После выдергивания корня, содержавшего большое количество жидкости, семена быстро высыхали и выпадали из проделанной ими ранки. Лиорен продолжал:

– В данном случае, по моим предположениям, могло произойти следующее: одиночное семя липучки проникло под кожу пациента через какую-нибудь трещинку или отверстие, оставленное корнем другого семени, и путешествовало по кровотоку до тех пор, пока не достигло мозга. Там оно получило доступ к поистине неисчерпаемому источнику питания, но практически было лишено света и воздуха, за исключением крошечного количества кислорода, поступавшего к нему из близлежащих кровеносных сосудов. Рост семени значительно замедлился, однако оно все же доросло до своих нынешних размеров, так как продолжительность жизни юного гроалтеррийца поистине огромна.

Когда Лиорен закончил свое объяснение, ответом ему была мертвая тишина, нарушаемая только равномерным шелестом крыльев Приликлы. Первым пришел в себя Конвей.

– Гениальная теория, Лиорен, – сказал диагност. – И что очень важно, за время получения сведений у пациента вы ухитрились его успокоить. Вы молодчага. Но верна ваша теория или нет, а у меня такое подозрение, что верна, мы должны продолжить операцию так, как запланировали. – Секунду помолчав, Конвей продолжил тоном лектора, читающего лекцию студентам:

– Это инородное тело, приблизительно определенное, как доросшее до гигантских размеров семя гроалтеррийской липучки, будет рассечено на мелкие куски, размер которых будет продиктован диаметром шланга отсоса. Для того чтобы осуществить это, потребуется многочасовая кропотливая работа – в особенности кропотливой она должна стать на завершающей стадии операции из-за возможности поражения близлежащей мозговой ткани. Не исключено, что хирургам будут нужны перерывы для отдыха. Однако, учитывая тот факт, что у пациента со времени его помещения в госпиталь не наблюдались какие-либо выраженные нарушения мыслительной функции, а также учитывая то, что семя, по всей вероятности, находится в его мозге уже очень продолжительное время, удаление семени можно рассматривать как необходимую, но не слишком срочную процедуру. Мы располагаем достаточным временем для того, чтобы...

– Нет! – хрипло воскликнул Лиорен.

– Нет?! – Конвей настолько изумился, что даже не разозлился. Но Лиорен понимал, что ждать гнева диагноста долго не придется. – Почему нет, черт подери?

– Со всем моим уважением, – отвечал Лиорен, – судя по изображению на экране, ваш первичный надрез расширяется и удлиняется. Позвольте напомнить вам, что семя липучки быстро растет в присутствии света и воздуха, теперь же оно получило и то, и другое.

В последовавшие за этим несколько секунд Конвей произнес ряд оскорбительных выражений в свой адрес, а потом главный экран резко потемнел – Конвей отключил фонарь и сказал:

– Так мы немного снизим скорость его роста. Мне нужно время поразмыслить...

– Вам нужна помощь еще одного хирурга, – вмешался Торннастор. – Я готов...

– Нет! – воскликнул Селдаль. – Не хватало нам еще тут нового набора тяжеленных неуклюжих ножищ! Тут и так тесно, а еще вы...

– Не такие уж у меня и ножищи... – возмутился Конвей.

– Я не про ваши говорю, – возразил Селдаль. – О, простите, я и не подумал, что вы это примете на свой...

– Доктора! – отчеканил Торннастор. – Сейчас не время спорить о размерах ваших нижних конечностей. Прошу вас, успокойтесь. Я хотел сказать: я готов выслать к вам Старшего врача, нидианина Леск-Мурога. Он рвется вам на помощь. Хирургического опыта у него достаточно, а ноги маленькие. Конвей, что скажете?

Главный экран снова загорелся – Конвей зажег фонарь.

– Нам понадобится шланг для отсоса большего диаметра, гибкая трубка диаметром в шесть дюймов... ну, или максимально такого, с какой только сможет справиться Леск-Мурог. Эта трубка должна быть подсоединена к одному из воздушных насосов с тем, чтобы можно было отрезать большие куски семени и быстро отсасывать их. Без света мы работать не сможем, но, вероятно, нам удастся понизить утечку воздуха из-под наших дыхательных масок за счет замены воздуха инертным газом, который будет подаваться по уже имеющемуся в нашем распоряжении шлангу отсоса. Наличие инертного газа скажется на росте семени примерно так же, как отсутствие воздуха, однако это не уверенность, а всего лишь надежда.

– Понял вас, доктор, – откликнулся Торннастор. – Бригада обеспечения, надеюсь, вы тоже поняли, что от вас требуется. Леск-Мурог, готовьтесь. Всех прошу действовать как можно быстрее.

Казалось, минула вечность, пока необходимое оборудование установили, и крошечный Леск-Мурог, похожий на маленького грызуна в пластиковой упаковке, к которой, как хвост, был подсоединен конец отсасывающего шланга, нырнул головой вниз в операционное отверстие. Конвей и Селдаль уже надрезали наружную оболочку семени липучки и, отсекая маленькие кусочки, отправляли их наверх по старому шлангу отсоса. Между тем черная масса быстро увеличивалась в размерах, невзирая на все старания хирургов: первичный надрез увеличивался и рвался вверх во всех направлениях. Но как только на место событий прибыл нидианин, положение сразу изменилось.

– Вот так гораздо лучше, – раздался довольный голос Конвея. – Теперь все пошло намного продуктивнее. Мы производим более глубокие надрезы на семени. Как только мы внедримся в его ткань, Селдаль и Леск-Мурог спустятся вниз и будут передавать мне удаленный материал. Доктора, прошу вас, не отрезайте таких крупных кусков. Если система отсоса засорится, нам несдобровать. И прошу вас, поосторожнее размахивайте резаком, Леск-Мурог. Я в ампутации пока не нуждаюсь. Как себя чувствует наш пациент?

– Он излучает волнение, друг Конвей, – ответствовал Приликла. – А кроме того, тревогу, уступающую волнению по интенсивности, но все же достаточно сильную. Но ни то ни другое не достигло такого уровня, чтобы стоило беспокоиться за состояние пациента.

Поскольку добавить к этому было положительно нечего, Геллишомар и Лиорен промолчали.

На большом экране туда-сюда сновали увеличенные руки землянина и клюв налладжимца.

Они яростно орудовали инструментами, ослепительно сверкавшими на фоне черноты зловредного семени. Конвей прервал комментарий и отметил, что сами себе они сейчас напоминают скорее шахтеров, ведущих спешную добычу твердого топлива, нежели нейрохирургов. Несмотря на жалобы диагноста, всем было ясно, что Конвей доволен. Среда, созданная инертным газом, действительно сильно замедлила рост семени. Работа шла успешно.

– Полость в семени расширена достаточно для того, чтобы теперь мы втроем могли работать непосредственно внутри семени, – через некоторое время сообщил Конвей. – Доктора Селдаль и Леск-Мурог могут работать стоя, а мне придется опуститься на колени. Тут становится жарковато. Мы были бы вам крайне признательны, если бы вы немного понизили температуру подаваемого к операционному полю инертного газа – так мы избежим теплового удара. В нескольких местах уже показалась противоположная поверхность семени. Она начинает прогибаться под нашим весом. Будьте добры, увеличьте давление подаваемого инертного газа как можно скорее, а не то стенки семени сомкнутся и сожмут нас. Как там больной?

– Никаких изменений, друг Конвей, – отвечал Приликла.

Некоторое время операция продолжалась в тишине. Чем занимались хирурги, было ясно, и комментировать Конвею особо было нечего. Затем он неожиданно проговорил:

– Мы обнаружили локализацию питающего корня и приступили к эвакуации его жидкого содержимого. Корень сжался вполовину по сравнению с первоначальным диаметром и удаляется с минимальным сопротивлением. Он имеет очень большую длину, но, похоже, мы с ним покончили. В настоящее время Селдаль производит глубокое зондирование с тем, чтобы убедиться, что в мозговой ткани не осталось ни кусочка корня. Не обнаружено ни других ответвлений корня, ни каких-либо свидетельств вторичного роста.

Теперь обнажилась внутренняя поверхность оболочки семени, – продолжал диагност. – Мы отрезаем ее узкими полосками, чтобы их можно было поместить в отверстие шланга отсоса. На данной стадии работа специально замедлена и осуществляется очень осторожно, так как мы отсоединяем оболочку от примыкающих мозговых тканей и должны избежать их повреждения. Сейчас крайне важно, чтобы пациент продолжал сохранять неподвижность.

Впервые за три часа Геллишомар подал голос.

– Я не буду двигаться, – пообещал он.

– Благодарю вас, – откликнулся Конвей.

Потянулось время. Оно шло медленно для самих хирургов, а для тех, кто находился снаружи, – бесконечно долго. Наконец всякая активность на главном экране прекратилась, и снова зазвучал голос диагноста.

– Удалены последние остатки оболочки семени, – сообщил Конвей. – Вы видите, что близлежащие ткани подверглись значительной компрессии, однако признаков некроза мы не обнаружили. Местное кровообращение пострадало незначительно. На самом деле оно уже сейчас постепенно восстанавливается. Вряд ли справедливо делать категоричные выводы относительно клинического состояния формы жизни, которую мы впервые подвергаем нейрохирургическому вмешательству, а также излагать какие-либо соображения насчет прогноза, но, на мой взгляд, мозг пострадал минимально. Поскольку патология не носила врожденного характера, мне представляется возможным, что при снижении до нуля наличествующего пока в полости искусственного давления полость закроется сама собой. А нам тут больше делать нечего.

Первым выходить вам, Леск-Мурог, – быстро распорядился Конвей. – Селдаль, забирайтесь в ранец. Уходим.

Лиорен смотрел на главный экран. Хирурги медленно возвращались по проторенному в недрах черепа Геллишомара пути. Тарланин волновался. Операция успешно завершилась. Огромное инородное тело из мозга гроалтеррийца удалено. Но только ли оно было причиной несчастий Геллишомара? Гроалтерриец таскал эту дрянь у себя в голове столько лет, и ему ни за что бы не стать уважаемым Резчиком, если бы что-то было не так с его координацией движений. А вдруг был прав О'Мара, предполагавший, что нарушение телепатической функции у Геллишомара и сопутствующая умственная отсталость были вызваны неизлеченным и неизлечимым врожденным дефектом? Лиорен поискал взглядом Приликлу – он хотел спросить у эмпата, как себя чувствует больной, но, не найдя его, понял, что цинрусскиец, наверное, улетел. Эмпат нуждался в отдыхе.

Можно было бы спросить о самочувствии Геллишомара у него самого и не ждать, пока больной позовет его по имени. Но Лиорена вдруг страшно напугала мысль о том, какой он может получить ответ. Конвей и Селдаль установили на место гигантскую костную пробку, наложили накожные швы и теперь разоблачались – снимали с себя хирургические костюмы. А Лиорен все страшился задать вопрос.

– Всем спасибо, – провозгласил Конвей, оглядевшись по сторонам. – Спасибо вам, Селдаль, и вам, Леск-Мурог. Все работали превосходно. Особое спасибо вам, Лиорен. Вы обеспечили неподвижность пациента в тот момент, когда это было необходимо. Вы разгадали природу инородного тела и вовремя предупредили нас о роли воздуха и света в росте семени липучки. Вы просто молодчина. Честно говоря, мне кажется, что ваши таланты пропадают зря на ниве психологии.

– А мне так не кажется, – заявил О'Мара, но тут же спохватился, поняв, что его слова могут быть восприняты как комплимент. – Практикант упрям, непослушен, обожает скрытничать и выказывает оскорбительную склонность к...

– Лиорен!

Все слушали О'Мару. Никто, похоже, не расслышал крика Геллишомара. Рука Лиорена машинально потянулась к пульту переговорного устройства. Он был уже готов нажать кнопку переключения на конфиденциальный канал связи и гадал, какие слова утешения найти для гигантского ребенка, который, кажется, вновь лишился надежд на лучшее будущее. Палец его уже коснулся кнопки, и тут его озарило. Геллишомар не произнес его имени вслух!

Глава 26

И вновь потекла беседа, но на этот раз Лиорен не ощущал того неприятного покалывания, которое почувствовал, когда с ним пытался войти в контакт Защитник Нерожденных. Ответы поступали еще до того, как задавались вопросы. Стоило ему ощутить тревогу, как собеседник тут же развеивал ее. Нервные и мышечные связи между речевым центром мозга Лиорена и его органами речи стали ненужными. Казалось, будто бы система обмена мыслями, прежде напоминавшая трудоемкое высекание знаков на камнях, сменилась внятной речью, вот только все получилось гораздо быстрее, чем в процессе эволюции.

Геллишомар-Резчик, в прошлом страдающий, умственно отсталый, телепатически глухонемой, был излечен.

Благодарность охватывала гроалтеррийца яркой, теплой волной. И волну эту ощущал только Лиорен. Тарланин с благодарностью воспринимал и знания – неполные, упрощенные до того, чтобы не перегрузить его неполноценное – по сравнению с гроалтеррийским – сознание. Эти знания Геллишомар передавал только ему, Лиорену. Гроалтерриец не мог отплатить этими знаниями тем существам, которые участвовали в его уникальном и чудесном излечении, – знания повредили бы их юным, по гроалтеррийским меркам, разумам. Прежде Геллишомар уже касался сознания всех разумных существ в госпитале, а также сознания всех сотрудников, находившихся за пределами госпиталя на борту космических судов, и знал, что все обстоит именно так.

Он обещал поблагодарить тех, кто участвовал в операции, словесно и лично. Он обещал сказать им, что чувствует себя хорошо, что его мышление уже сейчас в значительной мере улучшилось и что он мечтает о возвращении на Гроалтер, где его выздоровление пойдет быстрее из-за возможности более свободно передвигаться.

И это была правда, но не вся правда. Геллишомар не хотел говорить докторам о том, что должен покинуть госпиталь как можно скорее, поскольку чувствовал большое искушение задержаться здесь подольше и изучить разум, поведение и философию тысяч существ, которые трудились в этом громадном учреждении, которые прибывали сюда с визитами или находились на излечении. Ибо Лиорен был прав, когда рассказал О'Маре о том, что для громадных, привязанных к своей планете гроалтеррийцев вся Вселенная, лежащая за пределами их атмосферы, представляла собой Рай, а Главный Госпиталь Сектора – этот самый Рай в миниатюре.

Тревога Лиорена, что опыт, приобретенный Геллишомаром за пределами родной планеты, может отрицательно сказаться на остальных гроалтеррийцах, в свое время была обоснованна, но теперь Геллишомар должен был вернуться домой не как умственно отсталый Малыш, разуму которого предстояло бы томиться в телепатической глухонемоте. Он мог вернуться совершенно здоровым, почти взрослым, вернуться и рассказать о том чуде, которое с ним случилось, но рассказать об этом он мог только Родителям. Он не представлял, как Родители отреагируют на полученные им сведения, но ведь Родители были стары и мудры. Геллишомар очень надеялся, что их порадует известие о том, что Рай именно таков, каким они его себе и представляли. Даже упоминание о том, что в небольшой части этого Рая обитают существа недолговечные, но при этом очень этичные, укрепило бы веру Родителей и побудило бы их еще сильнее стремиться к совершенству разума и духа, потребному для совершения Исхода.

Геллишомар чувствовал себя в великом долгу перед Корпусом Мониторов и персоналом госпиталя за то, что он жив и здоров. Он был благодарен единственному работающему в госпитале тарланину, которому удалось разговорить его и в конце концов убедить дать согласие на операцию. Он чувствовал, что в долгу и перед другими гроалтеррийцами, вот только оба этих долга ему было не суждено оплатить. Федерация не могла обрести полного контакта с гроалтеррийцами по вышеуказанным причинам, а Лиорен не мог получить ответа на два волновавших его вопроса.

Во время всех своих бесед с пациентами Лиорен никогда не позволял себе как-то влиять на их религиозные убеждения, какими бы нелепыми и смешными они ему ни представлялись. Он отказался вмешиваться в чужие верования, хотя теперь уже и сам не верил, что ни во что не верует. В создавшихся обстоятельствах такое поведение Лиорена с этической стороны выглядело безупречно, и Геллишомар тоже не мог повести себя иначе. Он не мог сообщить своему другу-тарланину тонкостей продвинутой гроалтеррийской философской системы и азов тамошнего богословия, не мог сказать ему, во что ему следует верить. Отвечать на второй вопрос Геллишомару и нужды не было, потому что Лиорен собирался принять решение самостоятельно, предпринять нечто, совершенно противоречащее его природе.

Лиорен был обескуражен тем, как плотно протекало его телепатическое общение с Геллишомаром, и тем, что ответы поступали еще тогда, когда он не успевал толком сформулировать вопрос.

«Мне совестно напоминать тебе, что ты мне кое-что должен, – думал Лиорен, – и просить об уплате хоть малой части этого долга. Когда ты касаешься моего разума, я ощущаю безграничность знаний, какую-то неописуемую светлую область, но ты ее от меня скрываешь. Если бы ты наставил меня, я бы уверовал. Почему ты, кто знает так много, не скажешь мне правду о Боге?»

«Ты и сам знаешь о нем достаточно много, – отвечал ему мысленно Геллишомар. – Этими знаниями ты пользовался, когда утешал многих существ, включая и меня – несчастного, страдающего бывшего меня. Но до сих пор ты не готов уверовать. Я уже ответил на твой вопрос».

«Тогда я повторю старый вопрос, – ответил Лиорен. – Есть ли для меня хоть какая-то надежда обрести успокоение и избавиться от мук совести, терзающих меня после катастрофы на Кромзаге? То решение, к которому я так долго и мучительно шел, заставит меня прибегнуть к поведению, постыдному для тарланина моего былого ранга, но это не имеет значения. Я могу и погибнуть. Я хочу только спросить: верно ли принятое мною решение?»

«Неужели воспоминания о Кромзаге не отпускают тебя ни на минуту, – спросил Геллишомар, – и для того, чтобы освободиться от них, ты готов лишить себя жизни?»

«Нет, – решительно отозвался Лиорен и сам поразился собственной пылкости. – Но это – из-за того, что в последнее время мне приходилось думать о множестве разных других вещей. Смерть не порадовала бы меня, особенно если бы она наступила в результате несчастного случая или из-за того, что я приму глупое решение».

"И все же ты веришь, что это решение сопряжено с высоким риском для твоей жизни, – сказал Геллишомар, – а я не вижу никаких признаков того, что ты готов передумать. Я не скажу тебе ничего о твоем решении – не скажу, верное оно, неверное или глупое и что за ним может воспоследовать. Я только напомню тебе, что в нашем существовании нет места случайностям.

Одно-единственное дело я сделаю для тебя, – продолжал Геллишомар. – Но я ни в коей мере не повлияю на твои будущие действия. Поскольку ты уже принял решение, я предлагаю тебе отбросить сомнения и безотлагательно приступать к выполнению намеченного плана".

Лиорен не сразу сумел окунуться в привычную рабочую среду, где разговоры велись с помощью неуклюжих фраз, значение которых поначалу казалось ему туманным. О'Мара закончил наконец перечисление недостатков своего практиканта. Конвей оскалился и напомнил Главному психологу, что вряд ли во всем госпитале найдется хоть один сотрудник, которого бы О'Мара когда-либо похвалил. В особенности редко, по словам Конвея, О'Мара расточал похвалы диагностам. Лиорену показалось, что все в палате смотрят на него с ожиданием и пытаются подобраться к нему поближе.

– Пациент чувствует себя хорошо, – торопливо проговорил Лиорен. – Он не испытывает никаких отрицательных ощущений и говорит о том, что его мыслительные процессы протекают все продуктивнее. Он хочет прибегнуть к помощи открытого канала, чтобы поблагодарить каждого здесь присутствующего лично.

Все были слишком взволнованны и рады, чтобы заметить, как тарланин ушел. А Лиорен продумал для себя самый короткий путь к палате кромзагарцев и пытался выбросить из головы все лишние мысли.

Он уже успел свериться с графиком работы персонала и установить, что в палате сейчас работают только две медсестры. Да это и понятно, ведь в палате лежат пациенты, полностью выздоровевшие и находящиеся под наблюдением перед выпиской. Вот только наличие охранника в форме Корпуса Мониторов как-то выбивалось из общепринятой картины.

Охранник оказался землянином-ДБДГ. У него было по паре рук и ног, и ростом он почти вдвое уступал Лиорену. Вооружен он был только парализатором, а парализатор мог обездвижить, но не убить.

– Лиорен, Отделение Психологии, – быстро представился тарланин. – Я здесь для того, чтобы опросить пациентов.

– А я здесь для того, чтобы не пускать вас в палату, – заявил охранник. – Майор О'Мара сказал, что вы, вероятно, попытаетесь проникнуть к пациентам-кромзагарцам и что в целях вашей же безопасности вход в палату вам должен быть воспрещен. Прошу вас, немедленно уходите, сэр.

Охранник выказывал участие и уважение к прежнему высокому рангу Лиорена, но никакая доброта, никакое сочувствие не смогли бы заставить его нарушить приказ. С одной стороны, О'Мара достаточно неплохо знал тарланскую психологию, чтобы понимать, что Лиорен не станет пытаться уйти от справедливого наказания путем самоубийства. Вероятно, Главный психолог на всякий случай решил перестраховаться – а вдруг один, отдельно взятый тарланин все же пошлет куда подальше свой моральный кодекс?

«Да, – подумал Лиорен, – это непредвиденное препятствие. Или все же предвиденное?»

– Рад, что вам понятна моя точка зрения, – добавил охранник. – Всего хорошего, сэр.

Через несколько секунд он потопал ногами и совершенно неожиданно, как бы для того, чтобы немного размяться, зашагал по коридору. Если бы Лиорен не отскочил в сторону, охранник бы напоролся на него.

«Спасибо тебе, Геллишомар», – подумал Лиорен и вошел в палату.

Палата представляла собой длинное помещение с высоким потолком. Кровати стояли вдоль стен. Посередине наподобие острова со стеклянными стенками возвышался сестринский пост. Техники-эксплуатационники воспроизвели в палате грязно-желтый свет кромзагарского солнца, загородили выступы в стенах растениями-эндемиками и увешали все вокруг картинами. Растения смотрелись вполне реально. Пациенты сидели или стояли небольшими группами около четырех кроватей. Несколько кромзагарцев собрались у экрана монитора. Специалист Корпуса Мониторов по Культурным Контактам растолковывал им, каковы долгосрочные планы Федерации по восстановлению техники на Кромзаге и реабилитации самих кромзагарцев. Одна из медсестер-орлигианок говорила с кем-то по переговорному устройству, другая, покачивая головой из стороны в сторону, рассеянно смотрела вдаль. Они явно не заметили Лиорена. Ведь медсестры были уверены, что за дверью стоит охранник, поэтому в некотором роде были слепы.

Геллишомар сказал Лиорену, что вне зависимости от того, верное или неверное решение принял Лиорен, выполнить его он должен был немедленно.

Стараясь не выказывать ни поспешности, ни растерянности, Лиорен зашагал по палате. По мере его продвижения воцарялась тишина. Он бросал быстрые взгляды на стоящих и сидящих пациентов. Они смотрели ему вслед. Тарланин не умел читать чувств кромзагарцев по выражению их лиц и не представлял, о чем они думают. Добравшись до самой многочисленной группы пациентов, тарланин остановился.

– Я Лиорен, – медленно проговорил он. Кромзагарцы, похоже, уже давно поняли, кто он такой и как его зовут. Пациенты, до того лежавшие и сидевшие на ближайших кроватях, быстро поднялись и подошли поближе. Со всех сторон к ним спешили другие Кромзагарцы. В конце концов они окружили Лиорена плотной стеной.

Лиорена охватили острые, яркие воспоминания о том, как он увидел первого в своей жизни кромзагарца. То была женщина. Она напала на него, думая, что он хочет сделать что-то плохое с ее детишками, спавшими в соседней комнате. Ее тело было сильно обезображено белесыми бляшками, мышцы были вялыми и слабыми от истощения, но все же она сумела нанести Лиорену весьма значительные повреждения. А теперь его окружало около тридцати кромзагарцев, пребывавших в полном здравии и хорошей физической форме. Лиорен понимал, на что способны их руки, усаженные шипами и оснащенные длинными когтями, – он сам много раз видел, как они забивали друг дружку чуть не до смерти.

На Кромзаге они дрались пылко, но полностью владели собой. Они старались нанести как можно больше вреда противнику, но ни в коем случае не забить его до смерти. Цель у этих драк была одна: возбудить почти атрофировавшуюся эндокринную систему и осуществить совокупление и тем самым – продлить род, обреченный на вымирание. Но Лиорен не был ни кромзагарцем, ни их потенциальным соперником на сексуальной ниве. Он был чужаком, повинным в бессчетном количестве смертей, повинным в том, что чуть было напрочь не уничтожил весь кромзагарский народ. Вероятно, Кромзагарцы не станут держать в узде свою ненависть к нему, свое желание разодрать его на мелкие кусочки.

Лиорен гадал, оказывает ли Геллишомар дистанционное влияние на разум охранника и двух медсестер – в обычных обстоятельствах они бы уже давно проявили интерес к собравшейся толпе и попытались бы спасти глупого тарланина, искавшего приключений на собственную голову. Лиорену вдруг захотелось, чтобы Геллишомар не был таким умельцем воздействовать на чужие умы. Тарланину страстно расхотелось умирать, но внезапно он понял, что мысли его лежат перед Геллишомаром как на ладони, и ему стало ужасно стыдно.

Он и так собирался совершить поступок, противный его чести и гордости. Лиорен медленно обвел взглядом лица стоявших вокруг него кромзагарцев и заговорил.

– Я Лиорен, – повторил он. – Вы знаете, что я – тот, кто повинен в смерти множества ваших соотечественников. Преступление это слишком тяжко, чтобы оправдываться, и наказать меня должны именно вы. Но прежде чем вы меня накажете, я хочу сказать, что очень стыжусь того, что натворил, и прошу вас простить меня.

«А мне вовсе не так стыдно, как я думал», – удивился Лиорен, ожидая расплаты. Вместо стыда он чувствовал облегчение и радость.

Глава 27

– Охранник утверждает, что видел, как вы вошли в палату, – тихо, но грозно проговорил Главный психолог. – Медсестры не догадывались о вашем присутствии до тех пор, пока вокруг вас не собралась толпа и не поднялся крик. Когда появился охранник, вы заявили ему, что волноваться не о чем, что идет богословский спор, к которому и он может присоединиться. Охранник утверждает, что все же был обеспокоен, так как видывал бунты, протекавшие куда спокойнее. Тарланам неведомо чувство юмора, поэтому, по всей вероятности, вы сказали правду. Что произошло в палате, отвечайте, черт бы вас побрал! Или вы снова сковали свои уста обетом молчания?

– Нет, сэр, – спокойно отозвался Лиорен. – Разговор протекал открыто, и никто от меня не требовал сохранить его в тайне. Когда вы меня вызвали, я занимался подготовкой подробнейшего отчета для вас обо всех...

– Изложите его вкратце, – резко прервал Лиорена О'Мара.

– Хорошо, сэр, – послушно ответил Лиорен и, стараясь удержать в равновесии точность и краткость, продолжал:

– Когда я представился, извинился и попросил прощения за то тяжкое преступление, в котором я повинен перед кромзагарцами...

– Вы? Попросили прощения? – вмешался О'Мара. – Вот уж... Вот уж неожиданность, так неожиданность!

– Полной неожиданностью для меня оказалось и поведение кромзагарцев, – откликнулся Лиорен. – Учитывая тяжесть моего преступления, я ожидал с их стороны крайней жестокости, а они вместо этого...

– Вы надеялись, что они убьют вас? – снова встрял О'Мара. – Вы поэтому пошли к ним?

– Вовсе нет! – резко возразил Лиорен. – Я пошел к ним, чтобы принести свои извинения. Для тарланина это постыдное деяние, поскольку считается трусостью и бесчестием, попыткой сбросить вину и избежать справедливого наказания. Однако это не настолько постыдно, как попытка уйти от наказания путем добровольного лишения себя жизни. Стыд бывает разный, и, судя по тому, что я узнал во время общения с пациентами госпиталя, стыд порой бывает ложным и ненужным.

– Продолжайте, – распорядился О'Мара.

– До сих пор мне не понятен фундаментальный философский механизм этого явления, – продолжал Лиорен, – но я обнаружил, что в определенных обстоятельствах личные извинения, пусть и постыдные для того, кто их приносит, способны утешить жертву преступления – хотя бы за счет того, что жертва понимает, что обидчик несет справедливое наказание, получает возмездие. Похоже, отмщение, даже в юридическом смысле, не удовлетворяет жертву целиком и полностью, а искренне выраженное сожаление преступника о содеянном способно уменьшить боль, сгладить чувство потери. А когда за просьбой простить следует прощение со стороны пострадавшего, это благо как для жертвы, так и для виновного.

Когда я назвал себя, придя в палату кромзагарцев, – Лиорен тяжело вздохнул, – я был готов к тому, что меня могут убить. Но я больше не хотел умирать, поскольку меня очень интересует работа в вашем отделении и, вероятно, я мог бы еще многое сделать тут. Однако я верил, твердо и непоколебимо верил, что должен унять боль, причиненную кромзагарцам, должен извиниться перед ними. И я сделал это. Того, что произошло потом, я не ожидал.

Очень тихо, едва слышно, О'Мара спросил:

– Вы пытаетесь уверить меня в том, что вы, обладатель Синей Мантии Тарлы со всеми вытекающими из этого последствиями, принесли кромзагарцам извинения?

Лиорен посчитал, что уже ответил на этот вопрос, поэтому продолжил рассказ:

– Я забыл о том, что до болезни и вызванной ею вражды кромзагарцы были вполне цивилизованной расой. Они дрались друг с другом так одержимо из-за того, что стремились столь непостижимым образом продлить свой род. Но и в драке они научились владеть собой, не поддаваться страху, злобе и ненависти, потому что любили и уважали соперников, которых между тем забивали до полусмерти. Они переживали из-за ран, нанесенных сородичам. Они бы не смогли продолжать драться и при этом любить и уважать друг друга, если бы не научились просить прощения и прощать.

Только способность прощать позволила кромзагарской цивилизации выжить.

И вдруг Лиорен воочию представил себе окруживших его кромзагарцев и умолк, потому что начни он сейчас рассказывать О'Маре о своих чувствах в тот момент, то выказал бы слабость, поистине постыдную для любого тарланина. Но теперь он уже понимал, что такая минутная слабость простительна. Собравшись с духом, он продолжал:

– Они отнеслись ко мне, как к своему соотечественнику, как к другу, который совершил ужасный проступок, который, пытаясь спасти их расу, чуть не погубил ее.

Они простили меня и даже поблагодарили. Но они боятся возвращаться на Кромзаг, – торопливо добавил Лиорен. – Они очень благодарны Корпусу Мониторов за разработку программы их реабилитации, забота по отношению к ним им понятна. Они сказали, что готовы сотрудничать во всех областях. Однако перед ними стоит тяжелая психологическая проблема: они боятся, что уже не сумеют жить в отсутствие сильного непрерывного стресса. Они не верят в то, что их судьба – жить в покое и радостях материальных благ. Судьбы кромзагарцев – понятие религиозное. Я рассказал им о расовой памяти гоглесканцев, о Темном Демоне, который толкает их на разрушения, и о том, как борется с этой расовой памятью Коун. Я рассказал им и о страшных трудностях Защитников Нерожденных – словом, утешал и приободрял кромзагарцев, как только мог. В моем отчете все это будет описано подробно. Не думаю, что у психологов в составе Корпуса Мониторов возникнут на этой почве серьезные проблемы. Жаркие религиозные споры, которые кромзагарцы вели с огромным энтузиазмом, были прерваны появлением охранника.

Откинувшись на спинку стула, О'Мара сказал:

– Рисковали вы, конечно, здорово, но говорят, дуракам везет – вы уж меня простите. Это такая пословица. Мне кажется, в ближайшее время вы можете стать выдающимся специалистом по разновидовому богословию, судя по тому, материалы какого рода вы изучаете в свободное от работы время. Область эта крайне щепетильная, и сотрудники нашего отделения предпочитают по возможности ее не затрагивать. У вас же пока никаких особых трений на этой почве не возникало. Так что с этого момента можете считать себя полноправным сотрудником отделения, а не практикантом. Но из-за этого мое отношение к вам ни в коей мере не меняется. За время моей работы в госпитале вы – второй такой упрямец и неслух. Почему вы так упорно отказываетесь рассказать мне о том, что произошло между вами и бывшим диагностом Манненом?

Лиорен решил отнестись к этому вопросу как к риторическому – ведь он еще тогда, когда О'Мара задал его впервые, отказался отвечать на него. Он спросил:

– Есть ли для меня какие-нибудь поручения, сэр?

Главный психолог шумно выдохнул, помолчал и ответил:

– Есть. Старший врач Эдальнет просит вас побеседовать с одним из его пациентов, выздоравливающим после операции. Креск-Сар просил вас помочь его практикантке Дверлан – у нее какие-то там этические сложности. Пациенты-кромзагарцы умоляют вас навещать их как можно чаще и в любое удобное для вас время.

Коун наконец согласилась на мое предложение убрать из ее палаты прозрачную стенку и заменить ее белой линией на полу. Она тоже мечтает встретиться с вами вновь. Кроме того, вы, вероятно, уже успели подзабыть о Селдале. Прежнее задание в силе.

– Нет, сэр, я выполнил задание, – возразил Лиорен и быстро пояснил:

– На основании данных, полученных от вас, а также приобретенных в процессе бесед как лично со Старшим врачом, так и с его пациентами, явствует, что в поведении доктора Селдаля отмечаются выраженные изменения – и притом не к худшему. Поначалу эти изменения проявились в том, что Старший врач резко ограничил число спаривании с представительницами своего вида. Переменилось и его отношение к сотрудникам и подчиненным. В норме представители его вида эмоционально гиперактивны, нетерпеливы, невежливы, неучтивы и подвержены быстрой смене настроения, из-за чего их не очень жалуют как дежурных хирургов. О Селдале такого сказать никак нельзя. Его подчиненные как в операционной, так и в терапевтических палатах готовы выполнить любые его указания и не позволяют себе никакой критики в его адрес – ни личной, ни профессиональной. И я с ними согласен. Причины отмеченных перемен я склонен отнести за счет мнемограммы, не так давно полученной Селдалем от одного из докторов.

Я не догадывался, что в этом важную роль сыграл доктор-тралтан, – продолжал Лиорен. – Не догадывался вплоть до того момента в операции Геллишомара, когда Конвею понадобилась помощь, чтобы срочно остановить рост семени липучки. Селдаль тогда перенес сильнейший эмоциональный стресс и проявил нерешительность. В эти мгновения он, похоже, совершенно забыл о том, кто он такой. Замечание Селдаля, что на операционном поле не нужен еще один набор громадных неуклюжих ножищ, относилось к Торннастору, который и предложил помощь, а не к Конвею. Разум Селдаля в это время был целиком и полностью оккупирован мнемограммой врача-тралтана.

Положение необычно и по-своему уникально, – добавил Лиорен, – потому что данные наблюдения подтверждают мое предположение: частичный контроль над сознанием Селдаля был ликвидирован добровольно. Я бы сказал, что дело тут не в том, что разум-хозяин, то есть разум Селдаля, в данном случае возобладал над мнемограммой. Скорее всего Селдаль в дружбе с донором, а может быть, питает к нему еще более сильные чувства. Ведь профессиональное уважение, восхищение чужой личностью, свойственное тралтанам, говорит о внутреннем спокойствии и уверенности, качествах, которые для Селдаля нехарактерны. Вероятно, между Селдалем и этим неведомым тралтаном установилась прочная связь, что-то наподобие платонической любви. В результате мы теперь имеем Старшего врача – налладжимца с элементами психики тралтана, врача, который стал лучше и как специалист, и как личность. В сложившихся обстоятельствах я бы не рекомендовал что-либо менять.

– Согласен, – негромко отозвался О'Мара. Мгновение он не сводил глаз с Лиорена, и тот вновь задумался: уж не обладает ли все-таки О'Мара телепатическими способностями. – И еще что-нибудь?

– Мне бы не хотелось досаждать непосредственному начальнику и навлекать на себя его гнев глупыми вопросами, – осторожно начал Лиорен, – но у меня такое подозрение, что вы, будучи осведомлены о том, какие мнемограммы получены Старшим врачом, догадывались или даже точно знали о положении дел. Наверное, изучение поведения Селдаля явилось для меня тестом на профпригодность. Второй, а хотя, может быть, и первой по важности задачей этого изучения было то, что в процессе выполнения задания я вынужден был встречаться с разными существами и как следствие отвлекаться от терзавшего меня чувства вины. Я не забыл и не забуду о катастрофе на Кромзаге. Но ваш план удался, и за это я вам искренне благодарен – особенно я вам благодарен за то, что вы мне открыли глаза. Я увидел, что кругом множество существ, которые тоже страдают, которые попали в беду, – такие, как Коун, Геллишомар, Маннен, который...

– Маннен – мой друг, – вмешался О'Мара. – Клинически его состояние не изменилось, между тем он упрямо продолжает сновать повсюду в своей антигравитационной сбруе, словно... Проклятие, но это же настоящее чудо – как я ни ненавижу это слово! Мне бы хотелось узнать, что вы такого друг дружке наговорили. Все, что вы мне скажете, не попадет в психофайл, и я лично никому об этом не расскажу, но я хочу знать! Каждый из нас в то или иное время приходит к своему концу, и, к несчастью, у некоторых остается время на раздумья об уходе из жизни. Я не выдам вашу тайну. В конце концов, он мой очень старый друг.

Снова прозвучал этот вопрос. Сначала Лиорен обиделся – сколько можно спрашивать об одном и том же. Но ведь Главный психолог тоже смертен – наверное, и его порой посещают мысли об уходе из жизни. Ответ Лиорена будет прежним, но не таким категоричным – так он решил.

– Бывший диагност умственно здоров, – мягко и участливо проговорил Лиорен. – И если вы хотите о чем-то спросить своего старого товарища, я думаю, он вам ответит на все вопросы. Он – да, а я не могу.

Главный психолог уставился прямо перед собой – видимо, устыдился минутной слабости. Оторвав взгляд от стола, он коротко буркнул:

– Отлично. Не хотите говорить, не говорите. Ваше дело. Придется смириться с тем, что в отделении завелся новый сладкоречивый и непослушный Кармоди. По поводу вашего визита в палату к кромзагарцам никаких дисциплинарных мер принято не будет. Будете выходить – закройте за собой дверь. Только тихо.

Лиорен вернулся за свой рабочий стол. Он радовался, но был обескуражен. Посидев немного над отчетом, он понял, что, если не избавится от сомнений, качество отчета может сильно пострадать. Он попробовал повыспрашивать сведения у компьютера, но ничего от него не добился. Через некоторое время Лиорен уже так колотил по клавишам, словно перед ним стоял его злейший враг.

Брейтвейт, потерявший, видимо, всякое терпение, прочистил свои дыхательные пути, издав при этом звук, который, как уже знал Лиорен, означает выражение сочувствия.

– Какие трудности? – поинтересовался землянин.

– Сам не пойму, – ответил Лиорен. – О'Мара сказал, что наказывать меня не собирается, и назвал меня... Скажите, кто такой Кармоди и где мне найти сведения о нем?

Брейтвейт крутанулся на стуле, посмотрел Лиорену в глаза и посоветовал:

– Оставьте компьютер в покое. Там ничего не найдете. Файл лейтенанта Кармоди уничтожен после происшедшего с ним несчастного случая. Он здесь работал до меня, но кое-что я о нем знаю. Он прибыл сюда с базы на Орлигии по собственной просьбе и ухитрился продержаться в отделении двенадцать лет, хотя они с О'Марой непрерывно спорили. Произошла авария. Раненый пилот, подлетая к госпиталю, не справился с управлением, и его корабль ударился об обшивку госпиталя. Кармоди присоединился к бригаде спасателей и пытался утешить того, кого посчитал уцелевшим членом экипажа корабля. Но это был не член экипажа, а очень крупная, обезумевшая от страха корабельная зверюшка. Она напала на Кармоди. Он был стар и дряхл и не выжил после полученных ранений.

Пока лейтенант Кармоди работал здесь, его очень любили и уважали все сотрудники и больные. До сих пор его место оставалось незанятым.

Чувствуя себя еще более обескураженно, Лиорен проговорил:

– Но какое отношение это имеет ко мне, не пойму? Я не стар, не дряхл, я лишен ранга в Корпусе Мониторов, а мои споры с О'Марой касаются только моих попыток сохранить конфиденциальность сведений, сообщенных мне пациентами, и...

– Понимаю, – оскалился Брейтвейт. – Ваш предшественник назвал это «тайной исповеди». А ранг тут ни при чем. Кармоди о своем звании вообще не упоминал. Да и по имени, если на то пошло, его тут никто не называл. Все звали его просто падре.

Галактический шеф-повар

Глава 1

Гурронсевас давно привык к внешним проявлениям уважения со стороны лиц, номинально являющихся его начальниками. Как правило, причиной тому были могучая сила Гурронсеваса и чудовищная масса его тела, а не менее бросающиеся в глаза качества, такие как ум и беспримерный профессиональный опыт. Приглашение в крошечный отсек управления курьерского корабля полюбоваться конечной целью путешествия являлось редкостной любезностью в отношении пассажира даже тогда, когда, как сейчас, этот пассажир был единственным. Правда, Гурронсевас предпочел бы, чтобы капитан оказался менее любезен, но более понятлив и позволил ему завершить путешествие в куда более просторном грузовомотсеке «Тенночлана».

Вскоре Гурронсевас в благоговейном молчании, забыв о физических неудобствах, взирал на то, как перед кораблем разворачивается гигантская, сложнейшая конструкция Главного Госпиталя Сектора. В конце концов обзорный иллюминатор целиком заполнило захватывающее дух хитросплетение швартовочных лучей, ряды освещавших палубы доков прожекторов, наружные порты, галереи — ослепительная радуга света, которая, судя по всему, представлялась совершенно нормальной обитателям этого фантастического сооружения.

Капитан Мэллен, стоявший рядом с Гурронсевасом, оскалился и издал непереводимый лай, который у землян служил признаком юмора.

— Наслаждайтесь этим зрелищем, покуда есть такая возможность, — сказал он. — Тем, кто здесь работает, редко выпадает возможность полюбоваться своим заведением снаружи.

Другие офицеры хранили подобающее молчание, а поскольку Гурронсевас не в состоянии был произнести ничего особо красноречивого, он счел за лучшее присоединиться к ним.

Неожиданно изображение на экране сменилось, и появился какой-то бледно-зеленый хлородышащий илленсианин, четко разглядеть фигуру которого не позволяла желтоватая дымка внутри защитной оболочки. Существо восседало за коммуникационной стойкой. Голос из транслятора звучал плоско и ровно, однако странным образом сохранял шипение и постанывание речи илленсианина.

— Приемное отделение, — быстро протараторил илленсианин. — Назовите себя, пожалуйста. Уточните, кто на борту — пациент, посетитель или сотрудник госпиталя, укажите классификационные коды. Если на борту больной, нуждающийся в неотложной помощи, прежде всего опишите его состояние, затем назовите классификационные коды остальных существ, находящихся на борту, чтобы мы подготовили соответствующие помещения, системы жизнеобеспечения и снабдили всех питанием подходящего состава и периодичности употребления.

— Еда... — мечтательно проговорил капитан и снова оскалился, заговорщицки глянув на Гурронсеваса. Нажав кнопку переговорного устройства, он ответил:

— Пациентов, нуждающихся в неотложной помощи, на борту нет. Меня зовут майор Мэллен, я командую разведывательным кораблем «Тенночлан» Корпуса Мониторов, совершающим курьерский рейс Ретлина на Нидии. В команде четыре землянина, ДБДГ. На борту один пассажир, Гурронсевас, тралтан, ФГЛИ, направляющийся в госпиталь для работы в штате. Все мы — теплокровные кислорододышащие, а что касается меня лично, то я с удовольствием съел бы чего-нибудь, отличного от корабельного пайка...

— Ждите, — распорядился сотрудник приемного отделения, явно не расположенный вести пространные беседы о людской пище, поглощение которой для илленсиан было чревато летальным исходом. На экране снова возник госпиталь, на сей раз оказавшийся гораздо ближе и смотревшийся более впечатляюще, — но, увы, только на миг.

— Прошу вас следовать согласно желто-красно-желтому направляющему лучу к свободному месту на причале у шлюза номер двадцать три, — быстро распорядился илленсианин. — Офицеров Корпуса Мониторов ждет с докладом полковник Скемптон. Гурронсеваса встретит лейтенант Тимминс.

«Очередная любезность, — думал Гурронсевас, — со стороны существа, которое почитает или, наоборот, не почитает себя моим начальством?» И в том, и в другом Гурронсевас сомневался. Существо из приемного отделения нисколько, похоже, не впечатляло имя Гурронсеваса, хотя о нем наверняка слыхали даже на Илленсии, окутанной облаками ядовитого желтого тумана. Однако илленсианин не назвал Гурронсеваса ни «знаменитым», ни «известным», ни «великим», хотя его уникальными способностями восторгались, о них непрерывно дискутировали все просвещенные существа теплокровных кислорододышащих видов Федерации. Любая планета гордилась тем, что ее в свое время посетил Гурронсевас. А тут — «Гурронсеваса встретит лейтенант Тимминс», и все.

Другой бы на месте Гурронсеваса огорчился, а то и оскорбился бы.

Существо по имени Тимминс оказалось землянином-ДБДГ, одетым в темно-зеленую форму, выношенную до такой степени, что знаков различия разглядеть было почти невозможно. Правда, форма был чистая и старательно выглаженная. Шерсть на голове у землянина была цвета тусклой меди. Он то и дело обнажал зубы, производя невраждебные гримасы, называвшиеся у представителей его вида улыбками. Манеры землянина резковатые, но в меру уважительные.

— Приветствую вас в стенах нашего госпиталя, — сказал он после взаимных представлений. — С технической точки зрения госпиталь слишком мал для того, чтобы его можно было считать планетой, но слишком велик, чтобы назвать его звездолетом. Поборники четкости определений все же называют его кораблем, да и мы чаще всего зовем его именно так, за исключением тех случаев, когда употребляем более крепкие выражения. Я собирался как можно скорее препроводить вас в отведенное вам помещение и объяснить, как работают системы жизнеобеспечения и прочие устройства. Я здесь возглавляю Эксплуатационный отдел, и подобные вопросы относятся к сфере моей ответственности, но майор О'Мара высказал пожелание встретиться с вами у себя в кабинете до того. Учитывая напряженность движения в коридорах и время, которое уйдет на переодевание в антигравитационные защитные костюмы — а их нам придется надеть, так как для того, чтобы срезать путь, мы будем вынуждены преодолеть уровень, где располагаются палаты хлородышащих ПВСЖ, — весь путь займет у нас двадцать минут. По пути я проведу с вами обычный инструктаж для новичков, обычно оказывающийся недостаточным.

С вашего позволения, сэр, — добавил Тимминс, — я пойду впереди вас, и говорить в основном буду тоже я.

Гурронсевас последовал за Тимминсом из переходной камеры по соединительной трубе, ведущей непосредственно в помещения госпиталя. Тимминс заранее извинился перед тралтаном за то, что, возможно, будет сообщать сведения, Гурронсевасу уже известные. Землянин объяснял, что Главный Госпиталь Сектора — самая крупная и самая совершенная с технической точки зрения больница для обследования и лечения пациентов самых разных видов. В строительство госпиталя внесли свою лепту цивилизации множества планет, где в течение почти двух десятилетий производились отдельные блоки, затем транспортировавшиеся к месту монтажа — двенадцатому сектору Галактики. Снабжением и вопросами эксплуатации госпиталя ведал Корпус Мониторов, исполнительный и надзирающий за исполнением законов орган Федерации, но между тем госпиталь никогда не был и не собирался становиться военизированной организацией. На трехстах восьмидесяти четырех уровнях госпиталя воспроизводились условия обитания всех форм жизни, существующих в Федерации. Эти формы жизни варьировали от сверххрупких существ, привыкших к жизни в метановой среде, до более экзотичных существ, живших за счет прямой переработки жесткого радиоактивного излучения. В промежутке между ними располагались кислородо— и хлородышащие виды.

Некоторые слова Тимминса Гурронсевас пропускал мимо ушей, поскольку был вынужден уделять внимание тому, чтобы не столкнуться с существами крупнее себя и не наступить на более мелких. А ведь скоро ему предстояло странствовать по этому трехмерному хаосу самостоятельно!

Гурронсевас неуклюже остановился на середине коридора, дабы дать дорогу двум крабоподобным мельфианам-ЭЛНТ и илленсианину-ПВСЖ, которые вместо того, чтобы поблагодарить тралтан, недовольно зашипели. Вдобавок, остановившись, Гурронсевас толкнул маленького, густо поросшего рыжей шерстью нидианина, и тот его сердито облаял. Увы, простенький транслятор, которым тралтана снабдили на «Тенночлане», переводил только человеческую и тралтанскую речь, поэтому Гурронсевас не понимал ни слова из того свиста, писка, рычания и стонов, что раздавались как по его адресу, так и безотносительно.

— ...Теоретически сотрудники госпиталя высшего звена имеют приоритет при проходе по коридору, — рассказывал Тимминс. — И скоро вы научитесь распознавать, кто перед вами, по повязкам, которые тут носят все наши работники. У вас пока такой повязки нет, а потому неясно, к какому звену вы принадлежите... О, прошу вас, поскорее прижмитесь к стене!

Прямо на них, издавая оглушительное шипение и лязг, несся вездеход, по ширине равнявшийся почти половине коридора. Это было защитное передвижное средство, которым пользовались в госпитале медики-СНЛУ, в обычных условиях дышавшие перегретым паром и нуждающиеся в более высоких давлении и температуре окружающей среды, чем те, что существовали на уровнях, отведенных для кислорододышащих существ.

— При подобных ситуациях, — посоветовал Тимминс, слегка оскалившись, — лучше не обращать внимания на знаки различия и на первый план выдвигать инстинкт самосохранения, а короче — как можно скорее убираться с дороги. Вы адаптируетесь к обстановке очень неплохо, сэр, — продолжал лейтенант. — Встречались мне новички, которые просто в панику впадали — бежали куда глаза глядят, прятались или замирали на месте от страха, как парализованные, — и все из-за того, что за короткое время видели сразу столько существ разных видов. Думаю, у вас все пойдет хорошо.

— Благодарю вас, — отозвался Гурронсевас. Как правило, он не делился личными ощущениями с кем бы то ни было при первой встрече, но и землянин, и его похвала ему пришлись по сердцу. — Но, лейтенант, картина для меня нова. Она очень напоминает международную встречу, только там делегатам не присущи настолько хорошие манеры, как правило.

— Правда? — удивился Тимминс и рассмеялся. — А я бы на вашем месте не торопился с выводами относительно хороших манер — по крайней мере отложил бы суждения об этом до тех пор, пока вас снабдят многоканальным транслятором. Вы представить себе не можете, какими эпитетами вас уже успели наградить некоторые. Ну а мы уже в нескольких минутах пути от Отделения Психологии.

Гурронсевас отметил, что на этом уровне коридоры были менее запружены, но, как ни странно, Тимминс пошел медленнее.

— Прежде, чем вы войдете в кабинет, — сказал Тимминс таким голосом, словно собирался сообщить нечто очень важное, — лучше будет вам узнать немного о существе, с которым вам предстоит встретиться, — майоре О'Маре.

— Думаю, это не лишено смысла, — согласился Гурронсевас.

— Он — Главный психолог госпиталя, — сообщил Тимминс. — Если не ошибаюсь, у вас такая специальность называется «целитель разума». На его ответственности лежит спокойствие и эффективность работы персонала, состоящего из десятков тысяч порой весьма и весьма странных сотрудников — как медиков, так и работников сферы обслуживания...

Далее лейтенант объяснил, что при приеме на работу в госпиталь сотрудники проходят самый тщательный отбор — психологический скрининг, при котором выявляется уровень терпимости по отношению к представителям иных видов, и в принципе в коллективе сотрудников царит взаимное уважение, но все же случаются ситуации, когда происходит нечто вроде межвидового трения, а также межличностные конфликты. Потенциальная опасность таилась даже в обычном недопонимании друг друга или в халатности. Бывали и случаи посерьезнее, когда у врача вдруг развивался ксенофобический невроз в отношении пациента или коллеги, и этот невроз мог сказаться на профессиональных способностях или психической стабильности сотрудника. О'Мара и вверенное ему отделение как раз и занимались выявлением таких взрывоопасных ситуаций, а в самых крайних случаях давали заключение о том, что потенциально опасного сотрудника нужно уволить из госпиталя. Случалось, что постоянный надзор за признаками ненормального, нездорового или нетерпимого мышления — тот надзор, которому столь самозабвенно предавались О'Мара и его сотрудники, — вызывал к ним негативное отношение и превращал их в самых ненавистных сотрудников госпиталя.

— ...По причинам административного толка, — продолжал свой рассказ Тимминс, — О'Мара носит звание майора Корпуса Мониторов. Тут работают много офицеров и медиков, которые, строго говоря, выше О'Мары по званию, однако отлаживание гармоничного сосуществования потенциально антагонистических представителей различных видов — это громадная работа, и ее границы трудно очертить, как и границы власти О'Мары.

— Мне давно известны различия, — вставил Гурронсевас, — между званием и властью.

— Вот и славно, — кивнул Тимминс и указал на большую дверь. — Это — Отделение Межвидовой Психологии. Прошу вас. Входите. Нет, только после вас, сэр.

Гурронсевас оказался в просторной приемной, где стояло четыре письменных стола с компьютерами. Столы были расставлены так, что между ними располагался широкий проход к двери в кабинет Главного психолога. Сейчас были заняты три стола. За одним сидел тарланин, за другим — соммарадванка, а за третьим — землянин в том же звании, что Тимминс. Тарланин и соммарадванка не прервали своей работы, но каждый с любопытством скосил на вошедшего тралтана один из своих многочисленных глаз. Землянин, как это свойственно представителям этого вида, устремил на Гурронсеваса оба глаза. Переставляя свои шесть ног как можно более осторожно и мягко, дабы не произвести лишнего шума и сотрясения (такую походку Гурронсевас выработал за время пребывания в тесных помещениях в обществе существ, привыкших к меньшей силе притяжения), тралтан сделал несколько шагов по приемной.

Он молчал, поскольку не счел допустимым обращаться к кому-либо из подчиненных до тех пор, пока не поговорил с начальником.

Тимминс быстро проговорил:

— Гурронсевас, только что прибыл на «Тенночлане», к майору.

Другой землянин улыбнулся и сказал:

— Майор ждет вас, Гурронсевас. Прошу вас, входите. Один.

Дверь в кабинет отъехала в сторону. Тимминс негромко проговорил:

— Удачи, сэр.

Глава 2

Кабинет Главного психолога оказался еще просторнее приемной. Если обстановка в кабинете и навеяла Гурронсевасу какие-то ассоциации, то, пожалуй, он бы сравнил это помещение с камерой пыток на Тралте в доисторические времена, но камерой комфортабельной. От стен к середине кабинета подбирались предметы мебели самых фантастических очертаний и конструкций. Две замысловатые конструкции свисали с потолка. Здесь с удобством могли разместиться представители всевозможных видов, и при этом так, как это было для них привычно — сидя, лежа, свернувшись в клубок или повиснув, к примеру, вниз головой. Будучи существом, привыкшим работать, есть, спать и делать все остальное, стоя на шести ногах (за исключением тех случаев, когда нужно было приспособиться к углу зрения собеседника), Гурронсевас не проявил к широкому ассортименту мебели большого интереса. Он без малейшей растерянности шагнул на чистый участок пола перед столом, за которым на вертящемся стуле восседало существо с неограниченной властью по имени О'Мара.

Гурронсевас смотрел на О'Мару во все глаза, но хранил молчание. Кто он такой, майор знал, так что нужды представляться не было, а тралтан хотел, чтобы его не заподозрили в желании нарушить субординацию или правила хорошего тона хотя бы в мелочах, и желал произвести впечатление существа, которое не втянешь в ненужные разговоры.

Майор показался Гурронсевасу стариком (у землян была привычка считать годы прожитой жизни), хотя шерсть на голове и надбровных дугах у него была скорее серой, нежели седой. Черты лица и две руки Главного психолога оставались неподвижными. Он смотрел на Гурронсеваса. Молчание затянулось. Наконец О'Мара кивнул. Заговорив, он не назвал тралтана по имени, не назвался и сам.

Скорее всего произошло короткое, молчаливое состязание двух характеров, но Гурронсевас так и не понял, кто вышел победителем.

— Начну с того, что поприветствую вас в стенах Главного Госпиталя Сектора, — сказал О'Мара, ни разу не опустив лоскутов кожи над глазами. — Мы оба понимаем, что эти слова — пустая формальность, форма вежливости, поскольку ваше присутствие здесь — не результат приглашения администрации и не констатация ваших необычайно высоких медицинских или технических достижений. Вы находитесь здесь из-за того, что у кого-то в Медицинском Совете Федерации произошло помрачение рассудка, и этот кто-то отправил вас сюда, дабы мы решили, верен его замысел или нет. Верно ли я вкратце изложил ситуацию?

— Нет, — ответил Гурронсевас. — Меня не посылали. Я сам вызвался.

— Мелкая неточность, — сказал O'Mapa. — А может быть, вы извращаете суть. Почему вам захотелось попасть сюда? Только, прошу вас, не повторяйте то, что написано в документах. Там написано много, подробно, весьма впечатляюще — возможно, даже четко, но зачастую факты, содержащиеся в документах такого рода, приукрашены или сглажены в пользу соискателя. Нет, я ни в коем случае не утверждаю, что имеет место намеренная фальсификация, просто хочу сказать, что случаются моменты фикции. Вы раньше работали в больницах?

— Вы знаете, что не работал, — отозвался Гурронсевас, подавив желание раздраженно топнуть ногой. — Но не считаю это препятствием для исполнения своих обязанностей.

O'Mapa кивнул.

— В таком случае скажите мне как можно более кратко: вы хотели здесь работать?

— Я не «работаю», — отвечал Гурронсевас, приподняв и опустив две ноги так, что прикрепленная к полу мебель в кабинете задрожала. — Я не ремесленник, не технарь. Я художник.

— Прошу вас простить меня, — произнес O'Mapa голосом, казалось, начисто лишенным язвительности, — Но почему вы избрали именно этот госпиталь в качестве объекта для ваших художеств?

— Потому, — пылко отозвался Гурронсевас, — что он — вызов для меня. Вероятно, дерзкий вызов, поскольку Главный Госпиталь Сектора — самый большой и самый лучший. Не воспринимайте это как неуклюжую попытку польстить вам или госпиталю — этот факт общеизвестен.

O'Mapa чуть-чуть склонил голову и сказал:

— Этот факт действительно известен каждому нашему сотруднику. Я очень благодарен вам за то, что вы не пытаетесь льстить мне — неуклюже или как бы то ни было еще, поскольку это совершенно бесполезно. Я также не припомню случая, чтобы я прибегал к лести в разговоре с кем бы то ни было, хотя истории известны случаи, когда я нисходил до вежливости. Надеюсь, мы понимаем друг друга? Теперь, отвечая на вопросы, можете использовать более обширный словарный запас, — продолжал O'Mapa, не дав Гурронсевасу ответить на вопрос. — Что же в этом громадном сумасшедшем доме так привлекло вас, почему вы решили отправиться сюда и каким влиянием вы пользуетесь, если вам удалось это провернуть? Может быть, вы были недовольны своим прежним начальством или оно — вами?

— Безусловно, нет! — воскликнул Гурронсевас. — Я работал в «Кромингана-Шеск» в Ретлине, на Нидии, крупнейшем фешенебельном отеле-ресторане Федерации. Там ко мне очень хорошо относились, а если бы и нет, то меня с удовольствием приняли бы на работу в другое заведение. Меня просто на части рвали. Я был вполне доволен своей работой до тех пор, пока около года назад не познакомился с одним высокопоставленным офицером с базы на Нидии, командором флота, кельгианином Руднардтом.

Гурронсевас умолк, припомнив на редкость короткий и простой разговор, из-за которого его спокойной, но скучной прежней жизни пришел конец.

— Продолжайте, — спокойно проговорил О'Мара.

— Руднардт пожелал поблагодарить меня лично, — продолжал Гурронсевас. — Я сразу понял, что он важная персона — раз ему позволили позвать меня к столику. Вы, конечно, знаете, что кельгиане — существа весьма прямолинейные и психологически не способны солгать и даже вежливо себя вести. Во время беседы со мной кельгианин сказал, что только что съел самые восхитительные в своей жизни побеги креллетинского винограда и что он наслаждался этим блюдом еще сильнее из-за того, что не так давно ему довелось отлежать в Главном Госпитале Сектора после какого-то, как я понял, тяжелого ранения при несчастном случае в космосе. На медицинскую помощь Руднардт не жаловался, но сказал, что когда он как-то раз попытался критически отозваться о вкусе больничной еды, то медсестра-землянка ему сказала, что пациентов, выздоровление которых затягивается, в госпитале тайком травят и что кельгианину еще повезло, что он не питается в столовой для сотрудников.

Командор флота сказал, что эти слова медсестры, без сомнения, являются проявлением того, что у землян принято называть юмором, — продолжал свой рассказ тралтан, — но еще он сказал, что если бы кто-то вроде Гурронсеваса (как будто существовал кто-то вроде Гурронсеваса) взял на себя заботу о питании в Главном Госпитале Сектора, то это весьма положительно сказалось бы и на выздоровлении пациентов, и на настроении персонала. Это была высокая похвала, и она доставила мне большое удовольствие. Позже я много думал об этом и начал чувствовать, что недоволен жизнью. Она стала казаться мне скучной. И когда Руднардт снова пришел в наш ресторан пообедать, я постарался ублажить его едой, чтобы снова выдалась возможность поговорить с ним, и спросил, было ли предложение командора флота серьезным.

Оказалось, что он говорил вполне серьезно, — добавил тралтан. — Кельгианин пользовался достаточным весом в кругах, отвечающих за снабжение и эксплуатацию госпиталя, и после года ожидания меня послали сюда.

— Да, — кивнул О'Мара, — Руднардт развил бурную деятельность. Надеюсь, время ожидания вы посвятили знакомству с принципами организации работы в госпитале? Ну и конечно, как всякий рвущийся к подвигам малыш, вы с нетерпением ждете возможности произвести на всех блестящее впечатление и уже продумали планы на этот счет?

Первой мыслью Гурронсеваса было указать этому язвительному землянину на то, что по массе тела он, тралтан, превосходит его впятеро, и поэтому называть его малышом как-то не правомерно. Но он решил, что это слово О'Мара употребил не в прямом смысле, а в переносном, дабы вывести его из равновесия. Гурронсевас ответил коротко и ясно:

— Да.

Несколько мгновений О'Мара молча смотрел на тралтана, затем оскалился и проговорил:

— В таком случае каковы же ваши наипервейшие намерения?

— Я намерен, — ответил Гурронсевас, стараясь сдерживать переполнявший его энтузиазм, — созвать совещание всех работников, отвечающих за приготовление пищи, и медиков, имеющих отношение к этой работе, дабы представиться тем немногим, кто пока не знает обо мне понаслышке...

О'Мара поднял руку и прервал тралтана.

— Всех работников, отвечающих за приготовление питания? И даже хлородышащих, и живущих при низких температурах, и представителей еще более экзотических видов?

— Безусловно, — без тени сомнения ответствовал Гурронсевас. — Однако я не собираюсь вносить какие-либо существенные изменения в экзотические диеты...

— Слава Богу, — вздохнул О'Мара.

— ...без предварительного тщательного изучения вероятных последствий и переговоров с теми сотрудниками, у которых уже есть опыт в этой области. Но со временем я намерен расширить границы моего кулинарного искусства, хотя они уже и сейчас невыразимо широки, и учесть диетические потребности существ иных видов, а не только теплокровных кислорододышащих. Ведь, в конце концов, теперь я Главный диетолог госпиталя.

О'Мара качнул головой из стороны в сторону. Гурронсевас знал, что это у землян означает молчаливое отрицание. Тралтан нетерпеливо ждал, что же возразит ему это крайне неприятное в общении существо на заявление по поводу намерений наилучшим образом организовать работу.

— Я вам точно скажу, кто вы такой, — сказал О'Мара. — И чем вы будете заниматься. Вы — потенциально опасный спорщик. Поскольку вы в госпитале новичок и не прошли технического и медицинского инструктажа, вас положено рассматривать как практиканта. Вместо этого вы прибыли сюда в качестве главы подразделения, тонкости работы в котором вам абсолютно неизвестны. В вашу пользу говорят два момента: во-первых, вы осознаете собственное невежество, а во-вторых, в отличие от других практикантов у вас есть опыт контактов с представителями других видов. Тем не менее вскоре вам придется адаптироваться к существам таких физиологических классификаций, каких не встретишь в залах суперфешенебельного ресторана «Кроминган-Шеск». Поскольку вы о своих способностях чрезвычайно высокого мнения и поскольку я в исключительно редких случаях способен проявлять тактичность, я пока избегал слов типа «будете» и «должны», хотя сейчас они были бы более уместны. Нет, не перебивайте меня.

Так вот, пока вы будете учиться уму-разуму, — продолжал O'Mapa, — прошу вас не забывать о том, что, хотя вы и пользуетесь популярностью у высокопоставленных гурманов из Корпуса Мониторов, здесь вы будете работать в рамках испытательного срока, который может быть сокращен по трем причинам. Во-первых, вы можете обнаружить, что работа вам не по силам, и решите уволиться. Во-вторых, решить, что работа вам не по силам, могу я, и тогда я вас уволю. В-третьих, это может произойти в том невероятном случае, который относится к области исполнения желаний, если вы окажетесь таким светилом кулинарии, что мы будем просто вынуждены утвердить вас в должности и попросить остаться.

Но прежде чем вы что-либо предпримете или задумаете, — продолжал Главный психолог, — познакомьтесь с госпиталем. Потратьте сколько угодно времени — в разумных пределах, конечно, — на то, чтобы здесь обосноваться. Прежде чем вносить какие-либо изменения в меню, согласуйте их с Главным диагностом того или иного отделения, дабы не было каких-либо вредных последствий. Если вы столкнетесь с какими-либо собственными психологическими проблемами, я, несомненно, постараюсь вам помочь — в тех случаях, безусловно, если вам удастся убедить меня в том, что вы не в состоянии справиться с этими проблемами самостоятельно. Если у вас возникнут какие-то еще вопросы или сложности, за помощью обращайтесь к лейтенанту Тимминсу. Вы поймете, если еще не поняли до сих пор, что он — существо вежливое и готовое прийти на помощь, и к тому же один из немногих наших сотрудников, которые в отличие от меня способны с радостью переносить общение с невеждами.

Когда у меня будет больше свободного времени, — сказал далее O'Mapa, — мы с вами обговорим скучные административные мелочи. Вашу зарплату, право на оплачиваемый отпуск и льготы на оплату проезда на вашу родину или до того места, куда вы пожелаете отправиться отдохнуть, а также снабжение вас бесплатными защитными костюмами и оборудованием. Независимо от того, будете вы носить защитные костюмы или нет, вам следует надевать повязку практиканта, чтобы...

— Достаточно! — громко проговорил Гурронсевас, не пытаясь скрыть возмущения. — Зарплата мне не нужна. Мои уникальные способности уже принесли мне состояние, которое мне не потратить до конца моих дней, каким бы транжиром я ни стал. И я вновь напоминаю вам о том, что я — специалист в своей области, известный всей Галактике, а не практикант, поэтому я не стану носить никаких повязок, и...

— Как вам будет угодно, — невозмутимо прервал тралтана O'Mapa. — Желаете сообщить мне что-нибудь еще? Нет? В таком случае, полагаю, вы найдете более полезное занятие, чем трата моего и вашего времени.

Главный психолог выразительно посмотрел на наручные часы, затем быстро набрал какой-то код на пульте. Когда экран загорелся, он негромко проговорил:

— Брейтвейт, я готов принять Старшего врача Креск-Сара.

Гурронсевас вышел в приемную, пылая гневом и не стараясь ступать потише. Ожидающий аудиенции у О'Мары Старший врач-нидианин поспешно отпрыгнул в сторону, а сотрудники даже глаз не оторвали от дисплеев своих компьютеров, хотя мелкие предметы у них на столах весьма выразительно подрагивали при каждом шаге тралтана. Гурронсевас остановился только тогда, когда дошагал до ожидавшего его Тимминса.

— Он — самое возмутительное существо, какое я когда-либо встречал, — сердито проговорил Гурронсевас. — Целитель разума? Да у него напрочь отсутствуют доброта и сочувствие! И хотя я в этой области не профессионал, я бы сказал, что такой психолог скорее калечит психику, нежели лечит ее.

Тимминс медленно покачал головой и сказал:

— Вы ошибаетесь, сэр. Майор любит повторять, что его работа здесь состоит в том, чтобы прочищать мозги, а не надувать их. Если пока вам непонятен смысл этой земной поговорки, я объясню его вам позже. O'Mapa — очень хороший психолог, самый лучший, о котором только может мечтать существо с психическим расстройством или душевной травмой, но в кругу друзей и коллег, не нуждающихся в его профессиональной помощи, он предпочитает хранить образ человека сурового, ехидного. И если он когда-либо проявит к вам сочувствие и доброту и вы почувствуете, что он относится к вам скорее как к пациенту, нежели как к коллеге, считайте, что с вами что-то очень и очень не так.

— Я... я не уверен, что понимаю вас, — промямлил Гурронсевас.

— На самом деле, сэр, — улыбнулся лейтенант, — вы продемонстрировали потрясающую выдержку. Считается, что кабинет звуконепроницаем, и мы слышали, что вы только дважды повысили голос. Многие, выходя из кабинета О'Мары, пытаются хлопнуть дверью.

— Каким образом? — удивился Гурронсевас. — Там ведь скользящая дверь!

— Все равно пытаются, — вздохнул Тимминс.

Глава 3

Комната оказалась размерами гораздо скромнее, чем прежние апартаменты Гурронсеваса в Ретлине, однако красивый, казавшийся трехмерным тралтанский горный пейзаж придавал помещению ощущение простора, а стены и потолок были покрашены точь-в-точь такими же красками, как в былом жилище Гурронсеваса. В полу около стены, украшенной пейзажем, размещалось углубление типа ванны — небольшое, но удобное, оборудованное пандусом. Комната была оборудована устройством для регулировки силы тяжести, и Гурронсевас с его помощью мог изменять гравитацию по своему желанию, дабы упражняться или отдыхать. Это было необходимо, так как стандартная сила притяжения в госпитале едва доходила до половины показателя, привычного для тралтанов. В углу располагался коммуникатор и небольшой монитор. У входной двери стояли два контейнера — большой и маленький, прибывшие вместе с Гурронсевасом на «Тенночлане».

— Очень неожиданно и очень приятно, лейтенант Тимминс, — обрадованно проговорил тралтан. — Примите мою благодарность за ваши старания.

Тимминс улыбнулся и произвел рукой небрежный жест, после чего указал на коммуникатор и монитор.

— Управление стандартное, — сказал он. — Имеется множество каналов — учебных, медицинских и информационных, — в том числе канал, с помощью которого можно подробно ознакомиться с планировкой госпиталя. Думаю, этот канал окажется для вас весьма полезным. Если понадобится, любой интересующий вас момент можно изучить более детально. Многоканальный транслятор лежит рядом с пультом.

К сожалению, развлекательные каналы... ну, в общем, про земные шоу я точно знаю — они порядком устарели, и то же самое можно сказать про все остальные. Поговаривают — и О'Мара этого никогда официально не отрицал, — будто бы Старший врач Креск-Сар, который у нас ведает обучением практикантов, это нарочно подстроил, чтобы его учащиеся поменьше отдыхали и побольше готовились к занятиям.

— Понимаю, — сказал Гурронсевас. — И полностью с ним согласен.

Тимминс улыбнулся.

— Вы найдете тут немало встроенных шкафов, где можете разместить свои вещи. Захотите повесить еще какие-нибудь картины или украшения на стены — найдете приспособления для развески. Сейчас я вам покажу, как эти штуки работают. Вот так. Помочь вам распаковать вещи?

— Вещей у меня немного, так что я сам справлюсь, — поблагодарил землянина Гурронсевас и, указав на более объемистый контейнер, уточнил:

— Вот только этот контейнер мне хотелось бы разместить в холодильном агрегате — так, чтобы мне легко было до него добраться в нужное время. Содержимое понадобится мне для работы.

По розово-желтоватому лицу землянина тралтан догадался, что тот проявляет любопытство. Заметив, что Гурронсевас не склонен это любопытство удовлетворить, Тимминс сообщил:

— Холодильный агрегат стоит в коридоре, в другом конце. Контейнер не слишком тяжел, так что антигравитационные носилки нам не потребуется.

Несколько минут спустя драгоценный контейнер Гурронсеваса был помещен в холодильник. Тимминс поинтересовался:

— Не хотели бы вы теперь отдохнуть, сэр? Если нет, то не желали бы походить по госпиталю? Может быть, вы хотите осмотреть нашу столовую для теплокровных кислорододышащих?

— Ни то, ни другое, ни третье, — ответил Гурронсевас. — Я вернусь к себе в комнату и ознакомлюсь с планировкой госпиталя. Затем мне хотелось бы в одиночестве самому найти дорогу до столовой. Рано или поздно, а скорее рано, мне придется выучить эту дорогу. Как это говорится у представителей вашего вида? «Научиться самому стоять на шести ногах?»

— Примерно так, сэр, — кивнул Тимминс. — У вас есть мой личный код для связи. Если понадобится помощь — зовите.

— Благодарю вас, лейтенант, — отозвался Гурронсевас. — Помощь мне будет нужна. Но надеюсь, не слишком часто.

Тимминс поднял руку в знак прощания и без слов удалился.

На следующий день Гурронсевас сумел найти дорогу на нужный уровень так, что ни разу ни у кого не спросил, как туда пройти. Правда, ему в этом деле помогли две медсестры-практикантки — мельфианки, болтавшие на ходу о том, что надо бы успеть поскорее перекусить и не опоздать на лекции. Однако Гурронсевас не сомневался, что в следующий раз доберется до столовой даже без такой пассивной помощи.

Знак над дверью гласил на четырех главных языках Федерации (тралтанском, орлигианском, землянском и илленсианском): «Главная столовая, для видов ДБДГ, ДБЛФ, ДБПК, ДЦНФ, ЭГЦЛ, ФГЛИ и ФРОБ. Виды ГКНМ и ГЛНО — на собственный страх и риск». Гурронсевас вошел и остановился, остолбенев при виде изобилия существ всевозможных видов, собравшихся в одном месте. Не менее шокирующе на тралтана подействовал и царящий в столовой гам — какофония лая, рычания, рева, стрекотания и свиста.

Гурронсевас сам не понял, сколько времени простоял, озирая огромную столовую — море до блеска полированного пола с островками столиков, скамеек и стульев, где разместилось бесчисленное множество существ всех мастей. Гурронсевас разглядел кельгиан, иан, мельфиан, нидиан, орлигиан, дверлан, этлан, землян и своих сородичей — тралтанов, но кроме них, и многих других существ, которых никогда прежде не встречал. Многие сидели за столиками и пользовались столовыми приборами, совершенно не подходящими им по форме и размерам — наверное, для того, чтобы поддержать застольную беседу с представителями других видов.

Были здесь создания, пугающие своей несомненной физической силой, были и такие, что по степени отвратительности могли бы запросто быть отнесены к страшилищам из ночных кошмаров. Гурронсевас отличил одно крупное насекомое с большими прозрачными крыльями и таким крупным тельцем, что при взгляде на это существо тралтан сразу проникся состраданием к нему. Свободных мест за столами почти не было.

Это понятно — пространство в Главном Госпитале Сектора было на вес золота, и те, кто вместе работал, вместе и ели. Гурронсевас только очень надеялся на то, что питались существа разных видов не одной и той же пищей.

Повар-тралтан гадал, а возможно ли вообще изготовить такое блюдо, которое однозначно пришлось бы по вкусу всем без исключения теплокровным кислорододышащим. Размышляя о том, что возможность приготовления такого «деликатеса» явилась бы злостным оскорблением для него, Гурронсевас получил два удара в спину — правда, довольно милосердных.

— Не стой в проходе, тупица! — прошипел серебристошерстный кельгианин в свойственной представителям этого вида невежливой манере. Извивающийся рядом с первым кельгианином второй добавил:

— Ты тут еще постой, помечтай, так с голоду подохнешь.

Гурронсевас продолжил свой путь по столовой и вдруг осознал, что сильно проголодался. Но гораздо сильнее чувства голода было его любопытство в отношении красивого крупного насекомого, парящего над ближайшим столиком и поглощавшего еду. Интересно, что на столике красовалась табличка, неопровержимо говорящая о том, что здесь должны питаться представители физиологической классификации ЭЛНТ. Рядом с насекомым Гурронсевас заметил свободное место.

Подойдя к столу поближе, Гурронсевас убедился, что перед ним и в самом деле насекомое, которое, несмотря на свои довольно внушительные размеры, все же было крошечным в сравнении с большинством посетителей столовой. Из трубчатого тельца удивительного создания торчало шесть ножек толщиной с карандаш, четыре еще более тонких хелицеры и три пары широких, прозрачных радужных крыльев. Крылья медленно опускались и поднимались, помогая их владельцу держаться на небольшой высоте над столом. Странное существо поглощало пищу, похожую на длинные белые шнурки. Гурронсевас сразу узнал земные спагетти. Насекомое скручивало спагетти в веревочку, а затем отправляло в рот.

Гурронсевасу показалось, что вблизи насекомое еще более красиво. На миг парение незнакомца стало чуть менее устойчивым, и из-за какого-то невидимого отверстия в его теле последовало сочетание звуков — трели и щелчки, ставшие приятным музыкальным фоном для переведенных фраз.

— Благодарю вас, друг, — сказало насекомое. — Меня зовут Приликла. А вы, видимо, Гурронсевас.

— А вы, видимо, телепат, — изумленно вымолвил Гурронсевас.

— Нет, друг Гурронсевас, — возразил Приликла. — Я — цинрусскиец. Представители моего вида обладают органом, позволяющим улавливать эмоциональное излучение, но такую способность правильнее назвать эмпатией, нежели телепатией. Вы же излучали эмоции, характерные для сознания, столкнувшегося с необходимостью освоить новый, совершенно непривычный опыт, но это чувство сочеталось, как обычно и бывает в таких случаях, с ярко выраженным любопытством. Присутствуют и другие побочные эмоции, но они только довершают общую картину. Все это, вкупе со знанием о том, что в госпитале ожидалось прибытие тралтана-новичка на должность Главного диетолога, позволило мне в точности судить о том, кто вы такой.

— Я все равно изумлен, — признался Гурронсевас. От крошечного существа исходили такие тепло и доброта, что их можно было почти осязать. — Могу ли я присоединиться к вам?

— Эй, новичок, уж что-то ты больно вежливый, — отметил сидевший рядом орлигианин. Орлигианин был стар. Торчащая иголочками седая шерсть покрывала ремни его защитного оборудования так, что их почти не было заметно. Существо не слишком удобно устроилось на краешке мельфианского гамака. Наверное, и возраст, и неудобная поза играли свою роль в том, что он обратился к Гурронсевасу без особого политеса. — Меня зовут Ярох-Кар. Ты давай садись, место занимай, а не то другие охотники найдутся, Здесь у нас вежливые всегда недоедают.

Сидевший в стороне от орлигианина землянин издал звук, который, как уже знал тралтан, у землян означает смех. А орлигианин добавил потише:

— Механизм заказа и получения еды стандартный. Набери на пульте код физиологической классификации и увидишь меню. Там будет указано, какие блюда имеются в наличии. Тут у нас тралтанов полно, так что выбор большой, вот только насчет качества и вкуса — это уже другой вопрос.

Гурронсевас не отозвался. Он размышлял. Орлигианин оказался не таким уж невежей. Он хотел ему помочь, и продолжал давать советы.

— С новичками у нас тут такое дело... — говорил он. — Чужая еда может показаться отвратительной на вид — такой мерзкой, что даже аппетит пропадает. В общем, если почувствуешь что-то подобное, лучше одним глазом в свою тарелку смотри, а остальные закрой. Никто не обидится. Ну а если ты действительно сюда прибыл, чтобы отвечать за то, чтобы еда была вкусная... ну, или наоборот, то ты себе сразу жизнь облегчишь, если все сразу уразумеешь.

— Примите мою глубочайшую благодарность за предоставленные сведения и добрые советы, — сказал Гурронсевас. — К сожалению, скорее всего я не сумею воспользоваться всеми вашими пожеланиями.

— Ну, вот опять его на вежливость потянуло, — проворчал орлигианин и продолжил уплетать свою еду.

Гурронсевас подошел к столу поближе и опустился в мельфианский гамак как только мог осторожно, дабы не сломать его. Тут снова зазвучали трели и пощелкивания Приликлы.

— Я ощущаю, что вы голодны, но при этом проявляете любопытство к тому, каким образом я питаюсь, — сказал эмпат. — Поэтому начните с того, что удовлетворите самостоятельно первое чувство, а я помогу вам удовлетворить второе.

«Может, этот Приликла и не телепат, — подумал Гурронсевас, набирая на пульте вызов меню, — но этот его эмпатический орган работает так тонко, что разницы почти никакой».

— Я считаю, что потребление пищи в состоянии парения способствует лучшему его перевариванию, — продолжал тем временем цинрусскиец, отвечая на первый незаданный вопрос. — А если еда слишком горяча, биение крыльев помогает охладить ее. Эти похожие на веревочки штуки — не что иное, как земные спагетти. ДБДГ из обслуживающего персонала их просто обожают. Производятся эти спагетти синтетическим путем — вам это, бесспорно, известно. Сами по себе на вкус они пресные, поэтому приправляются соусом. Если соуса многовато, то он может забрызгать и меня, и тех, кто разместился за столом рядом со мной. Вам еще что-либо хотелось узнать, друг Гурронсевас?

— Мне все это интересно с профессиональной точки зрения, — признался тралтан, от волнения забыв воспользоваться другим ротовым отверстием, а не тем, которым в это мгновение пережевывал пищу. — А вы питаетесь какими-то еще нецинрусскийскими блюдами? Знаете ли вы еще кого-либо в госпитале, кто предпочитает пищу, привычную для других видов? А за этим столом такие есть?

Ярох-Кар отложил в сторону столовый прибор и сообщил:

— Время от времени такое случается с диагностами — когда они усваивают чью-нибудь мнемограмму и сами не соображают, кто они такие на самом деле. Ну а кроме диагностов... некоторые, случается, чужую еду лопают из интереса, ну или когда приступают к работе в отделении с соответствующими пациентами — чтобы понять, что же они такое едят. Но ты только представь — чтобы я, орлигианин, стал бы пытаться мельфианских грипов кушать. Это же уму непостижимо — гонять их по тарелке туда-сюда! Вылавливать по одной! Нет, что до меня, то я очень рад, что это увлечение у нас тут не в моде.

Гурронсевас не поверил своим ушам.

— Вы хотите сказать, что тут к столу подают живую пищу?

— Ну, может, я слегка загнул, — сказал Ярох-Кар. — Эти рыбки, грипы, они верткие, но не то чтобы живые. На самом деле такая же синтетическая бурда, как все остальное, чем нас тут потчуют. В общем, берут синтетическую массу, обрабатывают ее какими-то вредными химикатами, и кусочки потом можно зарядить, одни — положительным электрическим зарядом, другие — отрицательным. Ну а потом наваливают их в тарелку прямо перед подачей на стол. И пока заряженные кусочки не разрядятся, зрелище весьма натуральное и совершенно отвратительное.

— Восхитительно! — не удержался от восторга Гурронсевас, решив про себя, что Ярох-Кар необычайно сведущ в вопросах приготовления пищи в госпитале. Вероятно, орлигианин был гурманом, поэтому Гурронсевасу не терпелось продолжить начатую беседу. — В «Кроминган-Шеске», — сообщил он, — нам приходилось получать живых грипов с Мельфы, поэтому блюдо это было очень редким и дорогим. Но разве так уж невозможно теоретически производить пищу, которая бы удовлетворяла требования обмена веществ всех теплокровных кяслорододышащих, и чтобы она при всем том выглядела привлекательно и была приятна на вкус? Ну, скажем, чтобы такое блюдо сочетало в себе внешнюю привлекательность и вкусовые качества, скажем, кельгианских побегов лианы креллетины, мельфианских болотных орешков, ну и конечно, грипов, а также орлигианских скарши, аллахимских птичьих семян, землянских отбивных, а также и спагетти, и наших... Я что-то не то говорю?

Все разместившиеся за столиком, за исключением Приликлы, дружно издали громкие непереводимые звуки. Первым заговорил землянин.

— Не то? Да от одной этой мысли нас всех вот-вот стошнит.

Приликла издал непереводимую трель и сказал:

— Я не ощущаю никаких расстройств эмоциональной сферы и пищеварения, друг Гурронсевас. Наши соседи просто преувеличивают свою вербальную реакцию для создания юмористического эффекта. Не расстраивайтесь.

— Понимаю, — промямлил Гурронсевас и вновь обратился к цинрусскийцу:

— Скажите, а то, что вы свиваете спагетти в веревочку, — это тоже способствует лучшему их перевариванию?

— Нет, друг Гурронсевас, — ответил Приликла. — Этим я занимаюсь исключительно потому, что мне так нравится.

— Я когда был маленький, — вставил Ярох-Кар, — а это было давным-давно, — помнится, тоже любил поиграть с едой, только мне за это влетало — вербально, как вы выражаетесь, уважаемый Приликла.

— У меня тоже сохранились подобные воспоминания, — признался цинрусскиец. — Но теперь я большой и сильный и могу себе позволить делать то, что мне хочется.

Мгновение Гурронсевас в изумлении взирал на тоненькое хрупкое тельце, паучьи лапки и невероятно тонкие крылья. А потом и он присоединился к остальным и издал ряд непереводимых звуков, в тралтанском понимании соответствующих смеху.

Глава 4

Продолжительный период вдумчивого бодрствования, посвященный размышлениям столь напряженным, что Гурронсевас не смог бы определить, сколько времени прошло, был прерван настойчивым звоном и вспышками лампочки над входной дверью. Гостем оказался лейтенант Тимминс.

— Прошу простить за то, что потревожил вас, сэр, — извинился землянин. — Надеюсь, вы хорошо спали? Не хотите ли где-либо побывать или с кем-нибудь увидеться? Может быть, хотите ознакомиться со столовским компьютером, с банком данных по синтезу пищи, осмотреть диетические кухни в палатах, поговорить с технологами-пищевиками, отвечающими за...

Гурронсевас поднял вверх две передние конечности и слегка скрестил их, тем самым выразив пожелание умолкнуть и выслушать его. Тимминс, судя по всему, тралтанский жест понял, поскольку немедленно замолчал.

— В настоящее время, — сказал Гурронсевас, — мне не хотелось бы заниматься ничем из вами перечисленного. Я знаю, что у вас есть и другие обязанности, лейтенант. Насколько позволяет ваше время, мне бы хотелось пока не иметь личных тесных контактов, ни с кем, кроме вас.

— Естественно, у меня полно других обязанностей, — ответил Тимминс. — Но у меня есть заместитель, который изо всех сил старается меня от многих обязанностей освободить. В ближайшие два дня я могу быть в вашем распоряжении, а потом — по взаимной договоренности. Чем вы предпочли бы заняться прямо сейчас?

Тиммннс явно немного рассердился, но Гурронсевас не дрогнул. Он сказал:

— Я рискую повториться, и мои слова, вероятно, прозвучат нарочито, но я вынужден напомнить вам, какое положение я занимал на Нидии. «Кроминган-Шеск» — это большая гостиница, где одновременно проживают представители множества различных видов. Тамошние кухни, находившиеся целиком и полностью в моем ведении, были оснащены по последнему слову техники, оборудование было сложным и, как вы понимаете, время от времени выходило из строя, что было весьма неудобно. Неприятных последствий, связанных с такого рода ситуациями, мне удавалось избежать за счет знакомства с принципами действия невидимых частей оборудования, различными системами выдачи питания для существ разных видов, с процессорами, печами и множеством дополнительных устройств, вплоть до того, как правильно пользоваться мельчайшими кухонными принадлежностями для разделки продуктов и их употребления в пищу. Кроме того, я познакомился с тем, как работают повара более низкого класса, официанты, сотрудники, отвечающие за сервировку столов, технический обслуживающий персонал и так далее — вплоть до уборщиков и посудомоек. Я сделал предметом своего долга ознакомление с причинами всяческих неполадок, как оправданных, так и неоправданных.

И прежде чем я попытаюсь давать инструкции тем, кто будет работать под моим началом, — продолжал Гурронсевас, — мне бы хотелось понять масштабы ответственности на новом посту и понять, с какими проблемами мне придется сталкиваться на практике, с тем, чтобы пропасть непонимания между мной и моими новыми коллегами по возможности сократилась. К процессу ознакомления мне было бы желательно приступить немедленно.

Пока Гурронсевас говорил, Тимминс открыл рот. Правда, конфигурация его губ при этом вряд ли напоминала улыбку. Наконец, когда тралтан умолк, землянин проговорил:

— Вам придется довольно долгое время походить по туннелям эксплуатационной сети. Там может оказаться грязно, неприятно и опасно. Вы уверены, что вам хочется именно этого?

— Совершенно уверен, — ответствовал Гурронсевас.

— В таком случае будем беседовать по пути, — решительно заявил Тимминс. — Но будет лучше — по крайней мере поначалу, — если говорить буду я, а вы — слушать. В конце коридора имеется люк...

Судя по тому, что рассказывал Тимминс, планы эксплуатационных туннелей и расположенных в них технических помещений, которые Гурронсевас так старательно изучал до того, как прибыл в госпиталь, в свое время были составлены для ознакомления с оными интересующихся неспециалистов. По словам Тимминса, планы были слишком упрошенными, чересчур красивыми и к тому же давным-давно безнадежно устарели. Тралтан убедился в этом сразу же, как только они с землянином проникли в туннель, где увидели не существующую на плане лестницу.

— Ступеньки крепкие, ваш вес выдержат, — заверил Гурронсеваса землянин. — Но спускайтесь медленно. Если хотите, можно пройти через другой люк, там есть пандус. Некоторым тралтанам лестницы не нравятся, кажутся трудными...

— В отеле я пользовался лестницами, — перебил его Гурронсевас. — Только по приставным ходить не буду, увольте.

— Уволю, — кивнул Тимминс. — Но идите первым. Дело тут не в вежливости. Просто не хочу рисковать. Мало ли чего — свалится на меня тонна тралтанского живого веса! Как у вас со зрением? Хорошо?

— Очень хорошо, — отозвался Гурронсевас.

— Но достаточно ли хорошо, — заупрямился Тимминс, — для того, чтобы четко различать мельчайшие изменения и оттенки цвета при тусклом освещении? Клаустрофобией не страдаете?

Стараясь скрыть раздражение, тралтан ответил:

— Я чисто зрительно способен определить степень свежести любого продукта питания — с точностью до нескольких часов. Клаустрофобией не страдаю.

— Вот и славно, — сказал Тимминс и чуть извиняющимся тоном добавил:

— Но все же посмотрите вверх и по сторонам. Вдоль стен и потолка тянутся пучки кабелей и труб, и все они соответствующим образом кодированы разными цветами. Это позволяет обслуживающему персоналу легко ориентироваться в туннелях. Посмотрит сотрудник на цветовые обозначения — ну, примерно так, как вы на какой-нибудь овощ, и сразу определит, что перед ним — электрический кабель под высоким напряжением или менее опасная линия связи, по каким трубам подается кислород, по каким — хлор или метан, а по каким отводятся органические отходы. Всегда существует опасность загрязнения палат и комнат сотрудников чужеродной атмосферой, а подобных экологических катастроф допускать ни в коем случае нельзя. Мало ли какому близорукому существу взбредет в голову соединить не те трубы.

Как правило, — продолжал Тимминс, — мне не приходится задавать вопросов насчет остроты зрения или клаустрофобии, поскольку психологический скрининг О'Мары просто-напросто не допускает к работе в госпитале тех, у кого есть в этом плане какие-то проблемы. Но ваш психофайл я не просматривал, так как вы — не практикант... Там, справа, ниша. Быстро туда!

Уже несколько секунд Гурронсевас слышал тонкий, похожий на вой, звук. Звук нарастал, становился громче и приближался. Гурронсевас почувствовал, как руки Тимминса мягко подталкивают его к нише в стене. У тралтанов подобные прикосновения служили проявлением нежных чувств, но сейчас землянин просто стремился как можно скорее затолкать массивного Гурронсеваса в нишу, чтобы затем поспешно втиснуться туда рядом с ним.

Мимо с диким воем пронеслась гравитационная тележка — автокар, — до такой степени нагруженная какими-то приборами и коробками, что между ее бортами и стенами туннеля оставались считанные дюймы. Землянин-водитель, перекричав вой сирены, поздоровался с Тимминсом:

— Доброе утро, лейтенант!

Тимминс поднял в приветствии руку, но промолчал, так как тележка уже укатила довольно далеко и водитель бы его попросту не услышал.

Теперь Гурронсевас понял, для чего нужны такие ниши в стенах туннеля.

— А мы бы сэкономили время, если бы тоже воспользовались такой тележкой, — заметил тралтан. — В Ретлине я водил такое транспортное средство. Меня считали опытным водителем, а уличное движение там, надо сказать, весьма оживленное.

Тимминс покачал головой и сказал:

— Сейчас вам это ни к чему. Если вы вознамеритесь проводить в эксплуатационных туннелях долгое время, я организую для вас специальный инструктаж. Поводите тележку без груза в тренировочном помещении, где стены из гибкого пластика, так что там вы сами не поранитесь и оборудования никакого не поломаете. Но главное, из-за чего вам пока не стоит разъезжать тут на тележке, это то, что у нее слишком большая скорость, а на такой скорости мало чего увидишь и мало что узнаешь.

— Понимаю, — отозвался Гурронсевас.

— Вот и хорошо, — улыбнулся лейтенант. — Ну а теперь — маленький тест. Что вы можете мне сказать, основываясь на полученной информации и собственных наблюдениях, о том отрезке туннеля, в который мы только что попали?

С тех пор, как Гурронсевас ходил в школу, прошло немало лет, но и тогда, и теперь он был не прочь поразить своими познаниями своих учителей. Он ответил:

— В течение нескольких секунд я слышал приглушенный шум, шарканье и отдаленные голоса существ разных видов. Звуки были слишком тихими, их было слишком много сразу для того, чтобы их уловил транслятор. Источник звуков располагался над потолком. Это позволяет мне заключить, что мы в настоящее время двигаемся под одним из главных коридоров. Я ощущаю слабый запах. Его источник мне определить трудновато, но полагаю, что при большей интенсивности этот запах был бы неприятен. Кроме того, я отмечаю, что к постоянно наблюдавшимся по пути нашего следования электрическим кабелям, линиям связи и к трубам, по которым осуществляется подача воды и смеси кислорода с азотом для дыхания теплокровных кислорододышащих, добавились и трубы большего диаметра, по которым, судя по цветной кодировке, подается вода. Я замечаю и еще несколько труб меньшего диаметра, кодированных цветом, но этот код мне не знаком. У меня вопрос.

— Хороший ответ, — усмехнулся Тимминс. — Вы заработали ответ и от меня. Спрашивайте.

— На механизмах и приборах, мимо которых мы проходили, нет никаких идентификационных знаков, — сказал Гурронсевас. — Приходится ли вам и вашим подчиненным узнавать эти приборы и механизмы на глаз и запоминать, для чего они предназначены?

— О Господи, нет! — воскликнул Тимминс, но тут им обоим пришлось спешно ретироваться в ближайшую нишу, так как снова завыла сирена и по туннелю промчалась очередная тележка. На этот раз тележку вел кельгианин. Здороваться с Тимминсом он не стал. Когда землянин и тралтан покинули нишу, Тимминс продолжил:

— Даже у диагностов не бывает настолько хорошей памяти. Справа от вас — устройство с красно-сине-белым кодом. К нему подходят три водяные трубы большого диаметра. На внешней поверхности расположена большая инспекционная панель, оборудованная небольшой крышкой. Крышка легко открывается, она подвешена на петлях. Приподнимите крышку и нажмите расположенную под ней кнопку.

Гурронсевас выполнил инструкции Тимминса и удивился: он услышал чей-то голос. На каком языке разговаривало устройство, тралтан не разобрал, но из транслятора услышал следующее:

— Я — стационарный насос, предназначенный для подачи экологически чистой жидкости в палату, где лечатся пациенты-чалдериане. В этой жидкости содержатся в небольшом количестве элементы, требуемые для поддержания нормальной жизнедеятельности вододышащих АУГЛ. Хотя эти вещества и нетоксичны, попадание их в воду делает ее непригодной для питья других теплокровных существ. Я функционирую автоматически. Большая инспекционная панель открывается путем помещения ключа-мастера в скважину, обведенную красным кружком, и поворотом ключа по стрелке на девяносто градусов. По вопросам ремонта частей оборудования смотри техническую инструкцию, кассета три, раздел сто тридцать два. Не забудьте перед уходом закрыть панель.

Я — стационарный насос, предназна... — принялся прибор за очередное ознакомительное повествование, но Гурронсевас заставил его умолкнуть, закрыв крышку.

— Звуковая табличка! — восхищенно проговорил он. — Содержание которой с помощью транслятора понятно любому. Я мог бы догадаться!

Тимминс улыбнулся и сообщил:

— Мы продвигаемся в сторону илленсианских уровней. Запах и новые цветовые коды, замеченные вами, свидетельствуют о присутствии хлора. Но прежде чем мы продолжим путь, нам необходимо облачиться в защитные костюмы, так что сворачивайте в следующую арку слева. Там хотя бы под тележку угодить опасности нет.

Гурронсевас сразу понял, что они попали в «гардеробную» для существ разнообразных видов. Вдоль стен тянулись кабинки с прозрачными дверцами, сквозь которые были прекрасно видны размещенные там защитные костюмы и скафандры всевозможных размеров и фасонов. Звуковые таблички по требованию выдавали подробнейшие инструкции о том, как надевать защитную одежду. Тимминс быстро выбрал костюм для себя, оделся и отвел Гурронсеваса к одной из кабинок, где хранились костюмы для тралтанов.

— У вас шесть ног, так что поначалу будете путаться, — сказал он. — Я вам помогу. Этот костюм — комбинация одеяния, предназначенного для перемещения в среде с небольшой силой притяжения, и костюма общей защиты. Мой костюм оборудован шлемом, который можно герметично пристегнуть в случае необходимости, когда есть опасность загрязнения воздуха чужеродными примесями — ну, например, при серьезных нарушениях в системе подачи кислорода или хлора, при проходе через характеризующийся высокой температурой мельфианский уровень. В вашем костюме предусмотрена система краткосрочной подачи воздуха, охлаждения и осушения для регулировки потоотделения и защиты от перегрева. Кроме того, вот тут имеется аварийный маячок, дабы, если попадете в беду, смогли позвать на помощь.

Маяком следует пользоваться только в тех случаях, когда нет возможности добраться до устройства связи и дела действительно очень плохи, — продолжал лейтенант, — и только тогда, когда вы уверены, что сами не в состоянии решить ту или иную проблему. Если к вам на помощь отправится бригада спасателей, вооруженная до зубов, а окажется, что вы всего-навсего заблудились или мучаетесь от одиночества, вам несдобровать. По вашему адресу будет высказано немало грубостей.

— И эти грубости, — отозвался Гурронсевас, — будут заслуженными.

Тимминс улыбнулся и продолжил пояснения:

— Костюмы также предусматривают защиту от грязи, порезов и прочих повреждений при соприкосновении с металлическими выступами. В отличие от медицинских уровней и ваших кухонь в «Кроминган-Шеске» нам не приходится работать в стерильной чистоте. За счет статического электричества на оборудовании накапливается немало пыли, хватает и смазочных материалов, так что в целом грязь тут просто неимоверная, и удалить ее потом трудно, особенно существам, покрытым шерстью. Защитные костюмы имеют цвет формы Корпуса Мониторов — темно-зеленый. Только кельгиане носят прозрачные костюмы, поскольку им всенепременно нужно при невербальном общении наблюдать за шерстью друг друга. До облачения в костюм любые знаки различия переносятся наружу. Проверьте шлем. Более или менее удобно?

— Вполне удобно, благодарю вас, — отозвался Гурронсевас. — Но у меня возник вопрос после беседы с насосом, который подает воду в палату для АУГЛ. До сих пор я не задумывался о проблеме улучшения вкуса пищи, потребляемой вододышащими существами. Как только я немного ознакомлюсь с географией эксплуатационных туннелей и работой сети подачи питания, мне бы хотелось обсудить эту проблему с пациентами-чалдерианами. Вы сможете это устроить?

— Это вопрос медицинский, — протянул Тимминс. — Лучше бы вам на этот счет все уладить с медсестрой Гредличли, которая заведует палатой АУГЛ.

— Всенепременно поговорю с ней, — сказал Гурронсевас. — Но мне показалось, что вы немного смущены. У меня могут возникнуть какие-то сложности?

— У Старшей сестры Гредличли, — ответил лейтенант, — репутация существа всего лишь чуть менее ядовитого, чем О'Мара. А сейчас я поведу вас к главному пищевому синтезатору, расположенному непосредственно под столовой. Но сначала будьте так добры, разместите эту повязку практиканта на одной из ваших передних конечностей — так, чтобы ее было хорошо видно.

Вот уже второй раз от Гурронсеваса потребовали, чтобы он нацепил унизительную повязку практиканта. Однако Главный психолог потребовал этого в резкой и оскорбительной манере, чего никак нельзя было сказать о дружелюбном и хорошо воспитанном лейтенанте. Гурронсевас все же обдумывал, как бы ему потактичнее отказаться от повязки, но Тимминс снова обратился к нему:

— Что касается меня лично, то я прекрасно сознаю, что вы — никакой не практикант, а опытный специалист в своей области. Скоро об этом узнают и все остальные в госпитале. Но дело в том, что на эксплуатационных уровнях народ вечно куда-то мчится, торопится, и не исключены эксцессы. Вы уже видели, как тут некоторые лихачат на тележках. Масса возможностей оказаться в ситуации, когда вам будет грозить немалая опасность. Разве здравый смысл не подсказывает, что лучше оградить себя от опасности? Пусть те, у кого опыта побольше, знают, что у вас его поменьше, и тогда к вам не будет никаких претензий, вот и все. Ведь в конце концов, в Главном диетологе госпиталь нуждается гораздо больше, чем в новом пациенте.

Долгие мгновения Гурронсевас вел сам с собой непримиримый спор. Он сам не понимал — не то он призывал на помощь свой разум, не то совершал трусливый поступок.

— Ну что ж... — произнес он в конце концов. — Если речь идет о сохранении моей драгоценной жизни, то я согласен.

Глава 5

Гурронсевас гордился собой. Он познакомился и переговорил со всеми своими подчиненными лично, и если это было необходимо — продолжительно беседовал. Его главный заместитель, нидианин по имени Сарнагх-Са, потребовал осторожного обращения, поскольку раньше явно метил на вакантное место Главного диетолога. Правда, надо было отдать нидианину должное, он оказался способным, ответственным, немного невосприимчивым к новым идеям, однако все же на него можно было положиться в будущем. Не роняя достоинства и не унижаясь, Гурронсевас всех без исключения просил о помощи. В его намерения входило стать доступным для персонала любого уровня, лишь бы его доступность не выражалась в непростительной трате драгоценного времени. Он надеялся, что отношения с сотрудниками на универсальной кухне станут приятными и профессиональными, но старательно подчеркивал, что вторые будут напрямую зависеть от первых. В общем и целом на таковые пожелания его будущие починенные отвечали неплохо, хотя некоторые явно удивлялись тому, что Гурронсевас Великий во время бесед не расставался со спецовкой эксплуатационника.

После пятидневного экскурса вместе с Тимминсом в лабиринт эксплуатационных туннелей, непосредственно предназначенных для обеспечения пациентов и сотрудников питанием, и еще трех с половиной дней, посвященных инструктажу в вождении антигравитационной тележки, лейтенант заявил, что в дальнейшем Гурронсевас запросто обойдется без сопровождения и может пересесть на транспортное средство. На шестой день Гурронсевас самостоятельно провел порожнюю тележку от синтез-комплеста под восемнадцатым уровнем до кладовой на тридцать первом и при этом пользовался только техническими туннелями, не попросил, чтобы его тележку запрограммировали на заданный маршрут. Тралтан уложился в двадцать четыре стандартные минуты, ни на кого и ни на что не налетел — ну, если и были какие-то мелочи, то, во всяком случае, письменных жалоб не поступило.

Тимминс сказал, что Гурронсевас для новичка начал исключительно хорошо. И теперь Гурронсевас изо всех сил старался удержать переполнявшие его гордость и радость и не позволить сердитой, плохо воспитанной, злоязыкой хлородышащей илленсианке испортить его хорошее настроение.

— Интересно получается, — язвительным тоном произнесла Гредличли. — Когда кто-нибудь из ваших сотрудников становится нам срочно нужен, возникает такое ощущение, что эксплуатационники чуть ли не вымирающий вид, а когда вы нам совершенно не нужны, вы кучей набиваетесь в палату. Что вам нужно?

Поскольку хлородышащие существа в «Кроминган-Шеске» не останавливались и не питались, Гурронсевас видел перед собой представительницу этого вида впервые. Суставчато-перепончатое тельце ПВСЖ напоминало какое-то странное соединение маслянистых ядовитых растений, частично скрытых от глаз желтоватой дымкой хлора внутри прозрачной защитной оболочки. Гурронсевас поймал себя на том, что он совсем не против того, чтобы дымка эта была более плотной. Гредличли неподвижно парила в толще воды перед экраном монитора, благодаря которому с сестринского поста велось наблюдение за пациентами. Глаз Старшей сестры в путанице выростов на голове Гурронсевас разглядеть не мог, но почему-то у него было такое ощущение, что илленсианка смотрит на него.

— Я — Главный диетолог Гурронсевас, Старшая сестра, а не техник из Эксплуатационного отдела, — сказал тралтан, изо всех сил стараясь говорить вежливо. — Мне бы хотелось с вашей помощью побеседовать с одним или несколькими вашими пациентами относительно снабжения палаты пищей, дабы в случае необходимости улучшить питание пациентов. Не могли бы вы назвать мне имя пациента, с которым я мог бы поговорить, чтобы не мешать процессу лечения?

— Имени я вам назвать при всем желании не смогу, — проворчала Гредличли, — потому что мои пациенты никому не говорят, как их зовут. На планете Чалдерскол чье бы то ни было имя известно только близким родственникам, а за пределами семейства сообщается только будущим супругам. АУГЛ-Сто тринадцатый в настоящее время выздоравливает, и вряд ли его серьезно огорчат несколько глупых вопросов, так что с ним можете поговорить. Медбрат Тован!

Из устройства связи послышался голос, несколько приглушенный водной средой:

— Слушаю, Старшая сестра.

— Как только смените повязки Сто двадцать второму, — распорядилась Гредличли, — пожалуйста, попросите Сто тринадцатого приплыть к сестринскому посту. К нему посетитель. — Гурронсевасу Гредличли сказала:

— На тот случай, если вам это неизвестно, сообщаю: на сестринском посту чалдерианин не поместится, он тут попросту все переломает. Ступайте в палату.

Палата, как решил Гурронсевас, попав в нее, была меньше, чем казалась. Ожидая АУГЛ-Сто тринадцатого, тралтан всматривался в зеленоватую толщу воды и не мог разглядеть ни обитателей палаты, ни коек, ни медицинского оборудования. Палата была снабжена декоративной растительностью, призванной создавать у пациентов ощущение пребывания в родной стихии, но какие именно растения украшали палату, Гурронсевас не смог бы определить. Тимминс рассказывал Гурронсевасу, что в этой палате предпочтение отдается живым растениям, поскольку они выделяют приятные для пациентов ароматические вещества. Тимминс утверждал, что сотрудники Эксплуатационного отдела старательно поддерживают растительность в идеальном состоянии и что здоровье растений для них важнее здоровья пациентов. Порой тралтану было трудно понять, когда землянин говорит серьезно, а когда — шутит. Кроме того, лейтенант говорил Гурронсевасу о том, что обитатели чалдерскольского океана — существа мирные, но на вид — страшнее не придумаешь.

Глядя на то, как к нему приближается живая торпеда со щупальцами вокруг головы, Гурронсевас склонен был поверить в последнее утверждение землянина на все сто.

Существо смахивало на громадную бронированную рыбину с тяжелым заостренным хвостом и устрашающе жесткими плавниками. Примерно посередине огромного тела из каких-то невидимых глазом отверстий торчал «воротник» из длинных щупалец. Когда существо продвигалось вперед, щупальца прижимались к телу, однако длина их была такова, что при необходимости, будучи вытянутыми к голове, они оказались бы длиннее, чем тело странного создания. Морда у АУГЛ была тупая, как бы обрубленная, и очень широкая. Подплыв поближе, чалдерианин принялся кружить около Гурронсеваса, с любопытством разглядывая тралтана одним из нескольких маленьких, лишенных ресниц глаз. Затем чудовище повисло в толще воды, и щупальца застыли и распрямились, образовав круг. Неожиданно открылась пасть — громадная розовая пещера с огромнейшими, белоснежными и острющими зубами — таких Гурронсевас никогда прежде не видел.

— Не вы ли мой посетитель? — смущенно вопросило чудище.

Гурронсевас растерялся. Он гадал, следует ли ему представиться. Перед ним находился представитель культуры, в рамках которой именами пользовались только в кругу родни и любимых. Вероятно, употребление тралтаном собственного имени могло бы смутить чалдерианина. Надо было поинтересоваться на этот счет у Старшей сестры.

— Да, — ответил в конце концов Гурронсевас. — Если вы сейчас ничем важным не заняты, мне бы хотелось побеседовать с вами о чалдерианской пище.

— С радостью, — отозвался АУГЛ-Сто тринадцатый. — Тема эта очень интересная, о ней много спорят, но крайне редко споры заканчиваются драками.

— Я имел в виду больничное питание, — уточнил тралтан.

— О-о-о, — протянул чалдерианин.

Не нужно было быть цинрусскийским эмпатом, чтобы суметь уловить глубочайшее осуждение, заложенное в этом междометии. Гурронсевас поспешил добавить:

— Я намерен заняться улучшением качества, и вкуса, и внешнего вида синтетического питания, которым в госпитале обеспечивают пациентов различных видов. Это для меня — дело чести и профессиональной гордости. Но прежде чем заняться какими-либо конкретными мероприятиями в этой сфере, мне необходимо выяснить, в чем именно синтетическое питание, мне представляющееся почти безвкусным органическим топливом, не дотягивает до идеала. Я только-только приступил к работе, и вы — первый пациент, с которым я беседую на эту тему.

Пасть-пещера медленно закрылась, затем снова отворилась. Пациент проговорил:

— Явные амбиции, но, по всей вероятности, невыполнимые? Нужно будет запомнить ваше выражение — «безвкусное органическое топливо». Произнеси вы такую фразу в присутствии гостеприимного хозяина на Чалдерсколе, она бы прозвучала тяжелым оскорблением его кулинарному искусству. Там мы к питанию относимся очень серьезно и порой даже чересчур. Что именно вас интересует?

— Практически все, — благодарно отозвался Гурронсевас. — Поскольку относительно питания чалдериан я — полный профан. Какие продукты животного и растительного происхождения вы употребляете в пищу? Как готовится еда, как ее подают и сервируют? На большинстве планет способы подачи пищи рассчитаны на стимуляцию вкусовых рецепторов и весьма способствуют удовольствию при поглощении блюд. На Чалдерсколе это тоже так? Какими у вас принято пользоваться специями, соусами и приправами? Понимаете, само понятие о кулинарном спектре, состоящем только из холодных закусок, для меня ново, и...

— Мои сородичи, — прервал поварскую тираду Гурронсеваса Сто тринадцатый, — вододышащие обитатели океана. И потому припозднились с использованием огня.

— О, конечно, как это глупо с моей стороны — не учесть... — начал было извиняться тралтан, но тут его беседу с чалдерианином прервал голос Гредличли.

— Не мне судить, что там с вашей стороны глупо, а что нет, — проворчала Старшая сестра, появившаяся у входа на сестринский пост. — По крайней мере я удержусь от того, чтобы сказать об этом вслух. Сейчас время обеда. Наши пациенты проголодались, и все они, за исключением Сто тринадцатого, с которым вы беседуете, получают особую диету и во время еды нуждаются в помощи сестринского персонала. Так что будьте так добры, окажите посильную помощь: получите порцию Сто тринадцатого и дайте бедняге поесть, покуда вы будете разглагольствовать.

Гурронсевас послушно последовал за Гредличли на сестринский пост, думая о том, как это странно, что эта неприятная особа, Гредличли, попросила его сделать то, о чем он сам мог только мечтать. Но прежде чем он успел сделать закономерный вывод и решить, что на самом деле илленсианка не такая уж стерва, из устройства выдачи питания в стоявшую рядом с ним тележку начали падать довольно крупные коричнево-серые пятнистые шары. Как только тележка наполнилась до краев, Гурронсевас направился с ней к Сто тринадцатому.

— Держитесь подальше и бросайте по одному, — посоветовала тралтану Гредличли. — Если, конечно, не хотите стать компонентом этого блюда.

Мимо Гурронсеваса в палату проскользнули две медсестры-кельгианки в прозрачных защитных костюмах, сквозь которые была хорошо видна их серебристая шерсть, постоянно пребывающая в движении, а также креппелианский осьминог, в защитном костюме не нуждавшийся.

— Что это такое? Яйца? — поинтересовался Гурронсевас, отправляя шары один за другим в широко раскрытую пасть чалдерианина. Челюсти Сто тринадцатого смыкались слишком быстро и часто, так что тралтан никак не мог понять — то ли шары внутри мягкие и покрыты более или менее прочной скорлупой, то ли они целиком твердые. Его любопытству не суждено было удовлетвориться до тех пор, пока последний шар не исчез в пасти АУГЛ и тот снова обрел дар речи.

— Вы наелись? — спросил Гурронсевас. — В сравнении с массой вашего тела порция показалась мне... ну, скажем так... скромной.

— Если мой ответ покажется вам несколько неучтивым, прошу вас не обижаться, — ответил пациент. — На Чалдерсколе поглощение пищи считается делом важным и радостным, и разговоры во время еды считаются неприкрытым осуждением кулинарных талантов хозяина. Разговоры свидетельствуют о том, что гостям прискучило предложенное им угощение. Даже здесь, где качество питания можно серьезно критиковать, привычка к хорошим манерам сохраняется.

— Понимаю, — проговорил пристыженный Гурронсевас.

— Что же касается вашего вопроса, — продолжал чалдерианин, — то поглощенное мной блюдо напоминает по форме яйца, но это не яйца, хотя и снабжены довольно прочной наружной скорлупой, внутри которой содержится питательная волокнистая масса. В госпитале эта масса, естественно, синтетическая. Когда съеденные мною шары попадают в пищеварительную систему, они под действием желудочного сока многократно увеличиваются в размерах, и за счет этого наступает чувство насыщения. Мы, чалдериане, существа неглупые и знаем, что голод — лучшая приправа, но вкус этих шаров искусственный, не тонкий и... для того, чтобы дать им более точное определение на моем языке, мне придется расстаться с нормами вежливости.

— Я вас очень хорошо понимаю, — поспешил заверить Сто тринадцатого тралтан. — Но не могли бы вы уточнить: в чем различия во внешнем виде, в консистенции пищи между привычной для вас едой и ее синтетическим подобием? Вы нисколько не оскорбите меня, если прибегнете к крепким выражениям при описании плохо приготовленного блюда, поскольку я сам к подобным выражениям много лет прибегал при общении с подчиненными.

Пациент Сто тринадцатый принялся говорить о том, что ему не хотелось бы показаться неблагодарным в отношении госпиталя, поскольку здесь его вылечили и фактически спасли ему жизнь. Все терапевтические и хирургические чудеса, по словам АУГЛ, были осуществлены в условиях жуткой тесноты здешней палаты, которая, по понятиям чалдериан, грозила им клаустрофобией. При таких обстоятельствах жаловаться на то, что их невкусно кормят, на взгляд Сто тринадцатого, представлялось почти кощунством. Но дома, на родине, у чалдериан хватало места и поесть, и порезвиться, и поупражнять вкусовые рецепторы в погонях за съедобными обитателями тамошнего океана, поймать которых было не так-то легко.

На океанической планете Чалдерскол, несмотря на то, что уже много веков там ощущалось влияние цивилизации, местные жители по-прежнему ощущали и физиологическую, и эстетическую потребность как следует погоняться за пропитанием и предпочитали кушать пищу живьем, а не в виде сервированных мертвых особей. Для того, чтобы сохранять физическое здоровье, чалдерианам требовалось упражнять челюсти и зубы, больше двигаться. За исключением краткого периода размножения лучшим временем года для них было время еды.

Больничная пища была снабжена прочной оболочкой и, безусловно, была очень питательна, однако содержимое шаров представляло собой безвкусную, мягкую, отвратительную пульпу, напоминавшую по консистенции то, чем кормят родители-чалдериане своих младенцев, — полупереваренную отрыгиваемую кашицу. Только прикованный к постели чалдерианин мог думать о том, как бы ему избежать тошноты при поглощении невкусной еды.

Гурронсевас внимательно слушал АУГЛ-Сто тринадцатого, время от времени прося его что-то уточнить или высказывая какие-то свои предложения, но не забывая при этом делать скидку на то, что любой пациент всегда рад выразить свои жалобы незнакомому существу, которое прежде этих жалоб не слышало. Однако длительная дискуссия о питании напомнила Гурронсевасу о том, что уже прошло четыре часа с тех пор, как он сам в последний раз поел.

— Если позволите, я прерву вас и попытаюсь резюмировать проблему в общих чертах, — сказал тралтан, когда Сто тринадцатый принялся в который раз повторять одно и то же с небольшими вариациями. — Во-первых, форма и консистенция пищи неадекватны в том смысле, что при ее потреблении задействованы только челюсти и зубы. Во-вторых, вкус пищи неудовлетворителен, так как она произведена синтетическим путем с применением химических добавок, а для чувствительных вкусовых рецепторов чалдериан всякая подобная подмена сразу ощутима. В-третьих, больничная пища лишена специфического запаха, испускаемого живыми обитателями вашего океана.

В последнее время я изучал сходные проблемы у других пациентов госпиталя, — продолжал Гурронсевас, — и обнаружил, что меню для разных палат составляет медик-диетолог, действующий в соответствии с распоряжениями лечащего врача, а работники кухни за этот аспект не отвечают. Совершенно справедливо: первейшая забота врача состоит в том, чтобы получаемое его пациентами питание удовлетворяло клиническим потребностям, и в какой-то степени питание является частью лечения, так что вкусу и ароматам пищи уделяется второстепенное внимание — если уделяется вообще. Однако я верю, что эти моменты — вкус и запахи — должны быть самым серьезным образом учтены, пускай даже в качестве физиологически благоприятствующего фактора для выздоравливающих пациентов вроде вас, которым нужно не только питаться, но и двигаться.

К сожалению, — продолжал Гурронсевас, несколько утратив энтузиазм из-за приступов голода, — пока я мало что могу сделать в плане улучшения вкуса и консистенции пищи — по крайней мере до тех пор, пока не переговорю с вашим лечащим врачом и технологами-пищевиками, ведающими производством питания для вас. Но есть непреложное правило: любую пищу можно сделать приятнее и аппетитнее за счет того, каким способом ее подавать. Тут можно прибегнуть к интересному сочетанию цветов, например, или выразительной форме сервировки на тарелке так, что при взгляде на блюдо тут же возникает зрительное желание...

Гурронсевас не договорил фразу до конца — он вспомнил, что во время еды пациент АУГЛ-Сто тринадцатый никакой тарелкой не пользовался и что для чалдерианина главная зрительная привлекательность пищи состояла в ее способности сновать у него перед мордой. Однако сильно растеряться Гурронсевасу не удалось, так как от сестринского поста отделилась фигурка Гредличли. Старшая сестра плыла к ним.

— Вынуждена прервать ваш продолжительный и для меня практически безынтересный разговор, — заявила илленсианка, оказавшись между пациентом и тралтаном. — Старший врач Эдальнет вот-вот начнет вечерний обход. Сто тринадцатый, прошу вас, возвращайтесь к своей спальной раме. А вам, диетолог Гурронсевас, если вы намерены продолжить беседу с пациентом, придется подождать до тех пор, пока доктор Эдальнет не завершит обход палаты. Хотите, чтобы я связалась с вами после этого?

— Благодарю вас, не стоит, — ответил Гурронсевас. — Пациент Сто тринадцатый снабдил меня кое-какими весьма полезными сведениями. Я благодарен вам обоим. Надеюсь, что мне не придется возвращаться сюда до тех пор, пока я не сумею внести положительные изменения в диету палаты АУГЛ.

— Поверю, — буркнула Старшая сестра Гредличли, — когда увижу своими глазами.

Глава 6

Когда Гурронсевас поинтересовался, для чего предназначено обозначенное на плане госпиталя обширное водное пространство, глубина которого не позволяла утонуть, но размеры были настолько велики, что там можно было бы проводить эксперименты без риска столкновения модели со стенами, он не ожидал, что его настолько потрясут истинные масштабы этого сооружения.

Яркое, но хорошо замаскированное освещение в сочетании с элементами искусственного пейзажа придавало рекреационному уровню иллюзию простора. В целом создавалось впечатление присутствия на небольшом тропическом пляже в заливе, с двух сторон замкнутом невысокими скалами. В скалах виднелись входы в пещеры, маленькие и побольше — там находились туннели, ведущие к вышкам для прыжков в воду, и все вышки были в ходу. Располагались они на разной высоте. Пляж выходил к морю, простиравшемуся до самого горизонта. Иллюзия безбрежности морского простора создавалась за счет марева. Над головой сияло безоблачное небо. Вода в заливе была темно-синей, а у пологого берега — более светлой, почти голубой. Волнообразующая машина была выключена на все время эксперимента, поэтому едва заметные волны ласково лизали мягкий золотистый песок, ступать по которому было очень приятно.

Только оранжевый отсвет искусственного солнца да растительность на прибрежных откосах делали это место непохожим на тропические пляжи родной планеты Гурронсеваса.

— Новички всегда в восторге, — гордо заявил лейтенант Тимминс, — от нашего рекреационного зала для теплокровных кислорододышащих. Треть сотрудников-медиков постоянно не занята на работе, и большинство из них предпочитают проводить свободное время здесь. Порой народу тут такая уйма, что моря не разглядишь. Но, как вы уже знаете, пространство в госпитале — это роскошь, так что тем, кто вместе работает, приходится и отдыхать вместе.

С психологической точки зрения, — продолжал рассказывать Тимминс, сохраняя тон гордого родителя, повествующего о любимом детище Эксплуатационного отдела, — наиболее важен тот аспект этой искусственной среды, которого глазами не увидишь. Здесь поддерживается половина стандартной силы притяжения, а это значит, что существа, чувствующие усталость, могут расслабиться, а те, кто бодр и весел, могут резвиться еще активнее. К сожалению, тут недостает интимных уголков, но все отдыхают как только душе угодно, так что думаю, наши эксперименты не привлекут особого внимания. Мы сразу приступим или подождем Торннастора?

— Осторожнее, прошу вас! — воскликнул Гурронсевас и принялся помогать Тимминсу и двум помощникам лейтенанта, мельфианам. Они все вместе перенесли оборудование на большой яркий плот, ожидавший их на мелководье.

Гурронсевас ненадолго прервал работу только тогда, когда вдруг ожил его коммутатор, сообщивший тралтану о том, что диагност Торннастор сильно задерживается по важным делам, но взамен себя посылает патофизиолога Мэрчисон. Судя по тому, как у Тимминса изменилось выражение лица, эта новость его очень обрадовала.

Однако вскоре бригада экспериментаторов так увлеклась наладкой двигательной системы одной из моделей — единственной, которая до сих пор не треснула, не развалилась на куски и вообще никоим образом не подвела экспериментаторов, что появление патофизиолога осталось незамеченным до того момента, как она подплыла к плоту, подтянулась и забралась на него.

— Торннастор мне ничего объяснить не успел, — объявила Мэрчисон. — Что это за штуковина? И спрашивается, что тут делать мне? Смотреть, как взрослые и, по всей вероятности, психически здоровые существа занимаются детскими играми?

Патофизиолог оказалась рослой землянкой. Верхняя часть тела у нее была утолщена, что было характерно для женских землянских особей. Длинные пряди волосяного покрова головы намокли и приобрели более темный оттенок. Волосы прилипли к шее и плечам землянки. Поскольку земляне до сих пор придерживались глупейшего табу в отношении наготы, на патофизиологе красовался купальный костюм две полосочки ткани на груди и в области таза. Хотя патофизиолог говорила резковато, она Гурронсеваса не обидела, а даже понравилась ему. Прежде чем ответить на ее вопрос, тралтан напомнил себе о том, что Мэрчисон — главный заместитель Торннастора и к тому же — супруга другого диагноста, Конвея, и что ему не следует обижаться, когда его, может быть, вовсе и не хотели обидеть.

— Это только кажется, мэм, — сказал Тимминс, прежде чем Гурронсевас успел собраться с мыслями. — И надо вам сказать, это не самый мерзкий проект из тех, в осуществлении которых мне доводилось участвовать. У того, чем мы здесь занимаемся, есть серьезные причины технического и клинического свойства.

— У игры в игрушечную лодочку? Серьезные причины? — фыркнула Мэрчисон.

— С технической точки зрения, мэм, это не лодочка, — улыбнулся лейтенант и вытащил модель из воды, чтобы патофизиолог смогла ее разглядеть получше. — Это — прототип погружающегося самодвижущегося устройства в форме уплощенного овоида. Разработана эта модель таким образом, что должна сохранять устойчивое равновесие на любой глубине. После погружения на заданную глубину устройство должно менять свое положение и перемещаться, изменяя скорость.

Движителем, — продолжал пояснения Тимминс, — является тонкостенный пластиковый цилиндр со сжатым газом, который выбрасывается вот через это круглое отверстие в задней части устройства. Небольшие углубления по окружности модели сверху и снизу являются местами расположения небольших капсул со сжатым газом, предназначенных для смены глубины. Стенки этих капсул растворимы в воде, но толщина стенок различна, так что капсулам для растворения в воде требуется разное время — от пяти до семидесяти пяти секунд. Они растворяются и выбрасывают газ, а это значит, что движение модели получится практически непроизвольным и ловить ее будет довольно-таки сложно до тех пор, конечно, пока не использован весь запас сжатого газа. Для данной модели это составляет две минуты. Мы как раз собираемся запустить ее, мэм. Вам будет интересно, вот увидите.

— Жду — не дождусь, — буркнула Мэрчисон. Тимминс и двое его ассистентов-мельфиан внесли модель на плот. Плот угрожающе накренился. Мэрчисон поспешно попятилась, чтобы дать им место, и раскинула руки в стороны, стараясь удержать равновесие. Гурронсевас остался в воде. Роста ему хватало — он стоял на дне, а дыхательные отверстия оставались над водой. Двумя глазами Гурронсевас следил за тем, чтобы вблизи района эксперимента не оказалось подводных пловцов, а еще двумя наблюдал за тем, как заряжают и готовят к запуску модель.

— Сейчас мы поместим модель на глубину полутора метров, — сказал тралтан, — поскольку мне бы хотелось понаблюдать за его движением с того момента, как сработает механизм запуска главного движителя, до того времени, как растворится последняя капсула. Держите устройство по возможности ровно, отпускайте одновременно и отходите медленно, чтобы не вызвать волнения, способного привести к перемене глубины погружения модели до того, как сработает движитель. Я все ясно объяснил?

— Все было ясно, — сказал один из мельфиан так тихо, что сомнений не осталось: он не хотел, чтобы тралтан его услышал, — с первого раза.

Гурронсевас его услышал, но решил из дипломатичности притвориться глухим.

Мэрчисон со времени своего появления пока не обращалась к Гурронсевасу лично, и поскольку Тиммине с готовностью изложил патофизиологу вкратце суть эксперимента, заговорить с Мэрчисон тралтан мог бы теперь только из вежливости. Его терзали сомнения. Проект уже казался ему неосуществимым. Скажи он об этом сейчас, можно было бы потом не извиняться за то, что у патофизиолога попусту отняли время. А патофизиолог улеглась на живот и во все свои два глаза пристально следила за приготовлениями модели к запуску.

Не без раздражения Гурронсевас отметил, что внимание Тимминса посвящено не столько эксперименту, сколько патофизиологу Мэрчисон. Тралтан напомнил себе о том, что земляне-ДБДГ представляют собой вид в отличие от большинства обитающих в Федерации, демонстрирующих сексуальную активность только в течение короткого периода в году, способный к спариванию круглогодично на протяжении зрелого периода жизни. Некоторые такой способности завидовали, но вот Гурронсевасу казалось, что из-за такого поведения земляне слишком часто теряют способность трезво мыслить. Но опять-таки сейчас следовало сохранять дипломатическое молчание.

Новый эксперимент начался неплохо. Модель, выпуская цепочку пузырьков отработанного газа, поплыла по ломаной линии, постепенно наращивая скорость и уходя в глубину. Жертвы чалдериан представляли собой моллюсков-амфибий, поэтому пузырьки газа выглядели вполне естественно. Сработала одна из боковых капсул. Модель описала широкую дугу и вернулась к плоту. Тут сработала другая капсула, и модель принялась описывать все более узкие круги и вдруг вынырнула из воды и принялась кружить над поверхностью, все быстрее и быстрее, чему немало способствовала исправная работа основного реактивного двигателя. Мелкие капсулы взрывались одна за другой, но безрезультатно. В конце концов модель упала на воду и стала медленно кружиться.

Один из мельфиан выловил модель, и начался технический спор насчет неизбежной неустойчивости уплощенного овоида. Гурронсевас был слишком сердит и расстроен для того, чтобы включиться в дискуссию, а вот Мэрчисон включилась.

— Это не моя область, — сказала патофизиолог, — но, когда я играла с игрушечными лодками моего брата, я помню, что эти лодочки были снабжены килями, придававшими им устойчивость даже при перемене ветра. Когда мы стали постарше и брат обзавелся моторными лодками и субмаринами, у нас были пульты. Наши радиоуправляемые игрушки могли по команде менять глубину и направление. Нельзя было бы и в этом случае применить что-либо подобное?

Тимминс и мельфиане замолчали, но на вопрос Мэрчисон не ответил никто из них. Все они смотрели на Гурронсеваса. Ему явно больше нельзя было отмалчиваться.

— Нет, — сказал Гурронсевас. — То есть можно, но только в том случае, если бы радиоуправляющее устройство было изготовлено из неметаллических, нетоксичных, съедобных материалов.

— Съедобных? — изумилась Мэрчисон. Совладав с собой, она проговорила более спокойно:

— Так вот почему меня сюда послали. До сих пор я не догадывалась, что Торни обладает чувством юмора. Прошу вас, продолжайте.

— В законченном варианте, — продолжил Гурронсевас, — модель должна оказаться съедобной — по крайней мере нетоксичной для чалдериан. Это относится и к контейнерам для сжатого газа. Если снабдить модель килем, она потеряет визуальную привлекательность. Кроме того, киль также должен быть изготовлен из материала съедобного и не должен быть слишком острым, чтобы не поранить ротовую полость пациента. Модель должна по форме напоминать съедобное животное, имеющее обтекаемую форму и снабженное прочной раковиной. Форма и размеры нашей модели как раз и соответствуют форме и размерам этого животного. Ослабленные и даже выздоравливающие чалдериане вряд ли захотят охотиться за незнакомо выглядящей добычей.

Вы должны понять, — продолжал Гурронсевас, — что ограниченное пространство палаты АУГЛ вызывает проблемы и физического, и физиологического порядка, из-за которых выздоровление АУГЛ затягивается. Пациенты становятся ленивыми, безразличными, неспособность выполнять привычную двигательную норму превращает их почти в инвалидов. Мне следовало бы объяснить вам, что физиология АУГЛ такова, что...

— Я знакома с физиологией чалдериан, и не только чалдериан, — прервала тралтана Мэрчисон.

На мгновение Гурронсеваса охватило такое смущение, что он удивился, как только не закипела окружающая его вода.

— Прошу простить меня, патофизиолог Мэрчисон, — извинился он перед землянкой. — Сведения о чалдерианах для меня совершенно новы и волнующи, вот я и разволновался и почему-то решил, что все остальные в этой области такие же дилетанты, как я. Я вовсе не имел намерения вас обидеть.

— Вы меня не обидели, — возразила патофизиолог. — Я просто удержала вас от напрасной траты времени. Да, с физиологией АУГЛ я знакома, но почти ничего не знаю о неразумных формах жизни на Чалдерсколе. С профессиональной точки зрения они меня никогда не интересовали. В том числе мне ничего не известно о том животном, модель которого вы пытаетесь создать. Скажите, каким образом двигается настоящее животное, как оно спасается от преследователя и ухитряется сохранять равновесие при движении в том или ином направлении?

Ощутив радостное облегчение, Гурронсевас поспешно ответил:

— У этого животного имеется по восемь боковых плавничков. Частота колебаний плавничков и угол их наклона могут быть разными, что помогает животному подниматься к поверхности и нырять в глубину. Если животное работает плавничками только с одного бока, оно обретает возможность резко сменить направление. По структуре плавничок представляет собой прозрачный каркас, поддерживающий прозрачную перепонку. Частота колебаний плавничков такова, что, когда животное плывет, их невозможно разглядеть. При перемене направления возникает волнение воды, визуально напоминающее пузырьки, формирующиеся за счет действия боковых капсул в нашей модели.

К сожалению, — добавил Гурронсевас, — модель похожа на настоящее животное внешне, но ведет себя совсем не так, как надо бы. Она безнадежно неустойчива.

— Это точно, — кивнула Мэрчисон. Несколько минут она молчала, задумчиво глядя на модель. Тиммине все это время столь же пристально таращился на патофизиолога. Двое мельфиан спокойно переговаривались. Неожиданно Мэрчисон заговорила.

— Все-таки нужен какой-то киль, — заявила она взволнованно, — но такой, который не изменит внешнего облика модели. Настоящее животное пользуется плавниками. Плавники прозрачны и двигаются так быстро, что становятся невидимыми. Так почему бы нам не использовать невидимый киль?

Не дав никому произнести ни слова, Мэрчисон продолжала:

— Этот киль следует изготовить из затвердевшего геля, имеющего такой же показатель прозрачности, какой имеет вода. Естественно, материал, из которого будет изготовлен киль, должен быть съедобным и, со структурной точки зрения, должен быть достаточно мягким, дабы пациент во время еды не мог поранить ротовую полость, повредить зубы и поцарапать пищеварительные органы. Есть у меня на уме несколько веществ... ну, в общем, вкус может колебаться от центрального до почти отвратительного, но мы можем работать над ним до тех пор, пока...

— Вы сможете изготовить такой съедобный стаотизатор? — вмешался Гурронсевас, от нетерпения забыв о правилах хорошего тона. — В вашем отделении этим уже занимались?

— Нет, — покачала головой Мэрчисон. — О подобном нас еще никто никогда не просил. Изготовить съедобный и нетоксичный для чалдериан материал требуемой консистенции — это сложная, но не такая уж неразрешимая биохимическая задача. Придание полученному материалу формы киля и присоединение киля к модели — это уже ваша проблема.

— А пока вы будете работать над созданием нужного материала, — подхватил Тимминс, — мы можем заняться установкой на модели видимых и несъедобных килей различной конфигурации, чтобы установить, какая форма киля является оптимальной. Кледат, Дремон, поднимайтесь на плот. Принимаемся за работу.

Мэрчисон спрыгнула с плота, чтобы освободить место для мельфиан. Патофизиолог улеглась на воде на спину рядом с Гурронсевасом, раскинула руки, закрыла глаза.

— Думаю, вы решили очень трудную задачу, патофизиолог Мэрчисон, — не скрывая восторга, проговорил тралтан. — И я вам крайне признателен.

— Рада была помочь, — сказала патофизиолог. Губы ее растянулись в улыбке, но глаза она не открыла. — Есть у вас еще проблемы?

— Ну, не то чтобы проблемы, — уклончиво отозвался Гурронсевас. — Есть мысли, есть вопросы, есть идеи. Пока они не слишком четко оформлены, но через некоторое время их можно будет назвать проблемами. Пока же мое невежество в отношении некоторых аспектов моей будущей работы в госпитале близко к абсолютному, и я, скажем так, открыт для любых предложений.

Патофизиолог ненадолго открыла один глаз, глянула на тралтана и сказала:

— Знаете, вот именно сейчас я ни на что большее не способна, как только слушать и высказывать предложения.

Трое на плоту настолько погрузились в работу, что Тимминс даже перестал косить в сторону Мэрчисон. Они подсоединили к модели длинный узкий киль, и лейтенант высказал предложение установить похожий киль на спине, по типу спинного плавника, дабы уравновесить сопротивление воды сверху и снизу. Таким образом, по его мнению, модель приобрела бы продольную устойчивость и стала бы реже опрокидываться и вертеться на месте при смене направления. Кроме того, Тимминс предложил расположить боковые капсулы так, чтобы углы при разворотах срезались.

Гурронсевас подумал, что вряд ли создатели космического корабля за работой разговаривали бы более профессионально и употребляли бы меньше мудреных технических терминов. Он устремил все свои глаза на Мэрчисон.

— Благодаря высказанному вами предложению, — сказал он, — наша модель сможет вести себя и выглядеть как настоящее животное. А это очень важно, потому что... что еще так важно для блюда, как его внешний вид? Далее следуют вкус, запах, консистенция, способ подачи к столу, контрастные или, наоборот, подчеркивающие вкус блюда соусы, которые, как я надеюсь доказать в будущем, являются совершенно необходимым дополнением к той безвкусной пище, которую производят пищевые синтезаторы. В случае с чалдерианской добычей нам удалось создать объект в твердой скорлупе, покрывающей мягкое содержимое, а также придать модели впечатление живости. Модель как бы убегает, не хочет, чтобы ее съели. Но, увы, это все, чего мы пока добились.

— Продолжайте, — попросила Мэрчисон, на сей раз открыв оба глаза.

— В данном случае, — продолжал Гурронсевас, — возникает почти непреодолимая сложность. Как добавить аппетитную приправу к блюду, которое только и делает, что быстро снует под водой? Те шары в прочной скорлупе, которыми в настоящее время кормят пациентов-АУГЛ, невзирая на синтетические вкусовые добавки, совершенно не аппетитны. Для вас, землянки, их можно было бы сравнить с сандвичами с холодным картофельным пюре...

— В наше отделение обращались по поводу этих искусственных вкусовых добавок, — прервала его Мэрчисон. — Обращались с просьбой выяснить, не приносят ли они вреда. Если вас интересует усиление вкуса, то этого можно добиться за счет увеличения концентрации добавок.

— Нет, меня интересует не это, — решительно возразил Гурронсевас. — Едок... то есть, я хотел сказать — пациент, непременно ощутит искусственность вкуса, и это ему не понравится. Я как раз думал о том, каким путем можно было бы снизить концентрацию пищевых добавок, поскольку искусственность привкуса при мизерной концентрации добавок ощутить труднее. Я планирую... вернее, надеюсь, что мне удастся замаскировать вкус искусственных добавок за счет приправ, для приготовления которых не нужны физические ингредиенты. Я намерен рассчитывать на самую лучшую приправу — голод, который возрастет за счет волнения при погоне за добычей и неуверенности в том, достанется ли эта добыча едоку. Умом чалдериане, конечно, будут понимать, что их обманывают, но подсознанию до этого не будет никакого дела.

— Отлично, просто отлично, — похвалила Гурронсеваса Мэрчисон. — Почти уверена, у вас все получится. Вот только вы упустили одну немаловажную малость.

— Малость? — непонимающе переспросил Гурронсевас.

— Сейчас объясню. Когда какое-либо животное, живущее на суше, становится предметом охоты, то есть тогда, когда за ним гонится хищник, это животное, как правило, испускает какой-то запах — секрет определенных желез. Этот запах свидетельствует о том, что животное испытывает страх и уровень физической активности повышен. Здесь подобное явление тоже может иметь место. Синтезированные феромоны страха можно изготовить в форме водорастворимого вещества, которое выделялось бы в воду при движении модели. Конечно, концентрация феромонов должна быть едва заметной, дабы не создать у пациента впечатления искусственного запаха.

— Патофизиолог, я вам несказанно благодарен, — взволнованно проговорил Гурронсевас, — если ваше отделение сможет снабдить меня таким веществом, можно будет считать, что проблема питания чалдериан решена. Сможете ли вы мне помочь и как скоро?

— Не сможем, — покачала головой Мэрчисон, — по крайней мере пока. Нам придется исследовать физиологию и эндокринологию этого морского животного, а в нашей библиотеке о нем может оказаться слишком мало информации. Если у этого животного действительно обнаружится секреция, подобная той, о которой я вам сказала, уйдет несколько дней на анализ и репродуцирование молекулярной структуры феромона и апробирование синтетического производного на предмет возможности побочных явлений. Так что приберегите вашу благодарность, Гурронсевас, до лучших времен.

Довольно долго Гурронсевас смотрел на Мэрчисон — почти так же пристально, как раньше Тиммине. У взгляда тралтана, безусловно, были другие побудительные мотивы, а вовсе не любование странными выростами на верхней части туловища землянки и непропорционально маленькой головой. Голова маленькая, но какой ум она вмещала! Гурронсевас уже готов был вновь поблагодарить Мэрчисон, но тут голос подал Тимминс.

— Модель готова к запуску, сэр, — сообщил лейтенант. — Глубину задавать такую же, как в прошлый раз?

— Благодарю вас, да, — отозвался Гурронсевас. И снова модель осторожно опустили в воду и удерживали на глубине. Тимминс сообщил:

— На этот раз я зарядил боковые капсулы только в задней части модели, чтобы, если сработают новые стабилизаторы и если модель уплывет на приличное расстояние, она вернулась бы к нам. Когда мы изготовим настоящие образцы, смена глубины погружения и направление будут меняться непроизвольно, а... О, проклятие!

Большой, яркий, надувной мяч с громким шлепком упал на плот, два раза подпрыгнул и скатился в воду. Один из инженеров-мельфиан инстинктивно поднял клешню.

— Не трогайте мяч, всем оставаться на местах! — резко распорядился лейтенант. — Не волнуйте воду. Пломба растворяется, модель вот-вот стартует... Поехали!

Модель тронулась с места, сначала медленно, но постепенно начала набирать скорость. На этот раз она плыла по идеальной прямой. Как только сработала первая боковая капсула, модель совершила резкий поворот и пошла по новому курсу, при этом не заваливаясь набок и не сбавляя скорости. Затем последовала смена направления, и еще одна, и еще... И все время чистенько, без потери равновесия. Модель плыла обратно. Еще через несколько секунд запас газа иссяк, и модель остановилась около плота.

— Не обойдется без точной настройки, — изрек Тимминс, растянув губы в широчайшей землянской улыбке. — Но улучшение налицо.

— Вот именно! — воскликнул Гурронсевас. Улыбаться он не умел и сейчас очень жалел об этом. — Патофизиолог Мэрчисон, вы и инженеры Кледат и Дремон заслуживаете высочайшей...

Гурронсевас был вынужден прервать изъявления благодарности, так как в это мгновение из воды вынырнула куполообразная голова его сородича, тралтана, затем появилось щупальце, на котором белела повязка практиканта.

— Прошу прощения, — сказал тралтан. — Можно забрать наш мячик?

Глава 7

На первое испытание опытной партии новой пищи для АУГЛ собрались: Старший врач Эдальнет, лечащий врач АУГЛ, патофизиолог Мэрчисон, Гурронсевас, лейтенант Тимминс, Старшая сестра Гредличли и все остальные сотрудники, обслуживающие палату чалдериан. На сестринском посту было так тесно, что там едва поместилась сама пища, упакованная в отдельные пластиковые пакеты. Пластик предохранял пломбы от преждевременного растворения в воде. Пациент АУГЛ-Сто тринадцатый плавал примерно в тридцати метрах от входа на сестринский пост. Его подвижные щупальца от нетерпения то сворачивались, то разворачивались.

Сто тринадцатого уже накормили обычным больничным рационом, но сказали, что его ожидает сюрприз — скорее всего приятный.

По сигналу Гурронсеваса Тимминс подплыл к нему поближе, и они вместе принялись снимать пластиковые упаковки. Помимо того, что на фальшивых чалдерианских морских моллюсках теперь установили стабилизаторы, практически невидимые и не такие уж мерзкие на вкус, верхнюю и нижнюю поверхность самодвижущихся моделей раскрасили так, что они вполне напоминали молодых особей настоящих чалдерианских моллюсков. Мэрчисон за короткое время успела довольно-таки плотно исследовать окраску, поведение и механизм секреции определенных желез чалдерианских моллюсков в состоянии стресса.

Через несколько секунд пломба главного движителя первого искусственного моллюска растаяла в воде, и он двинулся вперед, выпуская тонкую ниточку пузырьков. Гурронсевас и Тимминс предварительно придали моллюску такое направление, чтобы он плыл к чалдерианину.

Чалдерианин широко раскрыл пасть, то ли от восторга, то ли от ужаса — этого наблюдатели не смогли определить, а затем его чудовищные челюсти захлопнулись. А жертва внезапно изменила направление, проплыла над громадной головой чалдерианина и устремилась, рассекая зеленоватую воду, в противоположный угол палаты. Пациент неуклюже развернулся и бросился следом. Несколько искаженный толщей воды звук щелканья зубов донесся до наблюдателей на сестринском посту, после чего послышался грохот — это АУГЛ налетел на спальную раму лежащего сородича. Только после этого Сто тринадцатому удалось-таки сцапать свою жертву.

Мерное чавканье и хруст стихли, и тогда Тимминс и Гурронсевас запустили в палату следующего искусственного моллюска.

На этот раз охота прошла быстрее, так как при первой же смене направления фальшивый моллюск угодил прямой наводкой в пасть Сто тринадцатого. Третья жертва попалась в зубы АУГЛ только тогда, когда у нее кончился запас сжатого газа, но к этому времени Сто тринадцатый уже так увлекся преследованием жертвы, что не обратил внимания на столь странное ее поведение. Четвертого моллюска Сто тринадцатый упустил.

Произошло это из-за того, что жертва, виляя из стороны в сторону, вдруг оказалась в опасной близости от прикованного к постели пациента АУГЛ-Сто двадцать шестого, который не мешкая раскрыл пасть и молниеносно слопал нежданное угощение. Между Сто тринадцатым и Сто двадцать шестым завязался ожесточенный спор. Первый обвинял второго в воровстве, а тот первого — в эгоизме. В конце концов был выпущен последний, пятый фальшивый моллюск.

Видимо, выздоравливающий Сто тринадцатый немного утомился. Гурронсевас решил, что это именно так, поскольку на этот раз АУГЛ дольше, чем раньше, плавал за добычей и движениям его недоставало координации. Несколько раз Сто тринадцатый налетал на постели своих сородичей, стоящие в два ряда, время от времени он обрывал прикрепленную к потолку и стенам искусственную растительность. Однако, как ни странно, его товарищи по палате, похоже, не имели ничего против этих бесчинств и только подбадривали Сто тринадцатого одобрительными выкриками или пытались ухватить кусочек от проплывавшего мимо них моллюска.

— Он мне всю палату изуродует! — сердито воскликнула Гредличли. — Прекратите это безобразие немедленно!

— Я думаю, что повреждения несерьезны, Старшая сестра, — возразил Тимминс, правда, почему-то голос его прозвучал неуверенно. — Я завтра же пришлю вам утреннюю смену ремонтников.

А пациент Сто тринадцатый, все-таки ухитрившийся изловить и съесть последнего искусственного моллюска, плыл к сестринскому посту мимо двух рам-постелей, которые за время его охоты претерпели довольно значительные повреждения. Преодолев спутанные пучки вырванных с корнем искусственных водорослей, АУГЛ наконец оказался около выхода на сестринский пост и широко открыл пасть, похожую на громадную розовую пещеру.

— Еще, пожалуйста, — умоляюще проговорил он.

— Прошу прощения, но больше не получится, — сказал Старший врач Эдальнет, впервые подавший голос с того времени, как явился в палату. — Вы принимали участие в эксперименте, организованном Главным диетологом Гурронсевасом. На мой взгляд, эксперимент нуждается в доработке. Вероятно, вы получите такое же угощение завтра или в ближайшие дни.

Как только Сто тринадцатый отплыл, Гредличли поспешно распорядилась:

— Сестры, немедленно проверьте состояние пациентов и как можно скорее сообщите мне, не привел ли этот... этот экс-пе-ри-мент к ухудшению их здоровья. Потом постарайтесь навести в палате порядок, насколько это возможно. — Повернувшись к Старшему врачу, Гредличли сказала:

— Не думаю, что следует дорабатывать этот эксперимент, доктор. Думаю, его следует забыть, как кошмарный сон. Моя палата не выдержит еще одного такого...

Старшая сестра умолкла, не договорив, потому что Эдальнет поднял вверх одну клешню и принялся щелкать ею, что по-мельфиански означало: он просит внимания.

— Демонстрация показалась мне интересной и в целом успешной, — сказал Эдальнет. — Хотя произведенный пациентом в палате беспорядок может говорить и не в пользу эксперимента. У затягивающегося выздоровления пациентов-чалдериан имеется физиологическая основа — это известно нам всем. После операций они становятся безразличными, ленивыми, скучают и предпочитают не думать о собственном будущем. Новая пища, которую предполагается давать только подвижным, выздоравливающим пациентам, скорее всего позволит в этом плане изменить положение дел. Судя по реакции пациента Сто тринадцатого и других пациентов, находящихся на пути к выздоровлению, можно заключить, что время потребления пищи перестанет быть для пациентов скучным и что, питаясь подобным образом, они будут получать постоянное напоминание о том, как славно охотиться за настоящей добычей на родной планете. А те пациенты, что пока прикованы к постели, получат дополнительный стимул к выздоровлению.

Все вы заслуживаете похвалы, — продолжал мельфианин, обводя взглядом четверку экспериментаторов. — Но в особенности похвалы заслуживает наш Главный диетолог за то, насколько оригинально он предложил решить проблему питания выздоравливающих чалдериан. Однако у меня есть два предложения.

Эдальнет умолк. Остальные молчали и ждали продолжения. Мельфианин вел себя на редкость учтиво (если учесть его статус), беседуя с рядовым патофизиологом, лейтенантом из Эксплуатационного отдела, Старшей сестрой и даже Главным диетологом. Однако предложения Старшего врача, о котором поговаривали, что он того и гляди перекочует в диагносты, следовало рассматривать не иначе как приказы.

— Гурронсевас, — снова заговорил Эдальнет. — Мне бы хотелось, чтобы вы с Тимминсом внесли такие изменения в новую пищу чалдериан, чтобы скорость и маневренность добычи несколько уменьшились. Те физические усилия, которые пациент будет тратить на преследование добычи, хотя они и доставляют радость пациенту и приносят удовольствие наблюдателям, все-таки способны вызвать у пациента рецидив болезни. Кроме того, добыча менее подвижная не приведет к таким значительным повреждениям в палате.

Развернувшись к Гредличли, Эдальнет добавил:

— Риск повреждений можно значительно снизить за счет правильной психологической подготовки, которую следует взять на себя младшим сестрам и вам лично. Не следует, конечно, злоупотреблять авторитарностью, поскольку чалдериане — существа обидчивые, невзирая на устрашающую внешность. Надо будет только тактично, мягко напоминать пациентам о том, что мы — их друзья, старающиеся побыстрее вылечить их, чтобы они могли вернуться на родину. Не вредно будет и напоминать чалдерианам о том, что у себя дома они вряд ли бы позволили себе столь неприличное поведение в доме друга. Думаю, такой подход позволит значительно снизить опасность повреждения оборудования и растительности в палате. Тогда вам станет намного легче, Старшая сестра.

— Да, доктор, — произнесла Гредличли совсем невеселым голосом.

— Что касается Эксплуатационного отдела, то нам действительно полегчает, — сказал Тимминс. — Мы немедленно начнем работу по модернизации.

— Благодарю вас, — сказал Эдальнет и обратился к Гурронсевасу:

— Вот только не перестаю гадать: за какую задачу затем примется наш Главный диетолог.

Мгновение Гурронсевас молчал. Коммуникатор сестринского поста непрерывно оглашался сообщениями младших медсестер. Они сообщали о том, что их пациенты чувствуют себя нормально, только немного взволнованы, и поэтому можно считать, что эксперимент на состоянии их здоровья пагубно не сказался. Гурронсевас понял, что вопрос Старший врач ему задал не из чистой вежливости. Ему, видимо, действительно было любопытно разузнать о планах нового Главного диетолога.

— Пока я еще не решил, доктор Эдальнет, — ответил Гурронсевас. — Поскольку мне не достает опыта во многих областях диетологии. Именно поэтому я начал с того, что решил задачу питания немногочисленной группы чалдериан, а не стал заниматься разработкой модифицированной пищи для вида, пациентов которого в госпитале гораздо больше. Ведь если бы нововведения пришлись большому числу пациентов не по вкусу, они бы выразили серьезный протест. Кто знает, чем такой протест мог обернуться? Для начала я планирую сосредоточиться на диетических потребностях индивидуумов. Первые эксперименты будут проводиться с добровольцами, но затем может понадобиться проведение закрытых опытов, без оповещения испытуемых. К опытам с вовлечением более многочисленных групп пациентов мне не хотелось бы приступать до тех пор, пока я не ознакомлюсь получше с сопряженными медицинскими и техническими проблемами.

— Хвала Гху-Бурби, — буркнула Гредличли.

— Разумный план, — похвалил Гурронсеваса Эдальнет. — И кто же станет следующим объектом экспериментов?

— На этот раз — сотрудник госпиталя, — отвечал Гурронсевас. — Я думал о нескольких существах, но, учитывая обстоятельства, принимая во внимание сотрудничество и предоставление помещения для проведения сегодняшнего эксперимента, а также в знак принесения извинений за вызванные экспериментом беспорядки в палате, я думаю, что самым очевидным кандидатом будет Старшая сестра Гредличли.

— Как? — вскричала Гредличли. — Ведь вы... вы даже не хлородышащий! Вы... вы меня отравите!

Похожий на гигантского краба Эдальнет странно задергался и издал ряд непереводимых звуков. Гурронсевас невозмутимо заявил:

— Я не хлородышащий, это верно, но на мне лежит ответственность за питание всех и каждого в стенах госпиталя, независимо от их вида. Ограничь я свою деятельность теплокровными кислорододышащими, я бы просто не выполнил возложенные на меня обязанности. Кроме того, у патофизиолога Мэрчисон накоплен значительный опыт насчет ПВСЖ. В их отделении работает сотрудница-ПВСЖ, и они обе обещали мне всяческую помощь и поддержку. Они ни за что не позволят мне применить в рамках эксперимента что-либо несъедобное или ядовитое. Если вы согласитесь стать добровольцем, Старшая сестра, обещаю, никакая опасность вам грозить не будет.

— Старшая сестра с радостью вызовется стать добровольцем, — заявил Эдальнет, продолжая странно сотрясаться. — Гредличли, поварская репутация Гурронсеваса в Федерации так высока, что вам следует считать себя польщенной.

— А я считаю, — беспомощно проворчала Гредличли, — что я только что подхватила смертельную болезнь.

Глава 8

Зайдя в приемную Главного психолога во второй раз, Гурронсевас обнаружил там все тех же трех сотрудников на рабочих местах, за компьютерами. Правда теперь он уже знал, кто из них кто. Землянина в зеленой форме Корпуса Мониторов звали лейтенант Брейтвейт, он был главным заместителем О'Мары. Соммарадванка Ча Трат была практиканткой-старшекурсницей, тарланин Лиорен подвизался в странной области — взаимосвязи религиозных воззрений и психологии.

Гурронсевас не стал обращаться к старшему по званию, так как ему была нужна помощь всех троих.

— Я — Главный диетолог Гурронсевас, — негромко проговорил тралтан. — Если можно, мне бы хотелось получить у вас кое-какие сведения и заручиться вашей помощью в деле сугубо конфиденциальном.

— Мы вас помним, Гурронсевас, — сказал лейтенант Брейтвейт, оторвав взгляд от экрана компьютера. — Но вы зашли в неурочное время. Майор О'Мара сейчас занят. Он присутствует на ежемесячной встрече диагностов. Чем я могу вам помочь? Или вы желаете записаться на прием?

— Простите, но я заглянул к вам в урочное время, — возразил Гурронсевас. — Я хотел поговорить с вами, со всеми вами, о Главном психологе, и притом конфиденциально.

Все трое издали непереводимые, но явно удивленно-недовольные звуки. Брейтвейт сказал:

— Прошу вас, продолжайте.

— Благодарю вас, — проговорил Гурронсевас, подошел к лейтенанту поближе и заговорил потише. — С тех пор, как я прибыл в госпиталь, я ни разу не встречал Главного психолога в общей столовой для сотрудников. О'Мара предпочитает кушать в одиночестве?

— Это верно, — кивнул Брейтвейт и улыбнулся. — Майор редко ест в компании и на людях. Он уверен, что, измени он своей привычке, сотрудники стали бы думать, что он в конце концов человек и что ничто человеческое ему не чуждо. А это бы отрицательно сказалось на дисциплине.

— Не понимаю, — после непродолжительного раздумья произнес Гурронсевас. — Тут какая-то эмоциональная проблема? Кризис личности? Если Главный психолог не желает, чтобы его считали человеком... но ведь представители других видов полагают, что он относится именно к этому виду! Если эти сведения не носят секретного характера и вы, будем так считать, передали их мне добровольно, они мне очень помогут в приготовлении соответствующих блюд. Позволю себе предположить, что привычка к потреблению пищи в одиночестве связана с тем, что О'Мара скрывает от остальных свое пристрастие к неземлянской пище.

Ча Трат и Лиорен издали негромкие звуки, а Брейтвейт улыбнулся и сказал:

— С психикой у Главного психолога все в полном порядке. Боюсь, мое замечание — ну, насчет того, что О'Мара не желает, чтобы его считали человеком, — пострадало при переводе и навело вас на неверные мысли. Но что именно вам бы хотелось узнать и чем конкретно мы могли бы вам помочь? У меня такое подозрение, что речь идет о питании майора?

— Все правильно, — подтвердил Гурронсевас. — Особенно меня интересуют пристрастия майора О'Мары. Какие у него самые любимые блюда, как часто он их заказывает, в каких словах критикует вкус или будет критиковать в дальнейшем. Собрать сведения такого рода на редкость трудно, — торопливо продолжал тралтан, — не привлекая к себе внимания и не вызывая разговоров о проекте, а ведь никакие комментарии не допускаются вплоть до завершения работы. В госпитале многие существа предпочитают принимать пищу в одиночестве — либо потому, что слишком заняты делами и не хотят тратить время на дорогу до столовой и обратно, либо потому, что просто им так больше нравится. Всякие записи о том, какую пищу эти существа заказали, тут же уничтожаются, поскольку нет нужды хранить такого рода информацию, и ознакомиться с пристрастиями одиноких едоков можно только путем перехвата заказа или просмотра содержимого доставочной тележки, а ни того, ни другого тайно не сделаешь. Было бы гораздо проще, если бы нужными сведениями меня снабдили вы.

— Если только выбор пищи не указывает на извращение вкуса, что бы это ни значило в нашей психушке, — впервые подал голос Лиорен, — сведения о предпочтении в питании вряд ли можно рассматривать как засекреченную информацию. Я, например, не вижу особого вреда в том, чтобы скрывать эти сведения, но почему бы вам не взять да и не обратиться лично к майору? К чему вся эта секретность?

«Неужели не ясно, к чему?» — сердито подумал Гурронсевас, но ответил тарланину спокойно и сдержанно:

— Как вам уже известно, на меня возложена обязанность улучшения вкуса и внешнего вида пищи. Что касается питательности, то тут с синтетической пищей все в порядке. Однако внесение изменений во внешний вид и вкус, притом, что многие из этих изменений едва заметны, в диету большого числа существ, чревато одним серьезным недостатком. Изменения повлекут за собой множество разговоров и споров относительно личных предпочтений, а мне гораздо больше подошла бы разумная критика, обсуждение важных подробностей.

Безусловно, — продолжал Гурронсевас, — проведение экспериментов с участием отдельных особей какого-то вида обеспечивает меня полезными сведениями. Так было в случае с пациентом АУГЛ-Сто тринадцатым и Старшей сестрой Гредличли. Но даже при использовании такой методики много времени тратится впустую — на разговоры, пускай подчас и приятные, посвященные обсуждению второстепенных кулинарных тем. Поэтому я и решил, что для получения наилучших результатов испытуемый субъект не должен знать об эксперименте, в котором участвует, вплоть до окончания оного.

Несколько мгновений Брейтвейт, широко раскрыв рот, не спускал глаз с Гурронсеваса. Молчала и Ча Трат. Первым нарушил молчание Лиорен.

— Я знаю, — изрек тарланин, — что Главного психолога как личность все не так уж обожают, но уж уважают точно все до одного. Нам бы не хотелось вступать в заговор, целью которого является отравление нашего руководителя.

— Не могло ли так случиться, — наконец обрел дар речи Брейтвейт, — что давление ответственности и масштабы стоящих перед Главным диетологом задач вызвали у него суицидальный позыв?

— Дело относится к той области, где специалистом являюсь я, а не вы, — оскорбленно заявил Гурронсевас.

— Простите, — извинился Брейтвейт. — Я пошутил и не думал, что вы воспримете мой вопрос всерьез. Между тем вы рискуете вызвать неудовольствие существа могущественного и раздражительного. О'Мара не из тех, кто будет скрывать чьи-то промахи, буде промахи обнаружатся. Вероятно, вам следует учесть это обстоятельство до того, как вы приступите к осуществлению эксперимента.

— Я это учел, — спокойно проговорил Гурронсевас. — Если мы добьемся конфиденциальности, я готов рискнуть.

— В таком случае мы поможем вам чем сможем, — вздохнул Брейтвейт. — Но предупреждаю, нам известно не слишком многое...

Сотрудники, работавшие в приемной О'Мары каждый день, видели доставляемую О'Маре еду. Перечень блюд прилагался на запечатанном в пластиковый пакет сопроводительном меню. Таким образом, сотрудники имели возможность проследить за тем, какие именно блюда заказывал О'Мара, и судить, насколько они ему понравились, по тому, какой объем пищи оставался в доставочной тележке, когда ее вывозили из кабинета Главного психолога. Время от времени им удавалось услышать, как О'Мара вслух критикует то или иное блюдо.

— Так что сами понимаете, — заключил Брейтвейт, — больше мы вам вряд ли что сумеем сообщить.

— Хватит и этого, — заверил его Гурронсевас, — в особенности, если вы будете постоянно сообщать мне о том, какими конкретно словами и реакциями будет в дальнейшем Главный психолог откликаться на качество блюд в процессе еды и после того. По причинам, свойство которых я уже вам изложил, я был бы вам очень признателен, если бы вы наблюдали за вашим руководителем тайно и незамедлительно сообщали мне обо всех, даже незначительных, переменах в поведении майора О'Мары на фоне тех изменений, которые я буду вносить в его диету.

— А на какое время рассчитан эксперимент? — поинтересовался Брейтвейт. — На месяц? Дольше?

— О нет, — пылко заверил лейтенант Гурронсевас. — В госпитале в моем внимании нуждается более шестидесяти видов! Мне потребуется десять — пятнадцать дней.

— Хорошо, — кивнул лейтенант. — Наблюдение за незначительными изменениями личности и поведения, которые порой могут служить симптомами серьезных расстройств психики, это то самое, чем мы призваны заниматься, работая в Отделении Психологии. Чем-нибудь еще мы вам можем помочь?

— Спасибо, нет, — отказался Гурронсевас. Но когда он уже повернулся к выходу, голос подал Лиорен:

— Кстати, об изменениях характера... Ходят слухи о том, что в последние несколько дней Старшая сестра Гредличли ведет себя довольно нетипично. Она стала участлива и мила с младшими медсестрами и того и гляди станет просто-таки симпатичным существом. Не связано ли это каким-то образом с теми изменениями, которые вы внесли в меню для ПВСЖ, Главный диетолог?

Все трое сотрудников Отделения Психологии издавали негромкие непереводимые звуки. Вопрос явно не был задан серьезно. Гурронсевас в ответ негромко рассмеялся.

— Надеюсь, что это так и есть, — сказал он. — Но не уверен, что в случае с майором О'Марой мне удастся добиться сходных результатов.

Шагая по запруженным коридорам от Отделения Психологии к уровню, где разместился Отдел Синтеза Питания, Гурронсевас, большей частью стараясь избежать столкновений со всевозможных мастей пешеходами и ездоками, думал о Гредличли. На эксперимент с ПВСЖ у него ушло гораздо больше времени, чем он рассчитывал потратить, но вышло так потому, что хлородышащая Старшая сестра больше склонялась к болтовне, нежели к потреблению пищи. Гурронсевас против этого ничего не имел, но понимал, что большая часть времени была истрачена попусту. Через несколько часов эксперимент должен был подойти к концу, и тралтан почти сожалел об этом.

Застав на месте Мэрчисон и Тимминса, Гурронсевас не удивился. Патофизиолог приветственно помахала тралтану рукой и сообщила, что до конца дня отпросилась из своего отделения, поскольку здесь ее ожидала работа поважнее. Услышать такие речи из уст специалиста — это попахивало безответственностью и халатностью, но Гурронсевас уже приучил себя к мысли о том, что нельзя принимать все, что говорила патофизиолог, всерьез.

Из-за того, что Гурронсевас страшно волновался, как бы не случилось ничего непредвиденного, он попросил Тимминса осуществить наблюдение за работой сотрудников Эксплуатационного отдела, ведавших синтезатором пищи, обслуживающим столовую для ПВСЖ. Поэтому Тимминс с головой ушел в работу и не заметил прихода Гурронсеваса. Он даже на Мэрчисон внимания не обращал. Технологи-пищевики, два кельгианина, взбудораженно шевелили шерстью, а это неопровержимо указывало на то, что ни в каких советах и рекомендациях они не нуждаются.

Мэрчисон подошла к Гурронсевасу поближе и сообщила:

— Мы завершили анализ образца защитной пленки, применяемой для покрытия тренажеров в физкультурном зале, примыкающем к столовой для ПВСЖ. Безопасность этого материала уже была подтверждена раньше. Однако пленка, примененная для покрытия этого конкретного тренажера, как выяснилось, содержит небольшую примесь инородного вещества, попавшего в материал, по всей вероятности, случайно при его производстве. За длительное время пребывания в условиях комнатной атмосферы хлородышащих существ материал растворяется и выделяет в воздух мизерные количества газа, который, будучи абсолютно чужеродным для среды обитания и метаболизма ПВСЖ, безвреден для них в значительных концентрациях. Илленсианка, сотрудница Отделения Патофизиологии, говорит, будто бы этот запах вызывает у нее аппетит. Похвально, что вы это заметили.

— Благодарю вас, — отозвался Гурронсевас. — Но похвалы скорее заслуживает Старшая сестра Греддичли. Это она отметила, что пользование именно этим тренажером перед едой — вероятно, илленсиане страдают расстройством пищеварения, если упражняются после еды, — приводит к усилению аппетита у ее сородичей. А когда мышлению придается нужное направление, гораздо проще прийти к правильному выводу.

— Вы скромничаете, — улыбнулась Мэрчисон. — Но скажите, каковы ваши дальнейшие планы и кто станет субъектом нового эксперимента?

Гурронсевас думал о том, что впервые в жизни его обвинили в излишней скромности, но тут Тимминс наконец оторвался от пульта управления синтезатором и заявил:

— Я тоже с нетерпением жду ответа на этот вопрос. Все взгляды были устремлены на Гурронсеваса. Даже кельгиане замолчали, и их шерсть застыла пучками. Гурронсевас понимал, что отвечать нужно осторожно, чтобы не выдать имя субъекта.

— Эксперимент с ПВСЖ явился для меня делом интересным, но почти что теоретическим, — уклончиво проговорил тралтан. — Теоретическим — поскольку сам я был не в состоянии попробовать ту пищу, которую готовил и сервировал. В противном случае все могло закончиться для меня летальным исходом. Следующий эксперимент для меня станет не менее интересным, но менее опасным, поскольку, хотя вкус и внешний вид пищи лично для меня и могут стать в данном случае отвратительным, приготовляемая еда не будет ядовитой ни для меня, ни для кого-либо из теплокровных кислорододышащих.

На этот раз объектом эксперимента станет землянин-ДБДГ, — сообщил Гурронсевас — то есть представитель вида, составляющего одну пятую от общего числа сотрудников медицинской части и эксплуатационной службы. Я в курсе того, что вкусам этого вида очень не просто потрафить. Известно мне это из моего долгого опыта работы в «Кроминган-Шеске». Затем я надеюсь приступить к работе с кельгианами, мельфианами и наллахимцами, хотя не обязательно в том порядке, в котором я перечислил эти виды.

Шерсть кельгиан нервно загуляла волнами столь беспорядочно, что Гурронсевас затруднился бы определить, какие чувства ими сейчас владеют. Мэрчисон улыбалась, а Тимминс торопливо произнес:

— Я бы с удовольствием пошел к вам добровольцем, сэр.

— Лейтенант, — решительно проговорила патофизиолог, — займите очередь!

Только Гурронсевас собрался сказать им, что земляне-добровольцы ему уже не нужны, как на экране лабораторного коммуникатора возникло изображение Гредличли. Гурронсевас сразу догадался, что илленсианка находится в своей комнате — на ней не было защитной оболочки.

— Главный диетолог, — сказала Гредличли, — я с нетерпением жду новостей о ваших последних достижениях в синтезировании гри в желе из юрсила. Образец ко мне пока не поступал. Что там у вас стряслось?

«Что-что! — с раздражением подумал Гурронсевас. — Спросила бы у технолога Лиресчи!»

Но вслух он сказал:

— Со времени нашего вчерашнего разговора все идет успешно. На самом деле я уже завершил синтез пяти приправ к меню ПВСЖ — к двум основным блюдам и еще три соуса к блюдам, уже имеющимся в меню. Во время завтрашнего обеда ваши илленсианские друзья смогут отведать результаты нашего труда. Но непременно напомните им о том, что все блюда синтезированы и что характерный синтетический привкус пищи, на который вы мне жаловались, новыми добавками не искоренен, а только замаскирован.

Один из ингредиентов соуса «фриэлли» у вас на родине не встречается, — продолжал диетолог. — Однако сотрудники Отделения Патофизиологии заверили меня в том, что этот ингредиент для вас совершенно безвреден. Ценность этой добавки заключается в том, что она усиливает аппетит и улучшает внешний вид блюда. Сам по себе соус безвкусен, но вам будет трудно поверить в то, что блюдо с таким восхитительным запахом и внешним видом окажется неприятным на вкус.

Что же касается гри, — продолжал Гурронсевас, — то пока внесены незначительные, большей частью визуальные изменения. На поверхности прозрачного желе из юрсила сделаны углубления не правильной формы. Эти углубления в тех случаях, когда едок будет наклоняться к тарелке или отвлекаться на разговоры, создадут оптический обман: вам покажется, что погруженные в желе синтетические жучки гри движутся, а следовательно, что они живые. Ценность визуальной привлекательности такова, что вкусовые рецепторы уступают пальму первенства зрительным, и...

— Не сомневаюсь, блюдо выглядит превосходно и таково же на вкус, — перебила тралтана Гредличли. — Но с образцом что случилось?

Старательно подбирая слова, Гурронсевас ответил:

— Поскольку блюдо вскоре должно быть запущено в поточное производство, я отправил его технологу Лиресчи на сканирование и дополнительную проверку вкуса. Лиресчи дал блюду высокую оценку, однако выяснилось, что кое-какие оттенки вкуса нуждаются в дальнейшей доработке. К сожалению, после анализа от порции осталось недостаточное количество, но я пошлю вам другую пор...

— Как! Вы же сказали, что образца хватит на четыре порции!

— Сказал, — горестно вздохнул Гурронсевас.

— Технолог-пищевик Лиресчи — кулинарный варвар, — озлобленно заявила Гредличли, — и жуткий обжора!

— Да, — подтвердил Гурронсевас.

Старшая сестра издала непереводимый звук, но, прежде чем она произнесла хоть слово, Гурронсевас поспешил встрять:

— Хочу от всей души поблагодарить вас, Старшая сестра, за ту помощь, которую вы оказали мне за время нашей длительной совместной работы. В результате эксперимента в теперешнее илленсианское меню внесены значительные улучшения, а со временем последуют новые изменения. Тем самым можно считать, что проект привел нас к достижению желанной цели, и теперь я могу приступить к осуществлению планов, направленных на модернизацию питания представителей других видов. Еще раз благодарю вас, Гредличли.

Долго, почти целую вечность, Гредличли молчала. Гурронсевас пытался понять — может быть, он говорил с илленсианкой недостаточно учтиво? За долгие годы своей профессиональной деятельности в стенах госпиталя илленсиане снискали славу великолепных профессионалов, но существ в высшей степени несимпатичных в общении. С ними чрезвычайно трудно было наладить дружеские контакты. Кислорододышащим приходилось воспринимать мнения илленсиан по любому поводу как данность. Заслуженно то было или нет, илленсиане ощущали себя ограниченной группой, меньшинством, к которому никто особенно не прислушивался, и поэтому все вместе и по отдельности страдали. За время работы над модернизацией илленсианского меню Гредличли заметно потеплела по отношению к Гурронсевасу, но пока тралтан не смог бы с уверенностью сказать, что же такое произошло: то ли он завоевал сердце Старшей сестры-илленсианки одновременно с ее желудком, то ли илленсианке посчастливилось наконец, единственный раз в жизни, обрести друга — представителя другого вида.

Вдруг Гурронсевасу нестерпимо захотелось, чтобы сейчас рядом с ним оказался сотрудник Отделения Психологии падре Лиорен и втолковал ему, что же он такого сказал дурного и как избежать этого в дальнейшем. Но тут вдруг заговорила Гредличли.

— Вас можно было бы и похвалить, и обидеться на вас, — сказала она растерянно. — Но не уверена, как мне поступить, потому что до последнего времени мы, хлородышащие, понятия не имели о том, каковы ритуалы и формальности при потреблении пищи у теплокровных кислорододышащих.

Гурронсевас молчал из вежливости, а Гредличли продолжала:

— Я рассказывала о нашей совместной работе другим илленсианам, и все они без исключения довольны теми переменами в нашем питании, которые вы произвели. Мы справились через библиотечный компьютер и обнаружили, что на Земле — одной из многих планет, где приготовление пищи достигло высот истинного искусства, — есть одна традиция. Традиция эта зародилась в расовой группе, называемой «французами», и очень нам понравилась. Завершив исключительно вкусную трапезу, едоки-французы приглашают к столу человека, которого именуют «шеф-поваром», дабы выразить ему лично свои восторги по поводу приготовленной пищи.

Мы надеемся, — резюмировала Старшая сестра, — что завтра во время обеда вы заглянете в нашу главную столовую, дабы мы совершили подобный ритуал.

На несколько мгновений Гурронсевас начисто утратил дар речи. Наконец он выдавил:

— Об этой земной традиции мне известно, и я весьма, весьма польщен. Но...

— Вы будете вне опасности, Гурронсевас, — заверила тралтана илленсианка. — Надевайте какой вам заблагорассудится защитный костюм. Нам важно, чтобы вы просто присутствовали. Мы вовсе не собираемся вас угощать.

Глава 9

При том, что в госпитале работали более десяти тысяч медиков и технических работников да еще находились на лечении более тысячи пациентов, которым в конечном счете и должен был Гурронсевас посвятить все свои усилия, было неразумно, неэффективно и даже несправедливо сосредоточивать эти самые усилия на том, чтобы ублажать одно-единственное существо, пускай даже самое влиятельное в госпитале. Гурронсевас решил, что эксперимент с О'Марой будет осуществлять параллельно с теми, в ходе которых должно было, по его разумению, возникнуть меньше проблем.

На принятие такого решения повлияли сообщения агентов Гурронсеваса из Отделения Психологии. Прошло пять дней со времени начала эксперимента, и Гурронсевас уже успел внести едва заметные изменения в пищу, потребляемую Главным психологом, но агенты извещали его о том, что пока О'Мара никак не реагировал на ухищрения Главного диетолога. Ни в его поведении, ни в отношении к подчиненным за это время ничего не изменилось.

Во время одной из ежедневных встреч в столовой для сотрудников Ча Трат высказала предположение о том, что майор относится к тем редким существам, которые обладают способностью игнорировать свои ощущения, отвлекаясь во время еды на размышления о серьезных профессиональных проблемах, и именно поэтому О'Мара не в состоянии заметить те вкусовые изменения, о которых так пекся Гурронсевас. Брейтвейт согласился с соммарадванкой, сказал, что лично заметил, как изменился запах доставляемой руководителю отделения еды, и предложил себя в качестве благодарного и ответственного субъекта для проведения эксперимента. Гурронсевас ответил ему, что данные, полученные в ходе эксперимента с участием существа пусть даже враждебно настроенного, но объективного, важнее результатов, полученных в опыте с участием доброжелательно настроенного добровольца.

— Между тем, — завершил свою мысль Главный диетолог, — судя по тому, что от О'Мары не поступало ярко выраженных отрицательных оценок его питания, можно сделать вывод, что внесенные мной изменения приемлемы, и я уже заложил их в программу главного синтезатора пищи столовой для сотрудников. Вы, лейтенант, будете сообщать мне о том, насколько эти изменения вам пришлись по вкусу. Надеюсь, вашему примеру последуют и другие земляне.

— Последуют всенепременно, — заверил Гурронсеваса Брейтвейт и посмотрел в меню. — Какие блюда порекомендуете заказать?

— Между прочим, я тоже нуждаюсь в хорошо приготовленной пище, — обиженно проговорила Ча Трат, — и не меньше, чем земляне-ДБДГ.

— Мне это известно, — отозвался Гурронсевас. — Я не забыл и о единственной сотруднице госпиталя — соммарадванке. Но дело в том, что ваша планетарная система вошла в состав Галактической Федерации совсем недавно, и за время моей работы в «Кромиган-Шеске» мне ни разу не посчастливилось готовить для соммарадван. Поэтому сведений о предпочитаемых вашими сородичами блюдах у меня скопилось маловато. Если вы желаете побеседовать со мной об этом, я с удовольствием выслушаю вас, хотя бы только ради того, чтобы отвлечься от этого безвкусного месива, которое только визуально напоминает укоренившийся крегглион в ухстовом сиропе. Знаете, мое любимое блюдо из тех, которыми питаются представители других видов — наллахимская многоножка стрилл, — такое красиво окрашенное насекомое, все в черных и зеленых волосках. Подается, естественно, живой, в съедобной клетке, изготовленной из печенья круулан, и...

— О, прошу вас! — взмолился Брейцтвейт. — Я покушать собирался!

— Я тоже, — подхватила Ча Трат, — что-то неважно себя почувствовала. Меня того и гляди вывернет наизнанку.

— Страдания душе полезны, — утешил соммарадванку Лиорен. — Если с вами действительно случится что-либо подобное, вот мы и узнаем, вправду ли вы страдали.

Гурронсевас пытался придумать, что бы ему такое сказать — одновременно кулинарное и богословское, когда вдруг рядом со столом возник худларианин, судя по знакам различия — младший интерн. Его речевая мембрана завибрировала, и транслятор перевел слова.

— Главный диетолог Гурронсевас, — смущенно проговорил худларианин и умолк в ожидании.

С худларианами Гурронсевасу уже случалось иметь дело, и он хорошо знал, что эти гиганты, будучи самыми толстокожими существами в Галактике, отличаются редкостной стеснительностью и мягкостью характера.

— Чем могу помочь, доктор? — спросил Гурронсевас.

— Вы можете помочь не только мне, но и моим коллегам-ФРОБ, — ответствовал худларианин, — но, вероятно, сейчас вы заняты? Проблема у нас хоть и серьезная, но не такая уж срочная.

Гурронсевас ответил:

— У меня есть несколько свободных минут, а потом мне нужно отправиться на двенадцатую грузовую палубу. Если вам потребуется больше времени, мы могли бы поговорить по пути туда. Что у вас за сложности, доктор?

Пока они разговаривали, Гурронсевас пристально разглядывал своего собеседника. Хотя тот и не слишком превосходил тралтана по размерам, по массе тела Гурронсевас уступал ему раза в четыре. Худларианин имел шесть щупальцеобразных ног, служивших ему в нужное время руками, и, как многие громоздкие существа, вынужденные жить рядом с более мелкими особями, передвигался осторожно, стараясь никому не навредить.

Слушая худларианина, Гурронсевас вспоминал о том, что ФРОБ как вид зародились на планете с высочайшей силой притяжения и чрезвычайно плотной атмосферой, напоминавшей нечто вроде густого супа. Кожные покровы худлариан были чрезвычайно прочными, по толщине не уступали бронированной стали. Только в области глаз кожа была прозрачной. Помимо того, что такая природная зашита предохраняла худлариан от жестокого воздействия среды их обещания, она позволяла им трудиться без опасности для жизни практически при любом атмосферном давлении, вплоть до открытого космоса. У худлариан напрочь отсутствовали какие-либо естественные отверстия на теле. Речевая мембрана служила только для восприятия и подачи звуков. И кроме того, худлариане не дышали. Питались они посредством органов поглощения, расположенных по бокам, выброс органических отходов осуществлялся сходными органами, расположенными в нижней части туловища. Обе эти системы подчинялись произвольному контролю. Когда худлариане пребывали за пределами родной планеты, им приходилось через небольшие промежутки времени обрызгивать себя питательным спреем. Они делали это часто, поскольку являлись чрезвычайно энергопотребляющим видом.

Самой большой проблемой, связанной с питанием худлариан, было то, что периодически они испытывали приступы голода. Увлекаясь работой или интересной беседой, они порой падали в голодные обмороки. Такое могло случиться даже тогда, когда они со всех шести ног спешили в столовую, к общим распылителям. Спасти худлариан в подобных случаях могло только срочное обрызгивание оных питательным раствором; если это делалось быстро, то худларианам практически не грозила опасность, и помощь реанимационной бригады не требовалась. Для уменьшения частоты голодных обмороков у худлариан в каждой палате для кислорододышащих пациентов госпиталя хранился запас баллонов с худларианским питательным раствором. Но органы абсорбции этого худларианина были покрыты толстым слоем питательного спрея, и Гурронсевас решил, что его тревожит вовсе не проблема питания.

«Нельзя делать поспешных выводов», — урезонил себя Гурронсевас, когда ФРОБ заговорил.

— Сэр, — сказал он, — сейчас все в госпитале взахлеб рассказывают о том, какие замечательные новшества вы ввели в питание чалдериан, илленсиан и землян. Я... то есть мы, худлариане, вовсе не хотели бы, чтобы вам показалось, будто мы делаем вам комплименты. Вы заслуживаете всяческих похвал, независимо от того, станете вы или не станете... О, вы уже собираетесь на двенадцатую грузовую палубу? У меня там тоже есть дело. Мне пойти первым, Главный диетолог? Так будет лучше, поскольку другие пешеходы будут стараться избежать столкновения с худларианином, независимо от различий в медицинских званиях.

— Благодарю вас, доктор, — сказал Гурронсевас. — Но я не уверен, что могу быть вам полезным. Худлариане — это... ну, скажем так — худлариане. Мой опыт в работе с вашими сородичами не отличается от того, что имеет место здесь, в госпитале. Ну, разве что только в том, что там, где я работал прежде, было принято устанавливать около питающегося худларианина ширму, дабы питательный спрей не угодил на рядом сидящих едоков. Контейнеры с питательным раствором хранились в кладовых, и официанты должны были заботиться только о том, чтобы они подавались на соответствующим образом декорированных подносах. А вы какие новшества имели в виду, доктор?

Пять минут спустя они уже шагали по коридору, ведущему самым коротким путем к двенадцатой грузовой палубе. До лифта с нулевой гравитацией оставалось уже совсем немного, а собеседник Гурронсеваса пока так ничего ему и не объяснил. Речевая мембрана худларианина оставалась неподвижной — не то от смущения, не то от разочарования.

Наконец он изрек:

— Просто не знаю, сэр. Наверное, я попусту трачу ваше драгоценное время и испытываю ваше терпение. То питание, которое мы здесь получаем, полностью отвечает нашим диетическим потребностям, и ругать нашу еду совершенно не за что, но она абсолютно безвкусна и не вызывает радости, попадая в наши абсорбционные органы. Мне не хотелось бы никого критиковать — ни администрацию госпиталя, ни вас лично, поскольку концентрат питательного раствора доставляется с нашей родной планеты. Все вещества, способные вызвать порчу концентрата, предварительно удаляются. Все попытки искусственно синтезировать худларианскую пищу оказались безуспешными. Если что и удавалось, еда получалась на вкус просто невыносимой.

Теперь настал черед Гурронсеваса погрузиться в молчание. Он сочувствовал худларианину, но вопрос был задан, и задавать его вторично тралтан не собирался.

— Сам не знаю, можно ли было бы хоть что-нибудь изменить, — сетовал тем временем интерн. — Все худлариане, работающие вдали от родины, вынуждены пользоваться питательным спреем. Такова наша судьба. Но мне почему-то кажется, что, если бы питание приносило нам не только скучное насыщение, но и радость, мы не падали бы так часто в голодные обмороки в самых неподобающих местах.

«В этом есть смысл», — подумал Гурронсевас.

Они преодолели вход в центр управления грузовой палубой. Сквозь прозрачный колпак виднелся открытый грузовой люк и корма недавно прибывшего корабля. Операторы-грузчики ловко управляли гравилучами и выгружали наглухо запечатанные контейнеры, каждый из которых был соответствующим образом помечен, дабы не оставалось сомнений в его содержимом. Для того чтобы облегчить процедуру выгрузки, в отсеке поддерживалась безвоздушная атмосфера и нулевая гравитация. Размещением контейнеров на палубе занимались докеры всех мастей в желто-оранжевых скафандрах. Все происходящее, на взгляд Гурронсеваса, напоминало игру детишек с громадными кубиками.

— Доктор, — обратился он к худларианину, — скажите, пожалуйста, чем именно отличается по вкусу ваша настоящая еда от той, которую вы получаете в госпитале?

Худларианин с мельчайшими подробностями ответил на вопрос Гурронсеваса. Перед мысленным взором Гурронсеваса возникла картина жизни на неведомой планете — удивительная и почти невероятная. Тралтан, будучи школьником, слушал информацию о худларианах на уроках планетарной географии. Но теперь он смотрел на нее как бы глазами местного жителя. В карте планеты, правда, время от времени появлялись белые пятна, поскольку худларианин то и дело умолкал, не договорив до конца начатую фразу, словно думал все время о чем-то другом помимо того, о чем рассказывал. Когда Гурронсевас понял, куда устремлен взгляд его собеседника, он догадался, в чем дело.

— На этом корабле — хупдарианская команда, — сказал Гурронсевас, указав в сторону видневшейся сквозь открытый люк кормы грузовика, где вовсю трудились худлариане, выставляя для выгрузки все новые и новые контейнеры. — У вас там есть знакомые?

— Есть, — ответил интерн. — Мы выросли вместе. Там — друг нашей семьи, который сейчас пребывает в состоянии женской особи и должен стать моей супругой.

— Понятно, — осторожно отозвался Гурронсевас. Он не был хорошо осведомлен о механизме репродукции худлариан и не хотел вникать в эмоциональные проблемы влюбленного ФРОБ.

— Если я вас правильно понял, — сказал Гурронсевас, старательно обходя смену темы разговора, — атмосферный бульон, которым вы питаетесь на родине, состоит из крошечных частиц животной и растительной ткани. Эти частицы, в связи с постоянно бушующими на вашей планете бурями, находятся во взвешенном состоянии в нижних слоях атмосферы. Наличествующий во взвеси токсичный материал идентифицируется вкусовыми рецепторами ваших абсорбционных органов, поскольку он вызывает покалывание кожи или жжение. Такие вещества вами либо отторгаются, либо нейтрализуются. Интенсивность ваших вкусовых ощущений, таким образом, напрямую зависит от степени токсичности. Следует ли мне понять, что в основном вы как раз и жалуетесь на недостачу этих неприятных вкусовых ощущений?

— Все верно, сэр, — поспешно проговорил худларианин. — Если бы еда время от времени была неприятна на вкус, это напоминало бы нам о родине.

Гурронсевас на миг погрузился в размышления, после чего задумчиво проговорил:

— Смешать сладкое с кислым, безвкусное с острым ради улучшения общего вкуса — это я готов понять. Но честно говоря, что-то мне не верится, что начальство госпиталя позволит мне вводить в ваше питание токсичный материал. Ведь из-за этого все запасы вашего питания могут стать несъедобными.

По внешнему виду худларианина никак нельзя было догадаться, какие чувства им владеют, но прочные мышцы, окружавшие его речевую мембрану, обмякли. Гурронсевас поспешил добавить:

— Как бы то ни было, мне бы хотелось вам помочь. Но как я мог бы получить образцы этого умеренно токсичного вещества? Для этого нужно организовать экспедицию?

— Нет, сэр, — поторопился заверить диетолога интерн, и его речевая мембрана снова оживленно напряглась. — Когда грузовой корабль совершал посадку на нашей планете, в его отсеки впустили достаточно большой объем нашей атмосферы. На рекреационной палубе ею еще можно разжиться. Конечно, воздух там сейчас довольно спертый, но токсичного вещества, о котором идет речь, там предостаточно. Если вы не откажетесь взять пробу прямо на корабле, я вас с удовольствием провожу.

Гурронсевас вспомнил о том, что где-то на грузовом корабле находится подруга детства медика-худларианина, и подумал: «Еще бы не с удовольствием!»

Глава 10

Медику-худларианину потребовалось нацепить на все шесть запястий магнитные браслеты, закрыть речевую мембрану герметичной маской-коммуникатором — и, собственно, все. Поэтому он облачился во все это «защитное обмундирование» очень быстро и долго ждал Гурронсеваса; правда, при этом он никак не выражал своего нетерпения. Худларианин есть худларианин. Как только Гурронсевас узнал о прибытии к двенадцатой грузовой палубе худларианского корабля, он решил сходить туда и проследить за ходом выгрузки. Двигало им в данном случае чисто профессиональное любопытство. Он хотел лично понаблюдать за всеми аспектами снабжения госпиталя продовольствием, его хранения, распределения и обработки. Эти вопросы его интересовали безмерно, хотя, будучи Главным диетологом и располагая высококвалифицированным штатом подчиненных, он мог и не влезать в подобные мелочи. Однако, заступая на новую должность, Гурронсевас имел привычку именно таким образом знакомиться со сферой своей деятельности и изменять этой привычке не желал.

Через несколько минут худларианин и тралтан уже шагали по огромному доку в сопровождении непрерывных звуковых напоминаний о том, что им не следует оказываться на пути у докеров, попадать в зону действия гравилучей и стараться не угодить под контейнеры, разгрузка которых шла быстро и непрерывно. Худларианин шел первым и держался близко к полу, но, как только они приблизились к люку, раздраженный голос, послышавшийся в коммуникаторе у Гурронсеваса, распорядился на три минуты прекратить выгрузку, дабы двое членов медицинского персонала госпиталя «миновали люк, хотя надо бы им его миновать в противоположном направлении». Голос принадлежал непонятно какому существу и прозвучал властно и раздраженно.

От бригады грузчиков отделился какой-то худларианин и пошел вместе со своим сородичем и Гурронсевасом. Худларианин и так вел себя учтиво и дружелюбно, но его учтивость и дружелюбие еще более возросли, когда он узнал, какой пост занимает в Главном Госпитале Сектора тралтан и что он собирается заняться проблемой улучшения вкуса консервированной пищи худлариан. Он сказал, что у его товарищей но команде нет никаких возражений против того, чтобы корабль посетили двое сотрудников госпиталя в его сопровождении. Высказавшись, худларианин тут же возглавил процессию на пути к ближайшему люку для входа членов экипажа.

Как и чалдериане, худлариане не называли своих имен в присутствии кого бы то ни было, кто не являлся членом их семейства или близким другом, а этот худларианин не назвал своего ранга, не сказал, какую должность занимает на корабле, ни какого-либо номера, так что Гурронсевас не знал, как к нему обращаться. Однако судя по тому, насколько уверенно худларианин говорил о механизме потребления пищи его сородичами, он запросто мог быть корабельным медиком.

И вообще никак нельзя было догадаться, кто их сопровождает — худларианин или худларианка, может быть, та самая подруга интерна. У худлариан была слава существ невозмутимых — по крайней мере в присутствии других существ.

— Вас устраивают показатели гравитации и давления? — поинтересовался худларианин-астронавт, как только они вошли в отсек, где проживали члены экипажа. Вероятно, вопрос этот он задал потому, что заметил, как гибкие фрагменты защитного костюма тралтана прижались к телу. Худлариане были способны длительное время пребывать в каких угодно условиях — в вакууме, невесомости, но при возможности предпочитали «домашнюю обстановку» — то есть высокие давление и силу притяжения.

— Вполне устраивают, — ответил Гурронсевас. — На самом деле такие условия гораздо ближе к тем, что наблюдаются у меня на родине, чем стандартное земное G, принятое в госпитале. Но если вы не против, я не стану снимать защитный костюм. В вашем воздухе достаточно кислорода, и поэтому он для меня не опасен, но в нем имеется некоторое количество составляющих, и эти составляющие, судя по всему, еще живы и могут вызвать у меня дыхательную недостаточность.

— Мы не против, — отозвался худларианин. — Этих «составляющих», как вы выразились, гораздо больше на рекреационной палубе. Там вам лучше всего заняться сбором проб. Хотели бы вы побывать где-либо еще из помещений корабля?

— Везде, — честно признался Гурронсевас. — Но больше всего — в столовой и на кухне.

— Вот уж неудивительно! — воскликнул интерн. — Скажите, Главный диетолог, а вы знакомы с устройством этого корабля?

— Только как пассажир, — ответил Гурронсевас.

— Даже как пассажиру, — подхватил второй худларианин, — вам должно быть известно, что большую часть звездолетов Федерации собирают на Нидии, на Земле и на вашей родной Тралте. На всех кораблях система управления, жизнеобеспечения и каюты для экипажа приспособлены к габаритам и физиологии вида существ, для которых этот корабль предназначен, но тралтанские корабли наиболее уважаемы и на рынке, и даже среди сотрудников Корпуса Мониторов.

— Все говорят, — гордо проговорил Гурронсевас, — что на Тралте даже автомобили собирают часовщики.

Худларианин на несколько мгновений умолк.

— Верно. Но все же мне бы не хотелось обидеть других конструкторов. Я только хотел сказать, что это — грузовой корабль, что он построен на Тралте с учетом худларианской специфики, поэтому можете не опасаться — пол выдержит ваш, скажем, не маленький вес. Ходите спокойно, вы тут у нас ничего не сломаете.

— Приму к сведению, — сказал Гурронсевас и дальше пошел более уверенно. Шагай он такой твердой поступью по коридорам госпиталя, в полу оставались бы изрядные вмятины.

Следуя за двумя худларианами к отсеку управления кораблем, он заметил, что освещение на корабле какое-то тусклое, и, что того хуже, зрительное стекло шлема постоянно залеплялось какой-то пленкой, из-за чего его приходилось каждые несколько минут протирать. А вот худларианам такое загрязнение воздуха, судя по всему, совершенно не мешало.

Гурронсевас с вежливым интересом осмотрел оборудование и всевозможные дисплеи в отсеке управления и задержался у экрана, показывавшего грузовую палубу госпиталя такой, какой она выглядела со стороны корабля. Худларианин — член экипажа — объяснил, что прежде всего с корабля сгружается пищевой материал для синтезаторов, установленных в отсеках для проживания теплокровных кислорододышащих существ. Эти вещества не требовали такой уж осторожности при кантовании. Материалы, предназначенные для синтеза илленсианской пищи, и худларианский питательный раствор нуждались в более бережном обращении, их переносили в соответствующие склады вручную бригады опытных грузчиков. Эти грузчики должны были приступить к работе после того, как процедура выгрузки будет закончена, все контейнеры окажутся в доке, люк закроется и на грузовой палубе госпиталя будет установлено нормальное атмосферное давление. Выгрузка шла своим чередом, но довольно медленно, поскольку площадь самого дока и грузового отсека корабля были поистине колоссальны.

— Корабль доставляет в госпиталь грузы трех типов, которых в итоге хватает на четверть стандартного года, — сообщил Худларианин. — Доставкой пищи для более экзотичных видов, таких, как один из ваших диагностов — ТЛТУ, который дышит перегретым паром и лопает... одному Создателю известно, что он там лопает... ну а также питаются тельфианами-ВТХМ, которые питаются радиацией, мы не занимаемся. Надеюсь, вы этой пищей не занимаетесь также.

— Не занимаюсь, — подтвердил Гурронсевас, а про себя добавил: «Пока».

Если что и напомнила Гурронсевасу столовая на худларианском корабле, так это общественную душевую. Тут могло уместиться до двадцати посетителей одновременно, однако у входа ожидали только пятеро худлариан. Гурронсевасу порекомендовали остаться снаружи и понаблюдать за процессом питания через прозрачную панель из коридора, дабы его скафандр, а особенно лицевую пластину шлема не забрызгал худларианский питательный спрей.

Двое сопровождавших Гурронсеваса худлариан, которые, судя по толстому слою белесого спрея на их боках, не так давно подкрепились, остались с ним. Остальные устремились в столовую. Вошедший последним включил оборудование.

Тут же заработали распылители питания, вмонтированные через небольшие промежутки в стены и потолок столовой. Они принялись накачивать спрей под высоким давлением и накачивали до тех пор, пока столовую не заволокло густым туманом. Затем заработали фены, и туман завертелся, подобно небольшому смерчу. Питательные частицы подхватило этим торнадо.

— Питание идентично тому, что дается худларианам в госпитале и на других худларианских звездолетах, — сообщил худлариан-медик. — Но сильное волнение воздуха в нашей столовой очень напоминает непрерывные бури, имеющие место у нас на родине. Пусть пища на вкус и не та, но зато мы чувствуем себя почти как дома. На рекреационной палубе, как вы увидите, мы чувствуем себя в еще более домашней атмосфере, но там нет еды и попросторнее.

На рекреационной палубе оказалось пусто, поскольку члены экипажа либо питались, либо участвовали в выгрузке. Свет здесь оказался еще более тусклым, чем в коридорах, и Гурронсевас с трудом разглядел очертания тренажеров и экранов с текстовой и визуальной подачей материалов, а также какие-то предметы не правильной формы — скорее всего скульптуры. Тут не было ни мягкой мебели, ни постелей — в подобных деталях комфорта толстокожие худлариане не нуждались. Прочно закрепленная круглая мембрана, вмонтированная в потолок, издавала свистящие и стонущие звуки, которые, как объяснили Гурронсевасу его спутники, являются худларианской музыкой. Музыка, правда, явно проигрывала в соревновании с завываниями и шумом, производимым искусственным ураганом, бушевавшим на палубе.

Порывы ветра были настолько свирепы, что тяжелый тралтан с трудом удерживался на шести ногах.

— Какие-то мелкие объекты ударяют по моему костюму и лицевой пластине, — сообщил Гурронсевас. — Похоже, некоторые из них живые.

— Это летающие кусающие и кровососущие насекомые, обитающие на нашей родной планете, — просветил тралтана медик-худларианин. — Небольшое количество токсичных веществ, содержащееся в их яде, влияет на наши абсорбционные органы, но затем нейтрализуется. На вас, существо, обладающее хорошим обонянием, так могли бы подействовать какие-либо ароматические растения с резким запахом. Сколько вам нужно образцов?

— Понемногу каждого вида, если их несколько, — ответил Гурронсевас. — Желательно получить живых насекомых с неповрежденными жалами и мешочками с ядом. Это возможно?

— Конечно, — заверил диетолога худларианский медик. — Вы только откройте ваш сосуд для сбора проб, и когда туда ветром надует достаточное количество...

Гурронсевас уже успел поразмышлять о том, не устроить ли в столовой для сотрудников отгороженное помещение для питания худлариан, где можно было бы установить разбрызгивательные установки и куда можно бы запустить небольшую стайку местных насекомых. Тогда у худлариан появилась бы возможность принимать пищу в условиях хоть немного напоминающих естественные. Но теперь Гурронсевас был готов от этой идеи отказаться. Налетавшие на него насекомые изо всех сил старались пробуравить жалами скафандр. Представив, какую панику эти твари вызвали бы у других посетителей столовой, вырвись они из худларианской загородки, тралтан решил, что лучше об этом и не мечтать. Страшнее не придумаешь! Он решил, что лучше продолжать работать старым дедовским способом — с помощью аэрозольных баллончиков с питательным раствором.

Покуда худлариане взахлеб расписывали тралтану, какие ощущения они испытывают при нападении насекомых на их абсорбционные органы, Гурронсевас заметил, что их конечности начали слегка подрагивать. Он был твердо уверен: это никак не может быть связано с голодом, так как оба худларианина недавно поели, а если бы проблема носила медицинский характер, то уже бы кто-нибудь что-нибудь сказал.

Что же происходило?

Неужели?

Ведь худлариане пробыли наедине (не считая Гурронсеваса) на пустой рекреационной палубе уже целых два часа. Гурронсевас понятия не имел о том, нуждаются ли эти гиганты в уединении для того, что они, вероятно, хотели бы совершить, но вовсе не собирался задерживаться и выяснять, так это или нет.

— Я чрезвычайно признателен вам обоим, — поспешно протараторил он. — Вы снабдили меня крайне интересными сведениями, и возможно, они помогут мне в решении вашей проблемы, хотя пока я не представляю себе, каким путем ее можно было бы решить. Однако я не имею права долее злоупотреблять гостеприимством и должен немедленно покинуть вас.

Пожалуйста, не надо меня провожать, — запротестовал он, когда медик-худларианин зашагал следом за ним к выходу. — Я хорошо запомнил дорогу.

После краткого замешательства интерн проговорил:

— Спасибо вам большое.

— Вы очень тактичны, — добавила его подружка. Процедура открывания крышек любых люков в Галактической Федерации давно уже стала стандартной и ни для кого не представляла сложности, так же как и проверка защитного обмундирования перед переходом из одной среды в другую. Когда открылась внешняя крышка переходного шлюза, индикаторы на шлеме Гурронсеваса показали, что у него остался ограниченный запас воздуха — не более чем на полчаса. Кончалось и топливо, необходимое для портативного реактивного двигателя. Но особо переживать по этому поводу не приходилось, так как приземлиться на пол грузового дока Гурронсевас мог и без включения двигателя: на палубе царила невесомость. А потом двигатель ему бы понадобился только для минимальных изменений направления полета.

За то время, что тралтан путешествовал по недрам худларианского корабля, его грузовой отсек основательно вычистили, но, когда Гурронсевас включил свой коммуникатор, он услышал все те же команды грузчикам и операторам гравилучевых установок. Теперь по грузовому отсеку двигали двухслойные упаковки с баллонами, содержащими худларианский питательный раствор — по двести баллонов в каждой, вперемежку с желто-зелеными цистернами, в которых хранилось ядовитое, сжатое под большим давлением, содержащее хлор месиво, из которого в дальнейшем предполагалось готовить синтетическую пищу для хлородышащих илленсиан. Как только за ним закрылась крышка люка, Гурронсевас осторожно закрепился всеми шестью ногами за стену, выждал, пока в непрерывном потоке грузов образуется «окошко», и прыгнул к грузовому люку.

И тут же понял, что совершил две серьезные ошибки.

За последние два часа Гурронсевас адаптировался к гравитации на худларианском корабле, которая в три раза превышала таковую в доке, и поэтому прыгнул чересчур энергично. Он полетел не в том направлении, завертелся, его понесло...

— Что вы тут делаете, раздери вас... — послышался чей-то разгневанный голос в наушниках у Гурронсеваса. — Возвращайтесь на палубу!

А еще он забыл сказать операторам гравилучевых установок, что намерен вернуться в госпиталь, а операторам бы нипочем самим об этом не догадаться, так как со своих рабочих мест они Гурронсеваса просто не видели. Гурронсевас включил двигатель, но снова не рассчитал направление полета и ударился об илленсианскую цистерну.

— Оператор номер три, — снова зазвучал сердитый голос, — уберите оттуда этого треклятого тралтана!

Гурронсевас незамедлительно почувствовал невидимое давление гравилуча, однако оператор навел на него луч не совсем верно. Гурронсеваса потянуло за верхнюю часть туловища, и в итоге он снова завертелся на месте.

— Не могу, — отозвался чей-то голос. — У него двигатель включен! Остановитесь, вы, чтобы я как следует нацелился!

Но Гурронсевас не желал останавливаться. Сзади на него мчалась илленсианская цистерна, которую случайно задел лучом оператор. Тралтан врубил двигатель на полную мощность, и ему все равно было, в какую сторону лететь, лишь бы подальше от цистерны — настоящей хлористой бомбы. А через мгновение Гурронсевас врезался в упаковку с двумястами худларианскими баллонами.

Несмотря на то что в грузовом отсеке корабля поддерживалась невесомость, масса и инерция вертевшегося волчком тралтана все же оставались значительными. Велика была и масса баллонов с питательным спреем. Некоторые из них тихо-тихо взорвались, выбросили в воздух белесый спрей, из-за чего другие баллоны покинули упаковку и покатились прямо под илленсианскую цистерну. Видимо, при взрыве один из баллонов получил настолько значительное повреждение, что его зазубренный край врезался в цистерну, из-за чего последовал новый взрыв, посильнее, и тут содержимое баллонов и цистерны перемешалось и вступило в химическую реакцию: к открытому грузовому люку понеслось облако коричневато-желтого шипящего и булькающего газа.

— Отключите все установки! — взволнованно скомандовал голос главного оператора. — Мы ничего не можем разглядеть!

Грузы продолжали двигаться к люку мимо Гурронсеваса. Они подплывали к непрозрачному облаку и двигались дальше, сквозь него — равномерно, неотвратимо. Но далеко не все грузы вели себя подобным образом: некоторые, разбушевавшись, налетали на двигающиеся впереди с такой силой, что те могли запросто утратить первоначальное направление движения. То и дело звучали всевозможные стуки и взрывы. Ядовитое облако быстро разрасталось, уплотнялось, в нем стали метаться жирные, маслянистые желто-коричневые волокна. Еще несколько минут — и облаком затянет весь грузовой отсек худларианского корабля!

О да, худлариане многое могли перенести — даже открытый космос, но контакт с хлором грозил им мгновенной смертью.

Где-то вдруг завыла сирена. На фоне ее взбудораженного воя зазвучал новый голос.

— Тревога! Химическая тревога! Угроза загрязнения! Сильнейший выброс хлора на двенадцатой грузовой палубе. Дегазационные бригады со второй по пятую — срочно на двенадцатую грузовую палубу!

— Срочное распоряжение худларианским грузчикам! — сменил этот голос — голос главного оператора разгрузки. — Немедленно эвакуируйтесь из грузового отсека и укройтесь в...

— Дежурный офицер, «Тривеннлет», — ответил ему еще какой-то голос. — Нам не успеть забрать всех внутрь корабля вовремя. Успеют войти только четверть грузчиков. Предлагаю взлет с открытым входным люком и разворотом под девяносто градусов с включением боковых дюз, дабы мы не причинили госпиталю еще более серьезных повреждений...

— Вперед, «Тривеннлет»! — оборвал вахтенного офицера голос главного оператора. — Все находящиеся на грузовой палубе, проверьте герметичность скафандров и как следует закрепитесь, да держитесь покрепче. Приготовьтесь к тяжелой декомпрессии...

Сирена продолжала истерически завывать, но Гурронсевас все же расслышал, как потрескивает и стонет металл. Это включились боковые дюзы корабля. Затем послышался резкий свист — это уходящий с палубы воздух мгновенно унес с собой ядовитое облако, и сразу стал виден темный, расширяющийся полумесяц в том месте, где отошла в сторону крышка входного люка корабля. А потом Гурронсеваса понесло в противоположную сторону с уцелевшими грузами.

Какое-то мгновение ему казалось, что все цистерны и баллоны стремятся непременно угодить по нему и обрызгать его спреем, а потом он совершенно неожиданно оказался снаружи, и все грузы от него отлетели.

Гурронсевас осознавал: будь на нем тяжелый космический скафандр — ему бы ни за что не выжить. Но легкое защитное обмундирование было достаточно пластичным для того, чтобы не порваться, чего, увы, нельзя было сказать о том, на ком это обмундирование было надето. Тралтану казалось, что его левый бок, срединная и задняя ноги с этой стороны — один огромный сплошной синяк, и он предчувствовал, что, прежде чем ему полегчает, для начала станет еще хуже.

Чтобы отвлечься от боли, Гурронсевас вгляделся в крошечные окошечки на лицевой пластине шлема, оставшиеся не забрызганными худларианским спреем. В ожидании спасения тралтан решил посмотреть, что делается вокруг него.

Особых повреждений шлюз грузовой палубы при старте «Тривеннлета» не потерпел, но наружный люк был до сих пор открыт, и от него тянулся туманный конус ускользающего за обшивку госпиталя воздуха вместе с отдельными грузами, продолжавшими налетать друг на дружку. «Тривеннлет» развернулся на девяносто градусов и теперь расположился параллельно госпиталю. По сравнению с палубой грузовой отсек худларианского корабля был гораздо меньше по объему, и внутри него, видимо, образовался настоящий вакуум, так как от заднего люка не тянулся шлейф ядовитого тумана или ускользающие грузы.

Вахтенный офицер сработал решительно и четко — так думал Гурронсевас. Он только не мог понять, почему к делу сразу не подключился капитан корабля. Тралтан задумался о том, уж не капитана ли он оставил на рекреационной палубе вместе с интерном, но тут услышал в наушниках чей-то голос. Говорили о нем.

— ...А где этот тупой тралтан? С командой «Тривеннлета» все в полном порядке. В грузовом отсеке вакуум, жертв нет. Наши кислорододышащие докеры тоже в полном порядке. Главный диетолог Гурронсевас, пожалуйста, выходите на связь. Если вы еще живы, отвечайте, будьте вы прокляты!

И вот тут-то Гурронсевас обнаружил, что его защитный костюм все-таки пострадал. Коммуникатор работал только на прием!

Мало того, что у него вот-вот мог закончиться запас воздуха, так теперь еще никто не услышит его призывов о помощи!

Глава 11

«Это просто невероятно, — мысленно возмущался Гурронсевас, — чтобы светило космической кулинарии погибло в расцвете лет от нехватки воздуха внутри перепачканного худларианским спреем скафандра!» Какими бы словами ни была описана его смерть в конце замечательного жизнеописания, все равно такая смерть была бы несправедливой, незаслуженной и позорной. Он только мог гадать, как будет звучать его эпитафия, если высекать ее на его надгробном камне будут более легкомысленные коллеги. Но все же любые опасения отступали перед мучительным страхом и полной растерянностью.

Наверняка должен был отыскаться какой-то еще способ, кроме радиосвязи, с помощью которого он мог бы сообщить о своем местонахождении. Однако голоса в приемнике, который в отличие от передатчика работал исправно, говорили совсем о другом.

— Гурронсевас, — говорил один голос, — отзовитесь, прошу вас! Если вы меня слышите, но не можете ответить, выбросьте фальшфейер... Ответа нет, сэр.

— Вы забываете: на нем больничный защитный костюм, — возразил другой голос, — предназначенный для использования только внутри госпиталя. Нет у него никаких фальшфейеров. Гурронсевасу не было причин захватить с собой всякие там фальшфейеры, поскольку он не собирался покидать треклятый госпиталь! У него есть ранец с реактивным двигателем краткосрочного действия. Как выглядят тралтаны, вам известно, вот и ищите тралтана. У этого конкретного тралтана за спиной ранец. Он должен двигаться независимо относительно массы грузов и будет пытаться вернуться к грузовому люку, если только еще в сознании и не ранен...

— Или жив.

— То-то и оно.

Гурронсевас постарался не зацикливаться на том, какой пессимистический оттенок приняли переговоры в эфире, и вместо этого сосредоточился на полученном им полезном совете. Рядом с ним простиралась бесконечная громада госпиталя, неподалеку виднелся торпедообразный худларианский корабль. Между ними — облако, приправленное разлетевшимися в разные стороны грузами, некоторые из них продолжали испускать газ и разбрызгивать спрей. Первый из прозвучавших голосов высказал предположение, что он, Гурронсевас, должен двигаться независимо от всего, что его окружает. Но прежде всего ему нужно было включить двигатель ради того, чтобы прекратить собственное вращение.

Опыт в обращении с портативным двигателем у Гурронсеваса был минимальным, приостановить свое вращение он сумел только через несколько минут, причем истратил на это непростительно много топлива, запасы которого, судя по показаниям индикатора, угрожающе шли на убыль. Гурронсевас рассчитал свои возможности и понял, что топлива ему хватит на медленное передвижение в течение еще нескольких минут на расстояние в несколько сотен ярдов и что самой максимальной скорости ему не хватит на то, чтобы удрать от все более расползающегося облака бесчисленных баллонов и контейнеров, и уж тем более, чтобы добраться до люка, ведущего на грузовую палубу.

Голоса, звучавшие в его наушниках, выражали полное с ним согласие, но подсказывать какой-либо выход не решались.

— ...и еще мы сверились с перечнем защитных костюмов, сэр, — вещал некто. — Согласно перечню, не так давно был взят защитный костюм для тралтана с трехчасовым запасом воздуха и стандартным портативным реактивным двигателем-ранцем. Время взятия костюма — два часа сорок пять минут назад. Если Гурронсевас пользовался двигателем во время посещения худларианского корабля и не снимал там скафандра, много ему не пролетать и воздух у него вот-вот закончится. Поисково-спасательная бригада готовится к выходу, но куда конкретно ее направлять?

— Допустим, что тралтан использует оставшееся топливо, чтобы быстро вращаться на месте, — произнес второй голос. — Тогда следовало бы сосредоточить внимание на быстро вращающемся объекте с массой, приблизительно соответствующей массе тела тралтана, и...

— Не знаю, сэр, — возразил первый голос. — У некоторых грузов и масса примерно такая же, и момент вращения... А если Гурронсевасу довелось угодить между двумя цистернами, то он вряд ли теперь напоминает тралтана.

— Разместите гравилучевые установки на внешней обшивке, — поспешно распорядился первый голос, — по согласованию со спасательной бригадой, которая будут срочно обследовать распыленные грузы. Если им удастся обнаружить нечто, напоминающее нашего странника, тут же вытягивайте.

— Гравилучевые установки — это не портативное оборудование, — возразил второй голос. — Нам понадобится время для того, чтобы перенести их из дока и установить.

— Понимаю, все понимаю. Но постарайтесь сделать это как можно быстрее.

Сквозь просветы на заляпанном спреем лицевом стекле шлема Гурронсевас увидел, что уравнялся в движении с госпиталем. Грузовой люк палубы, издалека казавшийся маленьким освещенным квадратиком, перестал улетать от него. Крошечные фигурки землян сновали туда и сюда, выносили из люка оборудование и устанавливали на внешней обшивке. Через несколько минут из люка вылетели спасатели в тяжелых скафандрах и рассыпались по району поисков.

Никто из них не направился прямо к Гурронсевасу, и он приготовился к худшему.

Вокруг него продолжали вертеться грузы, дымка хлора и худларианского спрея мало-помалу рассасывалась, вот только совсем рядом с Гурронсевасом худларианский баллон налетел на что-то, из-за чего взорвался и разбрызгивал питательный раствор, при этом бешено вращаясь. В космическом вакууме раствор не разлетался в разные стороны, а, вылетая из баллона, заворачивался спиралью. Баллон и Гурронсевас находились так близко, а двигался Гурронсевас так быстро, что не оставалось ничего другого, как только обхватить голову руками, чтобы предохранить лицевую пластину шлема от полного загрязнения.

А потом Гурронсевасу показалось, будто бы он попал на орбиту какой-то планеты, окруженной газовыми кольцами. Видимо, у него уже помутился рассудок, потому что мысль мелькнула такая: все-таки жизнь его заканчивается не так уж банально. Он только успел порадоваться, что миновал первое «планетарное кольцо» так, что лицевая пластина сохранила «окошечки».

За этим кольцом оказалось второе и третье, а за ними, примерно в пятидесяти ярдах впереди, — упаковка с неповрежденными худларианскими баллонами. Упаковка не вращалась и пребывала в неподвижности относительно Гурронсеваса, следовательно, для него опасности не представляла.

Спасательная бригада тщательно обследовала район поисков, но никто пока не сообщал, что заметил Гурронсеваса, а сам он видел сквозь дымку только одного Спасателя. Гурронсевас думал, не стоит ли ему помахать конечностями, дабы привлечь внимание землянина, когда взгляд его снова упал на вращающийся баллон с худларианским питательным раствором.

«А может быть, — подумал тралтан, в сознании которого мелькнула искорка надежды, — мне все-таки еще удастся провести ряд интересных экспериментов, пока я жив».

Неповрежденная упаковка с баллонами дрейфовала неподалеку. Гурронсевас включил двигатель и двинулся в направлении упаковки. Скорость он выбрал минимальную, дабы столкновение получилось по возможности не сильным, упаковка не завертелась и баллоны, лежавшие в ее ячейках, словно огромные яйца, не повредились.

Гурронсевас добился желаемого эффекта. Поравнявшись с упаковкой, он разместился как можно ближе к ее центру — настолько, насколько позволяла форма его тела. Из-за того, что загрузка корабля производилась первоначально на орбите в условиях невесомости, а гиперпространственный скачок к Главному Госпиталю Сектора также производился в условиях невесомости, два слоя баллонов перевозились не в наглухо закрытом контейнере, а в ячеистой упаковке. В просветы между баллонами Гурронсевас хорошо видел госпиталь.

Глядя через просвет, расположенный ближе всего к его шлему, Гурронсевас покрепче уцепился за упаковку с баллонами, включил двигатель и медленно завертелся вместе с упаковкой. Как только он увидел впереди ярко освещенный грузовой люк двенадцатой палубы, он совершил аккуратный маневр, придал вращению целенаправленность, выждал несколько мгновений, чтобы удостовериться в том, что он не уклонится от заданной цели. Затем он заставил себя хорошенько все продумать.

По подсчетам Гурронсеваса, в том слое упаковки, рядом с которым он сейчас находился, было сто баллонов со спреем. Раструбы баллонов были направлены вертикально вверх. Примерно двадцать баллонов он накрыл своим телом, и поэтому их следовало вычесть — они не могли ему ничем помочь в осуществлении задуманного. А вот остальные баллоны можно было безболезненно опустошить, не рискуя при этом забрызгаться питательной смесью. Тралтан осторожно расставил конечности, выбрал две пары баллонов, находящихся на одинаковом расстоянии от центра упаковки, и открыл вентили на полную мощность одновременно.

Он тут же ощутил легкое давление. Баллоны быстро выбрасывали свое содержимое в пространство, однако тяги для того, чтобы преодолеть собственный вес ячейки и вес тралтана, было маловато. Гурронсевас отвернул вентили на всех баллонах, до которых мог дотянуться, и вскоре его окружили белесые конусы выбрасываемой смеси. Было очень важно, чтобы выброс смеси осуществлялся в направлении, строго противоположном избранному Гурронсевасом, поэтому каждые несколько секунд тралтан заглядывал в просвет между баллонами, дабы удостовериться, что яркий квадратик грузового люка по-прежнему находится прямо перед ним; как только он замечал, что его сносит в сторону, он исправлял курс включением «боковых сопл» своего «двигателя».

Судя по показателям индикаторов внутри шлема, топливо для двигателя у Гурронсеваса уже несколько минут назад иссякло. Он решил, что на самом деле нулевые показатели просто предупреждают, что топливо на исходе, но что все же небольшой резервный запас остался. Тралтан искренне надеялся, что то же самое относится и к показателям запаса воздуха.

Гурронсевасу было трудно дышать, в висках стучало, в груди нарастала боль. Он убеждал себя в том, что все это от страха перед удушьем. Но он сам себе не верил.

Ему удалось оторваться от газового облака и рассеянных в пространстве грузов. Квадратик люка впереди увеличивался. Члены бригады спасателей продолжали произносить донесения о безрезультатных попытках обнаружить тралтана. А Гурронсевас удивлялся. По его мнению, уж теперь-то хотя бы один из них имел возможность его заметить. А потом его вдруг заметили все.

— Спасатель номер четыре. Похоже, вижу одну из упаковок с худларианскими баллонами. С одной стороны баллоны повреждены. Упаковка движется в направлении, противоположном тому, в котором движутся остальные грузы, и может угрожать персоналу...

— Говорит спасатель номер пять! Какое там повреждение! На упаковке летит наш тралтан! Ну и ловкач, доложу я вам! Вот только он слишком торопится...

— Спасатели, может кто-нибудь из вас перехватить его?

— Спасатель номер один. Нет, не раньше, чем он налетит на обшивку госпиталя. А мы все двигаемся не в том направлении. Операторы гравилучевых установок, вы готовы обеспечить ему мягкую посадку?

— Не готовы, спасатель номер один. Мы подключимся только через десять минут.

— Тогда бросьте свое подключение и расходитесь от люка подальше, чтобы он на вас не налетел.

— Вряд ли он на нас налетит. Мы рассчитали компьютером его траекторию и думаем, что он влетит прямой наводкой в люк. Этот тралтан знает, что...

— Говорит спасатель номер один. Всем операторам лучевых установок, расположенных по ту сторону люка: переключитесь на противодействие. Хватайте его, как только он влетит внутрь. Бригада по дегазации и медики, будьте готовы к...

Сердце Гурронсеваса колотилось так громко, что окончания переговоров он не услышал. Перед глазами у него плыло, но он все же видел, как быстро надвигается на него освещенный квадрат люка. Баллоны с питательной смесью продолжали опустошаться, но, увы, неравномерно, поэтому упаковка развернулась, и теперь его несло боком к краю люка.

На мгновение Гурронсевасу показалось, что ему все же удастся проскочить, не задев края люка, но тут его транспортное средство зацепилось-таки углом за комингс, в результате чего баллоны повылетали из ячеек. Чудесным образом сам тралтан при этом столкновении не пострадал, но влетел в люк в сопровождении сотни полных, нетронутых баллонов, и все эти бомбы на полной скорости помчались к дальней стене дока... А потом Гурронсевасу показалось, что его со всех сторон тыкают тупыми предметами. Это за работу принялись лучи-отталкиватели. Гурронсевас резко остановился на месте, а получившие полную свободу баллоны с грохотом ударились о дальнюю стену дока, где те из них, что еще были полны до краев, наконец взорвались и разбрызгали свое содержимое во все стороны.

Один из пролетавших мимо баллонов задел тралтана — не сильно, но от этого толчка вдруг заработало его переговорное устройство. Его-то, оказывается, всего-то и надо было пнуть как следует!

— Что же вы его, проклятие, там подвесили? — послышался голос главного оператора. — Тащите его к служебному входу. Дежурный медик, будьте готовы...

— Говорит Гурронсевас, — с трудом выдавил тралтан. — Мне срочно нужен воздух — гораздо более срочно, чем медицинская помощь.

— Так вы с нами разговариваете? Прорезались наконец? Отлично, — последовал отзыв главного оператора. — Держитесь, сейчас мы вас подзарядим.

Целую вечность, как показалось Гурронсевасу, он провел в переходной камере, где его защитный костюм очищали от малейших примесей хлора, после чего наконец сняли. Правда, раздражение его в значительной степени смягчилось тем обстоятельством, что теперь он мог свободно дышать и думать. Дежурный медик, жутко официозный нидианин, никак не желал поверить, что тралтан-диетолог ухитрился избежать тяжелых травм, и настаивал на том, что Гурронсеваса нужно перевезти в диагностическую палату для осмотра, а Гурронсевас упорно отказывался. В итоге пришли к компромиссному решению: Гурронсевас позволил медику обследовать сканером каждый квадратный дюйм поверхности своего тела.

В итоге у Гурронсеваса образовалось предостаточно времени для того, чтобы выслушать массу разговоров о множестве интересных событий, свидетелем которых он не стал. Спасатели и докеры переговаривались об отправке небольших транспортных средств типа катеров, которые предполагалось выслать на поиски уцелевших грузов, о том, что «Тревеннлет» вот-вот должен был вернуться к грузовой палубе, о том, что поврежденный люк грузовой палубы должны были отремонтировать с применением быстро застывающего герметика. Шла подготовка к перемещению оставшихся грузов.

Никто даже не упоминал о том, как дерзко и изобретательно Гурронсевас спас свою жизнь. И это было огорчительно. Ну, наверное, все были слишком заняты.

Когда доктор-нидианин в конце концов освободил тралтана, Гурронсевас спросил у него, как пройти к центру управления двенадцатой грузовой палубой. Он собирался кое о чем переговорить с сотрудниками. Сотрудники, большей частью земляне, все как один обернулись к вошедшему диетологу. Все молчали. Никто не улыбался. Осторожно шагая по полу, чтобы продемонстрировать свою учтивость, а также тот факт, что он сознательно сдерживается, Гурронсевас приблизился к землянину, показавшемуся ему главным.

— Мне бы хотелось выразить вам и вашим подчиненным искреннюю благодарность за попытки организовать мое спасение, — торжественно возгласил Гурронсевас. — Мне бы хотелось также принести извинения за ту сумятицу, которую я внес в процессе выгрузки...

— Сумятицу?! — чуть не задохнулся главный оператор. Покачав головой, он добавил:

— Спасли вы себя сами, Гурронсевас. Ну а идея использовать баллоны с питательной смесью в качестве реактивных двигателей... скажем так — уникальна.

Когда стало ясно, что больше никто из землян ему ничего не скажет, Гурронсевас проговорил:

— Вскоре после того, как я приступил здесь, в госпитале, к исполнению своих обязанностей, одно существо — кто именно, я говорить не буду, — сказало мне, что пища — это всего лишь топливо. Никогда бы не подумал, что это может быть сказано в буквальном смысле.

Главный оператор криво улыбнулся, но тут же снова посерьезнел. У остальных выражения лиц не изменились. Гурронсевасу не нужно было становиться цинрусскийским эмпатом, чтобы догадаться, что они все о нем сейчас не слишком высокого мнения. Ну, хорошо, пусть они не реагируют на шутки, но, вероятно, не откажутся исполнить небольшую просьбу.

Старательно подбирая слова, Гурронсевас сказал:

— Я намереваюсь внести некоторые важные изменения в питание худдариан, помимо перемен в питании представителей других видов. Но для этой работы мне потребуется разрешение и участие Главного администратора госпиталя. Могу я воспользоваться вашим коммуникатором? Я хотел бы поговорить с полковником Скемптоном.

Главный оператор развернул свой вертящийся стул к стеклу, часть которого была очищена от налипшей худларианской еды. Он смотрел на бригаду ремонтников, старавшуюся поскорее привести в чувство сломанную крышку люка, на заваленный обломками и забрызганный белой смесью пол дока. Далеко не сразу он обернулся к Гурронсевасу.

— Не сомневаюсь, — сказал он, — полковник Скемптон и сам жаждет побеседовать с вами.

Глава 12

Однако вскоре выяснилось, что главный оператор не знаком с образом мышления Главного администратора: три попытки связаться с полковником Скемптоном успеха не принесли. Четвертую попытку предпринял Гурронсевас самолично, но какой-то подчиненный Скемптона сказал ему, что информация о том, что случилось с Гурронсевасом, передана Главному психологу вместе с рекомендациями полковника Скемптона и что Гурронсевасу надо обратиться к майору О'Маре, и притом — срочно.

Атмосфера в приемной Отделения Психологии напоминала таковую в тралтанском Зале Скорби, где друзья собрались у останков уважаемого товарища. Но ни Брейтвейту, ни Лиорену, ни Ча Трат не удалось даже словом перемолвиться с Гурронсевасом. О'Мара не заставил его томиться в ожидании.

— Главный диетолог Гурронсевас, — приступил О'Мара к беседе безо всяких преамбул. — Вы, по всей вероятности, не осознаете всей тяжести вашего положения. Или вы желаете заявить мне, что вы ни в чем не виноваты, что, наоборот, вы правы, а все остальные заблуждаются?

— Безусловно, нет, — оскорбился Гурронсевас. — Признаю, я несу некоторую ответственность за случившееся, но только потому, что оказался не там, где надо, в неудобное время и попал в такие условия, что неизбежно должен был произойти несчастный случай. Полную же ответственность за все, что произошло, на меня нельзя взваливать ни в коем случае. Вы не станете спорить с тем, что существо, целиком и полностью ситуацией не владеющее, не может нести за нее ответственность. Ситуацией я владел слабо, поэтому могу нести только ограниченную ответственность.

Довольно долго О'Мара молча созерцал тралтана. Шерстистые полумесяцы над его глазами опустились и превратились в толстые серые прямые линии. Губы Главный психолог сжал так плотно, что дышал носом, и довольно шумно. Наконец он заговорил.

— Кстати, насчет ответственности, — сказал О'Мара. — Мне нужны кое-какие разъяснения. Вскоре после происшествия мне позвонил худларианин и заявил, что готов разделить с вами ответственность за случившееся. Что вы об этом скажете?

Гурронсевас растерялся. Если на худларианского медика возложат, хотя бы частично, вину за случившееся в грузовом отсеке, он мог расстаться с интернатурой. Интерн показался Гурронсевасу существом воспитанным, тактичным, он оказал ему большую помощь, высказав предложения по решению проблемы с питанием худлариан. Наверняка его профессиональный уровень был довольно высок, иначе его бы не приняли на работу в Главный Госпиталь Сектора.

— Худларианин ошибается, — решительно заявил Гурронсевас. — У него было дело на корабле, и он сопровождал меня на «Тривеннлет» как экскурсовод, и, кроме того, он консультировал меня по ряду вопросов, связанных с питанием худлариан. Он хотел проводить меня обратно, но я отказался и ушел один. Поскольку я все-таки Главный диетолог, а он простой интерн, худларианин не стал со мной спорить, так что в этом деле худларианин никак не замешан.

— Ясно, — кивнул О'Мара, издал непереводимый звук и добавил:

— Только учтите, что я совершенно равнодушен ко всякому там благородству и самоуничижению. Хорошо, Гурронсевас, сказанное мне вашим знакомым интерном-худларианином нигде не будет фигурировать официально, но только потому, что наказание за случившееся вам разделить не удастся. Это взаимное выгораживание вам не поможет. Можете еще что-либо сказать в свое оправдание?

— Нет, — сказал Гурронсевас. — Потому что больше я ничего дурного не сделал.

— Вы так думаете? — хмыкнул майор.

Гурронсевас этот вопрос проигнорировал, так как уже ответил на него. Он сказал:

— У меня есть другой вопрос. Для продолжения внедрения диетических новшеств мне необходим материал, которого в настоящее время в госпитале нет. Но я не уверен... может быть, для приобретения этих материалов потребуется разрешение Главного администратора. Может быть, это и не так, но я решил поинтересоваться на этот предмет у Главного администратора лично. Но почему-то полковник Скемптон со мной разговаривать не желает, и даже...

О'Мара поднял руку и сказал:

— Во-первых, не встречаться с вами ему посоветовал я, по крайней мере — до тех пор, пока не уляжется, скажем так, эмоциональная пыль. Но есть и другие причины. Вы вызвали катастрофу на двенадцатой грузовой палубе. Ненамеренно, конечно, это понятно. Кроме того, на вашем счету сильнейшее загрязнение дока, разгерметизация и структурные повреждения крышки грузового люка и механизма стыковки «Тривеннлета». Ремонт и наведение порядка потребуют значительных затрат — материальных и временных...

— Стыдитесь! — вскричал возмущенный тралтан. — Если будет доказано, что я действительно несу полную ответственность за все эти несчастья, я за все заплачу. Я не беден, но, если моих сбережений не хватит, можете делать вычеты из моей зарплаты до тех пор, пока стоимость ремонтных работ не будет выплачена до конца.

— Если бы вы располагали сроком жизни гроалтеррийца, — сказал О'Мара, — глядишь, и расплатились бы. Но это не так, да и в любом случае никто не собирается требовать от вас выплаты компенсации за причиненный ущерб. При рассмотрении случившегося сделан вывод о том, что операторы лучевых установок несколько переоценивают в последнее время свои способности и недооценивают необходимую технику безопасности. Они у нас, спору нет, большие профессионалы, но и им есть над чем поработать. Финансовый аспект проблемы будет решен переговорами между Корпусом Мониторов и страховой компанией, застраховавшей «Тривеннлет», и вас касаться не должен и не будет. Однако вы уже расплачиваетесь за содеянное другой валютой, и я не уверен, можете ли вы себе это позволить. У вас уже почти не осталось резервов доверия.

Покуда вы наносили визит на «Тривеннлет» и совершали незапланированный выход в открытый космос, менее катастрофические события имели место в палате АУГЛ. Выздоравливающие чалдериане так увлеклись преследованием изобретенной вами подвижной еды, что, судя по словам Старшей сестры Гредличли, чуть не разнесли палату вдребезги. А именно: получили серьезные повреждения одиннадцать секций внутренних стен, сломаны спальные рамы у четверых пациентов — причем так, что о ремонте не может быть и речи. К счастью, обошлось без жертв.

Я знаю, что Гредличли считает себя обязанной вам, — продолжал майор, — из-за того, какие новшества вы внесли в илленсианское меню, но не могу сказать, что в настоящее время она считает себя вашим другом. То же самое можно сказать и о лейтенанте Тимминсе, который отвечает за ремонт не только в чалдерианской палате, но и займется ремонтом на двенадцатой грузовой палубе.

Но бояться вам прежде всего следует полковника Скемптона. Советую вам избегать встреч с ним, поскольку он мечтает об одном: чтобы вас с треском выгнали из госпиталя и вернули на родную планету. И притом — немедленно.

Гурронсевас молчал. Он не мог говорить. Казалось, будто его неповоротливая куполообразная голова превратилась в проснувшийся вулкан, который долго спал, но теперь готов в любое мгновение извергнуть лаву, истомившуюся под напором стыда и гнева. Гурронсевас не мог смириться с тем, чтобы его, существо с такой высокой профессиональной репутацией, ждала столь несправедливая судьба. Однако чувство стыда возобладало, поэтому тралтан произнес единственные приемлемые в подобной ситуации слова.

Гурронсевас резко развернулся и пробормотал на ходу, отчаянно топая:

— Я немедленно напишу заявление с просьбой об отставке.

— Я уже не раз сталкивался со случаями, — произнес ему вслед О'Мара негромко и спокойно, но так, что Гурронсевас остановился и повернулся к нему вполоборота, — когда такие слова, как «сейчас же» и «немедленно» произносились сгоряча. Подумайте.

Рейсовый корабль на Тралту, или Нидию, или мало еще куда вы решите отправиться, не появится в Главном Госпитале Сектора еще несколько недель. Ну а если вы вознамеритесь лететь на какую-нибудь отдаленную тралтанскую колонию, редко посещаемую коммерческими судами и кораблями Корпуса Мониторов, то ждать вам придется еще дольше. За это время вы могли бы завершить задуманные вами проекты. Госпиталь от этого только выиграет — при условии, конечно, что вы не учините новых катастроф. Выиграете и вы лично, поскольку чем дольше здесь пробудете, тем меньше будет у посторонних, включая и ваших коллег по кулинарии, подозрений на счет того, что вас отсюда выгнали. Тогда ваша профессиональная репутация пострадает гораздо меньше.

Насколько это возможно для тралтана, — продолжал О'Мара, коротко оскалившись, — постарайтесь вести себя тише воды, ниже травы. Не делайте ничего такого, что могло бы привлечь внимание полковника Скемптона, не раздражайте других начальников — и обнаружите, что до «немедленно» еще очень далеко.

— Но когда-то, — проговорил Гурронсевас так, что это прозвучало скорее как утверждение, нежели как вопрос, — мне все равно придется уйти.

— Полковник настаивал на том, чтобы вы улетели как можно скорее. Я обещал, что это так и будет. В противном случае вас бы посадили под домашний арест.

Главный психолог откинулся на спинку стула, чем ясно дал понять, что беседа окончена. Гурронсевас, однако, с места не тронулся.

— Я все понимаю, — сокрушенно проговорил он. — Мне хотелось бы сказать, что вы выказали редкостное понимание и сочувствие и учли, какие чувства могут овладеть мной в создавшейся ситуации. Такая ваша реакция для меня... удивительна. Я смущен, тронут. Просто не представлял, что существо с вашей репутацией способно повести себя так лояльно, и...

Тралтан смущенно умолк. Он не понял, какое впечатление произвела его хвалебная тирада. Не оскорбился ли О'Мара? Во всяком случае, он снова склонился к столу.

— Позвольте, я некоторым образом развею ваше неведение, — сказал он. — Я, конечно, знаю о том, что вы тайно колдуете над моей едой, и притом довольно давно. Нет, мои сотрудники вас не выдали. Вы забываете о том, что я психолог, и моим подчиненным просто невозможно было скрыть от меня те невербальные сигналы, которыми они непрерывно обменивались. Ну а вы выдали себя тем, что несравненно улучшили вкус получаемой мной еды. Прежде она была настолько безвкусной, что я запросто мог во время еды заниматься чем угодно. Теперь все изменилось. Мое драгоценное время тратится на то, чтобы я гадал, какие новые сюрпризы кулинарии меня ожидают на этот раз. После еды я размышляю о том, каким же путем вы ухитрились добиться того или иного привкуса. Не могу сказать, что мне пришлись по душе все ваши нововведения, поэтому я послал вам список, где указано мое мнение о том или ином блюде вкупе с предложениями по дальнейшим модификациям.

— Это чрезвычайно любезно с вашей стороны, сэр, — пробормотал Гурронсевас.

— Никакой любезности, — резко заявил О'Мара. — И никакого сострадания и прочих слабостей, которые вы пытаетесь мне приписать. У меня нет причин за что-то благодарить существо, просто-напросто выполняющее свою работу. Еще что-нибудь хотите мне сказать?

— Нет, — промямлил вконец растерявшийся Гурронсевас.

Уходя, он так топал, что вся металлическая мебель звенела, а деревянная — скрипела.

— Что случилось? — спросила Ча Трат, как только закрылась дверь в кабинет Главного психолога.

Все трое так смотрели на Гурронсеваса, что было ясно: узнать о том, что случилось, хотят все.

Гурронсевас был настолько разгневан и удручен, что, не стараясь понизить голос, объявил:

— Я должен покинуть госпиталь. Не сразу, но довольно скоро. До тех пор я должен работать на своем месте, но так, чтобы не привлекать к себе внимания. Боюсь, майору известно о вашем сотрудничестве со мной в деле внесения изменений в его питание. Изменения ему понравились, но он меня за них не благодарил. Кто-нибудь из вас пострадает из-за нашего заговора?

Брейтвейт покачал головой.

— Если бы О'Мара пожелал, чтобы мы пострадали, мы бы об этом уже знали. Но постарайтесь видеть во всем лучшую сторону, Гурронсевас. Последуйте его совету. В конце концов, похоже, майор кое-какие из ваших затей одобряет и не против того, чтобы вы их продолжали. Будь он вами недоволен, вы бы не то что скоро, вы бы на первом же пролетавшем мимо корабле отсюда улетели. А пока... пока вы и сами не знаете, что происходит.

— Я знаю, — уныло проговорил тралтан, — что полковник Скемптон хочет избавиться от меня.

— А может быть, — негромко проговорил Лиорен, — вам следовало бы поколдовать над меню полковника Скемптона. Попробуйте ему тайком что-нибудь такое подмешать, чтобы...

— Падре! — пристыдил священника Брейтвейт.

— Я же не о ядах говорил! — возразил Лиорен. — Пусть Гурронсевас улучшит вкус еды полковника, как сделал это с едой О'Мары. Земляне часто говорят, что путь к сердцу человека лежит через его желудок.

— Процедура спорная и рискованная с точки зрения хирургии, — безапелляционно заявила Ча Трат.

— Я тебе потом объясню, в чем тут смысл, Ча Трат, — улыбнулся Брейтвейт. — Лиорен, с психологической точки зрения совет неплох, но вряд ли стряпня Гурронсеваса легко переориентирует полковника Скемптона. В его психофайле сказано, что он — вегетарианец, а это значит...

— Вот этого я никак не пойму, — снова вмешалась Ча Трат. — С какой стати представителю вида ДБДГ, то есть существу от природы всеядному, понадобилось становиться травоядным? Тем более, что основа всех блюд все равно синтетическая. Или тут имеют место какие-либо религиозные табу?

— Может быть, тут можно говорить о чем-то подобном верованиям уллов, — задумчиво проговорил падре Лиорен. — Они полагают, что поедание чужой плоти приводит к тому, что внутри едока начинает жить душа того, кого он съел. Но полковник никогда не обращался ко мне с религиозными вопросами, поэтому я не могу судить с уверенностью...

— Приготовление пищи для травоядных, — сказал Гурронсевас, — никогда не представляло для меня сложности.

Брейтвейт кивнул. Ча Трат молчала. Все смотрели на падре, а тот во все глаза — на Гурронсеваса.

— Позволю себе напомнить вам, — тихо проговорил Лиорен. — Наш госпиталь чрезвычайно обширное заведение, здесь работает такое количество существ, что случающиеся время от времени межличностные конфликты попросту забываются, и притом довольно быстро. Слишком напряженная работа — некогда подолгу таить на кого-то зло. Если бы у нас все ходили, как говорят земляне, «с камнями за пазухой», атмосфера стала бы просто невыносимой. Между прочим, существ злопамятных не допускают до работы в госпитале еще на этапе психологического скрининга.

— Мало ли какие еще произойдут за это время события, которые потребуют внимания полковника Скемптона и отвлекут его от вас. Будем, конечно, надеяться, что ничего подобного катастрофе на грузовой палубе не произойдет. Вы говорите, что скоро покинете госпиталь, но «скоро» — это понятие растяжимое, а может быть, вы и уйдете не навсегда. Все в руках Господних, или в руках судьбы. Выберите то, во что вы верите, и поймите меня. — Лиорен на миг умолк, а потом добавил:

— Я советую вам последовать рекомендациям майора и сосредоточиться на работе, которую за вас не сделает никто, и не отчаиваться.

«Совет дельный, только чересчур оптимистический,» — так показалось Гурронсевасу. Но ушел из Отделения Психологии Гурронсевас, шагая размеренно и тихо, и сам не понимал, почему у него стало легче на душе.

Глава 13

Однако чувства оптимизма Гурронсевасу хватило всего на несколько часов, а уже через три дня, в течение которых он вел себя, как ему порекомендовал О'Мара, «тише воды, ниже травы», тралтан затосковал, исстрадался от неуверенности и одиночества. Сотрудников Отдела Синтеза Питания и Отделения Патофизиологии он теперь навещал редко и ненадолго, поскольку и там, и там на него пялили глаза все без исключения, если считали, что он в их сторону не смотрит. Чего в этих взглядах было больше — сочувствия или любопытства, Главный диетолог не понимал. Все остальное время Гурронсевас оставался у себя в комнате, не отвечал на вызовы по коммуникатору, питался той едой, которую заказывал по системе доставки, и это ни в малейшей степени не улучшало его настроения.

В середине четвертого дня страданий Гурронсеваса кто-то вдруг негромко, но настойчиво постучал в его дверь. Это оказался падре Лиорен.

— В последнее время мы вас не встречаем в столовой, — сказал тарланин, не дав тралтану и рта раскрыть. — Вы рискуете переусердствовать со своим смирением, Гурронсевас, поскольку совсем исчезать из поля зрения хуже, чем бывать там, где вас привыкли видеть. Это вызывает ненужные слухи. В любом случае большинство представителей других видов, включая и меня, не способны отличить одного тралтана от другого без соответствующих документов. Я как раз иду в столовую. Хотите ко мне присоединиться?

— Но моя комната, — сказал Гурронсевас удивленно и даже несколько раздраженно, — вам совсем не по пути, если вы отправились в столовую из своего отделения.

— Это верно, — не стал спорить Лиорен. — Скажем так: либо у меня было еще дело на этом уровне, либо я солгал во спасение. Так это или нет — вам все равно не догадаться.

Догадываться Гурронсевас не стал. Он поспешно сказал:

— Хорошо, я пойду.

Если в этот день на Гурронсеваса было устремлено больше глаз, чем обычно, он сам этого не знал, поскольку сам смотрел одним глазом на падре Лиорена, другим — на Брейтвейта, третьим — на Ча Трат, а четвертым — в свою тарелку. За ближайшими столиками о нем никто не шептался. Увидев в столовой всех трех сотрудников приемной, Гурронсевас вслух выразил удивление тем, что они как бы оставили отделение без присмотра. Брейтвейт заверил тралтана, что, когда сотрудники этого отделения удаляются на обед, никто в госпитале сильно не переживает. Гурронсевас решил, что это — очередная ложь во спасение и что его просто стараются развеселить.

Однако довольно быстро разговор пошел серьезно.

— Говорят, в последние дни вы редко наведываетесь к синтезаторам пищи, — вдруг сказал лейтенант Брейтвейт. — И никаких изменений в меню в последнее время не наблюдается. Вы сами так решили или вы просто заняты другими делами? О'Маре хотелось бы знать.

Гурронсевас решил, что в окружении трех психологов скрывать правду бесполезно.

— И то, и другое, — честно ответил Гурронсевас. — Я избегаю встреч с сотрудниками, и работа моя остановилась, но не потому, что мне кто-то мешает, а потому, что мне для продолжения экспериментов не хватает кое-каких материалов. Я намеревался обратиться к Скемптону с просьбой о снабжении меня этими материалами, поскольку они не значатся в обычном перечне поступающих в госпиталь грузов. Может быть, они госпиталю, так сказать, не по карману — мне бы хотелось это выяснить, но мне запрещено обращаться к полковнику.

— Ясно, — кивнул Брейтвейт. Немного подумав, он продолжал:

— Знаете что... в нашей психушке заказывают столько всякого разного, что любой заведующий отделением может... Скажите, вы с Торннастором на дружеской ноге?

— Торннастор всегда был со мной любезен, — отвечал Гурронсевас, — но я не вижу никакой связи. Причем тут Главный диагност Отделения Патофизиологии?

— Понятное дело, не видите, — вступил в разговор Лиорен. — Пока по крайней мере. Но если вам удастся объяснить свою проблему Торннастору, то можно будет обойти полковника. Наш главный снабженец, первая заместительница Скемптона — Креон-Эмеш. Они с Торннастором много лет в крепкой дружбе, так что, если один о чем-то попросит, другой ни за что не сумеет ему отказать.

— Понимаю, — сказал Гурронсевас. — Когда два представителя одного и того же вида вступают в продолжительную эмоциональную и сексуальную связь, они думают и чувствуют как одно существо...

Он не договорил, поскольку у Брейтвейта и Ча Трат, похоже, развилось что-то вроде острой дыхательной недостаточности. Не дав тралтану выразить по этому поводу заботу, Лиорен объяснил:

— Они просто играют вместе в боминат — говорят, на уровне планетарных чемпионатов. Уже десять лет при любой возможности. Креон-Эмеш — нидианка, так что связь у них чисто дружеская, а никак не физическая.

— Мои глубочайшие извинения обоим существам, — смущенно пробормотал Гурронсевас. — Но если Креон-Эмеш — заместительница Скемптона, она не проболтается?..

— Нет, — решительно заявил Брейтвейт. — Может быть, я и разглашу секретные сведения из психофайла Креон-Эмеш...

— Я бы в этом даже не сомневался, — вставил Лиорен.

— ...Если я скажу вам, что наша главная снабженка — существо умное, способное, амбициозное и к начальнику своему по пустякам не обращается, да и не только по пустякам — и по более серьезным вопросам, когда способна их решить самостоятельно. Короче говоря, она являет собой редкий экземпляр заместителя, который постоянно старается оставить начальство без работы. Скемптона она уважает, но не обожает. Она, конечно, знает, что в данное время полковник вас не жалует, но если бы вам удалось вызвать ее на матч по боминату...

— Лейтенант, — вмешалась Ча Трат, — у вас такой изобретательный и изворотливый ум! Вы сами, случайно, в боминат не играете?

— ...то вы получили бы все, что вам нужно, — закончил фразу Брейтвейт, не обращая внимания на то, что его прервали. — А полковник ровным счетом ничего об этом не узнает. Или вы хотите, чтобы я предварительно переговорил с Креон-Эмеш?

— Не нужно, — возразил Гурронсевас. — В свое время я тоже играл в боминат, правда, только на уровне городского чемпионата. Тем не менее у нас с Креон-Эмеш найдется тема для разговора. Я чрезвычайно благодарен и за предложение, и за то, что вы не против мне помочь, но я предпочел бы все сделать сам.

— Ну, если вы тоже играете в боминат, — улыбнулся Брейтвейт и развел руками, — то волноваться вам абсолютно не о чем. Ну ладно, хватит нам обсуждать всю эту изысканную дипломатию и изощренные расчеты. Какие еще кулинарные сюрпризы вы для нас приготовили?

* * *

Комната Креон-Эмеш оказалась просторной для нидианки, но представители всех остальных видов должны были в этом помещении испытывать жесточайшую клаустрофобию. Потолок нависал так низко, что, даже согнув до предела ноги и обхватив их руками, Гурронсевас задевал макушкой потолок и боялся, что, пошевельнувшись, повредит декоративные растения, висевшие на стенах, или сломает поразительно хрупкую мебель. В одном из углов комнаты пространство на полу было расчищено, а потолок значительно приподнят. Вероятно, это место предназначалось для гостей, так сказать, крупногабаритных, типа Торннастора. Гурронсевас, облегченно вздохнув, перебрался в эту зону.

— Вы ко мне, естественно, не в боминат играть явились, — заметила Креон-Эмеш, не дав Гурронсевасу сказать ни слова. — Это мы отложим на потом. Торни утверждает, что моя комната похожа на гнездышко какого-то тралтанского грызуна, так что, если вы начнете говорить комплименты насчет моего жилища, я не поверю ни единому вашему слову, а потому не тратьте время понапрасну. Что конкретно вам от меня нужно?

Гурронсевас постарался не обидеться. Он многое знал о нидианах, и в частности то, что положения доминирующего вида на своей родной планете они добивались не из-за физической силы и не из-за того, что природа одарила их мощными органами нападения и защиты. Просто им так хотелось, и они этого добились — добились за счет упрямства, нетерпеливости и злости. Однако Гурронсевас никак не мог отказаться от демонстрации правил хорошего тона.

— Тем не менее, — сказал он, — я должен поблагодарить вас за то, что вы согласились встретиться со мной, и тем более — в свободное время, когда вам нужно бы отдохнуть.

— Рабочее время, свободное время, ха! — мотнула головой нидианка в сторону дисплея компьютера. Она явно не смотрела развлекательное шоу: на экране тянулись колонки цифр. — Для тех, кто по уши в работе, разницы никакой. Но судя по тому, что я слышала о вас, с вами такая же история? Итак: что именно вам от меня нужно?

— Мне нужны сведения о процедуре выполнения заказов на снабжение, ваша помощь и сочувствие, — выпалил Гурронсевас, поняв, что приукрашивать речь смысла нет ровным счетом никакого.

— Яснее, — потребовала Креон-Эмеш.

«Придется немного приукрасить», — подумал Гурронсевас. Тут он никак не смог бы обойтись парой слов. Он сказал:

— Знаете, когда я прибыл в госпиталь, у меня с собой было совсем немного личных вещей, поскольку, как вы знаете, тралтаны не носят одежды и пренебрежительно относятся к раскраске тела. Я привез с собой некоторое количество трав, специй и приправ, употребляющихся на Тралте, на Земле, на Нидии и на нескольких других планетах, где приготовление пищи — скорее произведение искусства, чем способ удаления из еды бактерий. Практически все мои запасы подошли к концу, и мне бы хотелось их пополнить, чтобы внедрить результаты моих экспериментов в общей столовой для сотрудников. Мне бы хотелось, чтобы меня в этом госпитале запомнили не только в связи с катастрофой на двенадцатой грузовой палубе и разгромом в чалдерианской палате.

— Да-да, я вам сочувствую, — нетерпеливо прервала тралтана Креон-Эмеш. — Что вы от меня хотите?

— Покуда речь идет о приготовлении еды для тестируемого субъекта, мои запасы тратятся в минимальных количествах, — продолжал Гурронсевас, — но когда речь зайдет о питании всех и каждого, потребуется гораздо больше.

— Ну, так закажите, что вам нужно, — фыркнула Креон-Эмеш. — У вас же есть лимит.

— Есть, и притом очень щедрый, — уныло проговорил Гурронсевас, — но его, увы, не хватит. Вот почему я мечтал переговорить с полковником Скемптоном. Я хотел упросить его увеличить этот лимит. Необходимые мне закупки надо сделать на нескольких планетах, а одни транспортные расходы перекроют лимит.

Креон-Эмеш резко, громко гавкнула.

— Вы плохо осведомлены, Гурронсевас. Вы, видимо, были просто слишком заняты и ни с кем из снабженцев на эту тему не разговаривали. Ваши заботы — это то, как готовить пищу, а не раздумывать о том, как она к нам попадет. Не досади вы так Скемптону, он бы вас уже давно вразумил на предмет того, как мы работаем. Теперь это придется сделать мне. Сидите тихо и слушайте внимательно.

Как вы знаете, — затараторила Креон-Эмеш, — снабжением госпиталя всем необходимым ведает Корпус Мониторов. Для этой цели Корпус использует ограниченную долю общего бюджета Федерации, а Федерация финансирует сам Корпус. Госпиталь получает через систему снабжения хирургический инструментарий самой разной спецификации, оборудование, медикаменты, баллоны и цистерны с газами, позволяющими создать нужные среды обитания для представителей разных физиологических классификаций, ну и конечно, пищевые концентраты для загрузки синтезаторных установок и баллоны со смесью для худлариан и хлором для илленсиан. Последние проще импортировать. Корпус Мониторов занимается также доставкой в госпиталь пациентов, которым не в состоянии помочь медики на уровне планет, а также сюда привозят жертвы космических аварий и особей из числа только что обнаруженных видов, нуждающихся в лечении или операциях. В связи с тем, что суда Корпуса Мониторов — это не грузовики, наши сотрудники договариваются о чартерных рейсах таких кораблей, как «Тривеннлет». Поэтому нет ничего невероятного в том, чтобы, немного поломав голову и подойдя к решению вопроса творчески, не выйти за рамки вашего лимита и приобрести все, что вам нужно, и это будет доставлено из любого уголка обитаемой Галактики. Транспортные расходы уйдут на счет Корпуса. У них лимита хватит — своих грузов столько, что ваши останутся песчинкой в море. Вы меня понимаете, надеюсь?

Гурронсевасу показалось, что в комнате нидианки вдруг установилась невесомость — такая тяжелая ноша вдруг упала с его плеч. Но не успел тралтан подобрать слова, какими хотел бы выразить свою благодарность, как Креон-Эмеш уже заговорила снова.

— Итак: вопрос доставки вас волновать не должен, — сказала нидианка и снова гавкнула — на сей раз негромко. — Хотя не так давно вы нанесли нашей службе значительный ущерб. У вас есть перечень необходимых вам вещей?

— Благодарю вас, есть, — выдавил Гурронсевас. — Большую часть я помню наизусть. Но скажите, то, что вы сделаете для меня, никак не повредит вашей карьере? И... вы... вам я так же досадил, как Скемптону? И еще: вы уверены, что вам удастся все скрыть от полковника?

— Отвечаю по порядку: нет, нет и нет, — раздраженно проговорила Креон-Эмеш. — От полковника ничего скрыть нельзя — сама система нашей работы препятствует этому. Скемптон прекрасно знает обо всем, чем мы занимаемся, но, как уже неоднократно говорилось, жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на просмотр каждого заказа на снабжение. Таких заказов к нам в среднем поступает несколько тысяч за день. Эту работу Скептон поручает тем, кому он доверяет. В моем случае это не совсем оправданно, как видите. И если в заказе все указано верно и заказанные количества тех или иных вещей не превышают разумные количества, все проходит как по маслу. Если я увижу, что что-либо из того, что вы предполагаете заказать, может вызвать подозрения в Отделе Снабжения, я вам посоветую еще раз все продумать.

Кроме того, советую запомнить: лучше сразу заказать все оптом, чем заказывать понемножку — так меньше шансов, что вас выследят. Итак, что вам нужно прежде всего?

Гурронсевас был готов бесконечно благодарить нидианку, но ту, похоже, интересовали только его потребности, которые из-за легкости, с коей нидианка излагала подробности работы системы снабжения, стали более обширными и дерзкими. Гурронсевас приступил к перечислению того, что ему было нужно. Какое-то время Креон-Эмеш равнодушно его выслушивала, но вдруг залаяла и заслонилась передними лапками.

— Нет, — решительно заявила она. — Листьев орлигианского растения крегли, собранных ранним утром, вы не получите. Гурронсевас, будьте разумны.

— Я разумен, — возразил тралтан. — Эти листья обладают способностью тончайшим образом улучшать вкус еды. Способность веществ, входящих в листья, не наносить вред представителям различных видов доказана в многочисленных опытах, и множество поваров на разных планетах пользуются ими для приготовления блюд для теплокровных кислорододышащих существ. Я благоразумен и... разочарован.

— И еще забывчивы, — добавила нидианка. — Листья прибудут в госпиталь не раньше, чем через три дня после сбора урожая — таков срок гиперпространственного скачка до госпиталя от Орлигии. Наши сотрудники на Орлигии запросто отправят нам эти листья, однако грузы, доставляемые с помощью гиперпространственных скачков, — это только медикаменты, в которых имеется срочная потребность. Кроме того, таким путем доставляют в госпиталь пациентов, нуждающихся в неотложной помощи. Срочный гиперпространственный скачок корабля с грузом каких-то листьев непременно привлечет к себе внимание полковника. Нет, это недопустимо. Соглашайтесь на листья, высушенные холодом, которые будут доставлены обычным рейсом. Тогда скажу вам «да».

Гурронсевас немного подумал и сказал:

— Растение, которым можно было бы заменить крелги, растет на Земле. Оно называется мускатный орех. Разница во вкусе слишком тонка, чтобы ее распознал кто-либо, кроме супергурмана, а перевозить мускатные орехи несложно. Я добавлял немного мускатного ореха в блюдо из кореллианской рыбы струуль, дабы придать ему приятный вкус. А на Нидии я пользовался соусом, в который вводил крошечное количество мускатного ореха. Этот соус подавался к взбитому кригльюту...

— Вы собираетесь внести в наше меню кригльют? — радостно воскликнула Креон-Эмеш. — Это мое любимое блюдо с той поры, как у меня выросла взрослая шерсть!

— При первой же возможности приготовлю, — подтвердил Гурронсевас и добавил:

— Для приготовления блюд для нидиан и других видов мне будет достаточно пятидесяти фунтов мускатного ореха.

Креон-Эмеш покачала головой.

— Вы меня плохо слушали, Гурронсевас. Я только тем и занималась, что мысленно увеличивала то втрое, то вчетверо количества всего, о чем вы просите. Вы явно занижаете свои требования. Я же вам говорила: все, что заказывается в малых объемах, привлекает внимание. Работники, ведающие разгрузкой, как только заметят упаковки скромных габаритов, так сразу подумают, что это — срочно необходимые медикаменты, снабженные по ошибке неверной кодировкой, и распакуют груз, а уж тут он, естественно, привлечет внимание полковника Скемптона. Я бы на вашем месте заказала пять тонн этой специи, раз она так популярна у существ разных видов.

— Но эта специя применяется в мизерных количествах! — запротестовал Гурронсевас. — Пять тонн мускатного ореха — этого же хватит на сто лет!

— Через сто лет госпиталь никуда не денется, — невозмутимо заявила нидианка. — Подозреваю, и через сто лет его обитатели будут отправлять пищу в свои ротовые отверстия. Еще что-нибудь будете заказывать? Мне бы хотелось до вашего ухода сразиться с вами в боминат.

Глава 14

Придя в Отделение Патофизиологии, Гурронсевас вдруг вспомнил о том, как работал на Нидии, как каждый день отправлялся к местному мяснику-универсалу, у которого покупал свежее мясо для приготовления блюд, предназначенных для всеядных и плотоядных посетителей ресторана «Кроминган-Шеск». Здесь, в госпитале, Главному диетологу не позволялось при приготовлении пищи использовать ни целые, ни расчлененные тушки каких-либо животных, поскольку в прошлом те были носители разума. Устав госпиталя на этот счет был суров и непоколебим. В питании не употреблялось настоящее мясо — ни свежее, ни мороженое.

С Торннастором, унаследовавшим рассеянность от нескольких обитателей своего сознания (как все диагносты, Торннастор был носителем множества мнемограмм — записей мыслительных процессов светил медицины разных видов), Гурронсевасу поговорить почти не удавалось, но зато патофизиолог Мэрчисон и другие сотрудники с готовностью помогали Главному диетологу, относились к нему по-дружески, а теперь многие из них стали говорить ему комплименты.

— Доброе утро, — поприветствовала Гурронсеваса Мэрчисон, оторвавшись от сканера, которым исследовала некий орган — какой, Гурронсевас не понял, как не понял, кому принадлежал этот орган. — Вы нас снова удивили! Мой су... я хотела сказать, диагност Конвей благодарит вас за синтетические отбивные, что бы вы там с ними ни сотворили. Я к нему присоединяюсь, как, думаю, и многие другие земляне. Прекрасная работа, Гурронсевас.

Работая в должности Главного диагноста Отделения Хирургии, Конвей стоял на второй ступени в иерархии медиков госпиталя, уступая пальму первенства только Торннастору. И еще Конвей был супругом Мэрчисон. В том положении, в которое теперь угодил Гурронсевас, похвалы высших чинов были ему не только приятны, но и полезны.

Крайне довольный комплиментом, Гурронсевас скромно ответил:

— Изменения минимальны и заключались большей частью во внешнем виде блюда. Тут все дело в кулинарной психологии, и не более того.

— Изменения в меню диагноста, — изрек Торннастор, обратив к Гурронсевасу один глаз и заговорив с ним лично впервые за три дня, — не такая уж малость.

Гурронсевас не стал спорить. По его мнению, все диагносты госпиталя, а также Старшие врачи, занимающиеся обучением практикантов всех мастей, представляли собой в отношении к еде настоящих извращенцев, а извращенность их была связана с тем, какое число мнемограмм вмещало их сознание. И чем больше было мнемограмм, тем сильнее были извращены вкусовые ощущения. Населявшие сознание диагностов и Старших врачей доноры зачастую завладевали их привычками, точками зрения, эмоциональными реакциями, ну и естественно, вкусовыми ощущениями и пристрастиями.

Гурронсевас знал, что система мнемографии необходима для работы госпиталя, поскольку ни один врач, каким бы светилом он ни был, не мог удержать в памяти все данные физиологии и патофизиологии, необходимые для лечения такой массы пациентов разных физиологических классификаций. А при использовании мнемограмм невозможное превращалось в несложную рутину — порой не слишком приятную. Врач, столкнувшись с необходимостью лечения пациента определенного типа, на время лечения получал запись памяти врача, досконально сведущего в вопросах медицины, связанных с лечением этого вида пациентов, после чего запись из его памяти стиралась. К стиранию прибегали в связи с тем, что при получении мнемограммы реципиент получал не только знания инопланетного медика, но обзаводился параллельно всеми аспектами его личности и менталитета. Донорское сознание порой отказывалось занимать подчиненное положение по отношению к сознанию реципиента — ведь донорами мнемограмм становились самые большие специалисты в конкретной области, поэтому порой создавалось впечатление, что устами реципиента глаголет донор. Удерживать мнемограммы в своем сознании длительное время дозволялось только Старшим врачам и диагностам, чья психическая устойчивость была подтверждена соответствующими тестами. Эти существа вели постоянную учебную работу или осуществляли определенные научные исследования. Однако за эти привилегии приходилось платить.

Психологические проблемы Гурронсеваса не волновали, хотя одну из них, он, похоже, вот-вот должен был разрешить. Он постепенно расширял меню диагностов и вскоре мог получить возможность удовлетворить запросы всех высокопоставленных медиков госпиталя. Уже в скором времени существам типа Торннастора, у которого аппетит соответствовал обычному аппетиту тралтана с такой массой тела, предстояло перестать томиться за столами, отвернувшись от тарелки в тщетных попытках утаить ее содержимое от своих «альтер эго», у которых один вид пищи, потребляемой в данный момент, мог вызвать глубочайшее отвращение, что могло передаться сознанию носителя мнемограмм. Теперь напичканный мнемограммами реципиент мог спокойно заказать блюдо себе по вкусу, но при этом внешний вид его должен был устроить и живущего в его сознании донора. Частота случаев отказа от еды среди среднего медицинского персонала должна была пойти на убыль. Гурронсевасу сообщали о том, что даже зловредный О'Мара в последнее время сдержанно хвалит перемены такого рода.

Однако не пристало светилу космической кулинарии непрестанно заниматься самоуничтожением.

— Согласен, это действительно дело серьезное, — сказал Гурронсевас Торннастору. — Идея мне пришла в голову простая, но гениальная, и таких идей еще будет немало.

Торннастор издал низкий, стонущий звук. При общении одного тралтана с другим такой звук означал заботу и предупреждение. Мэрчисон обратила это междометие в слова:

— Будьте осторожны, Гурронсевас. После случая с «Тривеннлетом» вам не следует привлекать к себе внимание.

— Спасибо вам за заботу, патофизиолог, — ответил Гурронсевас. — Но мною владеет надежда на то, что вряд ли со мной может случиться что-то ужасное, — ведь мной движет только забота о всеобщем благе.

Мэрчисон негромко рассмеялась и сказала:

— Ну хорошо, если вы к нам явились не с визитом вежливости, что маловероятно, выкладывайте, какие у вас нынче сложности?

Гурронсевас помолчал, собрался с мыслями и ответил:

— У меня две проблемы. Во-первых, мне нужен ваш совет относительно высказанных мною предложений по изменению состава худларианской питательной смеси...

Далее он вкратце описал свое посещение «Тривеннлета» и те мысли, которые пришли ему в голову во время пребывания посреди искусственной бури на рекреационной палубе корабля, где кишмя кишели худларианские кровососы. Гурронсевас продемонстрировал своим собеседникам сосуд со взятой на рекреационной палубе пробой, где сновали насекомые, до сих пор пытавшиеся прокусить прозрачные пластиковые стенки. Диетолог сказал о том, что, судя по тому, что ему рассказали худлариане, действие, оказываемое укусами этих насекомых на органы поглощения питания, приятно, тонизирующе, безвредно и аналогично пребыванию в родной бульоноподобной стихии.

— Но хотя я понимаю, что сотрудникам-худларианам было бы очень приятно заполучить рой этих насекомых в свои помещения, я понимаю и то, — продолжал развивать свою мысль Гурронсевас, — что этого делать нельзя. Я предлагаю другое. В том случае, если Отделение Патофизиологии одобрит мой замысел и проанализирует яд этих насекомых на токсичность, его можно было бы затем в малом количестве ввести в состав питательной смеси. Если бы удалось продуцировать этот яд в форме аэрозоля, то небольшая модернизация распылительного устройства могла бы позволить выпускать яд из баллона с определенными промежутками, и тогда он воздействовал бы на органы поглощения питания худлариан примерно так же, как укусы насекомых...

— Просто немыслимо! — прервал Гурронсеваса Торннастор, посмотрев на сородича на сей раз сразу всеми глазами. — Неужели вы забыли о том, что здесь — больница, где мы должны лечить разных существ, а не пытаться отравить их? Вы намереваетесь нарочно ввести токсичное вещество в худларианскую питательную смесь и желаете, чтобы мы вам в этом помогли?

— Полагаю, что вы передали мою мысль в чрезвычайно упрощенном виде, — отозвался Гурронсевас, — но в принципе передали верно.

Мэрчисон покачивала головой, но улыбалась. И она, и Главный диагност молчали.

— Я не врач, — продолжал Гурронсевас. — Однако все худлариане-медики, с кем я имел счастье обсудить эту идею, утверждают, что добавление токсичного вещества в их питательную смесь в мизерных количествах сделает их питание более приятным, и они совершенно уверены в том, что никаких вредных эффектов не воспоследует. Я склонен доверять подобной уверенности, когда речь идет о субъективных удовольствиях. Припомните хотя бы длительное жевание листьев орлигианского хемпа, курение земного табака или питье ферментированного дверланского скранта. Эти привычки практически не наносят вреда здоровью, но приносят удовольствие. Вот почему я обратился к вам за помощью — хочу выяснить, безвредным ли окажется такое изменение в худларианском меню.

А если оно окажется безвредным, — поспешно проговорил Гурронсевас, не давая слушателям возможности возразить, — вы только представьте себе, каковы будут результаты! Худлариане перестанут падать в голодные обмороки из-за того, что будут забывать о безвкусной еде, — они станут стремиться во что бы то ни стало подкрепиться новой порцией смеси. И если результаты эксперимента окажутся положительными, я не вижу причин, почему не внедрить их на кораблях и космических стройках, где вдали от родной планеты трудятся худлариане. Для меня, Гурронсеваса Великого, это явится очередным триумфом, который вновь прославит мое имя на всю Федерацию. Уверяю вас, для меня это немаловажно. Безусловно, я готов отблагодарить по достоинству ваше отделение за советы и помощь, которые...

— Я вас понял, — прервал его Торннастор. — Но если те изменения, которые вы предлагаете внести в состав худларианской питательной смеси, окажутся не безвредными, мне придется заговорить о них на ближайшем собрании диагностов, где, к сожалению, будет присутствовать полковник Скемптон. Желаете рискнуть и привлечь его внимание к своей персоне?

— Нет, — твердо ответил Гурронсевас и чуть погодя добавил:

— Но мне трудно свыкнуться с той мыслью, что от изменений в питании худлариан, которые могли бы повлечь за собой позитивные результаты для всего населения планеты Худлар, следует отказаться из-за моей личной трусости.

Торннастор устремил взгляд трех из четырех глаз на лабораторный стол и распорядился:

— Оставьте ваши пробы патофизиологу Мэрчисон. Если не ошибаюсь, вы сказали, что у вас две проблемы? Какова же вторая?

— Проблема заключается в том, — ответил Гурронсевас, уже развернувшись к выходу, — что одно новое блюдо нужно мгновенно разогреть до сверхвысокой температуры на точно рассчитанное время — так, чтобы корочка запеклась, а внутри блюдо оставалось холодным. Проблема эта носит скорее технический, нежели медицинский характер, поэтому я намерен обратиться к инженерам. Мне придется довольно долгое время пробыть на инженерном уровне и ознакомиться с процессом транспорта пищи и системой теплообмена, расположенными вблизи теплового реактора. В данном случае речь не идет о введении в блюдо каких либо токсичных добавок, я также не собираюсь вносить какие-либо изменения в существующую конструкцию оборудования. Мой замысел совершенно безопасен и не должен вызвать никаких неполадок.

— Я вам верю, — вздохнула Мэрчисон и взяла у Гурронсеваса сосуд с пробой. — Но почему же мне не по себе?

* * *

Восемь дней спустя Гурронсевас вспоминал об этих словах Мэрчисон и о своей дурацкой уверенности, пребывая в очередной раз «на ковре» у О'Мары, который, в переносном смысле, сдирал толстенную кожу со спины тралтана, достигая при этом почти буквального эффекта. Попытки Гурронсеваса объясниться и оправдаться только еще сильнее выводили из себя Главного психолога.

— Мне нет никакого дела до того, была ли то простая техническая операция, которую в обычном порядке проводят техники Эксплуатационного отдела каждые две недели, — говорил О'Мара странно тихим голосом, и чем тише он говорил, тем страшнее становилось Гурронсевасу. — Мне все равно, что инструкция по технике безопасности утверждает, что поломки такого рода — дело обычное и что резервная система обеспечила отсутствие аварии. На этот раз на месте поломки находились вы, а этого, как нам уже известно, обычно достаточно для возникновения аварии. На этот раз датчики засекли какие-то неизвестно откуда взявшиеся пепел и золу на том месте, где, по идее, должен был находиться подвижный цилиндр, блокирующий трубу аварийной подачи хладагента и нуждающийся в замене. Из-за того, что датчики заподозрили сильное загрязнение системы теплообмена, был отключен реактор и госпиталь лишился...

— Этот пепел совершенно безвреден, — промямлил Гурронсевас. — Самая простая органическая смесь, состоящая из...

— Это мы с вами знаем, что он безвреден, — оборвал объяснения диетолога Главный психолог. — Это вы мне уже рассказывали и разъясняли, зачем вам это понадобилось. Но вот эксплуатационники об этом не ведают и в данное время заняты самым скрупулезным изучением причин этого аварийного инцидента, угрожавшего жизни множества сотрудников и пациентов. Полагаю, примерно через два часа они узнают правду и доложат о случившемся полковнику Скемптону, и он пожелает повидаться со мной и поговорить, как вы понимаете, о вас.

Помолчав какое-то время, О'Мара продолжал, но теперь к гневу в его голосе приметалось сочувствие.

— На этот раз я должен буду заверить его в том, что вы покинули госпиталь.

— Но... но, сэр, — запротестовал Гурронсевас. — Это несправедливо! Поломка запчасти — это случайность, моя вина была косвенной, а обвинение непомерно! И... два часа! Такая трата времени! Мне нужно отдать распоряжения моим подчиненным в Отделе Синтеза...

— Ни у кого из нас нет времени на обсуждение того, что есть справедливость и что такое разумное поведение, — негромко проговорил О'Мара. — У вас не будет даже времени, чтобы с кем-то лично попрощаться. Вас ждет Лиорен. Он поможет вам собраться и немедленно проводит вас на корабль...

— Куда отправляется корабль?..

— ...который, выполнив свое основное задание, — продолжал О'Мара, игнорируя вопрос, но между тем все же отвечая на него, — либо доставит вас сюда, где вам предстоит встретиться со своей судьбой, либо высадит на той планете, которую вы укажете капитану. Но это, безусловно, в том случае, если вы постараетесь ничем не досадить командиру корабля. Удачи, Гурронсевас. Уходите. Немедленно.

Глава 15

С Лиореном, в отличие от О'Мары, удалось договориться и убедить его в том, что время, отведенное на сборы, можно немного растянуть, и, как следствие, улучить несколько минут на то, чтобы Гурронсевас смог оставить подобные инструкции своим подчиненным — технологам-пищевикам. Однако инструктаж несколько затянулся, так как сотрудники наперебой выражали свое сожаление по поводу увольнения Главного диетолога и желали ему удачи, но при этом упорно не желали слушать его наставления. Словом, к тому времени, когда истекли два часа и Гурронсевас должен был покинуть госпиталь, он чувствовал себя в высшей степени потерянно.

Однако далеко уйти ему не удалось.

— Я... я ничего не понимаю! — воскликнул Гурронсевас. — Это космический корабль! Небольшой пустой корабль, на котором подача энергии минимальна, судя по тусклому освещению. Помещение, где мы находимся, — не пассажирская каюта. Где я? И что я тут должен делать?

— Как видите, — ответил Лиорен, включая свет, — вы находитесь на медицинской палубе специального корабля-неотложки «Ргабвар». Вам следует спокойно, без паники дождаться его старта. Покуда вы тут находитесь, все те, кто об этом знает, могут совершенно честно заявлять, что вы вне стен госпиталя — фактически это так и есть.

Будучи тралтаном, — продолжал Лиорен, — вы привыкли спать стоя, поэтому с физической точки зрения неудобств вы здесь испытывать не будете. Только никуда не ходите и ничего не трогайте. За исключением этой палубы, корабль устроен так, что работать на нем могут только земляне или существа с такой же или меньшей массой тела. Офицеры и бригада медиков будут с вами любезны, если вы, конечно, тут ничего не сломаете.

Устройство доставки пищи на медицинскую палубу расположено здесь, — указал Лиорен. — Компьютер, установленный на сестринском посту, позволит вам узнать все, что вы пожелаете, о «Ргабваре». Советую вам основательно изучить эти сведения до старта. Если заскучаете — переключайтесь на образовательные или развлекательные каналы, но коммуникатором не пользуйтесь, потому что официально вас здесь как бы нет. Не делайте ничего такого, что могло бы привлечь к вам внимание. Не покидайте корабль даже на короткое время, не показывайтесь в переходном шлюзе и примыкающем доке. Я постараюсь навещать вас как можно чаще.

— Прошу вас, скажите, — взмолился Гурронсевас, — я что, кто-то вроде «зайца»? Команда знает о том, что я здесь? И долго ли мне ждать?

Лиорен остановился около люка и сказал:

— Относительно того, каков ваш статус на борту корабля, я не в курсе. Медики, работающие на «Ргабваре», о вашем присутствии знают, но корабельные офицеры — нет, поэтому вам не следует показываться им на глаза до завершения первого гиперпространственного скачка. Сколько вам придется ждать — не знаю. Судя по доходившим до меня слухам — пять дней, а может быть, и дольше. Те, от кого зависит решение, пока в раздумьях. Если я разузнаю поточнее, я вам сразу же сообщу.

И прежде чем Гурронсевас успел задать следующий вопрос, Лиорен исчез в переходном шлюзе.

Гурронсевас дождался мгновения, когда смятение уступило место любопытству. Тогда он принялся осторожно ходить по палубе, стараясь не наступать ни на что, кроме пола, и осматривать место своего временного заключения.

Каждая из стен отсека была снабжена большим иллюминатором. В первом виднелась гладкая металлическая стена — скорее всего наружная обшивка госпиталя. Во втором — часть стыковочного узла. Два других выходили на дельтаобразные белые крылья «Ргабвара». Стены в промежутках и вокруг иллюминаторов были увешаны и заставлены всевозможным оборудованием, назначение которого осталось бы непонятным Гурронсевасу, даже если бы приборы были хорошо освещены. Посередине в полу и потолке имелись круглые отверстия для перехода на другие палубы. Эти колодцы были оборудованы лестницами для прохода существ разных видов, но для тралтана были узковаты.

Компьютер, на который Гурронсевасу указал Лиорен, стоял в окружении бездействующего оборудования для медицинского мониторинга. Чувствуя себя по-прежнему не совсем в своей тарелке, Гурронсевас набрал код главной библиотеки госпиталя, попросил перевод на тралтанский с речевым сопровождением и запросил информацию о корабле-неотложке «Ргабвар».

На экране появилось сообщение, сопровождаемое речью:

— Сведения на эту тему не засекречены. Пожалуйста, уточните запрос или выберите из следующих подзаголовков: «Принципы конструкции корабля». «Инженерные и медицинские системы, подсистемы и оборудование». «Резервы энергетических ресурсов и продолжительность полетов». «Состав команды и бригады медиков». «Медицинские отчеты о предыдущих полетах». «Резюме нетехнического характера».

Чувствуя себя невежественным дитятей, Гурронсевас выбрал последний из предложенных ему пунктов. Но как только экран начал выдавать изображение, а громкоговоритель — сопроводительный текст, Гурронсевас изумился: резюме начиналось с изложения истории создания Галактической Федерации, причем изложение велось в рамках философской концепции, которая оказалась для Гурронсеваса совершенно новой.

На экране появилось небольшое, но на редкость четкое изображение трехмерной модели двойной галактической спирали, где были видны главные системы и граничащая с этой галактикой другая. Гурронсевас слушал текст, и вдруг близко к одному из витков спирали появилась ярко-желтая линия, затем еще одна и еще — так были обозначены связи между Землей и ее первыми колониями, а также контакты с Орлигией и Нидией — первыми планетарными системами, с которыми земляне наладили дружественные отношения. Вскоре возник еще один пучок желтых линий — то было схематическое изображение колониальных и дружественных связей Тралты.

Прошло еще несколько десятилетий, прежде чем те планеты, которые были доступны для посещения орлигиан, нидиан, тралтанов и землян, стали доступны друг для друга. Четкий, бесчувственный голос рассказал о том, что в те далекие времена разумные существа сохраняли в отношении друг друга подозрительность и недоверчивость.

В частности, между Землей и Орлигией на ранних стадиях общения вспыхнула война — первая межзвездная, но она же последняя. В резюме и время, и расстояния между мирами были сжаты до предела.

Паутина желтых линий разрасталась и разветвлялась, обозначая установление дипломатических, а затем и торговых отношений с Кельгией, Илленсией, Худларом, Мельфой и их колониями. Визуально картина не имела вида правильной прогрессии. Линии уходили к центру Галактики, возвращались к краю спирали, сновали между зенитом и надиром и даже вырывались в межгалактическое пространство, где тянулись к звездной системе Иан, хотя, если быть до конца точным, первыми это расстояние преодолели сами иане. Когда в конце концов линиями были соединены все планетарные системы, входящие в состав Федерации, получилась сущая путаница, напоминавшая разве что нечто среднее между молекулой ДНК и тем, как тралтанский ребенок нарисовал бы куст брамбла.

Зная точные координаты планеты, являющейся целью путешествия, через подпространство было легко добраться до соседней солнечной системы и до другого края Галактики. Но прежде всего нужно было обнаружить обитаемую планету, для того чтобы определить затем ее координаты. А это оказалось совсем непростой задачей.

Белые пятна на звездных картах исчезали медленно, и далеко не всегда открытия приносили обнадеживающие результаты. Кораблям-разведчикам Корпуса Мониторов крайне редко удавалось обнаруживать звезды, окруженные планетарными системами. Еще реже в планетарных системах обнаруживались обитаемые планеты. Ну а если на обитаемой планете обнаруживали разумную жизнь, ликованию не было предела, если, конечно, ничто не грозило всегалактическому миру. Затем на новооткрытую планету отправлялись специалисты по осуществлению первого контакта из рядов Корпуса Мониторов, которые оную процедуру осуществляли, после чего приступали к углублению контактов — делу длительному и порой небезопасному.

Затем на экране пошел сведенный в таблицы перечень проведенных мероприятий в этой области с указанием числа кораблей, количества членов экипажей и стоимости операций. Цифры были так велики, что не поддавались осознанию. Компьютерный голос продолжал вещать:

— За последние двадцать лет было осуществлено три процедуры первого контакта, и все они привели к тому, что новооткрытые виды были затем приняты в состав Галактической Федерации. В это же время на полную мощность заработал Главный Госпиталь Двенадцатого Сектора Галактики, который также проводил мероприятия по установлению Первых контактов. Стараниями сотрудников к галактической Федерации присоединилось еще семь новых видов.

Конечно, может быть, Гурронсевасу и показалось, но, похоже, в синтезированном голосе компьютера появились нотки гордости и самодовольства.

— Во всех случаях контакты были установлены не путем долгих переговоров, выработки сложных философских и социологических концепций, а всего лишь за счет спасения жизни и оказания помощи заболевшим или пострадавшим в космической аварии инопланетянам.

Оказывая таковую помощь, сотрудники госпиталя неизменно демонстрировали добрую волю Федерации по отношению к новооткрытым разумным существам, причем более непосредственно и открыто, чем это возможно при переговорном процессе.

В результате в последнее время наметились перемены в стратегии установления контактов...

Путешествовать через гиперпространство можно было единственным способом и подавать сигналы бедствия — тоже. Посылать радиосигналы, пусть даже очень мощные, по подпространству было бесполезно — слишком велик был шанс их искажения излучениями попадавшихся на их пути звезд. Кроме того, для посылки мощного радиосигнала терпящему бедствие кораблю нужно было истратить значительный объем энергии, которая в подобных случаях вряд ли имелась в наличии. А вот аварийные маяки являли собой устройство, способное посылать через гиперпространство крик о помощи в течение нескольких часов или дней. Работали такие маяки на ядерном топливе, которого требовалось мизерное количество. Сигнал пронизывал все частоты связи.

Поскольку от всех кораблей Федерации требовали неукоснительного внесения своих маршрутов в общегалактические файлы, куда также попадали и сведения о пассажирах, по координатам аварийного маяка почти всегда можно было судить о том, существа какой физиологической классификации попали в беду, и тогда с родной планеты путешественников к месту бедствия отправлялся корабль-неотложка. Однако бывали такие случаи, и их бывало гораздо больше, чем можно было себе представить, когда бедствие терпели существа, доселе в Федерации неизвестные.

Только в тех случаях, когда корабль-спасатель оказывался достаточно велик и мощен для того, чтобы включить в свою гиперпространственную оболочку пострадавшее судно, и тогда, когда удавалось эвакуировать пострадавших с их корабля на судно Федерации, пациенты в итоге попадали в госпиталь. В результате многие неизвестные науке формы жизни добирались до госпиталя в лучшем случае как материалы для лабораторных исследований.

При установлении контактов Федерация предпочитала опираться на знакомство с существами, уже освоившими межзвездные полеты. При общении с существами, привязанными к поверхности родных планет, могли возникнуть дополнительные сложности: никогда нельзя было с уверенностью заявить, поможет им в будущей жизни первый контакт или, наоборот, навредит. То ли они получат что-то вроде пинка, стимула для развития техники, то ли навсегда погрязнут в пучине комплекса неполноценности, завидев, как на них с небес падают чужие космические корабли.

Ответ на вопросы такого рода искали долго, и в последние годы был найден один из возможных вариантов ответа.

Было принято решение сконструировать и оснастить одно судно, которое отвечало бы только на сигналы таких аварийных маяков, чьи координаты не совпадали бы ни с одним из маршрутов кораблей Федерации, то есть откликалось бы на зов о помощи от существ, Федерации доселе неведомых.

Мало-помалу у Гурронсеваса, все более и более сосредоточивавшегося на впитывании информации, возникло ощущение, что медицинская палуба вокруг него заполняется разбитыми звездолетами, их обломками, мертвыми или полуживыми членами экипажей. Порой останки инопланетян приходилось вытаскивать из пострадавших кораблей с величайшей осторожностью, так как они принадлежали существам, которых в Федерации до сих пор еще ни разу не видели, а ведь существа, страдающие от боли и находящиеся в состоянии помрачения сознания, могли повести себя дико, необузданно, и тогда бы медицинская помощь могла потребоваться самой бригаде спасателей. Но бывали и другие случаи — такие, когда корабль, подавший сигнал бедствия, никаких наружных повреждений не имел, но в помощи нуждались заболевшие члены экипажа. В таких случаях капитану «Ргабвара» приходилось придумывать, каким путем забраться в чужое судно и как решить опасные инопланетянские инженерные загадки. Капитан «Ргабвара» являлся крупным специалистом в области техники всевозможных существ. После того, как он обеспечивал доступ к жертвам аварии или заболевания, к делу приступали медики.

Отчеты «Ргабвара» просто кишели подобными случаями.

Гурронсевас прочел сообщение о том, как «Ргабвар» совершил вылет по сигналу корабля с планеты Слепышей, которые, как оказалось, путешествовали в сопровождении зрячих и жутко злобных Защитников Нерожденных, а те, вдобавок, делили со Слепышами сознание, пребывая в телепатической связи. А еще... еще — вылет по зову какого-то огромного существа, корабль которого потерпел аварию в межзвездном пространстве, и понадобились совместные усилия военных и хирургов, дабы собрать из кусков как сам корабль, так и его владельца, и отбуксировать на родную планету. Были еще и дверлане, и иане, и дувецы, и много-много других.

В медицине Гурронсевас разбирался не слишком хорошо, и многие клинические детали ему ничего не говорили, но это уже не имело значения. Он настолько глубоко погрузился в изучение истории трудовой деятельности экипажа «Ргабвара», что и поесть бы забыл, не будь устройство выдачи питания столь удобно вмонтировано в компьютерный стол. С одной стороны, он растревожился — боялся, как бы во время очередного вылета «Ргабвару» не пришлось столкнуться с какой-нибудь ужасной опасностью. С другой — Гурронсевас уже жалел, что не обладает квалификацией, достаточной для того, чтобы принять достойное участие в работе медиков. Особенно тралтан загрустил тогда, когда обнаружил, прочтя список членов экипажа и бригады медиков, что двое их докторов ему хорошо знакомы — Приликла и Мэрчисон.

Экран уже показывал Гурронсевасу схематическое изображение палуб и помещений корабля, голос бесстрастно комментировал чертежи и рисунки. Гурронсевас нажал клавишу паузы. Он устал, звук и свет мешались у него в мозгу в бессмысленные сочетания. Однако он настолько перегрузил себя информацией, что спать ему вовсе не хотелось. Может быть, он просто действительно переутомился, но почему-то сознание подкидывало ему удивительные мысли... Вспоминая обо всем, что ему сказали и сделали Главный психолог и другие сотрудники госпиталя, Гурронсевас ощущал страх, неуверенность, смятение и, как ни странно, надежду.

«Ргабвар» и в самом деле представлял собой очень необычный корабль. Вот-вот он отправится в очередное и скорее всего опасное путешествие. Но что делал на борту этого корабля-неотложки опальный Главный диетолог, если только О'Мара не дал ему еще одного шанса?

Глава 16

Следующие четыре дня пролетели быстро, и Гурронсевас не заскучал. От компьютера он отрывался только тогда, когда у него не оставалось сил держаться на ногах. Тогда он отправлялся на отдых в потайное место — туда, где в углу было составлено несколько ширм, где и пытался (не всегда успешно) подумать о чем-нибудь другом. На пятый день тралтан проснулся из-за того, что включилось освещение и чей-то голос громко произнес:

— Главный диетолог, это я, Лиорен. Просыпайтесь поскорее, пожалуйста. Где вы?

Спросонья Гурронсевасу было тяжеловато отозваться немедленно, но на поставленный вопрос он ответил — отодвинул одну из ширм.

Когда Лиорен заговорил снова, в голосе его появилась несвойственная резкость.

— Вы возвращались в госпиталь или говорили с кем-либо хотя бы недолго, с тех пор, как мы с вами виделись в последний раз?

— Нет, — честно ответил Гурронсевас.

— Значит, вы понятия не имеете о том, что у нас там творится последние два дня? — спросил тарланин, и его вопрос прозвучал словно обвинение. — Ничего не знаете? Совсем?

— Нет, — ответил Гурронсевас.

Лиорен, немного помолчав, проговорил более мягко:

— Я вам верю. Если вы оставались на «Ргабваре» и ничего не знаете, надеюсь, вы ни в чем не виноваты.

Гурронсевасу не понравился намек на то, что он мог лгать. Стараясь сдержать гнев, он сказал:

— Все эти дни я изучал различные материалы, как вы мне велели. Кроме того, время от времени я размышлял над тем, каково мое будущее. Именно об этом мне бы хотелось поговорить с О'Марой, если бы он смог уделить мне несколько минут. А теперь, прошу вас, скажите мне, пожалуйста, что случилось?

Лиорен явно растерялся. Он имел такой вид, словно хотел изложить нечто в самой мягкой форме. Наконец он изрек:

— У меня для вас две новости. Первая может оказаться для вас неприятной, но информация пока не слишком точна. Вторая может оказаться для вас еще более неприятной, если только не удастся заверить меня в том, что вы к этому не имеете никакого отношения. Начну, пожалуй, с менее неприятной новости.

Дело касается предстоящего вылета «Ргабвара». Пока по этому поводу только ходят слухи. Видите ли, вылет обсуждается в таких высокопоставленных кругах, где сплетничают редко. Посылать сигналы через гиперпространство — удовольствие дорогостоящее, но их уже послано немало. Речь идет о контакте с впервые обнаруженным разумным видом, однако высказываются сомнения относительно того, что экипажу корабля-неотложки будет под силу решить задачу. Бригада медиков «Ргабвара» полностью уверена в том, что задача ей по плечу, а специалисты по культурным контактам настаивают на том, что это — их работа. Думаю, решение уже принято, но его выполнение отложено из-за эпидемии.

— Какой эпидемии? — Лиорен снова растерялся.

— Если вы не уходили с «Ргабвара» в госпиталь и ни с кем не разговаривали, то вы, конечно, ничего не знаете. Ваше неведение также скорее всего говорит о том, что вы не отвечаете за сложившееся положение дел.

— Какое положение дел? — воскликнул Гурронсевас так громко, что его голос вместе с отчаянием, наверное, мог бы долететь до другого конца стыковочной трубы. — Какая эпидемия? И при чем тут я?

— Надеюсь, не при чем, — отозвался Лиорен. — Прекратите кричать, и я вам все расскажу.

Судя по тому, что поведал Гурронсевасу Лиорен, три дня назад в госпитале разразилась странная эпидемия. Болезнь поразила только теплокровных кислорододышащих — правда, не всех. Она не затронула худлариан, наллахимцев и еще несколько видов. Остались здоровыми и несколько представителей видов, захворавших почти поголовно, — они то ли не заразились, то ли выстояли за счет небывало сильного иммунитета. Симптомы заболевания заключались в тошноте, усиливавшейся в течение первых двух дней, после чего больные теряли способность питаться перорально, и их приходилось переводить на внутривенное питание. Но гораздо серьезнее были другие проявления болезни: за это же время больные теряли связную речь и координацию движений. Пока говорить об успехе внутривенного питания было рано, поскольку слишком многие медики едва держались на ногах и не в состоянии были здраво оценить не только состояние своих пациентов, но и собственное. Между тем все-таки, согласно статистике, тошнота и мозговые нарушения у тех, кто получал внутривенное питание, шли на убыль.

— Но мы не можем себе позволить держать на внутривенном питании неопределенно долгое время всех теплокровных кислорододышащих — их четыреста особей, — продолжал свой рассказ Лиорен. — Даже притом, что все трудятся, не покладая конечностей, медиков не хватает. Пока смертельных случаев не зарегистрировано, но за плановыми пациентами уже сейчас ухаживают практиканты и интерны, которые вынуждены превышать свои полномочия. Так что недалеко и до смертельных случаев. Даже подвергнуть пациентов скрупулезному обследования возможности нет, поскольку болезнью поражены и медики, несмотря на все меры санитарной предосторожности.

Остались здоровыми некоторые врачи старшего звена, — продолжал Лиорен. — Диагност Конвей сказал мне, что его, видимо, спасло то, что он в эти дни так сосредоточился на наллахимском проекте, что ему и в голову не приходило, как можно съесть что-либо, кроме птичьих семян. Он ведь получил соответствующую мнемограмму. Но если имеет место фактор иммунитета, если существует взаимосвязь между едой съеденной и несъеденной и проявлением симптомов...

— Вы предполагаете пищевое отравление? — прервал тарланина Гурронсевас, изо всех сил стараясь сдержать возмущение. — Это оскорбительно, дерзко и невероятно!

— Если учитывать имеющую место во всех случаях тошноту, резонно предположить пищевое отравление, — возразил Лиорен. — Материал для приготовления синтезированной пищи проходит самую тщательную проверку на качество и чистоту перед отправкой в госпиталь и упаковывается таким образом, что его химическое или радиоактивное загрязнение исключается. Множество усилителей вкуса, которые вы в последнее время стали использовать, подвергаются столь же тщательной проверке, но их так много и они столь разнообразны, что резонно предположить, что вещество, вызвавшее интоксикацию или отравление, проникло в госпиталь именно этим путем. Я согласен с вами в том, что маловероятно проникновение недоброкачественного материала в систему обеспечения госпиталя питанием. Маловероятно, но все же вероятно.

— Все возможно, — сердито проговорил Гурронсевас. — Но все же вероятность столь ничтожна, что...

— Не хотелось бы, чтобы меня поняли превратно, — оборвал его Лиорен, — но если вспышка желудочно-кишечных заболеваний связана с загрязнением пищи, вам придется здорово поволноваться, но зато медики ощутят большое облегчение, поскольку в этом случае окажется, что перед ними стоит не такая уж сложная задача. Подобные заболевания лечатся легко. Но если речь идет не о пищевом отравлении и если тошнота окажется второстепенным симптомом заболевания, поразившего головной мозг у ряда существ, то проблема станет куда серьезнее. Это будет означать, что в госпиталь проник доселе никому не известный микроб, способный преодолевать межвидовый барьер. Даже не медику понятно, что это столь же невероятно. Однако на Кромзаге я получил суровый урок и понял, что никакие вероятности нельзя сбрасывать со счетов.

Гурронсевас об этом знал. С того времени, как он совершил свое первое межпланетное путешествие, он постоянно слышал о том, что не рискует подхватить болезни, которыми страдают существа, относящиеся к другим видам. Патогенный микроб, зародившийся на одной планете, не мог вызвать заболевания у существа, зародившегося на другой планете. Этот факт в огромной мере упрощал задачу межвидовой медицинской практики. Между тем Гурронсевас слышал и о том, что медицинские светила Федерации постоянно начеку на предмет исключений, которые могли бы опровергнуть это правило. Относительно Кромзага Гурронсевас ничего не знал и понятия не имел о том, что там стряслось с падре, но понял, что сейчас лучше его об этом не спрашивать.

— Срочно необходимо, — продолжал Лиорен, — либо подтвердить, либо опровергнуть вероятность пищевого отравления. Обычные процедуры патофизиологического обследования и анализов слишком медленны и пока дают не очень точные результаты. Даже лаборанты — и те заняты лечением больных, либо сами таковыми являются. Помимо всего прочего, многие из них отказываются верить в возможность пищевого отравления, а потому не желают приниматься за работу в этом направлении. А вот вам лучше знать, что искать и где. Пища — это ваша область, Главный диетолог.

— Но... но это возмутительно! — воскликнул Гурронсевас. — Это просто-таки личное оскорбление! Никогда прежде мне не приходилось выслушивать обвинения в нарушении гигиены приготовления пищи. Чтобы такое число моих работодателей было отравлено!

— Может быть, никакого отравления и нет, — напомнил Гурронсевасу Лиорен. — Именно это вы и должны выяснить.

— Хорошо, — вздохнул Гурронсевас, собрался с духом и сказал:

— Мне нужно, чтобы кто-нибудь подробно расспросил больных о том, что именно они ели и когда, заметили ли что-либо необычное в консистенции и вкусе пищи. Кроме того, нужно выяснить, не посещали ли больные какие-либо особые подразделения, не занимались ли они все каким-либо видом деятельности, из-за которого мог произойти контакт с источником инфекции, но не с едой, а с каким-то иным. Затем мне хотелось бы проверить работу главной столовой и дочерних компьютеров, ведающих распределением питания, дабы выяснить, не было ли сбоев или нарушений в меню в то время, как отмечена вспышка инфекции. Все эти сведения я желал бы получить немедленно.

— Могу вам в точности рассказать о том, как вел себя один из пациентов, — спокойно проговорил Лиорен. — Но, Гурронсевас, прошу вас, помните о том, что мысль о пищевом отравлении принадлежит мне, и больше никому. Официально вас в госпитале нет, и если вы в этом деле ни при чем, было бы не правильно, если бы вы обнаружили свое присутствие.

— Если симптомы во всех случаях одинаковы, — сказал Гурронсевас, решив, что больше не станет заниматься самооправданием, — хватит и беседы с одним больным. Кто он такой и к какому виду принадлежит?

— Этим пациентом, — ответил Лиорен, — является лейтенант Брейтвейт. Через двадцать минут после того, как он вернулся из столовой...

— Вы кушали вместе? — поспешно прервал тарланина Гурронсевас. — Вот именно такие сведения мне и нужны! Не могли бы вы вспомнить, какие блюда заказали вы, а какие — лейтенант Брейтвейт? Расскажите мне об этих блюдах все, что вы помните. Любые мелочи.

Лиорен немного подумал и сказал:

— Может быть, это удачно, что я заказал блюдо из тарланского меню — порцию шеммутары с фаасным творогом. Понимаете, в питании я консерватор. На еду, которую заказал Брейтвейт, я особо не смотрел, не видел и кодов заказанных им блюд, поскольку вид большинства земных блюд вызывает у меня неловкость. Мы ели только вторые блюда, потому что Брейтвейт торопился: у него после обеда была назначена личная беседа с О'Марой. Но я все же заметил, что на тарелке у Брейтвейта лежал плоский небольшой кусок синтезированного мяса — земляне называют это блюдо отбивной. Рядом с этим куском лежало несколько круглых, слегка обжаренных овощей и еще кучки каких-то растений. Одни из них были похожи на зеленоватые шарики, а другие — самые отвратительные — на серые купола. Еще там была лужица какой-то желтовато-коричневатой слизи — скорее всего, какая-то подлива или приправа. И на самой отбивной имелся толстый слой коричневой слизи...

Гурронсевас задумался: интересно, а что бы заметил Лиорен, если бы более внимательно пригляделся к тарелке Брейтвейта?

— Брейтвейт как-либо отзывался, — спросил он тарланина, — о качестве пищи в процессе еды или после?

— Да, — подтвердил Лиорен. — Однако ничего необычного в его высказываниях я не заметил. Еще несколько неземлян заказали то же самое блюдо, и я слышал их отзывы. Тут у нас некоторые теплокровные кислорододышащие любят иногда поэкспериментировать — пробуют чужую еду ради остроты вкусовых ощущений. Надо сказать, что теперь таких экспериментов стало больше — все из-за ваших новшеств. Это с вашей стороны большое достижение, по крайней мере было достижением, пока не...

— Вы мне только расскажите, что именно говорил Брейтвейт, — прервал тарланина тралтан. — Все, что помните.

— Сейчас попробую вспомнить, — проговорил Лиорен, изобразив тарланский жест, по всей видимости, означавший крайнюю степень раздражения. — Вспомнил! Брейтвейт сказал, что у блюда особый привкус и что, когда он жевал мясо, он чувствовал, что оно как-то особенно хрустит. Это показалось ему странным, так как это же самое блюдо он заказывал много раз раньше, но ничего подобного не наблюдал. Еще он сказал о том, что вы постоянно экспериментируете со вкусом разных блюд и что последнее новшество, конечно, странновато, но не смертельно. Затем Брейтвейт ел молча и поспешно, так как боялся опоздать к О'Маре.

По пути к отделению, — продолжал вспоминать тарланин, — Брейтвейт пожаловался на легкое подташнивание, но списал это на собственную поспешность в еде. Затем началось совещание у О'Мары, на котором присутствовал он сам, Брейтвейт и Ча Трат. Речь шла о психопрофилях группы практикантов, недавно прибывших для обучения в госпитале. Дело это сугубо внутриотделенческое, а не личное, поэтому дверь в кабинет О'Мары не была закрыта. Я все слышал, хотя и не видел. Все, чего я не видел, мне затем рассказала Ча Трат.

Лиорен издал ряд коротких, не переведенных транслятором звуков, затем громко прочистил дыхательные пути и продолжал рассказ:

— Прошу вас извинить меня, Гурронсевас. На самом деле смеяться, конечно, не над чем. Брейтвейт стал жаловаться на усиливающуюся тошноту, однако на вежливые вопросы Ча Трат относительно своего самочувствия отвечал резко и нелицеприятно, принялся называть О'Мару и Ча Трат так, как это не принято в приличном обществе. Дальше — больше. Далее он проявил вопиющее нарушение субординации в отношении О'Мары и завершил свою эскападу тем, что его вырвало на разложенные на столе у Главного психолога распечатки. Вскоре после этого речь Брейтвейта стала бессвязной, конечности начали подергиваться, и О'Мара отправил его в сопровождении санитаров в палату, дабы его подвергли клиническому обследованию. К этому времени палаты начали быстро заполняться больными с такими же жалобами.

Это произошло сорок три часа назад. И хотя у всех больных болезненные симптомы почти исчезли, с этих пор майор старается проводить как можно больше времени с Брейтвейтом в попытках выяснить, не было ли ненормальное поведение его заместителя связано с инфицированием новым, неведомым микробом — ведь не у одного Брейтвейта отмечались признаки нарушения функции головного мозга. К этой теории склоняется старший медперсонал, но я настаиваю на пищевом отравлении.

Если я ошибаюсь, вам было бы лучше никому не показываться на глаза и держаться подальше от инфекции, если таковая существует, — заключил Лиорен. — Если же я прав, то Главный психолог будет вами очень недоволен.

«Все тут недовольны Гурронсевасом Великим, — с тоской подумал знаменитый повар. — А если и довольны, то это ненадолго». Он постарался скрыть подступивший гнев и разочарование и попытался сосредоточиться на решении сравнительно несложной кулинарной задачки.

— Мне нужно будет получить доступ к программе обслуживания питанием, — быстро проговорил он. — Но не волнуйтесь, для этого мне не понадобится себя выдавать.

По описанию Лиорена Гурронсевас узнал подозрительное блюдо. Тарланин также сообщил ему более или менее точное время начала заболевания, если то было заболевание. Перечень всех заказанных в тот или иной день блюд хранился в памяти компьютера, дабы следить за нынешними потребностями едоков и сделать более легким процесс повторного заказа синтетического материала из кладовых или, наоборот, отменять заказы на конкретные виды материалов. Пристрастия к пище зависели от ряда психологических причин — кому-то могли посоветовать попробовать какое-то блюдо друзья, кто-то сам решал испробовать новинку, и, как следствие, перечень заказанных блюд изо дня в день претерпевал изменения. Но Гурронсевасу был известен точный день и заподозренное кушанье, и теперь перед ним возник конкретный перечень блюд. Он уже перечислил входящие в состав съеденного Брейтвейтом блюда ингредиенты и затребовал полный биохимический анализ, когда Лиорен неожиданно подошел поближе к компьютеру.

— Есть прогресс? — спросил он голосом существа, которому уже известен ответ и которому этот ответ не очень-то по душе.

— И да, и нет, — отозвался Гурронсевас, скосив один глаз в сторону Лиорена. — Я почти уверен, что искомое блюдо определено, мне удалось выяснить, сколько раз его заказывали, но...

— Можете не сомневаться, — сказал Лиорен. — Мне точно известно, сколько больных поступило с жалобами такого же характера, как у Брейтвейта, на момент начала вспышки заболевания. Эта цифра полностью совпадает с вашей. И это для вас плохо, Гурронсевас.

— Да знаю, знаю! — воскликнул тралтан и сердито ткнул в экран. — Но вы сюда поглядите! Все входящие в состав блюда ингредиенты совершенно невинны, просты и абсолютно безвредны и приготовлены в соответствии с моими указаниями. После обработки на пищевом синтезаторе и придания ингредиентам соответствующей формы в блюдо были внесены только три несинтетические добавки: мизерные количества орлигианского крисса, кельгианской соли озера Мерн были введены в подливку, после чего все блюдо было чуть-чуть присыпано толченым мускатным орехом. Ни одна из этих пряностей не могла вызвать пищевого отравления. Но вот не мог ли токсичный материал проникнуть в блюдо извне? Может быть, образовалась течь в близлежащей трубе, по которой отводятся органические отходы? Мне нужно немедленно лично переговорить с моим первым заместителем.

— Вам нельзя лично говорить ни с кем в госпитале, это... — начал было протестовать Лиорен, но Гурронсевас его не слушал.

— Главный синтезатор, старший технолог-пищевик Сарниаг, — представился нидианин, чья физиономия появилась на экране. Может быть, он был удивлен, а может быть, возмущен или испуган при виде лица своего начальника на экране — этого Гурронсевас не мог понять — так густо зарос шерстью нидианин. Ну, и конечно, заместитель Гурронсеваса сказал то, что должен был сказать:

— Сэр, а я думал, вас нет в госпитале!

— В некотором роде, — ответил Гурронсевас нетерпеливо. — Прошу вас, не перебивайте меня и выслушайте...

Как только он изложил свои соображения, Сарниаг сердито ответил:

— Сэр, как только случилась беда, это был первый вопрос, который мы себе задали. Мы собрали весь персонал и две смены подряд искали ответ, хотя работники Эксплуатационного отдела заверяли нас в том, что схема прокладки труб делает подобное происшествие абсолютно невероятным. Мы также проверили все резервуары пищевого синтезатора и примыкающей к нему кладовой. Все чисто. Есть у вас еще какие-нибудь соображения, сэр?

— Нет, — буркнул Гурронсевас и прервал связь. Волнение его быстро сменялось отчаянием, но все же в сознании его брезжил тусклый свет, упорно отказывавшийся становиться ярче. Чего-то не сказал ему Старший технолог... Обратившись к Лиорену, тралтан задумчиво проговорил:

— Если в системе транспорта пищи все было в порядке, значит, причину надо искать в самом блюде, но и с блюдом все нормально. Вероятно, мне стоит более внимательно изучить перечень ингредиентов, хотя ими пользуются многие века даже за пределами тех планет, откуда они родом. Мне нужно связаться с немедицинской справочной библиотекой.

Библиотека по общим вопросам Главного Госпиталя Сектора была относительно невелика, но все же она буквально завалила Гурронсеваса сведениями об употребляемых в пищу растениях. Он далеко не сразу нашел те три растения, которые его интересовали, несмотря на то, что компьютер трудился изо всех сил, стараясь ему помочь. Он узнал массу интересных фактов насчет того, какой огромный вклад внесла кельгианская экономика в экспорт соли озера Мерн. Смертельные случаи имели место на заре истории и связаны были с утоплением ряда кельгиан в водах этого озера, когда оно еще было озером. Примерно такого же рода сведения были почерпнуты относительно орлигианского растения крисс. О мускатном орехе было сведений побольше, но не хватало четких подробностей. Наконец Гурронсевас наткнулся на сведения, введенные в память компьютера довольно давно, да и то, наверное, составители каталога информации долго думали, прежде чем внести эту информацию.

И вот тут-то сознание Гурронсеваса вдруг словно озарилось ярчайшей вспышкой. Подведомственный ему персонал пищевиков находился под влиянием медиков! Все были так напуганы эпидемией, что могли напрочь забыть о внесенных в блюдо небольших изменениях. А может быть, эти изменения сочли настолько незначащими, что не стали докладывать о них вышестоящим сотрудникам. Гурронсевас резко вскочил на все шесть ног.

Как только не слишком прочно закрепленное оборудование на медицинской палубе перестало дрожать и звенеть, Лиорен поинтересовался:

— Гурронсевас, что происходит? Что с вами?

— Происходит то, — отозвался тралтан, с таким видом тыкая в кнопки клавиатуры, словно каждая из них была его смертельным врагом, — что я пытаюсь придумать оправдание для Старшего технолога-пищевика Сарниага! Происходит то, что я готов совершить убийство другого разумного существа!

— О нет! — встревоженно вскричал тарланин. — Прошу вас, успокойтесь. Я уверен и думаю, вы со мной согласитесь, что сейчас вы просто словесно гиперболизируете свою реакцию на ситуацию, которая, безусловно, не требует приложения физической силы...

Лиорен умолк, так как на экране снова появилась физиономия Сарниага. Голосом, в котором в равных пропорциях смешались дерзость и нетерпение, технолог произнес:

— Сэр. Вы о чем-то забыли меня спросить?

Гурронсевас постарался не взорваться и ответил:

— Вспомните, прошу вас, мои указания относительно приготовления блюда номер тысяча сто двадцать один для землян, которым, кроме того, могут питаться существа с физиологическими кодами ДБЛФ, ДЦНФ, ДБПК, ЭГЦЛ, ЭЛНТ, ФГЛИ и ГНЛО. Сравните первоначальный состав с тем, что был присущ полученным при раздаче блюдам. Обратите особое внимание на специи, примененные в целях усиления вкуса. Объясните, почему без моего разрешения были произведены изменения.

Если бы никаких изменений не оказалось, Гурронсевас был бы весьма удручен. Но он не сомневался: он на верном пути.

Сарниаг уткнулся в клавиатуру и быстро заработал лапами. По всей вероятности, на его экране появились две ярко освещенные колонки цифр. Увидели эти цифры и Гурронсевас с Лиореном. Пара цифр оказалась напечатанной крупнее остальных.

— Ах да, теперь я вспомнил, — признался Сарниаг. — Были произведены минимальные изменения, вернее, даже не изменения... сэр, вы, видимо, допустили ошибку, вот я и решил ее исправить. Насколько я помню, сэр, вы обозначили пропорцию этого ингредиента как восемьдесят пять тысячных процента от общего веса блюда, и это представилось мне, при всем моем уважении, просто-таки смешным — ведь речь-то шла о съедобном растении. Вот я и решил, что на самом деле вы просто ошибались, а в виду имели восемь целых пять десятых. Я ошибся, сэр? Или был слишком осторожен?

— Вы ошиблись, — сказал Гурронсевас, всеми силами стараясь, чтобы его голос не звучал издевательски. — И не были достаточно осторожны. Вы что, по вкусу не могли определить, что что-то не в порядке?

Сарниаг растерялся. Он понимал, что ему грозит нагоняй, и явно искал оправдательные слова. Нашел он их или нет, но он поспешно затараторил:

— Сожалею, сэр, но мне недостает ваших обширных познаний в области кулинарии и вашего несравненного опыта оценки на вкус блюд, употребляемых в пищу представителями разных видов. Я привык к простой нидианской еде домашнего приготовления, ну и еще я иногда пробовал кое-какие кельганские холодные закуски. Земную пищу я пробовал несколько раз, но она показалась мне жесткой, в ней слишком много контрастирующих по вкусу составляющих. К тому же она отвратительна на вид, поэтому откуда же мне было знать, все ли с этим блюдом было в порядке с точки зрения вкуса? Но хотя внесенные мной изменения были минимальны и мне бы следовало испросить вашего разрешения, будь вы на месте, но я эти изменения произвел, для начала все как следует продумав.

Прежде чем внести изменения, — продолжал тараторить Сарниаг, — я сверился с медицинским компьютером, дабы удостовериться, не токсична ли эта специя. Компьютер заверил меня в том, что она нетоксична. Тот запас мускатного ореха, который вы привезли с собой, был крайне скуден. Я поинтересовался, не было ли новых поставок, и обнаружил, что недавно на склад поступила партия в несколько тонн. При том, какое количество вы собирались использовать, этого запаса бы хватило на несколько веков. Вот почему я и решил, что была допущена ошибка, и исправил ее. Будут у вас еще какие-либо распоряжения, сэр?

Причина получения огромной партии мускатного ореха, как помнил Гурронсевас, носила чисто формальный характер. Заместительница полковника Скемптона посоветовала ему заказать этой специи побольше, дабы не вызвать подозрений своего начальника. Затраты на эту поставку были покрыты из практически неистощимого бюджета Корпуса Мониторов, а не из скудного столовского фонда. Кому теперь пожалуешься? Полковнику Скемптону? Тогда придется выдать заведующую снабжением, Креон-Эмеш, которая ему так помогла. К тому же Сарниаг так ловко выкрутился, что в итоге свалил всю вину опять-таки на Гурронсеваса.

Еще в юности Гурронсевас выучил этот горький урок: в начальники попадают те, кто знает больше своих подчиненных.

— Распоряжения такие, — холодно проговорил Главный диетолог, — ликвидировать произведенные без моего разрешения изменения и восстановить первоначальный состав блюда номер тысяча сто двадцать один из меню землян-ДБДГ. Немедленно. Я крайне недоволен вами, Сарниаг, однако с дисциплинарным взысканием придется подождать до тех пор, пока...

— Но, сэр! — воскликнул Сарниаг. — Это нечестно, несправедливо! Я произвел совершенно невинные изменения по собственной инициативе, а вы совершенно ошибочно полагаете, что вам за это что-то грозит... Сэр, у нас тут беда посерьезнее. В соответствии с последними указаниями диагностов Торннастора и Конвея мы сейчас занимаемся проверкой всего процесса приготовления пищи и обследуем доставочную систему с точки зрения поиска возможного проникновения токсичных веществ. Это невероятно, я понимаю, но они тут все думают, что имеет место эпидемия пищевого отравления, вот мы и...

— Об этом можете забыть. Проблема решена, — оборвал подчиненного Главный диетолог. — Сделайте, как я вам сказал.

Как только изображение Сарниага исчезло с экрана, тралтан обернулся к Лиорену:

— Пожалуй, я все-таки не стану убивать его. Но если вы сообщите мне, каким образом я мог бы нанести ему несмертельные повреждения, которые бы потребовали длительного выздоровления, я был бы вам крайне признателен.

— Надеюсь, вы шутите? — неуверенно поинтересовался Лиорен. — Но неужели проблема действительно решена? Каким же образом?

— Я пошутил, — подтвердил Гурронсевас. — Да, вашей так называемой «эпидемии» конец. Я вам коротко объясню, в чем дело, чтобы вы как можно скорее связались с диагностом Конвеем. Все оказалось просто. Дело в том, что...

— Нет, Гурронсевас, — поспешно оборвал диетолога тарланин. — Это ваша сфера деятельности. Конвей — один из тех немногих, кто в курсе вашего местонахождения. Мы сбережем время, если вы все ему расскажете лично.

Через несколько минут диагност Конвей уже внимательно смотрел с экрана на Гурронсеваса, а тот самым подробным образом рассказывал ему о том, как и почему было внесено изменение в первоначальный состав блюда номер тысяча сто двадцать один.

— Все произошло, — говорил тралтан, — из-за моего неведения, которое развеялось буквально несколько минут назад. Речь идет о малоизвестном побочном действии земного растения мускатный орех, являющегося специей, которую я и впредь намерен употреблять при приготовлении этого блюда. В настоящее время не принято считать мускатный орех токсичным, что, вероятно, обусловлено теми неприятными желудочными симптомами, которые сопровождали его употребление в качестве наркотика. Дело в том, что много веков назад некоторые народы пользовались мускатным орехом как галлюциногеном. Количество, использованное при приготовлении блюда номер тысяча сто двадцать один, в сто раз превысило предписанное мной. При такой дозе неудивительно возникновение галлюцинаций, потеря координации движений, тошнота и рвота.

Уже сейчас, когда мы с вами беседуем, — продолжал Гурронсевас, — ошибка ликвидируется. Через два часа все будет в полном порядке. Симптомы быстро пойдут на убыль. Согласно сообщениям в литературе, полное выздоровление наступит через несколько дней. Я уверен, что ваши тревоги позади.

Диагност Конвей помолчал, потом глубоко, облегченно вздохнул, перевел взгляд своих глубокопосаженных глаз с Гурронсеваса на Лиорена, улыбнулся и сказал:

— Значит, вы все же оказались правы, падре Лиорен, а мы напрасно перепаниковали. Речь идет о незначительном желудочном расстройстве. А вы, Гурронсевас, все расщелкали за несколько минут, даже не находясь в стенах госпиталя. Прекрасная работа, Главный диетолог. А как вы предлагаете поступить с ответственным за происшедшее Старшим технологом?

— Никак, — ответил Гурронсевас. — Я привык брать на себя ответственность за ошибки моих подчиненных. Сарниаг будет наказан только тогда, когда я вернусь. Если вернусь.

За спиной у тралтана Лиорен издал негромкий звук, которого транслятор не перевел. Конвей кивнул.

— Понимаю. Но вернетесь вы не так скоро. Поскольку эпидемии конец, «Ргабвар» стартует через час.

Глава 17

После долгого прощания с Лиореном, после еще более долгих искушений воспользоваться возможностью проявить еще большую инициативу Гурронсевас так много думал о случившемся, что ему показалось, что миновало всего несколько минут до того, как откуда-то послышался шум. Видимо, к входному люку подошли сразу несколько существ. Одно из этих существ двигалось по главному коридору в сторону энергетической установки корабля, а группа из четырех существ отправилась по переходному шлюзу прямо ко входу на медицинскую палубу. О том, что существ четыре, Гурронсевас догадался по голосам. О чем говорили эти существа, тралтан не расслышал, так как разговаривали они очень тихо. Тралтан поспешно приглушил освещение, опустил ширму и спрятался за ней.

Как только существа вошли на палубу, свет сразу вспыхнул на полную мощность. Голоса утихли, послышалось громкое шипение, которое яснее ясного говорило: закрывается крышка входного люка.

Затянувшуюся паузу прервал знакомый цинрусскийский голосок — сплошные трели и звоны.

— Я чувствую, что вы где-то поблизости, друг, — сказал Приликла. — Позвольте заверить вас в том, что до тех пор, пока корабль не завершит гиперпространственный скачок, медицинская палуба не будет выходить на прямую звуковую связь с пультом управления. С вами рядом ваши друзья, Гурронсевас, поэтому прошу вас, отодвиньте ширму и выходите к нам.

Мгновение все молчали. Четверо медиков смотрели на Гурронсеваса, а он — на них. Наконец медсестра-кельгианка изрекла:

— Гурронсевас? Так вы — тот самый Гурронсевас? А я-то думала, что вы покинули госпиталь! Мэрчисон негромко рассмеялась.

— Вы не ошиблись, Старшая сестра. Он его действительно покинул.

— Друг Гурронсевас, — сказал Приликла, грациозно взлетев в воздух и запорхав над головой у тралтана. — Вы уже знакомы с патофизиологом Мэрчисон и со мной, и нас вовсе не удивило то, что вы находитесь здесь, поскольку об этом нас предупредил О'Мара. Он объяснил нам, почему вы здесь. Доктор Данальта и, насколько вы сами можете судить по взбудораженному виду шерсти Старшей сестры, Нэйдрад понятия не имели о том, что вы на корабле, и прежде видели вас только издалека. Однако наш корабль невелик, так что вам придется завязать более тесные знакомства и, на что я очень надеюсь, дружбу.

Большая куча тускло-зеленого сморщенного желе подползла поближе к тралтану. На ее поверхности образовался один глаз, ухо и рот, который произнес:

— На самом деле мы с вами несколько раз виделись, но обстоятельства вынуждали меня, существо, обладающее способностью по желанию менять форму тела, выглядеть иначе и принимать обличья существ, принадлежащих к другим видам. Вы не выказываете изумления, вы даже не удивлены, видя меня впервые, в отличие от большинства существ. Я очень рад познакомиться с вами поближе.

— А я с вами, доктор Данальта, — произнес Гурронсевас. — Ваше имя и ваши труды мне знакомы, поскольку, находясь на корабле, я ознакомился с отчетами о предыдущих вылетах «Ргабвара» и потому знаю о том, какую роль вы сыграли во многих экспедициях. И хотя медицинские подробности для меня остались не слишком понятными, но зрелище было захватывающим. Ничего более увлекательного мне прежде видеть не доводилось.

Приликла изящно приземлился на палубу. Его хрупкое членистое тельце слегка подрагивало, отвечая на положительные эмоции беседующих. Цинрусскиец внес ясность:

— Друг Гурронсевас слишком вежлив и умалчивает о том, что ощущает сильное любопытство. Поскольку кроме вас, доктор Данальта, мы все — существа более или менее обычные, полагаю, это любопытство адресовано вам. Не желали бы вы его удовлетворить?

— Еще бы не желал! — фыркнула Найдрад, неодобрительно пошевелив шерстью. — Наш кляксообразный доктор обожает поражать незнакомцев!

Может, так оно и было, но уж к чужой невежливости Данальта явно привык, как понял Гурронсевас. Он тут же образовал трехпалую кельгианскую переднюю конечность и изобразил ею жест, из-за которого шерсть Нэйдрад еще более разволновалась.

— С радостью отвечу на все вопросы! — воскликнул Данальта. — Что вас особенно интересует, Главный диетолог?

Они повели разговор, а в это время вид за иллюминаторами внешнего обзора «Ргабвара» начал мало-помалу меняться. Корабль маневрировал, минуя наружные конструкции госпиталя и следуя бесчисленными лучам — указателям направления движения. Гурронсевас уже знал, что, как только корабль обретет свободу, он совершит скачок через гиперпространство на рассчитанное расстояние, и при этом самое тонкое оборудование на «Ргабваре» не пострадает ни в малейшей степени, то есть скачка никто не ощутит. Время шло незаметно и быстро, поскольку Данальта любил рассказывать о себе и знал, как заинтересовать слушателя.

Код физиологической классификации Данальты был ТОБС. Он принадлежал к виду, зародившемуся на планете, орбита которой отличалась высоким эксцентриситетом, из-за чего климатические изменения там были столь резкими и жесткими, что для того, чтобы выжить, требовалась невероятная степень адаптационных способностей. При столкновении с естественными врагами или в экстремальных условиях у местных обитателей было четыре способа остаться в живых: спастись бегством, прибегнуть к защитной мимикрии, принять такое обличье, чтобы можно было напугать нападавшего хищника, или заключить себя в плотную крепкую раковину. Местные обитатели первоначально являлись амебами, но не простыми амебами, а способными отращивать всевозможные конечности, органы чувств и защитные оболочки в зависимости от обстоятельств.

— Во времена, предшествовавшие зарождению разума, — продолжал свой рассказ доктор Данальта, — быстрота и точность мимикрии имели определяющее значение. — Не сделав даже крошечной паузы, он мгновенно преобразился в маленького тралтана — точную уменьшенную копию Гурронсеваса, после чего принял форму Нэйдрад, затем — Мэрчисон. — А для того чтобы противостоять хищникам, нужно было до мелочей воспроизводить их действия и поведение. А это означало, что, помимо всего прочего, нам нужно было обзавестись органом рецептивной эмпатии, который бы позволил нам понимать, какого обличья ждет от нас хищник и каких поступков. Но не стоит и говорить о том, что нам как эмпатам далеко до цинрусскийцев.

Обзаведясь такой физической и психологической защитой, — продолжал Данальта, — представители моего вида стали неуязвимы к телесным повреждениям. Нас можно только аннигилировать или сжечь при высокой температуре, а такую угрозу для нас скорее представляет современная техника, а не живые существа. Умираем мы, хотя и способны великолепно мимикрировать в ребенка, все же от старости.

— Изумительно! — восхитился Гурронсевас. — Но, безусловно, обладая такой восхитительной защитной способностью, ваш народ мало нуждается в докторах?

— Вы правы, — подтвердил Данальта. — На моей планете нет нужды в искусстве целительства, и я не врач. Однако для Главного Госпиталя Сектора такой мимикрист, как я, поистине незаменим. Мои друзья настояли на том, чтобы я назывался доктором из-за той работы, которую я осуществляю в палатах и на борту «Ргабвара». Есть у вас еще вопросы, Главный диетолог?

Гурронсевас ощутил теплое чувство к этому редкостно странному существу, которое, как и он, прибыло для работы в Главный Госпиталь Сектора потому, что было здесь незаменимо.

Он пытался сформулировать довольно несложный вопрос, дабы при этом не обидеть Данальту, и вдруг ощутил внезапное головокружение. «Ргабвар» выбрался в открытый космос и уже вошел в гиперпространство. В иллюминаторах прямого обзора виднелась серая мгла, изредка озаряемая яркими вспышками.

Приликла негромко проговорил:

— Гурронсевас, ваша растерянность скорее всего говорит о том, что вы опасаетесь задать какой-то деликатный вопрос. Вероятно, вы хотели спросить Данальту о репродуктивной функции его сородичей? Прошу вас, не забывайте, что и я, и доктор Данальта — рецептивные эмпаты, но не телепаты. Мы только чувствуем, что у вас есть еще вопрос. Что за вопрос — это нам неведомо, мы только чувствуем, что получить на него ответ для вас крайне важно.

— Да, это именно так, — подтвердил Гурронсевас и, обратившись к мимикристу, спросил:

— Доктор Данальта, чем вы питаетесь?

Патофизиолог Мэрчисон запрокинула голову и рассмеялась. Серебристая шерсть Старшей сестры Найдрад заходила медленными неровными волнами. Судя по тому, как дрожало тельце Приликлы, Гурронсевас понял, что эмпат улавливает исключительно приятные эмоции. Только Данальта не шевелился и ответил на вопрос диетолога со всей серьезностью.

— Боюсь, я вас очень огорчу, Главный диетолог, — сказал мимикрист. — Но дело в том, что нашему виду не присущ вкус как таковой. Помимо сверхпрочных металлов, я могу есть практически все, независимо от внешнего вида и консистенции. Был случай, когда я, глубоко задумавшись, проплавил дыру в металлическом полу. С тех пор меня недолюбливают командиры кораблей.

— Мне знакомо это чувство, — вздохнул Гурронсевас.

Остальные, каждый по-своему, выразили недоумение, а Гурронсевас вспомнил о последних словах Лиорена. Падре предупредил его о том, что ему предстоит испытание и что во время этого испытания ему нужно постараться делать то-то и то-то, а чего-то не делать ни под каким видом. И уж конечно, ему ни за что на свете нельзя приближаться к корабельному пищевому синтезатору. А самое главное — Гурронсевасу не следовало забывать, что он находится на борту большого корабля с маленькой командой, и поэтому ему следует подружиться, а не перессориться со всеми. С того мгновения, как на палубе оказались медики, Гурронсевас только этим и занимался. Он ни в коей мере не выпячивал свои былые заслуги, вел себя дружелюбно и учтиво по отношению к Данальте. Точно так же он собирался впоследствии вести себя с остальными. Как ни странно, никаких особых усилий Гурронсевасу для этого не потребовалось, но теперь он уже начал сомневаться: уж не переусердствовал ли он и уж не сочли ли его спутники, что он лицемерен и неискренен? Но может быть, они тоже изо всех сил старались вести себя как можно более дружелюбно? И еще Гурронсевас гадал — удастся ли ему так же легко подружиться с офицерами «Ргабвара».

Словно отвечая на его раздумья, зазвучал сигнал устройства связи, и на экране появилась голова и плечи землянина в зеленой форме Корпуса Мониторов.

— Медицинская палуба, говорит капитан корабля, — сообщил землянин довольно резко. — Я невольно подслушал последние фразы вашей беседы. Доктор Приликла, что этот... что эта ходячая тралтанская катастрофа делает на моем корабле?

Хотя отсек управления находился довольно-таки далеко от медицинской палубы, цинрусскиец уловил эмоциональное излучение капитана, и оно его огорчило. Однако без тени растерянности Приликла ответил:

— На время нынешнего полета друг Гурронсевас согласился исполнить роль нашего советника по немедицинским вопросам. Его опыт может нам очень помочь в дальнейшем. Прошу вас, не беспокойтесь о возможности каких-либо поломок на корабле, друг Флетчер. Главный диетолог разместится на медицинской палубе, он не нуждается ни в каком дополнительном жизнеобеспечении и не станет портить легкую мебель и куда-либо передвигаться с медицинской палубы, если, конечно, не получит на то вашего позволения или приглашения.

Наступила короткая пауза, но Гурронсевас слишком испугался и смутился от слов Приликлы и потому никакого вопроса не задал.

Он часто слышал, как другие говорили, что маленький эмпат иногда лжет во спасение, но делает это исключительно ради того, чтобы обеспечить вокруг себя благоприятное эмоциональное излучение. И все-таки высказанная цинрусскийцем мысль о том, что Гурронсевас станет советником медицинской бригады на время предстоящей миссии, представлялась тралтану просто абсурдной. О да, несомненно, эта ложь несколько улучшит эмоциональное излучение капитана, но только на время.

— Я чувствую, что вы испытываете любопытство, друг Флетчер, — проговорил Приликла, переставший дико дрожать, так как гнев капитана уже успел смениться раздражением. — Я готов удовлетворить его, как только вы пожелаете.

— Хорошо, доктор, — процедил капитан сквозь зубы, после чего отрывисто и торопливо проговорил:

— В настоящее время мы движемся через гиперпространство на крейсерской скорости. В систему Вемар мы войдем примерно через четыре стандартных дня. За несколько минут до старта мне выдали координаты цели назначения и коротенькую ознакомительную запись, просмотреть которую у меня пока не было времени. Еще мне было сказано, что более полную ознакомительную беседу с нами, не медиками, проведут по прибытии к месту назначения. Не считаете ли вы, что сейчас — самое подходящее время для того, чтобы просмотреть запись, дабы мы, не медики, наконец узнали эту страшную тайну — что нас ждет впереди?

— Между прочим, я тоже ничегошеньки не знаю об этом, — проворчала Нэйдрад, и ее шерсть встала дыбом. — Слышала только, как целых три недели все кругом болтали да спорили, по силам эта миссия «Ргабвару» или нет. Ну а когда наши «шишки» наконец решили, что по силам, у меня из личного коммуникатора как заорет сигнал тревоги! А я в это время...

— Друг Нэйдрад, — вежливо прервал Старшую сестру Приликла. — Очень часто бывает так, что время, потраченное на принятие решения, можно с успехом вычесть из времени, требуемого для его выполнения. Слухи были не совсем точны. Я принимал участие во всех обсуждениях, и несмотря на то, что наша репутация спасателей всем известна, я лично не высказывал уверенности в том, что «Ргабвар» справится с поставленной задачей. Со мной соглашались многие медики и военные, а Главный психолог и ряд сотрудников с нами спорили. А секретность... вся секретность предназначалась исключительно для того, чтобы не обидеть экипаж «Ргабвара» публичным недоверием.

А с вопросами, которые вы все так жаждете задать, — заключил Приликла, — придется подождать до просмотра вемарского материала. Мы его просмотрим, как только вы будете к этому готовы, капитан Флетчер.

Глава 18

Планета, называемая местными обитателями Вемар, была открыта три месяца назад, и тогда специалисты по культурным контактам не подозревали, что при общении с ее обитателями могут возникнуть серьезные сложности. Планета с экологической точки зрения пребывала в плачевном состоянии. Уцелевшие местные жители влачили жалкое существование. Судя по осуществленным с орбиты наблюдениям, промышленные археологи определили возраст развалин заводов и фабрик в четыреста лет, а это значит, что в недавнем прошлом местная цивилизация была технически развита и даже располагала орбитальными космическими станциями. На ближайшей к Вемару необитаемой планете были обнаружены руины временной космической базы.

В связи с тем, что вемарцы утратили владение космическими технологиями сравнительно недавно, специалисты сделали два основополагающих предположения. Первое заключалось в том, что мысль об обитании других разумных существ не должна была до крайности напугать вермацев, и хотя внезапное появление на орбите их планеты чужого космического корабля и могло явиться неожиданностью, вряд ли они будут так уж против установления дружественных связей с инопланетянами. Второе предположение основывалось на том, что при условии расширения и углубления контактов местные жители не откажутся принять материальную и техническую помощь от друзей — помощь, в которой они отчаянно нуждались.

Оба предложения оказались ошибочными. Когда на поверхность планеты приземлились автономные средства двусторонней связи (а надо упомянуть о том, что аудио-визуальные технологии также были утрачены вемарцами), местные жители ответили на предложение вступить в переговоры сквернословием и пожеланиями пришельцам как можно скорее убраться от Вемара куда подальше, в противном случае всем инопланетянским машинам грозила гибель. Видимо, вемарцы боялись любых технических устройств, а также и существ, которые таковыми устройствами пользовались. Только одна группа местных жителей, жившая в некоторой изоляции от других, проявила определенное нежелание прерывать контакт, но и они тоже сломали отправленные в место их обитания переговорные устройства.

Вемарцы явно оказались гордым народом, не желавшим просить помощи у инопланетян, столь жаждущих им ее предоставить.

Не дожидаясь того момента, когда положение дел могло еще более осложниться, капитан контактного корабля Корпуса Мониторов прекратил отправлять на Вемар переговорные устройства, а вот вторую угрозу местных жителей проигнорировал, отлично понимая, что никакого вреда его кораблю вемарцы нанести не могут при всем желании. Корабль остался на орбите, и его экипаж продолжил наблюдение за поверхностью планеты. Вскоре Вемар был объявлен зоной бедствия, и туда был отправлен «Ргабвар», чья медицинская бригада должна была оценить проблему с медицинской точки зрения и по возможности найти выход.

В Федерации не было принято сидеть сложа руки, покуда какой-то народ пытался совершить массовое самоубийство.

* * *

«Ргабвар» вынырнул из гиперпространства на расстоянии примерно десяти диаметров Вемара от искомой планеты. С такого расстояния Вемар выглядел совершенно обычно — в точности как любая обитаемая планета. Полотнища облаков, спирали циклонов то закрывали, то открывали силуэты материков и океанов и полярные шапки. Только тогда, когда «Ргабвар» подлетел к Вемару на расстояние одного диаметра планеты, стали видны аномальные детали. Невзирая на густой слой дождевых облаков, скудная растительность сохранилась только в области экватора. Выше и ниже экваториального зеленого пояса цвет поверхности был тускло-желтым, затем — коричневым, а затем начиналась область приполярной тундры и вечной мерзлоты. Не сказать, чтобы это были от природы пустынные местности: отчетливо виднелись следы колоссальных по площади лесных пожаров. На пепелищах кое-где пробивалась к свету новая молодая поросль.

Медики и Гурронсевас внимательно смотрели в иллюминаторы, хотя зрелище не вызывало у них особой радости. Вдруг вспыхнул экран коммуникатора, и на нем появилось изображение капитана корабля.

— Доктор Приликла, — сказал Флетчер, — мы получили сообщение от капитана корабля «Тремаар» Вильямсона. Он говорит, что в принципе необходимости стыковаться с его кораблем у «Ргабвара» нет, но он желал бы немедленно переговорить с вами лично.

Командир корабля Корпуса Мониторов с экипажем, сплошь состоящим из специалистов по культурным контактам, наверняка на иерархической лестнице стоял выше любого из офицеров и медиков «Ргабвара». Гурронсевас решил, что сейчас капитан «Тремаара» пользуется своим приоритетом.

— Старший врач Приликла, — объявил сменивший Флетчера на экране Вильямсон безо всяких предисловий, — не хочу вас обидеть, но скажу честно: я не рад видеть вас здесь. А не рад я потому, что мне не по душе сам принцип организации экспедиции: если, дескать, от нашего присутствия здесь не будет вреда, то, может быть, проистечет некая польза. Надеюсь, вы просмотрели ознакомительную запись и поэтому знаете, что положение тут препаршивое и нет никаких признаков улучшения. Мы непрерывно ведем наблюдение за всем, что происходит на поверхности, но непосредственной связи ни с кем из местных жителей не поддерживаем. Существует одна группа вемарцев, не столь упрямых и заносчивых, как остальные. Нам показалось, что они не против получить от нас помощь. Но и они прекратили переговоры с нами и сломали трансляторы. Лично мне кажется, что если на кого и надеяться в плане возобновления переговоров, так на эту самую группу. Если мы поведем переговоры с умом, то, вероятно, эти вемарцы помогут нам завязать контакты с другими, менее сговорчивыми, и тогда со временем нам удастся оказать планете помощь, которая ей нужна до зарезу.

Глубоко вдохнув, Вильямсон продолжал:

— Несмотря на ваши самые что ни на есть добрые намерения, опускаться «Ргабвару» на Вемар ни в коем случае нельзя — это приведет к тому лишь, что нам надо будет отказаться от всяких надежд на будущее. А если вы решите приземлиться в экваториальной области, где сосредоточена, насколько нам известно, политическая власть и остатки оборонной техники, то это, помимо всего прочего, приведет к тому, что ваш корабль разобьют на куски, а вы сами едва ли уцелеете. Усилий маленькой медицинской бригады не хватит для того, чтобы изменить создавшееся здесь положение — ну, разве что только, чтобы ухудшить его...

Покуда капитан «Тремаара» разглагольствовал, Гурронсевас внимательно следил за выражением его лица. Вильямсон был землянином, внешне очень напоминавшим О'Мару. Волосистые дуги над глазами и шерсть на голове, выбивающаяся из-под форменной фуражки, имели серо-стальной оттенок. Вильямсон смотрел прямо перед собой, не моргал, а в голосе его звучала уверенность человека, привыкшего отдавать приказы. Но в том, что касалось манер, Вильямсон оказался куда учтивее О'Мары.

Ознакомительная видеозапись содержала предупреждение о том, что экипажу «Ргабвара» скорее всего придется столкнуться с сопротивлением со стороны специалистов по контактам. Но теперь Гурронсевас с тревогой думал о том, что сопротивление куда как серьезнее, нежели предполагалось. Тралтан гадал, что же сможет противопоставить такой сильной аргументации хрупкий, застенчивый и чувствительный к чужим эмоциям Приликла.

— К сожалению, — продолжал тем временем Вильямсон, — я не имею права отослать вас обратно в Главный Госпиталь Сектора, поскольку теоретически в зоне бедствия вы обладаете правом диктовать всем остальным, как им действовать. Здесь же того и гляди разразится бедствие чрезвычайного масштаба. Но повторяю: вемарцы — народ заносчивый, и, хотя их цивилизация деградировала ниже некуда, оружия у них пока предостаточно. Мы не хотим, чтобы здесь повторилось то, что некогда случилось на Кромзаге. Ради безопасности вашей бригады и экипажа, во избежание физических и психологических травм, особенно опасных для существ, обладающих эмпатией, я бы настойчиво рекомендовал вам безотлагательно вернуться в госпиталь.

Прошу вас, обдумайте мой совет как можно серьезнее, Старший врач Приликла, — закончил свою тираду Вильямсон, — и как можно скорее сообщите мне о принятом решении.

Приликла спокойно парил у экрана коммуникатора. Нельзя было сказать, что он оскорблен или унижен. Вероятно, решил Гурронсевас, цинрусскиец просто слишком хорошо воспитан для того, чтобы иначе реагировать на высказывания другого разумного существа, независимо от его высокого ранга и дурных манер.

— Капитан, — отозвался Приликла, — я вам очень признателен за заботу о безопасности моих сотрудников и за то, с каким пониманием вы отнеслись к возможности эмоционального расстройства, каковое мне придется пережить в случае получения моими подчиненными увечий. Это вам известно, но вам должно быть известно и другое: я принадлежу чуть ли не к самому хрупкому виду в Галактике, отличающемуся, как следствие, трусливостью, робостью и стремлением елико возможно избегать физических страданий и эмоционального дискомфорта как для себя, так и для тех, кто нас окружает. Для эмпата это одно и то же. Друг Вильямсон, согласно законам природы и на основании эволюционного императива я никогда не рискую необоснованно.

Вильямсон нетерпеливо тряхнул головой и сказал:

— Вы — главный медик на «Ргабваре», корабле-неотложке, на счету которого больше спасательных операций, чем у любого другого судна Корпуса Мониторов, причем все эти экспедиции были связаны с высокой степенью риска. Вы можете, конечно, поспорить со мной и начать доказывать, что в каждом случае риск был необходим и оправдан, даже с точки зрения существа, для которого трусость является образом жизни. Однако при всем моем уважении, Старший врач, на Вемаре рисковать неоправданно, не нужно и глупо.

Приликла внешне никак не ответил на резкие слова Вильямсона, и Гурронсевас вдруг понял, что Приликла физически не в состоянии уловить эмоциональное излучение капитана «Тремаара», находящегося на расстоянии во много тысяч миль от «Ргабвара». Приликла негромко проговорил:

— Прежде всего я намерен лично оценить сложившееся положение в северной умеренной зоне — там, где уровень развития техники и условия жизни примитивны, а вемарцы, надеюсь, более сговорчивы. Только после этого я решу, стоит ли совершать посадку и осуществлять спасательную операцию, или нет.

Капитан Вильямсон громко вздохнул, но промолчал.

— Когда мы совершим посадку, если мы ее совершим, — продолжал Приликла, — я был бы вам крайне признателен, если бы вы продолжили орбитальное наблюдение за указанной областью на предмет срочного извещения нас о любых враждебных действиях со стороны вемарцев, обитающих в экваториальной зоне. Противометеоритное поле «Ргабвара» предохранит корабль от повреждений любыми предметами, какими в него вздумают швырять вемарцы, но у меня нет намерений разжигать войну даже в виде обороны, и я немедленно совершу взлет, как только заподозрю что-либо неладное. Кроме того, я был бы вам очень благодарен, если бы вы снабдили меня любыми дополнительными сведениями, не содержащимися в ознакомительной видеозаписи. Чем скорее это произойдет, тем лучше.

Прежде всего нас интересуют области, где поменьше оружия, — продолжал Приликла, — уровень жизни низкий, а детей больше, чем в среднем на планете. Мы надеемся, что вемарцы-родители напоминают других цивилизованных существ в том, что будут готовы отбросить гордыню и злобу по отношению к пришельцам, если те помогут им накормить их детей. Если мы сумеем найти соответствующий подход и родителей удастся убедить принять от нас помощь, нужно будет действовать с умом, дабы не раскрыть наши карты целиком и не сделать помощь продовольствием слишком очевидной. Так мы сумеем не унизить местных жителей.

Вильямсон посмотрел в сторону и вполголоса дал кому-то из своих подчиненных какие-то указания, затем, обратившись к Приликле, сказал:

— Нам обоим отлично известно, что, как только вы высадитесь в зоне бедствия, командование автоматически переходит к вам. Все ясно. Прежде всего вы требуете постоянных разведданных, наблюдения с орбиты за планетой с целью передачи вам вовремя тревожных сведений и сбрасывания вам под прикрытием ночи требуемых припасов. Считайте, что мы договорились. Что-нибудь еще?

— Благодарю вас, больше ничего, друг Вильямсон, — ответил Приликла.

Капитан «Тремаара» медленно покачал головой и сказал:

— Меня предупреждали, что спорить с вами — пустая трата времени. Все, что я мог сказать, чтобы переубедить вас, я сказал. Советы были полезные, Старший врач, хотя я вас и не уговорил последовать им, но... будьте предельно осторожны внизу, друг.

И прежде чем Приликла успел ответить, лицо Вильямсона исчезло с экрана коммуниктора и сменилось изображением капитана Флетчера, который отрывисто произнес:

— С «Тремаара» уже начали передавать запрошенные вами сведения. Их связист утверждает, что среди прочей информации там имеются неплохие, сделанные крупным планом фотоснимки взрослых вемарцев и их детенышей, схема расположения оборонительных укреплений, а также излагаются некоторые соображения относительно социальной структуры вемарского общества и особенностей характера местных жителей. Все на уровне догадок, конечно, и, естественно, последние сведения носят неофициальный характер. Как только мы запишем информацию, я переправлю ее на ваш монитор. Тем временем «Ргабвар» приближается к Вемару на крейсерской скорости, и через тридцать два часа две минуты мы окажемся на орбите.

— Благодарю вас, друг Флетчер, — отозвался эмпат. — Значит, у нас предостаточно времени для того, чтобы ознакомиться с новыми сведениями до высадки.

— Его хватит и на то, чтобы передумать высаживаться, — буркнула Нэйдрад.

Мэрчисон негромко рассмеялась и сказала:

— Я так не думаю. Это было бы чересчур разумно.

Несколько минут погодя на мониторе пошел новый материал, переданный с «Тремаара». Началось жаркое обсуждение, и Гурронсевас воочию увидел, что это такое — быть невидимым наблюдателем.

Как ни странно, первым подал голос капитан Флетчер, который заявил, что его коллега на «Тремааре» сильно преувеличил грозящую экипажу «Ргабвара» опасность со стороны вемарцев, оружие у которых безнадежно устарело, проржавело насквозь, и вообще, похоже, им давно не пользовались. Капитан также упомянул о том, что стены укреплений заросли травой и деревьями и почти рассыпались. Дальнобойные орудия стреляли снарядами с химической начинкой, но, по мнению Флетчера, эти снаряды для стрелков были вреднее, чем для тех, по кому стреляли. Возможности запустить спускаемые фотоаппараты в жилища и на склады вемарцев не было, так как не исключалось, что у них есть и переносное оружие, но в это верилось с трудом.

— Моя уверенность, — продолжал Флетчер, — зиждется на тайном наблюдении за детьми вемарцев. Как большинство малышей, они играют в охотников и воинов и в играх пользуются игрушечными копьями, луками и стрелами — безвредным древним оружием взрослых. Однако никто из детей ни разу, прицелившись во «врага», не крикнул «бабах!» или еще чего-нибудь в этом роде, так что вряд ли их родители до сих пор пользуются огнестрельным оружием. Кроме того, укрепленные деревни вемарцев так обветшали и население в них столь малочисленно, что местным жителям просто не хватит народа на оборону. Вообще у меня такое чувство, что и строились эти укрепления ради отражения набегов разбойников, охотящихся за чужим скотом. Но теперь поселения вемарцев находятся на таком большом расстоянии одно от другого, а численность домашней живности настолько упала, что ни о каких набегах не может быть и речи: любые разбойники умрут с голода прежде, чем доберутся до ближайшей деревни.

Полагаю, капитан Вильямсон пытался запугать нас, не дав нам ознакомиться с ситуацией поближе, — заключил Флетчер. — У меня такое чувство, что вемарцы не могут представлять для нас физической угрозы. Но чего я не понимаю, так это того, почему эти существа, которым грозит голодная смерть, столь избирательны и привередливы в еде.

— Благодарю вас, друг Флетчер, — сказал Приликла. — Вы нас очень успокоили. Мы задаем себе тот же самый вопрос. Друг Данальта, у меня такое ощущение, что вы желаете высказаться.

Мимикрист, в данное время пребывавший в своем первозданном виде, то бишь в форме кучки зеленоватого желе, зашевелился, прибавил к единственному глазу и уху весьма небрежных очертаний рот и произнес:

— Мне случалось видеть, как голод превращал самых цивилизованных существ в совершенных дикарей, в особенности если они лишаются первичной пищи. К счастью, моим сородичам удалось выжить и развиться до разумного состояния в связи с тем, что мы ели и едим все и всех, кто не пытается съесть нас. Но как решить — существует ли в этом плане что-то вроде традиций, что-то унаследованное от религиозного воспитания на ранней стадии развития общества? Или дело все же только в физиологической потребности?

— Место захоронения вемарцев не обнаружено, — сообщил Флетчер. — А ведь внешние атрибуты почитания умерших свидетельствуют о вере в загробную жизнь. Полной уверенности пока нет, но, судя по имеющимся на этот час сведениям, можно предположить, что вемарцы не религиозны.

— Благодарю вас, коллега, — чуть насмешливо проговорила Мэрчисон, подошла к монитору, нажала клавиши «повтор» и «пауза» в то время, как на экране появилось одно из многочисленных изображений местных обитателей Вемара, и добавила:

— Жители Вемара принадлежат к физиологической классификации ДГСГ. Для находящихся среди нас неспециалистов поясню: они теплокровные кислорододышащие существа. Масса тела взрослой особи втрое меньше, чем масса тела взрослого землянина, а поскольку сила притяжения у поверхности планеты составляет одну целую тридцать восемь сотых, то здоровые особи имеют пропорционально развитую мускулатуру.

Гурронсевас внимательно смотрел на мелькающие на экране фотоснимки и думал о том, что вемарцы очень напоминают виденного им однажды на картине земного кенгуру. Различия заключались в том, что у вемарцев была гораздо более крупная голова и устрашающего вида зубы. Короткие передние конечности заканчивались шестипалыми кистями, на каждой из которых было по два противолежащих больших пальца. Хвост был более массивным, нежели у кенгуру, и заканчивался широким плоским треугольным костным образованием, покрытым плотным слоем мышц. Это утолщение на конце хвоста, как объяснила Мэрчисон, служило сразу трем целям: оно являлось данным вемарцам от природы оружием, помогало более быстро передвигаться при погоне или во время преследования врагами, а кроме того, оно служило для переноски малышей-вемарцев, не умеющих самостоятельно ходить.

На экране появился очаровательный снимок взрослой пары вемарцев. Гурронсевас, правда, не понял, кто из них к какому полу принадлежит, но оба тащили на хвостах по радостному отпрыску. За этим снимком последовал другой: тут вемарцы охотились. Охотясь, они двигались странно и неуклюже: передние конечности складывали перед грудью, подбородками касались земли, задние конечности широко расставляли и просовывали между ними хвост так, что его плоское окончание становилось центром тяжести. И когда возникала необходимость, вермацы опирались на хвост, он спружинивал и давал им возможность совершить прыжок на расстояние равное пяти-шести длинам их тела.

Если охотящемуся вемарцу не удавалось сразу приземлиться задними ногами на свою жертву, то он приподнимал одну заднюю конечность, задирал хвост и с размаху лупил по жертве концом хвоста. Если же прыжок удавался, то вемарец быстро перекусывал позвоночник зверька острыми зубами.

— Хвост у вемарцев необычайно гибок при движении вверх и вниз, — продолжала свои пояснения Мэрчисон, — однако поднять его выше определенной точки они не могут. Почему — это еще предстоит выяснить, однако даже без рентгеновских снимков видно, что строение поясничных и хвостовых позвонков у вемарцев таково, что они не могут прижимать хвост к спине без того, чтобы не произошло значительное смещение спинных позвонков. Поэтому спины и бока — это единственные участки тела вемарцев, уязвимые при нападении на них естественных врагов, которым, помимо всего прочего, нужно нападать на вемарцев врасплох, дабы самим не превратиться в жертвы.

Затем последовало несколько снимков четвероногого животного, поросшего такой черной шерстью, что трудно было разглядеть его получше. У животного были острые зубы и еще более острые и длинные когти. Оно прыгало на вемарца с нависающей над лесной тропинкой ветки. Зверь запускал клыки и когти в мясистую спину вемарца, а тот отчаянно бил по земле хвостом и прыгал, пытаясь сбросить со спины врага. Случайно то было или продуманно, но вдруг во время одного из прыжков вемарец подпрыгнул так высоко, что подлетел до толстой ветки: его враг задел ее и ударился с такой силой, что рухнул наземь, изрыгая куски мяса и шерсти вемарца. Мгновение спустя на землю повалился и сам вемарец. Мэрчисон сказала, что через несколько минут оба соперника были мертвы.

Гурронсеваса подташнивало. Он отвернулся к иллюминатору прямого обзора.

А Мэрчисон продолжала:

— Это лохматое черное животное — один из самых страшных хищников на Вемаре, однако вемарцы, бывает, тоже охотятся на него, так что тут еще можно поспорить — кто едок, а кто едомый. Но хватит на сегодня кровавых трагедий. Снимки эти сделаны для того, чтобы мы лучше узнали и опасались здешних обитателей — как разумных, так и неразумных, а также для того, чтобы мы могли выяснить тонкости их анатомии. С выводами придется подождать до тех пор, пока мы не получим рентгеновских снимков желудка и кишечника вемарца, однако на основании визуальных наблюдений можно...

На следующие несколько минут речь патофизиолога стала настолько профессиональной и пересыпанной мудреными терминами, что Гурронсевас понимал только отдельные слова. К счастью, заключительное резюме Мэрчисон произнесла внятно и понятно:

— ...Следовательно, не приходится сомневаться в том, что вемарцы были и остаются существами всеядными. Нет данных за то, что у них когда-либо имелся сложный, состоящий из нескольких отделов желудок травоядных. Я бы сказала, что и пищеварительные органы не имеют специализации и не похожи на наши. Ну, то есть за исключением Данальты. Прибавьте к этому такой факт: имеется снимок вемарца-детеныша, который ест блюдо, состоящее из мяса и растений. Затем, согласно наблюдениям наших товарищей, пропорция мяса в ежедневном рационе возрастает. Для существ, принадлежащих к разумному виду, это означает, что пристрастие к мясной пище является добровольным выбором, а не физиологической потребностью. Вероятно, в далеком прошлом имели место какие-то события, заставившие вемарцев склониться к животной пище, однако, какова бы ни была причина такого выбора, на сегодняшний день он неверен. Если вемарцы не изменят своих пристрастий, они вскоре истребят всех животных, на которых привыкли охотиться, и умрут от голода. А вот если бы они занялись земледелием и стали бы выращивать съедобные растения, у них появился бы шанс выжить.

Мэрчисон умолкла, обвела слушателей серьезным взглядом и печально добавила:

— Каким-то образом нам нужно будет уговорить население целой планеты обратиться в вегетарианцев.

Все долго молчали. Патофизиолог не двигалась, замер и Данальта. Приликла метался из стороны в сторону в вихре общих эмоций, а шерсть Нэйдрад гуляла разбушевавшимися волнами, словно под жестоким ветром.

Молчание нарушила кельгианка.

— Так вот почему с нами полетел Гурронсевас? — спросила она.

Глава 19

«Ргабвар» вышел на околовемарскую орбиту и замедлил скорость. Корабль приближался к северной умеренной зоне, где, судя по полученным от Вильямсона сведениям, располагалось вемарское поселение, жители которого скорее всего были не так враждебны и заносчивы, как остальные. У Гурронсеваса появилась возможность полюбоваться вемарским пейзажем, но не потому, что капитан Флетчер решил сделать медикам приятное, а потому что вряд ли было бы целесообразно пугать шумом двигателей местных жителей, на которых члены экспедиции намеревались произвести благоприятное впечатление.

Казавшиеся прежде выбоинами и канавками неровности поверхности при взгляде с высоты пяти тысяч футов, на которой завис «Ргабвар», оказались глубокими ущельями и высоченными горами. Склоны гор и их вершины смягчались зеленью, перемежавшейся полосами коричневого и желтого цветов. От подножий гор расстилались равнины с пожухлой, коричнево-зеленой травой. На другой планете, как знал Гурронсевас, смена цветов поверхности могла бы соответствовать смене времен года, но Вемар не имел постоянной оси наклона.

Вскоре корабль пролетел над длинной узкой полосой пала. Полоса выжженной земли лежала параллельно линии преобладающих ветров. То ли тут ударила молния, то ли какой-то беспечный местный житель неаккуратно воспользовался огнем, и быстро начавшийся пожар мигом охватил почти высохшую растительность. Довольно часто корабль пролетал над руинами вемарских городов, поднимавшихся к небу подобно высоким высушенным термитникам. Улицы и здания заросли желтой травой и кустарником. Обитали здесь разве что привидения. Гурронсевас очень обрадовался, когда зазвучал голос капитана Флетчера, и прервал лицезрение унылого пейзажа.

— Отсек управления. Мы ожидаем подлета к вемарской деревне через пятнадцать минут, доктор.

— Благодарю вас, друг Флетчер, — откликнулся цинрусскиец. — Пожалуйста, оставайтесь на избранной высоте и совершите круговой облет несколько раз, дабы местные жители привыкли к виду корабля. Совершая облет, отправьте на поверхность планеты коммуникатор и транслятор так, чтобы он оказался рядом с разбитым. Будем надеяться, эту акцию вемарцы воспримут правильно и решат, что мы не обижаемся и проявляем настойчивость, а не разбазариваем ценности. Посадку совершайте до наступления темноты настолько близко к деревне, насколько это возможно, но так, чтобы не создать местным жителям неудобств.

— Как насчет безопасности, доктор?

— Включите противометеоритное поле на близком расстоянии, — ответил Приликла. — Установите поле на отражение, без использования отталкивающей волны, периметр визуализируйте, чтобы вемарцы не наткнулись на него по случайности. Прежде чем сойти с корабля, мы обсудим меры личной безопасности.

Вемарская деревня состояла из нескольких деревянных строений и прорытой в скальной породе траншеи неопределенной глубины. Траншея тянулась по долине и убегала к югу. Долина, зажатая с двух сторон склонами глубокого ущелья, освещалась солнцем на несколько часов в день, однако растительность на склонах и дне ущелья выглядела совсем неплохо — почти так же, как на экваторе. Виднелось несколько возделанных участков почвы, но то были скорее не поля, а огороды. Внутрь поселения вели большие ворота, закрывавшие вход в прорубленный в скале туннель, и несколько отверстий поменьше. Трудно было сказать, сколько вемарцев могло обитать внутри скалы.

Приблизиться к деревне бесшумно «Ргабвар» не мог. К шуму двигателей капитан, несмотря на то, что день еще был в разгаре, решил добавить включение огней, и в результате яркий свет озарил ворота, ведущие в туннель, словно маленькое треугольное солнце. Пока нанесенные на дельтообразные крылья «Ргабвара» символы — земной красный крест, обведенное кругом солнце Илленсии, желтый лист Тралты и многие другие — ничего не значили для местных жителей, но оставалось надеяться на то, что в скором времени положение изменится и они поймут, что все эти знаки означают одно: стремление оказать помощь.

«Судя по всему, — решил Гурронсевас, — поток доброжелательных слов, заверяющих вемарцев в наилучших намерениях экипажа „Ргабвара“, не возымел пока должного действия».

— Не стоит огорчаться, — посоветовал тралтану Приликла. — Я ощущаю исходящее от многих существ чувство любопытства. Многие проявляют осторожность, однако их эмоциональное излучение напряжено и близко к пределам моего...

— Отсек управления, — прервал цинрусскийца голос капитана. — Вы правы, доктор. Наши датчики говорят о том, что к выходу из туннеля спешит множество вемарцев. Они сбились в кучу, и точное их число определить трудно, но мы полагаем, что их никак не меньше сотни. Датчики не улавливают присутствия металлов, следовательно, вемарцы не захватили с собой ни инструментов, ни оружия. Трое из них, которых вы определили как «осторожных», разместились у самого выхода из туннеля и, похоже, сдерживают остальных. Какие будут распоряжения?

— Никаких, друг Флетчер, — отозвался эмпат. — Пока присоединяйтесь к нам. Будем ждать и слушать.

Кто стоял, кто сидел, а Приликла порхал перед экраном монитора иллюминатора прямого обзора, откуда был прекрасно виден вход в главный туннель. Казалось, у входа никого нет, но так могло казаться только тем, кто смотрел невооруженным глазом. Все слушали звучавшее для вемарцев звуковое послание. Слова были простые, произносились медленно и внятно, чтобы отлетавшее от скального склона эхо не исказило их значения. Прослушав звуковое послание первые полчаса, Гурронсевас решил, что оно невыразимо скучно.

«...Мы — друзья, мы не принесем вам вреда, — вещал коммуникатор. — Наше судно может показаться вам странным и даже пугающим, но у нас самые мирные намерения. Мы здесь для того, чтобы помочь вам, в особенности — вашим детям, — если это получится и если вы позволите нам оказать вам помощь. Мы непохожи на тех, кто говорил с вами раньше. Наш корабль невелик. Продуктов на нем столько, что хватит только для экипажа, так что мы не станем унижать вас, предлагая вам пищу. Мы сделаем это только с вашего согласия и разрешения. Мы не знаем, сумеем ли помочь вам. Но нам хотелось бы поговорить с вами, чтобы мы узнали, возможна ли помощь, Мы — друзья, мы не принесем вам вреда...»

— Старший врач, пока мы ждем, можно задать вам вопрос? — обратился Гурронсевас к Приликле в попытке избавиться от скуки и удовлетворить раздиравшее его любопытство, а оно его мучило с того самого мгновения, как Нэйдрад задала сакраментальный вопрос. — Ранее вы высказались в том роде, что я якобы принят в бригаду медика в качестве советника по диетологическим проблемам. Если так, то это произошло без моего согласия и ведения, но если я не просто «заяц», которого здесь прячут от руководства госпиталя, и если вы солгали капитану Флетчеру для того, чтобы скрыть этот факт, то ответьте мне, будьте так добры, зачем О'Мара отправил меня с вами?

Приликла ответил не сразу. Его хрупкие лапки и тонкое тельце дрожали, однако Гурронсевас сомневался, что виной тому его любопытство и нетерпение. Возможно, эмоциональное излучение исходило от кого-то еще, а возможно, как это всегда бывало с щепетильным эмпатом в подобных ситуациях, он готовился в очередной раз солгать.

— Друг О'Мара, — отозвался наконец цинрусскиец, — излучает множество сложных чувств. Когда он упоминал о вас, я улавливал одобрение, смешанное с раздражением и желанием помочь вам. Но я не телепат. Мне были ясны его чувства, но не мысли. Но если друг О'Мара решил отправить вас в экспедицию с бригадой медиков...

— ...значит, он был близок к полному отчаянию, — ворчливо закончила за Приликлу Нэйдрад, шерсть которой тревожно вздыбилась. — Смотрите, они выходят!

Вемарцы хлынули из ворот, словно кто-то повернул вентиль на водопроводном кране. Они бежали и скакали, отталкиваясь от земли хвостами, издавая при этом громкие непереводимые звуки. Толпа направлялась навстречу «Ргабвару». Что интересно — все они, за исключением тех троих, что стояли у выхода из туннеля и, вероятно, сдерживали остальных, были детенышами. Некоторые из них были так малы, что частенько валились на бок при попытках прыгать с помощью хвоста. Но они снова поднимались и спешили вперед, догоняли своих товарищей. Вскоре толпа рассредоточилась вокруг противометеоритного поля.

Мэрчисон вдруг расхохоталась.

— У меня такое чувство, — сказала она, — что они сейчас примутся грозить нам луками и томагавками.

— А у меня такое чувство, — возразил Приликла, — что они просто взбудоражены и любопытны, потому и шумят, как любые дети в подобных обстоятельствах. Думаю, они не представляют для нас угрозы.

— Прошу прощения, — извинилась перед ним Мэрчисон. — Просто мне пришла на ум шутливая земная аналогия. На самом деле объяснять ее не стоит, не так уж это смешно. Но вот и взрослые подтягиваются — по крайней мере двое.

Взрослые вемарцы двигались медленнее и осторожнее малышей. У одного из них в передней лапе был зажат деревянный посох. Другого оружия не наблюдалось. Двое приближались прыжками, опираясь на хвосты и после каждого прыжка делая небольшую паузу. Третий — еще медленнее. Этот к помощи хвоста не прибегал, шагал на задних лапах, опираясь на посох. Мэрчисон высказала мысль, которая уже напрашивалась Гурронсевасу.

— Взрослые, похоже, физически очень слабы, — сказала патофизиолог, — и передвигаются с предельной осторожностью, щадя хвосты и задние конечности. Но у меня такое подозрение, что их слабость связана с преклонным возрастом, а не с болезнью. Все трое — престарелые женские особи, и... смотрите! Та, что с посохом, направляется к коммуникатору.

— Чувства у вас безошибочные, друг Мэрчисон, — подтвердил Приликла. — Однако невысказанная вами тревога в отношении того, что одна из вемарок собирается употребить посох для того, чтобы повредить коммуникатор, неоправданна. Престарелая вемарка излучает любопытство и небольшое волнение, но не гнев и не желание что-либо расколотить.

— Да и маловато будет тросточки, — высказал свое мнение капитан Флетчер, ворвавшийся в эфир, — чтобы разбить наш коммуникатор.

— Верно, друг Флетчер, — согласился эмпат. — И все же, как только вемарка поравняется с ним, прекратите трансляцию обращения и переключите коммуникатор на переговорный режим связи. У меня такое ощущение, что вемарка хочет говорить.

— И когда же такое бывало, — добродушно проговорил Данальта, наконец подавший голос, — чтобы ваши ощущения вас подвели?

Толпа вемарских детишек, окружившая корабль кольцом, явно утомилась, но не успокоилась. Теперь, вместо того чтобы бегать и подпрыгивать на хвостах, детишки стали собираться небольшими группками около противометеоритного поля. Они толкали почти невидимую преграду, прислонялись к ней под таким углом, что должны были бы упасть, и взбудораженно вопили, когда этого не происходило. Горстка наиболее отчаянных смельчаков разбегалась и стукалась о невидимый барьер. Их, естественно, отбрасывало назад, и они удивленно кричали. Двое взрослых добрались до детей, остановились и принялись негромко переговариваться, но опущенный на Вемар транслятор не в состоянии был отделить их голоса от детского гомона. Третья вемарка остановилась у коммуникатора, который тут же прекратил трансляцию обращения.

— Ну, наконец замолчал, — проговорила вемарка без тени растерянности. — Вы что, думаете, мы тут все глухие? Или тупые? Сколько же раз можно талдычить одно и то же? Разве вы не понимаете, что так нас только разозлить можно? От тех, кто прилетел со звезд, я ожидала большей сообразительности. А ваша глупая машина умеет слушать так же хорошо, как орать? И что вам от нас нужно?

— Уровень громкости снижен на три четверти, — негромко сообщил капитан Флетчер. — Приступайте, доктор.

— Благодарю вас, — отозвался Приликла. Он подлетел поближе к коммуникатору, стоявшему на медицинской палубе, нажал клавишу и проговорил:

— Простите нас за то, что наше устройство слишком сильно шумело и этим рассердило вас. Мы вовсе не собирались вас обидеть, и мы ни в коем случае не предполагали, что у вас имеются нарушения слуха или разума. Просто мы хотели, чтобы нас было слышно на большем пространстве.

Мы хотели бы поговорить с вами и вашими друзьями, — продолжал Приликла, — узнать о вас побольше и оказать вам любую посильную помощь. Вы настолько же не знакомы нам, как мы — вам. Вы поймете это, как только нас увидите.

Мы с удовольствием ответим на любые ваши вопросы и хотели бы о многом порасспрашивать вас. Если только у вас нет причин религиозного или какого-то еще характера не отвечать незнакомцу, то мой первый вопрос таков: как вас зовут? Меня зовут Приликла. Я целитель.

— Странное имечко, — проворчала вемарка. — Похоже, как будто горсть гальки перекатывают на ладони. Меня зовут Таусар, я — первая учительница. Целительство и сохранение жизни я оставляю другим. Какой у вас второй вопрос?

— Безопасно ли юным вемарцам находиться так далеко от поселения, на открытом пространстве? Нас им бояться, конечно, незачем, но скоро стемнеет. Нет ли опасности нападения ночных хищников?

Гурронсевасу казалось, что Приликла мог бы задать и более важный вопрос, но он тут же понял, что выражение заботы о безопасности малышей — залог того, что все последующие его слова будут восприняты благожелательно.

— Мы привыкли, — отвечала Таусар, — выпускать детей из поселения в горе на несколько часов каждый день. Мы, конечно, следим за тем, чтобы солнце не опалило их нежную кожу и чтобы поручаемая им работа не сказалась отрицательно на их способности в свое время произвести на свет потомство. Прогулки на свежем воздухе помогают детям истратить энергию, которая в противном случае выразилась бы в непослушании, шуме на уроках и в том, что они баловались бы в спальнях и не дали бы учителям заснуть. В пещерном городе дети не могут свободно бегать и прыгать, а это противоестественно для них. Хищники им не грозят, так как в этой области они все давным-давно истреблены без остатка. Ваш корабль вызвал у них огромный интерес, и к тому же они замечательно избавляются от избытка энергии. Как долго пробудет здесь ваш корабль?

«Школа, — подумал Гурронсевас, — вот идеальное место, где можно отыскать гибкие и пытливые умы!» Он видел, что медики пребывают в состоянии радостного волнения.

— Столько, сколько вы нам позволите здесь остаться, — ответствовал Приликла. — Но нам бы очень хотелось познакомиться с вами и вашими друзьями лично и поговорить без помощи этого устройства. Это возможно?

Таусар довольно долго молчала, затем ответила:

— Нам не следует тратить время на разговоры с вами. Если мы на это согласимся, нас все осудят. Ну да ладно, мы слишком стары и чересчур любопытны, а бояться нам нечего. Но вы должны улететь до возвращения охотников. Это вы мне обязаны пообещать.

— Обещаем, — без обиняков отозвался Приликла, и никто из медиков не усомнился в том, что это обещание будет неукоснительно выполнено. — Однако при личной встрече могут возникнуть некоторые сложности. Физически мы все очень отличаемся от вемарцев. Малыши, а может быть, и вы, взрослые, могут нас испугаться.

Таусар издала непереводимый звук и сказала:

— Тех существ, что прилетели на другом корабле, мы не видели, но они себя нам описали словесно. Они — странные прямоходящие существа без хвоста-балансира. Некоторые из них покрыты шерстью целиком, а у некоторых шерсть растет только на голове. Но они хотели вмешаться в нашу жизнь, поэтому охотники разбили их говорящие устройства, а потом отправились на охоту. Что же до того, что дети испугаются, то я сильно сомневаюсь, что вы напугаете их сильнее, чем те безумные чудовища, какими они вас успели себе представить.

Но если подумать хорошенько, — продолжала Таусар, не дав Приликле вставить словечко, — было бы лучше вам пока не показываться. Детишки и так взбудоражены не в меру, а если они вас увидят, мы их спать не загоним, да и не уснут они. Если вы собираетесь какое-то время побыть здесь у нас, для нас было бы удобнее, для вас безопаснее, если бы вы представились детям во время уроков.

— Вы меня не правильно поняли, Таусар, — возразил Приликла осторожно. — Те существа, что описали вам себя, были орлигианцами и землянами. У нас же на корабле пятеро землян — это те самые существа, у которых шерсть растет на голове, и еще четыре создания, которые вам покажутся еще более необычными. Одно из этих существ — тралтан, создание с шестью ногами и массой тела, втрое превышающей массу тела взрослого вемарца. Второе — кельгианка, по размерам она вдвое меньше вас и по весу также. У нее двадцать пар ножек, и она покрыта серебристым подвижным мехом. Третье существо — это мимикрист, способный менять форму своего тела по желанию и в зависимости от ситуации может выглядеть и устрашающе, и вполне дружелюбно. И наконец, четвертое существо — это я, крупное летающее насекомое. Если лицезрение кого-либо из этих существ способно испугать вас, то оно не выйдет к вам, останется на корабле.

— А ваш этот... то, что меняет форму тела... он... он... — несколько растерянно и даже как-то завороженно проговорила Таусар, но тут же взяла себя в руки и решительно заявила:

— Это создание из сказочек, которые рассказывают совсем маленьким детишкам. Взрослые в таких не верят.

Вероятно, из тех соображений, чтобы не смутить в дальнейшем Таусар, Приликла промолчал. А внизу, на палубе, прямо под порхающим у коммуникатора Приликлой, Данальта сморщился и мгновенно преобразился в сгорбившуюся престарелую вемарку.

— Без комментариев, — резюмировал он.

Глава 20

На следующий день, рано утром, когда солнце только-только позолотило выходящий на восток склон ущелья, а вход в поселение еще лежал в тени, Таусар появилась около мерцающего противометеоритного поля. В это время несколько групп, в каждой по двадцать — тридцать юных вемарцев в сопровождении одного взрослого, уже покинули поселение и рассредоточились по склонам, где занялись разнообразной работой или учебой.

Посовещавшись, экипаж «Ргабвара» решил, что вемарское поселение представляет собой нечто среднее между учебным заведением и надежным приютом для детей, чьи родители-охотники либо отсутствовали долгое время, либо умерли. Предположение пока оставалось предположением, не более того. Утвердиться в нем или отказаться от него — все зависело от предстоящей встречи с Таусар.

Памятуя о том, как медленно передвигалась Таусар, когда шла к кораблю в первый раз, и о том, что, вероятно, ходить ей было больно, Гурронсевас не удивился, когда Приликла распорядился приготовить антигравитационные носилки. Нужды нагружать носилки легкими портативными инструментами, которые собирались захватить с собой медики, не было, поэтому ни у кого не оставалось сомнений: цинрусскиец хочет попробовать уговорить Таусар вернуться к поселению с удобством, а не мучиться от ходьбы, доставлявшей ей такую боль, тем более что ее страдания неминуемо отразились бы на самочувствии эмпата.

Первым из люка вылетел Приликла и завис в воздухе. За ним появились Мэрчисон, Нэйдрад, Данальта и Гурронсевас, спустившиеся по винтовому трапу, а затем они все вместе беспрепятственно преодолели противометеоритное поле, не оказывавшее сопротивления никому и ничему, удалявшемуся от корабля. Гурронсеваса медики с собой не звали. Но и не велели оставаться на борту, потому он и решил прогуляться вместе с ними, так как нуждался в большем объеме движений, чем тот, что мог себе позволить на палубе.

Таусар оглядела их всех по очереди, не произнося ни слова. Медики и Гурронсевас выстроились полукругом, тактично намекнув тем самым Таусар, что она вольна, испугавшись, уйти. Радужные крылышки Приликлы медленно поднимались и падали, шерсть Нэйдрад ходила серебристыми волнами, Мэрчисон улыбалась, Гурронсевас стоял как вкопанный. Данальта поочередно принял вид облысевшей кельгианки, несколько карикатурной Мэрчисон, после чего снова превратился в кучку бесформенного зеленого желе с глазом, ухом и ртом. Молчание в конце концов нарушила Таусар.

— Видеть я тебя вижу, — изрекла она, глядя на Данальту, — но что ты существуешь, не верю. — Переведя глаза на Приликлу, Таусар добавила:

— Насекомых я вообще-то не очень люблю — и тех, что ползают, и тех, что летают, но вы очень красивы!

— О, благодарю вас, друг Таусар, — отозвался Приликла, едва заметно задрожав от удовольствия. — Вы прекрасно выдержали первую встречу с пришельцами, и у меня такое чувство, что вы лично нас не боитесь. А как остальные — взрослые и дети?

Таусар издала короткий непереводимый звук и сказала:

— Они оповещены о том, что вы страшны и непонятны, смешны и уродливы. Они уже знают, что ваши друзья хотели заставить нас изменить нашим традициям и верованиям и убедить нас в том, что можно есть, а что — нельзя, и как нам поступать с тем Светом, что Поедает Всех и Вся. Они даже просили разрешения заглянуть внутрь наших тел и сделать с нами такое, что позволено только супругам. Те ваши друзья, что пытались говорить с нами раньше, нас не испугали. Они вызвали у нас ярость, гнев, они оскорбили нас. Мы хотим одного: чтобы они как можно скорее ушли подальше от нашей планеты, но мы знаем, что вы не хотите причинить нам вреда.

Теперь, когда я рассказала вам, какого мы о вас мнения, — поинтересовалась Таусар, — вы все еще собираетесь звать меня другом?

— Да, — честно ответил Приликла. — Но вы вольны не называть меня другом до тех пор, пока сами того не захотите.

Таусар издала жужжащий звук и проговорила:

— Я столько не проживу. Однако нам нужно многое увидеть и задать друг другу много вопросов. Желаете начать с долины или с поселения?

— Поселение ближе, — сделал выбор Приликла. — И вам не придется далеко идти пешком. Кстати, если вы не откажетесь забраться на эти носилки, вам будет совсем легко.

— Но они... эти ваши... носилки... они же не лежат на земле, — обескураженно проговорила вемарка. Видно было, что в ее душе борются противоречивые чувства: боязнь новизны и мука от боли в старческих суставах. — А на вид они все же довольно прочные...

Через несколько минут Таусар осторожно уселась на носилки, Нэйдрад включила двигатель, и носилки плавно заскользили над землей в направлении поселения вемарцев. Медики последовали рядом пешком.

— Я... я лечу! — восхищенно воскликнула Таусар. Полет, по подсчетам Гурронсеваса, протекал на высоте нескольких дюймов.

В наушниках у всех звучал голос капитана Флетчера, постоянно сообщавшего о том, что происходит в долине. А происходило там следующее: несколько групп детей под руководством взрослых собирали на склонах что-то, похожее на съедобные растения, и обрабатывали почву. А вот три группы детей постарше вызвали у капитана некоторую тревогу, поскольку они упражнялись с рогатками, луками, дубинками и копьями. Копья, правда, имели тупые концы, сработаны были грубовато, посередине имели утолщения, так что ими можно было пользоваться как колющим, так и двуручным толкательным оружием, и они явно были великоваты для подростков-вемарцев.

— Они не играют с деревянными мечами и копьями, как другие дети их возраста, — настаивал капитан. — Ни они, ни их инструктор не относятся к этим занятиям как к игре. Тут все гораздо серьезнее. Это самые старшие из детей, и у них там запросто где-нибудь может быть припасено оружие с металлическими наконечниками. На таком расстоянии наши датчики разницы не улавливают, но если у вас с Таусар что-то пойдет не так, отступление к кораблю может быть перекрыто.

Приликла на это предупреждение не отвечал до тех пор, пока процессия не приблизилась ко входу в поселение. Когда же цинрусскиец заговорил, у Гурронсеваса создалось такое впечатление, что эмпат хочет успокоить и капитана, и членов экспедиции.

— В эмоциональном излучении взрослых и маленьких вемарцев, которые вчера подходили к кораблю, я не уловил враждебного настроя и эмоций, характерных для тех, кто пытается скрыть враждебность. И хотя считать вемарцев нашими друзьями ни в коем случае нельзя, они все же не настроены против нас настолько антагонистично, что готовы совершить физическое насилие. Таусар свою неприязнь по отношению к нам держит под контролем или по крайней мере старается не обращать на нее внимание, но при этом ею владеет нечто большее, чем обычное любопытство в отношении чужаков. Более точно определить ее чувства я пока не в состоянии, но у меня такое ощущение, что она чего-то от нас хочет. До тех пор, пока мы не выясним, чего она хочет, мы в полной безопасности.

Кроме того, — продолжал эмпат, — с нами друзья Данальта и Гурронсевас. Наш мимикрист способен принять множество обличий, в которых может отпугнуть расшалившихся детишек, а у нашего Главного диетолога практически непробиваемая кожа, а его массы и силы мускулов хватит для того, чтобы защитить нас в случае чего.

— Доктор Приликла, — предостерег цинрусскийца капитан Флетчер. — Бригаде медиков предстоит осуществить первый контакт. Кто-то из вас может обронить какие-то слова или что-то такое сделать, из-за чего настроение Таусар может внезапно резко измениться. Так почему бы не поговорить под открытым небом, чтобы я мог держать вас под наблюдением и, если случится беда, подтянуть вас к «Ргабвару» гравилучом? Ваше решение отправиться в пещерный город меня сильно тревожит.

В это время процессия остановилась у входа в поселение. Носилки плавно опустились на землю. Таусар вдруг посмотрела на Приликлу и сказала:

— Может быть, вам все же не стоит входить в наш пещерный город?

Данальта сморщился, дрогнул и проговорил:

— В такой местности не бывает эха.

Никак не ответив на это замечание, Приликла поинтересовался:

— Почему вас это тревожит, друг Таусар?

Прежде чем ответить, вемарка обвела взглядом всех по очереди.

— Мне о вас ничего не известно — каковы ваши привычки, как вы относитесь к незнакомым местам и существам, как вы живете и что едите. Ровным счетом ничего. И вдруг я подумала: может быть, вам не захочется идти к нам в гости? Соединительные туннели внутри поселения узкие и низкие. Более или менее хорошо освещены только те помещения, где мы собираемся все вместе, да и то — на ограниченное время в течение дня. Даже вемарцев, бывает, нервирует пребывание в замкнутом пространстве и не дает покоя мысль о том, что на тебя давит всем своим громадным весом гора.

А вы, Приликла, — продолжала старуха учительница, — летающее насекомое, привычное к свободному полету. Боюсь, что ваше хрупкое тельце и широкие крылья не годятся для того, чтобы пробираться по туннелям внутри горы.

— Благодарю вас за заботу, друг Таусар, — откликнулся Приликла, — но тревожиться не о чем. Мы все привыкли к работе в тесноте, наш корабль чем-то похож на металлическую гору, и там внутри тоже много туннелей, связывающих между собой различные помещения. Освещение внутри корабля прекрасное, но на тот случай, если нам у вам покажется темновато, мы захватили портативные источники освещения. Если кто-то почувствует себя неважно, он сможет сразу же вернуться на корабль. Но не думаю, что это произойдет...

В отношении чужих ощущений и чувств Приликла никогда не ошибался — Гурронсевас это прекрасно знал, и все-таки он не был так уверен в собственных чувствах, как эмпат. Тралтан терпеть не мог тесных темных мест, но после того, как Приликла счел его одним из потенциальных защитников экспедиции, он не мог повести себя трусливо и отказаться войти в пещерный город. Для начала он, как минимум, должен был посмотреть, как там все внутри устроено.

— ...Что же касается лично меня, — продолжал тем временем Приликла, — то я привык спать в комнатке, напоминающей кокон, без света. Мои крылья и лапки могут так складываться, что, если вы не возражаете, я мог бы устроиться вместе с вами на носилках. Насколько узки ваши туннели? По ним сумеют пройти все члены нашей бригады?

— Да, — ответила Таусар, перевела взгляд на Гурронсеваса и добавила:

— С трудом.

А еще несколько минут спустя Приликла устроился рядом с Таусар на носилках, Нэйдрад включила двигатель и засеменила следом за носилками. Впереди пошел Данальта. А за Нэйдрад — Мэрчисон и Гурронсевас, которого капитан довольно обеспокоенно окрестил «арьергардом».

Вскоре Гурронсевас немного успокоился. Туннель оказался гораздо шире, чем он ожидал, да и освещение не было настолько тусклым, чтобы прибегать к использованию устройства, увеличивающего остроту зрения. Наверное, просто у вемарки зрение было хуже, чем у тралтана, — вот она и извинилась заранее за возможные неудобства. Приликла и Таусар негромко переговаривались, но топот множества ножек Нэйдрад не позволял тралтану расслышать, о чем говорят вемарка и цинрусскиец. Зато в его наушниках непрерывно звучал голос капитана Флетчера.

— ...Судя по показаниям глубинных датчиков, — вещал Флетчер, — пещерный город являет собой выработанную и давно не эксплуатирующуюся медную копь. Ее возраст — несколько столетий, судя по состоянию крепежных конструкций в туннелях. Между тем, судя по всему, крепи не так давно ремонтировали. Многие галереи, расположенные в глубине горы, завалены вследствие обрушивания породы, и хотя вемарцы, может быть, не желают причинить вам никакого вреда, из заваленного туннеля вам вряд ли удастся выбраться. Прошу вас, перемените ваше решение и попробуйте уговорить Таусар побеседовать снаружи.

— Нет, — друг Флетчер, — отказался Приликла. — Таусар хочет разговаривать с нами здесь, в пещерном городе. Она очень смущена и желает, чтобы наша беседа носила личный характер. Она не ощущает беспокойства, характерного для ожидания обвала в туннеле.

— Хорошо, доктор, — вздохнул Флетчер. — Не трудно ли вам дышать? Не ощущает ли кто-либо из вас каких-то запахов, способных указывать на наличие воспламеняющегося газа?

— Нет, друг Флетчер, — успокоил капитана эмпат. — Воздух свежий и прохладный.

— Вы меня не удивили, — отозвался Флетчер. — Живут вемарцы только в верхних галереях и сумели обеспечить себя хорошо продуманной системой естественной вентиляции. Они располагают небольшим электрогенератором, обеспечивающим их током, достаточным для освещения. Генератор работает от турбины, которую приводит в действие подземная река у подножия противоположного склона горы. Датчики также указывают на наличие нескольких точек с повышенной температурой. Скорее всего это либо очаги для приготовления пищи, либо печи, вблизи которых распространяются продукты горения. Однако уровень загрязнения воздуха не угрожающ для жизни. Но все равно, прошу вас, будьте осторожны.

— Благодарю вас, непременно постараемся, — ответил Приликла и возобновил беседу с Таусар.

Процессия миновала несколько боковых ответвлений главного туннеля и небольших темных помещений. Кое-где Гурронсевас задевал головой потолок, а его бока терлись о стены. Воздух продолжал оставаться свежим и прохладным. Едва заметно пахло чем-то, что Мэрчисон определила как смесь дыма, образовавшегося при горении дерева, с запахами, характерными для приготовления пищи. А еще через несколько минут они прошли вблизи входа в кухню.

— Друг Гурронсевас, — проговорил Приликла в микрофон, чтобы его услышал шагавший последним Гурронсевас, — я чувствую ваше сильное любопытство и думаю, что причина его мне ясна, но полагаю, что пока нам нужно держаться всем вместе.

Они ушли от кухни, и запах становился все слабее и слабее. Гурронсевас призывал на помощь свое обоняние, отточенное годами кулинарной практики, пытаясь определить, чем же пахнет. Однако такого запаха он прежде никогда не ощущал. Или все же ощущал?

Водяной пар с мельчайшей примесью соли содержал микроскопические количества ряда растений, которые либо варили, либо тушили одновременно. У одного из этих растений запах был резкий и тяжеловатый, напоминавший кельгианский сомрат или земную капусту, но другие пахли настолько слабо, что даже Гурронсевасу было не под силу их различить. А еще пахло мукой грубого помола, из которой что-то пекли. Но гораздо больше тех ингредиентов, которые опытное обоняние Гурронсеваса уловило в приготовляемом вемарцами блюде, его поразило отсутствие того, что бы он добавил в это блюдо, будь он вемарским поваром.

Гурронсевас мысленно урезонил себя, напомнив себе о том, что в Федерации существовало довольно большое число существ, которые достигли большого совершенства в развитии техники, но при этом искусством кулинарии себя не обременяли, оставаясь в этом плане сущими дикарями.

Глава 21

Через несколько минут туннель закончился, и процессия попала в просторное помещение, вырубленное в скальной породе. Над обработкой стен и пола вемарцы, судя по всему, особо не трудились. Скорее всего пещера была естественного происхождения, либо образовалась в свое время при расширении копей.

Примерно в двухстах ярдах впереди виднелась стена, сложенная из больших необработанных камней, скрепленных между собой строительным раствором. Стена закрывала выход из пещеры в ущелье, и в ней было прорублено несколько больших окон. В трех из них сохранились стекла, а остальные были забиты досками, и скорее всего давным-давно. Проникавший в окна дневной свет смешивался с искусственным, исходившим от испускавших желтоватое тусклое свечение ламп. В пещере стояли высокие, длинные, похожие на скамьи столы, за каждым из которых могло разместиться по двадцать вемарцев.

Сначала Гурронсевас решил, что перед ним — вемарская столовая, но, осмотревшись получше, заметил в пещере несколько предметов, безошибочно указывавших на то, для чего она служила. Этими предметами были школьная доска и указка. А вот вдоль стен стояли другие столы. На некоторых лежали тарелки и другие кухонные принадлежности, а на других книги — старые, потрепанные. На вогнанных в стены железных штырях висели большие географические карты в рамках — потрескавшиеся, выцветшие.

Итак, процессия оказалась в школьном классе, одновременно служившем вемарцам столовой.

Благодаря видеокамерам, имевшимся у всех членов экспедиции, Флетчер на «Ргабваре» видел на мониторе то же самое, что предстало перед глазами путешественников; однако капитан все равно комментировал происходящее — видимо, потому, что производил видео— и аудиозапись, синхронно передававшуюся на «Тремаар».

— ...Мебель и оборудование старые, — говорил Флетчер. — Металлические ножки покрыты толстым слоем ржавчины. Ремонт деревянных частей мебели производился скорее всего довольно давно. Крепежные конструкции стен также проржавели. Видимо, у вемарцев не хватает стекла, в противном случае они бы не стали заколачивать досками оконные проемы, способные пропустить в помещение больше дневного света, необходимого при проведении уроков.

Я не сумел разглядеть эту стену на поверхности горы, — продолжал Флетчер несколько извиняющимся тоном, — поскольку она сложена из местного камня, обветрившегося и потемневшего от времени. Кроме того, над стеной нависает скальный козырек. Я бы сказал, что скорее всего эта стена защищает, а не прячет юных обитателей пещерного города от посторонних глаз, поскольку выход из пещеры располагается в ста футах от подножия горы на отвесной скале. Но вот теперь мы видим стену четко и ясно. Если возникнет чрезвычайная ситуация, Гурронсевас и Данальта смогут легко выбраться через заколоченные оконные проемы. Доктор Приликла может вылететь наружу, а остальные сумеют спастись с помощью...

— ...Только не с помощью антигравитационных носилок! — воскликнула Нэйдрад, и ее шерсть вздыбилась иголочками. — Они не рассчитаны на настоящие полеты. Это практически наземное средство передвижения! На высоте более пятидесяти футов носилки подобны пьяному коррелину!

— ...С помощью гравилуча, — закончил начатую фразу Флетчер. — Корабль стоит достаточно близко для того, чтобы луч дотянулся до вас и притянул к «Ргабвару».

— Капитан, — вмешался Приликла, — вероятность того, что сложится ситуация, грозящая опасностью для жизни, крайне мала. Эмоциональное излучение Таусар и тех вермацев, что находятся внутри пещерного города, не враждебна, а они здесь пользуются авторитетом. Наш друг излучает смесь стыда, смущения и сильного любопытства. Она чего-то хочет от нас — возможно, всего лишь каких-то сведений. Но она вовсе не желает, как утверждает ваша земная, очень образная, но анатомически неточная поговорка, «сделать подтяжки из наших кишок». Прошу вас, переключитесь на описательную речь, а не то Таусар решит, что мы разговариваем о ней.

Приликла и Таусар вернулись к беседе. Время от времени к их разговору подключались другие медики, и вскоре разговор принял ярко выраженный медицинский характер, и Гурронсевас утратил к нему интерес. Он подошел к окнам, откуда увидел озаренный мерцающим куполом противометеоритного поля «Ргабвар» и разбросанные по долине группы юных вемарцев, занятых своим трудом. Группа, расположившаяся дальше других, выстроилась в цепочку и явно направлялась к пещерному городу.

С корабля пока ни о чем нехорошем не сообщали. Скорее всего вахтенный офицер, находившийся ниже Гурронсеваса, попросту не видел этой возвращающейся группы.

Гурронсевас скосил один глаз и посмотрел, не оборачиваясь, на Приликлу и Мэрчисон. Они занимались тем, что демонстрировали друг на друге и Нэйдрад, как работает встроенный в носилки сканер. Данальту к демонстрации не привлекали, так как его внутренние органы были способны произвольно перемещаться с места на место и были слишком сложны для первого урока по анатомии инопланетян. Удивительно, но Таусар быстро свыклась с мыслью о возможности такого быстрого исследования тела живого организма, а ведь ей, престарелой особи, по идее должны были быть свойственны косность мышления и недоверчивость. Она смотрела на появляющиеся на экранчике сканера внутренние органы словно завороженная, а там сменяли друг друга бьющиеся сердца и легкие на различных стадиях респираторного цикла, сложные костные структуры Старшего врача-цинрусскийца, патофизиолога-землячки и Старшей сестры-кельгианки.

И естественно, Таусар стало любопытно заглянуть и внутрь собственного тела, вследствие чего у Приликлы появилась возможность задать вемарке медицинские вопросы более личного свойства.

— Если вы внимательно посмотрите на свой тазобедренный и коленный суставы — вот сюда и вот сюда, — говорил Приликла, — вы увидите слои хрящевой ткани, которая лежит между суставами. Эта ткань должна иметь вид тонкой прослойки, обеспечивающей снижение трения суставов друг о друга. В вашем случае поверхность суставов утратила гладкость. Изменилось строение кости, поверхность стала неровной, вследствие чего движение конечностей стало затрудненным, вот что вносит свой вклад давление веса тела на утратившие подвижность суставы. Из-за всего этого хрящевая ткань потеряла целостность, воспалилась, а это еще более усугубляет ваше болезненное состояние, ваши движения затруднены и болезненны...

— Вы бы мне лучше рассказали о том, чего я сама не знаю, — вздохнула Таусар.

— Расскажу, — негромко отозвался Приликла. — Но прежде чем я это сделаю, мне бы хотелось попросить вас выслушать то, что скорее всего вы действительно знаете. Ваше состояние вызвано процессом старения, общим для всех живых существ. В разное время, в зависимости от продолжительности жизни, мы все стареем, наши физические, а порой — и умственные, способности ухудшаются, и в конце концов мы умираем. Никому из нас не под силу придать процессу старения обратный ход, однако при условии применения соответствующих лекарств и адекватного лечения болезненные симптомы можно уменьшить, отсрочить начало их проявления и ликвидировать физические неудобства.

Таусар какое-то время молчала. Гурронсевасу не было нужды становиться эмпатом для того, чтобы понять степень недоверия вемарки к сказанному цинрусскийским врачом. Наконец вемарка осторожно проговорила:

— От ваших лекарств я или отравлюсь, или подцеплю какую-нибудь дурацкую чужацкую болезнь. Мое тело должно оставаться здоровым и чистым, несмотря на недостатки. Нет!

— Друг Таусар, — заботливо проговорил Приликла, — мы ни в коем случае не стали бы вам предлагать свою помощь, если бы существовал хоть малейший риск. Вы просто не понимаете, насколько мало различий между вемарцами и теми, кто сейчас рядом с вами. А не понимаете потому, что у вас не было случая задуматься об этом. Мы дышим почти одинаковым воздухом и едим почти одинаковую пищу...

На миг радужные крылышки Приликлы дрогнули — но только на миг. Он не смутился и продолжил говорить:

— Поэтому процессы, протекающие в наших телах, — дыхание, пищеварение и выделение органических отходов, размножение и рост также очень похожи. Однако существует одно, крайне важное различие: мы не способны заразиться друг от друга инфекционными болезнями, а вы не можете заразиться ни от одного из нас. Это связано с тем, что патогенные микробы, зародившиеся на одной планете, не могут вызвать заболевание у существ, родившихся на других планетах. После многовековых наблюдений и контактов со множеством миров мы не обнаружили ни одного исключения из этого правила.

Ненадолго отключив транслятор, Приликла быстро протараторил:

— При упоминании о пище снова имела место сильная эмоциональная реакция. К ней снова примешались чувства стыда, любопытства и сильного голода. С какой стати особи с голодающей планеты стыдиться чувства голода?

Возобновив разговор с Таусар, цинрусскиец сказал:

— Мы, конечно, не можем обещать, что вы сможете бегать и прыгать, как юная вермарка. Но если нам удастся подлечить вас, вы почувствуете значительное облегчение. Если не удастся, то ваше состояние останется прежним. До начала лечения нам потребуется взять у вас пробы тканей для анализа. Пробы безболезненны.

Гурронсевас знал, что прозвучавшие слова — не медицинская ложь во спасение, поскольку в данном случае доктор чувствовал то же самое, что и пациентка. Судя по тому, как слегка завибрировали лапки Приликлы, пациентка принимала очень трудное решение.

— Наверное, у меня не все в порядке с головой, — внезапно произнесла Таусар. — Очень хорошо. Я согласна. Только поторопитесь, пока я не передумала.

Бригада медиков собралась около вемарки, все еще лежавшей на носилках. Приликла сказал:

— Благодарю вас, друг Таусар, мы поторопимся.

— Сканер включен на запись, — сообщила Мэрчисон, после чего беседа медиков приняла столь перенасыщенный терминами характер, что Гурронсевас отвернулся к окну.

Теперь уже четыре группы юных вемарцев направлялись к пещерному городу, а остальные, судя по всему, должны были к ним присоединиться, дабы все пришли ко входу в город одновременно. Дети не бежали и не прыгали, а шли пешком, приноравливаясь к медленной поступи своих наставников. По подсчетам Гурронсеваса, вемарцы должны были подойти к городу примерно через час. Скоро они должны были появиться в поле зрения наблюдателей на «Ргабваре». Гурронсевас гадал, почему дети не торопятся — то ли такие послушные, то ли их не прельщает мысль об ожидающий их в городе еде? Запахи, исходящие с кухни, все больше интересовали тралтана.

Но вдруг он понял, что Приликла говорит о нем.

— То, что он нас покинет, не будет служить проявлением неуважения, — объяснил цинрусскийский эмпат вемарке, — поскольку по роду деятельности Гурронсеваса больше интересует то, что мы помещаем внутрь наших организмов, чем то, что из них выходит наружу. Как только у вас появится свободное время, Гурронсевас гораздо более бы заинтересовался исследованием процесса приготовления пищи вемарцами, чем...

— Пожалуйста, он может посетить наши кухни хоть сейчас, — ответила Таусар. — Главная повариха знает о прибытии чужеземцев и будет рада познакомиться с Гурронсевасом. Ему нужно сопровождение?

— Благодарю вас, не нужно, — ответил Гурронсевас, а в уме добавил: «Нос доведет».

— Я тоже подойду на кухню, — добавила Таусар, — как только закончится это странное действо.

Гурронсевас уже приближался к выходу в туннель, когда Приликла вдруг переключился на связь с ним и сказал:

— Друг Гурронсевас, я заговорил с Таусар о вас только для того, чтобы немного отвлечь ее от мыслей об обследовании. Но неожиданно она ответила той же самой эмоциональной реакцией, какую я регистрировал ранее. Я вновь ощутил ее чувство голода, сильный стыд или замешательство, но на этот раз эмоции оказались гораздо интенсивнее, чем прежде. Будьте осторожны и осмотрительны. У меня такое предчувствие, что вы можете обнаружить нечто очень важное для нас. Сохраняйте с нами постоянную аудиосвязь и, прошу вас, соблюдайте осторожность.

— Я буду осторожен, доктор, — заверил эмпата Гурронсевас, торопливо пробираясь к выходу между столами. «Зачем Приликла так беспокоится за него? Уж кому, как не Гурронсевасу, знать, какие неприятности могут случиться на кухне и как их избежать?»

Приликла возобновил попытки отвлечь Таусар от раздумий о том, что с ней творили чужеземные целители — Мэрчисон и Нэйдрад.

— Для получения наилучших результатов, — говорил эмпат, — нам бы следовало обследовать также молодого, активного, здорового вемарца, близкого к достижению зрелости. Но его нам нужно обследовать исключительно для сравнения, не для лечения. Можно ли это устроить?

— Почему бы и нет? — отозвалась Таусар. — Дети обожают рисковать — кто из дерзости, кто из любопытства, а кто-то ради того, чтобы оказаться лучше сверстников. Наверное, я именно потому согласилась на обследование, что уже давно впала в детство.

— Нет-нет, друг Таусар, — заверил вемарку Приликла, — в вашем стареющем теле живет молодой, пытливый ум. Вряд ли среди ваших сородичей нашлось бы много таких, кто осмелился бы встретиться лицом к лицу с компанией чужеземцев — существ для вас совершенно незнакомых и внешне пугающих. Тем более вряд ли кто-то стал бы так помогать нам осуществлять исследование. Вы повели себя очень храбро. Но скажите, вами двигало только любопытство или вы зачем-то еще пригласили нас сюда?

Последовала долгая пауза, после чего Таусар сказала:

— Не такая уж я особенная. Есть и другие — такие же храбрые или такие же глупые, как я. Большинство из тех, кто сейчас живет в городе, очень хотели посмотреть на вас и узнать, какая нам от вас может быть польза. Другие, те, что сейчас на охоте, о вас и слышать не желают. Я — главная учительница, и именно я была должна пригласить вас в город. Удивительно, что вас долго не пришлось уговаривать. Так что, наверное, и вы тоже или очень храбрые, или очень глупые. А вот то, что вы меня поставили в такое положение, что я не могу отплатить вам за предложение избавить меня от боли, это нечестно.

— Друг Таусар, — прервал вемарку Приликла, — не за что тут платить. Однако если у вашего народа принято платить добром за добро, то считайте, что вы нам отплатили сторицей, так как позволили нам удовлетворить профессиональное медицинское любопытство в отношении вемарцев. Что же касается ваших суставов, то от болезненных симптомов вас можно легко избавить, а вот для возвращения суставам полной подвижности придется целиком удалить пораженную часть кости и заменить ее протезами из металла или прочной пластмассы.

— Нет! — вырвался у вемарки отчаянный крик. Он прозвучал настолько злобно, что ему явно сопутствовала сильнейшая эмоциональная реакция. Гурронсевас очень порадовался тому, что не видит сейчас Приликлу. Тралтан пробирался по туннелю и к тому времени, когда эмпат вновь сумел обрести дар речи, был в нескольких шагах от входа в кухню.

— Вам нечего бояться, друг Таусар, — уговаривал вемарку эмпат. — Операции по замене суставов делают во множестве, они не представляют собой ничего необычного, сверхъестественного. На некоторых планетах таких операций делается до тысячи в день, и в большинстве случаев замещенные суставы ведут себя лучше, чем «родные». Никакой боли не будет. Операция осуществляется, когда пациент пребывает в бессознательном состоянии, и...

— Нет, — чуть менее гневно, но не менее решительно отказалась Таусар. — Это невозможно. Из-за этого часть моего тела станет несъедобной.

Гурронсевас в это время вошел в помещение, представлявшее собой некую прихожую перед кухней. Из прихожей в кухню вели двустворчатые двери, за которыми не было видно, что творится на кухне, но обоняние подсказывало: там вовсю идет процесс приготовления пищи. В том помещении, что предшествовало кухне, Гурронсевас увидел длинные скамьи, уставленные подносами, аккуратно сложенными столовыми принадлежностями, и полки, уставленные горшками, блюдами разного размера и чашками, большинство из которых потрескались или утратили ручки. Как только смысл последнего высказывания Таусар дошел до Гурронсеваса, он резко остановился.

Тралтан мог только гадать, как отреагировали на заявление вемарки его товарищи. Наверняка они от шока просто онемели. Первой обрела дар речи патофизиолог.

— М-мы... то есть я хотела сказать — все разумные существа, которые нам известны, хоронят своих мертвых, или сжигают их, или обходятся с ними как-то иначе, но никогда и никто не употребляет мертвецов в пищу.

— И очень глупо делают! — фыркнула Таусар. — Выбрасывать столько еды! На Вемаре мы себе не можем позволить такой расточительности. Мы чтим и помним наших умерших, если они заслужили такое отношение своей жизнью, но, честно говоря, то, как кто-то прожил жизнь, никак не сказывается на его вкусе, конечно, если речь идет о вемарце или вемарке, умерших здоровыми. Мы, безусловно, не станем есть того, кто умер слишком давно или умер от болезни, а также того, в чьем теле имеются вредные вещества — такие, как суставы из металла или пластмассы. Но если мы уверены в том, что мясо не повредит нам, мы съедим что угодно. Я стара, и, наверное, плоть моя стала жесткой и жилистой, но она все равно питательна.

А самые лакомые, — продолжала рассказывать вемарка, — это малыши и подростки, погибшие от несчастного случая или на охоте...

Двери, ведущие в кухню, распахнулись, и на пороге появилась вемарка, окутанная облаками пара. За ее спиной трудились около стола еще двое. На всех троих красовались фартуки из тонкой ткани, первоначальную расцветку которой было трудно определить — настолько она была застирана. Первым обратилась к Гурронсевасу та вемарка, что открыла двери.

— Вы, видимо, один из чужеземцев, — сказала она. — Меня зовут Ремрат. Прошу, входите.

На миг Гурронсевасу показалось, что его шесть массивных ног вросли в пол и пустили там корни. Он вспомнил о том, что ему сказала Таусар.

«Главная повариха будет рада с вами познакомиться».

Глава 22

— Я слушал ваши разговоры, доктор, — заявил Флетчер, — и то, что я слышал, мне не понравилось. Ко входу в пещерный город направляется около семидесяти юных вемарцев в сопровождении четверых наставников. При той скорости, с какой они движутся, они окажутся у входа через сорок плюс-минус несколько минут. Остальные группы складывают инструменты и вот-вот последуют за авангардом. Скорее всего они идут обедать. Судя по тому, что я слышу, вы и остальные медики могут с большой вероятностью стать этим самым обедом. Я настоятельно рекомендую вам прервать беседу с Таусар и немедленно вернуться на корабль.

— Минуточку, капитан, — ответил Приликла и обратился к патофизиологу:

— Друг Мэрчисон, сколько времени вам нужно, чтобы завершить обследование?

— Не более пятнадцати минут, — сказала патофизиолог. — Пациентка ведет себя замечательно, и мне бы не хотелось прерывать...

— Я с вами согласен, — прервал ее эмпат. — Капитан, мы закончим обследование, затем вежливо извинимся перед вемаркой и последуем вашему совету. Понимание того, что вемарцы каннибалы, ужасающе. Но прошу вас, не тревожьтесь: ни Таусар, ни кто-либо из тех вемарцев, что сейчас находятся внутри горы, не излучают в отношении нас враждебных чувств. На самом деле все совсем наоборот: у меня такое ощущение, что мы начинаем нравиться Таусар.

— Доктор, — продолжал увещевать цинрусскийца капитан, — знаете, когда я жутко голоден — а эти вемарцы голодны всегда, — мне очень нравится думать об ожидающей меня еде. И никаких враждебных чувств, как вы понимаете, я к ней не испытываю.

— Друг Флетчер, — возразил Приликла, — вы упрощаете...

Но тут Гурронсевасу пришлось переключить свой коммуникатор на переводческий режим. Глаз ему хватало для того, чтобы смотреть на все четыре стороны сразу, но разговаривать мог он одновременно только с одним собеседником. Судя по всему, опасаться движущихся к городу детей и их наставников не приходилось, не представляла угрозы и престарелая Таусар, так что, решил Гурронсевас, можно удовлетворить профессиональное любопытство, пока Мэрчисон заканчивает обследование Таусар. Кроме того, стоявшая перед ним вемарка уже начала что-то говорить ему, и простая вежливость требовала включиться в беседу.

— Прошу прощения, — сказал тралтан, указав на свой коммуникатор, и произнес дипломатичную ложь:

— Это устройство не было настроено на вас. Я слышал ваши слова, но не понял их. Не могли бы вы быть так любезны и повторить, что вы мне сказали?

— Ничего особо важного, — отозвалась вемарка. — Я только заметила, что всю жизнь мечтала иметь четыре руки. Здесь бы они очень пригодились. Я ведь и целительница, и повариха.

— Я занимаю примерно такой же пост в заведении несколько большего размера. Однако там деятельность по целительству и приготовлению пищи протекает раздельно и осуществляется разными существами. И как же мне к вам обращаться — «доктор» или...

— Мой полный титул громоздок и не нужен, — прервала его вемарка. — Он произносится только во время церемонии Встречи Зрелости, а также тогда, когда у меня просят прощения непослушные ученики, надеющиеся исправить свое поведение. А вы зовите меня Ремрат.

— А меня зовут Гурронсевас, — ответил тралтан и добавил:

— Я всего лишь повар.

«Что я такое говорю! — мысленно изумился Гурронсевас. — Я, светило галактической кулинарии, — всего лишь повар?!»

— Говорят, в незапамятные времена вемарская кухня славилась изысканными блюдами, — сказала Ремрат. — По сравнению с прошлым моя кухня, конечно, более примитивна. — Голос поварихи звучал немного сердито и извиняющееся. — Вам она, наверное, покажется дикарской. Но если вам интересно, можно ее осмотреть.

Ответить тралтану не дал капитан Флетчер. Его голос снова зазвучал в наушниках:

— Главный диетолог, вы не обучены осуществлению процедуры первого контакта. Пока вы ничего нехорошего не сказали, но будьте осторожны. Ни в коем случае не допускайте отрицательных высказываний, даже если вам не понравится то, что вы увидите или услышите, каким бы отвратительным вам что-то ни показалось. Постарайтесь выказать интерес к оборудованию кухни и процессу приготовления пищи, хотя я понимаю, что на ваш взгляд там все весьма и весьма примитивно. Старайтесь восторгаться, но ни в коем случае ничего не критикуйте. Ведите себя дружелюбно и дипломатично.

Гурронсевас промолчал. Пауза между предложением Ремрат осмотреть кухню и его ответом и так уже сильно затянулась.

— Мне очень интересно, — признался он. — Мне бы хотелось задать вам множество вопросов, кое-какие из которых, наверное, покажутся вам навязчивыми. Однако, судя по всему, процесс приготовления пищи у вас сейчас в полном разгаре, а я по опыту знаю, что в это время присутствие посторонних на кухне не приветствуется. Видимо, вы предложили мне экскурсию из вежливости?

— Посторонние мешают, это верно, — согласилась Ремрат, попятилась, спиной открыла двери и поманила тралтана за собой. — Но как я успела заметить, в тесных помещениях вы ведете себя даже более ловко, чем я, хотя тело у вас массивное. Опыт подскажет вам, когда отойти в сторонку. Как вы, видимо, уже догадались, скоро мы будем подавать главное дневное блюдо. Скажем так: допустим, мне бы хотелось, чтобы вы понаблюдали за нашей работой, когда мы стараемся изо всех сил... — Тут Ремрат издала короткий непереводимый звук и добавила:

— Или, наоборот, совсем не стараемся.

Гурронсевас оказался еще в одной пещере. Четыре открытых очага окружала стена, сложенная из небольших необработанных камней. В очагах пылали не то поленья, не то корни каких-то растений. Скорее всего за стеной располагалось какое-то отверстие, обеспечивающее естественную вентиляцию, так как дым в кухне не скапливался. Пар от больших котлов также тянулся в том же направлении. Помощники Ремрат перенесли котлы с очагов на длинный стол. Справа от этого стола, тянувшегося от очагов почти до самой двери, на каменной стене висели полки и шкафчики без дверей с кухонными принадлежностями, тарелками и небольшими сосудами для питья, большинство из которых было явно изготовлено непрофессиональными гончарами. Но хотя чашки были потрескавшимися, порой не имели ручек, Гурронсевас с удовлетворением отметил, что вся посуда безупречно чиста.

Ниже полок располагался длинный желоб, судя по всему — глиняный. Он покоился на прочных ножках, и по нему непрерывно текла вода. В воде лежало несколько чашек и тарелок. Труба, по которой поступала вода, не была оборудована краном, так что, судя по всему, вода текла из какого-то природного источника, а не из цистерны. На другом конце желоба была установлена маленькая лопаточная турбина, от которой работал небольшой генератор, вырабатывавший ток, служивший для освещения кухни.

Вдоль противоположной стены висели полки и шкафчики, побольше размерами и сработанные более грубо. Гурронсевас решил, что там хранятся запасы съедобных вемарских растений и топливо для очагов. Не сказать, чтобы то и другое имелось в избытке.

Гурронсевас ходил следом за Ремрат по кухне и радовался тому, что разговор ведет вемарская повариха-целительница. Для чего служило примитивное оборудование кухни, Гурронсевас и так уже понял, так что нужды задавать вопросы у него не было. Он промолчал даже тогда, когда Ремрат остановилась рядом с желобом. Прямо под желобом, по которому текла холодная вода, висел длинный шкаф с закрытыми дверцами. Лопаточная турбина непрерывно обрызгивала шкаф водой.

Для того чтобы вода не попадала в шкаф, сзади он был оборудован козырьком. Дверцы шкафа были открыты, и внутри него было пусто. «Простой, но эффективный метод охлаждения за счет конденсации», — подумал Гурронсевас. По крайней мере больше нигде в кухне он не видел ничего похожего на устройство для хранения охлажденного мяса. Значит, этот шкаф и служил холодильником.

Теперь, зная, что вемарцы — каннибалы, Гурронсевас сам не понимал, радоваться или огорчаться тому, что в холодильнике мяса нет.

Экскурсия по кухне закончилась возвращением к очагам, на которых в нескольких горшках булькали готовящиеся блюда. Другие горшки уже стояли на длинном столе, укрытые кусками плотной ткани, чтобы не остывали. Неожиданно Ремрат отметила:

— Вы почти все время молчали, Гурронсевас, и почти не задавали вопросов. Скажите честно, зрелище того, насколько примитивно мы готовим пищу, вам омерзительно?

— Наоборот, Ремрат, — решительно возразил Гурронсевас. — Конечно, у кухонь на множестве планет, которые мне довелось посетить, много общего, но меня как раз интересуют мельчайшие различия. У меня к вам много вопросов... — Тут тралтан подошел к горшку, который помощники Ремрат еще не успели закрыть тряпкой, взял со стола большую деревянную ложку. — ...Первый вопрос у меня такой: можно мне попробовать это блюдо? О, прошу прощения, я на минутку отвлекусь. Ко мне обращаются мои коллеги.

«Вернее было бы сказать, — подумал он сердито, — что они говорят обо мне».

— Уж не знаю, что им движет — невежество, глупость или и то, и другое, — кипятился Флетчер. — Доктор Приликла, поговорите с ним. Пусть образумится, черт бы его побрал! Нельзя же, в конце концов, приземляться на неведомой планете и тут же приниматься пробовать местную пищу...

— Друг Гурронсевас! — прервал Флетчера обратившийся к тралтану Приликла. — Это правда? Вы собираетесь отведать вемарской еды?

— Нет, доктор, — ответил Гурронсевас, предварительно отключив транслятор. — Я собираюсь попробовать вемарское блюдо — крошечное количество, уверяю вас. При всем моем уважении я вынужден напомнить всем, что я опытный дегустатор и у меня прекрасное обоняние. Если блюдо хоть в какой-то мере опасно, я ни в коем случае не стану пробовать его. Кроме того, я не намерен глотать даже ту крошечную порцию вемарской еды, которую возьму в рот, так что риска проглотить ядовитые вещества нет. Позвольте также заметить, что, судя по консистенции, блюдо представляет собой овощную похлебку или густой суп, варившийся более часа в котле под крышкой. Я благодарен вам за заботу, доктор, однако необдуманно рисковать — это мне несвойственно.

После непродолжительной паузы Приликла сказал:

— Хорошо, друг Гурронсевас, но если вы все-таки случайно что-то проглотите и после этого почувствуете себя неважно, немедленно возвращайтесь на корабль. Будьте как можно более осторожны.

— Благодарю вас, доктор, — отозвался Гурронсевас. — Непременно последую вашему совету.

Только тралтан собрался возобновить разговор с Ремрат, как в наушниках у него зазвучал голос цинрусскийца.

— Вы, вероятно, слишком заняты и не слушали нашей беседы с Таусар, а может быть, вы не до конца поняли то, что вы слышали. На данный момент мы завершили обследование Таусар, получили все данные по физиологии, которые теперь нуждаются в дальнейшей обработке и анализе на борту «Ргабвара». Тогда мы и решим, какие еще данные нам нужны. За время разговора с Таусар мы, увы, получили весьма скудные сведения о социальной структуре вемарского общества. Я чувствую большую неохоту Таусар говорить на эту тему, а дальнейшее ведение беседы с ней стало затруднительно.

В этой связи мне представляется разумным прервать контакт, дабы не было риска нанести Таусар невольную обиду, — продолжал эмпат. — Поскольку вот-вот ожидается прибытие детей, которых воспитатели ведут домой обедать, всем нам можно будет уйти под таким же предлогом. Прошу вас, заканчивайте дегустацию как можно скорее, извинитесь перед работниками кухни и скажите, что вы должны вернуться на корабль вместе с нами. Они поймут, что вам также нужно перекусить. Через несколько минут мы будем проходить мимо входа в кухню, и, пожалуйста, присоединяйтесь к нам.

Гурронсевас держал длинную ложку в нескольких дюймах над поверхностью булькающего варева. Он понимал, что Ремрат может обидеться, слушая непереводимый разговор, в котором сама не участвует. Поменяйся они местами, Гурронсевас бы непременно разозлился. Но говорить одновременно с Приликлой и с Ремрат он не мог.

— Мне трудно уловить ваше эмоциональное излучение на таком расстоянии, — не унимался цинрусскиец, — в особенности потому, что на него накладывается эмоциональное излучение сотрудников кухни. У вас там какие-то проблемы, друг Гурронсевас?

— Нет, доктор, — отозвался диетолог. — Но... насколько вы уверены в том, что вемарцы не опасны?

— Настолько, насколько может быть уверен эмпат в чужих эмоциях, — отвечал Приликла. — Работники кухни излучают любопытство и осторожность, вполне естественные для ситуации, но никакой враждебности. Не будучи телепатом, я не могу сказать точно, о чем они думают, поэтому я все же испытываю некоторые сомнения. А почему вы спрашиваете меня об этом?

Гурронсевас еще не успел подыскать подходящие слова для ответа, а Приликла уже заговорил снова:

— Вы спрашиваете меня об этом потому, что вами владеет сильнейшее профессиональное любопытство и вам бы не хотелось уходить с кухни до тех пор, пока вы его не удовлетворите? Или вы себя удобнее чувствуете в родной стихии, среди коллег, чем на медицинской палубе «Ргабвара» в окружении врачей?

— А вы точно знаете, что вы не телепат? — пошутил Гурронсевас.

— Прошу прощения, друг Гурронсевас, — отозвался Приликла. — У меня и в мыслях не было смущать вас, поскольку ваше смущение и мне неприятно. Вы можете задержаться на кухне, но с вами вместе там останется доктор Данальта как ваш защитник. Нанести боль живому существу он не сумеет, зато сможет принять поистине устрашающий вид, если вам будет грозить опасность. Если что-то случится, отступайте к деревянной наружной стене или к выходу из пещеры, откуда капитан Флетчер сможет притянуть вас к кораблю гравилучом.

Покуда вы удовлетворяете свое кулинарное любопытство, — продолжал эмпат, — попытайтесь время от времени переводить разговор на более общие темы — о социальной и культурной основе вемарского общества, как в настоящем, так и в прошлом. Не делайте этого чересчур откровенно и, как только почувствуете, что та или иная тема болезненна, сразу же уводите разговор в сторону. Может, ваш разговор с Ремрат пройдет более успешно, чем наш — с Таусар.

На ответ времени не тратьте, — закончил свою долгую тираду эмпат. — Я чувствую, что Таусар уже нервничает.

— Простите за долгую паузу, Ремрат, — вернул свое внимание к вемарской поварихе Гурронсевас, — мои друзья — все, за исключением того, которого зовут Данальта, — должны вернуться на корабль, чтобы пообедать там, а я мог бы задержаться. Данальта вскоре присоединится ко мне. Вы найдете его очень интересным. Он — существо, умеющее по желанию принимать самые различные обличья. Я способен обходиться без пищи довольно долго, а Данальта — еще дольше. По размеру он гораздо меньше меня, и он целитель, но не повар. Если вы не будете против, я бы попросил вас разрешить и ему ознакомиться с устройством вашей кухни.

Гурронсевас подозревал, что Ремрат догадывается, что у присутствия Данальты есть и другая причина. Желание выиграть числом было присуще любому разумному народу.

— Если ваш друг не будет нам мешать, пусть приходит, — ответила Ремрат и указала костистым пальцем на ложку, которую Гурронсевас продолжал держать над котлом. — Вы с этим собираетесь что-то делать или как?

Не обращая внимания на насмешку, Гурронсевас запустил ложку в булькающую зеленовато-коричневую массу, слегка помешал ею варево, чтобы понять, какой оно плотности, поднес ложку к дыхательному отверстию, дождался, пока ложка остыла, после чего прикоснулся ею к насыщенной вкусовыми рецепторами внутренней поверхности верхней губы.

— Ну? — нетерпеливо проговорила Ремрат.

Гурронсевасу показалось, что варево приготовлено из трех различных растений, однако они были так старательно перемешаны и переварены, что вкуса каждого растения опытный кулинар не мог выделить, как ни старался, и уж тем более не мог сравнить ощущаемый им вкус со вкусом блюд, которые когда-либо пробовал раньше. К вареву не было добавлено ни приправ, ни специй, ни каких-либо минеральных или химических добавок. Даже соли вемарская повариха не удосужилась всыпать в варево, хотя уж соль-то в вемарских морях наверняка имелась. Еду явно готовили загодя и так переварили, что убили в ней всякий вкус, имевшийся у первоначальных компонентов.

— Немного пресновато, — ответил Гурронсевас.

Ремрат издала непереводимый звук и сказала:

— Вы слишком дипломатичны, чужеземец. Вы только что попробовали наше основное блюдо — рагу из мяса и овощей, но без мяса. К тому времени, когда блюдо будет подано к столу, оно будет еле теплым. «Пресное» — это чересчур вежливое определение этой неаппетитной жижи, но ни мы, ни наши ученики им не пользуемся.

— Неплохо было бы чего-нибудь добавить в это блюдо, — согласился Гурронсевас. Непроизвольно взгляд всех его четырех глаз устремился в направлении холодильного шкафа. — Несомненно, мясо улучшило бы вкус блюда, но, похоже, мяса у вас в запасе нет. Скажите, мясо — часть обычной диеты для детей?

В наушниках у Гурронсеваса зазвучал предостерегающий голос Приликлы:

— Вы задали очень щепетильный вопрос, Гурронсевас. Эмоциональное излучение друга Таусар говорит о том, что она встревожена и сердита. Будьте осторожны. Вы ступили на опасную почву. Ходите осторожнее.

«Хорош совет для тралтана!» — подумал Гурронсевас. Хотя он прекрасно понимал, что имеет в виду эмпат, он находился на кухне, и, естественно, вемарка ожидала от него вопросов о пище.

— Нет, — резко отозвалась Ремрат. Гурронсевас было подумал, что Ремрат обиделась и не пожелает больше говорить на эту тему, однако вемарка тут же опровергла его предположение:

— Мясо дозволено есть только взрослым, когда оно у нас имеется. Детям есть мясо запрещено, однако от этого правила отступают, когда большинство детей, как здесь у нас, приближаются к достижению зрелости. Подросткам иногда добавляют к овощному рагу немного мяса, чтобы еда была вкуснее и чтобы они понимали, какая вкусная пища их ждет, когда они окончательно повзрослеют и станут храбрыми охотниками и кормильцами своего народа.

Скоро должен вернуться наш охотничий отряд, — продолжала рассказ Ремрат, и в ее прежде спокойном голосе появились нотки раздражительности. — Но в последние годы успех им не сопутствовал. Они не желают делиться мясом с детьми и оставляют его для себя.

«Нужно что-то сказать, — взволнованно думал Гурронсевас. — Нужно как-то посочувствовать, как-то подбодрить Ремрат, но так, чтобы не обидеть. Что же сказать?» Так и не придумав что, он решил отметить совершенно невинный, на его взгляд, факт.

— А вот вы — взрослая, — сказал тралтан. И чего, спрашивается, добился? Ремрат только еще сильнее рассердилась. Оглушительно громко — так, что двое поваров, трудившихся на другом конце кухни, подняли головы и посмотрели в их сторону, — она возгласила:

— Я очень даже взрослая, чужеземец! Слишком взрослая, чтобы принимать участие в охоте и чтобы со мной делились хотя бы жалкими крохами добычи. Слишком взрослая для того, чтобы хоть кто-то с благодарностью вспомнил о том, как удачно я охотилась, когда была помоложе, или для того, чтобы меня пожалеть. Время от времени молодые охотники все-таки бросают мне обрезки мяса, но я их не ем — мы подбираем это мясо и кладем в рагу, которое готовим для подростков. А вообще мы едим то же самое, что тут едят все — безвкусную, еле теплую овощную жижу!

В свое время Гурронсевас наслушался много жалоб на качество приготовленной пищи — правда, эти жалобы редко касались пищи, которую он готовил сам. Поэтому он решил, что может говорить без опаски обидеть Ремрат.

Он поглубже вдохнул и осторожно произнес:

— Я знаком с самыми разными существами, такими же разумными, как вы, чья цивилизация в прошлом достигала высокого развития и превосходила вашу в этом плане. Эти существа питаются одной только растительной пищей с того мгновения, как перестают сосать молоко матери, и до самой своей смерти. Свои блюда они либо готовят, как вы, либо едят сырыми и подают к столу множество различных...

— Ни за что! — гневно прервала тралтана Ремрат. — Не поверю, что кто-то способен питаться овощным рагу до самой смерти — ведь именно так оно и происходит у нас, вемарцев. Наверное, этим мы приближаем час своей смерти. Но мы просто вынуждены заполнять пустой урчащий желудок безвкусным органическим топливом, хотя поедание растений постыдно и унизительно для любого взрослого.

Но чтобы есть сырые растения, как их едят руглары! — возмущенно воскликнула Ремрат. — Чужеземец, не говори мне о таком, а то меня стошнит!

— Прошу простить мое невежество, — учтиво проговорил Гурронсевас, — но что такое руглар?

— Было у нас на планете такое здоровенное, медлительное животное, которое весь день напролет пережевывало листву деревьев, — ответила Ремрат. — Говорят, вблизи экватора они еще водятся, но в других краях их перебили. Уж очень они медлительны и не могут удрать от охотников.

— При всем моем уважении вы ошибаетесь, — возразил Гурронсевас. — Многие разумные существа травоядны и нисколько этого не стыдятся. И они ни в коей мере не чувствуют себя униженно рядом с плотоядными и всеядными — теми, кто питается только мясом или сочетает мясо с растительной пищей, как вы. Старшая сестра Нэйдрад — существо, с которым вам еще предстоит познакомиться, питается только растительной едой, но при этом ее не назовешь медлительной тугодумкой. Различия в образе питания — не повод для стыда или гордости, вкусна или невкусна еда и хорошо ли приготовлена. Но почему же вемарцы стыдятся того, как питаются?

Ремрат молчала.

«Оскорбилась, — гадал Гурронсевас, — или ответ еще более постыден, чем все, что Ремрат говорила раньше?» И он решил, что безопаснее не задавать вопросы, а продолжать засыпать собеседницу сведениями и наблюдать за ее реакцией.

— Независимо от того, какого вида пища, она всегда — топливо, — продолжал диетолог. — Но процесс заправки топливом непременно должен быть приятен. Вкус блюд можно улучшать различными способами, добавляя к пище небольшие количества веществ животного, растительного или минерального происхождения. Также лучшего вкуса можно добиться за счет сочетания в приготовляемой пище различных компонентов, контрастирующих друг с другом по привкусу или усиливающих вкус друг друга. Тогда блюда приобретают более интересный вкус. У меня есть некоторый опыт в этой области, включая приготовление...

Гурронсевас говорил и сам себе не верил — он воочию представлял, как бы отреагировали его подчиненные в «Кроминган-Шеске» на это самоуничижение. Но его слушательница практически ничего не знала о межпланетной кулинарии и, конечно, не получила бы никакого впечатления, если бы Гурронсевас принялся восхвалять свои великие достижения в этой области. Оставалась надежда, что со временем можно было бы вернуться к этому вопросу.

Гурронсевас рассказывал Ремрат о секретах приготовления пищи, стараясь до предела упростить термины. Несмотря на преклонный возраст, вемарская повариха в кулинарии была сущей дилетанткой. Гурронсевас почувствовал себя в родной стихии, минуты летели незаметно, но он начал замечать, что Ремрат проявляет признаки беспокойства. Пора было закругляться, пока вемарка не заскучала.

— Я мог бы еще многое рассказать вам о приготовлении пищи, — сказал Гурронсевас. — Мог бы рассказать о том, как зря потратил силы на кулинарное перевоспитание нескольких очень редких и очень несчастных существ. Наш мимикрист Данальта, к примеру, ест все на свете — растительность, мясо, дерево твердых пород, любые камни — и при этом не испытывает никаких вкусовых ощущений.

Тут Гурронсевас прервал повествование. Голоса в наушниках подсказали ему, что медики уже входят на борт «Ргабвара», вемарские школьники вот-вот войдут в город, а Данальта до сих пор не появлялся!

Или появился?

Около стены за дверью, ведущей в кухню, как помнил Гурронсевас, стояла деревянная бочка, из которой торчали рукоятки метел и веников. Теперь там стояли две бочки, совершенно одинаковые, вот только на месте затычки у одной из них блестел глаз. И этот глаз Гурронсевасу подмигивал. Данальта прибыл.

«Массовик-затейник!» — подумал Гурронсевас и снова заговорил с Ремрат.

— Так вот... — начал было он, но Ремрат не дала ему договорить.

— Мы продолжим наш разговор в другой раз, — сказала она. — Сейчас мы все будем очень заняты. Наблюдайте за нами, если хотите, но, прошу вас, держитесь в стороне и не попадайтесь нам на дороге.

Гурронсевас отошел в сторону и встал рядом с бочкой, которая бочкой в действительности не была. Ремрат удивила его: как можно было помешать и попасться на дороге вемарцам, которые передвигались медленно, словно в полусне? Ремрат и ее подручные накладывали рагу на блюда, затем ставили по два блюда на поднос. Затем они ставили на каждый поднос по две чашки с проточной водой. Тарелки не подогревали. Некоторые из них даже вытерты после мытья не были. Один за другим накрытые подносы с порциями на двоих выносили в «прихожую» и ставили там на длинный стол, пока не заставили ими всю поверхность стола. Тем временем в кухне появились вемарцы-наставники и принялись укладывать на полки принесенные с собой охапки растений. Дети, судя по всему, отправились в столовую.

Ремрат сказала сородичам, что потом объяснит им, кто такой Гурронсевас и почему здесь находится, что бояться его не надо и можно спокойно заниматься своими делами. И как только одни принялись этими делами заниматься, Гурронсевас почувствовал, что у него сильно подскочило давление.

Наставники юных вемарцев все до одного были настолько стары, что с трудом передвигались. Хвосты у них не гнулись, передние и задние конечности еле шевелились. Они могли взять и отнести в столовую только по одному подносу. А это означало, что к тому времени, как еда окажется в столовой, она будет уже холодная как лед. Между тем вряд ли едоки стали бы на это жаловаться — не больно, судя по всему, им хотелось есть эту зеленовато-коричневую жижу, которой они питались изо дня в день.

— Не могу больше тут торчать и смотреть на все это, — заявил тралтан одной из бочек... — Организация труда на этой кухне преступна и безобразна, а система подачи еды на стол просто-таки... Не меняйте формы, Данальта, и не ходите за мной, если я вас сам не позову.

Он выждал, пока к нему подковыляет Ремрат, и сказал погромче:

— Я внимательно понаблюдал за вашими действиями и думаю, я мог бы вам помочь. Как вы уже заметили, я более подвижен, чем вы, и к тому же у меня четыре руки, которые ничем не заняты...

«Это я, Гурронсевас Великий, предлагаю себя в качестве подавальщика! — изумился тралтан, неся первые четыре подноса по туннелю в вемарскую столовую. — Что же дальше-то будет?»

Глава 23

Разговор был продолжен после того, как с едой было покончено и со стола убрали почти опустевшие тарелки. Похоже, никто не заботился здесь о том, что чистые тарелки — это похвала трудам поваров. Таусар поблагодарила Гурронсеваса за то, что он помог накрыть на стол и ответил на вопросы о себе, заданные юными вемарцами. Тралтан заметил, что сама Таусар к еде не притронулась. Когда он позже спросил у Ремрат, с чем это связано, вемарская повариха объяснила ему, что Главная учительница придерживается древних традиций и не ест растительности на глазах у других, дабы они не были свидетелями ее позора. Гурронсевас попросил Ремрат объяснить, почему это так, но, хотя они и остались в это время в кухне наедине, Ремрат ему не ответила.

Гурронсевас прекрасно знал, как опасно критиковать чужую кулинарию и работу на кухне, и не стал этого делать, так как помнил, что и из-за более мелких разногласий порой вспыхивали войны. Вместо этого он стал рассказывать Ремрат о других кухнях, так что критика в его повествовании подавалась в сильно завуалированной форме.

— Мы больше не просим детей дежурить на кухне, — наконец вставила Ремрат. — Было время, когда мы поручали работу по кухне провинившимся шалунам, заставляли их мыть тарелки, чашки и кастрюли, а также мыть овощи, из которых собирались готовить еду на следующий день. Но это заканчивалось тем, что они разбивали много посуды, а овощи мыли так неаккуратно, что потом взрослым приходилось их перемывать. К чему поручать работу тем, кто не хочет ею заниматься? К тому же нам, пожилым, лучше заниматься какой-то полезной деятельностью, чем просто поедать припасы, которые истощаются с каждым днем. А это что на тарелке, которую вы моете? Остатки еды или трещина? Пожалуйста, мойте аккуратнее.

Гурронсевас погрузил миску в холодную проточную воду, как следует потер ее куском плотного, напоминавшего мочалку мха и снова продемонстрировал Ремрат. Та занималась тем же самым, что и Гурронсевас. «Ну вот, — мысленно вздохнул Гурронсевас, — сначала подавальщик, а теперь вот — посудомойка».

Он сказал вемарке:

— Знаете, у большинства существ, мне знакомых, при постоянном погружении конечностей в холодную воду возникают заболевания суставов. А у вас?

— И у нас, — кивнула Ремрат. — И как вы уже, наверное, заметили, в моем возрасте страдают не только те части тела, что погружаются в холодную воду.

— На это также жалуются существа вашего возраста на многих планетах, — подтвердил Гурронсевас. — Однако есть возможность уменьшить страдания. Я говорю «возможность», потому что сам я не специалист в медицине, но вот Таусар любезно согласилась позволить себя обследовать. Мои товарищи взяли у нее для анализа некоторые пробы, так что вскоре мы узнаем, годится ли привычное для нас лечение вемарцам. Но если случится, что мы не сумеем вылечить Таусар, то все же мне кажется, вы могли бы уговорить детей помогать вам. Просто надо найти нужные слова.

Ремрат вымыла еще три миски, быстро осмотрела их — не осталось ли пятен — и поставила на стол. Затем она задумчиво проговорила:

— Но знаете ли вы, здорова Таусар или больна? А может быть, в ее теле просто-напросто завелась гниль старения, которая с неизбежностью поражает все наши тела и открывает путь для других хвороб, отравляющих плоть?

Гурронсевас пытался придумать достойный ответ, и вдруг неожиданно у него в наушниках зазвучал голос Мэрчисон, находившейся на «Ргабваре».

— Вы были правы, когда упомянули о том, что, может быть, мы не сумеем вылечить артрит, которым страдает Таусар, однако, судя по всему, такая возможность не исключена. Таусар стара и слаба, но не больна. Она сможет прожить еще лет десять, а если будет лучше питаться — и больше. По какой-то причине местные жители морят себя голодом чуть не до смерти.

«Попробовала бы патофизиолог местной баланды, — с тоской подумал Гурронсевас, — так поняла бы, по какой причине». — А Ремрат он сказал:

— У Таусар впереди еще много лет жизни, особенно если она будет получать больше еды.

Ремрат соскребла с тарелки остатки еды в ведро для пищевых отходов, погрузила тарелку в желоб и сказала:

— Дети помогали бы нам, если бы мы их об этом просили, но старики должны выполнять полезный труд, покуда ожидают отдания своих тел после окончания жизни. Эту работу мы и делаем, хотя и не всегда способны делать ее хорошо. И нам не нужно больше еды, если говорить о еде растительной. Эта пища безвкусна во всех смыслах этого слова. Но у меня есть к вам несколько вопросов, Гурронсевас. Если они покажутся вам глупыми, не отвечайте на них. Ваша работа мне понятна, потому что похожа на мою, но что за существа говорили с Таусар и что-то с ней делали? Откуда они и чем здесь занимаются?

Гурронсевас постарался описать вемарке Главный Госпиталь Сектора и ту работу, которая там велась, но описание его прозвучало весьма упрощенно и было далеко от истины, поскольку он понимал, что и в правду вемарке будет очень трудно, почти невозможно поверить.

— Так, значит, это огромный дом в небе, — восхищенно проговорила Ремрат, — полный существ, которые берут к себе больные и поврежденные тела и делают их снова чистыми, свежими и целыми?

— Неплохое определение, — негромко рассмеялась Мэрчисон, — того, чем мы занимаемся.

— У нас на Вемаре тоже были такие заведения, — продолжала Ремрат, не ведая, что ее прервали. — Но они, конечно, были куда как проще вашего госпиталя. Так вы говорите, что ваши друзья на корабле прилетели из Главного Госпиталя и хотят помочь Таусар и остальным старикам?

— Да, — без колебаний ответил Гурронсевас.

— Я... я вам благодарна, — запнувшись, выговорила Ремрат. — Но и мне не по себе от мысли о том, чтобы отдать свое тело чужеземцам. Хотя один из них, то есть вы, мне уже знаком, и... И вы тоже прилетели из Главного Госпиталя и наверняка знаете больше меня. Вот мне и хотелось бы, чтобы, когда придет моя очередь, именно вы вернули мое тело к свежести и молодости.

— Увы, — вздохнул Гурронсевас, растроганный комплиментом, — я в делах этого рода ничего не смыслю. Я в госпитале занимаюсь приготовлением, сервировкой и доставкой питания для тех, кто там работает и лечится.

— А это важная работа? — спросила Ремрат. — Она помогает больным становиться чистыми и свежими?

— Да, — без сомнений ответил Гурронсевас. — Я не колеблясь могу заявить, что это самая важная работа. Не будь ее, никто бы не выжил — ни пациенты, ни сотрудники.

В его наушниках послышался голос Мэрчисон, издавшей непереводимые звуки.

— И вы хотите, чтобы мы все стали свежими, — сказала Ремрат, вынимая из желоба последнюю чистую тарелку, — за счет того, что вы сделаете нашу пищу приятной на вид и лучшей на вкус? Это невозможно!

Гурронсевас отряхнул руки — ничего похожего на полотенце он не обнаружил — и сказал:

— Мне бы хотелось, чтобы вы позволили мне попробовать.

— Попробуйте, чужеземец, — сказала Ремрат после того, как сходила в кладовую и принесла оттуда охапку свежих овощей. Она принялась обрывать с одних листья., а с других — корешки. Эти, по всей вероятности, съедобные части растений она опускала в воду. — Но если, несмотря на свои огромные знания и обширный опыт, вы не сумеете накормить нас мясом, то вы потратите время понапрасну. Мы очень надеемся на это, и именно поэтому я прежде всего и уговорила Таусар встретиться с вами. Ей было стыдно говорить с вами о том, как отчаянно мы нуждаемся в мясе, как оно необходимо для выживания нашего народа, поэтому она завела разговор о других вещах и позволила вашим целителям сотворить с ней странные действия. С чего вы бы хотели начать, Гурронсевас?

— Начать я бы хотел, — отозвался тралтан, — с разговора о вемарцах.

— Да, пожалуйста, — поддержала диетолога Мэрчисон. — Если не считать физиологических данных, — говорит Приликла, — вам за пять минут удалось добыть больше сведений от вашей новой приятельницы, чем нам от Таусар за два часа.

— Мне бы хотелось узнать, что вы думаете о себе и о своей планете, — продолжал Гурронсевас, пропустив мимо ушей еще один неожиданный комплимент, — а также о том, что вы любите есть. Какие предметы, зрелища, цвета вы считаете красивыми? Вид вашей пищи также важен для вас, как ее запах и вкус? Я давно убежден в том, что во многом отношение к еде отражает уровень культуры и свидетельствует о характере того или иного существа. И конечно, цивилизованные ритуалы и этикет приготовления и сервировки пищи, манера поведения за столом — все это...

— Чужеземец! — возмутилась Ремрат. — Ваши слова звучат оскорбительно. И для меня лично, и для всего вемарского народа! Вы что, думаете, что мы — дикари?

— Гурронсевас, осторожнее, — предупредила тралтана патофизиолог. — Вам что, подраться не терпится?

— И в мыслях не было, — ответил Гурронсевас на оба вопроса сразу. — Я знаю, что вемарцы голодают, а для соблюдения многих ритуалов, связанных с едой, она должна иметься в достатке, если не в избытке. Однако у меня на родине случается, что пищевые ритуалы претерпевают изменения — либо вследствие необходимости, либо ради того, чтобы испытать новые, неведомые ощущения. Ведь привычная пища порой приедается.

Я ничего не знаю о вемарской кулинарии, — торопливо продолжал Гурронсевас, — но все же осмелюсь сделать несколько предложений — как этого можно добиться. Если эти предложения покажутся вам обидными или неподходящими по физиологическим и любым другим причинам, скажите мне об этом прямо, не тратьте время на ненужную вежливость. Но прежде, чем я начну задавать вопросы, мне бы хотелось попробовать всю имеющуюся у вас еду. Мы с вами обсудим мои предложения и обсуждать будем до тех пор, пока вы меня не убедите, почему то или иное нововведение не годится.

Для того, чтобы произвести дегустацию, — продолжал диетолог, — мне нужно, чтобы вы позволили мне взять понемногу каждого растения и приправ, которыми вы пользуетесь. Кроме того, было бы желательно, чтобы вы проводили меня туда, где выращиваются растения. Если я увижу их в естественной среде, я, вероятно, сумею найти и какие-нибудь дикие растения, добавление которых в приготовляемую пищу поможет улучшить ее вкус и расширить рамки вашего меню...

— Нам мясо нужно, — решительно заявила Ремрат. — Насчет мяса у вас какие предложения?

— Никаких, — честно ответил Гурронсевас, — если только вы не съедите кого-нибудь из нас.

— Гурронсевас, да вы... — вырвалось у Мэрчисон.

— Вас мы есть не будем, Гурронсевас, — отозвалась Ремрат, воспринявшая предложение буквально. — При всем моем к вам уважении, ваши конечности и тело представляются мне грубыми и жесткими. На вкус вы явно не лучше толстых веток дерева. Если мы съедим вашего мимикриста, то у нас начнется несварение желудка — ведь он примется менять свою форму внутри нас. У красивого создания с тонкими крылышками плоти так мало, как в обледеневших ветках зимой. А вот мягкое существо, что удерживается на двух ногах, и другое — то, что покрыто блестящим мехом, нам бы подошли. Они скоро умрут?

— Нет, — ответил Гурронсевас.

— Значит, вам не следовало предлагать их нам, — серьезно укорила Гурронсеваса вемарка. — Мы, вемарцы, считаем, что нельзя поедать другое разумное существо до тех пор, пока оно не умрет от старости или вследствие несчастного случая, но не от болезни. Нельзя сокращать чужую жизнь только из-за того, что ты голоден, как бы ты ни страдал. Я вам благодарна за предложение, но очень огорчена тем, что вы бесчувственны по отношению к вашим друзьям. Я отказываюсь от предложенного вами мяса.

— Радость-то какая! — рассмеялась Мэрчисон.

— Я тоже рад, — проговорил Гурронсевас, на время отключив транслятор. — На самом-то деле я только снаружи жесткий. Но разговор действительно зашел слишком далеко...

Обратившись к Ремрат, Гурронсевас сказал:

— Прошу вас, не стыдитесь и не переживайте. Мы тоже придерживаемся сходных принципов. Я просто неудачно выразился. А мне очень хотелось задать вам другой вопрос. Согласятся ли вемарцы принять чужеземную пищу в том случае, если она окажется приятной на вкус и мы будем уверены, что она вам не навредит?

— Чужеземное мясо? — с нескрываемой надеждой поинтересовалась Ремрат.

— Нет, — ответил Гурронсевас.

И на этот раз, старательно подбирая слова, рассказал вемарке о том, что есть возможность придавать пище вкус и вид различных мясных продуктов с разных планет, но материал для приготовления этих блюд никогда не принадлежал ни одному живому существу. По словам Гурронсеваса, причиной такого подхода к приготовлению пищи является то, что на корабле, а тем более — в Главном Госпитале Сектора бок о бок жили и трудились различные плотоядные существа, и когда одно из них принялось бы уплетать в присутствии другого какого-нибудь неразумного зверька, внешне напоминавшего этого самого другого, то у того могли возникнуть неприятные ощущения.

— Пища искусственная, но отличить ее от настоящей на вкус невозможно.

Ремрат ответила на это заявление звуком, выражавшим недоверие, за чем последовало долгое молчание. Наконец Ремрат проговорила:

— Что касается похода на наши огороды, то у меня столько дел, что выходить в долину просто нет времени. Вдобавок у меня еще уроки и приготовление вечерней еды.

Гурронсевас был разочарован, но скрыл это. Он, конечно, с большим удовольствием отправился бы на огород вместе с Ремрат, которая бы все рассказала ему о растениях, указала бы, какие из дикорастущих трав ядовиты, а какие — нет. А теперь придется ждать анализов Мэрчисон. Гурронсевас учтиво поинтересовался:

— А что вы готовите на ужин?

— Примерно то же самое, — коротко отозвалась повариха. — Но вы меня очень обяжете, Гурронсевас, если принесете и наколете дров и поможете мне перемыть овощи.

Глава 24

Ремрат передвигалась по каменной долине еще медленнее, чем раньше Таусар, и ей явно было еще больнее. Кроме того, она упорно отказывалась выходить из тени на солнце, которое хоть и перевалило за полдень, но палило нещадно. Обе эти сложности помогла разрешить Нэйдрад, присоединившаяся к Ремрат и Гурронсевасу с антигравитационными носилками. Ремрат не сразу согласилась забраться на них, но в конце концов ее уговорили. И Нэйдрад накрыла ее солнцезащитным колпаком. Нэйдрад было велено ограничиться управлением носилками, а в разговоры Гурронсеваса и Ремрат не вмешиваться. По тому, как дыбился и ходил волнами ее мех, можно было судить, как тяжело кельгианке дается вынужденное молчание. Данальта, чья работа в качестве телохранителя была сочтена ненужной, вернулся к Приликле и Мэрчисон на «Ргабвар», дабы помочь им в исследовании проб, взятых у Таусар.

Уроки у вемарских детишек закончились — их проводили по утрам и сразу после обеда, когда в окна проникало больше солнечных лучей, — и бригада во главе с наставниками снова покинула пещерное поселение и отправилась на огороды. Ремрат, похоже, позабыла о том, что собиралась уделить сбору трав совсем немного времени. Ей явно доставляло огромное удовольствие путешествие на носилках, но еще больше ее радовало и изумляло все, что говорил и делал Гурронсевас.

— Не может быть, — сказала она, когда они в очередной раз сделали остановку на склоне выше огородов, — чтобы вы у себя на родине питались цветами!

— Иногда, — отвечал Гурронсевас, — можно использовать высушенные измельченные или свежие стебли, листья или лепестки некоторых растений для усиления вкуса некоторых ингредиентов приготовляемых блюд либо для привнесения контрастного привкуса. Частями растений можно пользоваться для придания блюду привлекательного внешнего вида или просто ради красоты сервировки. Иногда в пищу употребляются свежие части растений без всякой предварительной обработки.

Ремрат издала какой-то непереводимый звук. Разные звуки, транслятором не расшифровываемые, она издавала с самого начала экспедиции.

— А вот эти ягоды — зеленые с коричневыми пятнышками, — продолжал расспрашивать Ремрат Гурронсевас, указав на приземистый кустарник с густой курчавой листвой и узнав в нем тот самый мох, которым мыл посуду, — они съедобные?

— Да, но если есть их понемногу, — ответила Ремрат. — Это слабительные ягоды. Сейчас они на вкус терпкие, вяжущие, а когда созреют, станут сладкими. Мы их не едим и пользуемся ими только тогда, когда у нас возникают трудности с пищеварением. Ну нет, вам-то они зачем? Неужели вы и их будете собирать?

— Я буду брать понемногу всех растений, — объяснил Гурронсевас. — В особенности меня интересуют лечебные растения, которые порой способны не только придать блюду более приятный вкус, но и положительно воздействуют на здоровье. Вы говорили, что вемарцы пользуются многими такими растениями. А кто назначает траволечение?

— Я, — ответила Ремрат.

Будучи главными поварами, Гурронсевас и Ремрат общались довольно легко, имея много общего. Конечно, знаний и владения терминами вемарке недоставало, но все же разговаривали они с тралтаном на одном языке. Гурронсевас решил, что окажет медикам на «Ргабваре» неоценимую услугу, если выяснит, чем занимаются вемарские доктора.

— Ну а кто же у вас, — поинтересовался тралтан, — занимается более серьезно больными или ранеными?

Существует ли специальное учреждение, где их лечат? И как их лечат?

Последовала долгая пауза. Гурронсевас уже задумался, уж не задал ли он оскорбительные вопросы, ему самому показавшиеся совершенно невинными, но тут Ремрат заговорила.

— К несчастью, этим занимаюсь я, — сказала она с тоской. — Но о подобных вещах, Гурронсевас, я с чужеземцами не разговариваю, и даже с друзьями. Вы мне лучше расскажите побольше о ваших странных способах приготовления пищи.

И они вернулись в родную для обоих стихию, пребывать в которой и самому Гурронсевасу было интереснее.

Поначалу любопытство Ремрат носило исключительно характер вежливости. Ей просто очень нравилось ехать на носилках и хотелось продлить это удовольствие. Но с того мгновения, как Гурронсевасу удалось убедить вемарку в том, что потребление пищи может представлять собой нечто большее, чем поглощение органического топлива, и он в красках описал множество ритуалов и тонкостей, сопутствовавших питанию на разных планетах, и перечислил разные блюда, которые могли подаваться во время одной-единственной трапезы, любопытство Ремрат возросло и превратилось в настоящий профессиональный интерес. Правда, время от времени она высказывала сильное недоверие к тому, о чем рассказывал тралтан.

— Я могу поверить в то, что вы приравниваете приготовленное блюдо к произведению искусства, — согласилась Ремрат. — К красиво выполненной резьбе по дереву или картине. Увы, еда — это произведение искусства, которому не суждена долгая жизнь — если, конечно, его создавал настоящий художник своего дела. Но сравнивать вкусовые ощущения с радостями продолжения рода... это уж точно преувеличение!

— Думаю, что нет, — возразил Гурронсевас, — если представить, что в том и другом случае возникают мгновения сильнейшего удовлетворения, которые можно продлить и возвысить за счет опыта. Еда в этом смысле отличается от процесса совокупления тем, что удовольствие от ее употребления длится больше, оно менее подвержено влиянию возраста и физической слабости.

— Ну, если вы способны такое сотворить с едой, — восхитилась Ремрат, — то вы, видимо, очень хороший повар.

— Самый лучший, — без ложной скромности уточнил Гурронсевас.

Ремрат издала непереводимый звук. Нэйдрад последовала ее примеру, но что они обе имели в виду, осталось невыясненным.

Только верхушки склонов были озарены солнцем, клонившимся к закату. К тому времени, когда экспедиция отправилась в обратный путь, сильно похолодало. Младшие дети, за которыми никто не надзирал, бегали, прыгали и резвились около входа в пещерное поселение. Ремрат пояснила, что подобные игры приветствуются, так как помогают выбросу накопившейся у детей энергии, а также способствуют тому, чтобы дети сильнее проголодались перед ужином, а потом быстрее заснули. Если бы им позволили слоняться без дела по темным туннелям, они могли бы получить ушибы и ссадины. Водяные турбины работали постоянно, но по ночам свет экономили, так как запас электрических лампочек почти не пополнялся.

— И вы намерены удивить нас всеми этими чудесами вкусов? — неожиданно спросила Ремрат. — Но как же вы собираетесь этого добиться, если ничего не знаете о вемарской пищи и пока попробовали столько приготовленного мной рагу, сколько съело бы жалкое насекомое?

— Я попытаюсь, — скромно отвечал Гурронсевас. — Но для начала я должен продегустировать собранные мной образцы вемарской растительности и убедиться, что они мне не повредят. Только тогда, когда я пойму, что они съедобны и для меня, и для вемарцев, я приступлю к созданию определенных блюд. Естественно, любое блюдо мне придется для начала дегустировать самолично. Тут мне очень помогли бы ваши советы, так как тралтанские органы чувств сильно отличаются от ваших. Но я ни в коем случае никому не предложу блюда, которые для начала бы не съел сам.

— Даже за таким опытом, который обречен на неудачу, — заключила Ремрат, — интересно наблюдать. Вы желаете сейчас вернуться на кухню?

— Нет, — резко ответил Гурронсевас, не привыкший к тому, чтобы в его таланте сомневались. — На анализы, — добавил он, — и первоначальные эксперименты с образцами уйдет некоторое время. Я приду к вам завтра, а может быть, через день-два. С вашего позволения, конечно.

— Вам потребуется провожатый, — спросила Ремрат, — чтобы найти дорогу до кухни?

— Благодарю, не потребуется, — отказался Гурронсевас. — Дорогу я запомнил.

Весь остальной путь до поселка они молчали. У входа двое ребятишек помогли Ремрат сойти с носилок, а один попытался проползти под носилками, после чего принялся взахлеб рассказывать сверстникам, о том, как у него по спине мурашки ползали, когда он оказался под этой странной тележкой без колес. Другой попытался влезть на носилки, как только они освободились, за что подвергся суровому выговору со стороны Ремрат, которая обещала у ребенка кое-что отрезать и кое-чем отколотить, однако Ремрат была так стара и слаба, что ни она сама, ни шалун ее угроз, похоже, всерьез не восприняли.

Нэйдрад развернула носилки к кораблю и уже была готова тронуться в путь, как вдруг Ремрат снова обратилась к Гурронсевасу.

— Таусар тоже будет рада, если вы снова навестите нас, — сказала она, — и расскажете детям о разных планетах и народах и о тех чудесах, которые вы видели своими глазами. Но о своей работе на кухне вы должны разговаривать только со мной, поскольку некоторые ваши соображения вызывают умопомрачение и тошноту.

Гурронсевас оскорбился до глубины души и сумел справиться с охватившим его гневом далеко не сразу. Чтобы он, Гурронсевас Великий, приготовил блюдо, от которого хоть кого-то стошнило? Диетолог был страшно сердит на Ремрат, однако, опомнившись, совладал с собой — ведь они с Нэйдрад уже приближались к кораблю, а стало быть, к радиусу эмпатического восприятия Приликлы.

Вернувшись на «Ргабвар», Нэйдрад сердито сгрузила собранные образцы вемарских растений с носилок и бросилась к устройству выдачи питания. Мэрчисон и Данальта занимались чем-то недоступным пониманию Гурронсеваса около анализатора. Тралтан поискал взглядом Приликлу, но на его незаданный вопрос ответила патофизиолог.

— Вы, наверное, знаете, Гурронсевас, что цинрусскийцы — существа, не отличающиеся большой выносливостью, — улыбнулась Мэрчисон. — Он спит уже четыре часа, и мы стараемся не производить эмоционального шума, дабы не тревожить его. У вас был трудный день, Гурронсевас. Хотите поесть, отдохнуть или и того, и другого?

— Ни того, ни другого, — ответил диетолог. — Мне нужна информация.

— Всем она нужна, — вздохнула Мэрчисон. — Что именно вас интересует?

Гурронсевас постарался ответить на ее вопрос как можно более четко. На ответ ушло довольно значительное время, и Мэрчисон уже была готова приступить к ответу, когда к ним присоединился Приликла и, взмахнув одной из своих миниатюрных лапок, дал патофизиологу знак не обращать на него внимания.

— Сначала, — проговорила Мэрчисон, — относительно съедобности вемарских растений для вас, ФГЛИ и для ДГЦГ — местных жителей. При обследовании Таусар мы получили данных физиологического порядка намного больше, чем о том догадывается она сама. Пока у нас еще много вопросов насчет вемарской эндокринологии. Мы обнаружили ряд свидетельств в пользу того, что по достижении зрелости у вемарцев происходит трансмутация образа питания от травоядности к всеядности, и в основе ее лежит генетически заложенный механизм, однако наверняка убедиться в этом мы сумеем, когда получим... Простите, Гурронсевас, но этот раздел исследования носит сугубо медицинский характер и вам неинтересен.

А сказать я вам могу следующее, — продолжала патофизиолог. — Изучив структуру языка и состав слюны вемарки, мы пришли к выводу о том, что вкусовые рецепторы и строение ротовой полости очень напоминают таковые большинства теплокровных кислорододышащих существ, включая и вас лично. Если вы пометите ваши образцы ярлычками и дадите нам несколько часов на их исследование, мы сможем сообщить вам с большой степенью вероятности, какие растения или части растений — корни, стебли, листья или плоды — съедобны для вас и вемарцев, и какие из них в той или иной степени токсичны. Часто бывает так, что материал, токсичный при попадании непосредственно в кровоток, обезвреживается при пищеварении, так что вряд ли вы отравите вемарцев или отравитесь сами, если ограничитесь использованием небольших количеств растений. То же самое относится и к любым продуктам, которые для вемарцев будет вырабатывать пищевой синтезатор «Ргабвара».

Мы не сумеем сказать вам, какими в точности те или иные образцы окажутся на вкус, — продолжала Мэрчисон. — Химический состав подскажет лишь то, будет ли вкус интенсивным, но будет ли он приятным или наоборот — этого мы определить не сумеем. Кому, как не вам, знать, что о вкусах не спорят даже среди представителей одного и того же вида, а что уж говорить о разных?

— Такое ощущение, — сказал Гурронсевас, — что в кулинарном плане вемарцев придется перевоспитывать.

Мэрчисон рассмеялась и сказала:

— Какое счастье, что не мне надо будет этим заниматься. Еще что-нибудь вас интересует?

— Благодарю вас, да, — отозвался тралтан и обратил взгляд всех своих четырех глаз к Приликле. — Но тут дело не в кулинарии и не в медицине. Мне хотелось бы знать, сколько времени у меня на то, чтобы решить эту задачу? Теперешняя доброжелательная обстановка в пещерном городке может измениться, как только вернутся охотники. А когда они вернутся?

— Мы бы тоже не против узнать об этом, — ответил Приликла. — Что скажете, друг Флетчер?

— Тут небольшая загвоздка, доктор, — послышался голос капитана. — «Тремаар» летает над пещерным городом, описывая круги радиусом в пятьдесят миль, и пока с него не заметили никаких следов охотничьего отряда. За пределами круга рельеф поверхности неровный, местность лесистая, и поэтому у наблюдателей на «Тремааре» нет возможности судить, где находятся охотники. С корабля наблюдают за другими поселениями, но ближайшее располагается у подножия горы в трехстах милях отсюда. Учитывая то, что вемарцы избегают солнечного света, наблюдатели полагают, что охотники скорее всего передвигаются по ночам, а днем отдыхают. Как бы то ни было, у охотников нет с собой портативных радиоактивных приборов, которые помогли бы засечь их с помощью датчиков с орбиты.

Но я мог бы запустить наш поисковый катер, — сказал капитан. — Этот малыш обнаружит любые признаки жизни, даже если эта жизнь едва теплится. Летает катер по спирали на небольшой высоте, и если только весь охотничий отряд не погиб, вы скоро получите точное число охотников, скорость, с которой они движутся, и приблизительное время их прибытия с погрешностью примерно на сутки, в зависимости от того, как далеко они сейчас находятся от дома.

— Сделайте это как можно скорее, — попросил Приликла, подлетел к Гурронсевасу поближе и сказал:

— Я чувствую, что вы довольны, друг Гурронсевас, а вот мы далеко не так довольны нашими успехами. Мы — малочисленная, хотя и неплохо укомплектованная оборудованием бригада медиков, но нас слишком мало для того, чтобы вылечить больных на целой планете...

— И еще, — буркнула Нэйдрад, обернувшись от устройства выдачи питания, — уж очень мы скромные.

— Но вот помочь одному отдельно взятому вемарскому поселению мы могли бы, — продолжал цинрусскиец. — Контакт развивается неплохо. Ваши беседы с Ремрат помогли понять, почему она так стыдится того, что вынуждена питаться едой маленьких детей. Но Таусар пока с неохотой делится с нами сведениями по ряду вопросов, крайне важных для создания общей картины. Пока прогресс достигнут только на вемарской кухне по части нахождения общего языка в сфере приготовления пищи. Безусловно, Главный диетолог, это первый случай в анналах истории осуществления процедуры первого контакта.

Гурронсевас промолчал. Его порадовала и неожиданная похвала, и употребление названия его должности, и он понимал, что другие это почувствовали.

— Мы слушали ваши разговоры с Ремрат, — сказал Приликла, — и знаем, что она пригласила вас снова зайти к ней. Каковы ваши намерения?

— Мне бы хотелось вернуться в пещерный город в это же время завтра, — ответил Гурронсевас. — К этому времени анализ образцов съедобных растений уже будет завершен, и я буду располагать знаниями, достаточными для того, чтобы провести несколько кулинарных экспериментов, помогая Ремрат по кухне и продолжая беседы с ней. Но в физической защите я не нуждаюсь. Я там чувствую себя вполне спокойно.

Он не стал добавлять, что на дымной и парной вемарской кухне чувствует себя удобнее, чем на стерильной, сверкающей медицинской палубе.

— Мне понятны ваши чувства, — мягко заметил эмпат. — Но я был бы спокойнее за вас, если бы вас все же сопровождал доктор Данальта. Помимо того, что он может оказать вам непосредственную помощь, он будет рядом, если возникнет необходимость в медике. Судя по статистике, кухни занимают второе место по числу несчастных случаев.

— Угу, — буркнула Нэйдрад, — особенно если это кухня племени каннибалов.

— Как пожелаете, доктор, — отозвался Гурронсевас, пропустив мимо ушей язвительное замечание Старшей сестры. — Позволено ли мне будет ответить на гостеприимство Ремрат и пригласить ее сюда?

— Конечно, — согласился Приликла. — Но будьте осторожны. Мы сделали аналогичное предложение Таусар, но она решительно отказалась. Ее эмоциональное излучение при отказе носило столь сложный характер... Я бы даже сказал, что в нем появился оттенок недружелюбия. Ремрат может ответить на ваше предложение таким же образом.

Поэтому, — продолжал эмпат, — мы должны обговорить с вами ситуацию на Вемаре целиком, обсудить все известные нам факты и наши соображения в отношении этих фактов, прежде чем вы снова заведете разговор с Ремрат. В связи с тем, что к нам, медикам, вемарцы почему-то относятся настороженно и недоверчиво, вы становитесь нашим единственным каналом связи, и притом — самым многообещающим. И нам бы не хотелось, чтобы эта связь прервалась из-за того, что мы вас заранее как следует не просветили.

«Я ведь повар, — думал Гурронсевас, — а не медик и не специалист по культурным контактам. А они, похоже, готовы возложить на меня и то, и другое, и третье». Ему было приятно, что греха таить, но и страшновато.

— Мы будем продолжать прослушивать ваши разговоры с Ремрат как внутри пещерного городка, так и за его пределами, — заверил тралтана Приликла. — Но вмешиваться и давать вам ненужные советы впредь воздержимся. Если возникнет непредвиденная ситуация, мы немедленно окажем вам помощь. Наше молчание не будет означать, что мы о вас забыли. Рекомендации по соблюдению личной безопасности будут включены в инструктаж.

— Спасибо, — ответил Гурронсевас.

— Не бойтесь, друг Гурронсевас, — сказал эмпат. — Не бойтесь ни за себя, ни за то, способны ли вы выполнить возложенную на вас задачу. До сих пор у вас все шло замечательно, так будет и впредь. Мне даже несколько странно, что вы, специалист такого высочайшего класса, до сих пор не пожаловались на то, что здесь вам приходится выполнять такую неквалифицированную работу. На Вемаре к вам относятся без должного уважения.

— На Вемаре, — вздохнул Гурронсевас, — мне еще предстоит заработать это уважение.

Глава 25

Запущенный капитаном Флетчером катер обнаружил охотников и прислал на «Ргабвар» снимки отряда вемарцев. Их было сорок три, все взрослые, и направлялись они к пещерному городу, от которого находились в девяти днях пути. Они больше шли пешком, нежели прыгали, поскольку четверо несли пятого на носилках, изготовленных из прямых веток с обломанными сучьями. Еще четверо вемарцев, разбившись на пары, тащили по небольшому зверю, каждый из которых был привязан веревкой за шею. Размером добытые охотниками звери были невелики — меньше взрослого вемарца раз в пять. За спинами у всех охотников, висели заплечные мешки, судя по всему — пустые. Охота явно не удалась.

Показывать или не показывать снимки Ремрат — решать было Гурронсевасу. Новость о возвращении отряда охотников могла внести разлад в его улучшающиеся отношения с поварихой. С тех пор, как они совершили совместный поход за растениями, Ремрат не закрывала рта и большей частью критиковала великого кулинара.

— Глупость и ребячество, — сказала она как-то раз. — Гурронсевас, сколько же раз я должна вам повторять, что поедание растений — это вынужденная необходимость, мы не сами выбрали такое питание, а идем на это только потому, что больше есть нечего. Какими бы ни были растения и овощи — горячими ли, холодными ли, сырыми, вареными, — это все равно растения. Признаю, вы действительно придаете им красивый вид, раскладывая по мискам, но детишкам куда больше нравится играть с цветными камешками и деревяшками, чем с кусочками сырых овощей. Что это такое? Уж конечно, вы не думаете, что кто-то станет есть эту странную мешанину?

— Это салат, — терпеливо пояснил Гурронсевас, стараясь не раздражать Ремрат. — Если вы его рассмотрите внимательнее, вы найдете, что он составлен из ряда вемарских растений, вам знакомых. Некоторые из них нарезаны тонкими ломтиками, некоторые — кубиками, некоторым придана необычная форма. Салат слегка приправлен соусом, изготовленным из измельченных семян ври, смешанных с соком незрелых моховых ягод. Соус придает салату необходимую терпкость. Почки крилля также можно при желании съесть, и к тому времени, как блюдо будет подано на стол, они раскроются целиком, но их основное назначение — это украшение блюда и придание ему приятного аромата. Я уже объяснял, что дело не только в том, каковы на вкус и это блюдо, и еще два, что стоят на подносе, но и в зрительной, и в обонятельной их привлекательности.

Прошу вас, попробуйте салат, — предложил Гурронсевас Ремрат. — Я съел все три блюда целиком, и со мной все в полном порядке, и хотя ингредиенты для меня непривычны, мне очень понравилось.

Гурронсевас немного погрешил против истины. За время экспериментов с вемарскими растениями ему пришлось пережить целый ряд неприятных ощущений, а не только удовольствие. Однако он напомнил себе о том, какие неприятности на протяжении галактической истории навлекали на себя существа, стремившиеся непременно выложить собеседнику всю правду до последней капли.

— Попробуйте — сами убедитесь.

— Не понимаю, зачем вам понадобились три отдельных блюда, — проворчала Ремрат. — Почему не взять да и не смешать их?

Одна только мысль об этом заставила Гурронсеваса содрогнуться. Он уже отвечал на этот вопрос раньше и подозревал, что Ремрат просто тянет время, не желая, чтобы ее соперник выиграл спор. Вероятно, следовало ответить на этот вопрос еще раз, но так, чтобы у Ремрат не осталось никаких сомнений.

— У всех известных мне разумных существ, — принялся объяснять Гурронсевас, — принято готовить и подавать на стол несколько дополняющих друг друга или контрастирующих друг с другом блюд. Делается это потому, что еда приравнивается к разряду тонких, изысканных удовольствий. Ингредиенты отдельных блюд подбираются по тем же принципам.

Трапеза может состоять из многих различных блюд, — с воодушевлением продолжал тралтан. — Из пяти, одиннадцати и даже больше, поэтому может длиться несколько часов. На более долгих и изысканно организованных застольях, имеющих политическую и психологическую окраску, от присутствующих не ждут, что они съедят все, что подается на стол. Попробуй они так поступить, это закончилось бы плачевно для их пищеварительных органов. Лично я не поклонник таких долгих и ненужных застолий, поскольку я предпочитаю количеству качество. Тем не менее каждое блюдо готовится очень старательно и подается с определенным...

— Чужеземцы тратят столько времени на еду! — оборвала Гурронсеваса Ремрат. — И как только вы ухитряетесь выкраивать время, чтобы строить космические корабли и тележки, летающие по воздуху, и создавать прочие чудеса техники?

— Мы пользуемся всеми перечисленными вами вещами, не утруждая себя пониманием того, как они устроены, — ответил Гурронсевас. — Они создаются для того, чтобы экономить время, а не для того, чтобы тратить его попусту. Поэтому у нас остается больше времени на радости жизни, одной из которых является еда.

Ответ Ремрат транслятор не сумел перевести.

— Существуют и другие радости, — поторопился добавить Гурронсевас. — В особенности те, что связаны с продолжением рода. Однако этим радостям нельзя предаваться непрерывно или слишком часто, иначе можно подорвать здоровье. То же самое относится к изобилующим острыми ощущениями и опасным видам деятельности — таким, как, скажем, альпинизм, подводное плавание или полеты на безмоторных аппаратах. Главная радость этих занятий состоит в том, чтобы в рискованной, угрожающей ситуации применить все свои умения и ловкость. Умственные и физические силы, необходимые для деятельности такого рода, с годами слабнут, а вот способность оценивать вкус еды с годами оттачивается. А если хорошая еда потребляется регулярно и в достаточном количестве, это способствует продолжительности жизни.

Ремрат негромко спросила:

— Что же, если я стану есть эту гадость — эти сырые овощи, мое тело дольше сохранится свежим и чистым?

— Если питаться овощами с раннего возраста и на протяжении зрелости, — ответил Гурронсевас, — они помогут вам сохранить чистоту и свежесть гораздо дольше. В особенности, если питаться только растениями, как предпочитаю я. С этим согласны и наши целители. Кроме того, у меня есть опыт приготовления пищи для престарелых. Но я должен быть с вами откровенен. Перемены в образе питания вашего народа не помогут вам жить вечно.

Ремрат уставилась на поднос, скривилась и покачала головой:

— Если питаться такой дрянью, кто захочет жить вечно?

Гурронсевасу казалось, что профессиональных оскорблений он на Вемаре за несколько дней выслушал больше, чем за всю свою жизнь. Однако он сдержался и продолжал пояснения:

— Как я уже говорил, трапеза обычно состоит из трех блюд. Первое, которое я уже описал, представляет собой холодную закуску, предназначенную не столько для утоления голода, сколько для возбуждения аппетита.

За этой закуской следует главное блюдо, — продолжал Гурронсевас. — Оно более питательно, и в его состав входит больше разных ингредиентов. Как видите, оно более объемисто. Здесь также важна манера подачи блюда, и многие растения вам знакомы, хотя вы и не привыкли видеть их в таком виде. Овощи разложены на тарелке отдельно друг от друга для создания наилучшего визуального впечатления, а также это позволяет каждому из них сохранить свой индивидуальный вкус. В том случае, если бы они были переварены и смешаны в жижу, их вкус бы попросту потерялся. Как и в приготовляемом вами обычно рагу, главным компонентом этого блюда является оррогн. Это, вы уж простите меня, пресный и почти безвкусный овощ. Я его порезал тонкими ломтиками и подсушил — вернее говоря, поджарил, предварительно обмакнув в небольшое количество масла, выжатого из ягод глунса, которые вы не считаете съедобными. Обмакивание в масло производится для того, чтобы овощи при поджаривании не обуглились. Вкус оррогна остался прежним, но появилась румяная корочка, и думаю, в таком виде он будет более интересен...

— Пахнет действительно забавно, — согласилась Ремрат, шумно втянула ноздрями воздух и наклонилась к подносу.

— Думаю, особый вкус оррогну придаст подлива, также изготовленная из местных... нет-нет, не ешьте ее ложкой. Возьмите ту острую палочку, которой вы пользуетесь при еде, наколите на нее кусочек оррогна и обмакните его слегка в подливку. По вкусу она напоминает кельгианский саркун и земную горчицу, она обжигает язык...

— Обжигает! — вырвалось у Ремрат, схватившей с подноса кружку и залпом выпившей ее содержимое. — Великий Горель! Да у меня до сих пор во рту словно пожар полыхает! Но... но что вы такое сотворили с нашей водой?

— Наверно, я недооценил степень чувствительности слизистой оболочки полости рта вемарцев, — смутился Гурронсевас. — Нужно будет снизить пропорцию измельченного корня кресля в подливе. Напитки в кружках — это разведенные водой соки местных ягод. Один из них чуть горьковат на вкус, другой — сладковат и душист. Названий этих ягод, употребляемых вами, я не знаю, поскольку в приготовлении пищи вы ими не пользуетесь, но наши целители сказали, что они безвредны для вемарцев.

Ремрат молчала. Она наколола острой палочкой еще один кусочек оррогна и осторожно обмакнула в подливу. В другой руке она держала наготове кружку с напитком, чтобы поскорее погасить новый пожар во рту.

— Ваша горная вода холодна, свежа, и ею приятно запивать еду, — продолжал Гурронсевас, — но к тому времени, когда она оказывается на столах, она успевает нагреться и становится невкусной. Добавление к воде соков, выжатых из ягод, — это попытка придать ей вкус, не зависящий от температуры напитка, а также стимулировать органы вкуса и сделать потребление пищи более приятным. На многих планетах в качестве напитков подают вина — это жидкости, содержащие различные пропорции химического вещества, называемого алкоголем. Алкоголь получают путем ферментации определенных плодов. Существует множество разновидностей вин, каждое из которых подается к определенному блюду, дабы подчеркнуть или усилить его вкус, но, как я понял, на Вемаре с употреблением алкоголя существуют сложности, и я от попытки произвести вино отказался.

На самом деле Гурронсевас нашел несколько растений, плоды которых при ферментации дали бы алкоголь, но, насколько знали медики, вемарцы вообще не были знакомы с алкогольными напитками, поэтому представители госпиталя решили, что не вправе брать на себя такую ответственность и знакомить местных жителей с этой технологией. Особенно яростно возражала против этого патофизиолог Мэрчисон. Она рассказала о том, как на Земле в свое время была практически уничтожена цивилизация американских индейцев, которых, можно сказать, споили европейцы. До их прихода на американский континент аборигены понятия не имели об алкогольных напитках, влияющих на разум и способных менять настроение. Приликла согласился с Мэрчисон и добавил, что у вемарцев и без алкоголя проблем хватает.

— Третье блюдо, — продолжил пояснения Гурронсевас, — мы называем десертом, или «сладким». Это, как и салат, блюдо по объему небольшое. Им кулинары как бы говорят вежливое «до свидания» насытившемуся желудку. Этот десерт приготовлен из тушеных измельченных стеблей кретто. Я уваривал их до тех пор, пока не выкипела вся вода, и в итоге получилась густая, нежная безвкусная паста, внутри которой находятся несколько ягод с косточками, которые вы называете «ден», а также нарезанные кубиками матто и еще кое-какие ингредиенты, названий которых я пока не знаю. Прошу вас, попробуйте это блюдо. Оно не обожжет вам язык, но, думаю, удивит вас своим вкусом.

— Погодите, — проговорила Ремрат, обмакивая в подливу очередной кусочек оррогна. — Я пока еще не решила, насколько мне не нравится это блюдо.

— Как пожелаете, — отозвался Гурронсевас и добавил:

— В вашем возрасте вместо холодной закуски — салата — первым блюдом может служить горячий суп. По консистенции он представляет собой нечто среднее между напитком и очень жидким рагу, содержит небольшое количество овощей, к которым можно добавить совсем немного трав и специй, дабы делать вкус супа всякий раз разным. Пока я провожу опыты с рядом растений, и эти опыты дают многообещающие результаты, но угощать вас итогами неудачного эксперимента мне не хотелось бы.

Похоже, вы не знакомы со многими съедобными травами, произрастающими в вашей долине, — продолжал тралтан. — А наши целители определили, что большинство их них совершенно безвредны и даже полезны для вемарцев и меня. К сожалению, между видами, к которым принадлежим мы с вами, имеются небольшие различия в плане восприятия вкуса, и эти различия надо определить до того, как я примусь за дальнейшие эксперименты.

Ремрат отложила палочку и осторожно запустила ложку в десерт. Жареный оррогн был съеден почти наполовину.

— Вы говорили мне, что по ночам в пещерах очень холодно, — заметил Гурронсевас, — и сыро, когда в вентиляционные колодцы попадает дождевая вода. Вы говорили, что юным вемарцам это не помеха, а учителя от этого страдают. Поэтому у меня такое предложение: в тех случаях, когда у вас имеется достаточный запас дров, учителя могли бы подогревать подаваемую к вечерней трапезе воду, и тогда они могли бы ночью чувствовать себя теплее. А еще лучше — если бы перед сном пожилые вемарцы кушали горячий овощной суп, приправленный специями. Тогда они бы согревались лучше, чем под одеялами.

Для вас это будет всего лишь небольшое изменение в повседневной работе, — добавил тралтан, — но именно так поступают многие существа на других планетах и утверждают, что после такой еды им легче и приятнее засыпать.

Ремрат не донесла до рта вторую ложку десерта и сказала:

— Ну да, изменение небольшое — всего лишь одно из множества изменений и предложений, из-за которых я ем все эти иноземные смеси растений. Как знать, до чего я так могу дойти? Вы хотите нам помочь, и именно поэтому я, ну, и другие учителя тоже, хотя и не так охотно, согласились на то, чтобы вы проводили свои странные и порой отвратительные эксперименты с вемарскими растениями. Но вы должны помнить о том, что мы, старые и голодные, забыли о своем позоре и помогаем вам, но в вашей помощи нуждаются больше всего дети, а детям нужно мясо.

Гурронсевас, — добавила Ремрат, — вы так напористы, так настойчивы, так упрямы и настолько не терпите возражений, что ведете себя словно тот, кто предается любимому увлечению.

«Я! Я — великий Гурронсевас — любитель?» — в гневе подумал Гурронсевас. Он разозлился слишком сильно, чтобы как-то ответить на это оскорбление, и тут ему пришла в голову одна очень неприятная мысль. А какая же в таком случае разница между любителем, всецело преданным своему увлечению, и существом, посвятившим любимому делу всю свою жизнь без остатка?

— Но еще вы не должны забывать о том, — продолжала Ремрат, — что от учителей вы получаете хоть какую-то помощь, но от юных вемарцев вы сотрудничества не дождетесь. Может быть, старость повредила наши мозги, а может быть, мы просто очень слабы для того, чтобы спорить с вами, но если вы попытаетесь накормить наших детишек этой стряпней, это приведет к тому, что они запустят тарелками в стену, и этим закончатся ваши блестящие эксперименты. Что вы намерены предпринять в этой связи?

— Ничего, — коротко отозвался Гурронсевас.

— Ничего?

— Что касается детей — ничего, — подтвердил тралтан. — Они будут видеть, как старики едят новые блюда, но им самим их есть не будет позволено. Здесь мне также понадобится ваша помощь и внимание других учителей. Вы говорили, что Таусар кушает в одиночестве, из-за того, что стыдится вынужденного поедания растений. Но если объяснить детям, что она так поступает потому, что помогает чужеземцам в важном кулинарном эксперименте, то им станет ясно, почему она не питается вместе с ними. А когда дети увидят, что все вы с удовольствием едите новую пищу — я уверен, что она вам понравится, — взыграет обычное детское любопытство, и детям тоже захочется попробовать. А вы им не будете разрешать. Они будут обижаться, станут думать, что вы — эгоисты, раз не хотите им дать отведать таких интересных чужеземных блюд. И в конце концов вы им уступите. Запретный плод — это желанный плод. Сейчас у вас на кухне не хватает рук, — продолжал пояснять свой замысел Гурронсевас. — Не хватает даже для приготовления обычного рагу и готовящихся изредка мясных блюд. Но для приготовления новых блюд помощников потребуется еще больше. Вы поймете, сколько подручных вам будет нужно, и мы вместе займемся их обучением. И только те, кто будет помогать на кухне, в качестве награды будут получать новые блюда — вернее, им будет разрешено попробовать их. Как всякие дети, они не утерпят и примутся рассказывать о своих впечатлениях своим товарищам. Пожалуй, они смогут даже преувеличить немного, дабы разжечь зависть у тех, кого недолюбливают. Вы же учительница, Ремрат, вам ли не знать, как устроено мышление детей и как можно на него влиять? И очень скоро все до одного в вашем поселке будут кушать так же, как чужеземцы.

Несколько минут Ремрат молчала. За это время она прикончила десерт и вернулась к остывшему второму блюду. Гурронсевасу стало худо от лицезрения такого кощунственного перехода от последнего блюда к предыдущему, но он напомнил себе: в кулинарном плане вемарцы пока сущие дикари. Наконец вемарка подала голос.

— Гурронсевас, — сказала она, — вы — хитрый и изворотливый грулих.

Видимо, это слово существовало только в вемарском языке, так как транслятор воспроизвел его без перевода. Тралтан не стал интересоваться, что оно означает. Для одного дня он и так уже получил достаточно оскорблений.

Глава 26

На «Ргабваре» трудились вовсю. Опыт медиков и совершенство оборудования стали залогом того, что ликвидация кулинарной безграмотности вемарцев продвигалась быстрыми темпами. Но теперь общение с местными жителями стало более оживленным и не ограничивалось только сферой приготовления пищи. Наконец экипаж «Ргабвара» начал осознавать сложности жизни на Вемаре во всей их полноте, а вемарцы получили возможность взглянуть на свои проблемы глазами чужеземцев, пытающихся эти проблемы решить. Процесс впитывания новой информации с обеих сторон набирал обороты.

Некогда Вемар был цветущей планетой с густыми лесами. Доминирующий вид быстро прогрессировал и развивался в технически оснащенную цивилизацию за счет традиционного формирования альянсов, которые периодически грозили друг другу постоянно совершенствовавшимися видами вооружений. К счастью, вемарцы не додумались до использования ядерного оружия, так что после многочисленных войн их цивилизация уцелела, воцарился мир, и население стало расти, и притом — бесконтрольно. Увы, вемарцам недоставало демографической дальновидности, они считали, что ресурсы их планеты, в том числе живой мир, неистощимы.

Орбитальные станции у них появились слишком поздно для того, чтобы они сумели оценить масштабы спровоцированной ими самими экологической катастрофы.

С каждым новым поколением численность населения Вемара возрастала втрое, и при этом росла степень загрязнения атмосферы выбросами промышленных предприятий, работавших на примитивном топливе. В конце концов в атмосфере возникли озоновые дыры, и на планету обрушилось смертоносное воздействие солнечной радиации. Как на большинстве планет, не имеющих наклона оси и, как следствие, сезонных изменений температуры, метеорологические изменения на Вемаре возникали только за счет вращения планеты, и погодные системы здесь были минимальны и легко прогнозируемы. В итоге загрязняющие атмосферу вещества добрались до верхних слоев атмосферы и сконцентрировались над южным и северным полюсами. Там массы этих вредных веществ накапливались и распространялись, мало-помалу лишали полярные области защитной ионизации и захватывали более высокие слои, вплоть до стратосферы, над более населенными умеренными зонами, после чего продолжили свое распространение.

Процесс этот шел медленно, постепенно, но поверхность планеты от полюсов до субтропических широт, примыкающих к экватору, истощилась, леса высохли, погибло множество животных, чей цикл питания зависел от умирающей растительности. В значительной мере истощились запасы рыбы и водорослей вблизи континентальных шельфов. Постепенно стали вымирать и сами вемарцы, обреченные на голодание из-за нехватки мяса. Что того хуже, солнце, чей свет раньше помогал расти травам и лесам, множиться рыбам и зверям, теперь нещадно сушило растения и убивало все живое. Вемарцы начали умирать от странных болезней кожи и глаз.

Постепенно стала ржаветь техника. Уменьшению численности населения в большей мере способствовали жестокие войны, разгоревшиеся между проживавшими вблизи экватора и более или менее неплохо питавшимися «имущими», которых вдобавок пока хранила не разрушившаяся над этими областями планеты атмосфера, и проживавшими в умеренных зонах «неимущими». За последние два столетия положение стабилизировалось. Население уменьшилось до предела, прекратилось загрязнение окружающей среды, и теперь безнадежно больная планета стала излечиваться. Верхние слои атмосферы переживали процесс реионизации, нарушенный защитный слой постепенно восстанавливался.

Учителя-чужестранцы с корабля «Тремаар» говорили о том, что со временем, через четыре-пять поколений, планета полностью восстановится. Но произойти это могло только в том случае, если катастрофически малочисленному населению Вемара суждено было бы выжить, не допустить бесконтрольного роста своей численности и развить технику по прежнему образу и подобию.

— Повторяю вновь, — проговорил Гурронсевас нарочито серьезно, — когда вемарцы в следующий раз попытаются совершить самоубийство, их может ожидать удача.

Ремрат, готовившая специальные десерты для учителей и помощников, даже не обернулась, но сердито проворчала:

— Не надо то и дело напоминать нам о том, что мы преступно глупы. Уж про меня вы этого никак не можете сказать.

— Я очень переживаю за вас, — признался Гурронсевас, — поэтому выразился необдуманно. Вы не глупы, и вы не преступница, и я не мог бы такого сказать ни об одном из знакомых мне вемарцев. Преступления совершили ваши предки. Проблема передается из поколения в поколение, но решать ее вам.

— Да все я понимаю, — огрызнулась Ремрат, по-прежнему не оглядываясь. — Решать, поедая овощи?

— Скоро, — произнес Гурронсевас фразу, которую уже не раз повторял в последнее время, — больше ничего другого просто не останется.

За последние несколько дней Ремрат и Гурронсевас сблизились настолько, что их можно было бы считать добрыми знакомыми, если не друзьями, и Гурронсевас больше не утруждал себя излишней вежливостью ради сокрытия истины. Поначалу это пугало его друзей на «Ргабваре». Они непрерывно снабжали его сведениями о вемарской культуре и напоминали ему, что он — единственный реальный канал общения с местными. Но они возлагали на него слишком большие надежды: Гурронсевас, не будучи ни медиком, ни антропологом, ни даже биологом, был вынужден объяснять Ремрат и другим вемарским учительницам вещи, в которых и сам-то до конца не разбирался.

Когда он просил, чтобы ему что-то получше растолковали, отвечала ему, как правило, патофизиолог Мэрчисон. Гурронсевас ничего не знал о генетических сдвигах, о прецедентах, имевших место на других планетах и заключавшихся в переходе от всеядности к плотоядности при наступлении зрелости, о том, что именно это имело место у земных головастиков и лягушек. С его точки зрения, лягушки, вернее, лягушачьи лапки, являлись не более чем деликатесом, обожаемым землянами и еще рядом гурманов с других планет.

В отличие от патофизиолога Мэрчисон, Гурронсевас в юности не ловил лягушек и головастиков, не держал их в стеклянной банке, потому что такие животные на Тралте не водились. Но в конце концов Мэрчисон удалось-таки втолковать тралтану, каковы различия в пищеварительных системах травоядных, плотоядных и всеядных существ.

Крупные, обладавшие массивным телом травоядные, как правило были жвачными животными, вынужденными пережевывать растения все время, покуда они бодрствовали. Эти животные имели желудки, состоящие из нескольких отделов. Только такие желудки могли переваривать пищу, содержащую большое количество растительных волокон и отличающуюся низкой калорийностью. Если жвачным животным угрожали хищники, они спасались бегством и порой защищались с помощью рогов и копыт, однако им недоставало маневренности и выносливости плотоядных хищников, которые питались более легко усвояемой и более калорийной пищей.

В крайне редких случаях жвачным животным удавалось занять доминирующее положение на планете и достичь уровня развития разума, предваряющего появление цивилизации. Если таких животных не истребляли до полного исчезновения, то их одомашнивали, пасли и охраняли, превращая в постоянный источник пропитания для себя те виды, которые занимали доминирующее положение. Крайне редко хищникам удавалось с кем-либо завязать дружественные отношения за пределами своей стаи, что явилось бы залогом развития культуры, а происходило лишь тогда, когда хищники изменяли своему привычному образу питания и поведения.

Гораздо более приспособляемыми оказались всеядные, поскольку могли выбирать — охотиться за добычей, собирать ее, либо (с той поры, когда у них появились зачатки разума) пасти и выращивать. И даже тогда, когда всеядным существам грозил голод из-за неурожая или падежа домашней скотины, они находили способы выжить, пускай размеры катастрофы и равнялись тем, что наблюдались на Вемаре.

И для этого существовал гораздо более легкий способ, чем тот, к которому прибегали вемарские охотники.

Гурронсевас продолжал:

— Повинуясь инстинкту либо основывая свои действия на полученном опыте, немногочисленные уцелевшие звери научились прятаться от солнца. Крупные и мелкие, они стали вести сумеречный или ночной образ жизни, а днем прятаться в пещерах или норах. И в связи с тем, что питаться они теперь могли только друг другой, они стали осень опасны. Вы говорили мне о том, что вашим охотникам зачастую приходится проводить долгие часы под солнцем, вредоносным для них, накрывшись плащами, потому что по ночам у зверей больше возможностей превратить охотников в свои жертвы. Их труд тяжел и опасен.

Работа по выращиванию овощей вряд ли бы показалась достойной храброму охотнику, — продолжал тралтан. — Но такая работа легче, да и вовсе не опасна, поскольку овощи не кусаются. Если, конечно, не переусердствовать с корнем кресля, — добавил он.

— Гурронсевас, — вздохнула Ремрат, — дело ведь очень серьезное. Вемарцы всегда были едоками мяса.

Гурронсевасу не терпелось оказаться в Главном Госпитале Сектора и посоветоваться с О'Марой, а еще лучше — с падре Лиореном. Он ведь пытался сражаться логикой против убеждений, неоспоримыми научными фактами с уверенностью, носившей характер религии, и как это часто бывает в споре с низкоразвитыми существами, наука проигрывала спор.

— Конечно, вы правы, — не стал возражать тралтан. — Дело нешуточное, и действительно, насколько вы понимаете и как утверждают ваши письменные источники, вемарцы всегда были едоками мяса. Много веков назад, когда ваши равнины и леса кишели зверями и вы без страха могли охотиться на них днем, думаю, мясом питались не только взрослые. Полагаю, к моей точке зрения присоединились бы и наши целители. Скорее всего новорожденные, как только их отнимали от груди матери, получали мясной бульон, так как их юные желудки еще не могли переваривать мясо в чистом виде. Однако уже в раннем возрасте они переходили на порции мяса для взрослых.

Но ни они, ни вы не плотоядны. Это совершенно не обязательно.

Физически вемарцы не годятся для того, чтобы становиться крестьянами, — продолжал Гурронсевас. — Вероятно, ваши длинные и крепкие задние конечности, гибкий и сильный хвост и способность быстро передвигаться и резко менять направление развились из-за необходимости спасаться бегством от крупных хищников на заре вемарской истории. До тех пор, пока вашу планету не захлестнула экологическая катастрофа, мяса у вас всегда было в избытке, охота не представляла трудности, и поедание мяса стало вынужденной добродетелью. Но когда мяса вдруг стало очень мало, как бы вам ни трудно было со мной согласиться, его поедание превратилось в порочное занятие.

Мне, конечно, недостает знаний, — продолжал Гурронсевас, не дав Ремрат вмешаться. — Я могу только размышлять о событиях, имевших место два-три века назад. Но позволю себе предположить, что с тех пор, как у вас начали возникать сложности с количеством мяса на душу населения, тот период, в течение которого дети получали овощное рагу, был удлинен до достижения зрелости. Кроме того, от мяса стали отказываться старики. Думаю, что не ошибусь: вскоре единственными едоками мяса остались охотники — ведь им приходилось сталкиваться со всевозрастающими опасностями, и они являлись единственными полноценными защитниками своих племен.

Не думаю, чтобы охотники так поступали только из-за того, что они такие эгоисты, — добавил Гурронсевас. — Скорее всего, они просто твердо верят, что будущее вемарцев зависит от того, чтобы те, кто мясо добывает, ели его, иначе таких просто не останется. Это так?

Возвращение охотников домой затянулось, и за прошедшие дни Гурронсевас научился понимать мимику Ремрат. Старуха повариха выглядела несчастной и пристыженной, вот-вот могла разозлиться не на шутку. Она молчала. Гурронсевас разошелся и явно переусердствовал. Нужно было поскорее что-то сказать, чтобы смягчить краски, а не то контакт грозил прерваться здесь и немедленно.

— Скажите, а если я вежливо попрошу, — поинтересовался он мягко и осторожно, — не дадут ли мне охотники немного принесенного ими мяса? Мне хватит совсем маленького кусочка. Мясные блюда мне всегда удавались.

Ремрат тяжело дышала, она закашлялась, но вскоре кашель перешел в негромкий лай, который, как уже знал тралтан, является у вемарцев смехом.

— Не дадут! — отсмеявшись, воскликнула старуха вемарка. — Мясо слишком драгоценно для того, чтобы давать его чужеземному повару, привыкшему возиться с овощами. Вдруг вы его испортите!

Гурронсевас промолчал. Уловка сработала. Теперь Ремрат почувствовала себя неловко и произнесла извиняющимся тоном:

— Я понимаю, вы не станете нарочно портить мясо, — сказала она, — но своими соусами и приправами можете так изменить его вкус, что охотники не признают в нем мяса. — Она немного растерялась, помедлила и добавила:

— Но вы правы. Если только охота не бывает особенно успешной — а такого я не припомню с того дня, как я перестала быть охотницей и стала учительницей, — ни старикам, ни детям мяса не достается. Порой кто-нибудь из охотников может тайком бросить кусочек мяса своему престарелому родителю, но не припомню за последнее время и такого случая.

Теперь мяса стало так мало, что даже охотники вынуждены питаться овощами, — продолжала рассказывать Ремрат, — а иначе они бы не наедались. Но они утверждают, что мясо нужно им, чтобы поддерживать силу, и когда они ощущают его вкус в приготовленном блюде, они чувствуют свою избранность. Но если вы спросите меня, то я скажу: из-за своей охотничьей гордыни они доводят себя до изнурительной слабости, а вовсе не набираются сил.

А ведь именно это Гурронсевас и пытался ей все время втолковать, но сейчас не время было укорять собеседницу за упрямство. Вместо этого тралтандиетолог рассмеялся и сказал:

— Ну что ж, в таком случае нам нужно продолжать готовить изысканные блюда из овощей и добиваться того, чтобы охотники начали нам завидовать.

Ремрат не рассмеялась в ответ. Она сказала вот что:

— Несколько дней назад, до того, как вы придумали свои трапезы из трех блюд, это бы прозвучало как самое странное предложение. На теперь... Гурронсевас, ваших новых блюд из овощей для стариков и детей мало. Нам нужно мясо, чтобы вемарцы выжили как народ, а... а наши охотники задерживаются.

Голос Ремрат стал печальным.

— Должна ли я, — проговорила она тоскливо, — напоминать вам о том, что ваш главный целитель обещал нам, что вы покинете нас до возвращения охотников?

Приликла предоставил Гурронсевасу решить, когда именно сообщить Ремрат о том, что охотничий отряд на подходе. Пожалуй, этот момент настал. Однако к приятной новости следовало присовокупить и сообщение о том, что вемарцев ожидают крайне неблагоприятные новости. Гурронсевас открыл небольшую сумку на боку и заглянул в нее одним глазом, чтобы разыскать снимки, которые захватил с собой с «Ргабвара».

— Несмотря на различия в размерах и возрасте, — сказал он, — ваши дети и старики чувствуют себя неплохо и сохраняют соответствующую возрасту активность, находясь на овощной диете. Наши целители, располагающие обширными сведениями в этой области, убеждены, что и ваши взрослые будут хорошо себя чувствовать, питаясь теми же самыми блюдами. Им полезно есть мясо, так говорят целители, но оно не является для них единственным источником энергии. У нас такое ощущение, что поедание мяса превратилось в убеждение и привычку на протяжении жизни многих поколений и что от этой привычки можно отказаться.

Но давайте не будем вступать в очередной спор, — поторопился предложить тралтан, — потому что у меня для вас хорошие новости. Если ваши охотники будут двигаться с такой же скоростью, как сейчас, а идут они медленно, так как поклажа тяжела, они придут домой послезавтра утром. Если вы мечтаете о мясе, скоро вы его получите.

Не упомянув о том, в какое время были сделаны снимки, Гурронсевас вкратце объяснил Ремрат, как работает поисковый катер «Ргабвара», и разложил снимки перед вемаркой. Снимки увеличили, изображение было четким, и стали хорошо видны все пять убитых охотниками зверей, каждая складка на шкурах, которыми был укрыт молодой охотник, лежавший на самодельных носилках. Носилки теперь тащили шестеро вемарцев. Фотосъемка производилась вечером, и охотники отбросили капюшоны, так что можно было прекрасно разглядеть лицо каждого из них. Четкость фотоснимков изумляла самого Гурронсеваса.

— Вероятно, охотники задержались из-за того, что несут пять убитых зверей и раненого на носилках, — заметил он. — Не знаю, сколько добычи они приносят обычно, но хорошую добычу я узнаю, если вижу, что она хороша.

— Ничего вы не знаете, Гурронсевас, — тихо-тихо промолвила Ремрат. — Это вовсе не хорошая добыча. Охотники не шли бы пешком, они бы подпрыгивали на хвостах и бежали, чтобы в набитых доверху заплечных мешках не испортились тушки мелких зверьков, и тащили бы они штук двадцать крупных крелланов и твазатхов, а не пятерых детенышей. Но у многих мешки пусты, а на носилках они несут охотника, который или умер, или при смерти.

— Простите... — смущенно проговорил Гурронсевас. — Вы его знаете? Это... это ваш друг?

Гурронсевас произнес этот вопрос и тут же понял, что зря его задал. Лица всех вемарцев были видны настолько четко, что определить, кто лежал на носилках, можно было методом исключения.

— Это Критхар — их вождь, — произнесла Ремрат еще тише. — Очень храбрый, умелый и всеми любимый охотник. Критхар — мой младший ребенок.

Глава 27

Ремрат сияла. Они с Таусар спорили три часа, и спор выиграла Ремрат. Наконец, по прошествии тягостных трек часов, «Ргабвар» поднялся в вемарское небо и отправился для совершения миссии, для которой собственно и был изначально предназначен.

О том, что предстояло, даже не хотелось думать. Гурронсевасу не хотелось, а что говорить о существе, настолько чувствительном к чужим эмоциям, как Приликла?

В своих чувствах Гурронсевас не сомневался. Ему казалось, что он хорошо понимает, какие чувства владеют и всеми остальными, включая Ремрат. Как бы они ни старались, они все равно со страшной силой излучали эмоции в нескольких ярдах от Приликлы. Может быть, именно поэтому Старший врач уже больше часа не предварял обращение к кому бы то ни было своим привычным «друг».

Вемарские охотники уходили за добычей в далекие походы, но хранить мясо можно было только в пещерном городе, где для этой цели имелся холодильный шкаф. Поэтому единственный способ доставить добычу в город не испорченной заключался в том, чтобы оставлять ее на время обратного перехода живой. Так что если раненый был еще жив, то и он сам, и его друзья-охотники должны были изо всех сил стараться поддержать в нем теплящуюся жизнь, дабы его молодая плоть прибыла в город свежей.

Ремрат объяснила медикам, что, как бы ни страдал раненый, как бы ни мучился от боли, не получая никакой медицинской помощи от своих совершенно не сведущих в этой области товарищей, он все равно будет цепляться за жизнь до последнего мгновения. Критхар был храбр, вемарцы чтили его за это, и он тем более должен был стараться остаться в живых. Таков был его долг.

Ремрат стояла около обзорного иллюминатора на медицинской палубе и держалась стойко и решительно, не выказывала ни малейшего страха, хотя капитан Флетчер вел «Ргабвар» резко вниз, совершая аварийную посадку. Он должен был посадить корабль всего в нескольких сотнях ярдов от охотничьего отряда вемарцев. Рядом с Гурронсевасом тревожно порхал Приликла. Чтобы скрыть волнение, тралтан заговорил с эмпатом, но тут же понял, что мог бы и не делать этого — цинрусскийцу и так были понятны его чувства.

— Когда я разговаривал с Ремрат и Таусар, — негромко произнес Гурронсевас, хотя его транслятор был включен, — вместе и по отдельности с каждой, как вы меня попросили, возникли разногласия. Таусар уговаривала нас не вмешиваться, а Ремрат выражала готовность оказать любую посильную помощь, так что... если мы попытаемся помочь Критхару без разрешения Таусар, наши нынешние добрые отношения с вемарцами могут резко ухудшиться. Но насколько я успел заметить, к Главной поварихе Таусар относится с уважением и любовью, так что скорее всего риск минимален. В конце концов, Критхар — младшее и единственное оставшееся в живых дитя Ремрат.

— Вы мне уже говорили об этом, — заметил эмпат. — Я очень ценю вашу попытку успокоить меня. Но будучи Старшим медиком на корабле-неотложке, я не имею другого выбора. Или ваше волнение вызвано чем-то другим?

— Даже не знаю, — признался Гурронсевас. — Вопреки увещеваниям Таусар, Ремрат отправилась с нами, чтобы заверить охотников в наших добрых намерениях. Если ей это удастся, мы можем скорее доставить Критхара домой, где мы либо вылечим его, либо он умрет. Но мне кажется, что Ремрат этого не хочет. Перед тем, как она вместе со мной покинула город, она сказала Таусар — вы, наверное, слышали их разговор, — что как мать она имеет право решать, как поступить с раненым Главным охотником, и что она хочет, чтобы чужеземцы забрали Критхара к себе на корабль на сколько угодно долгое время.

Лично мне больше ничего сказано не было, — продолжал тралтан. — Я лишен вашей способности читать чужие эмоции. Но почему в создавшейся ситуации, ситуации экстремальной, мать решила отдать свое дитя нам — совершенно чужим существам, с которыми она знакома совсем недолго? Я уверен: сказала она гораздо меньше, чем думает и чувствует. Вот это и беспокоит меня.

— Я вижу и ваши чувства, и чувства, которые сейчас владеют Ремрат, — сказал эмпат. — Сейчас она излучает смесь неуверенности и тоски, характерные для существа, боящегося потерять любимое чадо и при этом не знающего, насколько тяжелы его раны. Кроме того, я чувствую, что Ремрат переполняет волнение, свойственное всякому, кто впервые отправился в полет. Ремрат — разумное существо, и у нее, невзирая на нынешнее положение на Вемаре, близкое к варварству, ум цивилизованный и либеральный. К тому же она доверяет нам. Это доверие завоевали вы, Гурронсевас, и в итоге мы получим возможность оказать Критхару посильную медицинскую помощь — с согласия, безусловно, его матери.

Итак, причин волноваться у вас нет, — заключил эмпат, — и все же вы волнуетесь.

Но прежде, чем тралтан сумел ответить, он почувствовал, как пол едва заметно надавил ему на ступни — это гравитационные компенсаторы смягчили удар при приземлении корабля. Ремрат неуклюже взобралась на носилки, и все медики, за исключением Мэрчисон, оставшейся на палубе, чтобы приготовить оборудование к приему пациента, отправилась к трапу. Спустившись по нему, они вышли навстречу охотникам.

Ремрат велела остальным молчать, пока она будет разговаривать с сородичами. Она объяснила, что в том случае, если кто-то вмешается в разговор, любая попытка чужеземцев забрать Критхара на корабль обернется неудачей, и притом с обеих сторон не обойдется без жертв. Говорить с вемарцами должна была их соплеменница, облеченная неким авторитетом. Медики были вынуждены согласиться. Гурронсевас пытался поставить себя на место вемарских охотников, впервые видевших космический корабль и странных пугающих чужеземцев, которые ни с того ни с сего желали забрать одного из них.

Тралтан гадал, сказалась ли уже старость на разуме Ремрат, оправданна ли ее решимость.

Однако Ремрат заговорила с охотниками так, словно они все еще были ее учениками — твердо, уверенно, властно. Сначала она заверила их в том, что им нечего бояться, и объяснила почему, а затем она провела с сородичами короткий урок астрономии, посвященный образованию солнечных систем, рассказала о том, что на некоторых планетах развивается разумная жизнь, о том, что от одной такой планеты до другой — огромные расстояния, и о том, что для развития космической техники и создания кораблей, которые могли бы летать меж звезд, потребовались многие века напряженного мирного труда.

Данальта, дабы не напугать никого из вемарских охотников, принял безобидную форму четвероногого зверька без каких-либо рогов и копыт. Мимикрист подобрался поближе к Гурронсевасу и заметил:

— Когда ваша подружка предложила оказать нам помощь, я не ожидал, что произойдет что-либо подобное.

— У нас много общих интересов, — гордо отозвался Гурронсевас, — но мы разговаривали не только о кулинарии.

— Ясное дело, — понимающе проговорил Данальта.

Они не дошли ярдов двадцати до носилок, на которых лежал Критхар, но пока вемарцы явно не собирались пропускать их к раненому.

— Странные создания, окружающие меня, прибыли к нам с миром, — продолжала увещевать сородичей Ремрат. — Они не желают нам зла и мечтают помочь нам. Один из них, — тут она показала на Гурронсеваса, — уже помог нам с приготовлением новой пищи в городе. Эта пища чудесна и удивительна, и я вам непременно расскажу о ней чуть позже. Остальные — целители и хранители с большим опытом, они также хотят оказать нам помощь. Я решила, и таково мое право матери, разрешить им показать свое искусство. Опустите носилки и отбросьте шкуры. Тише, менее строго, она спросила:

— Жив ли еще Критхар?

Ответом ей было долгое молчание.

Приликла вылетел вперед и запорхал над носилками. Двое охотников подняли вверх копья, еще один зарядил стрелой лук, прицелился, но тетиву не натянул.

«Он все чувствует, — уговаривал себя Гурронсевас, — он бы знал, если что — он успеет улететь».

Однако порхал Приликла неровно, как-то тревожно — видимо, переживал за свою безопасность не меньше Гурронсеваса.

— Критхар жив, — сообщил эмпат, и в тишине голос его прозвучал удивительно громко. — Но... еле жив. Друг Ремрат, мы должны немедленно обследовать его, а затем как можно скорее перенести на корабль. Данальта, давайте осмотрим пациента.

Ввысь взметнулись новые копья и луки, но теперь все они были нацелены на неуязвимого (о чем охотники не ведали) мимикриста, а не на Приликлу. Покуда Данальта осторожно снимал звериные шкуры, которыми был укрыт раненый вемарец, Ремрат произвела очередной отвлекающий маневр: встала с носилок и вновь решительно потребовала, чтобы Критхара отдали чужеземцам. Охотники столпились около Главной поварихи и принялись так оглушительно кричать и яростно спорить, что не заметили, чем в это время занимались Приликла, Данальта и Нэйдрад.

Гурронсевас изо всех сил прислушивался, стараясь уловить смысл препирательства, но охотники распалялись все сильнее, и спор принял такую окраску, что понять уже нельзя было ровным счетом ничего. Пониманию в значительной мере мешало то, что вемарцы обладали удивительной способностью — тараторить, не закрывая рта, но при этом слышать, что им в том же духе вещал сородич. Тралтан переключился на частоту «Ргабвара», чтобы послушать, о чем говорят медики.

Он услышал голос Приликлы:

— У пациента множественные переломы и ранения передних конечностей, груди и живота, ушибы и ссадины на боках — скорее всего он катился по неровной поверхности. Как видите, кое-где на поврежденной коже остались пыль и грязь. Видимо, у товарищей раненого не было достаточного запаса воды для промывания ран. Сканер показывает повреждение нескольких ребер. Разрывов внутренних органов не отмечается. Переломы получили смещения при транспортировке раненого. Отмечается также значительная потеря мышечной массы, связанная скорее всего с длительным голоданием и обезвоживанием. По сравнению с данными, полученными при обследовании Таусар, жизненно важные показатели друга Критхара оставляют желать лучшего. Он очень слаб, почти без сознания, его эмоциональное излучение типично для существа, находящегося при смерти. Вы видите все, что видим мы, друг Мэрчисон. Нет времени на споры с его друзьями. Придется рискнуть, не дожидаясь их разрешения.

Данальта, Нэйдрад, — торопливо проговорил Старший врач, — увеличьте границы антигравитационного поля, поднимите Критхара и перенесите на наши носилки — осторожно, стараясь не затронуть его поврежденные конечности. Ни в коем случае нельзя допустить осложнение имеющихся смещенных переломов. Осторожнее. Теперь опустите колпак, увеличьте внутренний обогрев на десять градусов и пустите под колпак чистый кислород. Мы должны оказаться на «Ргабваре» через пять минут.

— Жду, — отозвалась Мэрчисон. — Инструменты для ортопедической операции и исследований внутренних органов готовы. Однако кожные покровы больного сильно изранены, имеет место значительное обезвоживание. Помимо травм, он запросто может скончаться от голода. Как же они жестоки! Неужели вемарцы никогда не слышали о шинах, предназначенных для фиксации переломов? И вообще они хоть как-то заботятся о раненых или нет?

Гурронсевас знал, что не его дело вмешиваться в спор профессионалов, но слова патофизиолога вывели его из себя. У него было полное ощущение, что критикуют его друга, а он это слушает. Это ощущение удивило его, но оно было сильнейшим, и некуда было от него деваться.

Тралтан сказал:

— Вемарцы не жестоки и не безжалостны. Мы с Ремрат говорили об этом. Она сказала мне, что медики на Вемаре — это те, кто лечит больных травами. Насколько нам известно, хирургов здесь нет. Ремрат полагает, что в прежнее время они существовали, но эти навыки давно утрачены. Теперь любое самое мелкое ранение может закончиться смертью или инвалидностью, являющей собой муки как для самого калеки, так и для тех, кто за ним ухаживает, не говоря уж о том, что у вемарцев просто не хватает еды на всех. Именно поэтому они и не кормят того, кто должен умереть, да начни они кормить Критхара, он бы отказался от еды. Не вемарцы жестоки, а сам Вемар.

Мгновение было тихо, потом послышался звук — так земляне выдыхают через нос, затем Мэрчисон произнесла:

— Простите, Гурронсевас. Я слышала многие из ваших разговоров с Ремрат, но этот, видимо, пропустила. Вы правы. Мне просто нестерпимо смотреть на существо, которому не оказали своевременной помощи.

— Помощь ему сейчас будет оказана, друг Мэрчисон, — негромко напомнил Приликла. — Прошу вас, будьте наготове.

Неожиданно крошка эмпат взмыл в небо, в чем ему поспособствовал специальный пояс, обеспечивавший привычную для цинрусскийца гравитацию, равную одной восьмой G. Медленно вздымавшиеся и опадавшие радужные крылья Приликлы преломляли солнечные лучи, словно большие подвижные призмы. Спор охотников с Ремрат тут же прекратился. Охотники уставились в небо, на странного чужеземца, буквально ослепившего их своей красотой. Вемарцы были вынуждены заслониться от солнца передними конечностями, так как глаза им слепило. Высоту и направление полета, как понял Гурронсевас, Приликла выбрал нарочно, чтобы в него не угодили стрелы и копья. А когда вемарцы поняли, что случилось, действовать было уже слишком поздно. Данальта, Нэйдрад и носилки с Критхаром уже были на полпути к кораблю.

Приликла развернулся, полетел следом за ними и сообщил:

— Эмоциональное излучение охотников указывает на всеобщее замешательство, гнев, стыд, но думаю, эмоции недостаточно сильны для того, чтобы могли излиться в применении физической силы. К этим эмоциям примешивается чувство потери. Вряд ли они нападут на вас, друг Гурронсевас, если только вы их не спровоцируете. Спросите у Ремрат, хочет ли она отправиться домой со своими друзьями, или желает полететь на корабле вместе с Критхаром. Уходите как можно скорее.

Далее последовали самые тревожные пятнадцать минут в жизни Гурронсеваса. Охотники не возражали против того, чтобы Ремрат отправилась на корабль, поскольку Главная повариха была слишком стара, чтобы идти с ними на своих двоих, но они ни в какую не хотели отпускать Гурронсеваса. Они орали во все глотки, что чужеземец должен остаться с ними и возвратиться вместе с отрядом в пещерный город. Охотники настаивали на этом, утверждая, что существа с корабля забрали их вождя, Критхара, и пока Критхар не вернется, Гурронсевас должен оставаться заложником. Охотники заверяли, что пальцем не тронут Гурронсеваса, если он не вздумает попробовать удрать, и обещали, что отпустят его, как только им вернут Критхара.

Наконец они немного утихомирились и принялись деловито обсуждать, как им лучше одолеть толстокожего и здоровенного чужеземца. Они полагали, что стрелами и копьями его не проймешь, поэтому решили, что лучше всего сбить его с ног, ударив по ним с одного бока хвостами. Тогда чужеземцу будет трудно подняться на ноги, так как ноги у него короткие, а туловище массивное и тяжелое. Вемарцы также прикидывали, что толщина шкуры у чужеземца на животе меньше, и если уколоть его как следует копьем в пузо, то он, глядишь, и окочурится.

Гурронсевас знал, что они правы, но говорить им об этом, конечно, не собирался. Он все еще пытался придумать, что же сказать охотникам, когда заговорила Ремрат.

— Послушайте! — громко воскликнула она. — Когда вы под стол пешком ходили, у вас мозгов побольше было! Вам что, не терпится полезть на рожон и получить такие же раны, как у Критхара, а потом сдохнуть, не добравшись до дома? Подумайте о преступной трате мяса, нужного вам самим и вашим детям, которые ждут вас не дождутся. Мы никогда не видели, как дерется Гурронсевас, потому что все это время он только тем и занимался, что помогал нам. Но на таких зверей вы никогда не охотились. Он весит вдвое больше каждого из вас, а вы дохлые, полуголодные и просто не можете себе представить, что он с вами сделает, если завяжется драка.

Гурронсевас и сам не мог представить, что бы он такого мог сделать с охотниками, поэтому предпочел промолчать и дать высказаться Ремрат.

— Никакой заложник вам не нужен, потому что он у вас уже есть, — поспешно проговорила Ремрат. — Гурронсевас проводит в городе все время, пока бодрствует: он помогает нам готовить еду, обучает наших помощников чужеземным хитростям кулинарии, учит нас отбирать съедобные растения и готовить из них самые разные блюда. Мы не хотим, чтобы его убили, ударили и вообще как-то обидели.

Кроме того, — заключила Ремрат, — поверьте моему опыту — как-никак я ваша Главная повариха и хранительница, — Гурронсевас совершенно несъедобен.

Тралтана чрезвычайно порадовало и удивило все, что сказала о нем Ремрат. Он и не догадывался, что так его полюбили. Да, они охотно разговаривали с ним, но чувств своих никак не высказывали. Он думал, что его просто терпят из вежливости, но не более того. Ему очень хотелось поблагодарить старуху вемарку за доброту и участие, но пока он не ощущал себя в полной безопасности и потому решил, что для начала нужно сказать кое-что другое.

— Ремрат права, — громко подтвердил он. — Я несъедобен. Несъедобен. Несъедобен и Критхар, как утверждают чужеземцы с нашего корабля. Он несъедобен для нас, так как мы не едим мяса. Ремрат знает это, поэтому спокойно препоручила нашим заботам своего сына, так как наши целители опытны и ловки. И ей, и всем вам мы обещаем, что Критхар вернется к вам, как только это станет возможно.

«Я говорю правду, — убеждал себя Гурронсевас, — но не всю правду». Экипаж «Ргабвара» и половина медиков ели мясо, но на борту корабля питались синтезированной пищей, так же как и в госпитале. То, что они ели, по внешнему виду и вкусу напоминало мясо, но не являлось частями беспомощных животных, и уж конечно, никто из медиков и членов экипажа никогда не съел бы хоть кусочка другого разумного существа. Не сказал Гурронсевас вемарцам и о том, будет ли Критхар жив или мертв, когда вернется к ним. Ему казалось, что ответ на этот вопрос очевиден, но решил, что плохие новости лучше оставить медикам.

Вдруг Гурронсевас понял, что бригада врачей ничего не знает о своем пациенте, кроме того, что они могли увидеть с помощью своих сканеров, и неплохо было бы выяснить, как он получил травмы. К тому же тем самым он мог перевести разговор в более безопасное русло. Вемарцы торопливо, негромко переговаривались, и судя по тем нескольким словам, которые уловил и перевел транслятор Гурронсеваса, враждебность по отношению к нему немного улеглась. Можно было рискнуть задать вопрос.

— Если вас не затруднит и не огорчит мой вопрос, — осторожно проговорил тралтан, — не могли бы вы рассказать мне, как именно Критхар получил раны?

Вопрос явно не вызвал никаких затруднений. Охотница по имени Друут, заменившая раненого вождя, принялась описывать, как все случилось. Рассказывала она подробно, ее повествование изобиловало мельчайшими, зачастую весьма красочными подробностями.

Гурронсевас слушал Друут, и ему начало казаться, что вемарка хочет оправдаться за весь отряд.

Глава 28

Вскоре после заката на тридцать третий день самой неудачной охоты, какую только могли припомнить вемарцы, они набрели на след взрослого твазаха и нескольких детенышей. Следы вели по топкому берегу реки к расположенной неподалеку пещере на склоне холма. Следы взрослого зверя были неглубокими, что говорило о том, что он либо недоросток, либо плохо ест. Но вряд ли он был так же слаб, как охотники, а это значило, что встреча с ним для вемарцев грозила опасностью. А поймать и убить зверя должен был Главный охотник Критхар, супруг Друут.

В далеком прошлом, как о том было написано в древних книгах, твазахи умели лазать по деревьям и питались растениями, как и более мелкие животные, но потом научились нападать на все, что двигалось, и пожирать свои жертвы, независимо от их размера, включая и вемарских охотников, на которых твазахи нападали исподтишка. Этот твазах мог быть особенно опасным, так как явно был голоден и вдобавок скорее всего являлся самкой, которая бы ни перед чем не остановилась, защищая своих детенышей. Однако от перспективы заполучить целое семейство твазахов охотничьи страсти разгорелись, и Критхару не удалось отговорить сородичей от этой затеи.

Друут хорошо понимала своих товарищей. Они уже так долго охотились, но добыли только маленьких, жалких грызунов да крупных насекомых. Время от времени кто-нибудь тайком покидал стоянку и уходил в лес, чтобы найти хоть немного плодов, ягод или кореньев и набить ими желудок. Если один вемарец при этом замечал другого, то делал вид, что смотрит в другую сторону. А тут вдруг они почувствовали себя настоящими охотниками, храбрыми и гордыми, которым по закону полагается есть мясо.

Склон холма оказался крутым и каменистым. У его подножия все было усыпано острыми камнями. Охотники взбирались к пещере, хватаясь за чахлые кустики. Твазах бы на таком склоне удержался, а вот вемарцам приходилось туго. Приходилось взбираться по одному, друг за другом. Друут следовала за Критхаром по узкому карнизу, ведущему к пещере. Добравшись до входа, они вдвоем, еле удерживаясь на карнизе и изо всех сил балансируя тяжелыми хвостами, растянули ловчую сеть.

Остальные охотники были настолько уверены в успехе предприятия, что принялись собирать хворост и устанавливать коптильню, где собирались обжарить недоеденное мясо.

Стараясь не шуметь, Критхар и Друут завесили сетью отверстие пещеры, зацепив ее края за кусты или острые камни. Затем они встали по обе стороны от пещеры и принялись громко кричать.

Они ждали с копьями наготове. Вот-вот должна была вылететь свирепая твазашка и угодить в их сеть, но она почему-то не появлялась.

Время от времени они переставали кричать и швыряли сквозь ячейки сети камни. Камни громко стучали по полу пещеры, но самка не появлялась, только изредка повизгивали детеныши да слышался басовитый рык матери. Охотники нервничали, голод мучил их, и довольно скоро они стали осыпать Главного охотника и его подругу тяжкими оскорблениями.

— Ничего не получается, — сердито проговорил Критхар. — Надо мной уже смеются. Помоги мне поднять нижний край сети, и я заберусь в пещеру. Только осторожнее, чтобы сеть не упала.

— Сам будь осторожнее, — посоветовала мужу Друут, но негромко, чтобы ее не услышали внизу. — Им там легко ругаться, их ноги и хвосты — на ровной земле. Критхар, нам не впервой голодать. Может, помучиться еще несколько часов, пока твазахи снова соберутся на водопой.

Критхар так же негромко ответил жене:

— Так мы долго не продержимся. У меня уже ноги затекли, а если я пошевелюсь, чтобы размять их, я съеду вниз по склону. — Затем он добавил властным голосом Главного охотника:

— Эй вы, внизу! Подбросьте-ка сюда немного хвороста и зажженный факел. Раз их шум не пугает — спугнет дым.

Друут осторожно приподняла сеть, и Критхар подсел под нее так, что снаружи остался только один хвост. Твазашка продолжала угрожающе рычать, а детеныши негромко взлаивали — похоже, возились и играли друг с другом. Огонь разгорелся, и Критхар сообщил жене, что его глаза привыкли к темноте. Он увидел, что пещера оказалась глубже, чем он предполагал, что она уходила вверх, после чего резко уводила вправо, так что зверей от входа разглядеть не мог, но теперь мог точно определить, что лают детеныши потому, что напуганы. От стелившегося по полу дыма глаза Критхара слезились, и он вообще перестал что-либо видеть. Он начал осторожно пятиться, чтобы вылезти из пещеры.

Только потом Друут поняла, что стихшее на миг рычание следовало счесть предупреждением, но зверь появился из клубов дыма бесшумно и так стремительно! Твазашка бросилась на Критхара прежде, чем тот сумел выставить перед собой копье, и принялась терзать его грудь острыми когтями.

Происходи сражение на открытой местности, твазашку можно было сбить с ног метким ударом хвоста, но в тесноте у входа в пещеру Критхар мог только отчаянно отталкивать разъяренную самку руками, а руки у него уже были изранены и кровоточили. Он осторожно отступил к карнизу на склоне, где Друут могла пустить в ход свое копье, но шагнул неудачно.

Ноги Критхара запутались в сети. Он потерял равновесие, и вот они вместе с твазашкой покатились сначала по карнизу, а потом, обернутые сетью, вниз по склону. К тому времени, когда к ним подбежали остальные охотники, твазашка была раздавлена весом более тяжелого вемарца, но и Критхар был не в лучшей форме. Все думали, что он долго не протянет. Но он выжил, а пока он был жив, он оставался Главным охотником, потому что таков был закон.

Мертвая твазашка оказалась больна. Ее измученное голодом тело покрывали язвы, так что вряд ли ее можно было съесть без опасения за здоровье. Охотники, конечно, были измучены непрестанным голодом, но все же поступили так, как им велел Критхар, — бросили убитую твазашку. Некоторые, правда, принялись твердить, что можно было выпотрошить зверя и съесть внутренности, не затронутые болезнью, но их никто не стал слушать.

Кроме того, Критхар приказал сородичам немедленно прекратить охоту и возвращаться в город, захватив пятерых живых детенышей. Охотникам и раньше приходилось ловить детенышей этого зверя, но прежде их ловили и убивали по одному, а не всех вместе, да еще и в логове. Впервые за немыслимо долгое время у вемарцев появилась возможность изловить столько детенышей твазаха, доставить их в город и, превратив в стадо, вырастить.

Охотники смастерили для Критхара носилки из веток и шкур, предназначенных для сооружения коптильни, и медленно тронулись в обратный путь. И хотя Критхар мучился от боли и порой бредил, в моменты просветления он разговаривал с Друут о том, как важно сохранить всех детенышей твазаха живыми и как важно уговорить охотников не съесть их по дороге, если он вдруг не дотянет до города.

Это являлось некоторым нарушением вемарских законов, но никто не смел спорить с вождем, и все, как могли, помогали почитаемому Главному охотнику и Друут, его жене.

Друут настаивала на том, чтобы ей давали нести носилки с раненым мужем, независимо от того, ее ли была очередь. Так она могла следить за тем, чтобы Критхара поменьше трясли, и имела возможность заговаривать его боль. Она говорила о многом: о прежних, более успешных охотах, о странных говорящих машинах, сброшенных у города чужеземцами, но большей частью о том, как они впервые ушли вдвоем от поселка у озера. Четверо молодых вемарцев совершили долгое, опасное путешествие в поисках супруг. Точно так же уходили с этой же целью и вемарцы, жившие в пещерном городе, потому что дети, рождавшиеся от супругов одного племени, часто болели и вырастали более слабыми. Критхар доказал свою храбрость и силу и заявил право на первый выбор, поскольку намного обогнал своих друзей и пришел к озеру на три дня раньше их. А выбрал он Друут.

Но когда идти было совсем трудно, когда сломанные кости Критхара терлись друг о дружку и Друут казалось, что она мысленно слышит беззвучные стоны мужа, она говорила только об их первом совместном путешествии и обо всем, что они тогда сказали друг другу и чем занимались за время долгого неспешного пути в новый дом, пещерный город.

* * *

Друут описала ухудшение состояния Критхара на обратном пути в таких ужасающих подробностях, что Гурронсевасу стало не по себе. Не нужно было быть эмпатом, чтобы почувствовать, какое впечатление произвел рассказ на Ремрат, мать страдальца. Но прежде чем Гурронсевас успел раскрыть рот, в наушниках у него зазвучал голос Приликлы, и цинрусскиец заговорил устами тралтана.

— Друг Гурронсевас, — сказал Приликла, — сведения, сообщенные вами относительно полученных пациентом травм и последующего отсутствия лечения, очень важны и необходимы. Но пока нам этого достаточно, а ваша подруга Ремрат переживает сильнейшее эмоциональное потрясение. Пожалуйста, прервите общение с Друут как можно скорее и предложите Ремрат либо вернуться на «Ргабвар», либо отправиться в обратный путь вместе с отрядом охотников, а затем возвращайтесь на корабль — один или вместе с ней.

Когда он передал Ремрат предложение Приликлы, та ответила:

— Хотя я и стара, я бы сейчас обогнала молодых и побежала быстрее голодного банча. Но нет, я вернусь на ваш корабль. Я... Я должна совершить некоторые приготовления.

Гурронсевас вновь почувствовал, насколько Ремрат убита горем.

Пытаясь утешить ее, он проговорил:

— Прошу вас, не волнуйтесь, Ремрат. Чужеземцы на нашем корабле хорошо знают свое дело, Критхар в хороших руках. Хотите посмотреть, как они работают?

— Нет! — испуганно воскликнула Ремрат и чуть спокойнее сказала:

— Вам я, наверное, кажусь трусливой и слабохарактерной матерью. Но помните: ваши друзья-чужеземцы попросили им отдать эту ответственность, и я отдала. С вашей стороны бесчувственно, Гурронсевас, предлагать мне смотреть на то, что они делают с моим сыном. Мне бы не хотелось этого видеть. Пожалуйста, верните меня в город как можно скорее.

Во время обратного перелета вемарка старалась не смотреть на медиков, оказывающих помощь Критхару, не проронила ни слова ни с Гурронсевасом, ни с кем-либо еще. Тралтан пытался поставить себя на место бедной матери и гадал, как бы себя чувствовал он, если бы кто-то из его детей, будь они у него, был бы так тяжело ранен и ему предложили понаблюдать за тем, как над ним трудятся хирурги.

Пожалуй, Ремрат была права, и он действительно сделал ей абсолютно бесчувственное предложение.

Глава 29

В отличие от Ремрат Гурронсевас не мог не видеть или хотя бы не слышать того, чем занимались медики. Каждый этап операции комментировался в мельчайших подробностях и транслировался на большой экран монитора, и, поскольку оперировали представителя нового для Федерации вида в таком объеме впервые, производилась и видеозапись. И даже тогда, когда Тралтан отворачивался так, что ни один из его четырех глаз не смотрел на экран, он не мог спрятаться от словесных картин, рисуемых голосами врачей.

За обзорным иллюминатором тянулись крутые зеленые склоны холмов, однообразные в предвечерних сумерках, а потом наступила почти полная темнота, типичная для планеты, не имевшей луны и располагавшейся в секторе Галактики, где звезд было мало. А врачи не отходили от больного и продолжали свою работу. Но как только забрезжил рассвет, работа подошла к концу, и комментарии вступили в завершающую фазу.

Голоса звучали все более уверенно.

— Вы видите, — говорил Приликла, — что простые и осложненные переломы голени, предплечья и ребер фиксированы и, где это необходимо, иммобилизованы. Резаные и рваные раны и ссадины промыты, зашиты и покрыты стерильными повязками. Благодаря данным, полученным при обследовании Ремрат и Таусар, при проведении хирургических вмешательств мы не столкнулись с особыми трудностями, будучи знакомы с физиологией вемарцев. Наибольшую заботу у нас вызывают множественные мелкие раны и участки мышечной ткани, получившие повреждения в области переломов. Именно из-за них наш прогноз пока осторожен.

— В переводе с медицинского на нормальный язык, — произнесла Нэйдрад, повернув свою острую мордочку, — это означает: операция прошла успешно, но пациент может умереть.

С этим заявлением никто не стал спорить. Вероятно, Старшая сестра выразила общее мнение.

— В то время, как мы можем с полной уверенностью утверждать, что патогенные микроорганизмы с одной планеты совершенно безвредны для живых существ с другой, увы, мы не можем сказать то же самого о лекарственных препаратах, — проговорил Приликла. — Мы разработали одно-единственное специфическое средство, применяемое в неотложных ситуациях и эффективное в отношении инфекций такого типа у большинства теплокровных кислорододышащих существ, но существует несколько видов, для кого это лекарство смертельно. Даже в стенах госпиталя на исследование влияния этого препарата на организм вемарцев ушло бы две-три недели. Мы и так рискнули с обезболивающим средством.

— Пожалуй, риск был действительно велик, доктор, — вмешалась в комментарий Приликлы Мэрчисон, и притом довольно резко, после чего переключилась на бесстрастный тон и продолжала:

— Но пациент в тяжелейшем состоянии, что вызвано в первую очередь полученными травмами, затем — долгой транспортировкой без лечения. Теперь же имеет место вполне естественный послеоперационный шок. Это состояние мы держим под контролем, купируем его с помощью дачи пациенту чистого кислорода и внутривенного введения питательного раствора. По крайней мере мы неплохо знакомы с обменом веществ вемарцев и физраствором Критхара не отравим.

Решение о том, применять или не применять не проверенный на вемарцах антибиотик, нам придется принять очень скоро, — продолжала Мэрчисон. — К счастью, принимать его не мне. Мне не стоит напоминать о катастрофе на Кромзаге — мы все ее помним, — когда Лиорен применил непроверенное лекарство и чуть было не погубил население целой планеты. Вемарцы не виноваты в том, что они ничего не знают о лечении простейших травм и инфекций. Кроме того, они привыкли к мысли о том, что легчайшая травма может повлечь за собой смерть или инвалидность. Поэтому они доверили лечение Критхара нам — с их точки зрения, почти волшебникам. А мы чем занимаемся? Мы оставляем банальную инфекцию без лечения и полагаемся на естественную сопротивляемость организма пациента. Сомневаюсь, чтобы у пациента осталась хоть какая-то сопротивляемость.

— Решение... — начал было Приликла, но не договорил. — Гурронсевас, ваше эмоциональное излучение крайне интенсивно, вы излучаете нетерпение, раздражение и отчаяние существа, несогласного с общим мнением и отчаянно жаждущего высказаться. Прошу вас, говорите скорее!

— Патофизиолог слишком критично настроена в отношении вемарцев, — сказал Гурронсевас. — И она ошибается. Они умеют лечить небольшие, не требующие хирургического вмешательства, травмы. Как правило, здешние повара совмещают кулинарию и труд целителей, так что...

— И что, целители из них лучше, чем повара? — поинтересовалась Нэйдрад, шерсть которой вздыбилась иглами.

— Я не специалист, — отозвался Гурронсевас, — чтобы судить о медицине, но я хотел...

— Почему же вы в таком случае вмешались в консилиум? — сердито спросила Мэрчисон.

— Прошу вас, продолжайте, Гурронсевас, — попросил Тралтана Приликла мягко, но решительно. — Я чувствую, что вы хотите нам помочь.

Стараясь быть немногословным, Гурронсевас рассказал о том, как недавно готовил очередное блюдо на вемарской кухне. Он непрерывно комбинировал все новые и новые растения, стараясь придать блюдам привкус мяса. Он испробовал все, какие только мог найти в окрестностях поселка листья, ягоды и корни, включая и те, что обнаруживал в небольшой кладовой. Его попытки прибегнуть к травам из кладовой вызвали в кухне массу насмешек, и Ремрат объяснила ему, что он залез в вемарскую аптечку.

— Мне было сказано, — продолжал Гурронсевас, — что вемарцы не умеют производить хирургических вмешательств, но пользуются лекарственными травами для лечения легких недомоганий. Таким путем они лечат дыхательные заболевания, запоры, поносы и поверхностные раны. Как правило, для последнего готовятся бальзамы, приготовляемые из определенных глин и трав.

Когда я спросил у Ремрат насчет ранений вашего пациента, она сказала, что лечение травами ран ее сына только продлит его страдания.

Пока тралтан говорил, Приликла опустился на край операционного стола и пристально уставился на Гурронсеваса. Он молчал, как и все остальные. Стало слышно, как шумно дышит Критхар.

Растерянно, смущенно Гурронсевас заговорил вновь:

— Если я вас правильно понял, тяжелые раны и переломы Критхара вам больше не внушают опасений, а тревожат вас мелкие, поверхностные. Вот почему я и упомянул...

— Гурронсевас, простите меня, — снова прервала диетолога Мэрчисон. — Вот не думала не гадала, что вы можете внести достойный вклад в сугубо медицинское дело! Я так разгорячилась, что забыла о хороших манерах. Но даже располагая этими местными средствами, в эффективности которых лично я сомневаюсь, мы можем и не вылечить нашего пациента. Но будем считать, что шансов у него при таком варианте больше.

Патофизиолог вдруг рассмеялась, но смех получился нервный, резкий, невеселый. Скорее он свидетельствовал о том, что Мэрчисон избавилась от напряжения. Патофизиолог продолжала:

— Да вы только полюбуйтесь на нас! У нас самый совершенный в техническом отношении корабль-неотложка в обозримом космосе и, скажу без ложной скромности, соответствующая такому кораблю опытнейшая бригада врачей, а мы собираемся воззвать к каким-то дикарским примочкам! Да если об этом услышит Питер, он нас просто прикончит на месте! А особенно — если такое лечение поможет..

Совершенно обескураженный услышанным, Гурронсевас пробормотал:

— Существо по имени Питер мне незнакомо. Это большой авторитет?

— Знакомо, Гурронсевас, — успокоил тралтана Приликла, запорхав над пациентом. — Питер — так друзья и родственники называют супруга патофизиолога Мэрчисон, диагноста Конвея. В прошлом он совершил немало подвигов на ниве межвидовой медицины. Но это не имеет отношения к нынешнему положению дел. А важно следующее: как можно скорее переговорите с Ремрат. Спросите, есть ли у нее запас лекарственных трав, выспросите все сведения насчет их действия и применения. Это важно, друг Гурронсевас, и очень, очень срочно.

Прежде чем ответить, Гурронсевас взглянул одним глазом в обзорный иллюминатор. В долине еще лежала темень, но склоны уже серели в предрассветных сумерках.

Он сказал:

— Я хорошо помню цвета, вид и запахи этих трав, а также их действие. Если дело срочное, то мне нет нужды говорить с Ремрат. Я немедленно отравлюсь на сбор необходимых трав и мхов. Они наиболее эффективны, если их собирать на рассвете.

Глава 30

В последующие четыре дня Гурронсевас по требованию медиков снабжал их свежими травами, а также пересказывал полученные им от вемарской поварихи инструкции по их использованию, но при этом старался проводить как можно больше времени на вемарской кухне.

Стоило ему появиться на медицинской палубе «Ргабвара», Мэрчисон, Данальта, Нэйдрад принимались охать, ахать и сокрушаться по поводу того, как это легкомысленно — полагаться на дилетанта, который почему-то диктует медикам, каков должен быть курс лечения, и указывали на то, на ком лежит истинная ответственность за жизнь Критхара. Непосредственно на Гурронсеваса они с подобными упреками не обрушивались, но он не знал, как отвечать на их невысказанные претензии, и чувствовал себя в высшей степени неловко, хотя обычно мнение других существ его не волновало.

Приликла, который против своей воли ощущал все чувства Гурронсеваса, как-то раз дождался момента, когда остальные либо отдыхали после дежурства, либо были заняты, и обратился к тралтану:

— Мне понятны ваши мучения, Главный диетолог. Я вам глубоко сочувствую. — Мелодичные трели и звоны цинрусскийской речи были едва слышны на фоне механического голоса транслятора. — Но и вы должны понять врачей. Что бы они ни говорили, не думайте, что они стремятся критиковать вас. Скорее имеют место раздражение и обида из-за собственной профессиональной беспомощности, притом что простой повар — примите мои извинения, друг Гурронсевас, если бы у наших друзей было больше времени на размышления, они бы так не думали, ведь вы вовсе не простой повар, — способен больше помочь пациенту, нежели они сами. Они ничего не могут поделать со своими чувствами, как и вы — с вашими, но я учтиво попрошу их не выказывать эмоций в вашем присутствии. Покуда Критхар не поправится окончательно, прошу вас, не обижайтесь на них. Я бы не стал просить о таком Главного диетолога, который прибыл в госпиталь несколько месяцев назад. Вы изменились, Гурронсевас. И это к лучшему.

Смятенные чувства Гурронсеваса лежали перед цинрусскийским эмпатом как на ладони, поэтому тралтан промолчал.

— А пока, — продолжал Приликла, — вам будет спокойнее, если вы будете проводить как можно больше времени с другом Ремрат в пещерном поселке.

Но это оказалось не так легко, как думалось поначалу. Почему-то и Ремрат, и все остальные работники кухни стали относиться к Гурронсевасу все менее дружелюбно. А Приликла был слишком далеко и не мог помочь тралтану чтением эмоций окружавших его вемарцев, дабы тот понял, что он делает или говорит не так.

К счастью, юные вемарцы вели себя иначе. Они сохранили уважительное отношение к тралтану, вели себя с ним послушно, постоянно выказывали любопытство и все время гадали, что еще новенького изобретет их чужеземный повар. Даже вернувшиеся охотники пробовали приготовленные Гурронсевасом блюда все менее неохотно, хотя, как истинные консерваторы, не уставали твердить, что без мяса для взрослых еда — не еда, и что они будут продолжаться им питаться.

Учитывая то, как мало добычи они принесли с последней охоты — а при самом экономном ведении хозяйства мяса должно было хватить при добавлении крошечных кусочков к традиционной вемарской похлебке всего на пару недель, — стыд мучил охотников никак не меньше голода. Гурронсевас сдерживался и не высказывал откровенного несогласия с ними. Он неустанно приучал вемарцев к чудесам вегетарианской кулинарии, заставлял их испытывать все новые и новые ощущения. Он завоевывал сердца местных жителей, производя изысканные маневры и исподволь атакуя их желудки. И если он проигрывал сражение-другое, он не огорчался, ибо знал, что побеждает в глобальной войне.

Однако вскоре и охотники начали вести себя с ним не так дружелюбно, как прежде, и причину такой перемены Гурронсевас не мог понять. Правду сказать, они с ним никогда особо и не любезничали, как Ремрат и другие учительницы, но на редкость быстро освоились с присутствием чужеземца рядом с ними. За последние два дня отношение их к Гурронсевасу стало чуть ли не враждебным. В его присутствии вемарцы умолкали и на вопросы давали односложные, неохотные ответы, да вдобавок таким тоном, от которого и без того холоднющая вода, текущая на кухне, могла превратиться в лед. Тралтан никак не мог понять, что происходит, и это стало ужасно раздражать его. И он решил, что в сложившихся обстоятельствах лучше забыть о показной вежливости и задать прямой вопрос. И он задал его.

— Ремрат, — спросил он у Главной поварихи, — почему вы сердитесь на меня?

Миновало несколько молчаливых минут, и Гурронсевас уже решил, что ответа не получит, и занялся приготовлением главного блюда, прозванного вемарцами «чужеземной стряпней», хотя в его состав Гурронсевас включил местные коренья и листья, добавив приправу из травы, которую вемарцы называли «шулиш». Она, как и крессль, обладала жгучим привкусом, но все же не таким острым. По опыту Гурронсевас знал, что большинство взрослых и детей отдадут предпочтение этому блюду и что откажутся от него только самые упрямые охотники, настойчиво требующие одного и того же — вемарского рагу с мясом. Ремрат в свое время уговаривала его не огорчаться, потому что в холодильном шкафу оставалась всего-то пара фунтов мяса. Она говорила, что, чем меньше вемарцы будут требовать мяса, тем дольше сохранится этот скудный запас.

Покончив с приготовлением блюда, Гурронсевас уступил место у очага четверым поварятам. Они принялись раскладывать еду по мискам и расставлять их на специальные полках, где еда дольше не остывала. Полки были одним из нововведений Гурронсеваса. Один из поварят — подросток по имени Эвемерт (похоже, это был действительно он, хотя Гурронсевас до сих пор с трудом различал вемарских детей) — украсил блюдо, положив поверх подливки несколько молодых побегов дрисса. На вкусе блюда это никак не могло сказаться, но внешний вид его стал несколько привлекательнее. Украсил Эвемерт таким образом только одну тарелку — скорее всего свою собственную.

Были в жизни Гурронсеваса времена, когда бы он сурово наказал дерзкого новичка за такие новшества — хотя бы для того, чтобы тот знал, что Великий Маэстро на страже и от его зорких глаз ничего не скроется. Но этот юный вемарец продемонстрировал кулинарную изобретательность и воображение, а главное — сделал это самостоятельно. Эвемерт — если то был Эвемерт — подавал большие надежды.

— Я на вас не сержусь, — неожиданно заговорила Ремрат.

«Ну да, а черное — это белое», — с горечью подумал Гурронсевас. Но сейчас не время было вступать в полемику. Он почувствовал, что Ремрат хочет сказать ему что-то еще, и промолчал.

— За короткое время — такое короткое, что мы до сих пор диву даемся, — сказала Ремрат, — и несмотря на вашу страшную наружность, мы к вам привыкли. Вы завоевали наше уважение и дружбу — по крайней мере дружбу одной из нас. Но мы очень недовольны хранителями с вашего корабля, и, естественно, наш гнев отражается и на вас, одном из них.

— Понимаю, — проговорил Гурронсевас сокрушенно.

Он знал, что все разговоры, ведущиеся в пещерном поселке, слышат на «Ргабваре» и «Тремааре». Но в последние дни его оставили в покое и не приставали с просьбами типа «спросите то-то» и «ответьте так-то». А сейчас Гурронсевасу так хотелось, чтобы его беседой с вемаркой руководили.

— Но хранители, как и я, хотят только одного: помочь вемарцам. Вы все должны это понимать и верить в это. Так за что же вы сердитесь на них? И что мне сделать для того, чтобы вернуть вашу дружбу?

Гневным, нетерпеливым голосом существа, разговаривающего с ребенком-несмышленышем, Ремрат произнесла:

— Они не отдают нам Критхара.

Гурронсевас немного успокоился. Оказывается, обе проблемы имели под собой одну причину: скорейшее возвращение раненого охотника. Старательно подбирая слова, Гурронсевас сказал:

— Ваш сын вернется к вам в самое ближайшее время. Сам я не хранитель и потому не могу сказать, сколько именно времени еще продлится ваше ожидание. Я спрошу об этом у хранителей. Да вы и сами могли бы побывать на корабле, навестить Критхара и спросить хранителей обо всем, что вас интересует.

— Нет! — решительно отказалась Ремрат — так она всегда отвечала на предложения навестить сына — и сердито продолжала:

— Вы очень жестоки, Гурронсевас. Мне больно говорить об этом, но я начинаю подозревать, что и вы, как ваши друзья-чужеземцы, обманщик. Я буду не против, если вы докажете мне, что это не так, но, пока этого не произойдет, я не желаю с вами разговаривать. Возвращайтесь на корабль и скажите вашим друзьям, чтобы они немедленно отдали нам Критхара.

Вспоминая свой последний разговор с Приликлой, Гурронсевас поплелся к «Ргабвару», гадая, мечтает ли там хоть одна живая душа о его обществе. Если молодой вемарец был еще жив, может быть, он смог бы объяснить тралтану странное поведение Ремрат и других его сородичей. Тайны и вопросы, на которые он не мог найти ответа, метались в мозгу у несчастного диетолога подобно выметаемому мусору, а это было ему до крайности неприятно, так как он привык к тому, что в мозгу у него такой же образцовый порядок, как на всех кухнях, где ему доводилось работать. В конце концов он решил, что попросит у Приликлы разрешения переговорить с Критхаром с глазу на глаз.

— Я как раз собирался вам предложить именно это, друг Гурронсевас, — объявил эмпат. — Положение дел в плане контакта с вемарцами ухудшается с каждым днем. Известно ли вам о том, что они прервали с нами всякую связь и отключили коммуникаторы после того, как заявили, что они больше не желают видеть чужеземцев у себя в пещерном городе? Теперь Критхар остался нашим единственным каналом связи с вемарцами, но он все время твердит, что не желает знаться с чужеземцами.

Приликла указал на кровать пациента и неторопливо полетел к ней. Рядом с больным никого из медиков не было — вероятно, потому, что он не желал никого видеть. Приятно было убедиться в том, что первое предположение верно.

— Самочувствие друга Критхара, — сообщил Приликла, — весьма неплохое. Со времени начала применения местных лекарственных трав его состояние перешло от тяжелого к близкому к выздоровлению. Но вот эмоциональное излучение пациента оставляет желать лучшего. Я ощущаю постоянное глубокое беспокойство и опасения, которые пациент старается прятать и сдерживать. Он отказывается обсуждать с нами свои проблемы, несмотря на все мои попытки приободрить его...

Приликла, на взгляд Гурронсеваса, был не просто эмпатом — то есть существом, способным улавливать чужие эмоции, — но и прекрасно умел повышать другим существам настроение. От одного взгляда на цинрусскийца, порхающего по заставленной оборудованием палубе, становилось легче на душе.

— Во время нашего последнего и очень короткого разговора, — рассказывал Приликла, — пациент поинтересовался тем, как поживает его мать, Ремрат, друзья из охотничьего отряда и как вообще дела в пещерном поселке. Это было два дня назад. С тех пор он отказывается говорить с нами и не желает нас слушать. Он очень нервничает, когда мы начинаем обсуждать его самочувствие в его присутствии — до такой степени, что я вынужден отключать его транслятор. Кроме того, он отказывается от еды. Он не знает, как важно и с медицинской и с психологической точки зрения, чтобы выздоравливающий пациент получал калорийное питание. В данном случае пациент сильно ослаблен продолжительным голоданием, и без еды летальный исход для Критхара предрешен, и ждать его осталось недолго.

Но у вас, друг Гурронсевас, в этом плане по сравнению с нами имеются очевидные преимущества, — продолжал эмпат. — Придя в сознание, пациент еще ни разу вас не видел. Вы не медик, и потому у вас не возникнет искушения говорить в присутствии больного о его самочувствии. Вы профессиональный повар и могли бы выяснить, какую пищу предпочитает наш пациент. И, наконец, вы в курсе последних событий в пещерном поселке. Вот почему мне бы хотелось, чтобы вы как можно скорее поговорили с Критхаром.

Плавно шевеля радужными крыльями, Приликла завис над кроватью больного и добавил:

— Вемарцы считают вас другом, они относятся к вам даже лучше, чем некоторые медики. Только хочу предостеречь вас: не меряйте вемарцев на свой аршин. Они не похожи ни на кого из нас. Именно из-за различий между нами, осложненных нашими неверными действиями или словами, они и перестали быть нашими друзьями.

— Я буду осторожен, — пообещал Гурронсевас.

— Я вам верю, — сказал Прилипла, вытянул тонкую переднюю лапку и коснулся кнопки на прикроватном мониторе. — Я буду следить за эмоциональным излучением больного и оповещать вас о нем. Общаться с вами мы будем на особой частоте. Транслятор пациента включен. Глаза друга Критхара закрыты, но он не спит и слышит нас. А теперь мне лучше вас покинуть.

Критхар лежал на терапевтической кровати, его задние и передние конечности в местах переломов покрывал гипс, и для них было создано удобное положение посредством хитроумной системы подвесных петель. Зрелище напоминало Гурронсевасу снасти древнего корабля. Туловище и хвост вемарца были закреплены ремнями. Для чего это было сделано, Гурронсевас не понимал — то ли для того, чтобы оградить больного от возможных травм при резких движениях, то ли затем, чтобы обезопасить медиков от нападения. Повязки были прозрачными, на пациенте не было ни бинтов, ни пластырей, не было видно и вемарских примочек, поэтому Гурронсевас заметил, что большинство поверхностных ран у Критхара либо уже затянулись, либо затягиваются. Неожиданно больной открыл глаза.

— Великий Шаврах! — вырвалось у него, и все его мышцы напряглись. Он силился вырваться. — Кто ты такой, огромный и жуткий зверь?

Гурронсевас пропустил мимо ушей оскорбление и ответил только на вопрос.

— Я тралтан, — пояснил он дружелюбно. — То есть представитель вида существ, превышающих по размерам всех, кого вы видели здесь раньше. Наверное, я кажусь вам страшноватым. Но, как и все остальные на этом корабле, я не желаю вам зла. В отличие от них я не целитель, а повар. Но и я мечтаю об одном, как и они — помочь вам вернуться к полному...

— Повар, но не целитель? — прервал его Критхар. Голос его теперь звучал чуть спокойнее, мышцы немного расслабились. — Но это удивительно, чужеземец! Разве ты не смог завершить свое образование?

— Меня зовут Гурронсевас, — сообщил тралтан, с трудом справившись с потрясением от очередного оскорбления, хотя мягкий голос Приликлы в наушниках убеждал его в том, что выздоравливающие пациенты, как правило, часто нарочно вредничают. — С юных лет и до настоящего времени моя жизнь была посвящена совершенствованию в кулинарном искусстве, и других интересов у меня нет. Поэтому я — очень хороший повар, и именно поэтому меня попросили помочь вам, Критхар; до того, как вы вернетесь в пещерный поселок, вам нужно как следует поесть, но вы отказываетесь от той пищи, которую вам предлагают на корабле. Если она нестерпима для вас, объясните почему, и я постараюсь приготовить для вас что-нибудь другое.

Критхар заерзал на кровати, но промолчал.

— Отмечается отрицательная эмоциональная реакция, — оповестил Гурронсеваса эмпат. — Вернулись чувства страха и потерянности. Не знаю, с чем это связано, но апогея эти чувства достигли, как только вы упомянули о возвращении Критхара домой. — Прошу вас, смените тему разговора.

«Как это — сменить тему? — сердито подумал Гурронсевас, — когда главная цель разговора с Критхаром — убедить его поесть?» Но тут же вспомнив, что его гнев передается эмпату, он постарался успокоиться и продолжал:

— Чем вам не нравится пища, которую вам здесь предлагают? Вас не устраивает ее вкус?

— Нет! — с удивительной резкостью возразил Критхар. — Некоторые блюда вкусом напоминали мясо, самое лучшее мясо, какое мне когда-либо доводилось пробовать.

— В таком случае я не понимаю, почему вы отказываетесь... — начал Гурронсевас, но не договорил, так как пациент прервал его:

— Но это же не мясо! — гневно воскликнул Критхар — Оно было похоже на мясо и по виду, и по вкусу, но это было что-то такое... непонятное, оно вылезло из устройства, которые ваш крылатый приятель назвал «синтезатором». Это не вемарская пища. Я не должен такое есть, иначе тут меня отравят. Вы повар и должны понять, как важно мясо для взрослых вемарцев, да и для всех остальных. Без него не выживешь.

— Мне, тралтанскому повару, — решительно ответствовал Гурронсевас, — о таком ничего не известно. Большинство моих сородичей вообще не едят мяса уже много столетий. Они поступают так по собственному выбору, ведь наши желудки устроены не так, как у травоядных животных. На моей родине, Тралте, многочисленное и процветающее население. Вы верили в ложь, Критхар.

Немного помолчав, Критхар медленно проговорил:

— Ваши друзья-хранители мне постоянно про это толкуют. По вашим меркам вемарцы отсталые и темные, но мы не тупицы. И мы не малые детишки, чтобы слушать сказочки на ночь. Вы что, хотите, чтобы я, взрослый вемарец, поверил в очевидную выдумку, которую мне плетет чужеземец?

Гурронсевас никак не ожидал такой реакции от ослабленного пациента, выздоравливающего после тяжелейших травм. Быстро обдумав положение, он изрек:

— Мне известна разница между умом и ученостью и что ум важнее учености, потому что, обладая умом, легче выучиться. Но в пещерном поселке уже есть вемарцы, которые верят в наши выдумки.

— Ум у стариков, — упрямо возразил Критхар, — не лучше, чем у малых детей. Не знаю, зачем вы хотите заставить меня есть ваше странное, вкусное мясо из машины. Вы не друг моего семейства и даже не вемарец, и вы не знаете, какой вред можете причинить моему телу, и не понимаете, каков мой долг перед народом. Что бы вы мне ни говорили, я не стану есть вашу чужеземную пищу.

Явно Критхар испытывал какие-то глубокие чувства, слишком глубокие и сильные, чтобы его можно было легко переубедить. Приликла подтверждал догадки Гурронсеваса. Пора было испробовать другой подход.

Тралтан осторожно проговорил:

— Когда вы в последний раз разговаривали с доктором Приликлой — с тем красивым существом, что умеет летать, — вы поинтересовались тем, как поживают ваши друзья в пещерном поселке. Я говорил с Ремрат и со многими подростками, что работают на кухне. Что бы вам хотелось узнать?

Даже через транслятор голос Критхара прозвучал изумленно и недоверчиво:

— Моя мать пустила вас на кухню?

— Я же повар, — коротко ответил Гурронсевас. Большей недооценки его профессиональных способностей ему еще ни разу не доводилось выслушивать, но на Критхара он не обиделся.

Критхар не отозвался, и тогда Гурронсевас принялся делиться с ним своими впечатлениями о жизни в пещерном поселке. Он коротко поведал Критхару о том, как чужеземцы познакомились с Таусар и другими пожилыми учительницами, а затем — с детьми вемарцев, о том, как он решил проводить в поселке как можно больше времени, и о том, как по прошествии нескольких дней Ремрат стала все больше прислушиваться к его советам.

Гурронсевас знал, что кухня была местом, куда в любом заведении стекались все сплетни и слухи, где обсуждались все скандальные и прочие события. На официанта обращали внимание только тогда, когда он, она или оно совершали ошибку, а в остальное время они оставались в тени, служили незаметным фоном, и поэтому в их присутствии едоки не стеснялись в выражениях. Посему все сведения, стекавшиеся в кухню, можно было считать злободневными и верными.

Не всегда он сам до конца понимал точный смысл, степень скандальности или юмора, содержавшиеся в пересказываемых им разговорах, но несколько раз Критхар издавал непереводимые звуки, и его тело подрагивало. Мало-помалу Гурронсевас вернулся к теме питания. Ведь, как бы то ни было, главной задачей беседы было уговорить пациента поесть.

— ..Ремрат проявила большую любезность, — продолжал тралтан, — и позволила мне провести целый ряд экспериментов. Результаты получили положительную оценку не только от учителей и детей, но и от некоторых возвратившихся с охоты ваших товарищей, которые говорят, что...

— Нет! — вырвалось тут у Критхара. — Неужели вы потчевали их ядовитой чужеземной стряпней из своей машины?!

— Ни в коем случае, — решительно заверил его Гурронсевас. — Устройство выдачи пищи на корабле рассчитано только на экипаж и медиков, нашей пищи не хватит для того, чтобы накормить весь поселок, поэтому мы не предлагали им нашей еды. Ее мы предлагаем только вам, потому что вы очень ослаблены и долго голодали, а вы все отказываетесь.

Ваши друзья в поселке, — быстро добавил тралтан, — едят блюда, которые я готовлю из местных растений, и многие хвалили эти блюда. А ведь считалось, что такая еда годится только для детей. А едят они эти блюда потому, что я показал Ремрат множество способов, с помощью которых можно придавать разный вкус вашим местным растениям, делать их привлекательными на вид, приправлять их различными подливами из трав и специй, которые растут в вашей долине. Например...

Критхар не шевелился и молчал, а Гурронсевас принялся с жаром описывать бесчисленные перемены, введенные им в вемарское меню. Он разглагольствовал о том, какую положительную оценку встретили у сородичей Критхара острые соусы из трав и ягод. Он утверждал, что слова и воображение меркнут перед истинным вкусом новых блюд. Он вернулся к тому, какими похвалами осыпали его и Ремрат, и даже такая неисправимая консерваторша, как Таусар. Критхар упорно молчал. «Что бы еще такое сказать?» — лихорадочно соображал Гурронсевас.

Изо всех сил стараясь скрыть переполнявшее его волнение, он поинтересовался:

— Критхар, вы хотите поесть?

— Очень хочу, — без тени сомнения отвечал Кршхар.

— У него разыгрывается аппетит, — подтвердил эмпат, — с каждым вашим словом.

— Тогда позвольте, я угощу вас, — предложил Гурронсевас. — Вемарской пищей, а не той, которую готовит наш синтезатор. Вы ведь ничего не имеете против вемарской пищи?

Критхар растерялся.

— Не знаю, — проговорил он неуверенно. — Я хорошо помню ту еду, которую ел, когда был маленьким, и это не слишком приятные воспоминания. И если вы сумели каким-то образом изменить вкус этой еды, то, наверное, насовали туда каких-нибудь своих чужеземных приправ. Нет, я не могу так рисковать.

В прошлом Гурронсевасу приходилось иметь дело с весьма капризными клиентами, но капризы Критхара не шли ни в какое сравнение с теми, что доводилось выслушивать тралтану прежде.

— Критхар, вам надо поесть, — серьезно проговорил Гурронсевас. — Я не хранитель и не могу судить наверняка, но если вы начнете регулярно питаться, вы гораздо скорее вернетесь к своим сородичам. Если вы предпочитаете вемарскую пищу той, что готовит наша машина, я могу приготовить для вас детское рагу, вкус которого вы хорошо помните, и попрошу у Ремрат немного мяса, чтобы добавить в блюдо. Ваши друзья с нетерпением ждут вашего возвращения, и я уверен, они не откажут вам в...

— Нет! — взволнованно воскликнул Критхар и вяло дернулся. — Вы не должны говорить обо мне с Ремрат. Вы должны пообещать мне это.

— Пациент, — сообщил Приликла, — на грани сильнейшего нервного срыва.

«Сам вижу, — сердито подумал Гурронсевас. — Но почему? Может быть, он перенес сотрясение мозга и теперь туго соображает? Или просто ведет себя как истинный вемарец?»

— Хорошо, Критхар, — поспешно проговорил диетолог. — Обещаю. Но допустим, что я соберу местные растения в долине, покажу их вам перед приготовлением и на каждом его этапе? Не обещаю, что при подаче блюдо будет выглядеть таким, каким вы его помните с детства, но уверен, что результаты вас порадуют. Я даже не стану пользоваться системой подогрева пищи нашего устройства, поскольку вы боитесь попадания в пищу инородных примесей. Я готов развести огонь прямо рядом с вашей кроватью, и вы сможете самолично наблюдать за моей работой. Ну, что скажете, Критхар? Я готов ответить на любые ваши возражения.

— Я ужасно голоден, — признался Критхар.

— А вы, друг Гурронсевас, — отметил эмпат, — большой оптимист.

Глава 31

Нэйдрад, которую, естественно, прежде всего заботила чистота на медицинской палубе, принялась горячо возражать против разведения огня на корабле, справедливо утверждая, что тогда конец всякой санитарии и гигиене. Мэрчисон ворчала: мало того, что ее вынудили вернуться в мрачное средневековье и лечить больного травками и притирками, так теперь хотят заставить отправиться в пещерный век. Доктор Данальта, способный адаптироваться к любой среде, помалкивал, однако было видно, что и ему затея Гурронсеваса не по нутру. А Старший врач Приликла изо всех сил старался всех примирить и сгладить неприятное эмоциональное излучение вокруг себя. Но Гурронсевас не желал отступать от задуманного.

— Теперь, когда Критхар наконец согласился поесть, готов питаться регулярно, в объеме, достаточном для выздоравливающего пациента... — начал тралтан очередную тираду.

— Для выздоравливающего глуутона, — ворчливо поправила диетолога Нэйдрад.

— Мне пришла в голову другая — и я думаю, вас это порадует, — немедицинская идея, — продолжал тралтан. — Во время вашего последнего консилиума, который я подслушал, так как не мог не подслушать, вы утверждали, что самочувствие больного неуклонно улучшается и что он еще быстрее пошел бы на поправку, если бы к получаемым им блюдам добавлялся мясной белок и определенные минеральные вещества в мизерных количествах, которые без труда можно произвести на нашем пищевом синтезаторе.

Так вот, идея у меня такая, — продолжал диетолог. — Поскольку Критхар боится всего, что производит синтезатор, хотя неоднократно наблюдал, как мы им пользуемся, его можно в значительной мере сподвигнуть на употребление некоторых блюд, если все мы станем при нем кушать вемарскую еду, Сопровождая ее синтезированной. Надеюсь, нам также удастся убедить Критхара в том, что ему не повредит синтезированная пища точно так же, как нам не вредит вемарская еда. Тогда вы без труда сумеете произвести необходимые изменения в диете пациента, которые...

Гурронсевас умолк, так как шерсть Нэйдрад вздыбилась иглами, хрупкое тельце Приликлы дико задрожало от разбушевавшейся на палубе эмоциональной бури, а Мэрчисон, сильно покрасневшая, вскинула руки.

— Нет, минуточку! — воскликнула она. — Вы только послушайте! Мало того что мы тут задыхаемся от дыма, так теперь вы предлагаете нам есть эту вонючую вемарскую стряпню! Потом вы потребуете, чтобы мы хором распевали вемарские песни и водили хороводы вокруг костра, чтобы больной чувствовал себя как дома?

— При всем моем уважении, — вежливо проговорил Гурронсевас, однако вежливость далась ему не без труда, — временное загрязнение воздуха никому не грозило смертью, и несколько раз Старшая сестра сказала мне, что запах ряда блюд был не таким уж противным...

— Я сказала, — сердито возразила Нэйдрад, — что этот запах заглушил запах гари!

— О том, насколько блюдо неприятно пахнет и хорошо ли оно на вкус, никто не может судить, пока не попробует его, — заявил диетолог, не обращая внимания на то, что его прервали. — Всякий, хоть немного разбирающийся в кулинарии, знает, что запах и вкус дополняют друг друга. Хочу поставить вас в известность о том, что многие из соусов, приготовленных мной на Вемаре, оказались так восхитительны на вкус, что я собираюсь внедрить их в госпитале, как только мы туда вернемся.

— Какое счастье, — вздохнул Данальта, — что я могу есть что угодно.

Гурронсевас нетерпеливо продолжил:

— За всю мою жизнь не было случая, чтобы я отравил едока, и я не собираюсь изменять моим правилам. Все вы — представители профессии, главное требование которой состоит в объективности, так почему сейчас вы приводите только чисто субъективные возражения? Я предлагаю, чтобы вы все ели по одному вемарскому блюду в день вместе с пациентом, но при этом имели в виду, что, если вы будете притворяться и только делать вид, что едите, это отрицательно скажется на самочувствии и настроении Критхара. В конце концов, ведь это вы так хотите, чтобы пациент нормально питался, и мечтаете о том, чтобы в его диету были включены вещества, в которых он отчаянно нуждается. А я только объясняю вам, как этого можно добиться.

Гурронсевас эмпатом не был, но прекрасно почувствовал очередной эмоциональный протест Мэрчисон и Нэйдрад. Однако Старший врач Приликла мягко, но авторитетно заговорил первым.

— Я чувствую, — сказал он, — что вот-вот разразится бурный обмен мнениями. — С этими словами эмпат полетел к выходу с палубы. — Поэтому я прошу у всех прощения, покидаю вас и удаляюсь в свою каюту, где могу отгородиться от чреватого для меня отрицательными последствиями эмоционального излучения. И еще у меня такое чувство — а мои чувства меня никогда не обманывают, — что вы все будете помнить о том, для чего существует «Ргабвар» и каково призвание медиков, работающих на его борту, и не забудете обо всех, самых разных пациентах, и о тех компромиссах, на которые нам порой приходилось идти во имя их спасения. Я понимаю вас, а вы спорьте, но не забывайте о главном.

Спор продолжался, хотя все знали, что Гурронсевас заранее вышел из него победителем.

В последующие четыре дня вемарцы нашли и уничтожили последний из оставленных в пещерном поселке коммуникаторов. Чужеземцы, по мнению вемарцев, совершили постыднейшее из преступлений и заслуживали глубочайшего осуждения. Собирая на рассвете травы, Гурронсевас попробовал заговорить с одной из учительниц, возглавлявшей отряд работавших на полях детей, но вемарка закрыла передними конечностями уши, а детей явно настроили против тралтана. Поскольку всякие контакты с вемарцами были прерваны, чужеземцам не дано было узнать, в чем же состоит их ужасное преступление и как они могли бы принести извинения и искупить свой грех.

Но когда Гурронсевас предложил, чтобы ему разрешили пойти в пещерный поселок без приглашения и поговорить с Ремрат, Приликла отсоветовал ему ходить туда. Он сказал, что даже на большом расстоянии ощущает, как сильны гнев и разочарование вемарцев, и ему бы не хотелось осложнять положение еще сильнее.

Последней надеждой на восстановление отношений с вемарцами оставался Критхар.

А пациент шел на поправку с каждым днем. Во главе с Приликлой, решившим, что он должен подать сотрудникам положительный пример, бригада медиков во время обеда осваивалась с вемарским меню. Они договорились не критиковать качество еды в присутствии Критхара, и, поскольку Гурронсевас отлучался от больного только по утрам, когда отправлялся на сбор растений, диетолог никаких нареканий в свой адрес не слышал.

Но когда Критхар наконец согласился поесть немного пищи, приготовленной синтезатором и содержавшей необходимые минеральные и белковые добавки, и когда из-за того, что масса тела пациента начала непрерывно увеличиваться, потребовалось ослабить ремни-фиксаторы, тралтан наконец дождался похвал.

— Сегодняшний обед был не так уж плох, — объявила Мэрчисон чуть ворчливо. — Наверно, когда-нибудь я привыкну и к десерту из лутжи и янта.

— На плесень он похож, этот десерт, — так описала свои ощущения Нэйдрад, но шерсть ее осталась спокойной — лучшей похвалы от кельгианки и ждать было нечего.

— Мне очень понравилось второе блюдо, — отметил Приликла, который, как правило, молчал, если не мог сказать ничего похвального. — Вкус и консистенция этого блюда таковы, что, будь оно по виду похоже на мое любимое нецинрусскийское блюдо — земные спагетти, я бы с удовольствием им питался. Но что-то я засиделся, надо бы мне немного размяться и полетать за пределами корабля. Не составите мне компанию, Гурронсевас?

При этом он выразительно посмотрел на тралтана. Больше Приликла ничего не сказал ему, пока они не оказались за пределами мигнувшего им на прощание противометеоритного поля. Эмпат порхал над плечом Гурронсеваса, они неторопливо миновали вход в пещерный город и спустились в долину. Тропа пролегала ярдах в ста от трудившегося на огороде вемарского отряда, но Гурронсевас знал, что вемарка-учительница ни за что не станет с ними разговаривать.

— Друг Гурронсевас, — неожиданно заговорил эмпат. — Мы, а больше всех — вы, мало-помалу завоевываем доверие Критхара, но этому процессу не помочь, если мы будем то и дело отключать его транслятор, отвергая его общество, вот почему я решил поговорить с вами наедине.

Вы, вероятно, уже догадываетесь, что Критхара можно бы и выписать, — продолжал эмпат. — За исключением фиксированной нижней конечности, гипс на которой растворится уже через несколько недель, когда сломанные кости окончательно срастутся и смогут выдерживать вес Критхара, он окончательно здоров. Он, по идее, должен радоваться своему выздоровлению, накоплению сил и возможности вернуться к нормальному образу жизни, но почему-то не радуется. Меня очень тревожит его эмоциональное состояние. Что-то чудовищно не так, и мне бы хотелось понять, что именно, прежде чем я отпущу Критхара домой. Держать его у нас дольше двух дней не представляется разумным.

Гурронсевас молчал. Приликла не задавал ему вопросов, он только излагал суть проблемы.

А Приликла продолжал:

— Не исключено, что возвращение Критхара к сородичам решит все вопросы. Надеюсь, тогда они станут относиться к нам не так враждебно, как сейчас, восстановятся ваши прежние дружеские отношения с Ремрат, и это поможет нам возобновить мирные связи. Но есть в вемарцах нечто, чего мы не понимаем до конца, и это что-то вызывает необъяснимые эмоциональные реакции у нашего пациента. И до тех пор, пока мы не поймем, в чем причина этих неестественных чувств, отправка пациента домой будет представляться нам непростительной ошибкой. Не могу даже посоветовать вам, о чем спросить пациента и что ему сказать, поскольку любые самые незначительные упоминания о его матери Ремрат и о его друзьях-охотниках вызывают у Критхара неоправданно резкую эмоциональную реакцию, напоминающую чувства существа, глубочайшие верования которого подвергаются суровым нападкам, и он этого страшится.

Я знаю, что вы не специалист-психолог, друг Гурронсевас, — продолжал цинрусскиец. — Но как вам кажется, не могли бы вы посвятить ближайшие два дня разговорам с Критхаром? Попробуйте вести с ним беседы на самые нейтральные, общие темы. Бывает, что именно в таких ситуациях пациенты проговариваются и выкладывают все, что у них на душе. Если за время этих разговоров не произойдет ничего такого, что могло бы помочь нам, — ну, что поделаешь? Но если что-то все-таки высветится, дайте нам знать, а также сообщайте о любых идеях, какие только придут вам в голову. Можете считать, что я возлагаю на вас нетерапевтическую часть курса лечения Критхара.

Критхар доверяет вам, — заключил Приликла. — Вам он скорее поведает свои беды, чем кому-либо из нас. Друг Гурронсевас, вы окажете мне такую любезность?

— Разве я уже не занимаюсь этим, — удивился Гурронсевас, — неофициально?

— Ну а теперь, — сказал эмпат, — я обращаюсь к вам официально как глава медицинской бригады «Ргабвара». Окажите нам помощь на критическом этапе установления контакта с народом Вамара. Я вынужден просить вас об этом, потому что в случае вашей неудачи ответственность за все случившееся ляжет на меня. Вы не должны винить себя, если сделаете или скажете что-то неверное. В этой ситуации от подобного не был бы застрахован никто из членов бригады медиков. Вы не такое уж легкое для общения существо, Гурронсевас. Вас непросто полюбить. Вы слишком похожи на недавно придуманные вами вемарские блюда — в том смысле, что к их вкусу надо привыкнуть. Но вы завоевали наше уважение и благодарность за помощь в лечении Критхара, и никто из нас не станет винить вас, если вам не удастся справиться с проблемой, перед которой мы сами уже спасовали. Ну, что скажете, друг Гурронсевас?

Немного помедлив, тралтан ответил:

— Мне приятны ваши похвалы, я чувствую себя радостно, уверенно и готов сделать все возможное, лишь бы помочь вам. Но вы эмпат, и мне нет нужды расписывать вам мои чувства. Думаю, вы как раз и намеревались заставить меня их испытать.

— Вы не ошиблись, — подтвердил Приликла и мелодично тренькнул — наверное, цинрусскийцы так смеялись. — Но я вовсе не вмешивался в ваше эмоциональное излучение. Желание помочь медикам уже наличествовало. Но у меня такое чувство, что вы хотите мне сказать о чем-то еще.

— Да, у меня есть несколько предложений, — согласился Гурронсевас. — Думаю, прежде всего вам нужно решить, в какое время и в каком месте состоится возвращение Критхара домой, и нужно известить об этом Ремрат и всех остальных вемарцев на тот случай, если при таком событии им подобает произвести какие-то приготовления. Мы знаем, что вемарцы с нетерпением ждут возвращения Критхара, и, если мы сообщим им, когда оно состоится, это послужит знаком вежливости, и, может быть, тогда враждебность по отношению к нам немного спадет. Я думаю, что лучше всего это устроить ближе к вечеру, когда учителя и дети возвращаются с огородов в поселок к обеду. Тогда мы добьемся наличия максимального числа зрителей и наилучшего эффекта, но вот каков он будет, этот эффект, — благоприятен или нет, это мне трудно сказать.

— Мне тоже, — сказал Приликла. Он быстро назвал время предполагаемого возвращения Критхара в поселок и приблизительно описал сопутствующие этому обстоятельства, после чего спросил:

— Но как же вы поведаете вемарцам приятную новость, если они закрывают уши, стоит вам к ним обратиться? Вы об этом не забыли? Я чувствую, что вас это почему-то совсем не волнует.

Гурронсевас всегда был экономен — со временем, продуктами и даже с дыханием. Не ответив на вопрос Приликлы, он остановился, развернулся так, чтобы его было хорошо слышно трудившимся на огороде вемарцам, от которых их с Приликлой отделяла сотня-другая ярдов, набрал в легкие побольше воздуха и провозгласил:

— Прослушайте сообщение от хранителей с чужеземного корабля. — Говорил тралтан медленно, с расстановкой и очень громко. — Охотник Критхар будет возвращен домой, ко входу в пещерный поселок, за час до полудня послезавтра.

Он видел, что при первом же звуке его голоса учительница вемарка закрыла уши ладонями, слышал, как сердито она прикрикнула на детей, велев им сделать то же самое, но все же упрямо повторил сообщение. Но учительнице не удалось заставить своих учеников послушаться. Они принялись весело прыгать вокруг своей наставницы и взбудораженно перекрикиваться друг с дружкой. Пусть взрослые вемарцы не желали слушать чужеземцев, но что они могли поделать с любопытными детишками?

К наступлению темноты все до единого в пещерном поселке будут знать о скором возвращении Критхара.

— Отлично сработано! — восхитился Приликла и, совершив изящный ловкий разворот, направился к кораблю. — Но теперь вам предстоит произнести гораздо больше слов. Давайте вернемся к нашему пациенту.

Вот так и вышло, что Критхар превратился в пациента Гурронсеваса. Они подолгу оставались наедине на медицинской палубе, в то время как медики расходились по своим каютам или собирались на крошечной рекреационной палубе. Гурронсевас знал, что каждое его слово передается на «Тремаар», где Вильямсон ведет скрупулезную запись всех разговоров, но капитан «Тремаара» в беседу не вмешивался, поэтому никто Гурронсеваса не отвлекал.

Говорить с Критхаром ему было легко, но гораздо труднее было придерживаться тем, которые бы не вызвали у пациента желания прервать разговор. Приликла сообщал, что в те мгновения, когда Критхар умолкал, этому всегда сопутствовали сильнейшие взрывы эмоций, в которых преобладали страх, гнев и отчаяние. А ни Гурронсевас, ни эмпат пока никак не могли выяснить причину этих взрывов.

Достаточно безопасной темой для бесед с Критхаром оказалась история вемарцев, их ведущаяся столетиями борьба за выживание на планете, пережившей в прошлом экологическую катастрофу вследствие бесконтрольного загрязнения атмосферы. Тема эта, конечно, была не слишком приятной, но Критхар об этом разговаривать не отказывался, однако неустанно спорил с тралтаном, как только разговор заходил о важности поедания мяса для успешного продолжения рода. «В древние времена, — утверждал Критхар, — в лесах и степях было полным-полно огромных стад животных. И пасущиеся в степях стада, и животные, жившие в зарослях леса, давным-давно исчезли, но поедание даже той скудной мясной добычи, которую приносили из своих походов охотники, превратилось в нечто вроде религии, пусть в этих верованиях и не было духовности».

Гурронсевас соглашался с тем, что охотники были достойны того, чтобы есть добываемое ими мясо, поскольку оно доставалось им после долгих переходов, трудностей и огромного личного риска. Однако те, кто выращивал полезные растения, оставаясь дома, производили в итоге больше еды, но не так рисковали, хотя их и не так уважали, как храбрых вемарских охотников. Таково теперь было положение дел на Вемаре, и таким же оно было на протяжении многих веков на бесчисленных планетах.

По настоянию Приликлы Гурронсевас рассказал Критхару о том, что мясоедение в далеком прошлом зависело от изобилия, удобства и выбора, но не являлось физиологической потребностью. Он отметил, что, несмотря на то, что юные и престарелые вемарцы питались овощами, они были здоровее и получали больше пищи, чем охотники, доводившие себя из-за неразумной гордыни чуть ли не до голодных обмороков. В ответ на это заявление последовало сердитое молчание, которое продлилось почти целый час.

До сих пор Гурронсевасу не удалось убедить Критхара в том, что мясо не является критически важным для наличия сексуальной потенции, но через несколько дней, в течение которых он ел приготовляемые тралтаном блюда из овощей и трав, его сомнения несколько рассеялись.

Обсуждение еды оказалось практически безопасной темой, в особенности — разговоры о приготовлении новых блюд из местных растений, но, когда тралтан сбивался с проторенной стези и пробовал заговорить о друзьях Критхара, о его матери Ремрат, о том, какие успехи делали юные поварята в пещерном поселении, Критхар тут же умолкал. Как-то раз он в довольно резкой форме заметил, что кухня — не лучшее место для детей. А когда Гурронсевас поинтересовался почему, Критхар упрекнул его в глупости и жестокости.

Упрекала тралтана в жестокости и Ремрат, но и она не объясняла за что, — как раз перед тем, как Гурронсевас был изгнан из пещерного поселка. Озадаченный, ничего не понимающий Гурронсевас вернулся к теме питания.

А это была тема, на которую Гурронсевас мог говорить со всей ответственностью. Он рассказывал Критхару о разнообразных блюдах удивительного вида и вкуса и еще большем многообразии тех существ, которым доводилось пробовать чудеса его кулинарного искусства. Разговор с неизбежностью перешел на чужеземцев, их верования, философию, социальное устройство их планет, а также пришлось поговорить и о предпочтениях в пище и связанных с ее потреблением традициях на шестидесяти планетах, обитатели которых входили в состав Галактической Федерации.

Гурронсевас изо всех сил старался вложить в голову Критхара мысль о том, что Вемар — всего лишь одна обитаемая планета из многих сотен ей подобных, втайне надеясь, что среди перечисленных им планет Критхар обнаружит хотя бы одну, на которой обитал бы народ, чем-то похожий на вемарцев в социально-культурном плане. Он надеялся на то, что вемарец как-то среагирует на такое совпадение — эмоционально или словесно, и что тогда Приликла или он сам сумеют пробить брешь в молчании охотника.

Но ни эмоциональные, ни словесные реакции Критхара не претерпели никаких изменений.

Приликла как-то заметил:

— Я разделяю ваше разочарование, друг Гурронсевас. Критхар ощущает глубочайший интерес и любопытство к тому, о чем вы ему рассказываете. Он еще более благодарен вам за ваши рассказы, так как они отвлекают его от мысли о какой-то очень серьезной личной проблеме. Но отчаяние, гнев и страх не отступают. Они чуть-чуть ослабли, но никуда не делись, что бы вы ни говорили пациенту.

Самое сильное чувство из отмечаемых мною у пациента в данное время — это дружеское расположение к вам, — продолжал Приликла. — Может быть, вы и не думаете об этом, но и у вас возникло к пациенту сходное чувство на фоне развития ваших отношений. Нечто похожее имело место при вашем общении с матерью пациента, Ремрат. Но я чувствую, что и вы, и пациент устали. Надо отдохнуть, может быть, решение проблемы появится само собой.

— До возвращения Критхара в поселок осталось меньше семи часов, — возразил Гурронсевас. — Думаю, мы все переусердствовали в укрытии от него этой новости. Думаю, пора оповестить его, терять нам нечего.

Мягким, утешающим голосом Приликла произнес:

— Я чувствую ваше отчаяние, друг Гурронсевас, и сочувствую вам. Но всякий раз, стоило вам упомянуть о возвращении Критхара домой, он выдавал сильнейшую отрицательную эмоциональную реакцию, за которой всегда следовало долгое сердитое молчание. Нам есть что терять.

Гурронсевас подумал и сказал:

— Вы сказали, что мы с Критхаром испытываем друг к другу дружеские чувства. Но скажите, достаточно ли мы близкие друзья для того, чтобы простить друг другу неоправданный поступок, необдуманные слова?

Без тени сомнения эмпат отозвался:

— Я чувствую, вы все решили. Вы все равно расскажете новость Критхару, несмотря на то, какой ответ получите от меня. Удачи вам, друг Гурронсевас.

Гурронсевас помолчал, подбирая слова, которые могли бы одновременно послужить извинением за причиненную Критхару боль, и вот что пришло ему в голову.

— О многом мне бы хотелось сказать вам, Главный охотник Критхар, и много бы мне хотелось еще задать вам вопросов. Раньше я их не задавал, потому что, стоило мне только коснуться этой темы, вы тут же сердились и не отвечали мне. Ремрат перестала разговаривать со мной и по непонятной причине не разрешила чужеземцам приближаться к пещерному поселку. Но теперь у нас осталось на разговоры всего несколько часов...

— Осторожнее, — предупредил Гурронсеваса Приликла. — Эмоциональное излучение пациента меняется, и не в лучшую сторону.

— Ваши раны очистились и зажили, — осторожно продолжал тралтан. — Ваше самочувствие улучшилось настолько, насколько мы могли его улучшить. До полудня вы вернетесь домой.

Тело Критхара резко содрогнулось — такого не наблюдалось уже несколько дней, но тут же обмякло. Он резко повернул голову к Гурронсевасу, но глаза его были закрыты.

«Что с ним такое? — гадал диетолог. — Откуда эта непонятная ксенофобия, эта неприязнь у существа цивилизованного, умного и во многом достойного восхищения?»

Приликла описал словами мысли Гурронсеваса:

— Пациент сильно взволнован. Дружеское чувство к вам отступило под влиянием фоновых эмоций страха, гнева и отчаяния, имевших место ранее. Но он изо всех сил борется с этими нехорошими чувствами, они ему неприятны. Не могли бы вы что-нибудь сказать, чтобы помочь ему в этой борьбе? Волнение нарастает.

Гурронсевас одними губами произнес слово, которое ему запретили произносить в детстве. Став взрослым, он крайне редко его употреблял. Реакция пациента на очевидно хорошую новость оказалась совершенно неожиданной. Гурронсевас ощущал полнейшую неуверенность в себе и злился на себя за то, что взволновал своего нового друга, а сам не понял, чем и почему. Во всем остальном Критхар вел себя совершенно нормально и предсказуемо, но тут произошло нечто типично вемарское, невероятное. Но, может быть, дело было в том, что в этом аспекте сам Гурронсевас и медики с «Ргабвара» были непроходимо чужеродными? Если да, то в чем же было дело?

«Я что-то упустил, — думал Гурронсевас. — Что-то очень важное, какое-то непреодолимое различие между нами — простое, но от этого не менее значительное». Мысль зарождалась в глубинах его сознания, он пытался вытащить ее наружу, а она упрямо тонула. Ему хотелось попросить совета у Приликлы, но он знал, что для этого придется отключить транслятор, и тогда Критхар подумает, что Гурронсевас что-то скрывает от него, а этого сейчас ни в коем случае нельзя было допускать.

Он не знал, что сказать, поэтому сказал то, что чувствовал:

— Критхар, — проговорил он. — Я смущен, виноват и прошу прощения за то, что так огорчил вас. Почему-то я не сумел понять вас. Но поверьте мне, прошу вас: и сейчас, и когда бы то ни было ни я, ни наши целители не желали вам зла. И тем не менее мы, не понимая, почему это происходит, доставляли вам психологическую боль. Способен ли я заслужить ваше прощение? Могу ли я что-то сказать или сделать, чтобы вам стало легче?

Критхар напрягся, но не попытался освободиться от стесняющих его движения ремней. Он ответил:

— С виду вы очень страшный, но порой бываете очень участливы, а порой ужасно жестоки. Вы могли бы кое-что сделать для меня, Гурронсевас, но мне стыдно просить вас об этом. Я не в силах произнести нужных слов. О таком одолжении не просят родственника или близкого друга и тем более — нового знакомца, чужеземца. Просьба бы их очень огорчила.

— Просите, друг Критхар, — решительно заявил Гурронсевас. — Я все сделаю, о чем бы вы меня ни попросили.

— Когда... когда пробьет мой час, — сказал Критхар еле слышно, — будете ли вы говорить мне о тех чудесах, что видели на других планетах, и останетесь ли рядом со мной до конца?

Короткую паузу нарушил Приликла.

— Гурронсевас, — спросил эмпат, — чему вы так радуетесь?

— Еще несколько минут поговорю с Критхаром, — отозвался тралтан, — и вы тоже поймете почему.

Глава 32

Колпак, прятавший Критхара от солнца, опустили так, чтобы вемарца не было видно. Когда Приликла сказал, что было бы лучше, чтобы к поселку Критхара сопровождал только Гурронсевас и больше никто, единственной возразившей оказалась Нэйдрад, которая опасалась, справится ли с управлением антигравитационным транспортным средством неумеха тралтан.

Таусар, возвратившиеся охотники и все учительницы, за исключением Ремрат, а также все дети расположились на склоне горы у входа в пещерный поселок. Свободным остался только участок совсем рядом со входом — там стояли три небольшие ручные тележки. Гурронсевас медленно и бесшумно подвел тележку на расстояние в несколько ярдов от тележек и отключил антигравитационный двигатель. Как только носилки опустились на землю, он откинул колпак.

Собравшиеся вемарцы вели себя смиренно и уважительно, никакой враждебности не выказывали.

Даже дети не шумели при виде Главного охотника — здорового, целого и невредимого. Только на ноге у Критхара остался прозрачный фиксирующий гипс. Но когда Критхар встал и поднял голову, толпа вемарцев разразилась криками и воплями. Все засуетились, принялись прыгать — такой радости Гурронсевасу еще никогда в жизни не случалось видеть. Он гадал, как эта эмоциональная буря скажется на состоянии Приликлы.

Но эмпат во время последнего разговора с Критхаром мягко, но настойчиво утверждал, что риска не будет. Он чувствовал, что вемарцы на возвращение своего Главного охотника отреагируют бурно, но не враждебно. В конце концов, Критхар сам предложил скрыть правду от своих сородичей до самого последнего мгновения, чтобы его возвращение домой произвело максимальное впечатление.

Едва заметно прихрамывая, Критхар подошел к тележкам, остановился, опустил взгляд. Вемарцы продолжали кричать, и даже тем, кто решил поговорить друг с другом, приходилось вопить, чтобы собеседники их услышали. Гурронсевас с трудом соображал, что происходит. Движения в толпе потухли, и тралтан заметил, что одна молодая вемарка скользнула в пещеру — наверное, для того, чтобы позвать Ремрат, поскольку в вемарке Гурронсевас узнал Друут. А Критхар забрался на одну из тележек и поднял вверх руки, прося тишины.

— Моя семья, друзья и товарищи по охоте, — сказал он медленно и четко, как только наступила тишина. — Вы жестоко ошибались насчет намерений и способностей чужеземцев, прилетевших к нам на корабле. Я также ошибался и осознал свою ошибку всего несколько часов назад. Но теперь вы сами видите, что я — не расчлененный труп, куски которого вы собирались водрузить на эти тележки и отвезти на кухню. Я жив, силен и здоров. И все это потому, что наши чужеземные друзья никогда не были и не являются хранителями мяса. Они — хранители жизни.

Критхар сделал паузу. Толпа разом вздохнула — и как будто ветерок пронесся по траве. А потом все так же дружно вздохнули от удивления и восторга. Но вот Критхар заговорил вновь, и все опять умолкли. Он рассказал сородичам обо всем, что ему говорили и что с ним делали чужеземцы. Он прервал свой рассказ лишь единожды, когда у выхода из пещеры появились его мать и жена и стали протискиваться сквозь толпу. Но Ремрат дала сыну знак продолжать, прошла мимо него и встала рядом с Гурронсевасом.

Тихо, так, чтобы ее слышал только тралтан, она проговорила:

— Мы жестоко ошиблись насчет ваших друзей, а больше всего насчет вас после всего, что вы для нас сделали. Я вела себя как полная невежа и прошу у вас прощения. Вы и ваши друзья-хранители всегда найдете приют у нас дома.

— Спасибо, — так же негромко отозвался Гурронсевас. — Мне тоже очень жаль, что я был глуп и жесток. Я бы сам все понял, если бы более внимательно прислушивался к вашим словам. Все дело в непонимании.

В непонимании...

Гурронсевас мысленно содрогнулся от стыда и смущения, вспоминая о том, что порой говорил Ремрат. В свое время ему казалось странным и в чем-то милым, но не слишком важным то, что у вемарцев искусству кулинарии и врачевания посвящают себя одни и те же существа и что среди вемарцев эти существа именовались хранителями. Если бы он задумался об этом как следует, он бы понял, что народ, привыкший считать мясо единственной надеждой на выживание, относился к этому виду питания с превеликой экономией и считал его настоящей роскошью. Все теперь казалось так просто. И когда он обронил слово «хранители», назвав так врачей с корабля, он это сделал потому, что счел слова «хранитель» и «целитель» синонимами для вемарцев и не задумался о том, к каким последствиям это может привести.

Если бы они с Ремрат поменялись местами, если бы Ремрат предложила Гурронсевасу рассказать в подробностях о том, что чужеземные хранители — существа, которые, как полагали вемарцы, занимались иссечением пораженных болезнью тканей, разделкой и подготовкой частей тела для последующего приготовления еды, как мясники на бойне, — выделывали с ее любимым чадом, то реакция пещерного поселения могла быть и похуже.

Вемарцы впали в отсталость во многих областях, но они сохранили ум и цивилизованность. Именно поэтому Приликла почувствовал, что будет лучше, если контакт возобновится через посредство выздоровевшего пациента. Как водится, чувства эмпата его не обманули, и Критхар добился большого успеха.

— Чужеземцы, — говорил он, — прибыли сюда для того, чтобы доказать нам, что мы можем жить лучше и на нашей больной, но постепенно выздоравливающей родине. Но принесли они нам только знания и советы. Они объяснили, как Вемар докатился до такого состояния много веков назад и как мы можем вылечить нашу планету и удержать ее от возврата...

Зная о том, что научные термины вемарцам уже давно непонятны, Гурронсевас и Приликла описали экологическую катастрофу, постигшую Вемар, в самых доступных словах, и теперь Критхар занимался тем же самым. Словами, доступными пониманию своих сородичей, Критхар говорил о веках изобилия и о ужасном, непрерывном последующем отравлении земли, моря и воздуха и существ, обитавших там. Он говорил об огромной массе ядовитых паров, которые выбрасывались в воздух, стремились в небо, где они напали на великий щит, защищавший Вемар от солнца, и разрушили его.

Постепенно даже самые мелкие и наиболее нежные обитатели океана, от которых зависело пропитание крупных рыб, а затем — и самих вемарцев, исчезли в морях полярных районов и умеренных зон. А на почве ставший смертельно опасным солнечный свет, проникавший к ней без препон высушивал и убивал растительность, которой питались мелкие и крупные травоядные, которыми, в свою очередь, питались хищники, да и вемарцы тоже. Под действием двух главных врагов — голода и солнца, ослеплявшего вемарцев и покрывавшего язвами их кожу, вся животная жизнь погибала. Каждую неделю сокращалось и без того скудное население планеты, дети рождались слабыми и больными.

Но пережившие катастрофу вемарцы оказались живучими и приспособляемыми, и хотя они этого не знали, такой же оказалась и их планета. Рядом с вемарцами гибли и превращались в руины и кладбища железа их заводы, фабрики и техника. Но не все умирали, Некоторые вернулись в прошлое и стали жить в пещерах, прячась от некогда ласкового и дружелюбного солнца. Они выращивали полезные растения на тенистых склонах, отправлялись на охоту или рыбачили по ночам. Выращивание растений и злаков без солнца не было популярной деятельностью, потому что до появления чужеземного повара, Гурронсеваса, вемарцы непоколебимо верили в то, что питание здорового и способного к воспроизводству вемарца зависит исключительно от мяса.

Упрямо держась за веру в пользу мясоедства, оставшиеся вемарцы продолжали вымирать — одни от голода, другие от несчастных случаев на охоте. Миролюбивые животные давно были истреблены, остались только ночные хищники, которые тоже голодали и не брезговали вемарскими охотниками. То же самое происходило и в морях.

— Но у нашего несчастья, — продолжал Критхар, — была одна хорошая сторона. Из-за того, что фабрики и заводы перестали загрязнять воздух, больная планета начала выздоравливать. За несколько веков больной организм нашей планеты развеял и изгнал яд из своего тела — из почвы и морей. Закрывавший нас от смертоносных лучей солнца щит немного восстановился, и теперь он пропускает к нам только свет и тепло. В итоге снова начали зеленеть травы и леса, размножаются звери и морские животные. Но еще много веков подряд нам придется пополнять наши источники питания тем, что мы будем пасти стада домашних животных, а не охотиться на них, не истреблять их без остатка из-за неуемного желания есть мясо. Это мы сможем себе позволить только тогда, когда окончательно восстановим нашу планету.

Однако чужеземцы предостерегают нас, — продолжал Критхар. — Длительное пребывание на солнце по-прежнему вредно для нас, хотя и не так, как раньше, но нашим внукам солнце совсем не будет вредно. Нас ждут многие трудности. Когда наши поселения объединятся, нам нужно будет убедить «имущих» с экватора отказаться от простой, но загрязняющей небо техники. Добиться этого нужно будет мирно — так говорят чужеземцы. Нужно будет поработать головами, а не копьями. На Вемаре осталось слишком мало жителей для того, чтобы разжигать войну. А когда мы снова примемся за усовершенствование нашей техники, они дадут нам советы, как это лучше сделать, чтобы мы снова не отравили нашу планету.

— Ваш сын, — отметил Гурронсевас, — говорит очень хорошо.

Ремрат ответила на похвалу непереводимым звуком, но, когда заговорила, в ее голосе слышалось удовольствие.

— В юности Критхар был учителем и большим спорщиком, только потом стал охотником, и он никому не позволит забыть о той новой мудрости, которую почерпнул от вас. В этом вы и ваши друзья можете не сомневаться.

— Когда я рассказывал Критхару обо всем этом, — объяснил Гурронсевас, — я всего лишь мечтал отвлечь его от тяжких раздумий. Только сегодня утром я понял, что его тревожит неизбежная, как ему казалось, смерть. А теперь мне кажется, что он лучше меня понимает смысл всего, что я ему рассказывал. Но что поделаешь — я ведь всего-навсего повар.

— Вы — Главный повар, который способен перевоспитать целую планету, — заявила Ремрат. Тралтан ответил на ее комплимент непереводимым тралтанским звуком, а вемарка продолжала:

— Здесь собрались все — от мала до велика. Все пришли, чтобы оплакать возвращение Критхара, чтобы поделить между собой его тело и съесть его. А теперь все внимают словам чужеземцев и Критхара — охотника и учителя. В наушниках Гурронсеваса зазвучал голос Приликлы:

— Все идет замечательно, друг Гурронсевас, — как я и предполагал. Даже специалисты по контактам с «Тремаара» довольны вами. Капитан Вильямсон передает свою благодарность и говорит, что властям госпиталя пришла в голову поистине гениальная мысль отправить в экспедицию на Вемар Главного диетолога. Когда в госпитале получат его отчет о первом в галактической истории случае установления мирного контакта с помощью кулинарии, там тоже все будут очень вами довольны. Я чувствую, что должен незамедлительно сообщить вам эти новости, поскольку вы наверняка переживаете за ваши отношения с полковником Скемптоном и думаете о том, как он воспримет ваше возвращение в госпиталь. Волноваться не о чем. Успех, которого вы добились на Вемаре, гарантирует, что все ваши прежние промахи будут забыты. Ну, вот и славно, я чувствую, что вы довольны и спокойны.

— ...Скоро Гурронсевас и хранители с чужеземного корабля покинут нас, — говорил тем временем Критхар. — С виду они страшны, особенно их великий повар, напоминающий создание из страшных детских сказок. Но даже дети теперь знакомы с ним и зовут его своим другом. Чужеземцы не смогут надолго задержаться у нас, потому что их ждет важная работа. Они помогают тем, кто попадает в беду меж звезд. Их жизнь тоже нужно спасать и сохранять, как спасли и сохранили мою. Они заверили меня, что другие чужеземцы, с другого корабля, также не задержатся надолго около Вемара, потому что понимают, что вемарцы — гордый и умный народ. Они с радостью окажут нам любую помощь, но не сделают так, чтобы мы чересчур сильно зависели от этой помощи, потому что тогда мы бы невыносимо страдали. Нет, они помогут нам помочь самим себе.

И если мы так поступим, говорят они, то наступит время, когда наша планета расцветет, мы снова обретем и культуру, и технику и в конце концов обретем возможность навестить наших чужеземных друзей, полететь к ним сквозь звезды.

— Мой друг, — сказала Ремрат подчеркнуто серьезно. — Сегодня вечером мы не будем есть мясо, но и я, и Друут, и все мы очень рады. Спасибо вам.

Гурронсевасу стало неловко от проявления чувств, а особенно его смутили собственные ощущения. Он окинул взглядом радостную толпу и сказал:

— Такая перемена в запланированном меню может создать большие сложности для персонала кухни. Могу ли я предложить вам свои услуги?

Content

Джеймс Уайт
Космический госпиталь. Том 2

Звездный врач

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Межзвездная неотложка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Врач-убийца

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Галактический шеф-повар

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32