Питер Страуб

Голубая роза. Том 1

Коко

Часть первая

Освящение

1

Вашингтон, федеральный округ Колумбия

1

В три часа пополудни Майкл Пул выглянул из окна своего номера на втором этаже отеля “Шератон”. Стоял серый ветреный ноябрьский день. Внизу, на стоянке перед отелем, микроавтобус с какими-то неясными символами, очевидно, призывающими к миру во всем мире, на бортах, за рулем которого сидел либо пьяный, либо лунатик, пытался развернуться, не снижая скорости, на крошечном пятачке между въездом на стоянку и первым рядом машин, угрожая разнести их все в пух и прах. На глазах у Майкла он врезался-таки наконец передним бампером в небольшой покрытый пылью “Камаро”, смяв весь перед машины. Заревела сирена. Водитель подал назад, и Майкл на секунду решил, что тот собирается удрать с места происшествия, помяв еще парочку автомобилей. Но вместо этого водитель поставил фургон на свободное место в том же ряду. “Что ж, – подумал Майкл. – “Камаро” был принесен в жертву за возможность припарковаться в соседнем ряду”.

Майкл уже дважды звонил вниз, чтобы справиться, не оставляли ли для него записки. Но ни один из трех друзей, которых он ждал, очевидно, еще не прибыл в отель. Если только Конор Линклейтер не решит добираться из Норфолка до нью-йоркского аэропорта на мотоцикле, друзья должны были успеть на самолет. Хотя это было невозможно, Майкл на секунду представил себе, что все трое вылезут сейчас из того самого фургона. “Обжора” Гарри Биверс – “Пропащий” Гарри, самый жуткий на свете лейтенант, Тино Пумо – Пумо-Пума, которого Андерхилл называл “леди” Пумо, и маленький, вечно растрепанный Конор Линклейтер – почти все, кто остался в живых из их отряда. Конечно, они прибудут по отдельности на такси и подъедут к главному входу отеля, но Майклу очень хотелось бы, чтобы они вылезли сейчас из фургона. Только сейчас Майкл понял, как сильно хотелось ему увидеть друзей – до этого Майклу казалось, что главное для него увидеть Мемориал одному, до приезда всех остальных, но сейчас он вдруг осознал, что ничуть не меньше хочет осмотреть его потом еще раз вместе со всеми.

Майкл смотрел, как открылась дверца фургона и оттуда появилась рука, сжимавшая горлышко бутылки, в которой он без труда узнал виски “Джек Дэниелз”. Вслед за рукой показалась голова в помятом тропическом шлеме. Человек, появившийся вслед за этим из машины, был около шести футов ростом и весил никак не меньше двухсот тридцати фунтов. Одет он был в рыже-черную полосатую солдатскую робу. Из кузова фургона вылезли еще двое мужчин помельче, одетых в ту же самую одежду, а с места для пассажиров появился довольно крупный бородатый мужчина в поношенной артиллерийской форме, который тут же обошел фургон спереди и взял из рук верзилы, сидевшего за рулем, бутылку виски. Он засмеялся, затем, запрокинув голову, сделал огромный глоток и пустил бутылку дальше по кругу.

Все они вместе и каждый в отдельности выглядели, как десятки других солдат, с которыми был когда-то знаком Майкл. Он прижался лбом к оконному стеклу и пристально вгляделся в людей, стоящих внизу. Конечно же, никого из них он не знал. Великан не был Андерхиллом, а остальные Биверсом, Пумо и Линклейтером. Секунду эти люди, показалось Майклу, походили на его друзей, но правда была в том, что ему просто очень хотелось сейчас увидеть кого-нибудь из старых знакомых. Сегодня Майклу хотелось воссоединиться со всеми, с кем он столкнулся во время войны во Вьетнаме, – и с живыми, и с мертвыми. И еще Майклу хотелось увидеть Мемориал. Ему от всей души хотелось, было просто необходимо, чтобы Мемориал произвел на него по-настоящему сильное впечатление – не просто понравился, а вызвал благоговейное желание преклонить колени. Он так боялся, что этого не произойдет, что было немножко страшно вообще приблизиться к памятнику. Судя по открыткам, которые видел Майкл, Мемориал был действительно красив – строг и одновременно выразителен, словом, стоил того, чтобы полюбить его по-настоящему. Майкл понял вдруг, что воспринимал Мемориал как нечто, принадлежащее каждому в отдельности, на самом же деле тот принадлежал и ему, и этим ребятам внизу, на стоянке, потому что все они жили как бы отдельно от целого света, навсегда были с ним в конфликте – и живые, и мертвые. Майкл вдруг ощутил это так отчетливо, что все, побывавшие во Вьетнаме, стали казаться ему гражданами своей собственной страны, скрытой от взглядов непосвященных.

Было несколько имен, которые ему хотелось бы отыскать на Мемориале, имен, на месте которых, возможно, могло стоять его собственное.

Верзила, сидевший за рулем, достал из кармана рубашки листочек бумаги и начал что-то писать, положив его на крышу фургона. Остальные принялись выгружать из фургона полотняные мешки. Бутылка ходила по кругу, пока водитель не прикончил ее и не бросил внутрь одного из мешков.

Майклу захотелось вдруг выйти, пройтись. Если верить расписанию праздничных церемоний, которое он прихватил внизу у портье, парад на Конститъюшн-авеню должен был уже начаться. Он успеет взглянуть на Мемориал и вернуться до приезда остальных.

Если вообще Гарри Биверс не напился до чертиков в баре ресторана Тино Пумо и не торчит там сейчас, требуя еще одну порцию водки с мартини: “Еще один ма-а-сенький бокальчик... и почему бы не улететь пятичасовым рейсом вместо четырехчасового, а может, шести-, а может, семичасовым?”

Тино Пумо, единственный, с кем Майкл более или менее регулярно общался, говорил ему, что Гарри Биверс проводит иногда в его баре весь день. С Гарри Биверсом Майкл Пул общался со времен войны всего однажды – три месяца назад, когда тот позвонил ему, чтобы зачитать статью в “Старз энд Страйпс”, которую прислал ему брат, о серии убийств, которые совершил на Дальнем Востоке некто, называвший себя Коко.

Пул отошел от окна. Сейчас явно не время для мыслей о Коко. Великан в тигровой робе закончат писать записку и подсунул ее под стеклоочиститель “Камаро”. Интересно, что он написал? Что-нибудь вроде “Извини, приятель, я помял твою тачку, приходи, пропустим вместе по стаканчику “Джека”?

Пул присел на край кровати, взял телефонную трубку и, секунду поколебавшись, набрал школьный номер Джуди. Когда на другом конце провода ответили, Майкл произнес:

– Я на месте, Джуди, но остальные ребята еще не подъехали.

– Я должна сказать “бедный Майкл”? – спросила Джуди.

– Нет, просто думал, что тебе интересно, как у меня дела.

– Послушай Майкл, что у тебя на уме? И какой смысл в этом разговоре? Ты собрался провести пару дней, напившись и предаваясь сентиментальным воспоминаниям в компании старых армейских друзей. Какое отношение ко всему этому имею я? Мое присутствие только заставит тебя чувствовать себя виноватым.

– И все-таки мне хотелось бы, чтобы ты была рядом.

– Я считаю, что прошлое принадлежит прошлому и должно оставаться прошлым, если тебе говорят о чем-то эти слова.

– Думаю, что да. – Последовала долгая пауза, пока Майкл наконец не понял, что жена не заговорит первой.

– Ну что ж, – произнес он наконец. – Я надеюсь провести сегодняшний вечер с Биверсом, Тино Пумо и Конором, завтра состоятся кое-какие мероприятия, на которых мне тоже хотелось бы побывать. Думаю, что вернусь в субботу часов в пять-шесть.

– Твои пациенты изумительно деликатны.

– Потница, как правило, не ведет к смертельному исходу, – попытался отшутиться Майкл (Он был педиатром).

На другом конце провода послышалось что-то вроде смешка.

– Позвонить тебе завтра?

– Не стоит беспокоиться. Спасибо, что предложил, но, право же, не стоит.

– Ну что ж, – пробормотал Майкл, опуская трубку на рычаг.

2

Майкл медленно прошел через вестибюль, мельком взглянув на людей, столпившихся у конторки портье и сидящих на темно-зеленых креслах и банкетках, стоящих вдоль стен. Полосатый верзила из фургона и трое его приятелей тоже были здесь.

“Шератон” был одним из тех отелей, где бара как такового не существовало. Официантки в тоненьких облегающих платьицах обносили напитками двадцать или около того столиков, которые находились тут же, в вестибюле, – надо было только спуститься вниз буквально на три ступеньки. Все эти хорошенькие, субтильные создания казались родными сестрами. Этим принцессам скорее пристало подавать джин с тоником и виски с содовой изящным, коротко стриженным мужчинам в темных костюмах вроде соседей Майкла Пула по Уэстчестеру, они же вместо этого сновали сегодня с рюмками отвратительной мексиканской водки и бутылками пива между сорвиголовами в полосатой маскировке и тропических шлемах, в дурно пахнущей военной форме и каскетках цвета хаки.

После довольно напряженного разговора с женой Майклу захотелось присоединиться ко всем этим людям и заказать себе выпивку. Но если он усядется за один из столиков, то обязательно во что-нибудь ввяжется.

Кто-нибудь завяжет с ним разговор. Майкл закажет выпивку для какого-нибудь парня, который был в тех же местах, что и он, или где-то рядом, а может, просто знаком еще с кем-то, побывавшим в тех же местах, что и он, или где-то рядом. Потом тот закажет выпивку для Майкла. Затем пойдут истории, воспоминания, теории, новые знакомства, братания, клятвы в любви и верности. Словом, кончится дело тем, что он отправится на парад в составе подвыпившей банды совершенно незнакомых людей и увидит Мемориал сквозь пелену опьянения. Поэтому Майкл продолжал двигаться дальше. “Вперед, кавалерия!” – завопил чей-то пьяный голос за его спиной.

Через боковой вход Майкл вышел на стоянку. Было немножко прохладно в одном твидовом пиджаке и свитере, но Майклу не хотелось подниматься в номер за пальто. Свинцово-серое небо не оставляло сомнений в том, что будет дождь, но Майкл не боялся промокнуть.

Обилие машин вдоль пандуса. Номерные знаки Флориды, Техаса и Айовы, Канзаса и Алабамы, автомобили всех типов и марок – от массивных надежных пикапов “Дженерал Моторс” до импортных японских жестянок, фургон, за которым наблюдал из окна Пул, был из Нью-Джерси – Штата Садов. На записке под одним из дворников пострадавшего “Камаро” было написано: “Ты стоял у меня на пути, мать твою!”

Майкл вышел на дорогу и, поймав такси, попросил отвезти его на Конститъюшн-авеню.

– Собираетесь принять участие в параде? – сразу же заинтересовался водитель.

– Да, собираюсь.

– Вы тоже ветеран, тоже были там?

– Да. – Майкл поднял глаза на шофера, отметив про себя, что тому больше подошла бы роль студента медицинского колледжа.

Он не раз встречал таких за время учебы – пластиковые очки, бледная нежная кожа, бесцветные жидкие волосы. Эти парни, казалось, самой судьбой были предназначены для своей профессии. На табличке парня было написано, что того звали Томас Штрек. На вороте его рубашки красовалось засохшее кровяное пятно от раздавленного прыща.

– Участвовали в боях? – продолжал расспрашивать таксист. – Были под обстрелом?

– Время от времени.

– Мне всегда хотелось знать – я надеюсь, вы не обидитесь?..

Майкл знал, о чем его собираются спросить.

– Если не хотите, чтобы я обиделся, не задавайте обидных вопросов.

– Хорошо. – Парень обернулся и пристально взглянул на Майкла, затем снова уставился на дорогу. – Ну ладно, не надо заводиться.

– Я не могу объяснить вам, что испытываешь, когда убиваешь человека.

– Хотите сказать, что вам не приходилось этого делать?

– Хочу сказать, что я не могу объяснить этого вам. Остальная часть поездки прошла в тяжелом молчании. Таксист был явно разочарован. Можно было угадать его мысли: “Ну что тебе стоило рассказать мне что-нибудь, дать покопаться в твоем грязном белье, ведь это так захватывающе”.

“Прошлое принадлежит прошлому, не так ли? Не стоит беспокоиться. Ты стоял у меня на пути, мать твою!

Я выпил бы тройной мартини со льдом. Не забудь оливку, разбавь вермутом и не жалей льда. И то же самое четыремстам моим друзьям. Может, они и выглядят немного странно, но они – мои братья, мое племя”.

– Сойдете здесь? – спросил водитель. Перед ними была толпа, то здесь, то там мелькали флаги и знамена. Майкл расплатился и вылез из машины. Ему хорошо было видно через головы толпы, стоявшей на тротуаре, всю колонну, двигавшуюся к Мемориалу. Что ж, парад так парад. Люди, бывшие когда-то солдатами, одетые так, как будто они были солдатами до сих пор, заполнили всю Конститъюшн-авеню. Разбившись на группы, они двигались вниз по улице вперемежку со студенческими оркестрами. Остальные стояли на тротуаре и аплодировали идущим, потому что те вызывали у них уважительное одобрение тем, что делали сейчас, и тем, что совершили в прошлом. Зрители аплодировали. Майкл понял вдруг, что только сейчас он окончательно осознал реальность происходящего. Хотя и не было торжественного кортежа из лимузинов на Пятой авеню, как при возвращении заложников из Ирана, но в каком-то смысле сегодняшние торжества казались даже величественней, теплее и душевней. Майкл пробрался сквозь толпу на тротуаре, ступил на мостовую и пристроился в хвост проходившей мимо группы. К великому удивлению Майкла, глаза его вдруг наполнились слезами.

Группа, к которой он присоединился, на три четверти состояла из колониальных войск и на четверть – почему-то из ветеранов второй мировой войны, которые напоминали ему бывших боксеров. Только увидев длинные тени, которые отбрасывали его спутники, Майкл понял, что сквозь облака проглянуло солнышко.

Он увидел вдруг Тима Андерхилла, еще одну длинную тень, гордо несущую впереди себя довольно круглый животик, а в зубах сигару, от которой поднимался дым. Андерхилл отпускал непристойные шуточки по поводу всех, кого мог разглядеть в толпе. На нем была пестрая летняя форма с пятнистыми маскировочными штанами. На левом плече виднелся след раздавленного москита.

Несмотря ни на что, Майклу захотелось, чтобы сейчас Андерхилл действительно был рядом. Майкл понял, что Андерхилл маячил где-то на задворках его сознания – хотя нельзя было сказать, что Пул явно думал о нем или вспоминал его, – с тех самых пор, когда Гарри Биверс позвонил в конце октября, чтобы сообщить о газетных статьях, которые прислал ему брат с Окинавы.

Речь шла о двух внешне не связанных между собой убийствах. В первом случае жертвой был английский турист лет приблизительно сорока, во втором – пожилая американская чета. Оба убийства произошли в Сингапуре с интервалом в неделю-две, примерно в то же время, когда вернулись в Америку иранские заложники. Тело англичанина обнаружили в отеле “Гудвуд-парк”, а американскую пару нашли в заброшенном бунгало в районе Орчад-роуд. Все три трупа были изуродованы, а на двух из них были найдены игральные карты, небрежно подписанные необычным и загадочным именем – Коко. Через полгода, летом тысяча девятьсот восемьдесят первого, в номере одного из отелей в Бангкоке были найдены трупы двух французских журналистов, изуродованных таким же образом. На телах их опять лежали карты, подписанные тем же самым именем. Единственным, что отличало все эти убийства от других, совершенных полтора десятка лет назад после военных действий в Я-Туке, было то, что на сей раз использовались обычные игральные карты, а не военные эмблемы.

Майкл считал, что Андерхилл живет в Сингапуре. По крайней мере, тот всегда говорил, что переберется туда, как только демобилизуется. Но Майкл не мог преодолеть некий барьер в своем сознании, который мешал ему даже мысленно обвинить в убийствах Тима Андерхилла.

Пул встретил во Вьетнаме двух весьма необычных людей, которые стояли для него как бы в стороне от всех остальных, заслуживая большего, чем кто бы то ни было, уважения и симпатии среди того замкнутого коллектива, той лаборатории человеческого поведения, каковой являлся их удаленный от основных частей отряд. Одним из этих людей был Тим Андерхилл, другим – парень из Милуоки по имени М.О.Денглер. Это были самые смелые люди, каких доводилось встречать Майклу, и во Вьетнаме оба они чувствовали себя как дома.

После войны Тим Андерхилл действительно вернулся на Дальний Восток и стал более или менее популярным автором детективов. Денглер же так и не вернулся из Азии – он погиб в весьма странном дорожном происшествии в Бангкоке вместе еще с одним солдатом по имени Виктор Спитални.

О, Майклу Пулу очень не хватало Андерхилла все эти годы. Вернее, ему не хватало их обоих – Андерхилла и Денглера.

Сзади Майкла догнала еще одна группа ветеранов – такая же разношерстная, как и та, к которой недавно пристроился в хвост он сам. Очнувшись от своих мыслей, Майкл окончательно понял, что движется теперь не сам по себе, а в толпе. Несколько человек в толпе напоминали ему Денглера – такие же низенькие и усатые.

Словно прочитав его мысли, один из них подошел к Майклу и что-то прошептал. Майкл пригнулся, сложил ладонь и приставил ее к уху, чтобы лучше слышать.

– Я был классным штурмовиком, парень, – прошептал “Денглер” чуть громче. В глазах его блестели слезы.

– По правде говоря, – сказал Майкл, – вы напоминаете мне одного из лучших солдат, кого я когда-либо знал.

– Не трепись, – неожиданно резко ответил его собеседник. – Ты где служил?

Пул назвал свою дивизию и батальон.

– В каком году? – Мужчина внимательно вгляделся в лицо Майкла, как будто пытаясь вспомнить его.

– Шестьдесят восьмом – шестьдесят девятом.

– Я-Тук, – немедленно откликнулся коротышка. – Я помню. Это о твоих ребятах писали в журнале “Тайм”?

Пул кивнул.

– Черт бы их всех побрал, этих канцелярских крыс. Они должны были дать лейтенанту Биверсу медаль за отвагу, а потом отобрать ее за то, что он распустил язык перед этими чертовыми журналистами, – пробормотал коротышка себе под нос, растворяясь в толпе. Теперь между ними оказались две толстые женщины в пастельных брючных костюмах, с постными лицами, которые мерно раскачивали красный флаг с надписью “Поу-Миа”. В нескольких шагах за ними двое бывших солдат, чуть моложе остальных, несли другое знамя, на котором было написано: “Кто ответит за “Эйджент Оранж?” “Эйджент Оранж”...

Виктор Спитални задирал голову, высовывал язык, делая вид, что у “Эйджент Оранж” просто божественный вкус. “Вы, придурки, да вы только попробуйте. Эта ссань – то, что доктор прописал, для ваших желудков”. Вашингтон, Спэнки Барредж и Тротман – их чернокожие товарищи – катались по траве рядом с лафетом, хлопая друг друга по спине и повторяя: “...то, что доктор прописал...”, выводя из себя Спитални, который, и все это отлично знали, просто пытался на свой дурацкий манер позабавить товарищей. Запах “Эйджент Оранж” – что-то среднее между бензином и техническим растворителем – еще долго преследовал их, пока не был смыт потом и заглушен запахом репеллента и ружейной смазки.

Пул постоянно ловил себя на том, что потирает ладони, но смывать “Эйджент Оранж” было уже слишком поздно.

“Что чувствуешь, когда убиваешь человека? Я не могу объяснить тебе просто потому, что я не могу объяснить тебе. Может, меня и самого убили, но сначала я убил своего сына. Ты – куча дерьма и у тебя жутко противный смех”.

3

К тому моменту, когда впереди показался парк, марширующая колонна превратилась уже в вяло бредущую толпу – участники парада и зрители двигались теперь вместе прямо через лужайку, группы разбрелись между деревьями – каждый сам выбирал дорогу. Хотя Майклу не был виден Мемориал, он как бы чувствовал, гдетот находится. Примерно в сотне ярдов от него толпа начинала спускаться по невидимым ступенькам в некий естественный котлован, который, казалось, излучал совокупную энергию огромного количества народа. Мемориал находился под ногами этих людей. У Майкла заныли виски и зазвенело в ушах.

Группа людей в инвалидных колясках двигалась через лужайку в направлении котлована. Одно из кресел неловко накренилось, и его хозяин выпал на траву. Лицо его было необычайно знакомым. Майкл похолодел: перед ним был Гарри Биверс. Майкл бросился к нему, желая помочь, но тут же одернул себя: вокруг упавшего были его друзья, да и в любом случае он никак не мог действительно оказаться лейтенантом Майкла. Два инвалида выправили упавшее кресло и держали его, пока “Биверс” забирался обратно. Наконец он уселся на свое место и взялся за рычаги.

Толпа постепенно поглотила группу инвалидов. Майкл огляделся вокруг. Все лица казались ему знакомыми, но, когда он приглядывался, оказывались на поверку лицами совершенно чужих людей. Огромные бородатые двойники Тима Андерхилла двигались в направлении котлована бок о бок с жилистыми Денглерами и Спитални. Сияющий круглолицый Спэнки Барредж стукнул ладонью о ладонь чернокожего парня в форме спецподразделений. Пул удивился, что они не обменялись традиционным ритуальным рукопожатием, которым так часто обменивались на его глазах чернокожие солдаты, относясь к этому одновременно серьезно и весело.

Толпа все стекала и стекала в котлован. То здесь, то там мелькали пожилые дамы и маленькие детишки с разноцветными флажками. Справа от Майкла двигались два молодых человека на костылях, за ними – совершенно лысый пожилой крестьянин с медалями, приколотыми на левый карман его клетчатой рубашки, рядом с крестьянином – старик лет семидесяти в фуражке гарнизона VFW. Пул вглядывался в лица людей одного с ним возраста и в ответ встречал такие же полувопросительные-полудовольные взгляды, как будто его тоже пытались узнать, вспомнить. Майкл смотрел вперед.

Мемориал был уже виден. Он казался темной каменной полосой, связывающей воедино фигуры столпившихся перед ним людей. Толпа двигалась вдоль всего сооружения, как будто меряя шагами аккуратно подстриженную лужайку. Одни карабкались наверх, другие приседали, чуть ли не ложились, пытаясь разглядеть имена, выгравированные на камне. Пул сделал еще несколько шагов вперед, и котлован, став шире, начал засасывать и его.

Огромное черное неправильной формы крыло Мемориала было окружено толпой, которая, однако, бессильна была поглотить его полностью. Пул попытался представить себе, сколько же еще нужно народу, чтобы Мемориал не стал виден. Майкл понял, что открытки, которые он рассматривал, бессильны были передать настоящие размеры памятника, которые, видимо, были ключом к объяснению исходившей от него силы. С обеих концов Мемориал был не выше нескольких дюймов, тогда как в середине раза в два превышал человеческий рост. По всей длине памятника, у его подножия, отделенные от черного камня узкой полоской земли, которая была уже вся усыпана цветами и разноцветными флажками, стояли покатые гранитные блоки, к которым прислонены были венки и портреты погибших. Люди проходили между блоками дальше, к высокой стене, время от времени кто-нибудь из них останавливался и наклонялся, чтобы коснуться рукой имени одного из павших героев. Тощий сержант высаживал в промежутки между панелями крошечные красные маки. Толпа, пришедшая к Мемориалу, казалось, излучала эмоции.

Вот и все, что осталось от войны. Вьетнамская война состояла теперь из имен, начертанных на Мемориале, и толпы, двигающейся между его величественными колоннами или стоящей вдоль гранитных плит, пытаясь прочесть имена. Для самого Пула настоящий Вьетнам был сейчас чем-то призрачным, просто восточной страной за тысячи миль от него, история которой была историей войн, а культура – слишком своеобразной и непостижимой для белого человека. Хотя теперь эта история и культура так или иначе болезненно переплелись в какой-то своей части с историей Америки. И все-таки настоящий Вьетнам – был не тот Вьетнам, настоящий Вьетнам был сейчас здесь – в именах погибших, в лицах американцев, пришедших поклониться Мемориалу.

Призрак Андерхилла вновь появился рядом с Майклом. Тим тер плечо окровавленными пальцами – яркие пятна крови насекомых на загорелой коже. “А, Леди Майкл, они все отличные ребята, просто они дали втянуть себя в эту бойню, вот и все. – Сухой смешок. – Ведь это сделали не мы, правда. Леди Майкл? И мы должны быть выше всего этого. Скажи мне, что я прав, Майкл”.

“Мне показалось, что это ты разбил сегодня машину, чтобы поставить свой фургон на свободное место”, – поведал Майкл Пул воображаемому Тиму Андерхиллу.

“Я бью машины только на бумаге”, – ответил тот.

“Андерхилл, это ты убил тех людей в Сингапуре и Бангкоке? Это ты положил на их трупы карты Коко?”

“Не стоит, Леди Майкл, вешать это на меня”.

– Да здравствует десант! – завопил кто-то почти над самым ухом Майкла.

– Слава авиации! – подхватили в разных концах. Сквозь толпу, почти уже прекратившую движение, Майкл протиснулся поближе к Мемориалу. Сержант, который напоминал Майклу его сержанта из Форт-Силл, сажал теперь красные маки между двумя последними высокими колоннами. Маки отражались в полированном камне. Растрепанный высокий мужчина размахивал флагом с длинной золотой бахромой. Пул прошел мимо мексиканского семейства по выложенной гранитными плитами дорожке и впервые увидел отражение толпы в черном зеркале полированных колонн. Отраженная толпа мерно двигалась перед его глазами. Мексиканцы – мать и отец, две девочки-подростки, маленький мальчик с флажком – все смотрели на один и тот же кусочек стены. Взволнованные родители вдвоем держали перед собой фотографию молоденького моряка. Пул вгляделся в собственное отражение. Голова его была высоко поднята, как будто и он пытался найти нужное ему имя. Затем у Пула все поплыло перед глазами, стало казаться, что имена отделяются от черной стены и движутся прямо на него. Дональд З.Павел, Мелвин О.Элван, Дуайт Т.Понсфут. Майкл взглянул на следующую панель. Арт А.Маккартни, Сирил П.Даунтейн, Мастере Дж.Робинсон, Билли Ли Барнхарт, Пол П.Дж.Бедрок, Ховард Кс.Хоппе, Брюс Г.Хиссоп. Все имена казались знакомыми и незнакомыми одновременно.

Кто-то за спиной Майкла произнес:

– Альфа Папа Чарли. – Майкл обернулся и прислушался. Весь котлован за его спиной был заполнен людьми. Альфа Папа Чарли. Не начав расспрашивать, нельзя было определить, кто из этих людей, седых, лысых, с конскими хвостами, с чистой кожей и лицами, обезображенными оспой, произнес эти слова. Из компании четырех-пяти человек в зеленой форме и тропических шлемах послышался другой, более низкий голос:

– ...потеряли его при Да-Нанге...

Да-Нанг. Первый корпус. Его Вьетнам. Пул застыл неподвижно, прислушиваясь к знакомым до боли названиям, которые он не вспоминал уже лет четырнадцать, – Чу-Лэй, Там-Кай. Пул увидел почти воочию грязную улочку между хижинами, в носу защекотало от запаха марихуаны, которая сушилась на крыше хижины Ван Во. О, Господи! Долина Дракона. Фу-Бай, Эль-Зед Сью, Хью, Кванг-Три. Альфа Папа Чарли. Стадо быков, бредущее по грязи к подножию горы. Жужжание мух в воздухе. Мраморная гора. Все эти очаровательные маленькие местечки между Аннамиз Кордиллера и Южно-Китайским морем, в котором медленно тонул, погружаясь в розовеющую воду, Коттон, снятый снайпером по имени Элвис. Долина А-Шу: “Раз я миновал...”

“Раз я миновал долину А-Шу, мне не страшно уже ничего на свете”. М.О.Денглер стоит около лафета, через плечо улыбаясь Майклу, кругом разбросаны пулеметные ленты и снаряжение. За Денглером – потрясающей красоты тропический пейзаж, в котором слились все мыслимые и немыслимые оттенки зеленого и голубого, пейзаж теряется в нежной, едва уловимой глазом дымке, уходя в бесконечность.

“Струсил? – только что спросил его Денглер. – Если нет, тебе не о чем беспокоиться. Кто миновал долину А-Шу...” Пул понял, что плачет.

– С обеих сторон поляки, – услышал он рядом с собой женский голос. Пул вытер глаза, но они тут же вновь наполнились слезами, так что все вокруг казались ему теперь расплывчатыми цветными пятнами. – Отцу Тома пришлось остаться дома – эмфизема легкого.

Пул достал платок, приложил его к глазам и попытался унять рыдания.

– ...Но я сказала: “Можешь делать, что хочешь, но уж меня-то ничто не остановит – в День Памяти Ветеранов я буду в Колумбии”. Не волнуйся, сынок. Никто здесь не осудит тебя, даже если ты все глаза выплачешь.

Майкл с трудом осознал, что последняя реплика адресована ему. Он опустил платок. Перед Пулом стояла полная седоволосая женщина лет шестидесяти, смотревшая на него с почти материнской лаской. Рядом стоял чернокожий солдат в выцветшей форме спецподразделения и вьетнамской фуражке.

– Спасибо, – сказал женщине Пул. – Эта штука, – он указал на Мемориал, – подействовала на меня таким образом. Парень кивнул.

– И еще я услышал кое-что, сейчас уже не вспомню, что именно...

– Со мной то же самое, – опять кивнул негр. – Стоило мне услышать, как кто-то произнес: “в паре миль от Ан-Кхе”, как все во мне оборвалось.

– Второй корпус, – отреагировал Майкл. – Вы были чуть южнее, чем я. Меня зовут Майкл Пул, рад познакомиться.

– Билл Пиерс. – Мужчины пожали друг другу руки.

– А эта леди?

– Флоренс Маджески. Я воевал с ее сыном.

Пул почувствовал неожиданное желание обнять эту пожилую женщину, но понял, что снова расплачется. Вместо этого он задал первый вопрос, который пришел в голову:

– Где вы взяли эту фуражку? Сняли сами?

Пиерс улыбнулся.

– Скорее не снял, а сорвал, проезжая мимо в “Джипе”. Бедный парень...

Тут Майкл вдруг понял, что действительно необходимо спросить у Пиерса:

– А как вам удается найти здесь имена тех, кто вам нужен?

– В обоих концах памятника стоят морские пехотинцы, – ответил Пиерс. – У них книги, где перечислены все имена и рядом с каждым помечено, где его искать. Или спроси одного из ребят в желтых беретах. – Пиерс обернулся к миссис Маджески, как бы ища одобрения своим словам.

– Тома мы нашли по этой книге, – кивнула она.

– Мы только что прошли мимо одного из них, – Том показал куда-то вправо от Майкла. – Он найдет тех, кто вам нужен. – Действительно, невдалеке стояла кучка людей, окружив бородатого молодого человека в желтой кепке с длинным козырьком, напоминавшим утиный клюв, который рылся в скоросшивателе, отыскивая имена, о которых спрашивали, а затем указывал рукой в направлении соответствующей колонны.

– Господь благословит тебя, сынок, – сказала миссис Маджески. – Если когда-нибудь окажешься в Айронтоне, Пенсильвания, обязательно задержись на денек погостить у нас.

– Удачи вам, – пожелал Пиерс.

– И вам того же, – улыбнулся Майкл и направился в сторону желтой кепки.

– Я говорю серьезно, – кричала ему вслед миссис Маджески. – Обязательно остановись погостить у нас.

Майкл помахал ей рукой и продолжил свой путь. Не менее двадцати человек обступили мужчину со списками.

– Я могу заниматься только одним именем. Остальным необходимо подождать, – монотонно повторял мужчина.

Пул задумался. Должно быть, его друзья уже прибыли в отель. То, что он делает сейчас, довольно смешно.

Парень в желтой кепке листал списки, указывал рукой на колонны, отирал ладонью пот со лба. Вскоре подошла очередь Майкла.

Подойдя к добровольному помощнику организаторов парада, Майкл разглядел, что тот был одет в хлопчатобумажную рубашку поверх футболки и джинсы. Борода его блестела от пота.

– Имя? – спросил парень у Майкла.

– М.О.Денглер, – сказал Пул.

Юноша зашелестел страницами, содержащими фамилии на букву “Д”, затем заскользил пальцем по строчкам.

– Нашел. Единственный Денглер в списке – Мануэль Ороско Денглер из Висконсина. Кстати, я и сам оттуда. Четырнадцатая западная колонна. Пятьдесят вторая строка. Это вон там. – Он показал куда-то справа от Майкла. Маки красненькими точечками рябили в промежутках между колоннами, перед которыми стояла неподвижная теперь толпа. “Не допустим второго Вьетнама!” – призывало ярко-голубое знамя.

Мануэль Ороско Денглер? Испанское имя было для Майкла полной неожиданностью. Пока он пробирался к голубому знамени, ему даже пришло в голову, что это был не тот Денглер. Но потом Пул вспомнил: ведь парень сказал, что в списке всего один Денглер. Инициалы совпадали. Так что Мануэль Ороско просто не мог не быть их Денглером.

Пул снова стоял перед Мемориалом, на сей раз бок о бок с рыдающим лохматым ветераном с огромными усами. По другую сторону стояла молодая женщина с белокурыми волосами до пояса, держа за руку такую же беленькую девочку. Ребенок без отца. А он был теперь навеки отцом без ребенка.

Майкл нашел наконец четырнадцатую панель, отсчитал пятьдесят две строчки сверху и надпись – МАНУЭЛЬ ОРОСКО ДЕНГЛЕР – как будто прыгнула ему в глаза. Ему нравилась гравировка – четкие, исполненные достоинства буквы. Что ж, Майкл прекрасно понимал, что он должен быть прийти сюда постоять перед памятником Денглеру.

Денглеру нравилось в армии все, что проклинали остальные. Он утверждал, что жуткая сухая индюшатина, закатанная в банки в тысяча девятьсот сорок пятом году, была вкуснее всего, что готовила когда-либо его мать. Он любил патрулировать (“Хей, да я все свое детство провел в пикете!”). Жара, холод, сырость, казалось, не имели для Денглера ровно никакого значения. Денглер любил говорить, что во время снежных бурь в Милуоки сама радуга замерзала на небе, и ребята выбегали из домов, отламывали каждый по кусочку своего любимого цвета и лизали до тех пор, пока тот не становился белым. Что же касалось жестокости и страха перед смертью, то он часто повторял, что на улице перед любым обычным кабаком в Милуоки жестокости можно увидеть столько же, сколько в бою, а если зайти внутрь – то даже больше.

Во время боя в Долине Дракона Денглер дотащил под огнем раненого Тротмана до Питерса – военного врача, не прекращая при этом веселой непринужденной болтовни. Денглер был уверен, что убить его невозможно.

Пул подался вперед, стараясь не задеть венок или фотографию, и коснулся вытянутой рукой имени Денглера, вырубленного в холодном камне.

Перед глазами стояла теперь ужасающе знакомая картина: Спитални и Денглер бегут сквозь дым ко входу одной из пещер Я-Тука.

Пул отвернулся от стены. Ему было слишком тяжело. Белокурая женщина наградила его усталой сочувственной улыбкой и притянула девочку к себе, чтобы та не мешала Майклу пройти...

Пулу необыкновенно сильно захотелось вдруг оказаться сейчас со своими товарищами по оружию. Он почувствовал себя таким одиноким в этой толпе.

2

Записка

1

Майкл был настолько уверен, что в отеле его уже ожидает послание от друзей, что, пройдя через вращающиеся двери, немедленно направился к конторке портье. Гарри Биверс клятвенно заверил его, что все они прибудут “в течение дня”. Сейчас было приблизительно без десяти пять.

Пул начал искать глазами записку на доске за спиной портье, как только смог различить номера комнат. Просмотря примерно три четверти ячеек, Майкл разглядел наконец записку и в своей. С него тут же как будто слетела усталость. Значит, Биверс и вся компания уже здесь.

Майкл добрался наконец до конторки и обратился к клерку:

– Для меня оставили записку. Пул, номер двести четыре. – Майкл достал из кармана огромных размеров ключ и продемонстрировал номерную табличку клерку, который обернулся и начал изучать доску в поисках нужной ячейки с пугающей нерасторопностью. Наконец он нашел, что искал, и, улыбаясь, подал записку Пулу. Тот отвернулся, чтобы прочитать ее. Записка оказалась телефонограммой: “Я пыталась перезвонить тебе. Ты действительно повесил трубку? Джуди”. Время звонка было проставлено красными чернилами – три пятьдесят пять. Джуди перезвонила, как только он вышел из номера.

Майкл вновь обернулся к клерку.

– Мне хотелось бы узнать, вселились ли уже люди, у которых забронированы номера с сегодняшнего дня. – Пул назвал имена.

Клерк лениво потыкал кнопки на клавиатуре компьютера, нахмурился, покачал головой, опять нахмурился, не поворачивая головы, искоса взглянул на Майкла и произнес:

– Мистер Биверс и мистер Пумо еще не прибыли. А на мистера Линклейтера у нас ничего не заказано.

Видимо, Конор планировал сэкономить, переночевав в комнате Пумо.

Пул отвернулся от конторки, сложив записку Джуди, засунул ее в бумажник и только тогда обратил внимание на то, как изменилась публика в вестибюле отеля за то время, что он отсутствовал. Теперь банкетки и столики занимали мужчины в темных костюмах и полосатых галстуках. Почти все они были лысоваты, и у многих на груди была табличка с именем и профессией. Они вполголоса переговаривались, время от времени заглядывая в папки с документами и занося цифры в карманные компьютеры. Первые год-полтора после возвращения из Вьетнама Майкл мог безошибочно, даже по осанке, определить, был человек на войне или не был. С тех пор его интуиция несколько притупилась, и все же на счет теперешних посетителей отеля можно было не сомневаться.

– Добрый вечер, сэр, – произнес довольно скрипучий голос рядом с Пулом. Перед ним стояла улыбающаяся во весь рот молодая женщина с лицом, обрамленным облаком взбитых в прическу белокурых волос. В руках блондинки был поднос со стаканами, в которых плескалась какая-то пенистая темная жидкость.

– Могу я поинтересоваться, сэр, являетесь ли вы одним из ветеранов войны во Вьетнаме?

– Да, я был во Вьетнаме.

– Компания “Кока-кола” вместе со всей Америкой хочет поблагодарить вас лично за героизм, проявленный в боях во время вьетнамского конфликта. Мы рады возможности в знак нашей признательности предложить вам попробовать новый продукт нашей фирмы – “диет-коку” – и выражаем надежду, что вкус этого напитка принесет вам истинное наслаждение, которым вы не преминете поделиться со своими друзьями-ветеранами.

Подняв глаза, Пул увидел, что противоположная стена вестибюля была затянута огромным ярко-алым транспарантом с надписью огромными же белыми буквами: “КОРПОРАЦИЯ КОКА-КОЛА И ДИЕТ-КОКА ПРИВЕТСТВУЕТ ВЕТЕРАНОВ ВОЙНЫ ВО ВЬЕТНАМЕ”. Майкл вновь посмотрел на девушку.

– Думаю, мне пора идти.

Девушка улыбнулась еще шире и стала похожа на всех вместе взятых стюардесс из самолета, на котором Пул летел в свое время из Сан-Франциско во Вьетнам. Она отвернулась и отошла от Пула.

– Пройдите вниз, там собираются ветераны, – посоветовал ему клерк. – Может, и друзья уже ждут вас там.

2

Бизнесмены в своих синих костюмах потягивали выпивку, делая вид, что не замечают снующих мимо девиц с подносами “диет-кока”. Майкл нащупал в бумажнике записку от Джуди. Если остаться в вестибюле и следить за входом, через несколько минут еще кто-нибудь наверняка подойдет и спросит, был ли он во Вьетнаме.

Пул подошел к лифтам и подождал, пока из одного из них вышли вперемежку ветераны и представители “Кока-колы” в костюмах, причем каждая группа старалась сделать вид, что другой не существует. В лифт с ним зашел всего один пассажир – очередной великан в полосатой маскировке, вдребезги пьяный. Он долго изучал кнопки, и после пяти-шести неудачных попыток ему удалось наконец нажать шестнадцатый этаж, после чего он тяжело облокотился на дальнюю стенку лифта. Приглядевшись, Пул узнал в верзиле водителя фургона, который врезался в “Камаро” на стоянке.

– Знаешь эту песню? – наполняя весь лифт запахом бурбона, пробормотал парень и начал напевать песню, которую каждый, побывавший во Вьетнаме, безусловно помнил наизусть. Пул даже начал было тихонечко подпевать, но в этот момент двери лифта открылись. Великан продолжал петь с закрытыми глазами, а Пул ступил с темно-коричневого ковра лифта на зеленый ковер коридора. Двери за ним закрылись, лифт поехал дальше, из шахты по-прежнему раздавалось пение.

3

Встреча друзей

1

Северо-вьетнамский солдат – паренек лет двадцати стоял над Пулом, упирая ему в шею ствол контрабандного шведского автоматического ружья, которое он наверняка добыл, убив его предыдущего владельца. Пул притворялся мертвым, чтобы парень не выстрелил. Глаза его были закрыты, но он ясно видел перед собой лицо мальчишки – жесткие черные волосы падали на широкий, без единой морщинки лоб. Черные глаза и маленький, почти безгубый рот настолько лишены были всякого выражения, что лицо выглядело почти безмятежным. Когда ствол ружья больно уперся в шею Майкла, тот судорожно задергал головой, надеясь, что движения его будут вполне сносной имитацией предсмертной агонии. Он не мог умереть – он был отцом и обязан был жить. Над лицом Майкла вились огромные слепни. Ружье перестало упираться в шею. Капелька пота медленно стекала со лба. Одно из этих мерзких насекомых опустилось на губу Майкла. Вьетнамец не двигался. Если ничто не отвлечет его внимания, Пулу предстоит умереть. Жизнь его оборвется, и он так никогда и не увидит своего сына – мальчика по имени Роберт. Майкл чувствовал огромную любовь к сыну, которого никогда не видел. Другим, не менее ясным и отчетливым ощущением было предчувствие того, что вьетнамец вот-вот разнесет на куски его череп, разбрызгав мозги по этому грязному полю, усеянному трупами его убитых товарищей.

Но выстрела не последовало. Вместо этого еще один слепень ударился с лету о потную щеку Майкла и, прежде чем впиться в нее, долго расправлял крылышки и почесывал лапки. Потом Пул услышал какой-то странный лязг, как будто некий металлический предмет доставали из футляра. Пул почувствовал, что парнишка опускается около него на колени. Маленькая, похожая на женскую, ручка вдавила его голову в землю и потянулась к уху: видимо, имитация смерти была настолько успешной, что юноша захотел отрезать ухо Майкла в качестве трофея. Совершенно непроизвольно глаза Майкла широко раскрылись и встретились с пустыми черными глазами вьетнамского солдата. Тот тяжело дышал. И тут в воздухе почему-то запахло рыбой с соусом.

Пул подскочил на постели в гостиничном номере, и вьетнамский солдат исчез. Звонил телефон. Пул вновь, уже в который раз, вынужден был вспомнить, что сына его давно нет в живых. Вместе с вьетнамцем исчезли трупы и назойливые насекомые.

Майкл потянулся к телефону.

– Майкл? – спросили на другом конце провода. Пул обернулся, оглядел бледные, пастельного тона обои и репродукцию, изображавшую туманный китайский пейзаж, висевшую над кроватью, и только тут почувствовал, что дыхание его начинает потихоньку восстанавливаться.

– Это Майкл Пул, – произнес он в трубку.

– Мики! Как дела? Голос у тебя, признаться, какой-то странный. – Пул узнал наконец голос Конора Линклейтера, который, отвернувшись от трубки, сообщал в этот момент остальным:

– Эй, я дозвонился до него. Майкл в своем номере. Помните, ведь я же говорил, что Майкл наверняка окажется у себя.

Затем Конор снова заговорил, обращаясь на сей раз к Майклу:

– Эй, парень, а ты получил нашу записку? Майкл вспомнил, что разговоры с Конором Линклейтером всегда отличались особой сумбурностью.

– Кажется, нет, – ответил Майкл на вопрос Конора. – Когда вы приехали?

Взглянув на часы, Майкл обнаружил, что проспал всего полчаса.

– Приехали мы в четыре тридцать и сразу же тебе позвонили, сперва нам ответили, что в отеле нет таких, но Пумо заставил посмотреть еще раз, после чего девица сказала, что в принципе ты здесь, но телефон в номере не отвечает. Как же получилось, что ты не ответил на наше послание?

– Я ходил к Мемориалу, – сказал Пул. – Вернулся около пяти. Вы разбудили меня посредине одного из самых жутких кошмаров.

Конор не распрощался, не положил трубку, очень мягко, отчетливо выговаривая каждое слово, он произнес:

– Да, парень, голос твой звучит так, будто ты и сейчас еще во власти кошмара.

Рука, хватающая его ухо, земля, липкая от крови. Память вновь воскресила картину поля боя, усталых, измученных людей, в неярком утреннем свете таскающих трупы к вертолетам. У большинства тел – красные дыры на месте ушей.

– Думаю, я побывал во сне в Долине Дракона, – сказал Майкл, только сейчас поняв, что же это было.

– Успокойся. Мы уже идем. – Конор Линклейтер положил трубку.

В ванной Пул плеснул себе в лицо водой, небрежно промокнул щеки полотенцем и стал внимательно изучать себя в зеркале. Несмотря на то, что немного поспал, выглядел он бледным и усталым. На полочке рядом с зубной щеткой лежала прозрачная коробочка с витаминами. Майкл достал и проглотил таблетку.

Прежде чем отправиться к автомату со льдом, Майкл набрал номер для сообщений.

Мужчина, ответивший на звонок, сказал, что для Пула оставлено Два послания, на одном стоит время три пятьдесят пять и оно начинается словами: “Пыталась перезвонить...”

– Я получил его у портье, – сказал Майкл.

– Другое получено в четыре пятьдесят: “Мы только что приехали. Где ты? Позвони в номер тысяча триста пятнадцать, когда вернешься”. Подпись – “Гарри”.

Они звонили, когда Майкл был еще внизу, в холле.

2

Майкл Пул ходил взад-вперед между дверью и окном, выходящим на стоянку. Каждый раз, подходя к двери, он останавливался и прислушивался. Мимо официанты провозили тележки с ужином, слышен был скрип лифтов. Вот лифт остановился на его этаже. Майкл открыл дверь и выглянул в коридор. По коридору шли худощавый седоволосый мужчина в белой рубашке и синем костюме, на кармане которого красовалась табличка с именем, а в нескольких шагах позади него – высокая блондинка в сером фланелевом костюме и пестром шотландском шейном платке. Пул закрыл дверь. Было слышно, как мужчина звенит ключами около одного из соседних номеров. Пул опять подошел к окну и посмотрел на стоянку. С полдюжины мужчин в разношерстной военной форме с банками пива устроились на капотах и багажниках нескольких автомобилей. Похоже, они пели. Майкл вновь подошел к двери и стал ждать. И снова выглянул в коридор, как только открылись двери лифта.

Показалась долговязая фигура Гарри Биверса. Рядом шел Конор Линклейтер, за ними – выглядевший довольно усталым Тино Пумо.

Конор первым заметил Майкла и отсалютовал ему сжатой в кулак рукой:

– Мики, малыш!

Конор Линклейтер был чисто выбрит, и его рыжеватые волосы были коротко подстрижены, почти как у панка. Не то что в последний раз, когда Майкл видел Конора. Как правило, Конор Линклейтер носил мешковатые синие джинсы и хлопчатобумажные рубашки, но в этот раз он всерьез позаботился о своем гардеробе – ему удалось раздобыть где-то черную футболку, на которой неровными желтыми буквами было намалевано: “Эйджент Оранж”. Поверх футболки – широкий черный жилет с огромным количеством карманов, прошитый белыми нитками. На черных брюках – глубокие мятые складки.

– Конор, ты выглядишь восхитительно! – распахнув другу объятия, Майкл вышел в коридор. Конор был ниже него примерно на полфута, он обнял Майкла за талию и крепко прижал друга к себе.

– Боже! – пробормотал он где-то в районе подбородка Майкла и шутливо добавил: – Ну что за потрясающее зрелище для моих несчастных глаз!

Все улыбнулись этой фразе, такой типичной для Конора. Гарри Биверс, источающий запах дорогого одеколона, тоже неловко обнял Пула.

– Мои “несчастные глаза” тоже рады тебя видеть, – прошептал он на ухо Майклу, задев его уголком “дипломата”. Слегка отстранившись, Пул насладился в полной мере зрелищем прекрасно вычищенных и ухоженных зубов Майкла.

Тино Пумо во время этой сцены ходил туда-сюда перед дверью номера, свирепо улыбаясь в огромные усищи.

– Ты спал? – спросил Пумо. – Ты не получил наше послание?

– Расстреляйте меня, – предложил Майкл. Конор и Гарри разжали наконец объятия и направились в номер. Тино стоял перед другом, глядя на носки своих ботинок, как Том Сойер перед тетушкой Полли.

– О, Мики, я тоже хочу обнять тебя, – произнес он наконец. – Так приятно снова увидеть тебя, старина.

– И мне тоже, – ответил Майкл.

– Давайте зайдем внутрь, пока нас не арестовали по подозрению в том, что мы хотим устроить оргию прямо в коридоре, – произнес с порога комнаты Гарри Биверс.

– Не блажи, лейтенант, – сказал Конор Линклейтер, но тем не менее зашел в номер, искоса поглядывая, что станут делать другие. Пумо рассмеялся, похлопал Майкла по спине, и они последовали за остальными.

– Итак, что же вы успели с тех пор, как приехали? – спросил друзей Майкл. – Кроме как обругать меня последними словами.

Конор Линклейтер, меряя шагами номер, ответил на вопрос Майкла:

– Тини-Тино все не мог забыть о своем ресторане. “Тини-Тино” было намеком на происхождение прозвища Пумо, которое он получил еще будучи крошечным ребенком в одном из самых маленьких кварталов Нью-Йорка.

После десяти лет работы в самых разных ресторанах Пумо приобрел наконец свой собственный, который находился в Сохо. Там подавали вьетнамскую пищу. Несколько месяцев назад в журнале “Нью-Йорк” появилась хвалебная статья о ресторане Пумо. На все это и намекал теперь Конор:

– Он уже два раза звонил куда-то. Похоже, они с министерством здравоохранения не дадут мне уснуть всю ночь, так и будут перезваниваться.

– Просто я выбрал не самое удачное время, чтобы уехать, – начал оправдываться Тино. – В ресторане много важных дел, и я должен убедиться, что без меня все делают правильно.

– Проблемы с министерством здравоохранения? – сочувственно спросил Пул.

– Да так, ничего серьезного, – Пумо попытался улыбнуться, но его пышные усы висели довольно грустно, и морщинки вокруг глаз тоже выглядели как-то безрадостно. – Каждый вечер почти все столики заказывают заранее. – Тино присел на краешек кровати. – Вот и Гарри не даст соврать.

– Что я могу сказать? – отозвался Гарри. – Перед нами живое воплощение успеха.

– Успели освоиться в отеле? – спросил Майкл.

– Да так, – ответил Пумо, – поболтались немного внизу, где собираются наши. Вообще все устроено с размахом. Если есть желание, можно здорово повеселиться сегодня ночью.

– Тоже мне размах, – пренебрежительно скривил губы Гарри Биверс. – Сотня парней, стоящих засунув палец в задницу. – Он снял пиджак и повесил его на спинку стула, продемонстрировав всем широкие подтяжки с ангелочками на красном фоне. – Единственные, от кого есть здесь хоть какая-то польза, – Первый авиакорпус. Они хоть помогают найти однополчан. Мы попытались было, но так и не наткнулись ни на кого из всей нашей чертовой дивизии. А потом нас препроводили в этот дурацкий холл, который напоминает школьный спортивный зал. Там все уставлено диет-кокой, если кого-то это интересует.

– Школьный спортивный зал, – пробормотал себе под нос Конор Линклейтер. Он внимательно смотрел на лампу, стоящую на тумбочке возле кровати. Майкл и Пумо понимающе улыбнулись друг другу. Конор взял лампу, перевернул, внимательно посмотрел, что там с другой стороны, поставил на место и начал шарить по шнуру в поисках выключателя. Он включил, затем снова погасил лампу.

– Конор, ради всего святого, сядь куда-нибудь. Эти твои штучки просто выводят меня из себя, – раздраженно произнес Биверс. – Если ты помнишь, нам необходимо кое-что обсудить.

– Помню, помню, – Линклейтер с видимой неохотой оставил в покое лампу. – А присесть здесь все равно негде: вы с Майклом оккупировали стулья, а Тино уже плюхнулся на кровать.

Гарри Биверс встал, демонстративно снял со спинки стула пиджак и картинно указал Конору на свободное место.

– Если это заставит тебя наконец угомониться, я с удовольствием уступлю свой стул. Бери, Конор, это тебе. Садись. – Прихватив с собой стакан, Гарри устроился на кровати рядом с Пумо. – И ты собираешься спать с этим парнем в одной комнате? Он же наверное до сих пор разговаривает во сне.

– У нас в семье все разговаривают во сне, лейтенант, – сказал Конор, придвигая стул ближе к столу и начиная барабанить пальцами по крышке, как будто играя на воображаемом пианино. – Возможно, в Гарварде ведут себя по ночам иначе...

– Я не учился в Гарварде, – устало произнес Биверс.

– Мики, – Линклейтер улыбнулся Майклу, как будто только сейчас увидел его. – Какое счастье опять быть рядом с тобой! Он снова похлопал Майкла по спине.

– Да, – отозвался Пумо. – Как дела, Майкл? Давно не виделись. Сам Пумо жил сейчас с хорошенькой китаянкой, которой едва перевалило за двадцать, по имени Мэгги Ла, брат которой был барменом в “Сайгоне”, ресторане Тино. До Мэгги у него было с десяток других подобных девиц, и каждый раз Пумо утверждал, что на сей раз втрескался по-настоящему.

– Замышляю кое-какие перемены, – ответил Майкл на вопрос Пумо. – Мне не нравится, что я занят целый день, а к вечеру никак не могу припомнить, что же действительного стоящего я сделал за последние сутки.

В дверь громко постучали.

– Обслуга, – объяснил Майкл и поднялся, чтобы открыть дверь. Официант вкатил в номер тележку и расставил на столе фужеры и бутылки. Настроение сразу сделалось более праздничным. Конор открыл бутылку “Будвейзера”, Гарри Биверс разлил водку по рюмкам. Майкл так и не рассказал друзьям о своих планах продать практику в престижном Уэстерхолме и перебраться куда-нибудь вроде Южного Бронкса, где дети действительно нуждаются во врачах. Джуди обычно выходила из комнаты, как только он начинал разговор об этом.

Как только официант ушел, Конор Линклейтер поудобнее развалился и спросил Майкла:

– Ты ведь ходил к Мемориалу. Нашел там Денглера. Что, его имя действительно там, прямо на стенке?

– Разумеется. Однако я был немало удивлен. Вы знаете полное имя Денглера?

– М.О.Денглер, – сказал Конор.

– Не будь идиотом, – прервал его Биверс. – Кажется, Марк. – Он вопросительно взглянул на Пумо, но тот лишь нахмурился и недоуменно пожал плечами.

– Мануэль Ороско Денглер, – объявил Майкл. – Я был очень удивлен, что не знал этого раньше.

– Мануэль? – переспросил Конор. – Денглер был мексиканцем?!

– Майкл, тебе просто дали не того Денглера, – смеясь произнес Тино Пумо.

– Исключено, – ответил Майкл. – Там не просто один М.О.Денглер, там вообще один Денглер. Наш.

– Надо же, мексиканец, – продолжал удивляться Конор Линклейтер.

– Ты слышал когда-нибудь о мексиканце по фамилии Денглер? Просто родители решили дать ему испанское имя. Теперь это уже не выяснить. Да и кого это теперь волнует? Он был классным солдатом, это все, что я про него знаю. Я хочу... – Вместо того, чтобы закончить предложение, Пумо поднес рюмку к губам, и на несколько секунд, показавшихся всем нескончаемыми, в комнате воцарилось молчание.

Линклейтер пробормотал что-то неразборчивое, пересек комнату и уселся прямо на полу.

Майкл встал, чтобы добавить льда в свой бокал, и увидел, что Конор сидит, привалившись спиной к стенке и зажав между коленями бутылку пива, напоминая чертика в своих черных одеждах. Надпись на футболке при неярком освещении номера была теперь почти того же цвета, что и волосы Линклейтера. Он перехватил взгляд Майкла и едва заметно улыбнулся.

3

Может, Обжора Биверс и не учился в Гарварде или Йеле, но наверняка в каком-нибудь месте вроде этих, где каждый принимает как должное все, что происходит в его жизни, думал Конор Линклейтер. Ему вообще всегда казалось, что около девяноста пяти процентов людей в Штатах день и ночь озабочены лишь тем, где бы им добыть денег – отсутствие денег просто сводит их с ума. Они начинают принимать наркотики, совершать преступления, ужас повседневного существования сменяется для них ненадолго галлюцинациями воспаленного сознания, затем все начинается сначала. Остальные же пять процентов все время ухитряются оставаться на гребне волны. Они ходят в школы, которые посещали до них их отцы, женятся друг на друге, а потом разводятся друг с другом, как Гарри в свое время женился, а потом развелся с Пэт Колдуэлл. У них у всех в свое время появляется работа, где надо только сидеть за столом, перекладывать бумажки с места на место, разговаривать по телефону, да еще смотреть, как деньги текут сами собой в открытую дверь твоего кабинета. Они даже работу эту передавали друг другу – Гарри Биверс, который проводил за своим письменным столом гораздо меньше времени, чем в баре ресторана Тино Пумо, работал в юридической фирме, которой руководил брат Пэт Колдуэлл.

Когда Конор был подростком, присущее его возрасту любопытство заставило его однажды проехать на своем старом “Шванне” по шоссе сто тридцать шесть до Хемпстеда, где на Маунт-авеню жили люди, богатые настолько, что сами были почти невидимы рядом со своим состоянием, так же, как невидимы были их огромные дома: с дороги можно было разглядеть только небольшой кусочек кирпичной или оштукатуренной стены. Большинство этих шикарных поместий пустовало, в них жили только слуги, но то здесь, то там юному Линклейтеру удавалось разглядеть людей, по виду которых безошибочно можно было определить, что они – постоянные обитатели этих домов. В основном эти люди были одеты, как и большинство обитателей Хемпстеда, в серые или темно-синие деловые костюмы, но некоторые из них позволяли себе появляться на людях в чем-нибудь вызывающе розовом или кричаще бирюзовом, да к тому же еще в бабочках и светлых двубортных пиджаках. Это напоминало Конору сказку про новое платье короля – просто никто не осмеливался сказать этим людям, как смешно и нелепо они выглядят. (Конор, кстати, был уверен, что никто из этих людей наверняка не мог быть католиком). Надо же – галстук-бабочка! Красные подтяжки с ангелочками!

Конор не смог сдержать улыбки: он, полуразорившийся работяга, с чего-то взял, что преуспевающий богатый адвокат нуждается в его жалости. На той неделе Линклейтеру обломилась работа, за которую он должен получить сотни две. Гарри Биверс наверняка мог заработать в два раза большую сумму, сидя в баре Тино Пумо и болтая с Джимми Ла. Конор поднял глаза и встретился взглядом с Майклом Пулом. Ему показалось, что того одолевают те же мысли.

У Биверса в рукаве наверняка припасена какая-нибудь дрянь. Но Майкл Пул не такой дурак, чтобы дать Гарри себя обмануть.

Конор улыбнулся, вспомнив, что Денглер называл людей, которые никогда не нюхали опасности и все в своей жизни принимали как должное, “миксами” – от слова “комикс”. И вот теперь эти миксы заправляли всем – они карабкались наверх, сметая все на своем пути. Даже в любимом баре Конора “Саут-Норуолке” половина посетителей теперь мазала волосы бриолином и пила только коктейли. Линклейтера преследовало ощущение, что все эти изменения произошли в жизни как-то сразу, будто все эти люди только вчера спрыгнули с экранов собственных телевизоров. Конору было почти что жалко этих парней – их внутренний мир был настолько убог!

От всех этих мыслей сделалось вдруг как-то грустно. Захотелось напиться, хотя Конор понимал, что уже почти выпил норму, которой ему лучше не превышать. Но ведь как-никак это была встреча друзей. Конор допил пиво.

– Налей-ка мне водки, Мики, – попросил он, выкидывая в корзину пустую бутылку.

– Молодец, – одобрил друга Тино.

Майкл налил выпивку, кинул туда лед и через всю комнату отнес рюмку Конору.

– Тост, – провозгласил Линклейтер, вставая. – И мне, черт возьми, приятно его произнести. – Он поднял фужер. – За М.О.Денглера. Даже если он был мексиканцем, в чем лично я продолжаю сомневаться.

Холодная водка обожгла горло, но ощущение тем не менее было приятным. Настроение тут же улучшилось ровно настолько, чтобы захотелось допить фужер до дна.

– Я иногда вижу перед глазами все, что случилось с нами во Вьетнаме, как будто это произошло вчера. А то, что действительно произошло вчера, едва-едва могу вспомнить. Я часто думаю о том парне, который заправлял баром в Кэмп Крэнделле. У него были огромные запасы пива – целая стена из ящиков...

– Мэнли, – смеясь, напомнил Тино Пумо имя того, о ком говорил Линклейтер.

– Точно, Мэнли. Чертов Мэнли. Потом я начинаю гадать, где он умудрялся доставать все это пиво. А затем вспоминаются всякие его мелкие пакости, то, как он себя вел.

– Мэнли просто рожден был для того, чтобы стоять за стойкой, – сказал Биверс.

– О, да. Держу пари, что у него сейчас собственное дело, которое идет прекрасно. Мэнли разъезжает в шикарной машине, у него дом, жена, дети, баскетбольная площадка на крыше гаража. – Секунду Конор сидел, уставясь прямо перед собой, как бы наблюдая воочию нарисованную им картину воображаемой жизни Мэнли. Да, пожалуй, он преуспел, держа небольшой бар где-нибудь в пригороде. Мэнли очень подходил для такого занятия – хотя он и не был преступником, у него была уголовная психология. Затем Конор вспомнил, что в каком-то смысле именно с Мэнли начались все их беды там, во Вьетнаме.

За день до прибытия в Я-Тук Мэнли отбился от основной колонны и оказался один в джунглях. Оказавшись один, он в панике поднял такой шум, пытаясь прорубиться сквозь заросли, что все остальные просто похолодели. Снайпер, которого они называли между собой “Элвис”, преследовал их уже дня два, и шум, поднятый Мэнли, был как раз тем, чего не хватало, чтобы он подтвердил свою репутацию удачливого стрелка. Конор сразу понял, что надо делать. Он уже давно научился быть невидимым, сливаясь с джунглями. Его способность была почти мистической. Уже дважды вьетнамский патруль проходил в нескольких дюймах от Линклейтера, даже ничего не заподозрив. Денглер, Пул, Пумо, даже Андерхилл умели прятаться почти так же хорошо, что же касается Мэнли, то он не умел этого делать вообще. Конор начал медленно продвигаться в направлении Мэнли. Он был так зол, что готов был даже убить этого придурка, если бы оказалось, что только таким образом можно заставить его заткнуться. Спиной он чувствовал, что Денглер следует за ним. Они нашли Мэнли в зарослях, где он отчаянно рубил лианы своим мачете, в то время как автомат бесполезно висел у его бедра. Конор неслышно заскользил к нему, подумывая о том, не перерезать ли и вправду это горло, издающее столь омерзительные звуки. Как вдруг Денглер как бы материализовался в нескольких шагах от Мэнли и схватил его за руку, в которой тот держал мачете. Конор быстро пополз вперед, опасаясь, что, когда столбняк пройдет, Мэнли, чего доброго, может завопить. Но вместо этого он скорее почувствовал, чем услышал, какое-то неясное движение в зарослях, справа от себя, и увидел, что Денглер упал навзничь. У него похолодели руки.

Конор с Мэнли довели Денглера до основной колонны. Хотя в Денглера попали и у него постоянно шла кровь, рана его тем не менее оказалась поверхностной – пуля вырвала кусок мяса из левой руки. Питерс заставил его лечь, обработал и перевязал рану и объявил, что Денглер может передвигаться самостоятельно.

Конор был уверен, что, если бы Денглер не был в тот день ранен, хотя и легко, Я-Тук ничем не отличался бы для них от множества других заброшенных деревушек, через которые они прошли. Вид Денглера, страдающего от боли, удручающе подействовал на остальных. Все они так или иначе верили в несокрушимость Денглера, и увидеть его на полу бледным, истекающим кровью было все равно, что увидеть мертвым. После этого неудивительно было охватившее солдат желание все крушить и взрывать, неудивительно, что в Я-Тук они перешли все границы. После этих событий никогда уже не было все по-прежнему. Даже Денглер как-то сник, возможно потому, что заседание военного трибунала, на котором их судили, было публичным. Что касается самого Конора Линклейтера, то он усиленно глотал таблетки и, постоянно находясь в состоянии наркотического опьянения, вообще смутно помнил, что происходило с ним со дня событий в Я-Тук до самой демобилизации. Но одно Конор помнил точно: непосредственно перед судом он отрезал уши убитому вьетнамскому солдату и вложил ему в рот карту с надписью “Коко”.

Конор понял, что настроение его опять может испортиться, и пожалел о том, что вообще упомянул Мэнли.

– Нальем-ка еще, – предложил он, подходя к столу. Трое друзей с улыбкой смотрели на Конора – как и в прежние времена, он умел создать хорошее настроение.

– За двадцать четвертый пехотный полк Девятого батальона.

Еще глоток водки – и перед глазами Конора встало лицо Харлана Хьюбска – парня, который налетел на мину – споткнулся о проволоку и погиб всего через несколько дней после того, как появился в Кэмп Крэнделл. Линклейтер хорошо запомнил смерть Хьюбска, потому что примерно через час, когда они добрались наконец до края небольшого минного поля, растянулись на траве и вытянули ноги, Конор заметил кусок проволоки, прицепившийся к правому ботинку.

Единственная разница между ним и Хьюбском была, таким образом, в том, что мина, предназначенная тому, сработала, как и должна была сработать. Теперь Хьюбск был лишь именем на одной из плит Мемориала. Конор пообещал себе, что обязательно найдет его имя, когда они наконец доберутся туда.

Биверс решил выпить за Тин-Ман, и, хотя все присоединились к нему, Конор прекрасно понимал, что все, кроме Гарри, были неискренни.

Майкл Пул поднял тост за Си Ван Во, что было, по мнению Конора, вообще смешно.

Сам Конор заставил всех выпить за “Элвиса”. А Тино Пумо вообще стал настаивать на том, чтобы ему дали произнести тост в честь Дон Кучио – проститутки, которую он встретил в отпуске в Австралии, в Сиднее. Конора так рассмешило это предложение, что ему пришлось прислониться к стенке, чтобы не упасть, сотрясаясь от хохота.

Но затем им вновь овладели мрачные чувства. Ведь если вернуться к действительности, он по-прежнему был безработным работягой, который сидит в номере с адвокатом, доктором и владельцем ресторана, настолько модного, что его фотографии печатают в журнале.

Конор поймал себя на том, что внимательно изучает Тино. Тот напоминал картинку из SQ. Тино всегда прекрасно выглядел, но особенно хорошо – у себя в ресторане. Конор заходил в его ресторан раза два в год, но большую часть денег тратил обычно в баре. Однажды он видел там аппетитную маленькую китаяночку, которая, очевидно, и была Мэгги Ла.

– Эй, Тино, какое самое лучшее блюдо в твоем ресторане? – Конор подчеркнул интонацией слово “лучшее”, но никто, видимо, этого не заметил.

– Наверное, утка по-сайгонски, – ответил Тино. – По крайней мере, у меня оно на сегодняшний день любимое. Жареная маринованная утка с рисовой лапшой. Потрясающий вкус. Это невозможно описать.

– А туда ты тоже кладешь этот их рыбный соус?

– Нуок-мам? Конечно.

– Не понимаю, как люди могут есть всю эту гадость. Помнишь, когда мы были там, мы ведь точно знали, что это совершенно несъедобно.

– Нам было тогда по восемнадцать лет. У нас были другие представления о том, что такое хорошая пища. Нам казалось, что это – огромный бифштекс с жареной картошкой.

Конор не стал признаваться Тино, что ему до сих пор так кажется. Он допил остававшуюся в фужере водку и почувствовал, что настроение непоправимо испорчено.

4

Но через какое-то время все опять стало, как в прежние дни. Конор узнал, что, кроме обычных трудностей и проблем, которыми изобиловала жизнь Тино Пумо, ему приходится теперь иметь дело с дополнительными сложностями, связанными с Мэгги Ла. Дело в том, что девушка была лет на двадцать младше Тино и не только такой же сумасшедшей, как он сам, но к тому же гораздо умнее его. Как только они сошлись, Тино, по его словам, начал чувствовать слишком большое давление на себя. Это было абсолютно нормально, он не раз испытывал подобное ощущение с другими женщинами. Но что было необычно в его романе с Мэгги, так это то, что через несколько месяцев она исчезла. И теперь эта чертовка водила Тино за нос. Иногда она звонила по телефону, но упорно отказывалась сообщить, где находится. Иногда она посылала ему шифрованные сообщения на последней странице “Виллидж Войс”.

– Кто-нибудь из вас способен представить себе, каково читать последнюю страницу каждого номера “Виллидж Войс” в сорок один год? – вопрошал Пумо.

Конор Линклейтер покачал головой. Он-то ни разу не читал ни одной страницы ни одного номера “Виллидж Войс”

– Все ошибки, которые ты когда-либо совершал с женщинами, глядят на тебя с этой страницы, – продолжал Пумо. – Страсть к смазливым рожицам – “Симпатичная блондинка в футболке с глубоким вырезом в “Седутто”. Мы почти познакомились, и теперь я проклинаю себя за то, что не узнал адрес и телефон. Уверен, нам было бы хорошо вместе. “Позвони парню с рюкзаком. 581-490”. Романтический идеализм – “Зуки! Ты – моя звезда. Не могу жить без тебя. Билл”. Не менее романтическое отчаяние – “Схожу с ума с тех пор, как ты ушла. Несчастный из Йорквилля”. Мазохизм – “Жестокая девчонка. Не надо чувствовать себя виноватой – я все простил. Твой Грибочек”. Нерешительность – “Мескуит. Я все еще думаю. Маргарита”. И еще куча загадок с картинками, молитвы, а больше всего все-таки историй о разбитых сердцах, весь этот бред, на который способны молодые люди в двадцать с небольшим. И вот я должен рыскать глазами среди всей этой мути. Я несусь сломя голову купить эту бульварную газетенку, как только она появляется в среду утром. Я перечитываю последнюю страницу четыре-пять раз, потому что могу пропустить ее сообщение, не отгадать, под каким именно номером оно зашифровано. Да-да, я каждый раз должен ломать голову над тем, как обнаружить ее объявление. Иногда она подписывается “Первый Сорт”: это звучит как название местечка, откуда Мэгги родом. Иногда называет себя “Кожаной леди” или “Неполной луной”. Неполная луна изображена на татуировке, которую она сделала недавно.

– Где? – спросил Конор. Теперь настроение его было уже не таким плохим, просто он чувствовал, что изрядно набрался. Что ж, по крайней мере у него не такая сумасшедшая жизнь, как у Пумо. – На заднице что ли?

– Чуть ниже пупка, – ответил Пумо. У него был такой вид, как будто он сожалел, что он вообще коснулся этой темы.

– Что, прямо там? – удивленно спросил Конор. Черт возьми, хотелось бы ему присутствовать в этот момент в салоне татуировщика. Хотя китайские девчонки и не во вкусе Конора – все они напоминали ему женщину-дракона из “Терри и пиратов”, – он все же не мог не признать, что Мэгги была более чем хорошенькой. В ней все было приятно округлым. Она носила прическу под панка и джинсы, и балахоны, которые покупались уже дырявыми, как это модно среди молодежи, но даже это выглядело на ней, как будто только так и надо одеваться.

– Да нет же, говорю тебе! – Пумо начинал раздражаться. – Чуть ниже пупка. Трусики закрывают татуировку почти целиком.

– Да ведь это же все равно почти там, – не унимался Конор. – Половина луны наверное в ее волосах, а? А ты был там, когда парень делал ей татуировку? Она плакала, кричала?

– Конечно, был, можешь не сомневаться. Специально пришел проследить, чтобы этот парень не отвлекался от работы. – Пумо отпил из бокала. – И можешь себе представить, Мэгги даже глазом не моргнула.

– А какого она размера? – продолжал расспрашивать Конор. – С пятьдесят центов или больше?

– Если тебе так интересно, попроси Мэгги показать тебе, – взорвался наконец Пумо.

– О, да, я так и сделаю. Представляю себе, как это будет... До Линклейтера долетали обрывки разговора, который вполголоса вели между собой Пул и Биверс. Что-то там про Я-Тук и про парня, с которым Майкл разговаривал об этом во время парада.

– Бывший штурмовик? – расспрашивал Биверс.

– Выглядит так, как будто только что с поля боя, – улыбаясь, ответил Майкл.

– И что, этот парень действительно помнит меня? И сказал, что мне должны были дать медаль за храбрость?

– Он сказал, что тебе надо было дать медаль за то, что ты совершил, а затем отобрать ее за то, что у тебя хватило ума распустить язык перед журналистами.

Конор в первый раз слышал своими ушами, как Гарри Биверс пытается оспорить широко распространенное когда-то мнение, что именно он разболтал прессе все подробности того, что произошло в Я-Тук. И, конечно же, Биверс вел себя так, будто слышит об этом впервые.

– Но это же просто смешно, – доказывал он. – Что касается медали, я с ним согласен. Я горжусь тем, что сделал там, и надеюсь, что и вы тоже. Если бы это зависело от меня, мы все получили бы по медали. – Гарри на секунду отвлекся, поправляя складку на брюках. – Зато люди помнят, что мы поступили правильно. Это лучше любой медали. Люди согласны с тогдашним решением суда, если вообще помнят, что он был.

Конор недоумевал, как это Биверс может говорить такие вещи. Как это люди могут знать, что они поступили правильно, если даже те, кто побывал в Я-Туке, толком не знали, что же именно там произошло.

– Ты бы удивился, если бы узнал, сколько моих знакомых – я имею в виду адвокатов и судей – знают мое имя именно в связи с этой акцией. По правде говоря, репутация героя, пусть второстепенного, событий во Вьетнаме не раз помогала мне в профессиональном смысле. – Обжора оглядел всех присутствующих с таким слащавым выражением лица, что Конора затошнило. – Я не стыжусь ничего из того, что совершил в Наме. Все надо уметь обращать себе на пользу. Майкл Пул рассмеялся:

– Сказано от души, Гарри.

– Это просто необходимо. – Несколько секунд Гарри выглядел растерянным и уязвленным. – У меня такое впечатление, что вы все пытаетесь в чем-то меня обвинить.

– Я ни в чем тебя не обвинял, Гарри, – сказал Пул.

– Я тоже, – раздраженно произнес Конор. – И он тоже, – указал он на Тино Пумо.

– Мы все время были рядом, день за днем, шаг за шагом, – сказал Гарри, и Конору потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что лейтенант опять заговорил о Я-Тук. – Мы всегда помогали друг другу. Мы были одной командой. И Спитални тоже. Конор не мог больше сдерживаться.

– Как жаль, что этого подонка не убили тогда же. В жизни не встречал никого подлее его. Спитални никого не любил. И он утверждал, что его ужалили там, в той пещере? Уверен, что в Наме не было и нет никаких ос. Слепней, тех я видел предостаточно, некоторые были размером с собаку. Но вот осы не видел ни одной.

Тино Пумо прервал его громким стоном:

– Ни слова о насекомых, умоляю. Ни о каких.

– Твои проблемы связаны с насекомыми? – спросил Майкл.

– Министерство здравоохранения не в ладах с шестиногими, – пояснил Пумо. – Не хочу даже говорить на эту тему.

– Если никто не возражает, давайте вернемся к предмету разговора, – произнес Биверс, многозначительно глядя на Майкла Пула.

– А что же это, черт возьми, за предмет разговора? – поинтересовался Конор Линклейтер.

– Как насчет того, чтобы выпить еще немного здесь, а потом спуститься вниз, посмотреть, как можно поразвлечься там, – предложил Тино Пумо. – Там должен быть Джимми Стюарт. Всегда любил Джимми Стюарта.

– Майкл, неужели ты единственный, кто понимает, к чему я клоню? – сказал Гарри Биверс. – Тогда помоги мне. Напомни всем, по какому поводу мы собрались здесь.

– Лейтенант Биверс считает, что пришло время поговорить о Коко, – сказал Майкл.

4

Автоответчик

1

– Передай мне “дипломат”, Тино. Он где-то там, у стенки, – Биверс указал рукой в нужном направлении, и Тино полез под стол за “дипломатом”. – Торопиться нам некуда – впереди еще целый день.

– Ты поставил стул прямо на него, когда вставал, – раздался из-под стола голос Тино. Наконец он вылез и обеими руками протянул Биверсу “дипломат”. Тот поставил его на колени и открыл. Пул наклонился, чтобы лучше видеть, и разглядел внутри стопку ксерокопий с уже знакомой странички из “Старз энд Страйпс”. К нему были приколоты копии других газетных статей. Биверс взял одну из стопок.

– Здесь по копии для каждого из вас, – сказал он. – Майкл уже читал кое-что из этого, но я думаю, что у каждого должны быть все материалы. – Он дал один из листков Конору, – Сядь и ознакомься.

Пул и Пумо тоже получили по копии, последнюю стопку Гарри положил рядом с собой на кровать, закрыл “дипломат” и поставил его на пол. Затем бумаги перекочевали к нему на колени, и Гарри потянулся к карману пиджака за очками. Он достал футляр, из которого извлек пару огромных очков в черепаховой оправе. Водрузив их на нос, Гарри снова начал просматривать статьи.

“Интересно, – подумал про себя Майкл Пул, – сколько раз в день Биверс демонстрирует себе и другим, как должен вести себя настоящий адвокат”.

Биверс поднял глаза от бумаг. Галстук-бабочка, красные подтяжки, огромные очки в черепаховой оправе.

– Прежде всего, друзья мои, я хочу напомнить всем, что мы успели уже повеселиться и обязательно повеселимся еще, прежде чем уедем отсюда, но... – Укоряющий взгляд на Конора. – Мы собрались сейчас в этом номере потому, что все четверо владеем кое-какой важной информацией о событиях прошлого. А удалось нам пережить эти события потому, что мы всегда могли положиться друг на друга.

Биверс снова перевел взгляд на бумаги.

– Давай ближе к делу, Гарри, – попросил Пумо.

– Если вы не понимаете, как важно то, что мы всегда были одной командой, то вы ничего не понимаете. – Он снова поднял глаза от бумаг. – Пожалуйста, прочтите статьи. Их три. Одна из “Старз энд Страйпс”, другая – из сингапурской “Стрэйтс Таймс”, а третья – из “Бангкок Пост”. Мой брат Джордж – он солдат в колониальных войсках – знал немного о тех происшествиях, связанных с Коко, и когда это имя попалось ему на страницах “Старз энд Страйпс”, он прислал эту газету мне. Потом он попросил Сонни, нашего старшего брата, который тоже служит в колониальных войсках, но уже в Маниле, сержантом, просмотреть всю азиатскую прессу, которая в его распоряжении. Сам Джордж проделал ту же работу в Окинаве – вместе они просмотрели практически все англоязычные издания на Дальнем Востоке.

– У тебя два брата в армии? – изумленно спросил Конор. – Сонни и Джордж – сержанты в колониальных войсках в Маниле и Окинаве? Парни из семейства с Маунт-авеню?

Биверс недовольно взглянул на Линклейтера.

– Таким образом и удалось найти вот эти две статьи в Сингапуре и Бангкоке. Я и сам провел небольшое расследование, но, прежде чем я расскажу о нем, прочтите эти статьи. Вы увидите, что парень поработал на славу.

Майкл сделал большой глоток из бокала и пробежал глазами первую статью. “Двадцать восьмого января тысяча девятьсот восемьдесят второго года в Сингапуре найден труп сорокадвухлетнего английского туриста – писателя Клива Маккенны. Садовник обнаружил тело в заросшей части газона “Гудвуд-парк Отеля”. Труп изуродован – выколоты глаза и отрезаны уши. В рот мистера Маккенны была вставлена игральная карта, на лицевой стороне которой имелась надпись: “Коко”. Пятого февраля тысяча девятьсот восемьдесят второго года оценщик, приехавший определить стоимость предположительно пустующего бунгало вблизи Орчад-роуд, обнаружил на полу в гостиной лежащими бок о бок лицом вверх два трупа – мистера Уильяма Мартинсона из Сент-Луиса, шестьдесят один год, служащий одной из фирм, поставляющей на Восток продукцию тяжелого машиностроения, и миссис Барбары Мартинсон, пятидесяти пяти лет, сопровождавшей мужа в деловой поездке. У мистера Мартинсона были выколоты глаза и отрезаны уши, в рот ему была вложена карта с надписью “Коко” на лицевой стороне”. Вторая статья, в “Стрэйтс Таймс”, описывала те же самые убийства, там содержалась дополнительная информация о том, что тела четы Мартинсон были обнаружены в течение сорока восьми часов после смерти, тогда как тело Стива Маккенны – дней через пять после убийства. Между двумя убийствами прошло примерно десять дней. У полиции Сингапура было множество версий и арест убийцы представлялся неизбежным. Вырезка из “Бангкок Пост” от седьмого июля того же года содержала гораздо больше эмоций, чем все остальные статьи.

“УБИЙСТВО ФРАНЦУЗСКОГО ПИСАТЕЛЯ. Все честные граждане Бангкока охвачены паникой и отчаянием. Жуткие кровавые события коснулись не только литературы, но и мира туристического бизнеса, в частности, содержания отелей. Однако тот шок, в который повергло это кровавое пиршество все население и туристов, вышел за рамки отелей и коснулся в не меньшей степени водителей такси, парикмахеров, владельцев ресторанов, массажных салонов, музеев, ювелиров, татуировщиков, служащих аэропорта, носильщиков и т.д. Хотим еще раз напомнить читателю, что убийство наверняка является делом рук непрошеных гостей из-за границы. Полиция всех районов города объединилась, чтобы расследовать это дело. Сейчас они заняты тем, что пытаются подробно выяснить, чем занимались, с кем встречались жертвы со дня прибытия в Бангкок. Не стоит также исключать вариант политического убийства”.

Статья изобиловала подобными истеричными предположениями, что же касается информации, то ее было значительно меньше. Тела Марка Гюберта, сорока восьми лет, и Ивза Дантона, сорока девяти лет, оба журналисты, проживавшие в Париже, были обнаружены горничной в их номере в отеле “Шератон Бангкок”, когда она пришла утром убраться в номере. Гюберт и Дантон были привязаны к стульям. У обоих было перерезано горло, выколоты глаза и отрезаны уши. Журналисты прибыли в отель накануне днем. Их никто не посещал и никаких записок они не получали. Во рту каждого трупа лежала игральная карта из обычной малайзийской колоды с надписью “Коко”, написанной от руки печатными буквами.

Конор и Тино продолжали читать. Тино притворялся глубоко озабоченным, Конор действительно целиком был поглощен тем, что читал. Гарри Биверс отрешенно смотрел куда-то в пространство, постукивая карандашом по зубам.

От руки печатными буквами. Майкл хорошо представлял себе, как именно это выглядело: буквы так глубоко врезались в бумагу, что их можно было прочесть даже с обратной стороны карты. Майкл вспомнил, как впервые увидел такую карту торчащей изо рта маленького мертвого человека в черной пижаме, “о’кей, – подумал он тогда, – очко в нашу пользу”.

– Чертова война никак не закончится, – произнес Пумо.

Конор поднял глаза от статьи “Бангкок Пост”:

– Да это может быть кто угодно! Они же пишут, что это, наверное, связано с политикой. В любом случае, к черту все это.

– Ты действительно думаешь, что это простое совпадение – то, что этот человек вкладывает трупам в рот карту с надписью “Коко? – спросил Биверс.

– Да, – сказал Конор. – Может, совпадение, а может – политика, как пишут эти парни.

– Но на самом деле это почти что наверняка наш Коко, – медленно произнес Пумо. Он разложил все статьи на столе, как будто, глядя на них одновременно, никто уже не мог усомниться в том, что совпадение исключается. – Твоим братьям удалось найти только эти статьи? Продолжения не было?

Биверс покачал головой, затем нагнулся, поднял с полу свой стакан и, как бы поддразнивая их, сделал вид, что хочет чокнуться, хотя так и не выпил.

– Ты очень жизнерадостно относишься ко всему этому, – сказал Пумо.

– В один прекрасный день, друзья мои, история эта станет настоящей сенсацией. Я говорю абсолютно серьезно. Мне видятся за всем этим права на издание книги. И, возможно, даже на фильм. Но, честно говоря, лично я склоняюсь к телесериалу.

Конор закрыл лицо руками, а Майкл сказал:

– Вот теперь я точно знаю, что ты спятил.

Биверс поднял глаза на друзей. В них читалась решимость.

– Не забудьте потом, кто первый сказал, что мы можем сделать на всем этом хорошие деньги. Конечно, если взяться за дело с умом. Myчо динеро.

– Аллилуйя, – произнес Конор Линклейтер. – “Пропащий Босс” сделает нас богатыми.

– Давайте обратимся к фактам, – Биверс поднял ладонь, как бы желая пресечь возражения, затем отпил наконец из бокала. – Студент юридического факультета, который занимается у нас статистикой, провел по моей просьбе кое-какие изыскания – в рабочее время, гак что счет он мне не выставит. Так вот, он поднял годовые подписки с полдюжины основных американских газет и отчеты телеграфных агентств. Результат? Кроме, конечно же, статей об убийстве Мартинсонов, в Америке ни строчки не напечатали о Коко и об этих убийствах. А статьи об убийстве граждан Сент-Луиса ни словом не упоминают о Коко.

– Между жертвами может существовать какая-то связь? – спросил Майкл.

– Я же сказал, обратимся к фактам. Английский турист. Наш стажер разузнал кое-что о мистере Маккенне. Он написал книгу очерков о путешествиях по Австралии и Новой Зеландии, парочку триллеров и произведение под названием “Ваша собака может жить дольше!” Именно так, с восклицательным знаком. Может, он собирал какой-нибудь материал в Сингапуре. Кто знает? Мартинсоны – самая обычная чета деловых американцев. Он продал на Дальний Восток больщую партию бульдозеров и подъемных кранов. Два журналиста. Они работают на “Экспресс”. Приехали в Бангкок ради массажных салонов. Гюберт и Дантон – старые приятели. Раз в два года они вместе проводят отпуск. У них не было никакого задания от газеты – просто приехали поразвлечься.

– Англичанин, двое французов и двое американцев, – суммировал Майкл.

– Классический вариант случайного выбора жертв, – сказал Биверс. – Думаю, этим людям просто не повезло. Оказались в неудачное время в неудачном месте. Ходили по магазинам или обедали в ресторане и познакомились с импульсивным симпатичным американцем, который рассказывал такие забавные истории. Потом они пошли куда-нибудь все вместе, а вернулся парень уже один – разминулись. Классический книжный вариант. Маньяк-убийца по-американски.

– Но он не стал уродовать труп жены Мартинсона, – напомнил Майкл.

– Да, он просто убил ее, а тебе надо, чтобы все трупы были изуродованы? Может, он не стал делать этого с женщиной, потому что во Вьетнаме сражался с мужчинами?

– Хорошо, – сказал Конор. – Допустим, это наш Коко. И что же? – Он почти виновато взглянул на Майкла и пожал плечами. – Я хочу сказать, что я лично ни к каким фараонам ни ногой. Мне нечего им сообщить.

Биверс наклонился вперед и впился взглядом в лицо Конора. У него был вид человека, который пытается загипнотизировать змею.

– Я абсолютно с тобою согласен.

– Тысогласен со мной?

–Нам нечего сказать полиции. В конце концов мы ведь даже не знаем наверняка, что Коко – ото Тим Андерхилл. – Гарри выпрямился и посмотрел на Майкла с неким подобием улыбки на губах. – Признанный или не такой уж признанный автор триллеров, и к тому же постоянный житель Сингапура.

– А книги его действительно про всяких сумасшедших? – спросил Конор. – Вы ведь помните, как он любил нести всякую зловещую чушь о том, как станет известным писателем. Как там должна была называться эта его книга?

– “Бегущий Грант”, – подсказал Пумо. – Я ушам своим не поверил, когда услышал, что он напечатал пару романов. Он столько болтал об этом, что я нисколько не сомневался, что это никогда не случится на самом деле.

– Тем не менее он это сделал, – произнес Пул. Он был удивлен и даже невольно разочарован тем, что Тино не читал ни одного роман? Тима Андерхилла. – Только первая книга его вышла под названием “Вижу зверя”.

Гарри выжидательно смотрел на Майкла, засунув большие пальцы обеих рук под свои шикарные подтяжки.

– Ты действительно думаешь, что это Андерхилл? – спросил Пул.

– Уже в который раз обратимся к фактам. Совершенно очевидно, что Маккенну, Мартинсонов и французских журналистов убило одно и то же лицо. Итак, мы имеем дело с убийцей, который подписывается, оставляя во рту жертв игральную карту с надписью “Коко”. Что означает это имя?

– Это название вулкана на Гавайях, – сказал Пумо. – Может, уже пора идти к Джимми Стюарту?

– Андерхилл говорил мне, что так называется какая-то песня, – сказал Конор Линклейтер.

– Это слово имеет множество значений. Вулкан на Гавайях, таиландская принцесса, песня Дика Эллингтона и Чарли Паркера. В деле об убийстве доктора Сэма Шеппарда фигурировала даже собака по кличке Коко. Но это все не то. “Коко” обозначает всех нас, и это единственное значение этого слова, которое имеет смысл в этом деле. – Биверс скрестил руки на груди и обвел взглядом присутствующих.

– Лично я не был в прошлом году ни в Сингапуре, ни в Таиланде. А ты, Майкл? Факты, факты. Маккенна был убит сразу же после всех этих парадов в честь возвращения заложников, когда все журнальные обложки пестрели их портретами, – они вернулись героями. И наверняка вы слышали, как один вьетнамский ветеран в Индиане слетел с катушек и убил нескольких человек. Эй, я что, сообщил вам что-нибудь новое? А как вы чувствовали себя в тот момент?

Вот и я так же, – продолжал Биверс. – Мне этого не хотелось, но я ничего не мог с собой поделать. Для меня непереносимо было видеть, какие почести оказывают им только за то, что они побыли заложниками. Тот парень в Индиане наверняка испытывал то же самое, но только он дал этому себя захлестнуть. А что, как ни это, по-вашему, произошло с Андерхиллом?

– Или с любым другим, кто бы это ни был, – вставил Пул. Биверс усмехнулся.

– Послушайте, – вмешался в разговор Тино Пумо, – я, конечно же, считаю, что все это от начала и до конца – полная чушь. Но тем не менее не приходило ли вам в голову, что Виктор Спитални тоже может быть Коко? Никто не видел его с того момента, как он бросил Денглера в Бангкоке пятнадцать лет назад. Может, он до сих пор живет где-нибудь там.

К удивлению Майкла, Пумо ответил Конор:

– Спитални наверняка мертв. Он ведь выпил эту гадость. Пул промолчал.

– К тому же, – поддержал Линклейтера Гарри Биверс, – после того, как Спитални исчез тогда из Бангкока, Коко совершил еще одно убийство. Так что, даже если Коко действительно решил возродиться, Спитални абсолютно вне подозрений. Где бы он ни был.

– Хотелось бы мне поговорить с Андерхиллом, – сказал Пумо, и Майкл мысленно согласился с ним. – Тим всегда мне нравился – очень нравился, черт меня побери. Если бы не мои проблемы в ресторане, я, наверное, дошел бы даже до того, что сел бы в самолет и отправился его разыскивать. Может, мы смогли бы как-то помочь Тиму, что-то для него сделать.

– Это потрясающе интересная идея, – отозвался Биверс.

2

– Разрешите выйти из строя, сэр, – выкрикнул вдруг Конор Линклейтер. Биверс удивленно уставился на него. Конор встал, похлопал по плечу Майкла Пула и сказал:

– А известно ли вам, что это за время, когда солнце садится, вылетают на охоту летучие мыши и начинают лаять дикие собаки?

Пул удивленно, но вполне приветливо смотрел на Конора. Гарри Биверс – неприветливо, с раздражением и недоверием.

Линклейтер наклонился в его сторону и подмигнул.

– Это время для еще одной бутылки пива, черт меня побери. – Конор взял из корзины со льдом бутылку пива и откупорил ее. Биверс все так же в упор смотрел на него. – Итак, наш лейтенант считает, что мы должны выслать за Андерхиллом поисковую партию, найти его и посмотреть, насколько он спятил.

– Что ж, Конор, раз уж ты спросил, я действительно думаю, что можно сделать что-нибудь в этом роде.

– Действительно поехать туда?! – спросил Пумо.

– Ты же первый заговорил об этом.

Конор в несколько долгих глотков влил в себя почти полбутылки пива, затем вытер губы. Затем он вернулся на свое место и тут же снова приложился к бутылке. Все окончательно вышло из-под контроля, теперь Конор мог сесть, расслабиться и ждать, пока это поймут остальные. Если Пропащий Босс скажет сейчас, что до сих пор считает себя лейтенантом Андерхилла, то Конор сблюет прямо здесь, перед всеми.

– Называйте это, как хотите, – сказал Биверс. – Можете моральной ответственностью, можете как-нибудь еще, но я действительно считаю, что мы должны разобраться в этом деле сами. Мы знали этого человека, мы были там.

Конор Линклейтер судорожно глотал воздух, чувствуя, как что-то начинает давить ему на диафрагму. Ему, однако, удалось с собой справиться.

– Я не прошу вас разделить мое чувство ответственности, – продолжал Биверс. – Но я был бы вам очень признателен, если бы вы перестали вести себя как мальчишки.

– Ради всего святого, как могу я поехать в Сингапур? – воскликнул Конор Линклейтер. – У меня нет счета в банке, чтобы путешествовать по всему земному шару. Я потратил последние деньги на то, чтобы добраться сюда. Я буду спать на диване Тино, потому что не могу себе даже позволить оплатить номер. Давайте говорить серьезно, хорошо?

Конор чувствовал себя немного неловко, оттого что сорвался в присутствии Майкла Пула. Так бывало всегда, когда он перебирал; он очень быстро терял контроль над собой. Сейчас ему очень хотелось объяснить все так, чтобы не выставить себя еще большим дураком.

– Ну хорошо, я полное дерьмо. Не надо было начинать орать. Но я только хочу сказать, что я несколько в ином положении, чем все вы. Я не доктор, не адвокат, не предводитель апачей – я разорившийся человек. Я всегда был бедным, а сейчас я – один из так называемых “новых бедных”. Я совершенно сошел с круга в последнее время.

– Что ж, и я не миллионер, – сказал Биверс. – Честно говоря, несколько недель назад я уволился из “Колдуэлл, Моран, Моррисей”. Причин было множество, это сложно объяснить, но результаты таковы, что я остался без работы.

– Брат твоей жены дал тебе пинка под зад? – удивлению Конора Линклейтера не было границ.

– Я уволился, – повторил Гарри. – К тому же, Пэт – моя бывшая жена. Как бы то ни было, я тоже не денежный мешок, Конор. Но я выговорил себе довольно солидное выходное пособие и буду счастлив ссудить тебе пару тысяч, разумеется, безо всяких процентов. Отдашь, когда сам сочтешь нужным. Думаю, это поможет тебе.

– Я тоже постараюсь помочь, – сказал Майкл Пул. – Не то, чтобы я на все согласен, но мне кажется, что не так уж сложно будет разыскать Андерхилла. Он ведь наверняка получает гонорары от своих издателей. Может, они даже пересылают ему почту. Готов держать пари, что мы узнаем адрес Тима с помощью пары телефонных звонков.

– Я отказываюсь в это верить, – воскликнул Тино Пумо. – Вы все трое сошли с ума!

– Ты ведь первый предложил поехать, – напомнил ему Конор Линклейтер.

– Я не могу выпасть из жизни на целый месяц. Мне надо управлять рестораном.

“Тино не успел уловить момент, когда ситуация вышла из-под контроля, – думал Конор. – Ну что же, Сингапур, так Сингапур”. – Тино, ты нужен нам.

– Сам себе я нужен еще больше. Так что можете на меня не рассчитывать.

– Если ты останешься в стороне, то будешь жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

– О, Боже, Гарри, да с утра тебе самому все это покажется бредом в духе фильмов с Эбботом и Кастелло. Что, черт возьми, вы собираетесь делать, если даже найдете его?

“Пумо хочется остаться в Нью-Йорке и продолжать играть в игрушки Мэгги Ла”, – подумал Конор.

– Вот тогда и посмотрим, – ответил Биверс на вопрос Тино. Конор швырнул в мусорную корзину пустую бутылку из-под пива. Она упала, не долетев до цели, и покатилась под туалетный столик. Он и не помнил, как перешел с водки на пиво. Или же он начал с пива, потом перешел на водку, а потом опять вернулся к тому, с чего начал? Конор пригляделся к стоящим на столе бокалам, пытаясь понять, какой из них его. Друзья опять одобрительно смотрели на него, как на известного заводилу, и Конор пожалел, что не смог попасть в корзину. С задумчивым выражением лица Конор налил водки в ближайший бокал, зачерпнул целую горсть льда и бросил туда же.

– Дайте мне “С”, – провозгласил он, поднимая последний тост. – Дайте мне “И”. Дайте мне “Н”. Дайте мне “Г”. Дайте мне... “А”.

Биверс велел ему сесть и успокоиться, что и сделал Конор. Тем более что он все равно не помнил, что идет за А. Садясь, он расплескал часть водки себе на брюки.

– Можем мы наконец пойти послушать Джимми Стюарта? – спросил Тино Пумо.

3

Потом кто-то предложил Конору прилечь поспать на кровати Майкла. Но он решительно отказался. Да нет же, с ним все в порядке. Он, черт возьми, встретился наконец со своими друзьями, и он пойдет вместе с ними. К тому же человек, способный произнести по буквам слово “Сингапур”, еще не совсем в дым.

Затем, без какого-либо перехода, Конор обнаружил, что он уже в коридоре. Ноги плохо слушались его, поэтому Майкл Пул взял друга под руку.

– Какой у меня номер? – вопрошал Конор.

– Ты ночуешь у Тино, – напомнил ему Майкл.

– Старый добрый Тино...

Они завернули за угол и увидели впереди старого доброго Тино и Гарри Биверса, которые ждали лифта. Биверс расчесывал волосы перед огромным зеркалом.

Следующее, что помнил Конор, это то, как он сидел на полу в лифте, но к тому моменту, когда открылись двери, нашел в себе силы подняться на ноги.

– А ты умный, Гарри, – сообщил Конор маячащему перед ним затылку Биверса.

Они вышли из лифта и долго пробирались куда-то по длинным залам, наполненным людьми. Конор невнятно бормотал какие-то извинения, но люди, которых он толкал, были слишком нетерпеливы и отворачивались, не дослушав Конора. Он слышал, как люди поют “По дороге домой”. Это была лучшая песня на свете. Конору захотелось плакать. Пул следил за тем, чтобы он не упал. Интересно, знает ли Мики, какой он замечательный парень? Наверное, все-таки нет. И именно это делает его таким замечательным.

– Я в порядке, – пробормотал он.

Они пришли наконец в темный зал, и Конор уселся рядом с Майклом. Черноволосый парень с тоненькими усиками, с неким подобием чемпионской ленты через плечо, остервенело носился по сцене и пел “Красавицу-Америку”.

– Мы пропустили Джимми Стюарта, – прошептал Пул. – Это – Уэйн Ньютон.

– Уэйн Ньютон? – переспросил Конор.

Голос его звучал слишком громко. Кругом засмеялись над тем, что он сказал. Конор почувствовал себя неловко. Из-за Майкла он оказался в дурацком положении, хотя сам прекрасно знал, что Уэйн Ньютон – толстый подросток, который поет, как девчонка. Конор закрыл глаза, перед которыми тут же начали расплываться сверкающие и блестящие круги. Затем Конор понял, что открыть глаза ему не удастся. До него доносились аплодисменты, крики, свист. Несколько секунд он слышал даже собственный храп, затем окончательно отключился.

4

– Хороших музыкантов у нас гораздо больше, чем хороших групп, – сказал Гарри Биверс, – но сюда не приехали ни те, ни другие. Он становится тяжелым? Уложи его на свой диван и спускайся к нам в бар.

– Я хочу лечь, – ответил Майкл. Конор Линклейтер, сто шестьдесят фунтов мертвого веса, тяжело привалился к его плечу. От Биверса разило выпивкой.

– Я научился отличать ветеранов от зрителей. Во-первых, они все время помнят о том, что мы – бывшие солдаты, побывавшие в боях и видевшие кровь, во-вторых, считают своим долгом постоянно демонстрировать нам, что страна любит нас, несмотря ни на что, и, в-третьих, они не знают толком, что мы там делали, и это их заводит.

У Пула возникло неприятное ощущение, что Гарри описывает отношение к нему Пэт Колдуэлл, своей бывшей жены.

* * *

Майкл уложил наконец Конора Линклейтера на край кровати, которую горничная не посчитала нужным застелить, снял с приятеля черные кроссовки и расстегнул ремень на брюках. Конор стонал, его бледные, покрытые венами веки вздрагивали. Рыжеволосый, с бледной кожей Конор выглядел сейчас лет на девятнадцать. После того, как Линклейтер сбрил бороду и свои безобразные усищи, он опять стал похож на самого себя, каким друзья помнили его по Вьетнаму. Майкл накрыл друга запасным одеялом, которое нашел в ванной в одном из шкафов. Затем он включил лампу с другой стороны кровати и потушил верхний свет. Если бы он только мог предположить, что Линклейтер заночует у него, он заказал бы люкс. Одноместный номер не предполагал дополнительных спальных мест для надравшихся посетителей. Биверс наверняка поселился в люксе (хотя Гарри ни на секунду не пришло в голову предложить Конору свой диван).

Было без нескольких минут двенадцать. Майкл включил телевизор, убавил громкость. Затем присел на ближайший стул и снял ботинки. Повесил пиджак на спинку другого стула. Чарльз Бронсон, очевидно изображавший ирландца, стоял на обочине дороги и смотрел в бинокль на серый “Мерседес”, припаркованный во дворе виллы в стиле эпохи Георга. Через несколько секунд машину охватило пламя.

Майкл взял телефон и поставил его на стол рядом с собой. Горничная аккуратно расставила на столе бутылки, в которых еще что-то оставалось, помыла и поставила один в другой пластиковые стаканчики, убрала пустые бутылки и затянула целлофаном тарелку с сыром. В ведерке по горлышко в воде стояла последняя бутылка пива. Рядом плавали серебристые льдинки. Майкл взял верхний стакан, погрузил его в ведерко, зачерпнул воды вместе со льдом и сделал большой глоток.

Конор что-то пробормотал, перевернулся и уткнулся лицом в подушку.

Майкл вдруг решился: он поднял трубку и набрал номер жены. Вполне возможно, что Джуди не спит – лежит в постели и читает какой-нибудь роман, не обращая внимания на телевизор, который сама же недавно включила, чтобы не скучать. После двух гудков последовал звук снимаемой трубки, затем шелест пленки – у Джуди был включен автоответчик.

– Джуди не может разговаривать с вами в данный момент, но если вы назовете после сигнала свое имя, номер телефона и оставите сообщение, она свяжется с вами так скоро, как только возможно.

Он подождал сигнала.

– Джуди, это Майкл. Ты дома? – автоответчик Джуди был подключен к аппарату в ее кабинете, смежном со спальней, и если она еще не спит, то должна услышать его голос. Джуди не отвечала, пленка продолжала шелестеть. Он наговорил на автоответчик пару ничего не значащих фраз, пожелал Джуди спокойной ночи и обещал вернуться поздно вечером в воскресенье.

В постели Майкл прочел несколько страниц книги Стивена Кинга, которую он захватил с собой. Конор Линклейтер перекатился на другой край кровати. Ничто в романе не показалось Майклу страшнее или любопытнее, чем то, что происходит в реальной жизни. Мир был полон жестокости и совершенно неправдоподобных событий, и Стивен Кинг, похоже, знал об этом.

Прежде чем Майкл погасил свет, он успел, обливаясь потом, пронести “Мертвую зону” через военную базу во много раз большую, чем Кэмп Крэнделл. Вокруг лагеря, обтянутого по периметру колючей проволокой, стояли покрытые деревьями холмы. Теперь там все было выжжено так, что местами деревья напоминали скорее палки, торчащие из золы. Майкл прошел мимо целого ряда пустых палаток и только тогда осознал, что кругом царит тишина – он был в лагере один. Все покинули лагерь, а он отстал от своих. Перед штабом красовался пустой флагшток. Он прошел мимо пустого здания, ощущая запах гари. И тут Майкл вдруг понял, что это не сон. Он действительно был во Вьетнаме. Это остальная часть его жизни – сон. Ведь во сне Пул никогда раньше не чувствовал запахов. Да и сны его были в основном не цветными. Он увидел старую вьетнамскую женщину. Она стояла рядом с ямой, в которой горели облитые керосином экскременты, и безучастно смотрела на Майкла. Из ямы поднимался черный дым, застилавший небо. Пул был в полном отчаянии.

“Погодите-ка, – вдруг осенило его. – Если все именно так, то сейчас должен быть тысяча девятьсот шестьдесят девятый год, не больше”. Он открыл “Мертвую зону” и забегал глазами по первой странице в поисках информации о годе издания. Сердце в груди его, казалось, взорвалось, лопнуло, как воздушный шарик. Право на издание куплено в тысяча девятьсот шестьдесят пятом году. Он никогда не покидал Вьетнам. Все это было лишь сном длиной в девятнадцать лет.

5

Обжора Биверс у Мемориала

1

Пул проснулся с воспоминаниями о дыме, шуме, артиллерийском огне и людях в форме, бегущих в сторону горящей деревни. Усилием воли он заставил себя тут же забыть о кошмаре. Майкл подумал, что ему надо зайти в магазин “Уолденбукс” на Уэстерхолм и купить книжку для Стаси Тэлбот, своей двенадцатилетней пациентки, которую он должен был вскоре навестить в больнице Святого Варфоломея. Потом он вспомнил, что находится в Вашингтоне. В голове окончательно прояснилось, и следующее, что пришло ему в голову, была мысль, что надо выяснить, жив ли еще вообще Тим Андерхилл. Он даже представил себя стоящим посреди аккуратного кладбищенского дворика рядом с могильной плитой Андерхилла, на которую смотрит одновременно с грустью и облегчением.

Или Андерхилл все-таки сошел с ума и продолжает жить войной, которая давно закончилась?

Конора не было на кровати. Майкл подполз к дальнему ее краю и увидел друга спящим на полу. Пул втащил его обратно на кровать, а сам отправился в ванную принять душ.

Когда Майкл вышел из ванной, Конор уже сидел на одном из стульев, обхватив голову обеими руками и тихо постанывая.

– Сколько сейчас времени? – спросил он.

– Около половины одиннадцатого. – Достав из дорожной сумки носки и нижнее белье, Майкл начал одеваться.

– Я – покойник, – стонал Конор. – Давно уже так не напивался. – Он посмотрел на Пула сквозь растопыренные пальцы. – А как я вообще сюда добрался?

– Я немного помог тебе.

– Спасибо, парень. Пора начинать новую жизнь, черт возьми. Последнее время я многовато пил, старел, опускался, о-ох... – Конор выпрямился и оглядел комнату глазами человека, слабо понимающего, где он находится. – А где мои вещи?

– В комнате Тино, – сказал Майкл, застегивая рубашку.

– Ничего не помню. Но, наверное, действительно оставил у него все свое барахло. Мне так хочется, чтобы он все-таки поехал с нами. Наш Пумо-Пума. Он обязательно должен согласиться. Эй, Мики, можно мне принять душ, прежде чем я отправлюсь наверх?

– О, Боже, а я-то как раз вымыл там все к приходу горничной, – пошутил Майкл.

Конор неуверенно прошелся по комнате. Майкл подумал про себя, что так, должно быть, ходят больные, оправляющиеся после инсульта. Дойдя до ванной и взявшись за ручку двери, Конор неожиданно закашлялся. Волосы на голове его напоминали торчащие во все стороны рыжие иголки. – Я вчера бредил или Обжора действительно обещал одолжить мне пару штук зеленых?

Пул кивнул.

– Он действительно собирается это сделать?

Пул опять кивнул.

– Никогда не мог понять, что у этого парня на уме, – пробормотал Линклейтер, захлопывая за собой дверь ванной. Засунув ноги в мокасины, Пул подошел к телефону и набрал номер Джуди. Она не отвечала, автоответчик тоже не был подключен. Майкл повесил трубку.

Через несколько минут позвонил Биверс, чтобы сообщить им с Котором, что он заказал на всех завтрак у себя в номере, и если Майкл хочет, чтобы ему досталось больше одной порции “Кровавой Мэри”, то лучше ему поторопиться.

– Больше одной порции? – переспросил Майкл.

– Думаю, ты вряд ли занимался этой ночью тем же, чем я, – сказал Гарри. – Прелестная леди, одна из тех, о которых я говорил тебе вчера, ушла всего пару часов назад, так что я не успел пока протрезветь. Майкл... постарайся убедить Пумо, что на свете есть веши куда более важные, чем его ресторан, хорошо? – Он положил трубку, прежде чем Майкл успел что-нибудь ответить.

2

В номере Биверса была не только гостиная с раздвижными дверьми, которые открывались на балкон, но и столовая, где Майкл, Пумо и Гарри сидели теперь за круглым столом, уставленным тарелками с едой, корзинками с булочками, блюдами с тостами, колбасой, беконом и яйцами по-бенедиктински. Конор сидел на диване в гостиной, скрючившись над чашкой черного кофе, стоящей перед ним на столике.

– Я поем чего-нибудь попозже, – заявил он.

– Давай, давай, набирайся сил перед дорогой, – сказал Биверс, ковыряя вилкой яичный желток. Черные волосы Гарри блестели, глаза сияли. Белая рубашка была только что из упаковки, бабочка выглядела безукоризненно. На спинке стула Гарри висел строгий темно-синий пиджак в широкую белую полоску. В общем, выглядел он так, будто ему надлежало предстать не перед Мемориалом погибшим во Вьетнаме, а по меньшей мере перед Верховным судом.

– Ты по-прежнему настроен серьезно? – спросил Пумо.

– А ты? Тино, ты необходим нам. Как мы можем отправиться без тебя?

– Вам придется попробовать. Но ведь все это прожекты, не правда ли?

– Только не для меня, – ответил Гарри. – А как ты, Конор? Тоже решил, что я дурачусь?

Сидящие за столом посмотрели в сторону Линклейтера. Он выпрямился, неожиданно ощутив себя объектом всеобщего внимания.

– Нет, раз ты решил оплатить мне дорогу, – ответил он. – Значит, не дурачишься.

Теперь Биверс вопросительно взглянул на Майкла, которого немного раздражало полунасмешливое выражение его глаз. – А ты, друг наш Майкл?

– А разве ты вообще способен дурачиться, Гарри? – ответил тот вопросом на вопрос, не желая поддерживать заданный Биверсом тон беседы.

Но Гарри продолжал смотреть на него в упор, ожидая услышать нечто большее, вернее, точно зная, что он это услышит.

– Кажется, я согласен попробовать, Гарри, – произнес наконец Майкл, ловя на себе косой взгляд Тино Пумо.

3

– Не согласитесь ли удовлетворить мое любопытство? – Гарри Биверс наклонился с заднего сиденья к водителю такси. – Какое впечатление мы на вас производим? Я хочу сказать, мы четверо, как компания?

– Вы это серьезно? – удивился шофер. – Этот парень серьезно? – спросил он Пула, сидящего рядом с ним на переднем сиденье. Тот кивнул.

– Ну же, давайте, отвечайте, – настаивал Биверс. – Мне любопытно.

Водитель взглянул на Гарри в зеркало, затем опять на дорогу, а после этого – на Пумо и Линклейтера. Водитель был небритым мужчиной лет пятидесяти с небольшим опухшим лицом. При малейшем его движении до сидевшего рядом Майкла доносился запах пота, пропитавшего давно не стиранную рубашку, и чего-то еще, больше всего напоминавшего запах перегоревших электрических проводов.

– По-моему, вы, парни, совсем не подходите друг к другу. Ну никак. – Водитель подозрительно покосился на Пула. – Эй, если вы из “Скрытой камеры” или что-нибудь в этом роде, то лучше выметайтесь из машины.

– Что ты хочешь сказать, почему мы не подходим друг другу? – спросил Биверс. – Мы – одна команда.

– Я говорю, как мне кажется. – Шофер опять взглянул в зеркало. – Вы похожи на преуспевающего адвоката, может, на лоббиста или кого-нибудь еще из тех, кто начинает карьеру, урвав кусочек от общего пирога. Парень рядом с вами выглядит, как старый сводник, а тот, что рядом с ним, похож на работягу после запоя. Парень около меня, наверное, преподает в высшей школе или что-нибудь в этом роде.

– Надо же, сводник, – обиженно протянул Тино Пумо.

– Уж так мне кажется, – сказал шофер. – Сами же спросили.

– А я действительно работяга после запоя, – подтвердил Конор. – А ты, Тино, если как следует задуматься, старый сводник и есть.

– Я угадал, да? – обрадовался водитель. – А что я выиграю? Ведь вы, парни, из “Колеса фортуны”, правда?

– Вы это серьезно? – поинтересовался Биверс.

– Я первый спросил.

– Но я хотел бы знать... – снова начал Биверс. Конор попросил его заткнуться.

Водитель самодовольно ухмылялся весь остаток пути до Конститьюшн-авеню.

– Тут уже близко, – сказал вдруг Биверс. – Остановите.

– А я думал, вам надо к Мемориалу.

– Я сказал, остановите.

Таксист резко свернул к обочине и нажал на тормоз.

– А можете вы устроить, чтобы я увидел Ванну Уайт? – спросил таксист, глядя в зеркало.

– Уж будь уверен, – пообещал Биверс, выскакивая из машины. – Тино, расплатись с ним. – Он держал дверь, пока Пумо с Линклейтером выходили из машины, затем захлопнул ее.

– Надеюсь, ты не дал этому придурку на чай? – спросил он Тино. Тот пожал плечами.

– В таком случае, ты тоже придурок. – Биверс повернулся и направился в сторону Мемориала.

Пул догнал его и потел рядом.

– А что я такого сказал? – почти прорычал Биверс. – Просто этот парень хам, вот и все. Надо было вообще дать ему по зубам.

– Успокойся, Гарри.

– Ты ведь слышал, что он мне сказал, разве нет?

– Пумо он вообще назвал старым сводником.

– Тино – сводник. Он сводит наши желудки с восточной кухней.

– Пошли помедленнее, иначе мы оторвемся от остальных.

Гарри обернулся и посмотрел на Пумо и Линклейтера, которые шагали футах в тридцати позади них. Конор поймал его взгляд и улыбнулся.

– Ты никогда не уставал нянчиться с этими двумя? – спросил Гарри Майкла. – Так ты дал или не дал ему на чай? – крикнул он Пумо.

– Совсем чуть-чуть, – с непроницаемым лицом произнес Тино.

– Таксист, который вез меня вчера, захотел узнать, что испытываешь, убивая людей, – сказал Майкл.

– “Что чувствуешь, убивая людей”, – передразнил Биверс невидимого обидчика, – Ненавижу этот вопрос. Если им так интересно, пусть сами убьют кого-нибудь и узнают. – Но настроение лейтенанта явно улучшалось. Их наконец догнали Пумо и Линклейтер. – Что ж, главное, что мы – одна команда и понимаем это.

– Мы – свирепые убийцы, – сказал Пумо.

– А кто такая, черт возьми. Ванна Уайт? – спросил Конор.

В ответ Тино весело рассмеялся.

* * *

Когда друзья подошли наконец к Мемориалу, они были уже не компанией из четырех человек, а частью толпы. Мужчины и женщины, идущие через лужайку к Мемориалу, вполне могли быть теми же самыми, с которыми стоял вчера рядом Майкл Пул, – опять ветераны в разношерстной форме самых разных подразделений, люди постарше в фуражках, женщины одного с Майклом возраста, державшие за руки полусонных детишек. Синий в белую полоску пиджак Гарри Биверса придавал ему вид запутавшегося вконец гида туристической группы.

– Если задуматься, все мы – лишь кучка неудачников, потерявших почти все еще там, – прошептал Гарри Биверс на ухо Пулу.

Тот ничего не ответил: он наблюдал за двумя мужчинами, направлявшимися к Мемориалу. Один из них, лет шестидесяти пяти, тощий, как бамбуковая палка, опирался на металлические костыли и перебрасывал вперед ноги, которые выглядели, как протезы. Его спутник ехал на деревянной инвалидной коляске, и ему приходилось приподниматься каждый раз, когда требовалось крутить колеса. И эти люди спокойно разговаривали и смеялись как ни в чем не бывало, приближаясь к Мемориалу.

– Ты нашел здесь вчера имя Коттона? – спросил Пумо Майкла, прерывая его мысли. Пул покачал головой:

– Давайте найдем сегодня.

– Давайте, черт побери, найдем всех, – сказал Конор Линклейтер. – А зачем же еще мы здесь?

4

Пумо записал все интересовавшие их имена и где они находятся на обороте карточки “Американ Экспресс”: “Денглер – четырнадцатая западная, строка пятьдесят два (это Майкл помнил). Коттон – тринадцатая западная, строка семьдесят три. Тротман – тринадцатая западная, строка восемнадцать. Питерс – четырнадцатая западная, строка тридцать восемь. И еще Хьюбск, Ханнапин, Рект, а также Барредж, Вашингтон, Тиано, Роули и Томас Чэмберс – жертвы Я-Тук с их стороны. Жертвы снайпера Элвиса – Лоури, Монтегна, Блевинс”. И еще многие. Вся задняя сторона карточки была исписана мелким, убористым почерком Тино Пумо.

Друзья стояли на каменных плитах дорожки, глядя на имена, навечно впечатанные в черный гранит. Конор поплакал немножко перед именем Денглера, Пумо присоединился к нему около надписи: “ПИТЕРС НОРМАН ЧАРЛЬЗ”, вспомнив их бессменного полкового врача.

– Черт побери, – бормотал Конор, – Доку бы сидеть сейчас на тракторе и волноваться, будет ли дождь. – Четыре поколения семьи Питерса обрабатывали землю на одной и той же ферме в Канзасе. И Питерс любил сообщать всем, что хотя он временно и исполняет обязанности их врача и патологоанатома, по ночам он слышит запах полей Канзаса (“Это запах Спитални, а не Канзаса”, – пошутил тогда Коттон). Теперь поле Питерса обрабатывали его братья, а то, что осталось от Питерса Нормана Чарльза после того, как вертолет, на борту которого он вводил плазму Ректу Герберту Уилсону, врезался в землю и сгорел, покоилось на сельском кладбище.

– Наверняка ворчал бы, что правительство плохо заботится о нем и других фермерах, – предположил Биверс.

Майкл Пул опять увидел огромный флаг с золотыми кистями, который уже видел вчера. Высокий лохматый молодой человек держал это знамя, пристегнутое к широкому поясу. Рядом с ним, почти не видная за большим блестящим венком, стояла белая табличка, на которой красными буквами было написано: “Нет любви сильнее”. Майкл вспомнил, что читал в газете об этом парне, бывшем морском пехотинце, который стоял на одном месте непрерывно в течение двух суток.

– Видели в газетах статью об этом парне? – спросил Пумо. – Он держит этот флаг в честь военнопленных и пропавших без вести.

– Как будто это оживит их, – сказал Биверс.

– Думаю, что дело не в этом, – произнес Майкл Пул. И тут, как и вчера, Пулу опять показалось, что черная громада Мемориала как бы надвигается на него, как бы делает шаг вперед. Весь мир расплылся перед глазами. Однажды Пулу пришлось простоять несколько часов по пояс в воде, подняв свой М-16 и мачете, так что руки постепенно начали ныть, затем болеть, потом чуть ли не отваливаться. Рядом с ним в точно таком же положении, пытаясь защитить от воды свою амуницию, стоял Роули Томас Чэмберс. Вокруг них носились рои москитов, облепляя лица, забиваясь в нос, так что каждые несколько секунд приходилось выдувать их оттуда. Пул устал тогда настолько, что, если бы Роули предложил подержать оружие за него, заснул бы где стоял. Ноги облепляли пиявки, которыми кишела вода.

– О, Боже, – произнес Пул, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Он вытер глаза и посмотрел на остальных. Конор тоже плакал, а обычно неподвижное лицо Тино Пумо выражало на сей раз охватившие его чувства.

Гарри Биверс смотрел на Майкла. Лицо его было абсолютно непроницаемо.

– Это так действует на тебя? – спросил он Пула.

– Конечно, – ответил тот, чувствуя, что его начинает раздражать бесчувственность Биверса. – А ты от этого застрахован, да?

– Вряд ли, Майкл, – покачал головой Гарри. – Просто привык держать в себе свои чувства. Так меня воспитывали. Но сейчас я думаю о том, что к нашему списку надо добавить еще несколько имен. Маккенна, Мартинсоны. Дантон и Гюберт. Помнишь?

У Майкла не было ни малейшего желания описывать Биверсу, что он переживает по этому поводу. Он тоже знал по меньшей мере одно имя, которое следовало бы тоже написать на этой стене.

Биверс продолжал смотреть на Майкла.

* * *

– Ты ведь понимаешь, что все мы разбогатеем на этом деле, правда? – Из каких-то своих побуждений, совершенно непонятных Пулу, Гарри ткнул его в грудь указательным пальцем, который при ближайшем рассмотрении оказался наманикюренным, затем повернулся к Тино и Конору и начал что-то говорить им про Мемориал. Майкл все еще ощущал болезненное прикосновение его указательного пальца.

– ...только имен сюда внесено недостаточно, – доносился откуда-то издалека голос Биверса.

В ноздри Пула забились сотни умирающих москитов, умирающие пиявки все сильнее впивались в усталые, умирающие мышцы ног Пула. Он понимал, что это неизбежно: вновь и вновь будут возвращаться они на Дальний Восток, повторяя самих себя в девятнадцать лет – испуганных, невежественных, дурашливых юнцов.

Часть вторая

Приготовления к отъезду

6

Биверс отдыхает

1

– Мэгги никогда не вернется сюда, – сказал Джимми Ла в ответ на вопрос Гарри Биверса, продолжая наливать вермут в бокал поверх кусочков льда и какой-то жидкости покрепче, которой он плеснул туда перед этим. – С нее хватит.

– Хватит этой жизни или хватит Тино? – спросил Гарри. Джимми постелил на стойку бара чистую салфетку с надписью “Сайгон” красными буквами поверх силуэта рикши, поставил на нее выпивку Биверса и едва заметным движением руки убрал старую, промокшую и истрепавшуюся салфетку.

– Тино – слишком обыкновенный для Мэгги, – сказал он, подмигнул Гарри и отступил на несколько шагов назад. Гарри оказался лицом к лицу со злобными демонами с кошачьими бакенбардами, наклеенными на зеркало за спиной Джимми, которых до этого не было видно. Эти несимпатичные лица показались Гарри Биверсу на удивление знакомыми. Он знал, что видел такие же искаженные злобой лица где-то в Первом корпусе, но никак не мог вспомнить где.

Было четыре часа, и Гарри зашел в бар, чтобы убить время до того момента, когда ему предстояло звонить своей бывшей жене. Джимми Ла занялся смешиванием какого-то слабенького коктейля для единственного, кроме Гарри, посетителя – гомика с огромным желтым чубом и накрашенными розовыми тенями веками.

Гарри крутанулся на стуле и посмотрел в сторону столовой ресторана Пумо. Она была обставлена бамбуковыми стульями и бамбуковыми столиками со стеклянными крышками. Над головой медленно вращались вентиляторы с лопастями, напоминавшими полированные коричневые весла. Белые стены были расписаны пальмовыми листьями и зелеными ветками, создавая ощущение, что Сидней Грин-стрит вот-вот войдет целиком в двери ресторана. За перегородкой в дальнем углу зала два вьетнамца в белых передниках резали овощи. За их спинами на плите готовились какие-то блюда. Еще дальше колыхалась полупрозрачная штора.

Гарри слегка наклонился, чтобы лучше видеть, и вздрогнул, как бывало каждый раз, когда он видел Винха, шеф-повара Пумо. Винх был родом из Ан-Лат, одной из деревушек, через которые прошли в свое время части Первого корпуса. Ан-Лат находилась всего в нескольких милях от Я-Тук.

Маленькая, улыбающаяся вьетнамская девочка пыталась проскользнуть через занавеску внутрь ресторана. Она почти добралась до перегородки, когда Винх все-таки схватил ее за плечо. Личико ребенка разочарованно вытянулось, дверь в кухню захлопнулась, и оттуда донеслись сердитые крики Винха по-вьетнамски.

С четкостью слуховой галлюцинации Гарри услышал за правым плечом голос М.О.Денглера, сопровождаемый отдаленными криками и орудийными залпами. Бледные лица демонов мерцали в полутьме бара. Гарри вспомнил, гце он видел их, – это были лица маленьких черноволосых женщин, бросавшихся на него с кулаками и выкрикивавших ему в лицо: “Ты – десятый, ты – десятый”.

Гарри охватило вдруг такое чувство, будто он погрузился в первозданный хаос. Он ощутил ужас, вдруг представив себе, что не существует на самом деле, как существуют другие люди вокруг него – те, кто проще относится к жизни.

Откуда-то издалека Биверс услышал собственный голос, спрашивающий, что делает в кухне ребенок.

Джимми Ла подошел поближе:

– Это Хелен, младшая дочурка Винха, – пояснил он. – Они вместе толкутся иногда на кухне. А Хелен, наверное, хотела поискать Мэгги. Они давние подружки.

– У Тино, должно быть, масса забот, – Гарри постепенно удалось взять себя в руки.

– Вы видели “Виллидж Войс”?

Биверс покачал головой. Только сейчас он заметил, что успел инстинктивно засунуть руки в карманы, чтобы не было видно, как они дрожат. Джимми поискал в стопке меню рядом с кассовым аппаратом и достал газету, которую протянул через стойку Гарри последней страницей вверх.

“Доска объявлений Войс” – прочитал Гарри над тремя колонками личных посланий самых разных видов и размеров. Два объявления были взяты в кружок.

Первое гласило: “Котик, чертовски по тебе соскучилась. Буду в среду у “Майкла Тодда” в десятом номере. Бродяжка”. Второе послание было написано заглавными буквами: “РЕШИЛА, ЧТО НЕ МОГУ РЕШИТЬ. МОЖЕТ БЫТЬ, “МАЙКЛ ТОДД”, А МОЖЕТ БЫТЬ, И НЕТ. ЛА-ЛА”.

– Понимаете теперь, что я имею в виду? – спросил Джимми. Теперь он был занят тем, что доставал из-под стойки бокалы и складывал их в раковину.

– И оба эти объявления поместила твоя сестра? – спросил Гарри.

– Наверняка, – кивнул Джимми. – У нас вся семейка сумасшедшая.

– Мне жалко Тино.

Джимми ухмыльнулся и поднял глаза от раковины.

– А как поживает доктор? Есть какие-нибудь изменения?

– Ты же знаешь его, – ответил Гарри. – С тех пор как умер его сын, с ним стало не так уж весело общаться.

– А он тоже отправляется с вами на охоту? – спросил Джимми после паузы.

– Мне бы больше понравилось, если бы ты называл это миссией, – вместо ответа сказал Гарри. – Слушай, а Тино что, вообще не собирается показываться сегодня?

– Может, попозже, – ответил Джимми, глядя в сторону. У Пумо в ресторане жили двое вьетнамцев, он разворотил всю кухню, чтобы убить нескольких тараканов, и вел себя, как подросток, с Мэгги Ла, точнее “ЛА-ЛА”. Старый друг Обжоры Биверса превратился в еще одного... – Гарри потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить словечко, которым называл таких людей М.О.Денглер, – микса.

– Скажи ему, что я советую отправиться к “Тодду” с огромным ножом за поясом.

– Что ж, сестренку это очень позабавит. Гарри посмотрел на часы.

– Вы будете в Тайпее во время своей миссии, Гарри? – спросил Джимми, впервые за время их разговора проявляя признаки настоящей заинтересованности.

Биверс почувствовал, что его снова пробирает дрожь.

– А вы с Мэгги из Тайпея?

И тут его осенило. Кто, собственно, сказал, что Тим Андерхилл живет непременно в Сингапуре? Гарри был однажды в Тайпее в увольнении, и вполне мог себе представить, что Тим Андерхилл предпочел бы жить там, например, где-нибудь среди кварталов Чайна-таун или Додж-сити. Он понял вдруг, что высшая справедливость не дремлет, как это принято считать, что все было предопределено и продумано заранее. Бог все спланировал на свой вкус.

Гарри вновь опустился на свое сиденье, заказал еще мартини и, решив отложить скандал с бывшей женой еще минут на двадцать, стал слушать, как Джимми Ла расписывает прелести ночной жизни в столице Тайваня.

Джимми поставил перед Биверсом дымящуюся чашку кофе. Гарри засунул сложенную салфетку во внутренний карман пиджака и взглянул еще раз на злобных демонов. Перед глазами Биверса вновь встал ребенок, бросающийся на него с занесенным ножом. Сердце учащенно забилось, и Гарри испытал облегчение, лишь когда глоток горячего кофе обжег ему язык.

2

Через некоторое время Гарри стоял около платного телефона-автомата рядом с мужским туалетом, находившимся внизу, в конце узкого коридора. Он пытался разыскать свою бывшую жену в галерее Мэри Фарр, которая находилась в помещении бывшего склада в Сохо, на Спринг-стрит. Пэт Колдуэлл Биверс училась в одной школе с Мэри Фарр и, когда галерея некоторое время назад полностью пришла в упадок, стала принимать в ней участие, сделав одним из основных объектов своей неразумной благотворительности. (В самом начале увлечения Пэт искусством Гарри пришлось мужественно перенести несколько обедов с художниками, чьи произведения состояли из ржавых трубок, в беспорядке разбросанных по полу, или из поставленных в ряд алюминиевых горбылей, или из каких-то розовых, покрытых чем-то похожим на бородавки, столбиков, каждый из которых напоминал Биверсу огромный член. Он до сих пор не мог поверить, что, выставляя подобный бред, можно заработать хоть какие-то деньги).

Мария Фарр сама ответила на звонок. Это был хороший знак.

– Мария, – начал он, – как приятно снова слышать твой голос. – На самом деле ее низкий голос, произносящий слова так, как будто она ворочает булыжники, напомнил Гарри о том, как не любил он эту женщину.

– Мне нечего сказать тебе, Гарри, – послышалось из телефонной трубки.

– Думаю, это к счастью для нас обоих. Пэт еще там?

– Если бы она и была здесь, я бы тебе не сказала, – Мария повесила трубку.

Еще один звонок – на автоответчик Пэт. Она просила искать ее по такому-то номеру в редакции “Рильке-стрит” – литературного журнала, который являлся еще одним объектом благотворительности его бывшей супруги. Редактор журнала Уильям Тарп, в отличие от Марии Фарр и ее художников, провел всего несколько вечеров в обществе Гарри Биверса и вероятно поэтому успел составить себе мнение о муже Пэт лишь по внешнему виду, пока еще вполне приличному.

– “Рильке-стрит”. Уильям Тарп слушает.

– Билли, мой мальчик, здравствуй. Это Гарри Биверс – бывший муж одной из твоих самых преданных поклонниц. Надеялся найти ее у тебя.

– Гарри! Тебе повезло. Мы с Пэт как раз обсуждаем тридцать пятый номер. Это будет красивый журнал. Заедешь?

– Если пригласят, – ответил Гарри. – Как ты думаешь, могу я поговорить с нашей дорогой Патрицией?

Через несколько секунд Гарри услышал наконец голос своей бывшей жены:

– Как это мило, что ты позвонил, Гарри. Я как раз думала о тебе. Ты в порядке?

Значит, знает, что Чарльз уволил его.

– В порядке, в порядке, в полном. Сегодня на меня вдруг накатило праздничное настроение. Почему бы не выпить или не пообедать вместе, после того как тебе надоест щекотать яйца старины Билли?

Пэт несколько секунд переговаривалась, о чем-то с Уильямом Тарпом, затем произнесла в трубку:

– Через час, Гарри.

– Неудивительно, что я буду восхищаться тобой до конца своих дней, – сказал Биверс, но Пэт поспешно положила трубку.

3

Биверс попросил шофера остановиться у винного магазина и подождать, пока он купит что-нибудь выпить. Он перешел через дорогу и зашел в магазин, напоминавший скорее сарай или погреб, освещенный голубоватыми неоновыми вывесками: “Импорт”, “Пиво”, “Отличное шампанское”. Он направился было в сторону последней вывески, но остановился, увидев, что его обогнали три молодые женщины с панковскими коками на голове и в одежде, призванной оскорблять общественное мнение. Панки всегда вызывали у него живой интерес. Девицы шушукались по поводу цен на дешевые вина, и их разноцветные головки причудливо дергались в такт издаваемым смешкам, напоминая разноцветные орхидеи. Одна из девушек была почти того же роста, что и Гарри. Волосы ее были раскрашены в белое и розовое. Взяв тонкими пальцами бутылку бургундского, она задумчиво вертела ее в руках.

Все трое были одеты в разное рванье, которое выглядело так, будто его подобрали на улице. Самая низенькая девушка подалась вперед, чтобы рассмотреть бутылку, выбранную ее подругой. Кожа девушки была смуглой, почти желтой. Гарри понял, что знает ее. Затем девушка повернулась так, что профиль ее отчетливо обозначился на фоне неоновой вывески, и Биверс увидел, что перед ним не кто иной, как Мэгги Ла.

Гарри двинулся вперед, улыбаясь мысли о том, какой, должно быть, контраст являют собой лохмотья Мэгги Ла и его строгий деловой костюм.

Мэгги неожиданно отделилась от подруг и двинулась вдоль при лавка. Остальные последовали за ней. Высокая девушка положила белую руку на смуглое плечо китаянки. Гарри увидел ее щеку покрытую грубой щетиной. Высокая девушка была мужчиной. Гарри неподвижно застыл, улыбка постепенно исчезала с его губ. Мэгги потрепала небритого панка ладонью по щеке, и все трое двинулись дальше вдоль прилавка, так и не заметив Гарри.

Мэгги и ее друзья перешли к одному из боковых прилавков, заставленному холодильниками с прозрачными дверцами. Только тут Гарри вспомнил, что вообще-то зашел сюда купить бутылку шампанского, чтобы задобрить Пэт. В этот момент Мэгги Ла с выражением сосредоточенного интереса на лице открыла дверцу одного из холодильников. Она достала оттуда бутылку “Дом Периньон”, которая тут же исчезла среди ее лохмотьев. Ей потребовалось на это чуть больше секунды. Неожиданно Гарри представил себе темное, холодное горлышко бутылки, покоящееся между грудей Мэгги.

Не задумываясь над тем, что он делает, Гарри Биверс открыл стеклянную дверцу и достал бутылку “Дом Периньон”. Перед глазами стояло лицо вьетнамской девчушки, пытающейся пробежать через дверь кухни “Сайгона”. Гарри засунул бутылку под пиджак. Ее, однако, было видно. Мэгги Ла и ее странные друзья направились к кассовым аппаратам, стоящим у выхода из зала. Гарри засунул руку под пиджак, перевернул бутылку и затолкал ее горлышком в брюки. Затем он застегнул пиджак и пальто. Бутылка все равно торчала, но уже не так заметно. Гарри двинулся вслед за Мэгги к кассам.

Кассиры нажимали на кнопки аппаратов и ставили купленные бутылки на специальные движущиеся ремни. Мэгги и компания прошли мимо одного из аппаратов и счастливо миновали охранника, отдыхающего у витрины. Насколько мог видеть Гарри, они благополучно вышли в дверь.

– Эй, Мэгги, – закричал он и бросился в проход рядом с ближайшим свободным аппаратом. – Мэгги!

Охранник поднял на него глаза и нахмурился. Гарри продолжал махать руками в сторону двери. Теперь уже все, кто находился в этой части магазина, обратили на него внимание.

– Увидел старую приятельницу, – объяснил Гарри охраннику, который не счел нужным никак прокомментировать его заявление, а лишь молча отвернулся и вновь облокотился на стекло витрины. Когда Гарри вышел на тротуар, Мэгги уже нигде не было видно. Всю дорогу до Дуэйн-стрит, где находилась редакция, Гарри смотрел по сторонам, надеясь увидеть девушку. Когда такси остановилось наконец перед дверью склада, служившего теперь редакцией, Гарри подумал, что там, куда он направляется, миллион точно таких же девчонок.

4

Гарри Биверс вручил бутылку шампанского изумленному, бормочущему слова благодарности Уильяму Тарпу, затем минут пять или десять лицемерно восхищался макетом очередного номера “Рильке-стрит”. Затем он отвез поблекшую и начинающую седеть Пэт Колдуэлл Биверс, которая все больше напоминала ему овчарку, полжизни бегавшую вокруг него кругами, в ресторан “Трайбика”, одно из тех заведений, которые Тим Андерхилл называл жутко модными кабаками. Стены были покрыты красным лаком, на столиках стояли лампы с латунными подставками. Официанты появлялись и исчезали совершенно бесшумно. Гарри вспомнил о Мэгги Ла, подумал о бутылках шампанского и других интересных вещах, которым приходилось когда-либо покоиться между ее маленькими, но несомненно очень соблазнительными грудями. И все это время он продолжал выдумывать всевозможную чушь о характере их “миссии”. Хотя Пэт изредка улыбалась и, казалось, наслаждается вином, супом, рыбой, временами Гарри казалось, будто Пэт прекрасно понимает, что он врет. Как и Джимми Ла, она спрашивала его о том, как выглядит Майкл, как, по мнению Гарри, идут у него дела, и Гарри на все вопросы отвечал, что все в порядке. В улыбках Пэт было сожаление – о нем, о самой себе, о Майкле Пуле или же обо всем человечестве – Биверс так и не смог определить. Когда наступил наконец момент попросить в долг, Пэт бросила только:

– Сколько?

– Около двух тысяч.

Она полезла в сумочку, достала оттуда чековую книжку и перьевую ручку и безо всякого выражения на лице выписала чек на три тысячи долларов, который молча протянула ему через стол.

– Естественно, это в долг, – сказал Гарри. – Ты очень помогла мне этими деньгами, Пэт. Я не шучу.

– Итак, правительство хочет, чтобы вы выследили этого парня и разузнали, не он ли тот загадочный убийца?

– В общих чертах это так. Но не совсем. Все-таки это частная миссия. Именно таким образом мы и будем потом иметь права на книгу и на съемки фильма, и на все такое прочее. Ты, разумеется, понимаешь, что я сообщаю тебе все это строго конфиденциально.

– Конечно.

– Я знаю, ты всегда умела читать между строк, но... В общем, я даже не собираюсь дурить тебя и утверждать, что в этом деле нет ничего опасного.

– Да, да, я понимаю, – закивала Пэт.

– Не хочется даже думать об этом, но если вдруг случится так, что ты больше не увидишь меня живым, мне хотелось бы быть похороненным на Арлингтоне.

Пэт снова кивнула.

Гарри начал нетерпеливо оглядываться в поисках официанта.

– Я до сих пор иногда жалею, что ты оказался во Вьетнаме. Слова Пэт неприятно взволновали его.

– А в чем дело? – спросил он. – Я остался собой. Я всегда был самим собой и не был никем, кроме самого себя.

Они расстались перед дверью ресторана.

Пройдя несколько метров, Гарри с улыбкой обернулся, уверенный в том, что Пэт смотрит ему вслед. Но она шла прямо вперед, слегка ссутулившись, и вечно набитая до отказа сумка, как обычно, качалась у бедра.

Гарри пошел в свой банк. В вестибюле было пусто. Биверс достал свою карточку и, воспользовавшись одним из банковских автоматов, внес на свой счет деньги по чеку Пэт и по еще одному чеку, добытому им сегодня, а затем снял четыреста долларов наличными. У газетной стойки на углу он купил порнографический журнал, сложив его так, чтобы нельзя было разглядеть обложку, засунул под мышку и отправился на Двадцать четвертую Западную улицу, где подыскал себе квартиру вскоре после того, как Пэт сказала ему – так серьезно, как, пожалуй, ни разу не говорила с ним за все время их брака, – что вынуждена требовать развода.

7

Конор работает

1

Конор Линклейтер думал о том, что после встречи с друзьями в Вашингтоне к нему на удивление часто стало возвращаться прошлое, как будто Вьетнам был его настоящей жизнью, а все, что произошло потом, – лишь воспоминанием. Ему все труднее становилось сосредоточиться на настоящем – “тогда” продолжало вмешиваться в его жизнь, иногда даже физически. Несколько дней назад старик Дейзи, ни о чем не подозревая, вручил ему снятую когда-то Коттоном фотографию Тима Андерхилла, стоящего в обнимку с одним из своих “цветочков”.

Было четыре часа дня, а Конор все еще лежал в постели, страдая после первого серьезного перепоя со дня посещения Мемориала. Все считали, что с возрастом становится легче справляться с такими вещами, но Конору казалось, что все наоборот.

* * *

Тремя днями раньше у Конора была работа, которая давала возможность платить за квартиру по меньшей мере все то время, которое пройдет, пока Пул и Биверс организуют поездку в Сингапур. Его наняли плотничать. На Маунт-авеню в Хемпстеде, всего в трех минутах езды от крошечной квартирки Конора, в которой почти не было мебели, юрист-миллионер лет шестидесяти по имени Чарльз (“Зовите меня Чарли”) Дейзи, недавно женившийся в третий раз, решил переделать весь первый этаж своего особняка по вкусу новой жены – кухню, две столовых – для обеда и для завтрака, комнату для отдыха, прачечную и квартирки слуг. Подрядчика Конора – пожилого человека с седой бородой – звали Бен Роим. Конор уже работал на него три-четыре раза. Бен Роим был настоящим гением, когда дело касалось работ по дереву и, как многие настоящие мастера, был непредсказуем – все зависело от настроения, но уж для него-то плотницкое дело было не просто тем, чем приходится заниматься, чтобы заплатить за квартиру. Работа с Роимом была для Конора близка к удовольствию, насколько работа вообще может быть близка к удовольствию.

В первый день работы Конора Чарли Дейзи пораньше приехал домой из офиса и прошел прямо в столовую, где Бен и Конор настилали новый дубовый паркет. Юрист долго стоял и смотрел на плотников. Конору было немного не по себе. Он боялся, что клиенту может не понравиться его внешний вид. Чтобы не сводило колени от ползанья по паркету, Конор обвязал их тряпками. Еще он завязал платок вокруг лба (платок напомнил ему о Тиме Андерхилле, о “цветочках” и спокойной, тихой беседе). Сейчас Конор думал, что его вид может показаться Дейзи чересчур расхлябанным. Поэтому он особенно не удивился, когда тот сделал шаг в его сторону и кашлянул, чтобы обратить на себя внимание. Бен и Конор быстро переглянулись. Клиенты, особенно клиенты с Маунт-авеню, могли подстроить тебе какую-нибудь пакость просто так, от плохого настроения.

– Молодой человек, – произнес Дейзи. Конор поднял голову, испуганно моргая и только сейчас начиная осознавать, что стоит на четвереньках перед одетым с иголочки миллионером.

– Я правильно угадал? – спросил его Дейзи. – Вы ведь были во Вьетнаме, правда?

– Да, сэр, – ответил Конор, приготовившись к неприятностям.

– Молодец, парень! – Дейзи подошел пожать руку Конора. – Я знал, что не ошибся.

Выяснилось, что единственный сын Дейзи тоже был теперь одним из имен на одной из стен Мемориала. Его убили в Хью.

Следующие две недели у Конора была самая замечательная в его жизни работа. Почти каждый день он узнавал что-нибудь новое от Бена Роима – всякие мелочи, имевшие отношение не только к технике работы по дереву, но, в неменьшей степени, к увлеченности и уважению к своему делу. Через несколько дней после того, как Дейзи пожал руку Конора, он появился однажды в конце дня, неся серую замшевую коробочку и кожаный альбом с фотографиями. Бен и Конор как раз делали новую переборку в кухне, которая выглядела при этом, как после взрыва бомбы – развороченный пол, торчащие отовсюду проволока и трубы. Дейзи добрался до них через все это и сказал, указывая на альбом и коробочку:

– Пока я не женился второй раз, это было единственное, что согревало мне душу.

Коробочка оказалась футляром для медалей сына Дейзи. На блестящем атласе лежали Пурпурное Сердце, Бронзовая Звезда и Серебряная Звезда. В альбоме было множество фотографий, сделанных во Вьетнаме. Дейзи болтал без умолку, тыча пальцами в фотографии заляпанных грязью танков М-48 и голых по пояс юнцов, обхвативших друг друга за плечи. “Все-таки путешествия во времени – не такая уж чушь”, – подумал Конор, сожалея о том, что у этого болтливого старикашки-юриста не хватает ума, чтобы помолчать и дать фотографиям говорить самим за себя.

Потому что фотографии действительно говорили. Хью, где убили молодого Дейзи, был на территории Первого корпуса. Это был Вьетнам Конора, и все, что он видел сейчас на фотографиях из альбома, казалось ему знакомым.

Здесь была даже долина А-Шу – бесконечные горные гряды и колонна людей, один за другим карабкающихся вверх, ступающих все в ту же грязь. (Денглер: “Раз я миновал долину А-Шу, мне не страшно уже ничего на свете, потому что я – самый психованный сукин сын в этой долине”). Мальчишки-солдаты на фоне пацифистского знака, намалеванного на стене госпиталя в джунглях, один из них с грязной марлевой повязкой вокруг голой руки. Конору представилась вдруг на месте лица этого парня улыбающаяся, радостная физиономия Денглера.

Конор глядел на изможденное, заросшее лицо человека, пытающегося улыбнуться через ствол М-60, установленного на темно-зеленом вертолете. Вот в таком же погибли Питерс и Герб Рект, пытаясь переправить плазму, пулеметные ленты и еще шесть человек, не считая самих себя, через гористую местность всего-то миль на двадцать от Кэмп Крэнделла.

Конор внимательно вглядывался в цилиндрические отверстия на ленте М-60.

– Вы, кажется, узнали вертолет? – спросил Дейзи.

Конор кивнул.

– Много таких видели в те дни?

И снова Конор смог только кивнуть в ответ.

Два молоденьких солдатика, которые наверняка провели на полях сражений не больше недели, сидели на поросшей травой насыпи и пили из пластиковых стаканчиков.

– Этих ребят убили вместе с моим сыном, – сказал Дейзи.

Влажный ветер взъерошил короткие волосы солдат, тощие коровы паслись на развороченном поле за их спинами. Конор почувствовал во рту вкус пластика – затхлый, неприятный вкус теплой воды, налитой в пластиковый стаканчик.

Монотонным голосом человека, говорящего скорее самому себе, чем слушателям, Дейзи снабжал комментариями изображения людей, очищавших от осколков трехдюймовых ракет крышу какого-то дома, кучки солдат, копошащихся около деревянной лачуги, которой предстояло вскоре стать резиденцией ефрейтора Уилсона Мэнли, солдат, курящих травку, солдат, спящих прямо на пыльной пустоши, напоминавшей Конору окраину Эль-Зед-Сью, улыбающихся солдат с непокрытыми головами, позирующих рядом с равнодушными ко всему вьетнамскими девушками.

– Здесь есть один парень, которого я не знаю, – сказал Дейзи. Как только Конор разглядел лицо, на которое указывал Дейзи, голос юриста стал доноситься до него как будто бы откуда-то издалека. – Парень – большой прохвост, правда? Уверен, что он путался с этой маленькой девчонкой.

Дейзи ошибался, и ошибался он от чистого сердца. Должно быть, третья жена вдохнула в него новые силы – иначе зачем бы ему приходить домой в полпятого.

Огромным солдатом, изображенным на фотографии, с шеей, повязанной платком, был Тим Андерхилл. А “девчонка” была одним из его “цветочков” – юношей, настолько женственным, что ему бы действительно родиться девочкой. Оба, улыбаясь, позировали фотографу на узенькой улочке, забитой “Джипами” и рикшами, должно быть, в Да-Нанге или Хью.

– Сынок, – донесся до Конора голос Дейзи. – С тобой все в порядке, сынок?

Несколько секунд Конор размышлял, согласится ли старик отдать ему фотографию Андерхилла.

– Ты весь побелел, сынок.

– Не беспокойтесь, – ответил Конор. – Все нормально. Остальные фотографии он лишь просмотрел мельком.

– Все очень просто, – не унимался Дейзи. – Ты никак не можешь забыть все эти ужасы.

Затем Бен Роим решил, что им нужен еще один человек для оклейки кухни, и нанял Виктора Спитални.

Конор немного опоздал на работу. Когда он вошел в разоренную кухню, то увидел незнакомца с грязными белыми волосами, забранными в длинный хвост, который слонялся вдоль каркаса новой переборки. На нем была хлопчатобумажная рубашка поверх водолазки, под довольно объемистым животом болтался видавший виды пояс с инструментами. Конор заметил свежую ссадину на его переносице и следы других ссадин на костяшках пальцев левой руки. Белки глаз были в красных прожилках. В памяти Конора тут же всплыли ямы, от которых исходил омерзительный запах горящего дерьма, облитого керосином. Опять Вьетнам.

Бен Роим и остальные плотники и маляры сидели на полу, попивая из термосов свой утренний кофе.

– Конор, познакомься с нашим новым рабочим. Том Войцак, – представил новичка Бен.

Прежде чем неохотно пожать руку, протянутую Конором, Войцак несколько секунд тупо смотрел на нее.

“Вы, придурки, да вы только попробуйте. Эта ссань – то, что доктор прописал, для ваших желудков”, – вспомнилось Конору.

Все утро Войцак и Линклейтер наклеивали пленку в разных концах кухни. В одиннадцать часов, после того как миссис Дейзи принесла, а затем унесла поднос с кофе, Войцак пробурчал:

– Видел, как она подошла ко мне? Прежде чем мы закончим эту работу, я побываю в спальне у этой сучки и буду трахать ее прямо на полу.

– Ну уж конечно! – рассмеялся в ответ Конор. Опрокинув чашку кофе, Войцак кинулся через кухню и встал вплотную к Конору, скалясь и глядя на него в упор.

– Не смей попадаться на моем пути, гомик чертов, – прошипел он. – Иначе тебя будут долго искать.

– Отвали, – Конор оттолкнул Войцака. Больше всего на свете ему хотелось сейчас продуманным ударом сбить этого придурка с ног, а затем удушить его одной левой. Но Войцак брезгливо отряхнул то место, куда толкнул его Конор, и вернулся к работе.

В конце рабочего дня, закинув пояс с инструментами в угол кухни, Войцак молча наблюдал, как Конор собирает свои вещи.

– Ну чем не гомик? – произнес он.

Конор захлопнул сумку с инструментами и спросил:

– У тебя много друзей, Войцак?

– Думаешь, эти люди собираются тебя усыновить? Они не собираются тебя усыновить.

– Оставь это, – Конор встал.

– Итак, ты тоже был там? – спросил Войцак, постаравшись, чтобы в голосе его звучало как можно меньше любопытства.

– Да.

– Секретарем-машинисткой?

Чувствуя, как нарастает внутри гнев, Конор повернулся к выходу.

– В каком подразделении ты служил?

– Девятый батальон. Двадцать четвертый пехотный полк.

Смех Войцака напоминал скрип песка. Конор шел, не останавливаясь, пока не оказался достаточно далеко от дома.

Усевшись на мотоцикл, Конор долго сидел неподвижно, глядя на темно-серые камни мощеной дорожки и стараясь ни о чем не думать. Небо, да и сам воздух вокруг казались такими же серыми, как гравий. Он чувствовал, что мелкие камушки набились ему в ботинки.

В какую-то секунду ему захотелось завести свой “Харлей” и катить куда глаза глядят, наслаждаясь скоростью и ощущением покрываемого расстояния, и так ехать и ехать, не останавливаясь, много-много миль. Скорость и расстояние всегда наполняли Конора приятным ощущением легкости и какой-то пустоты. Конор представил себе нескончаемые шоссе, лежащие перед ним, неоновые вывески отелей, гамбургеры, нарисованные на придорожных закусочных.

Скрючившись у руля мотоцикла, Конор слышал, как внутри дома захлопали двери. Послышался густой баритон Бена Роима.

Как хотелось сейчас Конору, чтобы Майкл Пул позвонил ему прямо сегодня и сказал: “Мы выезжаем, малыш. Пакуй вещи и встречай нас в аэропорте!”

Бен Роим открыл дверь и пристально посмотрел на Конора, натягивая свою тяжелую ворсистую фланелевую куртку.

– До завтра?

– Мне некуда больше ехать, – сказал Конор.

Бен Роим кивнул. Конор завел мотоцикл и рванул с места, не дожидаясь, пока из дверей дома покажутся остальные рабочие.

Дня три-четыре Войцак и Конор игнорировали друг друга. Когда Чарли Дейзи, унюхав еще одного ветерана, появился с коробочкой медалей и фотоальбомом, Конор положил инструменты и медленно вышел из комнаты. Он почувствовал, что не может находиться рядом, пока Войцак будет пялиться на фотографию Тима Андер-хилла.

Ночью, накануне того дня, который неожиданно оказался последним днем его работы в доме Дейзи, Конор проснулся в четыре часа утра в середине ночного кошмара, главными участниками которого были М.О.Денглер и Тим Андерхилл. В пять Линклейтер встал с постели, сварил кофе и выпил почти полный кофейник перед тем, как отправиться на работу. Куски ночного кошмара преследовали его все утро.

Вот они с Денглером сидят съежившись в какой-то траншее – пережидают бомбежку. Тим Андерхилл тоже должен быть где-то здесь – или в темном конце траншеи, или в другой траншее, рядом, потому что его густой звучный голос, похожий на голос Бена Роима, перекрывает даже шум бомбежки.

В Долине Дракона не было траншей. Труп лейтенанта с раскинутыми в стороны ногами сидит в дальнем углу траншеи. Кровь, стекающая из перерезанного горла, залила и пропитала уже всю форму.

– Денглер, – произносит во сне Конор Линклейтер, – Денглер, погляди на лейтенанта. Придурок втянул нас в эту заварушку, а теперь он мертв. – Очередная вспышка озаряет небо, и Конор видит, что изо рта лейтенанта Биверса торчит карточка Коко.

Конор хватает Денглера за плечо, и безжизненное тело товарища валится к его ногам. Конор видит изуродованное лицо Денглера и все ту же карточку, торчащую изо рта. Он кричит во сне и наяву и от собственного крика просыпается.

Конор пришел на работу пораньше и стал дожидаться остальных. Через некоторое время показался “Блейзер” Бена Роима, в котором ехал он сам и еще два члена бригады, жившие в том же районе города, что и Бен. У обоих ребят были маленькие дети и им надо было платить за квартиру, но оба были слишком молоды, чтобы успеть побывать во Вьетнаме. Наблюдая, как они вылезают из машины, Конор поймал себя на том, что испытывает по отношению к ребятам почти отцовские чувства – им явно недоставало опыта, чтобы почувствовать разницу между Беном Роимом и другими подрядчиками.

– Сегодня тебе получше. Рыжик? – спросил его Бен.

– Свеж, как утренняя роса, – ответил Конор.

Чуть позже подкатил Войцак на какой-то длинной черной машине которая вся была расписана причудливым орнаментом вплоть д( дверных ручек.

Когда они приступили к работе, Конор впервые заметил, что Войцак делает свое дело так, будто работает на подрядчика, который торопиться скорее сорвать куш, ремонтируя бараки. Бен Роим был весьма взыскателен, и чтобы угодить ему, требовались идеально ровные и гладкие швы. Работа Войцака выглядела так же неаккуратно, как и его жуткая машина. На пленке были вздутия, морщины, горбы, которые останутся там навсегда и будут видны даже после того, как стены покроют штукатуркой и двойным слоем краски.

Войцак заметил, что Конор внимательно приглядывается к его работе.

– Что-нибудь не так? – спросил он.

– Почти все не так, парень, – ответил Конор. – Ты уже работал когда-нибудь на Бена?

Войцак отложил инструменты и подошел к Конору.

– Ты, рыжий мудак, ты смеешь говорить мне, что я не могу делать свою работу?! Ты что, еще не понял, что я стою дюжины таких, как ты? Думаю, что ты все еще здесь только потому, что писал кипятком, глядя на картинки этого старикана – нашего хозяина.

– Эти картинки отснял его сын, – сказал Конор.

– Эти картинки отснял один черномазый по имени Коттон, – возразил Войцак.

– О, черт! – Конор почувствовал, что ему необходимо сесть.

– Коттон был в одном взводе с молодым Дейзи, тот и договорился, что купит у него копии фотографий – ты, болван.

– Я зналКоттона, – медленно произнес Конор Линклейтер. – Я был рядом, когда парнишка покупал фотографии.

– Мненаплевать, кто сделал эти фотографии. Мне наплевать, жив он, мертв или что-то среднее. И мне плевать, что все тут считают тебя героем, потому что в моих глазах, парень, ты – куча дерьма.

Войцак сделал еще шаг в сторону Конора, и тот разглядел на дне его глаз смесь ярости и отчаяния, загнанные так глубоко, что невозможно было разобрать, чего же было больше.

– Ты слышишь меня? Я был в боях двадцать один день. И двадцать одну ночь.

– Просто надо как-то исправить твой брак, вот и все, – прервал Войцака Конор.

Войцак больше ничего не слышал. Зрачки его глаз напоминали булавочные головки.

– Блядь!!! – заорал он.

– Я думал, ты любишь блядей, – спокойно произнес Конор.

– Я клею хорошо! – орал Войцак.

Бен Роим прекратил их ссору, долбанув со всей силы кулаком по дереву. За спиной подрядчика стояла миссис Дейзи с кофейником в руках.

Войцак устало улыбнулся ей.

– Хватит! – сказал Бен Роим.

– Не могу я работать с этим остом, – не унимался Войцак.

– Этот парень сам довел меня, – запротестовал Конор.

– Чарли хватит удар, если он услышит грубые выражения в своем доме. – Миссис Дейзи явно нервничала. – Возможно, по нему этого не скажешь, но Чарли довольно старомоден.

– Кто в конце концов отвечает за оклейку? – вопил Войцак. Он нагнулся и поднял с пола инструменты. – Я хочу только, чтобы мне дали делать мою работу.

– Но посмотрите, как он ее делает!

Бен Роим повернул к Конору угрюмое лицо и сказал, что им нужно поговорить.

Он провел Конора по коридору в другую комнату. Конор слышал, как за его спиной Войцак бормотал про него какие-то гадости миссис Дейзи, которая визгливо хихикала. Бен обошел все дырки в полу комнаты и прислонился к голой стене.

– Этот парень – муж моей племянницы Эллен. Он пережил тяжелые времена, там, во Вьетнаме. Тебе не надо рассказывать мне, что он делает работу, как моряк на пятый день запоя. Я просто делаю для него все, что могу. – Бен посмотрел на Конора, но не смог долго выдержать его взгляда. – Жаль, что не могу сказать тебе чего-нибудь поприятнее, Рыжик. Ты – хороший рабочий.

– Можно подумать, я прохлаждался на пикниках все то время, что был в Наме, – Конор покачал головой и замолк.

– Я заплачу тебе вперед за несколько дней, – сказал Бен Роим. – А летом у нас будет еще работа.

Лето было еще не скоро, но Конор сказал:

– Не беспокойтесь обо мне. У меня совсем другие планы – отправляюсь в путешествие.

Роим смущенно помахал ему рукой.

– Держись подальше от баров, Конор.

2

Когда Конор вернулся на Уотер-стрит в Саут-Норуолке, он обнаружил, что не может вспомнить ничего из того, что произошло с тех пор, как он ушел от Бена Роима. Как будто бы он заснул, едва забравшись на мотоцикл, и проснулся только когда поставил его у дома. Конор устал, у него было ужасное настроение – какая-то пустота внутри. Непонятно, как он не попал в аварию, сидя в таком состоянии за рулем. Конор не понимал, почему он все еще жив.

Он по привычке вынул почту из ящика. Кроме обычной ерунды, которую рассовывают по почтовым ящикам рекламные агенты, и политических листовок, там был длинный белый конверт с маркой Нью-Йорка, надписанный от руки.

Конор зашел в квартиру, выкинул рекламные проспекты и политические листки в корзину для бумаг и достал из холодильника пиво. Посмотрев на себя в зеркало над кухонной раковиной, он увидел морщины на лбу и синяки под глазами. Конор выглядел больным – стареющим и больным. Он включил телевизор, швырнул пальто на единственный стул и повалился на кровать. Затем он открыл конверт достал оттуда голубой прямоугольничек, оказавшийся банковским чеком. Конор внимательно изучил его. После нескольких секунд смущения и недоверия он еще раз перечитал надпись на чеке. Это был чек на две тысячи долларов на имя Конора Линклейтера, подписанный Гарольдом Дж. Биверсом. Конор заглянул внутрь конверта и нашел записку: “Мотор запущен! Свяжусь с тобой по поводу перелета. С приветом, Гарри (Обжора!)”.

3

Конор очень долго смотрел на чек, затем засунул его и записку обратно в конверт и стал прикидывать, куда бы все это спрятать. Если он положит конверт на стул, то сядет на него, если на кровать – то может потом случайно засунуть в автомат в прачечной вместе с простынями. Если положить на телевизор, то, напившись, Конор может случайно принять конверт за мусор. Наконец Конор решил остановиться на холодильнике. Он встал с кровати, открыл дверцу холодильника и положил конверт на пустую полку прямо под упаковкой пива “Молсон Эйл”.

Конор плеснул в лицо водой, причесался и переоделся в тот же костюм, в котором ездил в Вашингтон.

Затем Конор отправился в бар “У Донована” и выпил четыре коктейля еще до того, как появились остальные завсегдатаи бара. Конор не мог разобраться в своих чувствах: чего было больше – счастья по поводу получения чека и предстоящего отъезда или же горечи от того, что он потерял работу из-за этого осла Войцака. В конце концов он решил, что скорее счастлив, чем несчастлив, и по этому поводу стоит заказать еще порцию выпивки.

Бар постепенно заполнялся народом. Конор долго пялился на симпатичную женщину, пока не почувствовал себя трусом. Тогда он сполз с табуретки и попытался заговорить с ней. Девушка училась что-то там такое делать на компьютерах (в определенное время суток все женщины, которых можно было встретить “У Донована”, сообщали вам, что они учатся что-то там делать на компьютерах). Они выпили вместе. Конор спросил ее, не захочет ли она посмотреть его маленькую квартирку. Женщина ответила, что он забавный парнишка, и согласилась.

– Ты настоящий домосед, правда? – спросила девушка после того, как он включил свет в квартирке.

Потом, после занятий любовью, она спросила его о полосах на спине и животе.

– “Эйджент Оранж”, – ответил Конор. – Хотелось бы мне научить их всех как следует произносить эти слова.

И вот теперь он один боролся с последствиями запоя, больше всего желая увидеть сейчас Майка Пула и поговорить с ним об “Эйджент Оранж”, поинтересоваться новостями о Тиме Андерхилле.

8

Майкл Пул работает и отдыхает

1

– Все решено, – произнес Майкл. – В январе в Сингапуре медицинская конференция, организаторы предлагают скидку на билеты туда и обратно.

Он поднял глаза от номера “Американского терапевта”. В ответ Джуди только сжала губы, не отрываясь от телешоу “Сегодня”. Джуди завтракала, стоя у некоего подобия стойки посреди кухни. Майкл сидел один за длинным кухонным столом. Три года назад Джуди объявила, что кухня морально устарела, оскорбляет ее эстетические чувства и стала совершенно бесполезной, и потребовала переделать ее. Теперь она каждое утро завтракала стоя в восьми футах от стола, за которым сидел муж.

– А какая тема конференции? – спросила Джуди, по-прежнему глядя на экран.

– “Педиатрия в травматологии”. С подзаголовком “Травматология в педиатрии”.

Джуди бросила на него чуть иронический, но вполне дружелюбный взгляд и с хрустом откусила кусочек тоста.

– Все должно сработать, – продолжал Майкл. – Если повезет, мы сможем отыскать Андерхилла и решить все вопросы за неделю-две. Авиабилет будет действителен лишнюю неделю.

Джуди так и не повернулась к нему.

– Ты прослушала вчера сообщение Конора на моем автоответчике?

– С чего бы это мне слушать твои сообщения?

– Гарри Биверс послал Конору чек на две тысячи долларов, чтобы покрыть расходы на поездку. Никакой реакции.

– Конор не мог в это поверить.

– Как ты думаешь, они правильно сделали, что заменили Тома Брокоу Брайаном Гамбелом? Я всегда считала его каким-то чересчур легковесным.

– А мне он всегда нравился.

– Ну что ж, возможно ты прав, – Джуди обернулась, чтобы поставить в раковину свои почти не испачканные тарелку и чашку.

– Это все, что ты хочешь сказать?

Джуди повернулась к мужу, явно едва сдерживаясь:

– Ах, извините. Мне позволено добавить что-то еще? Ну так вот, мне не хватает по утрам Тома Брокоу. Если честно, старина Том иногда возбуждал меня. (Четыре года назад, в тысяча девятьсот семьдесят восьмом году, после смерти их сына Роберта – Робби, – Джуди положила конец их с Майклом физической близости.) Шоу больше не кажется мне таким интересным, как и многое другое на этом свете. Но я думаю, так иногда бывает, не правда ли? С сорокалетними мужьями ведь тоже происходят иногда странные вещи. – Джуди посмотрела на часы и гневно взглянула на мужа. – У меня всего двадцать минут, чтобы добраться до школы. Умеешь ты выбрать момент...

– Ты так ничего и не сказала по поводу поездки. Джуди вздохнула.

– Как ты думаешь, где Гарри Биверс взял деньги, которые он послал Конору? На той неделе звонила Пэт Колдуэлл. Она рассказала, что Гарри плел ей какие-то байки о правительственной миссии.

– О? – Несколько секунд Майкл молчал. – Гарри любит воображать себя Джеймсом Бондом. Но не все ли равно в конце концов, где он взял эти деньги.

– Хотелось бы мне понять, почему тебе так необходимо лететь в Сингапур в компании пары психов, чтобы разыскать еще одного такого же психа.

Джуди нервно одернула полу своего парчового жакета. На секунду она показалась Майклу похожей на Пэт Колдуэлл. Джуди не пользовалась косметикой, и в ее светлых волосах давно уже поблескивали серебристые седые пряди.

Затем она одарила наконец мужа первым прямым, открытым взглядом за это утро.

– А как же твоя любимая пациентка?

– Посмотрим. Я скажу ей обо всем сегодня.

– А твои компаньоны займутся всеми остальными, не так ли?

– И все с огромным удовольствием.

– А ты с не меньшим удовольствием будешь рыскать по всей Азии.

– Но ведь совсем недолго.

Джуди опустила глаза и улыбнулась. В улыбке этой было столько горечи, что у Майкла похолодело внутри.

– Я хочу знать, не нуждается ли Тим Андерхилл в моей помощи. Он – наше недоделанное дело.

– Я понимаю только одно. Была война, ты убивал людей, в том числе детей. Что ж, в этом суть войны. Но когда война закончена, она должна быть закончена.

– Я думаю, что в каком-то смысле не заканчивается ничто и никогда.

2

Это была правда. В Я-Тук Майкл Пул действительно убил ребенка. Обстоятельства дела были туманны, но факт оставался фактом: он выстрелил и убил ребенка, стоявшего в тени сарая. Майкл ни в чем не был выше Гарри Биверса. Он был таким же,как Гарри Биверс. В прошлом Гарри Биверса тоже был ребенок, с которым он столкнулся лицом к лицу, как и Майкл Пул с малышом, стоявшим в тени сарая. Все было по-другому, только исход дела оказался одинаковым, и именно исход дела имел значение для них обоих.

Несколько лет назад Майкл прочел в каком-то романе, названия которого он даже не запомнил, что ни одна история не существует в отрыве от своего прошлого, и именно прошлое делает понятной для нас эту историю. Это было правдой и касалось не только историй из книг. Майкл был тем, чем он был сейчас, – педиатром сорока одного года, проезжающим через небольшой городок с томиком “Джейн Эйр”, лежащим рядом на сиденье, – отчасти и потому, что убил ребенка в Я-Тук, но в гораздо большей степени потому, что, прежде чем он вылетел из колледжа, Майкл встретил хорошенькую старшекурсницу по имени Джудит Рицман и женился на ней. Когда его призвали в армию, Джуди писала ему два-три раза в неделю, и Майкл до сих пор помнил некоторые ее письма наизусть. В одном из них она сообщала, что хочет, чтобы их первый ребенок был мальчиком, и собирается назвать его Робертом. И Майкл, и Джуди были такими, какими они стали из-за всего, что сделали или не сделали в прошлом. Он женился на Джуди, он убил ребенка, а потом пил, и пил, и пил, чтобы забыться. Джуди содержала мужа, пока он заканчивал медицинский колледж. Роберт – его милый, ласковый, красивый, всегда унылый Роберт – родился в Уэстерхолме и прожил свою скучную, не богатую событиями и ничего в сущности не значившую маленькую жизнь в этом небольшом городишке, который обожала его мать и ненавидел его отец, Робби поздно начал говорить, поздно начал ходить, плохо учился в школе. Но Майкл очень быстро понял, что ему в сущности наплевать, будет ли его сын учиться в Гарварде и вообще будет ли он учиться колледже. Робби принес в его жизнь радость.

Когда мальчику было пять лет, из-за частых головных болей его положили в больницу, где работал отец. Тогда-то у него и обнаружили первую раковую опухоль. Потом были другие опухоли – на спинном мозге, на печени, на легких. Майкл купил сынишке белого кролика, которого Робби назвал Эрни в честь одного из героев “Сезам-стрит”. Когда Робби ненадолго становилось лучше, он таскался с этим кроликом по всему дому, как обычно таскаются дети с плюшевыми мишками. Болезнь Робби продолжалась три года – три года, внутри которых, казалось, существовал свой отсчет времени, свой собственный ритм, никак не связанный с ритмом окружающего мира. Когда Майкл оглядывался назад, ему казалось, что годы эти прошли очень быстро – тридцать шесть месяцев уложились не более чем в двенадцать. Внутри же этого срока каждый час тянулся неделю, неделя – год, а все эти три года унесли с собой молодость Майкла Пула.

Но, в отличие от Робби, он пережил их – эти три года. Он качал сына на руках, когда тот боролся уже за каждое свое дыхание, – в конце концов Робби довольно легко расстался с жизнью. Майкл положил своего дорогого мертвого мальчика на кровать и, наверное, в последний раз обнял жену.

– Я не хочу видеть этого проклятого кролика, когда вернусь домой, – сказала Джуди. Она хотела, чтобы Майкл убил зверька.

И он действительно чуть не убил кролика, хотя приказание жены напоминало ему волю злой королевы из сказки. Как и жена, Майкл дошел до такой степени отчаяния, что вполне был способен на это. Однако вместо этого он отнес кролика в поле на северной окраине Уэстерхолма, вынул клетку из машины, открыл дверцу, и Эрни выпрыгнул наружу. Он огляделся вокруг своими маленькими глазками (немного напоминавшими глаза Робби), немного попрыгал около клетки и стремглав кинулся в лес, видневшийся неподалеку.

Сворачивая на стоянку около госпиталя Святого Варфоломея, Майкл вдруг понял, что ехал от своего дома на Редкоут-парк до Оутер Белт-роуд, на которой стояла больница, то есть практически через весь город, со слезами на глазах. Он проехал семь поворотов, пятнадцать дорожных знаков, восемь светофоров и одну из забитых машинами нью-йоркских дорожных развязок на Белт-роуд, практически ничего не видя. Он не помнил, как ехал через город. Его щеки были мокрыми, глаза распухли. Майкл достал носовой платок и вытер лицо.

– Не будь кретином, Майкл, – сказал он сам себе, взял с сиденья “Джейн Эйр” и вышел из машины.

Огромное, неправильной формы сооружение цвета сгнивших осенних листьев с башенками, контрфорсами и крошечными окошками, вкрапленными в фасад, стояло прямо напротив автомобильной стоянки.

Главной обязанностью Майкла было осматривать всех младенцев, родившихся за ночь. С тех пор, как в одноместную палату больницы положили Стаси Тэлбот, то есть уже два месяца, раз в неделю, в те дни, когда Майкл навещал ее, он старался задержаться в палате для новорожденных подольше.

После того, как был осмотрен последний младенец и Майкл заглянул ненадолго в послеродовую палату, чтобы удовлетворить свое любопытство относительно женщин, произведших на свет этих карапузов, он направился наконец к лифту, чтобы подняться на девятый этаж, в онкологическое отделение.

Лифт остановился на третьем этаже, и внутрь вошел Сэм Стайн, хирург-ортопед, с которым Майкл был знаком. У Стайна была красивая белая борода и массивные плечи. Он был на пять-шесть дюймов ниже Майкла Пула, но вид у Стайна был настолько самоуверенный, что создавалось впечатление, что он смотрит на Майкла сверху вниз, хотя на деле ему приходилось изрядно задирать свою бороду, чтобы заглянуть коллеге в глаза.

Лет десять назад Стайн неправильно прооперировал ногу одного из юных пациентов Майкла, а затем долго объяснял постоянные жалобы мальчика на боль истерией. Наконец, после неудачных попыток свалить вину на всех по очереди терапевтов, которые наблюдали мальчика, в особенности на Майкла Пула, Стайна заставили повторно прооперировать ногу ребенка. Ни Стайн, ни Майкл не забыли этого эпизода, и Майкл больше никогда не направлял к нему своих больных.

Стайн взглянул на книгу в руках Майкла, нахмурился и посмотрел на панель лифта, чтобы определить, где они находятся.

– Как подсказывает мне мой опыт, доктор Пул, у приличного медика обычно нет времени отдыхать за чтением романов, – сказал он.

– А я и не отдыхаю, – ответил Майкл.

Майкл дошел до двери палаты Стаси Тэлбот, не встретив по пути ни одного из почти семидесяти врачей Уэстерхолма (Майкл как-то подсчитал, что примерно половина этих людей с ним не разговаривает. А из оставшейся половины немногим пришло бы в голову задуматься над тем, что он делает в онкологическом отделении. Для них он был просто обычным, нормальным медиком).

Майкл предполагал, что для кого-нибудь, вроде Сэма Стайна, то, что происходило сейчас со Стаси Тэлбот, тоже не выходило за рамки обычной медицины. Для него же это было не просто медицинским случаем, это напоминало ему о том, что случилось с Робби.

Майкл вошел в палату и погрузился в темноту. Глаза девочки были закрыты. Майкл помедлил несколько секунд, прежде чем подойти к ней. Шторы были опущены, свет потушен. В застоявшемся воздухе висел запах цветов из магазинчика на первом этаже больницы. Грудь Стаси едва заметно вздымалась под сеткой переплетенных трубок. На простыне рядом с рукой девочки лежал томик “Гекльберри Финна”. Судя по закладке, Стаси почти дочитала книгу.

Майкл подошел к кровати. Девочка открыла глаза. Узнав Майкла, она улыбнулась.

– Я рада, что это вы.

Стаси Тэлбот давно уже не была его пациенткой. По мере того, как болезнь захватывала один за другим разные ее органы, девочку передавали от одного специалиста к другому.

– Я принес тебе новую книжку, – сказал Майкл, кладя томик на стол. Затем он сел рядом с девочкой и взял ее руки в свои. От иссохшей кожи Стаси исходил жар. Майкл видел каждый волосок бровей девочки. Волосы Стаси выпали, и на голове ее была пестрая вязаная шапочка, придававшая ей немного восточный вид.

– Как ты думаешь, у Эммалин Грандерфорд был рак? – спросила Стаси.

– Думаю, что нет.

– Я все надеюсь прочитать в книге про кого-нибудь вроде меня, но, наверное, нет таких книг.

– Ты – не совсем обычный ребенок.

– Иногда я думаю, что все это не может происходить со мной на самом деле. Что я просто все это выдумала, а на самом деле лежу дома, в своей постели и притворяюсь больной, чтобы не идти в школу.

Майкл открыл карточку Стаси и прочитал сводку надвигающейся катастрофы.

– Они нашли еще одну, – сказала Стаси.

– Я вижу.

– Наверное, опять повезут на процедуры, – Стаси попыталась улыбнуться Майклу, но ей это не удалось. – А я даже люблю ездить на сканирование. Это такое грандиозное путешествие – мимо поста. По всему коридору. И еще на лифте!

– Должно быть, действительно интересно.

– Я все время падаю в обморок и должна лежать, лежать и лежать.

– И женщины в белом исполняют каждое твое желание.

– К сожалению.

Глаза девочки неожиданно расширились, и она сжала горячими пальцами руку Майкла. Через несколько секунд Стаси расслабилась и сказала:

– В такие моменты мне приходит в голову, что кто-то там, кто бы это ни был, который выслушивает наши молитвы, наверное, уже не может слышать моего имени.

– Я посмотрю, – сказал Майкл. – Может быть, мне удастся устроить, чтобы кто-нибудь из медсестер вывозил тебя время от времени из палаты, раз тебе так нравится путешествовать, особенно на лифте.

На секунду личико Стаси озарилось улыбкой, в глазах даже мелькнуло некое подобие надежды.

– Я как раз хотел сказать тебе, что и сам отправляюсь в путешествие, – сказал Майкл. – В конце января я уеду недели на две-три. – Маска болезни снова вернулась на лицо Стаси Тэлбот. – Я еду в Сингапур. А может быть, еще и в Бангкок.

– Один?

– Нет, с несколькими друзьями.

– Очень таинственно. Думаю, я должна поблагодарить вас за то, что вы меня предупредили.

– Я пришлю тебе оттуда тысячу открыток с жонглерами, подбрасывающими в воздух змей, и со слонами, переходящими улицы, по которым ездят рикши.

– Договорились – я путешествую в лифте, а вы путешествуете по Сингапуру. Не стоит беспокоиться.

– Буду беспокоиться, если захочу.

– Не надо делать мне одолжений, – Стаси отвернулась. – Я действительно не хочу, чтобы вы обо мне беспокоились.

У Майкла было такое чувство, что все это уже происходило с ним когда-то. Он наклонился и погладил лоб Стаси. Девочка поморщилась.

– Мне очень жаль, что ты на меня сердишься. Я зайду навестить тебя на следующей неделе, и мы сможем подробнее все обсудить.

– Откуда вы знаете, что я чувствую? Я ведь такая глупенькая.И вы понятия не имеете, что творится у меня внутри.

– Хочешь верь, хочешь не верь, но, мне думается, я представляю себе, что творится у тебя внутри.

– Вы когда-нибудь видели камеру для сканирования изнутри, доктор Пул?

Майкл встал. Когда он наклонился, чтобы поцеловать Стаси, девочка отвернулась.

Выходя из комнаты, Майкл слышал, как она плачет. Прежде чем покинуть больницу, он несколько секунд помедлил около поста.

3

В тот же вечер Пул обзвонил всех остальных по поводу чартерного рейса.

– Конечно, запиши меня, парнишка, – сказал Конор Линклейтер.

– Это просто замечательно, – сказал Гарри Биверс. – А я уже беспокоился, когда ты наконец свяжешься с нами.

– Тебе известен мой ответ, Майкл, – сказал Тино Пумо. – Кто-то должен приглядывать за лавочкой.

– Считай, что ты только что стал любимым героем моей жены, – сказал ему Майкл. – Ну хорошо. Но все-таки... может быть, ты возьмешь на себя труд помочь нам раздобыть адрес Тима Андерхилла? Его книгу напечатало издательство “Гладстон Хаус”. Кто-нибудь там должен знать его адрес.

Они договорились, что перед отъездом соберутся выпить все вместе.

4

В один из вечеров на следующей неделе Майкл Пул возвращался домой из Нью-Йорка в снежную бурю. На обочине дороги, напоминая трупы на поле битвы, валялись опрокинутые машины, многие сильно разбитые и покореженные. В нескольких сотнях ярдов впереди видна была мигалка полицейской машины. Красный свет сменялся желтым, затем синим. Машины двигались в одну линию, едва видные за пеленой снега, мимо казавшейся огромной белой машины “скорой помощи” и полисменов, размахивавших светящимися жезлами. На секунду Майклу показалось, что он увидел Тима Андерхилла, всего облепленного снегом и похожего на гигантского белого кролика. Тим стоял рядом с машиной и размахивал фонарем. Чтобы остановить Майкла? Или чтобы осветить ему путь?

Повернув голову, Пул увидел, что принял за Тима огромное дерево, засыпанное снегом. Желтый отсвет полицейской мигалки упал на переднее сиденье.

9

В поисках Мэгги Ла

1

Пумо казалось, что все пошло вкривь и вкось и в один прекрасный момент все развалилось на части. Тино ненавидел отель “Палладиум”, он ненавидел “Майкла Тодда”. Еще он ненавидел “Ареа”, “Рокси”, “Си-Би-Джи-Би”, “Маник”, “Данситерию” и “Ритц”, потому что Мэгги так и не появилась ни в одном из этих мест. Он мог часами сидеть в баре, напиваться, пока не упадет замертво, и все это приведет лишь к тому, что сотни завсегдатаев ночных баров будут иметь возможность пнуть его ногой, прежде чем приложиться к следующей бутылке “Роллинг Рок”. Когда Тино в первый раз прошел мимо швейцара в огромный, напоминавший амбар зал, который использовали в “Палладиуме” для приемов и вечеринок, он явился туда прямо с нескончаемого заседания бухгалтерской группы “Сайгона”. На нем был его единственный серый фланелевый костюм, купленный еще до войны во Вьетнаме и достаточно тесный, чтобы вместить в себя Целиком сегодняшнего Пумо. Тино слонялся в толпе, пытаясь отыскать глазами Мэгги Ла. Постепенно он стал замечать, что все, с кем он сталкивался, пристально смотрят на него несколько секунд, а затем расступаются, чтобы дать пройти. Посреди зала, полного народа, Пумо был окружен чем-то вроде карантинной зоны, санитарного кордона пустоты. Однажды, услышав за спиной громкий смех, Пумо обернулся, чтобы посмотреть, не сможет ли и он разделить всеобщее веселье, но лица смеявшихся тут же превращались в каменные маски, встретившись с его взглядом. Наконец Пумо удалось, пробравшись к стойке, обратить на себя внимание молодого бармена с подкрашенными глазами и белым коком на макушке.

– Я интересуюсь, не знакома ли вам девушка по имени Мэгги Ла, – начал Тино. – Я рассчитывал встретить ее здесь сегодня вечером. Она – китаянка маленького роста, симпатичная.

– Я знаю ее, – ответил бармен. – Наверное, Мэгги появится попозже.

Тино вдруг жутко разозлился на Мэгги. “Может быть, “Майкл Тодд”, а может быть, и нет. Ла-ла”, – вспомнилось ему. Теперь-то Пумо ясно понимал, что эта записка – очередной трюк, чтобы поиздеваться над ним. Он быстро отошел от стойки и вскоре обнаружил, что стоит перед белокурой девушкой, которой на вид было лет шестнадцать. На обеих щеках ее были нарисованы звездочки, одета она была в некое подобие блестящей черной ночной рубашки. Девушка была как раз во вкусе Тино.

– Я хочу, чтобы ты пошла со мной ко мне домой, – сказал Пумо. Девушка немедленно разрешила для Тино загадку странного поведения окружающих:

– Я не хожу домой с легавыми из отдела наркотиков, – сказала она.

Это было примерно через неделю после Хэллоуина. Следующие две недели он не отлучался из ресторана. Борясь с тараканами, ему пришлось разворотить всю кухню. Как только он вместе с дезинфекторами отдирал одну из панелей стены, оттуда прыскали сотни насекомых, желая спрятаться от света. Их убивали в одном месте – на следующий день они появлялись в другом. Долгое время они жили за кухонной плитой. Чтобы отрава не испортила пищу, Пумо и персонал кухни огородили плиту и все места, где они собирались морить насекомых, пластиковыми щитами, так чтобы ничего не попало на столы, где готовили еду. Они оттащили тяжеленную плиту на середину кухни. Шеф-повар Винх жаловался, что они с дочкой не могут спать ночью из-за постоянного шороха внутри стен. Винх с дочкой недавно перебрались в “офис” – небольшую комнатку в подвале ресторана, потому что сестра Винха, в доме которой они жили, ждала еще одного ребенка, и ей потребовалась их комната. Обычно в “офисе” стояли кушетка, письменный стол и коробка с бумагами. Теперь письменный стол перенесли в гостиную Пумо, а Винх и Хелен спали на полу на матрацах.

Эта недопустимая ситуация из временной грозила перерасти в постоянную. Хелен не только плохо спала, она к тому же мочилась в постель каждый раз, когда все-таки засылала. Винх утверждал, что недержание Хелен усилилось после того, как она увидела Гарри Биверса, сидящего в баре. Все вьетнамцы считали Гарри Биверса дьяволом, насылающим проклятия на детей. Чем было вызвано это мистическое убеждение, Пумо понять не мог, но с этим ничего нельзя было поделать. Иногда, когда Тино слышал в очередной раз эту чушь, ему хотелось просто-напросто удавить Винха, останавливало его не только то, что это грозило тюрьмой, но, что еще хуже, он никогда не сможет найти себе нового шеф-повара.

Одна головная боль накладывалась на другую. Мэгги так и не появилась и за следующие десять дней не прислала ему ни одной весточки. К тому же по ночам Пумо стал сниться Виктор Спитални, выбегающий из пещеры в Я-Тук, облепленный осами и пауками.

Министерство здравоохранения прислало ему повторное предупреждение, а инспектор бормотал что-то об использовании не по назначению нежилого помещения. В офисе действительно сильно воняло мочой.

За день до того, как в “Войс” появилось следующее послание Мэгги Ла, опять звонил Майкл Пул и попросил выяснить, не знает ли кто-нибудь в издательстве “Гладстон Хаус”, где живет Тим Андерхилл, если, конечно, у Тино есть время.

– Да, конечно, – пробурчал в ответ Пумо. – Как не быть. Целый день валяюсь в постели с томиком стихов.

Он все-таки нашел в справочнике телефон издательства. Женщина, ответившая на звонок, переадресовала его в редакцию. Там женщина по имени Коразон Фэйр сказала, что ничего не знает об авторе по имени Тимоти Андерхилл и отослала его к некой Дине Меллоу, которая отослала его к Саре Гуд, которая отослала его к Бетси Флэгг, которая вроде бы говорила, что что-то слышала об Андерхилле. Оказалось, что нет. Дальше его направили в отдел рекламы, где он переходил из рук в руки от Джейн Бут к Мэй Апшоу, а от нее к Марджори Фэн, которая отошла от телефона минут на пятнадцать, а затем появилась вновь с информацией, что лет десять назад мистер Андерхилл написал в издательство письмо, в котором просил никому не сообщать его местонахождение и не давать о нем никакой информации, рискуя в противном случае вызвать сильное недовольство автора, а связываться с ним и пересылать почту следует через агента мистера Фенвика Тронга.

– Фенвик Тронг? – переспросил Пумо. – Это его настоящее имя?

На следующий день была среда. Пумо отвез Винха на рынок, Хелен в школу и вышел около газетного стенда на углу Восьмой улицы и Шестой авеню, чтобы купить свежий номер “Виллидж Войс”. Ему попадались по дороге и другие стенды, которые были даже ближе к дому, но именно этот стенд находился всего в нескольких кварталах от небольшого кафе “Ля Гросериа”, где Пумо сможет посидеть в зальчике, освещенном неярким солнечным светом, падающим сквозь большие окна, выцедить пару чашечек “Капучино” в окружении похожих на балерин изящных официанточек с белыми утренними лицами и прочитать каждое слово на “доске объявлений” “Виллидж Войс”. Он нашел объявление Мэгги прямо над картинкой посреди страницы: “Мой вьетнамский котик! Попробуй еще в том же месте в то же время? Синяки и татуировки. Ты должен полететь на восток с остальными и взять свою девочку с собой”. Наверное, брат Мэгги слышал от Гарри Биверса об их поездке и сообщил сестре.

Пумо попытался представить себе, как это будет, если он отправится в Сингапур с Майклом Пулом, Линклейтером, Гарри Биверсом и Мэгги Ла. У Тино тут же сжался желудок и показалось, что “Капучино” отдает медью. Мэгги наверняка захватила бы с собой кучу шмоток, которые пришлось бы тащить ему, причем большую их часть – в бумажных пакетах. Она из принципа потребовала бы, чтобы Пумо хотя бы раза два сменил отель, флиртовала бы с Майклом Пулом, пикировалась с Гарри Биверсом и милостиво разрешала бы присутствие Конора Линклейтера. Тино почувствовал, что его начинает прошибать пот. Он подал знак, чтобы принесли счет, расплатился и вышел.

Несколько раз в течение дня Пумо набирал номер Фенвика Тронга, но у агента все время было занято.

В одиннадцать часов он отдал в общем-то ненужные распоряжения о закрытии ресторана, принял душ, переоделся и заторопился в заднему входу отеля “Палладиум”. Минут пятнадцать Пумо стоял и мерз у входа вместе с остальными, напоминая самому себе одну из собак в проволочном загоне, пока наконец кто-то не узнал его и не пропустил внутрь.

“Если бы не та статья в “Нью-Йорке”, – подумал Пумо, – мне вообще не удалось бы войти”.

На сей раз на нем был пиджак от “Джорджио Армани” и элегантные черные брюки, серая шелковая рубашка и узкий черный галстук. Его могли бы принять за сутенера, но уж никак не за инспектора отдела по борьбе с наркотиками. Пумо раза два прошелся взад-вперед по бару с бутылкой пива в руках, прежде чем понял наконец, что Мэгги Ла обвела его вокруг пальца два раза подряд. Он пробрался через толпу к одному из столиков, за которым, освещаемые пламенем свечей, шептались о чем-то экстравагантно одетые молодые люди. Но Мэгги не было и среди них.

“Все пошло прахом, – думал Пумо. – В какой-то момент – я не успел заметить в какой – жизнь моя перестала иметь смысл”.

Вокруг крутилась молодежь. Из невидимых колонок доносились оглушительные раскаты рок-музыки. Тино вдруг очень захотелось оказаться дома, полежать на диване в джинсах и послушать “Ролинг Стоунз”. Все равно Мэгги не появится ни сегодня, ни в другой раз. В один прекрасный день какой-нибудь здоровенный юнец – ее новый дружок – появится на пороге Пумо, чтобы забрать пластмассовое радио, маленький желтый фен и пластинки с этой жуткой лающей музыкой – все, что осталось от Мэгги.

Пумо протиснулся в бар и заказал водку с мартини со льдом. “Не забудь оливку, разбавь вермутом и не жалей льда”, – требовал Майкл Пул в сомнительном заведении Мэнли, где, конечно же, не было ни оливок, ни льда, а только кувшин с какой-то весьма подозрительной “водкой”, которую, как утверждал Мэнли, он достал у какого-то майора из Первого десантного.

– Впервые за сегодняшний вечер ты выглядишь счастливым, – произнес низкий голос за спиной Пумо.

Он обернулся и увидел создание неопределенного пола в причудливом одеянии. Кожа над ушами создания была чисто выбрита. Блестящие черные волосы стояли дыбом на самой макушке и ниспадали на спину. Под балахоном создания Пумо удалось наконец разглядеть грудь, а под широким поясом – бедра, видимо, все-таки женские. Пумо попытался представить себе, каково оказаться в постели с женщиной, у которой выбрита половина головы.

Минут через пятнадцать девица уже прижималась к Пумо на заднем сиденье такси.

– Укуси меня за ухо, – сказала она.

– Прямо здесь?

Девица подняла голову, Пумо обнял ее за плечи и сомкнул зубы на мочке уха. Над ушами была видна теперь жесткая черная щетина.

– Сильнее, – потребовала девушка.

Пумо укусил сильнее, она удовлетворенно вскрикнула.

– Ты не сказала мне, как тебя зовут, – вспомнил Пумо. Рука девушки скользнула ему в брюки, она потерлась грудью о его руку. Тино почувствовал приятное возбуждение.

– Друзья зовут меня Дракула. Но не потому, что я сосу кровь.

Она не позволила Пумо включить свет в коридоре, и пришлось пробираться в спальню в темноте. Девушка, хихикая, толкнула Пумо на постель.

– Ложись, – сказала она, расстегнула ремень Тино, сняла с него ботинки и спустила брюки. Он освободился от пиджака и сдернул галстук.

– Тино красивый, – промурлыкала Дракула. Она наклонилась и лизнула его член.

– Каждый раз, когда я это делаю, я чувствую себя как в церкви, – сказала девушка.

– О-о-о, – застонал Пумо. – Где ты была всю мою жизнь?

– Ты не хочешь знать, где я была, – длинным ногтем девушка пощекотала мошонку Пумо. – Не беспокойся, у меня нет дурных болезней. Я просто живу в приемной у доктора.

– Почему?

– Наверное, мне нравится чувствовать себя женщиной.

Вымотанный, окончательно утомленный действием алкоголя Пумо позволил ей продолжать.

Дракула уселась ему на грудь, напоминая всадника из племени апачей.

– Тебе нравится Дракула? – спросила она.

– Думаю, я женюсь на Дракуле, – сказал Пумо. Девушка расстегнула и скинула рубашку, обнажив упругие, торчащие в разные стороны груди.

– Укуси меня, – потребовала она, тыкая ими Пумо в лицо. – Сильно. Пока я не скажу остановиться.

Пумо легонько куснул один из сосков, девушка в ответ вдавила костяшки пальцев в его висок.

– Сильнее, – она впилась ногтями в его член. Пумо укусил ее уже со всей силой.

– Сильней! – Он повиновался.

Наконец он почувствовал на губах вкус крови, девушка вскрикнула, застонала и крепко сжала руками его голову.

– Хорошо, хорошо. – Одной рукой она снова нащупала член Пумо. – Все еще стоит? Хороший Тино.

Наконец она позволила ему опустить голову.

– А теперь маленькая Драк отправляется обратно в церковь.

Пумо рассмеялся и откинулся на подушку. Он думал, слышен ли был крик Дракулы Винху и Хелен. Решил, что скорее всего нет – их разделяло два этажа.

Наконец Пумо кончил, фонтаном разбрызгав сперму по щекам и по лбу девушки. Она уселась теперь так, что обе руки Пумо оказались прижатыми к простыне ее ногами, и несказанно удивила его тем, что начала обеими руками втирать сперму в лицо.

– Никогда так не кончал с тех пор, как мне было двадцать, – сказал Пумо. – Но мне больно рукам, когда ты так сидишь.

– Бедный мальчик, – Дракула потрепала его по щеке.

– Я буду тебе очень признателен, если ты все-таки слезешь с моих рук.

Девушка торжествующе взглянула на Пумо и со всей силы ударила его в висок.

Пумо попытался подняться, но получил еще один удар. На несколько секунд он отключился, а очнувшись, увидел блестящие в торжествующей ухмылке зубы Дракулы и руку, занесенную для нового удара.

Пумо закричал, и кулак немедленно обрушился на его голову.

– Убивают! – орал он, но никто не слышал.

Всего девушка нанесла Пумо ударов двадцать, прежде чем он отключился окончательно, тупо глядя на ее губы, испачканные спермой и размазавшейся губной помадой.

2

Когда Пумо пришел в себя, было уже темно. Он не мог сказать, сколько времени провалялся без сознания. Болело все его тело, боль волнами расходилась от двух очагов – головы и мошонки. Губы распухли и казались каждая размером с бифштекс. Тино в панике схватился за свой член – все было в порядке. Пумо поднес руки к лицу – они были темными от крови.

Пумо поднял голову, чтобы взглянуть на свое тело. Острая боль пронзила виски. Тяжело дыша, Пумо уронил голову на подушку, затем поднял ее более осторожно. Он весь продрог. Тино увидел собственное голое тело, лежащее на мокрых от крови простынях. Волнами накатывала и ненадолго отпускала боль. Теперь губы уже казались размером с кирпич каждая. Влажными от крови пальцами он коснулся лица.

Пума начал обдумывать, как бы ему подняться с кровати. Неожиданно заинтересовавшись, который час, Пумо поднял к глазам левую руку и обнаружил, что на ней нет больше часов.

Пума огляделся. С тумбочки возле кровати исчезло радио с часами. Он осторожно сполз к краю кровати, нащупал пол одной ногой, а затем опустился на оба колена. Облокотившись грудью о кровать, Пумо пришлось проглотить рвоту, наполнившую рот. Когда Тино поднялся на ноги, у него закружилась голова и потемнело в глазах. Саднящими руками он схватился за изголовье кровати. Боль продолжала пульсировать в висках. Сжав руками голову, Пумо медленно дотащился до ванной. Не зажигая свет, он умыл лицо холодной водой и только после этого осмелился взглянуть на себя в зеркало. На него смотрела гротескная пурпурная маска, лицо человека-слона. Желудок Тино снова сжало и, прежде чем он упал на пол, его еще раз вырвало.

10

Сны и разговоры

1

– Да, я лежу, и нет, я не изменил своего мнения по поводу поездки, – Пумо разговаривал по телефону с Майклом Пулом. – Ты бы посмотрел сейчас на меня. Или лучше не надо. Меня нельзя сейчас никому показывать. Я почти никуда не выхожу, чтобы не пугать детей.

– Это какая-то новая шутка?

– Хотелось бы мне, чтобы это было шуткой! Меня избила и ограбила психопатка.

– Ты хочешь сказать, что тебе разбили физиономию?

– Что-то в этом роде. Я когда-нибудь объясню, каким образом, хотя, честно говоря, обстоятельства весьма и весьма пикантные.

– Ну хотя бы намекни.

– Что ж, никогда не снимай никого по имени Дракула. – Из трубки послышался смешок. – Я остался без часов, без радио с часами, новых ботинок от “Маккриди и Шрайбера”, ремня с кошельком, зажигалки “Данхилл”, которая, правда, не работала, пиджака от “Джорджио Армани”, всех кредитных карточек и трехсот долларов наличными. К тому же, когда он или она уходил, дверь внизу осталась незапертой, и какой-то чертов бродяга забрался внутрь и обоссал весь холл.

– И как ты теперь себя чувствуешь? О, Боже, какой глупый вопрос. Я хочу сказать, как ты вообще себя чувствуешь. Почему ты сразу же не позвонил мне?

– Как я чувствую себя вообще? Вообще я чувствую, что убил бы сейчас кого-нибудь, не моргнув. Эта история просто потрясла меня. Мир полон жестокости, нигде нельзя чувствовать себя в безопасности. С каждым в любой момент может случиться что-нибудь страшное. Из-за этой психопатки или психопата я, кажется, боюсь теперь выходить на улицу. Каждый, кто не дурак, должен бояться выходить на улицу. Послушайте, будьте осторожны там, в Сингапуре. Не рискуйте зря.

– Хорошо, – пообещал Майкл.

– Единственное, что вышло из всего этого хорошего, так это то, что вернулась Мэгги. Оказывается, я просто-напросто разминулся с ней в том баре, где снял эту Дракулу. Бармен рассказал ей, что видел, как я ушел с кем-то другим. Мэгги пришла на следующий день, чтобы проверить, и увидела мою физиономию в два раза больше ее обычного размера. Так что Мэгги решила вернуться.

– В любом дерьме попадаются алмазы, как говорит Конор, или что-то там в этом роде.

– Да, я говорил с агентом Андерхилла. Вернее, с его бывшим агентом.

– Ну не томи.

– В общем, наш парнишка действительно уехал в Сингапур, как и обещал. Тронг – хочешь верь, хочешь не верь, а этого агента зовут Фенвик Тронг – не знает, живет ли он там до сих пор. Там все как-то странно. Чеки Андерхиллу пересылали в какой-то там небольшой банк в Чайна-таун. Тронг никогда даже не знал его адреса. Он пересылал ему почту на какой-то почтовый ящик. Время от времени Андерхилл звонил, чтобы поругаться, пару раз он увольнял Тронга. Я так понял, что за те шесть лет, что они работали вместе, звонки становились все более обидными, оскорбительными. Тронг говорил, что Тим каждый раз бывал пьян или под наркотиком, или и то и другое вместе. Через несколько дней он звонил опять и со слезами умолял Тронга на него работать. Наконец тому показалось, что это уж слишком, и он ответил, что не может больше работать на Андерхилла. Видимо, с тех пор тот обходился без агента.

– В таком случае не исключено, что Тим все еще там, но разыскивать его нам придется самим.

– И у него наверняка не в порядке с головой. Я бы на твоем месте тоже остался дома.

– Итак, разговор с агентом убедил тебя, что Тим Андерхилл скорее всего, и есть Коко.

– Мне хотелось бы ответить нет, но...

– Мне тоже хотелось бы, чтобы ты ответил “нет”.

– Так что подумай – действительно ли он стоит того, чтобы рисковать из-за него собственной шеей.

– Я нисколько не сомневаюсь в том, что Тим Андерхилл стоит того, чтобы рисковать из-за него жизнью, гораздо больше, чем этого стоил Линдон Бейнз Джонсон.

– Что ж, давай прощаться, а то идет моя лучшая половина, – закончил разговор Пумо.

2

– Мне кажется, на свете не существует больше взрослых мужчин, – сказала Джуди. – Если они вообще когда-нибудь существовали. Теперь есть только выросшие мальчишки. Это просто ужас какой-то, Майкл очень умный, очень внимательный человек, он отдает всего себя работе, но то, во что он верит, это же просто смешно. Когда дело доходит до определенных вещей, выясняется, что у него совершенно детская система ценностей.

– У него, по крайней мере, есть хоть какая-то система ценностей, – сказала Пэт Колдуэлл. Этот разговор, как и многие другие их разговоры, происходил по телефону. – Иногда мне кажется, что у Гарри она если и есть, то в зачаточном состоянии.

– Майкл до сих пор верит в армию. Он пытается это отрицать, но это правда. Эта детская игра кажется ему реальностью. Ему нравилось быть частью целого.

– Гарри тоже, видимо, жил настоящей жизнью только во Вьетнаме.

– Весь фокус в том, что Майклу хочется назад.Опять быть одним из отряда.

– А Гарри, мне кажется, хочется делать хоть что-нибудь.

– Что-нибудь делать? Но ведь он мог бы найти работу. Опять работать юристом.

– М-м-м, что ж, может быть.

– Ты знаешь, что Майкл собирается продать практику, точнее, свою долю? Что он хочет перебраться в Уэстерхолм и работать в трущобах? Ему кажется, что он делает недостаточно. У него пунктик, что надо работать в таком месте, чтобы иметь право считать себя настоящим врачом. Не пытаться заняться политикой, а быть ближе к жизни.

–Значит, он решил использовать эту поездку, чтобы лишний раз все обдумать? – предположила Пэт.

– Он решил использовать эту поездку, чтобы поиграть в армию. Об этом его комплексе вины по поводу Я-Тук я вообще не хочу упоминать.

– О, а Гарри всегда гордился тем, что произошло в Я-Тук. Когда-нибудь я покажу тебе его письма. По поводу Я-Тук я вообще не хочу даже упоминать.

3

В ночь перед отъездом в Сингапур Майклу Пулу приснилось, что он бредет ночью мимо гор к людям в форме, сидящим вокруг костра. Подойдя ближе, Майкл видит, что это не люди, а призраки: через их тела просвечивает костер. Призраки смотрят, как он приближается. Форма их была изодрана и заляпана грязью. Во сне Майкл просто спокойно отметил про себя, что когда-то служил с этими людьми. Затем один из призраков, Мелвин О.Элван, встал и вышел вперед.

– Не связывайся с Андерхиллом, – сказал Элван. – Мир полон жестокости.

* * *

Той же ночью Тино Пумо приснилось, что он лежит на кровати у себя в комнате, а Мэгги Ла ходит по комнате (на самом деле Мэгги опять исчезла, как только лицо Пумо начало заживать).

– Тебе не избежать катастрофы, – говорила Мэгги. – Придется постараться, чтобы хоть голова осталась над водой. Вспомни слона, его серьезность, его грацию, его внутреннее благородство. Сожги ресторан и начни все с начала.

11

Коко

Ставни бунгало были закрыты от жары. Розовые оштукатуренные стены были в капельках от испарений. Воздух в комнате был теплым, влажным и каким-то темно-розовым. В воздухе висел удушливый темно-коричневый запах экскрементов. Мужчина в одном из двух тяжелых кресел время от времени шевелился, издавал какие-то странные хрюкающие звуки и хватался руками за веревки. Женщина во втором кресле не шевелилась – она была мертва. Коко был невидим, но мужчина следил за ним глазами. Когда знаешь, что сейчас умрешь, обретаешь способность видеть невидимое.

Например, если вы в деревне...

Если дым очага, качнувшись, вновь устремляется прямо в небо. Если цыпленок замирает, подняв одну ногу. Если свинья начинает прислушиваться, прижав уши. Если ты все это видел. Видел, как дрожит лист на дереве, как кружится в воздухе пыль...

Тогда вы, возможно, можете разглядеть жилку, бьющуюся на шее Коко. Можете увидеть Коко, прислонившегося к стене, с бьющейся на шее жилкой.

Коко знал точно одно: всегда можно найти пустое место. Даже в городах, где люди спят на тротуарах, в городах, переполненных настолько, что люди сходили с ума, лежа в собственной постели, переполненных настолько, что каждый человек в отдельности никогда не может чувствовать себя спокойно. Так вот, именно в этих городах, как нигде в другом месте, много пустых пространств, царств, принадлежащих вечности, забытых всеми. Богатые люди проходят мимо таких мест, или же это сам город проходит мимо них, а по ночам вечность является в образе Коко.

Отец его любил сидеть в одном из двух тяжелых кресел, которые богатые люди тоже оставляют без внимания. “Мы используем все, – говорил отец. – Никакая часть животного не пропадает зря”.

И ни одно кресло не пропадает зря.

К нему все время приходили воспоминания о пещере, и в этих воспоминаниях ни одна часть животного не пропадала зря.

Коко точно знал: они считали, что стулья недостаточно для них хороши. Везде, где они бывали, стояли стулья гораздо лучше.

Женщина была не в счет. Просто Роберто Ортиз привез ее с собой. У него было недостаточно карт даже для тех, кто имел значение, и уж тем более для тех, кого они привозят с собой. Когда они отвечали на письма, предполагалось, что они приедут одни, но некоторые, вроде Роберто Ортиза, считали, что там, куда они едут, их не ждет ничего особенного и со всем можно покончить минут за десять... Им ведь никогда не приходилось думать о картах, над ними никто не склонялся среди ночи и не говорил: “Никакая часть животного не пропадает даром”. Женщина была наполовину индианкой, или китаянкой, или чем-то в этом роде, просто женщина, которую приволок с собой Роберто Ортиз, которую он собирался трахать, как Пумо-Пума трахал когда-то проститутку по имени Дон Кучио в Сиднее, Австралия. Просто мертвая женщина в кресле, труп, которому не полагалось даже карты.

В правом кармане его пиджака лежали пять карт со слонами на рубашке, тех, которыми они играли в полку, на четырех из них карандашом были едва заметно написаны имена: Биверс, Пул, Пумо, Линклейтер. Они пригодятся, когда Коко поедет в Америку.

В левом кармане лежала обычная колода игральных карт, сделанная в Тайване.

Он сразу понял, зачем в комнате два кресла, когда открыл им дверь, нацепив на лицо широкую улыбку Тима Андерхилла, казалось, говорившую: “Привет, парень, как дела?”. Он сразу понял, для кого второе кресло, когда увидел женщину, стоявшую рядом с Ортизом. Ее улыбка означала: “Привет, не обращайте на меня внимания”.

В пещере не было кресел. Ни для кого на свете. Пещера заставляла Коко дрожать от страха. Еще его заставляли дрожать от страха родной отец и дьявол.

– Все в порядке, – заверил он Ортиза. – Здесь немного. Вот кресло, садитесь и просмотрите. Извините, что здесь все так голо. Все время приходится что-то менять. Я, в общем, не работаю здесь. О, я здесь молюсь.

Они уселись в кресла. Мистер Роберто Ортиз, как и предполагалось, принес с собой все документы. Улыбаясь, он достал папку, и на лице его начали проявляться первые признаки любопытства – Ортиз заметил пыль, заметил пустоту.

Взяв документы из рук Ортиза, Коко сделался невидимым.

Он отправил всем одно и то же письмо:

“Дорогой (имя),

Я понял, что не могу больше молчать, скрывать правду о событиях, происшедших в деревне Я-Тук – в одном из мест дислокации частей Первого корпуса в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году. Справедливость должна наконец восторжествовать. В дальнейшем вы поймете, что я не могу сам донести правду об этих событиях до мировой общественности. Я был их участником, и ужас, которым наполнило меня все это, не дает мне обратить информацию, имеющуюся в моем распоряжении, в художественное произведение. Не заинтересует ли вас как представителя – не важно, нынешнего или бывшего – мировой прессы, побывавшего когда-то на месте не раскрытого до сих пор преступления, дальнейшее обсуждение этого вопроса? Меня не интересует прибыль, которую можно получить от опубликования истории Я-Тук. Если да, то напишите мне по нижеследующему адресу, готовы ли вы ради этого приехать на Восток. Из соображений собственной безопасности я вынужден просить вас воздержаться от обсуждения этого вопроса и даже от упоминания о нем кому бы то ни было до момента нашей встречи, а также чтобы вы не заносили никакой информации обо мне или о деревне Я-Тук в дневники или какие-нибудь другие записи. На нашу первую встречу я прошу вас явиться, имея при себе следующие доказательства, подтверждающие, что я имею дело именно с вами: а) паспорт и б) копии всех рассказов и статей, как опубликованных вами лично, так и тех, в написании которых вы принимали участие, касающихся действий Американской армии в Я-Тук. Убежден, что наша встреча будет взаимно полезной.

Искренне Ваш

Тимоти Андерхилл”.

Коко нравился Роберто Ортиз. Очень нравился.

– Я думаю, – сказал тот, – что, когда вы посмотрите наши паспорта, мы оставим папку и пойдем. Мы с мисс Баландран собирались прогуляться к Лоле – мисс Баландран почему-то очень хочет, чтобы я посмотрел на Лолу, это одно из модных развлечений в этом городишке. Не могли бы вы зайти завтра ко мне в отель? Вместе позавтракаем. А за это время вы как раз успеете проглядеть содержимое папки... Вы знаете Лолу?

– Нет.

Коко нравилась гладкая оливковая кожа Ортиза, лоснящиеся волосы и уверенная улыбка. На нем была самая белая на свете рубашка, самый блестящий галстук, самый синий блейзер. И у него была мисс Баландран, у которой в свою очередь были длинные ноги, покрытые золотистым загаром, и которая разбиралась в местной культуре. Ортиз собирался смотаться сейчас и перенести их встречу на свою территорию, совсем как те французы.

Но у французов не было мисс Баландран, которая так очаровательно улыбалась, так мило и спокойно и в то же время так сексуально, убеждая его согласиться.

– Конечно, – произнес наконец Коко. – Вы должны сделать так, как хочет ваш очаровательный эскорт – посмотреть все местные достопримечательности. Только задержитесь на секунду, выпейте чего-нибудь, а я пока брошу беглый взгляд на то, что вы привезли.

Роберто Ортиз не заметил, как покраснела мисс Баландран при слове “эскорт”.

Два паспорта?

Они сидели в креслах, глядя на него так уверенно, улыбаясь почти покровительственно, у них была такая красивая одежда, такие безукоризненные манеры, они нисколько не сомневались, что через несколько минут будут на пути в ночной клуб, где их ждут обед, выпивка, разные другие удовольствия.

– Двойное гражданство, – произнес Ортиз, быстро взглянув на мисс Баландран. – Я не только американец, но и гражданин Гондураса. Там, в папке, вы найдете, кроме известных вам публикаций, еще несколько на испанском языке.

– Очень интересно, – сказал Коко. – Действительно очень интересно. Я вернусь через несколько секунд с вашей выпивкой, и мы сможем произнести тост за успех нашего мероприятия и за то, чтобы вы провели сегодня приятный вечер.

Он прошел в кухню и включил кран с холодной водой.

– Я давно хотел сказать, что мне очень нравятся ваши книги, – кричал из гостиной Ортиз.

На столике рядом с раковиной лежали молоток, огромный нож, автоматический пистолет, новый моток клейкой ленты и маленький коричневый бумажный пакет. Коко выбрал молоток и пистолет.

– Самая любимая мной, пожалуй, “Расколотый надвое”, – продолжал Роберто Ортиз.

Коко положил пистолет в карман куртки и попробовал на вес молоток.

– Спасибо, – ответил он Ортизу.

Они так и сидели в своих креслах. Коко выскользнул из кухни. Он был невидим и не издавал ни звука. Они сидели и ждали свою выпивку. Коко встал за спиной Ортиза и поднял молоток. Мисс Баландран даже не поняла, что он здесь, пока не раздался глухой звук удара, опустившегося на голову ее спутника.

– Тихо! – сказал Коко.

Роберто Ортиз обвис в кресле без сознания, но не мертвый. Тоненькая струйка крови вытекала из его носа.

Коко бросил молоток и быстро прошел между креслами.

Мисс Баландран судорожно вцепилась в ручки кресла и уставилась на Коко глазами величиной с обеденную тарелку.

– Ты красивая, – сказал Коко, вынул пистолет и выстрелил ей в живот.

Люди по-разному реагируют на боль и страх. Все, что имеет отношение к вечности, заставляет их показать свое истинное нутро. “Никакая часть животного не пропадает даром”. Опять воспоминания. Коко думал, что девушка встанет и двинется к нему, пройдет несколько шагов, прежде чем поймет, что половина ее кишок осталась в кресле. Девушка казалась ему забиякой, умеющей постоять за себя. Но она не смогла даже подняться с кресла – ей даже в голову не пришло подняться с кресла. Ей понадобилось несколько минут на то, чтобы отпустить наконец ручки кресла. Она наделала под себя, совсем как лейтенант “Обжора” Биверс там, в Долине Дракона.

– Господи Иисусе, – произнес Коко и выстрелил ей в грудь. Ушам его стало больно от звука выстрела. Тело девушки обвисло. Коко показалось, что звук убил ее на секунду раньше, чем пуля вошла в ее тело.

– Все, что у меня есть, это веревка, – сказал Коко. – Видишь?

Он опустился на колени и, просунув руку между ног Роберто Ортиза, достал веревку из-под кресла.

Все время, пока он связывал Ортиза, тот только постанывал. Когда веревка крепко сдавила его грудь и перетянула руки, Ортиз тяжело вздохнул. В воздухе запахло зубным эликсиром. Кровоподтек размером с бейсбольный мяч раздувался на голове жертвы. От красного бугра по затылку стекала струйка крови, вызвавшая в памяти Коко воспоминания о дороге, нанесенной на карту.

Коко принес с кухни нож, ролик клейкой ленты и бумажный пакет. Он бросил нож на пол и вынул из пакета чистую тряпку. Зажав нос Ортиза между двумя пальцами, он заставил того раскрыть рот и засунул туда тряпку. Затем он оторвал кусок клейкой ленты и раза три обмотал его вокруг головы Ортиза, закрепляя тряпку.

Затем Коко достал из карманов обе колоды карт, скрестив ноги уселся на полу. Он положил карты рядом с собой и притянул ручку ножа к себе на колено. Так он сидел и ждал, пристально вглядываясь в глаза Ортиза, ожидая, когда тот придет в себя.

Если вы думаете, что в жизни все-таки бывают приятные моменты, если вы из тех, кто постоянно думает о таких моментах, то сейчас как раз наступал один из них. Приближался.

У Ортиза были морщинки вокруг глаз, которые казались грязными, полными грязи из-за оливкового цвета его кожи. Он совсем недавно вымыл голову, волосы были черными и блестящими и спадали волнами, напоминая настоящие волны, накатывающие одна на другую. Ортиз казался красивым, пока вы не обращали внимание на его Расплющенный боксерский нос.

Наконец Ортиз открыл глаза. Надо отдать ему должное, он в ту же секунду оценил ситуацию и попытался вскочить. Веревки отрезвили его даже раньше, чем он успел просто податься вперед. Секунду он боролся с ними, но практически сразу понял бесплодность своих усилий. Он сдался, расслабленно опустился на кресло и оглянулся, пытаясь разобраться в происходящем. Он замер, увидев неподвижно застывшую в кресле мисс Баландран, несколько секунд он не сводил с нее глаз, потом перевел их на Коко и возобновил попытки выбраться из своих пут. Так, не сводя глаз с Коко, он еще раз осознал, что это бесполезно.

– Вот ты и здесь со мной, Роберто Ортиз, – произнес Коко. Он взял старые полковые карты и показал их Ортизу. – Узнаешь эту эмблему?

Ортиз покачал головой, и в глазах его отразилась боль.

– Ты должен говорить мне правду обо всем, – сказал Коко. – Не пытайся врать, постарайся все вспомнить, собери остатки мозгов. Давай, посмотри на картинку.

Он видел, как Роберто Ортиз пытается собраться, вызвать образы из какой-то закрытой до сих пор ячейки своей памяти.

– Я знал, что ты вспомнишь, – сказал Коко. – Ведь ты был с остальными гиенами, а значит, видел и эту картинку. Ты бродил вокруг – наверное, боялся заляпать грязью свои блестящие ботинки. Ты был там, Роберто. Я вызвал тебя сюда, потому что хотел поговорить с тобой. Хотел задать несколько вопросов.

Сквозь тряпку послышался тяжелый стон Роберто Ортиза. В глазах его появилась мольба.

– Тебе не придется говорить. Только кивать головой. Если ты видел, как дрожит лист. Если цыпленок застыл на одной ноге. Если ты видел все эти вещи, никакая часть животного не пропадет даром.

– Слон означает Двадцать четвертый пехотный полк, правда? Ортиз кивнул.

– И ты, наверное, согласишься, что слон несет в себе следующие качества – благородство, достоинство, серьезность, терпение, стойкость, силу и выдержку в мирное время, силу и ярость, когда дело доходит до войны?

Ортиз выглядел смущенным, но тем не менее кивнул.

– И по-твоему, то, что случилось в деревне Я-Тук, где стоял Первый корпус, было настоящим зверством?

Поколебавшись, Ортиз опять кивнул.

Коко был сейчас не в комнате с розовыми стенами, в бунгало на окраине города, в тропиках, а в тундре под темно-синим небом. Дул ветер, поднимая в воздух тонкий слой снега, лежащий поверх толстого слоя льда глубиной в несколько сот ярдов. Далеко на западе возвышались айсберги, напоминавшие сломанные зубы. В воздухе вырисовывалась рука самого Господа Бога, указывающая прямо на него.

Коко вскочил и с силой опустил рукоятку пистолета на красную шишку на голове Ортиза. Как на картинке в комиксе, глаза жертвы ввалились, тело обмякло. Коко сел и стал ждать, когда Ортиз опять придет в сознание.

Когда веки Ортиза дрогнули, Коко как следует ткнул его. Тот вздрогнул, поднял голову и уставился на Коко.

– Неправильный ответ, – сказал Коко. – Даже члены трибунала, насколько бы несправедливыми они ни были, не смогли сказать, что это было зверством. Это было проявление Божьего промысла. Настоящий акт возмездия Божьего. Ты понимаешь, что это значит?

Роберто Ортиз покачал головой, в глазах его был теперь туман.

– Не имеет значения. Теперь я хочу выяснить, помнишь ли ты кое-какие имена. Помнишь ли ты имя Тино Пумо? Пумо-Пума?

Ортиз покачал головой.

– Майкл Пул?

Опять усталое покачивание.

– Конор Линклейтер?

Тот же ответ.

– Гарри Биверс?

Ортиз поднял голову, пытаясь вспомнить, затем кивнул.

– Да. Он говорил с тобой, правда. И был вполне доволен своими действиями. “Дети могут убивать, – сказал он тебе, правда? – И не все ли равно, как поступить с убийцей?” И еще: “Слон заботится только о самом себе”. Он так сказал: “Слон заботится только о самом себе”. Правда?

Ортиз кивнул.

– Ты уверен, что не помнишь Тино Пумо?

Покачивание головой.

– Ты, черт возьми, не очень разговорчив, Роберто. Ты помнишь Гарри Биверса, но забыл всех остальных. Всех этих людей, которых я должен найти, должен выследить... если только они сами не пожалуют ко мне. Хорошая шутка! И что, ты думаешь, я сделаю, когда разыщу их?

Ортиз напрягся.

– Я хочу сказать, ты думаешь, я должен поговорить с ними? Эти люди были моими братьями. Я мог бы сказать, что сумел выбраться из всего этого дерьма, вычистил свою часть этой выгребной ямы. Теперь очередь кого-нибудь другого. Вот, что я мог бы сказать: хочу начать сначала, пусть теперь за все отвечает кто-нибудь другой. Так что же ты думаешь по поводу этого всего, Роберто Ортиз?

По глазам Роберто Ортиза можно было прочесть, что теперь не Коко, а кто-то другой должен отвечать за очистку выгребной ямы.

– Все не так просто, Роберто. Пул был женат, когда мы были там. Не думаешь ли ты, что он рассказал обо всем жене? У Пумо была Дон Кучио. Не думаешь ли ты, что у него и сейчас есть подружка или жена, или и та, и другая. Лейтенант Биверс писал письма кому-то по имени Пэт Колдуэлл. Теперь ты видишь, что это не так просто остановить? Вот что такое вечность, Роберто. Это значит, что Коко должен действовать вновь и вновь, очищать этот мир, не пропуская ни одного его кусочка, чтобы никакая часть не пропала даром. Надо поймать наконец то, что путешествует от одних ушей к другим, чтобы ничего не осталось, ничего не пропало даром.

На секунду весь мир перед глазами Коко сделался красным – широкая кровавая пелена покрыла дома, коров, паровозы, омывая, очищая все.

– Знаешь, зачем я попросил тебя привезти копии всех твоих статей?

Ортиз покачал головой.

Коко улыбнулся. Он протянул руку, положил к себе на колени толстую папку со статьями и раскрыл ее.

– Вот отличный заголовок, Роберто. “ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ЛИ УМЕРЛИ ТРИДЦАТЬ ДЕТЕЙ?” Это вам не какая-то там желтая пресса! Это ничем не хуже другого – “ЛЮДОЕД ПОЖИРАЕТ ТИБЕТСКОГО МЛАДЕНЦА”. Так каким же будет твой ответ? Действительно ли умерли тридцать детей?

Ортиз не двигался.

– Это плохо, что ты не хочешь отвечать. Сатана многолик. Говоря это, Коко достал из кармана спички и поджег папку со статьями и помахал ею в воздухе, чтобы огонь разгорелся.

Когда огонь добрался почти до его пальцев, Коко бросил папку на пол и расшвырял горящие листы ногами. Маленькие язычки пламени заплясали по полу, оставляя черные пятна.

– Мне всегда нравился запах огня, – сказал Коко. – Мне всегда нравился запах пороха. Запах крови. Ты знаешь, это все чистые запахи.

Я всегда любил запах пороха.

Я всегда любил запах крови.

Он улыбнулся пляшущим по полу язычкам пламени.

– Мне нравится это чувство, когда ощущаешь запах горящей пыли. – Коко повернулся и улыбнулся Ортизу. – Мне надо доделать свою работу. И еще у меня появятся два замечательных паспорта. Возможно, когда я все доделаю в Штатах, я захочу отправиться в Гондурас. Пожалуй, это не лишено смысла. Поеду туда, когда вычеркну всех, кого должен вычеркнуть.

Закрыв глаза, Коко начал раскачиваться взад-вперед.

– Работа никогда не даст соскучиться, правда? – Он остановился. – Хочешь, я развяжу тебя сейчас?

Ортиз внимательно посмотрел на него, затем медленно кивнул.

– Какой ты дурак, – сказал Коко.

Он покачал головой, печально улыбнулся, поднял свой автоматический пистолет и упер его в грудь Ортиза. Глядя прямо в глаза Ортиза, он опять покачал головой, подставил под запястье левую руку и выстрелил.

Затем он наблюдал, как умирает Роберто Ортиз, извиваясь и силясь что-то сказать. Кровь забрызгала шикарный пиджак, безукоризненно белую рубашку, модный галстук.

Глазами Коко внимательно и ревниво смотрела бесконечность.

Когда все было закончено, Коко написал свое имя на одной из карт обычной колоды, взял нож и опустился на пол, чтобы выполнить самую кровавую часть своей работы.

Часть третья

Сады тигрового бальзама

12

Люди в движении

1

– Можно мне взять эти книги? – спросил Майкл Пул у низенькой миниатюрной девушки, состоящей, казалось, из блестящих черных волос и ямочек на щеках. На табличке было напечатано имя девушки – “Пан Йин”. Стюардесса протянула ему сумку, и Пул вынул из открытого кармашка “Вижу зверя” и “Расколотый надвое”. Девушка улыбнулась и двинулась дальше между рядами педиатров, летящих на конференцию.

Доктора начали расслабляться, как только самолет набрал нужную высоту. На земле, на виду у пациентов и сослуживцев, коллеги Майкла старались казаться знающими, осторожными и молодыми лишь настолько, насколько это позволяла этика среднего американца. Здесь же, в воздухе, они вели себя как мальчишки из студенческого братства. Педиатры в тренировочных костюмах и махровых спортивных комплектах, в свитерах с эмблемами колледжей, педиатры в красных блейзерах и полотняных брюках заполняли салон огромного лайнера, весело болтая и смеясь над неприличными шутками. Не успела Пан Йин пройти несколько шагов с сумкой Майкла в руках, как перед ней вырос толстенький приземистый доктор с отвислым животиком и лицом, напоминающим тыкву на Хэллоуин, который с противным смешком неловко шлепнул ее.

– Хей! – сказал Биверс. – Вот мы и в пути.

– Дайте мне “С”, – произнес Конор Линклейтер, поднимая бокал.

– Ты не забыл сделать копии? Или твои мозги опять отключились?

– Они у меня в сумке, – отозвался Майкл Пул. Он сделал пятьдесят копий с портрета автора на обложке последней книги Тима Андерхилла “Кровь орхидеи”.

Все трое наблюдали, как незнакомый доктор пытается приударить за Пан Йин под ободряющие шутки своих товарищей. Хорошенькая стюардесса потрепала непрошеного ухажера по плечу и проскользнула мимо, отгородившись от доктора сумкой Майкла.

– Нам предстоит встреча со слоном, – произнес Гарри Биверс. – Помните?

– Как я могу забыть? – сказал Майкл Пул. Во времена Гражданской войны, когда был основан их полк, выражение “встретиться со слоном” означало “побывать на поле боя”.

Громким срывающимся голосом Конор Линклейтер спросил:

– Какие качества олицетворяет слон?

– В мирное время или на войне? – откликнулся Гарри Биверс.

– И то, и другое. Давай уж, выстреливай всю обойму. Биверс украдкой взглянул на Пула.

– Слон олицетворяет благородство, достоинство, серьезность, терпение, стойкость, силу и выдержку в мирное время. Слон олицетворят силу и ярость во время войны.

Несколько педиатров, сидящих рядом, смотрели на друзей смущенно и одновременно приветливо; пытаясь понять, смогут ли они присоединиться к шутке.

Пул и Биверс рассмеялись.

– Все точно, – сказал Конор. – Все так и есть. Пан Йин задержалась на секунду у входа в кабину, затем исчезла, опустив за собой занавеску.

2

Самолет медленно летел сквозь тысячи миль, отделявших Лос-Анджелес от Сингапура, где в бунгало на окраине города лежали никем пока не обнаруженные тела Роберто Ортиза и мисс Баландран. Врачи расселись по местам, сморенные действием алкоголя и усталостью от долгого путешествия. Принесли еду, которая была далеко не такой приятной, как лучезарная улыбка, с которой Пан Йин ставила ее перед пассажирами. Потом девушка собрала пустые подносы, налила бренди всем желающим и стала взбивать подушки перед долгим ночным сном.

– Я так и не рассказал тебе, что сообщил Тино Пумо бывший агент Андерхилла, – сказал Пул, наклоняясь к Гарри Биверсу через плечо дремлющего Линклейтера.

В салоне замелькал свет. Готовились показывать “Улыбку саванны”, а затем еще один фильм с Карлом Малденом и какими-то югославами.

– Ты имеешь в виду, что не хотел говорить мне, – сказал Гарри. – Тогда это, наверное, что-нибудь хорошее.

– Достаточно хорошее, – подтвердил Пул. Биверс подождал, затем произнес:

– Ну что ж, у нас есть еще почти двадцать часов.

– Я просто пытаюсь все это сформулировать, – Майкл прочистил горло. – Сначала Андерхилл вел себя как все авторы – ругался с издательством из-за объемов, из-за гонорара. Он был даже добродушнее многих других авторов, уж по крайней мере не хуже. У него были свои странности, но к ним никто не относился серьезно. Тим жил в Сингапуре, и эти люди из “Гладстон Хаус” не могли писать прямо ему, потому что даже его агент знал только номер почтового ящика Андерхилла.

– А дальше дела, видимо, пошли хуже?

– Постепенно. Он написал несколько писем в отделы маркетинга и рекламы. Они вкладывают в него недостаточно денег, они не принимают его всерьез, и все в таком роде. Ему не нравились бумажные обложки, шрифт казался слишком мелким. Хорошо, в “Гладстоне” решили внимательней отнестись к его второй книге, к “Расколотый надвое”, и их усилия окупились. Месяца два книга была в списке бестселлеров и продавалась прекрасно.

– И что наш мальчик? Был счастлив? Засыпал розами отдел маркетинга?

– Он окончательно слетел с катушек. Как только книга спустилась с первого места в списке бестселлеров, он прислал издателям длинное и совершенно сумасшедшее письмо: книга должна была выйти быстрее, рекламная кампания была недостаточно хороша, ему надоело плестись в хвосте и так далее. На следующий день последовало еще одно ругательное письмо. В течение целой недели в “Гладстоне” получали его письма каждый день, длинные письма, каждое на пяти-шести страницах. В последних Андерхилл дошел уже до того, что угрожал издателям физической расправой.

Биверс ухмыльнулся.

– Там было много всякой чуши о том, что его якобы притесняют из-за того, что он был во Вьетнаме. Я думаю, он даже упоминал Я-Тук.

– Ха!

– Затем, когда книга вовсе покинула список бестселлеров, Тим начал кутерьму с судебным преследованием. В издательство стали приходить весьма странные письма от адвоката из Сингапура по имени Онг Пин. Андерхилл выставил им иск на два миллиона долларов, именно на эту сумму, по подсчетам адвоката, он понес убытки из-за некомпетентности “Гладстон Хаус”. С другой стороны, если издатели хотят избежать расходов на процесс и огласки, автор готов согласиться на единовременную выплату в размере пятисот тысяч.

– Которые они заплатить отказались.

– Особенно после того, как выяснилось, что адрес адвоката Онг Пина – тот же самый почтовый ящик, на который агент Андерхилла Фенвик Тронг пересылал его почту и чеки.

– Узнаю нашего мальчика.

– Когда после этого Андерхиллу отправили письмо, что он может обратиться со своей следующей книгой в другое издательство, коль скоро его не устраивает работа “Гладстон Хаус”, Тим, казалось, пришел в чувство. Он даже отправил письмо с извинениями за то, что вышел из себя. Он также пояснил, что адвокат Онг Пин – его друг, у которого временно нет офиса и поэтому он живет вместе с ним.

– Цветочек!

– Да. В конце концов ему удалось изобразить свой иск на два миллиона как результат пьяного бреда. Все уладилось. Но как только они начали работу над его третьей книгой – “Кровь орхидеи”, – все началось сначала. Он снова угрожал издательству судебным преследованием. Онг Пин написал в издательство много разной чуши на ломаном английском, который выучил, очевидно, по японскому самоучителю. Когда книга вышла, Андерхилл послал коробочку с высушенным дерьмом Джофри Пенмэйдену, президенту “Гладстон Хаус”, которого, насколько я понял, все хорошо знают и уважают. Книга вышла и провалилась. Вообще исчезла из виду. С тех пор в издательстве не слышали ни слова о Тиме Андерхилле, и я не думаю, что они горят желанием поработать с ним еще.

– Он послал коробочку дерьма Джофри Пенмэйдену, самому известному издателю Америки? – спросил Биверс.

– Думаю, что все это связано скорее с ненавистью к самому себе, чем с сумасшествием, – сказал Пул.

– А ты не думаешь, что на самом деле это одно и то же? – Гарри похлопал Майкла по колену.

Когда Биверс опустил спинку кресла и закрыл глаза, Майкл Пул зажег лампу для чтения и открыл книгу Тима Андерхилла “Вижу зверя”.

Первый роман Тима Андерхилла начинался с того, что богатого юношу по имени Генри Харпер призывали в армию и отправляли на военную подготовку на юг. Это был типичный герой, изображенный для того, чтобы на протяжении всего романа постепенно сводить на нет первоначальное благоприятное впечатление о себе. Харпер необыкновенно обаятелен, хотя высокомерен и эгоистичен. Люди либо производят на него сильное впечатление, либо вызывают отвращение. Конечно же, он ненавидит военную подготовку, как и любой новобранец на военной базе. Затем Харпер встречает некоего Ната Бизли – чернокожего солдата, который сумел подружиться с Харпером, несмотря на все его недостатки, разглядев вполне приличного человека под налетом высокомерия и самоуверенности. Бизли берет юношу под свою опеку, что значительно облегчает тому прохождение подготовки. К великому облегчению Харпера, его отец, федеральный судья из Мичигана, добивается, чтобы его сына и Ната Бизли направили во Вьетнаме в одно подразделение. Ему даже удается организовать, чтобы Генри и Ната перебросили во Вьетнам на одном и том же самолете из Сан-Франциско до Тан Сон Хат. Во время перелета Генри Харпер заключает с Натом Бизли некое подобие сделки: Нат продолжает опекать его во Вьетнаме, а Генри за это гарантирует ему половину всего, что он когда-либо в своей жизни заработает или унаследует. Сумма составляет два или три миллиона долларов. Бизли соглашается.

После месяца службы во Вьетнаме Нат и Генри однажды отбиваются от отряда во время разведки. Нат Бизли поднимает свою М-16 и делает в груди Генри Харпера дырку размером с семейную Библию, затем уродует тело юноши до неузнаваемости. Дезертировав, Нат Бизли начинает пробираться в сторону Таиланда.

Пока Майкл читал, на маленьком экране, вделанном в переднее кресло, продолжали показывать совершенно невразумительный фильм. Тишину салона нарушали лишь храп и посапывание кое-кого из врачей.

Нат Бизли наживает в Бангкоке состояние на торговле гашишем, женится на хорошенькой проститутке из Чианг Мэй и летит обратно в Америку с паспортом Генри Харпера.

Слышно, как на заднем сиденье тяжело вздыхает Пан Йин или какая-то другая стюардесса.

В аэропорту Детройта Нат Бизли берет напрокат машину и едет в Гросс Пойнт, усадив рядом красавицу-проститутку из Чианг Мэн. Майклу казалось, что он видит его воочию за рулем арендованной машины, как он поворачивается к жене, указывая ей на огромный белый дом судьи Харпера в конце ухоженной зеленой лужайки.

Кроме этих образов, Майкла Пула преследуют и другие: с тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года Пулу не приходилось так долго находиться в воздухе, и наряду с приключениями негодяя Ната Бизли ему все время вспоминались подробности того злосчастного перелета во Вьетнам, во время которого ему было так плохо.

Было очень странно лететь на войну обычным коммерческим рейсом. Это чувство не покидало Майкла все время полета. Примерно три четверти пассажиров были новобранцами, такими же, как он сам. Остальные – либо кадровыми офицерами, либо бизнесменами. Стюардессы разговаривали с ним, стараясь не встречаться глазами, а улыбки их казались какими-то неестественными, ускользающими.

Майкл помнил, как смотрел на свои руки и думал, какими они будут, когда он полетит назад – может быть, холодными и мертвыми? И почему он не поехал в Канаду? В Канаде не стреляют. Почему он просто не остался в колледже? Что за глупый фатализм присутствовал постоянно в его жизни?

Конор Линклейтер напугал Майкла, неожиданно сев в кресле. В глазах его стоял туман.

– Эй, да ты вцепился в эту книгу, как в молитвенник, – сказал он и упал обратно в кресло, заснув еще до того, как закрылись его глаза.

Нат Бизли проникает в дом судьи Харпера. Осматривает содержимое холодильника. Моется в ванной судьи. Примеряет его костюмы. Жена его валяется на постели судьи, щелкая пультом дистанционного управления телевизора на шестьдесят каналов.

Пан Йин встала над Майклом, протянув руки, и накрыла пледом Конора Линклейтера.

Тогда, в шестьдесят седьмом, изящная блондинка с “каре” трясла его за руку, чтобы разбудить, а добившись своего, улыбнулась, глядя куда-то через плечо Майкла, и сообщила, что пора приготовиться к высадке. Майкла замутило. Когда стюардесса открыла дверь и душный влажный воздух наполнил салон, его немедленно прошиб пот.

Нат Бизли достает из багажника “Линкольна” тяжелый коричневый пластиковый пакет и опускает его в глубокую яму между двумя пихтами. Затем достает еще один мешок, полегче, и бросает его поверх первого.

Майкл знал, что жара спалит его ботинки прямо на ногах.

Пан Йин выключила свет над креслом Майкла и закрыла книгу.

3

Бывший генерал, который был теперь проповедником в Гарлеме, на несколько минут оставил Тино один на один с Мэгги в своей шумной, причудливо разукрашенной гостиной в доме на углу Бродвея и Сто двадцать пятой улицы. Генерал был другом отца Мэгги, который, как неожиданно выяснилось, тоже был генералом китайской армии. После того как убили генерала Ла и его жену, генерал привез Мэгги в Америку, и девочка выросла в этих душных апартаментах. Это было для Пумо загадкой, вызывало одновременно чувство облегчения и раздражение.

С одной стороны, его подружка оказалась генеральской дочкой. Это объясняло многое в Мэгги – ее, как оказалось, совершенно естественное высокомерие, манеру поступать всегда по-своему, ее привычку говорить так, будто она передает военную сводку, и даже то, что Мэгги была уверена, будто знает практически все о солдатах.

– А ты не подумала, что я беспокоюсь о тебе? – начал Тино.

– Беспокоюсь – не то слово, скажи лучше – ревную.

– И что тебе в этом не нравится?

– А то, что я не твоя собственность, Тино. И потому, что все это происходит только тогда, когда я ухожу и ты не знаешь, где меня искать. Ты как маленький мальчик, тебе это известно?

Пумо пропустил последнюю реплику мимо ушей.

– Потому что когда я живу с тобой, Тино, ты обращаешься со мной, как с маленькой полусумасшедшей девчонкой, увлекающейся панками, которая путается под ногами и мешает думать о бизнесе и выпивать с друзьями.

– Все это говорит только о том, что ревнуешь из нас двоих ты, Мэгги.

– Что ж, возможно, ты не такой уж и глупый, – с улыбкой произнесла Мэгги Ла. – Но с тобой связано слишком много проблем.

Девушка сидела на кушетке, обитой цветной парчой, поджав под себя ноги. На ней было какое-то просторное шерстяное одеяние, видимо, китайское, как и все в комнате. Улыбка Мэгги вызвала у Тино непреодолимое желание обнять ее. Волосы ее были теперь другими – не такими взъерошенными, походили скорее на гладкую полированную соломку. Тино хорошо помнил, каковы были на ощупь густые шелковистые волосы Мэгги под его пальцами, и сейчас ему очень хотелось погладить Мэгги по голове.

– Ты хочешь сказать, что не любишь меня? – спросил Пумо.

– Так сразу не перестаешь любить человека, Тино, – ответила Мэгги. – Но если бы я опять переехала к тебе, очень скоро ты начал бы изобретать способы отделаться от меня – у тебя такой комплекс вины, что ты никогда не позволишь себе жениться. И даже сблизиться с кем-нибудь по-настоящему.

– А ты хочешь выйти за меня замуж?

– Нет, – Мэгги пристально наблюдала за реакцией Пумо. – Я же сказала, с тобой связано слишком много проблем. Но дело даже не в этом. Дело в том, как ты себя ведешь.

– Что ж, я не идеален. Ты это хотела услышать? Мне хочется, чтобы ты вернулась ко мне, и ты это знаешь. Но я могу сейчас встать, повернуться и уйти, и это ты тоже знаешь.

– Скажи мне вот что, Тино. Помнишь, когда я печатала для тебя объявления в “Виллидж Войс”?

Пумо кивнул.

– Тебе приятно было их видеть? Пумо опять кивнул.

– Но тебе ведь даже не пришло в голову напечатать свое объявление, правда?

– Так вот в чем дело!

– Уже хорошо. Я думала, ты скажешь, что слишком стар для таких вещей.

– Мэгги, у меня сейчас столько неприятностей!

– Городские власти закрыли “Сайгон”?

– “Сайгон” закрыл я. Оказалось, что невозможно одновременно готовить и бить тараканов. Поэтому я решил сконцентрироваться на тараканах.

– Смотри не перепутай все на свете и не начни готовить тараканов, – пошутила Мэгги.

Пумо раздраженно покачал головой.

– Я теряю на этом целую тонну денег. Ведь жалованье людям приходится платить по-прежнему.

– И ты жалеешь, что не отправился в Сингапур со своими парнями?

– Скажем так: поехав, я получил бы гораздо большее удовольствие, чем получаю сейчас.

– Прямо сейчас?

– Вообще сейчас. – Пумо смотрел на Мэгги с любовью и злостью одновременно. Девушка нежно взглянула на него. – Я и не думал, что ты хотела, чтобы я тоже печатал объявления в “Войс”; если бы знал, напечатал бы, но мне даже не пришло в голову.

Мэгги вздохнула и подняла руку.

– Забудь об этом. Но помни, что я знаю тебя гораздо лучше, чем ты когда-либо сможешь узнать меня. – Еще один нежный взгляд. – Беспокоишься о них?

– Да, я беспокоюсь о них. И наверное, поэтому жалею, что я не с ними.

Мэгги медленно покачала головой.

– Не могу поверить, что после того, как тебя чуть не убили, ты надеешься жить по-прежнему, как будто ничего не случилось.

– Случилось очень многое, и я не стесняюсь в этом признаться.

– Ты струсил, ты струсил, ты боишься!

– Да, я испуган, – Пумо шумно выдохнул воздух. – Мне неприятно теперь выходить из дому одному, даже днем. По ночам мне везде мерещатся шумы, шорохи. В голову лезут чертовски странные мысли – о Вьетнаме.

– Все время или только ночью?

– Иногда я ловлю себя на подобных мыслях даже днем. Мэгги Ла выпрямилась.

– Хорошо, я пойду сейчас с тобой и останусь на какое-то время. Пока будешь помнить, что ты не единственный, кто может повернуться и уйти.

– Еще бы мне этого не помнить!

Вот и все. И Пумо даже не пришлось для этого признаваться, что несколько часов назад, прежде чем он приехал сюда, он стоял на кухне с бутылкой пива в руках и вдруг на несколько ужасных секунд ощутил себя снова в Ба My и Ба и понял, что пуля, на которой написано его имя и которая пролетела мимо много лет назад, все еще рыщет по миру в поисках его, Тино Пумо.

* * *

Генерал, бывший теперь проповедником, смерил Тино таким. взглядом, будто он по-прежнему генерал, затем отрывисто произнес несколько слов по-китайски. Мэгги ответила какой-то фразой, показавшись Пумо в этот момент повзрослевшей и какой-то угрюмой. Речь генерала на веки вечные показала Пумо, что, сколько ни держи он Мэгги в своих объятиях и ни целуй ее теплую макушку, никогда он не научится понимать родного языка девушки. Генерал улыбнулся Тино и даже пожал ему руку.

– По-моему, он только рад от тебя избавиться, – сказал Пумо, когда они ждали лифта.

– Он христианин и верит в любовь.

Как это часто бывало с Мэгги, невозможно было понять, говорит она с иронией или серьезно. Лифт приехал наконец на этаж генерала и открыл свою хищную пасть. Тино замутило. Он не должен дать Мэгги понять, что боится лифта. Судорожно вздохнув, Тино шагнул в кабину.

Двери захлопнулись за спиной. В лифте Пумо заставил себя улыбнуться Мэгги. Самым трудным, оказывается, было решиться зайти.

– Что он сказал тебе перед тем, как мы ушли? Мэгги похлопала его по руке.

– Сказал, что ты – хороший старый солдат, и я должна о тебе позаботиться и не должна слишком сильно ругаться. А я сказала ему, что на самом деле ты старый осел и что я возвращаюсь только потому, что почувствовала, как ухудшается мой английский.

Мэгги потребовала, чтобы они поехали домой на метро. И тут же продемонстрировала, что не собирается бросать свои штучки. Они добрались до последней ступеньки лестницы и направлялись к будке, где продаются жетоны. Ветер проникал сквозь куртку Пумо и сбивал с головы капюшон. Оглянувшись и не увидев Мэгги, Тино испытал самую настоящую панику.

По платформе маршировала компания юнцов в черных куртках и вязаных шапочках, один из них тащил огромное радио, из которого раздавалась песня Куртиса Блоу. Чернокожая женщина в тяжелом длинном пальто стояла, облокотившись на перила платформы, и не обращала на марширующих никакого внимания. Далеко впереди несколько мужчин и женщин тупо глядели на рельсы. Пумо вдруг осознал, как высоко над землей он находится. Он напоминал сам себе прыгуна в воду, замершего на трамплине. Ему захотелось схватиться за перила, как будто ветер мог подхватить его и швырнуть вниз, на Бродвей.

Он автоматически пристроился в хвост очереди за жетонами. Парни выкрикивали что-то в другой стороне платформы. Тино полез в карман, злясь на Мэгги за ее исчезновение и на себя за то, что его это волнует.

Вдруг Пумо услышал смешок и, повернув голову, обнаружил, что Мэгги успела проскользнуть через турникет и стоит теперь на платформе рядом с негритянкой. Засунув руки в карманы пальто, Мэгги злорадно ухмылялась.

Пумо взял жетон и прошел через турникет.

– Как ты это сделала?

– У тебя все равно не получится, так зачем я буду рассказывать?

Когда подъехал поезд, Мэгги взяла Пумо за руку и буквально втащила в вагон.

– Они уже в Сингапуре? – спросила девушка.

– Они уехали дня три-четыре назад.

– Мой брат сказал, что в Тайпей они тоже попадут.

– Вполне возможно. Они поедут куда угодно, если это понадобится, чтобы найти Андерхилла.

Мэгги смотрела на него полуиронически-полусочувственно.

– Бедный Тино!

Пумо сидел рядом с Мэгги в шумном вагоне метро. Страхи его были теперь под контролем. Никто не смотрел на них. Мэгги держала руку Пумо обеими своими маленькими теплыми ручками.

* * *

Поезд мчался на юг Нью-Йорка, неся в своем чреве Мэгги Ла с ее неведомыми никому сильными и глубокими чувствами и Тино Пумо с его чувствами, странным образом созвучными тому, что испытывали его друзья под внимательным и доброжелательным взглядом Пан Йин.

“Я люблю Мэгги, и я боюсь этого, – думал Пумо. – Она чересчур своеобразна. Оставляет меня, чтобы удержать. Достаточно умна, чтобы смыться до того, как я ее вышвырну, и доказывает это тем, что каждый раз возвращается, когда она мне по-настоящему необходима. Может, Андерхилл сошел с ума, а может, и я тоже сошел с ума, но я надеюсь, что ребята найдут Тима и привезут его с собой”.

Тино ясно увидел вдруг Тима Андерхилла в одном из секторов Кэмп Крэнделл, известном обитателям лагеря под названием Озон-парк. Озон-парк – кусок пустыря площадью примерно в два городских квартала между проволочным заграждением и “клубом” Мэнли. Вся прелесть этого места состоит в том, что здесь есть туалет и множество пустых железных бочек, в тени которых можно спрятаться от жары, хотя от бочек и воняет нефтью. Озон-парк не существует официально и поэтому гарантирован от непрошеных вторжений Жестянщика, для которого, как это водится в армии, “должен быть” и “есть” значит одно и то же. Вот здесь и сидит Тим Андерхилл в компании парней, балдеющих от сигарет “Си Ван Во” и еще больше – от белого порошка, который достает из кармана Тим. Андерхилл вещает всем остальным, среди которых, кроме самого Пумо, М.О.Денглер, Спанки Барридж, Майкл Пул, Норман Питерс и Виктор Спитални, который прячется за бочками, время от времени швыряя в остальных маленькими камушками. Тим Андерхилл рассказывает историю негодяя.

Молодого человека из хорошей семьи, сына федерального судьи, забирают в армию и посылают в старый добрый Форт Силл в несравненном Лотоне, штат Оклахома.

– Меня тошнит от твоего голоса, – перебивает Тима Виктор Спитални. Он бросает в Андерхилла камушек, который попадает тому в грудь. – Все равно ты чертов педик, и больше ничего. – А ты все равно набит дерьмом, и больше ничего, – говорит ему Пумо.

В ответ Спитални бросает камушек и в него.

Прошло довольно много времени, прежде чем все привыкли к “цветочкам” Андерхилла, поняв, что он никого не развращает, просто не может никого развратить, поскольку ни в малейшей степени не развращен сам. Хотя большинство солдат, с которыми доводилось общаться Пумо, утверждали, что презирают восточных женщин, все они путались с проститутками или с девчонками из бара. Исключением был Денглер, который не желал расстаться со своей девственностью, вбив себе в голову, что это – тот талисман, который охраняет его от пуль, и Тим Андерхилл, который предпочитал юношей. Интересно, знал ли кто-нибудь, что “цветочки” Тима были лет двадцати с небольшим и что их было всего двое? Пумо знал это, потому что видел и того, и другого. Один был бывшим солдатом с одной рукой, который жил с матерью в Хью и зарабатывал на жизнь тем, что жарил мясо в харчевне, пока его не начал содержать Андерхилл. Другой действительно работал на цветочном рынке в Хью, и Пумо довелось как-то пообедать в компании этого паренька, его матери, сестры и Андерхилла. Пумо почувствовал такую нежность, связывавшую четверых людей, сидящих с ним за столом, что ему немедленно захотелось стать одним из них. Эту семью Тим тоже содержал, а теперь ее странным образом содержал и Тино Пумо, потому что, когда любимый “цветочек” Андерхилла, Винх, умудрился разыскать его в Нью-Йорке в семьдесят пятом году, Пумо, вспомнив одновременно и теплоту отношений, царивших за столом, и превосходное качество пищи, нанял его шеф-поваром. Винх очень изменился – он выглядел старше, тяжеловесней, не так легко радовался жизни. (Еще он успел за это время стать отцом Хелен, потерять жену и довольно долгое время проработать на кухне вьетнамского ресторана в Париже). Никто, кроме Пумо, не знал истории Винха. Гарри Биверс, наверное, видел его раз или два с Андерхиллом, но тут же забыл об этом. К тому же, по какой-то ему одному ведомой причине, Биверс убедил себя, что Винх родом из ан Лат, деревушки недалеко от Я-Тук. И каждый раз, когда Гарри видел Винха или его дочь, у него был вид загнанного зверя.

– Ты выглядишь сейчас почти счастливым, – прервала ход его мыслей Мэгги Ла.

– Андерхилл не может быть Коко, – сказал Пумо. – Сукин сын действительно был сумасшедшим, но он сходил с ума в самой невинной манере, какую только можно себе представить.

Мэгги никак не отреагировала на слова Пумо – ничего не сказала, не отпустила руку Пумо, даже не моргнула, так что было непонятно, слышала ли она его слова вообще. Может, она почувствовала себя оскорбленной.

Поезд доскрипел наконец до их станции и со скрежетом остановился. Двери открылись, но Пумо на несколько секунд замер, как будто отключившись. Мэгги рывком подняла его на ноги, и звуки и краски сразу же вернулись на свои места. Когда они выскочили из поезда, Пумо обнял девушку так сильно, как только мог.

– Я тоже люблю тебя, – сказала Мэгги. – Вот только никак не могу понять, схожу ли я с ума в невинной манере или же наоборот.

* * *

Когда они повернули на Гранд-стрит, Мэгги Ла тяжело вздохнула.

– Мне надо было подготовить тебя, – сказал Пумо. На тротуаре возле “Сайгона” валялись грудой кирпичи, доски, мешки с гипсом, разобранные водопроводные трубы. Рабочие в зеленых куртках, пряча лица от ветра, вытаскивали из дверей и сваливали в вагонетку груды строительного мусора. Рядом с вагонеткой стояли два огромных грузовика, на одном из которых было написано: “Скапелли Констракшн”, на другом – “Маклендон. Уничтожение грызунов и насекомых”. Мужчины в касках слонялись туда-сюда между грузовиками и входом в ресторан. Винх беседовал с женщиной, державшей в руках рулоны чертежей. Шеф-повар подмигнул Мэгги и помахал Пумо.

– Надо поговорить, – крикнул он.

– Господи, что же там внутри? – произнесла Мэгги.

– Все не так плохо, как кажется снаружи, – успокоил ее Пумо. – Разворочена вся кухня и большая часть столовой. Винх помогает мне – смотрит за работой строителей, когда меня нет. Нам пришлось разобрать почти всю заднюю стену, а потом я хочу заодно переделать кое-что в подвале.

Пумо начал вставлять свой ключ в замок белой двери рядом со входом в ресторан. Винх торопливо пожал руку архитектору и подбежал к ним.

– Рад снова видеть тебя, Мэгги, – сказал он, а затем прибавил несколько слов для Пумо по-вьетнамски. Пумо ответил на том же языке, тяжело вздохнул и обернулся к Мэгги. На лице его ясно читалось нарастающее беспокойство.

– Что случилось? – поинтересовалась Мэгги. – Пол обвалился?

– Кто-то залез сюда сегодня утром. Меня не было дома часов с восьми, когда я отправился позавтракать и встретиться кое с кем из поставщиков. Мы ведь расширяем кухню. Потом мне пришлось рыскать, как всегда, по всему городу, пока меня не остановила последняя страница “Войс”.

– Но как можно было залезть сюда при таком скоплении рабочих?

– Они залезли не в ресторан, а в мою квартиру. Винх услышал, что кто-то ходит наверху, но подумал, что это я. Потом он поднялся наверх, чтобы спросить меня о чем-то, и только тут понял, что это был, должно быть, злоумышленник.

На Тино страшно было взглянуть, когда он поднимался по лестнице на чердачный этаж, где помещалась его квартирка.

– Я не думаю, что это Дракула решила нанести визит вежливости, – сказала Мэгги.

– Я тоже не думаю, – в голосе Тино не чувствовалось, однако, особой уверенности. – Хотя эта сука могла вспомнить, что забыла украсть какой-нибудь пустячок.

– Это просто грабитель, – настаивала на своем Мэгги. – Давай же зайдем внутрь, здесь очень холодно.

Она поднялась вверх на несколько ступенек, взялась обеими руками за локоть Пумо и притянула его к себе.

– Знаешь, – прошептала Мэгги, – когда совершается большая часть квартирных краж? Около десяти часов утра, когда плохие мальчики думают, что все остальные на работе.

– Я знаю, – улыбнулся ей Тино. – Честное слово, знаю.

– А если малышка Дракула вернется поглядеть на твой труп, я превращу ее в... – Мэгги закатила глаза и задумчиво коснулась щеки указательным пальцем, – в яичный суп.

– В утку по-сайгонски. Не забывай, где ты находишься.

– Так давай скорее поднимемся и посмотрим.

– Вот и я говорю.

Мэгги прошла вперед, Пумо последовал за ней вверх по лестнице к двери на чердак. В отличие от двери внизу, она была заперта.

– Здесь побывал кто-то получше Дракулы, – прокомментировала Мэгги.

– Просто эта дверь захлопывается сама. Так что я до сих пор не уверен, что это не была опять проклятая Дракула.

Пумо отпер дверь и шагнул внутрь.

Его пальто и куртки по-прежнему висели на своих крючках, сапоги и ботинки стояли под ними.

– Пока все ничего, – произнес Пумо.

– Не будь таким трусом, – сказала Мэгги, подталкивая его к двери в ванную.

В ванной ничего не было тронуто, но Тино вдруг ясно представил себе, как Дракула стоит перед его зеркалом для бритья и поправляет свой панковский кок.

Дальше следовала спальня, Пумо поглядел на неубранную кровать – это он не успел ее застелить перед уходом – и на пустую тумбочку под телевизор – он еще не успел ничем заменить девятнадцатидюймовый “Сони”, украденный Дракулой в прошлый раз. Дверцы гардероба были открыты, и несколько костюмов Пумо по-прежнему висели на вешалке, под ними красовалась неаккуратная стопка другой одежды.

– Черт побери, это действительно была Дракула! – завопил Пумо. Его мгновенно прошиб холодный пот. Мэгги вопросительно взглянула на него.

– В первый раз она украла мой любимый пиджак и мои любимые ковбойские ботинки. Дерьмо! Она полюбила мой гардероб! – Пумо сжал кулаками виски.

Он бросился через всю комнату к гардеробу и начал разбирать кучу, внимательно разглядывая каждую вещь, прежде чем повесить ее на плечики.

– Винх вызвал полицию? – спрашивала Мэгги. – Ты хочешь ее вызвать?

Пумо взглянул на Мэгги через кипу одежды.

– А что толку? Даже если они каким-то чудом найдут ее и запрячут за решетку, она через сутки-другие будет опять на свободе. Уж так делают в этом городе. Наверное, у вас в Тайпее другая система...

Мэгги прислонилась к дверному косяку. Уже в который раз Пумо отметил про себя, какие у нее хорошенькие пухлые ручки.

– В Тайпее мы прикалываем их языки к верхней губе и отрезаем им тупым ножом по три пальца на каждой руке.

– Что ж, похоже, я уже созрел назвать это справедливостью, – пробормотал Пумо. – Вешать, вешать. – Пумо водрузил на плечики последний костюм. – А мы ведь еще не были в гостиной. И я даже не уверен, что хочу туда зайти.

– Если хочешь, давай я загляну. Не перестать же нам в самом деле возвращаться домой, раздеваться и вообще делать то, что хотим. Он изумленно посмотрел на Мэгги.

– Пойду взгляну, не устроил ли враг засаду в гостиной, – спокойно сказала она и исчезла за дверью.

– О, черт! Черт побери! —раздался через несколько секунд истошный крик Пумо.

Испуганная Мэгги кинулась в спальню.

– Ты кричал?

– Просто не могу в это поверить! – Пумо тупо смотрел на пустую тумбочку рядом с кроватью. Он перевел глаза на Мэгги. – А как в гостиной?

– За ту секунду, которая у меня была, прежде чем я услышала истошный вопль невменяемого, мне показалось, что там вполне обычный легкий беспорядок.

– Теперь нет никаких сомнений, что это была Дракула. – Пумо не очень понравилось выражение “легкий беспорядок”. – Я так и знал! Она вернулась, чтобы украсть опять то же самое. Я успел купить новое радио с часами, и вот теперь его нет.

Глядя, как Мэгги в своих просторных китайских одеждах входит в спальню, Пумо с ужасом представил себе разгромленную гостиную – изрезанные покрывала, скинутые с полок книги, стол опрокинут, телевизор исчез, автоответчик исчез, ширма, которую Пумо привез из Вьетнама, исчезла, как и все бутылки из бара. Тино никогда не считал себя помешанным на собственности, но ему жалко было все это потерять. Особенно кушетку, которую Винх сделал для него своими руками.

Мэгги подняла ногой свисающий край покрывала, под которым обнаружилось радио с часами, очевидно упавшее на пол, когда он вставал утром.

Не говоря ни слова, Мэгги повела его в гостиную. Пумо отметил про себя, что комната выглядит практически так же, как он ее оставил.

Синяя обшивка кушетки была не повреждена, книги стояли в обычном “легком беспорядке” на полках и лежали стопками на журнальном столике. Телевизор стоял на своем обычном месте рядом со стереомагнитофоном. Пумо взглянул на пластинки и тут же понял, что кто-то перебирал их.

В дальнем углу гостиной возвышалась небольшая платформа, тоже сооруженная Винхом. На платформе стояли письменный стол и кожаное кресло, которое было подвинуто к столу, как будто грабитель хотел посидеть за ним.

– Все не так плохо, – сказал Пумо. – Она заходила сюда, но, насколько я вижу, ничего не натворила.

Он уже смелее прошелся по комнате, внимательно осмотрел журнальный столик, книги, пластинки и журналы. Дракула порылась и здесь – все было чуть-чуть сдвинуто со своих мест.

– “Вестник батальона”, – произнес он наконец.

– Что-что? – переспросила Мэгги.

– Она взяла девятый номер “Вестника батальона”. Он приходит дважды в год. Честно говоря, я обычно почти не заглядываю в него, но никогда не выбрасываю предыдущий номер, пока не придет следующий.

– Значит, она увлекается солдатами.

Пумо пожал плечами и вернулся к письменному столу. Его чековая книжка и чековая книжка “Сайгона” лежали на своих местах, но были слегка сдвинуты. А рядом лежал недостающий номер “Вестника”, открытый на статье, где сообщалось об отставке полковника Эмиля Элленбогена с какого-то там второстепенного поста в Арканзасе, куда Жестянщика направили после неудачной службы во Вьетнаме.

– Нет, – пробормотал Тино. – Эта сучка просто перенесла его на другое место.

– Со стола ничего не исчезло? – спросила Мэгги.

– Не знаю. По-моему, чего-то не хватает, но не могу понять чего.

Он снова оглядел свой заваленный всякой всячиной письменный стол. Чековые книжки. Телефон. Автоответчик. Огонек показывал, что для него оставлено сообщение. Он попытался прослушать его, но на пленке ничего не было. Может, она сначала позвонила, чтобы убедиться, что Пумо нет дома? Чем больше Пумо рассматривал стол, тем крепче становилось его убеждение, что чего-то не хватает, но он так и не мог вспомнить, чего именно. Рядом с автоответчиком лежала книга, которая называлась “Нам”. Тино был уверен, что оставил ее на одном из журнальных столиков. Он забросил чтение примерно на половине книги, но специально не убрал ее, не желая признаться себе, что вряд ли когда-нибудь дочитает.

Дракула принесла книжку и номер “Вестника” на стол, пролистала его чековые книжки, возможно, дотронулась до каждого предмета на столе своими длинными сильными пальцами. От этой мысли Пумо прошиб пот и слегка затошнило.

Пумо проснулся среди ночи. Сердце его бешено билось. В темноте спальни растворялись остатки кошмара. Он повернул голову и посмотрел на мирно спящую, уткнувшись лицом в согнутую руку, Мэгги Ла. В темноте черты девушки были едва различимы. Пумо любил смотреть на спящую Мэгги. Не оживленные мимикой, черты ее лица казались почти незнакомыми. Это было просто лицо какой-то китайской девушки.

Он вытянулся рядом с Мэгги и слегка коснулся головы девушки. Что они делают сейчас, его друзья? Он увидел их почему-то бредущими по дороге, взявшись за руки. Тим Андерхилл не может быть Коко, и они поймут это, как только найдут его. Затем Тино пронзила мысль, что если Тим Андерхилл не Коко, то это кто-то другой, кто рыщет по свету и ищет их, ищет их всех, как пуля, на которой написано его имя, которая так и летает по свету, не зная отдыха.

Утром он сообщил Мэгги, что должен попытаться хоть как-то помочь своим друзьям – он попробует раздобыть побольше информации о жертвах Коко.

– Пока что это все слова, – сказала Мэгги.

4

Почему вопросы и ответы?

Потому, что они помогают выстроить мысли в прямую линию. Потому что они – единственный выход. Потому что они помогают мне выжить.

А о чем мне, собственно, думать?

Как всегда, об обломках прошлого. О бегущей девушке.

Ты воображаешь, что она была на самом деле?

Конечно. Я воображаю,что она была на самом деле.

А о чем еще ты собираешься думать?

О своем обычном объекте для размышлений. Коко. Сейчас больше, чем когда-либо.

А почему сейчас больше, чем когда-либо?

Потому что он вернулся. Потому что мне кажется, я видел его.

Ты воображаешь, что видел его?

Это одно и то же.

И как же он выглядел?

Как танцующая тень. Как сама смерть.

Он явился тебе во сне?

Он явился, если это можно так назвать, на улице. Смерть явилась прямо на улице, как и девушка. Появление девушки сопровождалось жуткими криками. Появление танцующей тени – обычным уличным шумом. Он был покрыт, хотя этого и не было видно, кровью своих жертв. Девушка, которую видел только я, была покрыта своей собственной кровью. Оба вызывали какое-то едва определимое чувство, сродни тому, которое, должно быть, внушала окружающим свита Пана.

Что это за чувство?

Ощущение того, что мы лишь в очень небольшой степени имеем влияние на свою судьбу, на историю наших жизней. Хол Эстергаз из “Расколотый надвое”. Девушка пришла, чтобы поговорить со мной, неся с собой страх, отчаяние и обреченность. Она бежит ко мне из ночи и хаоса. Она выбрала меня. Потому что я выбрал Хола Эстергаза и потому что я выбрал Ната Бизли. “Не сейчас, – говорит она. – Не сейчас. История еще не закончена”.

Почему покончил с собой Хол Эстергаз?

Потому что не мог вынести того, что только начинал узнавать.

Тебя уносит туда воображение?

Если оно достаточно хорошее.

Ты ужаснулся, увидев девушку?

Я благословил ее появление.

13

Коко

Как только взлетит самолет, Коко станет человеком в движении. Коко точно знал: каждое путешествие – путешествие в вечность. До земли тридцать тысяч футов, часы нужно то и дело переводить назад, свет и тьма несколько раз в течение полета сменяют друг друга.

Когда совсем стемнеет, думал Коко, можно поближе придвинуться к маленькому окошку, и, если ты уже готов, если душа твоя уже наполовину принадлежит бесконечности, ты сможешь увидеть серое клыкастое лицо Бога, плывущее к тебе из черноты.

Коко улыбнулся, и хорошенькая стюардесса улыбнулась ему в ответ. Она наклонилась к Коко вместе с подносом.

– Что вы предпочитаете по утрам, сэр? Апельсиновый сок или шампанское?

Коко покачал головой.

Земля присасывала к себе самолет, пытаясь проникнуть сквозь него и всосать Коко в свои недра. Несчастной земле нравится все вечное, а все любят и жалеют землю.

– В полете будут показывать кино?

– “Никогда не говори “никогда”, – через плечо ответила стюардесса. – Новый фильм про Джеймса Бонда.

– Прекрасно, – ответил Коко, улыбаясь про себя. – Сам-то я никогда не говорю “никогда”.

Стюардесса рассмеялась явно из чувства профессионального долга и продолжила свой путь.

Салон заполняли пассажиры. Они рассаживались по рядам, пытаясь пристроить куда-то чемоданы, сумки, корзинки, книжки. Прямо перед Коко уселись два китайских бизнесмена, которые открыли свои дипломаты, едва успев коснуться сидений.

Стюардесса – блондинка средних лет в синей форменной куртке – наклонилась к Коко с дежурной улыбкой на лице.

– Как нам называть вас, сэр? – Она поднесла к его глазам визитную карточку пассажира, которую хотела заполнить. Коко медленно опустил газету. – Итак, вы?.. – Женщина смотрела на него в ожидании ответа.

“Как нам называть вас, сэр?” Дахау, я буду называть тебя Леди Дахау.

– Почему бы вам не называть меня Бобби? – ответил он.

– Что ж, так я и сделаю. – Стюардесса нацарапала “Бобби” в графе карточки, которая была помечена “4Б”.

У Роберто Ортиза обнаружились не только паспорта, но и полный карман карточек и удостоверений, а также шестьсот американских и триста сингапурских долларов. В кармане блейзера находился ключ от номера в “Шангри-Ла” – где еще мог останавливаться молодой честолюбивый американец?

В сумочке мисс Баландран лежали фотоаппарат, тюбик противозачаточной мази, небольшой пластиковый футлярчик с пастой “Дарки” и зубной щеткой, чистая пара трусиков и нераспечатанная пачка колготок, бутылочка блеска для губ с кисточкой, тюбик туши для ресниц, кисточка для румян, обрезанная на три четверти пластиковая трубочка, потрепанный роман Барбары Картленд в мягкой обложке, пудра, с полдюжины таблеток “валиума”, рассыпанных по всей сумке, множество мятых бумажных салфеток, несколько связок с ключами и кипа счетов общей суммой на четыреста пятьдесят три сингапурских доллара. Коко рассовал по карманам деньги, остальное швырнул на пол в ванной.

Умывшись и вымыв руки, он взял такси до “Шангри-Ла”.

В Нью-Йорке Роберто Ортиз жил на Вест Энд-авеню. Эй вы, на Вест Энд-авеню, чувствуете ли вы, как высшие силы жаждет, чтобы свершилась наконец справедливость? Ангелы слетают на Вест Энд-авеню, и их белые одежды развеваются на ветру.

Когда Коко вышел из “Шангри-Ла”, на нем были две пары брюк, две рубашки, хлопчатобумажный свитер и твидовый пиджак. В большом пакете, который он нес в левой руке, лежали еще три рубашки, два свернутых костюма и пара превосходных черных туфель.

Таксист вез Коко по усыпанной листьями Гров-роуд на Орчад-роуд и дальше – на небольшую улочку сбоку от Бахру-роуд к некоему пустующему строению, и всю дорогу он представлял, что стоит в открытой машине, едущей вниз по Пятой авеню. Путь Коко, едущего по Нью-Йорку в компании всех земных богов. Дорогу его усыпает серпантином и конфетти толпа, собравшаяся поприветствовать кортеж.

Биверс и Пул, и Пумо, и Андерхилл, и татуированный Тиано, и Питерс, и драгоценный Спэнки Б., и остальные. Все боги земли – кто сможет пережить их приход на эту землю? Для узревших их тьма навсегда покроет все вокруг. Юрист Тед Банди, Жуан Корона, который работал в полях, и тот парень, что в Чикаго переодевался клоуном, Джон Уэйн Гейси и сын Сэма, Уэйн Уильямс из Атланты, Зебра-убийца, те, кто оставлял свои жертвы на холмах и в долинах, и тот низенький паренек из фильма “Риллингтон Плейс, 10”, а также Лукас, наверное, самый крутой из них. Рыцари Силы Небесной, наконец-то настал их день. Те, кто жил рядом с остальными и кого никак не могли поймать, но для этого приходилось притворяться, демонстрировать миру свое второе лицо, жить скромно, переезжать из города в город, аккуратно платить по счетам, хранить глубоко в себе все свои секреты.

Очищающий огонь.

Коко проползает в дом через окошко подвала и видит отца, лицо его неподвижно и угрюмо.

Идиот чертов, —говорит отец. – Много на себя берешь, воображая, что они устроят парад в честь такого дерьма, как ты. Ни одна часть животного не должна пропасть даром.

Коко раскладывает по полу деньги, старик улыбается и произносит:

Ничто не заменит хорошего масла.

Коко закрывает глаза и видит стадо слонов, величаво проплывающих мимо и кивающих ему с молчаливым, угрюмым одобрением.

Коко положил на развернутый спальный мешок паспорта Роберто Ортиза, достал пять карт со слоном и разложил их так, чтобы можно было прочитать имена. Затем он залез в коробку с газетными врезками и достал оттуда номер американского журнала “Нью-Йорк”, который взял в вестибюле отеля через два дня после парада в честь возвращения заложников. Под заголовком огненно-красными буквами было написано “Десять новых “горячих точек”.

Я-Тук, Хью, Да-Нанг – вот они горячие точки. И Сайгон. И в журнале тоже новые “горячие точки”. И тоже “Сайгон”. Журнал автоматически открылся на нужной картинке и статье (“Здесь ел мэр”).

Коко в своем новом костюме растянулся на полу и стал пристально всматриваться в картинку.

Люди сидели за столиками под пальмовыми ветвями на фоне белых стен. Официанты-вьетнамцы в белых рубашках сновали туда-сюда между столиками так быстро, что на фотографии на их месте получились лишь размытые белые пятна. Коко слышны были громкие голоса, звяканье о фарфор ножей и вилок. Хлопали пробки. На переднем плане стоял, облокотившись на стойку бара, Тино Пумо и скалился в объектив – Пумо-Пума наклонился вдруг к Коко со страницы журнала и заговорил с ним голосом, который выделялся на фоне ресторанного шума, как соло саксофона выделяется на фоне большого оркестра. Пумо сказал:

– Не суди меня, Коко. Выглядел он безумно испуганным.

Вот так все они говорят, когда понимают, что стоят перед дверью вечности.

– Я понимаю, Тино, – ответил Коко маленькому испуганному человечку на фотографии.

В статье говорилось, что в ресторане “Сайгон” огромный выбор настоящих вьетнамских блюд. Клиенты были молодыми, шумными и почти все напоминали хиппи. Утверждалось, что утка имеет “небесный вкус”, а все супы “богоподобны”.

– Скажи-ка мне, Тино, – попросил Коко. – Что это за дерьмо – “богоподобный”? Ты что, действительно считаешь, что суп может быть богоподобным?

Тино отер лоб хрустящим белым платком, повернулся и посмотрел в глубь картинки.

И здесь же, набранные красивым тонким курсивом, были адрес и телефон ресторана.

* * *

Мужчина уселся в кресло рядом с Коко, огляделся по сторонам и застегнул ремни. Коко закрыл глаза и увидел снег, падающий с глубокого холодного неба на лед толщиной в сотни футов. Далеко, едва видные в пелене снегопада, возвышались напоминавшие сломанные зубы глыбы айсбергов. Бог незримо витал над замерзшей землей, и Бог хмурился в нетерпеливом гневе.

Ты знаешь то, что знаешь. Лет сорок, а может, сорок один. Густые пушистые белокурые волосы, тонкие очки с затемненными стеклами, тяжелый подбородок. В огромных руках, которые могли бы принадлежать мяснику, вчерашний номер “Нью-Йорк Таймс”. Костюм за шестьсот долларов.

Самолет вырулил на взлетную полосу и мягко оторвался от земли, беря курс на Сан-Франциско. Коко подумал, что человек, сидящий рядом с ним, должно быть, богатый бизнесмен с руками мясника.

* * *

Птичка с черной шеей пролетает на фоне сингапурской долларовой банкноты. На глазах ее тоже черные круги, напоминающие маску грабителя. Ее настигает расходящийся кругами, подобно циклону, первозданный хаос. Птичка в ужасе отчаянно машет крыльями. Мрак покрывает землю.

Мистер Лукас? Мистер Банди?

Мужчина, сидящий рядом, сообщил Коко, что он банкир. Банкир, занимающийся капвложениями. У них куча работы в Сингапуре.

У Коко тоже.

Чертовски приятное место этот Сингапур. А если твой бизнес связан с деньгами, то и жаркое. Я бы даже сказал, горячее.

Еще одна из новых “горячих точек”.

* * *

– Бобби, – окликнула его стюардесса. – Что вы будете пить?

– Водку, водку со льдом.

– Мистер Дикерсон?

Мистер Дикерсон предпочитал “Миллер Хай Лайф”.

В Наме мы говорили: “Водку-мартини со льдом. Не забудь оливку, разбавь вермутом и не жалей льда”.

Ах, да ведь вы же не были во Вьетнаме.

Как ни странно это звучит, но вы многое потеряли. Не то чтобы мне хотелось вернуться назад. Ради всего святого – нет. Вы, наверное, переживали за другую сторону, а? Без обид, правда? Все равно теперь все мы на одной стороне. Бог так чудно иногда распоряжается людьми. Я неплохо помаршировал там с М-16, ха-ха.

Меня зовут Бобби Ортиз. Я занимаюсь туризмом.

Билл? Рад с тобой познакомиться, Билл. Лететь долго, так что можно заодно и подружиться.

Да, конечно, я выпью еще водки и хочу заказать еще пива для моего старого дружка Билли.

Я был в Первом корпусе. Том, что стоял около Хью.

Хочешь посмотреть на один фокус, которому я научился в Наме? Хотя лучше я поберегу его. Чуть позже он будет более кстати. Тебе понравится. Я покажу чуть позже.

* * *

Бобби и Билл Дикерсон поели в полной тишине, преисполненной, однако, дружелюбия и взаимной симпатии. Время, казалось, остановилось.

– Ты играешь? – спросил Коко у Билла.

Тот взглянул на него, застыв с недонесенной до рта вилкой в руке.

– Редко, время от времени. И понемногу.

– Хочешь подзаработать деньжат?

– Смотря сколько? – Цыпленок на вилке добрался наконец до рта Дикерсона.

– О, ты, наверное, не захочешь. Это слишком странно. Забудь об этом.

– Давай, говори. Раз уж заикнулся, нечего теперь. О, Коко нравился Билли Дикерсон. Красивый синий льняной костюм, красивые очки в тонкой оправе, красивый большой “Ролекс”. Билли Дикерсон играл в теннис. Билли Дикерсон надевал на голову повязку, чтобы не мешали волосы, у Билли Дикерсона был отличный Удар слева – ну прямо настоящий агрессор.

– Ну что же, – сказал Коко. – Наверное, я вспомнил об этом, потому что оказался в самолете. Мы делали так в Наме.

Во взгляде старины Билли читалась искренняя заинтересованность.

– Когда сидели в зоне высадки.

– В зоне высадки?

– Да. Так вот, зоны высадки бывали разные. В одних можно было довольно весело провести время, в других же была скучища, как будто ты оказался на пикнике церковной общины в штате Небраска. И мы играли тогда во что-то вроде русской рулетки.

– Пытались угадать, сколько народу убьют в ближайшей заварушке?

В заварушке. Ах ты, симпатяга.

– Иногда. Но чаще всего мы пытались угадать, кого убьют сегодня. Сколько денег в твоем бумажнике?

– Больше чем обычно.

– Пять, шесть сотен?

– Чуть поменьше.

– Пусть будет две сотни. Если кто-нибудь умрет в аэропорту Сан-Франциско, пока мы находимся в здании, ты платишь мне две сотни. А если нет, то я тебе сотню.

– То есть, ты ставишь один против двух, что кто-нибудь окочурится в здании аэропорта, пока мы будем проходить через таможню, л получать багаж и все такое?

– Точно.

– Никогда не видел, чтобы кто-то отбросил коньки в аэропорту. Билли, улыбаясь, покачал головой. Он готов был согласиться на пари.

– А я видел, – сказал Коко. – Случайно.

– Что ж, по рукам.

Через какое-то время Леди Дахау втащила в салон ширму с киноэкраном. Почти все лампы погасли. Билли Дикерсон закрыл номер “Мегатрендз”, опустил сиденье и приготовился спать.

Коко попросил у Леди Дахау еще водки и стал смотреть фильм.

Хороший Джеймс Бонд, едва появившись на экране, сразу же заметил Коко. (Плохой Джеймс Бонд был сонного вида англичанином, немного напоминавшим Питерса, их полкового медика, разбившегося на вертолете. Хороший Джеймс Бонд немного напоминал Тино Пумо.) Он подошел прямо к камере и сказал:

– Ты в порядке, тебе не о чем беспокоиться, каждый делает то, что вынужден делать. Этому учит нас война. – Он едва заметно улыбнулся Коко. – Ты правильно поступил со своим новым приятелем, сынок. Я заметил. А теперь вспомни...

“Готовность справа? Готовность слева? Задраить люк. Добрый день, джентльмены, и добро пожаловать в Республику Южный Вьетнам. Сейчас пятнадцать часов двадцать минут, двадцать третье ноября тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года. Вас проводят отсюда в Центр распределения “Лонг Бинх”, где каждый получит назначение в свое подразделение”.

Вспомни темноту в палатках. Вспомни металлические замки. Сетки от москитов. Вспомни грязные полы. И как палатки напоминали тебе пещеры.

“Джентльмены, вы – часть огромной машины, несущей смерть.

Вот ваше оружие. Возможно, оно спасет вам жизнь.

Благородство, достоинство, серьезность”.

Коко увидел слона, шагающего по какой-то европейской улице. Слон был одет в застегнутый на все пуговицы зеленый костюм и снимал шляпу перед проходящими мимо хорошенькими женщинами. Коко улыбнулся Джеймсу Бонду, который как раз выпрыгнул из своей чудной машины, посмотрел Коко прямо в глаза и спокойно произнес:

Пришло время опять встретиться со слоном, Коко.

* * *

Через несколько часов они стояли в конце длинной цепочки людей сумками в руках, ожидая, пока Леди Дахау откроет дверь. Перед глазами Коко был синий пиджак Билли Дикерсона, весь в аккуратно заглаженных складках, таких, что, глядя на них, и сам начинаешь чувствовать себя аккуратно выглаженным. Подняв глаза чуть выше, Коко увидел белокурые волосы Билли Дикерсона, падающие на синий воротник. От старого доброго Билли исходил запах хорошего мыла и дорогого лосьона для бритья. Сегодня утром, когда они подлетали к Сан-Франциско, он примерно на полчаса заперся в туалете.

– Хей, – произнес Дикерсон, глядя через плечо на Коко, – если ты хочешь аннулировать наше пари, я не против, Бобби. Условия для тебя очень невыгодные.

– Сделай одолжение, – сказал Коко.

Леди Дахау дождалась наконец какого-то одной ей понятного сигнала и открыла двери.

Они вошли в коридор холодного пламени. Ангелы с горящими шпагами вели их за собой. Коко услышал отдаленные оружейные залпы, подсказавшие ему, что не происходит ничего действительно серьезного. Просто Жестянщик послал несколько человек отработать часть месячной квоты, которую платят те, кто заказывает музыку. Холодный огонь, готовый заморозить, обратить в камень все, что попадалось на его пути. Лед потрескивал под ногами Коко. И вот опять Америка. Ангелы с пылающими шпагами и горящими улыбками.

– Помнишь, я обещал показать тебе фокус?

Дикерсон кивнул и вопросительно поднял брови. Они с Коко прошли вперед, туда, где получали багаж. Ангелы с пылающими шпагами, теряя постепенно свое божественное обличье, превратились наконец в стюардесс, катящих за собой багажные тележки. Бледное пламя погасло.

Примерно двадцать ярдов коридор шел прямо, затем сворачивал направо.

Они завернули за угол.

– Слава Богу, вот наконец и туалет, – сказал Билли и заторопился вперед.

Коко, улыбаясь, следовал за ним, представляя себе пустую комнату, отделанную белым кафелем.

От женщины в ярко-желтом платье, прошедшей мимо, исходил все тот же аромат причастности к миру вечного. На сотую долю секунды в руке ее блеснула шпага. Коко толкнул дверь туалета, затем ему пришлось переложить чемодан в другую руку, чтобы распахнуть еще одну дверь, сразу вслед за первой.

Около одной из раковин лысеющий мужчина мыл руки. Рядом человек без рубашки, склонившись над раковиной, пытался соскрести щетину синим пластмассовым лезвием.

Желудок Коко напрягся. Старый добрый Билли был в конце Длинного ряда писсуаров, большая часть которых была занята.

Из зеркала на него смотрело напряженное, усталое лицо.

Коко подошел к одному из писсуаров и притворился, что занят делом, ожидая, когда все выйдут и оставят его наедине с Дикерсоном. Что-то такое внутри его разладилось, оборвалось и теперь стучало изнутри по ребрам. Голова вдруг закружилась, он даже пошатнулся.

На секунду Коко представил себе, что он уже в Гондурасе и работа его то ли закончена, то ли должна вот-вот начаться сначала. Люди с кирпичными лицами суетились под палящим солнцем возле здания провинциального аэропорта, отдыхали полицейские, подремывали собаки.

Дикерсон застегнул молнию, быстро прошел к раковине, сунул руки под струю воды, затем под струю воздуха и покинул туалет за секунду до того, как Коко вернулся обратно из своих мечтаний.

Он заторопился вслед за Дикерсоном. Что-то по-прежнему болезненно било его изнутри.

Дикерсон как раз входил в огромный зал, посреди которого карусели, напоминавшие небольшие вулканы, вращаясь, выплевывали из своих жерл на движущиеся ленты транспортеров разноцветные и разнокалиберные чемоданы. Почти все летевшие рейсом Коко и Дикерсона уже собрались у транспортеров. Коко увидел, как Дикерсон протискивается через толпу, чтобы поискать глазами свой чемодан. Из грудной клетки боль переместилась в желудок, как будто по нему летала изнутри жужжащая пчела. Коко прошиб пот, но он продолжал пробираться мимо людей, отделявших его от Дикерсона. Он едва коснулся пальцами пиджака Билли.

– Эй, Бобби, знаешь, мне как-то неловко. Ты знаешь, я по поводу денег, – сказал Дикерсон, подаваясь вперед и снимая с движущейся ленты огромный чемодан.

– Пусть будет восемьдесят шесть за все, хорошо?

Коко кивнул с несчастным видом – его собственного потрепанного чемодана на транспортере не было. Все поплыло у него перед глазами, как будто какой-то волшебный туман висел в воздухе. Высокая черноволосая женщина взяла чемодан и – Коко видно было сквозь дымку – улыбнулась Дикерсону.

– Осторожней, – сказал Билли.

Человек в форме подошел к Дикерсону и, задав ему несколько вопросов, пропустил через барьер таможенного контроля.

Удивленный Коко краем глаза заметил, как выскользнул из карусели его чемодан, который проплыл мимо, прежде чем он сообразил схватить его. Он видел, как фигура Дикерсона исчезает за дверью с надписью “Выход”.

В комнате таможенников служащий нашел в списке его имя: “Мистер Ортиз” и прощупал подкладку пиджака в поисках бриллиантов или героина.

В отделе иммиграционного контроля Коко привиделось, что за спиной служащего, сидящего в будке, выросли два огненных крыла. Служащий проштамповал его паспорт, поздравил с возвращением в Америку. Коко подхватил свой потрепанный чемодан и пакет и кинулся разыскивать ближайший мужской туалет. Швырнув сумку и чемодан около двери, он кинулся к унитазу. Едва он успел сесть, как кишечник немедленно сработал, затем еще раз. Изнутри вырывался огонь. Затем у Коко возникло ощущение, что желудок его проткнули длинной иглой. Коко наклонился и его вырвало прямо на пол. Он долго сидел среди собственной блевотины, забыв о вещах, оставленных за дверью, и думая только о том, что видел перед собой.

Наконец он вытерся, подошел к раковине, умылся и вымыл руки, а затем сунул голову под холодную воду.

Коко вышел с вещами наружу и стал ждать автобуса, который должен был отвезти его в другой аэропорт, откуда вылетал самолет в Нью-Йорк. В воздухе пахло выхлопными газами и какими-то химикатами, все вокруг казалось Коко бесцветным и двумерным, как будто весь мир отмыли как следует, стерев при этом все краски.

В другом аэропорту Коко нашел бар и заказал себе пиво. Он чувствовал, что время остановилось – стоит и ждет, когда он прикажет ему двигаться вновь. Дыхание Коко было неглубоким и частым, как будто он слегка запыхался. В голове было чувство легкости и пустоты, как будто исчезла какая-то несильная, но назойливая боль. Он очень мало помнил из того, что произошло с ним за последние двадцать четыре часа.

Он помнил Леди Дракулу.

“Джентльмены, вы – часть огромной машины, несущей смерть”.

За десять минут до посадки Коко подошел к турникету, за которым должны были регистрировать его рейс, и стал смотреть в окно. Скромный, незаметный мужчина, увидевший слона в костюме и шляпе, поднимающегося из лужи крови. Когда объявили регистрацию пассажиров первого класса, Коко прошел через турникет, выполнил все необходимые формальности и вскоре уже занимал свое место в самолете. Стюардессе он велел называть себя Бобби.

Теперь, когда все было в порядке, вернулась опять сладкая тупая боль, сопровождаемая монотонным гудением. Рядом с Коко низенький человечек лет тридцати с лишним бросил на сиденье “дипломат”, снял рюкзак, который положил рядом, избавился от пиджака, продемонстрировав полосатую рубашку и темно-синие подтяжки, сделал знак стюардессе, чтобы та подошла и забрала пиджак. Затем он взял рюкзак с сиденья и положил его в специальное отделение над головой, скользнул на свое место, бросив на Коко сердитый взгляд, и, усевшись, немедленно погрузился в содержимое “дипломата”.

“Уж этот явно не спорщик”, – подумал Коко.

14

Воспоминания о Долине Дракона

1

Майкл Пул стоял у окна своего номера и смотрел на раскинувшийся внизу город с почти пугающим чувством свободы. То, что он видел перед собой – удивительно чистый и аккуратный городской пейзаж, – вовсе не соответствовало традиционным представлениям о Востоке. Вдалеке виднелись несколько блоков высотных зданий деловой части города, которые казались перенесенными туда откуда-нибудь из центральной части Нью-Йорка. Но все остальное, что видел сейчас Майкл, никак не напоминало Манхэттен. Все пространство от отеля Майкла до высотных зданий было засажено деревьями, которые казались почти что съедобными, как фрукты, а так как Майкл был сейчас высоко над их кронами, деревья напоминали ему ковер, украшенный причудливыми узорами. Рощу прорезали широкие линии шоссе и дорог с безукоризненно гладким покрытием. Дорогих машин, “Мерседесов” и “Ягуаров”, на дорогах было, пожалуй, не меньше, чем на Родео-Драйв в Нью-Йорке. В просветы между деревьями видны были крошечные фигурки людей, гуляющих по широким аллеям. Ближе к отелю, на склонах зеленых холмов, сгрудились небольшие домики с бледно-розовыми или кремовыми оштукатуренными стенами и черепичными крышами, с широкими порогами и колоннами. Возле некоторых домиков были открытые задние дворики, и в одном из них женщина в ярко-желтом платье развешивала по веревкам только что выстиранное белье. Совсем близко, не скрываемые деревьями, сверкали поверхности бассейнов, напоминая маленькие лесные озера, на которые смотришь с самолета. В одном из дальних прудов плавали по-собачьи несколько женщин в разноцветных купальниках, возле самого близкого к Майклу бармен в черном пиджаке как раз открывал свое заведение. Рядом китайский мальчик тащил к лежакам кучу матрацев.

Шикарный, комфортабельный город одновременно удивил Майкла, поднял его настроение и возбудил больше, чем ему хотелось себе признаться. Майкл наклонился, как будто собирался взять и вылететь из окна. Там, внизу, все наверняка было теплым и приятным на ощупь. В его представлении Сингапур должен был сочетать в себе черты Хью и Чайна-таун, наполненных запахами пищи, которой торгуют на улицах, где основным транспортом были рикши. Или же что-нибудь наподобие Сайгона, который Майкл видел всего один раз, но город успел ему не понравиться (почти все знакомые солдаты, побывавшие в Сайгоне, не любили его). Сейчас же один только взгляд на колышущиеся кроны деревьев, на маленькие бунгало с аккуратными крышами, на сверкающие внизу бассейны заставлял Майкла почувствовать себя счастливым.

Он как бы вырвался из своей жизни, теперь с ним происходило что-то совершенно новое, и до этого момента Майкл даже не подозревал, как необходимы ему были эти перемены. Майклу хотелось гулять под этими прекрасными высокими деревьями, бродить по широким аллеям и вдыхать душистый, ароматный воздух – именно таким он запомнил его, когда друзья ехали из аэропорта “Чанги” в отель.

Зазвонил телефон. Майкл поднял трубку, уверенный, что на другом конце провода Джуди.

– Доброе утро, джентльмены, и добро пожаловать в Республику Сингапур, – послышался из трубки голос Гарри Биверса. – Сейчас девять тринадцать, если доверять “Ролексу”, а ему можно доверять. Вам надлежит спуститься в кофейню, где каждый получит назначение. Знаешь что?

Майкл молчал.

– Беглый взгляд на телефонный справочник показал, что имя Т.Андерхилла в нем не значится.

* * *

Через час друзья уже спускались вниз по Орчад-роуд. Пул нес с собой конверт с кучей фотографий Тима Андерхилла. У Биверса в кармане лежал “Кодак”, он на ходу пытался рассмотреть карту города, приложенную к путеводителю по Сингапуру, Конор Линклейтер шагал, засунув руки в пустые карманы. За завтраком они договорились, что проведут этот день как туристы и постараются обойти большую часть города, “пропитаться его духом”, как сказал Гарри.

Эта часть Сингапура казалась такой же удобной и безопасной, как и та кофейня, где они завтракали. Из окна своего номера доктор Пул, конечно же, не мог разглядеть того, что заметил теперь – город очень сильно напоминал пространство, отведенное в аэропорту для беспошлинной торговли. Любое здание, если только это был не отель, непременно оказывалось бизнес-центром, банком или супермаркетом. В основном попадались последние, причем каждый магазин был высотой этажа в три-четыре. На уровне последних этажей строящегося здания красовался огромный плакат, на котором американский бизнесмен беседовал с банкиром-китайцем из Сингапура. “Я очень рад, – говорил американец, – что узнал о том, какой фантастический доход могу получить, вложив деньги в промышленность Сингапура”. На что банкир отвечал: “Теперь, когда у нас есть программа льгот для наших друзей из-за океана, никогда и никому не поздно присоединиться к Сингапурскому Экономическому Чуду”.

Прямо сейчас можно было войти в одну из этих стеклянных дверей и купить себе фотоаппарат или, скажем, стереооборудование. А перейдя улицу и поднявшись на несколько пролетов мраморных ступенек, можно было, посмотрев вниз, выбирать из семи магазинов, торгующих фотоаппаратами, стереооборудованием, электрическими бритвами и электронными калькуляторами. Здесь был “Орчад-Тауэрс Центр”, а на той стороне улицы – “Дальневосточный Торговый Центр”, напоминавший старинное культовое сооружение. Перед ним висело огромное красное знамя, поскольку совсем недавно наступил Новый год по восточному календарю. Рядом с “Орчад-Тауэрс” стоял отель “Хилтон”, на террасе которого завтракали несколько американских пар среднего возраста. Дальше шел отель “Шангри-Ла”, возле которого садовник трудился над лужайкой, стараясь, чтобы она выглядела так же безукоризненно, как поле центрального корта Уимблдона. Дальше вниз по Орчад-роуд располагались торговый центр “Лаки Плаза”, отели “Мандарин” и “Ирана”.

– Наверное, это Уолт Дисней сошел в один прекрасный день с ума, – сказал Конор Линклейтер, – решил послать свои картинки к чертовой матери и изобрел Сингапур, просто чтобы делать деньги.

Когда они проходили мимо одного из шикарных ателье, оттуда вышел ухмыляющийся маленький человечек и последовал за друзьями, пытаясь уговорить их купить что-нибудь.

– Вы счастливые покупатели, – произнес он, пройдя первые полквартала. – Вы получите десять процентов скидки с продажной цены. Это будет самая выгодная сделка в нашем городе.

Когда они перешли через улицу, направляясь к огромному жилому массиву на Клэймор-хилл, продавец сделался более настойчивым.

– Хорошо, хорошо! Я скину четверть закупочной цены. Я просто не могу брать меньше.

– Нам не нужны костюмы, – сказал ему Конор. – Мы не ищем костюмы. Отвали.

– Разве вы не хотите хорошо выглядеть? – не унимался человечек. – Да что с вами, ребята? Вам нравится выглядеть туристами? Зайдите только ко мне в магазин, и я сделаю из вас шикарных джентльменов, скинув при этом четверть цены.

– Я и так шикарный джентльмен.

– Можете выглядеть еще лучше, – настаивал портной. – То, что на вас надето, стоило вам у “Барниз” три-четыре сотни долларов. Я продам вам за эту цену в три раза лучший костюм.

Биверс неожиданно остановился, и выражение крайнего изумления, которое увидели друзья на его лице, было рождественским подарком даже для Майкла Пула, привыкшего видеть Гарри невозмутимым в любой ситуации, не говоря уже о Коноре.

– Вы будете выглядеть как Сивил Роу. – Сам портной был маленьким китайцем лет пятидесяти в белой рубашке и черных брюках. – Я продам вам за триста семьдесят пять долларов костюм, который стоит шестьсот пятьдесят. Закупочная цена пятьсот. Я скидываю для вас четверть. Триста семьдесят пять долларов – всего парочка хороших обедов в “Четырех Временах Года”. Вы ведь адвокат? Вы предстанете перед Верховным судом, и вы не просто выиграете дело, судьи забудут о деле, они будут спрашивать вас: “Где вы достали этот костюм? Должно быть, у Винг Чонга, в “Просперити Тэйлорз”.

– Я не хочу покупать костюм. – Теперь у Биверса был какой-то хитрый вид.

– Вам необходим костюм.

Биверс выхватил из кармана фотоаппарат и быстро щелкнул им несколько раз, прицелившись в маленького китайца будто из пистолета. Тот, ухмыляясь, позировал ему.

– Почему бы вам не пристать к одному из этих парней? Или еще лучше – вернуться в свой магазин?

– Самые низкие цены, – произнес портной, которого теперь уже просто распирало от сдерживаемого веселья. – Триста пятьдесят долларов. Если я сбавлю еще, мне нечем будет заплатить аренду. Если сбавлю еще, дети будут голодать.

Биверс убрал фотоаппарат обратно в карман и повернулся к Майклу с видом животного, угодившего в капкан.

– Этот человек знает все на свете, может быть, он знает и Андерхилла? – сказал Майкл.

– Покажи ему фотографию.

Майкл вынул конверт с фотографиями.

– Мы полицейские из Нью-Йорка, – сказал Биверс.

– Вы адвокат, – возразил китаец.

– Нам интересно, не видели ли вы когда-нибудь этого человека? Майкл, покажи ему фотографию.

Майкл достал из конверта один из снимков и сунул его под нос назойливому портному.

– Вы знаете этого человека? – вопрошал Биверс. – Видели его когда-нибудь раньше?

– Я никогда не видел раньше этого человека, – ответил портной. – Было бы большой честью повстречать этого человека, но он не смог бы позволить себе купить костюм даже по самой бросовой цене.

– Почему? – спросил Майкл.

– Выгладит слишком артистично.

Майкл улыбнулся и стал засовывать фотографии обратно, как вдруг китаец протянул руку и схватил один из снимков.

– Дадите мне фото? У вас ведь еще много.

– Он врет, – сказал Биверс. – Ты врешь. Где этот человек? Ты можешь отвести нас к нему?

– Фотография знаменитости, – сказал портной.

– Он просто хочет иметь его фото, – пояснил Майкл Биверсу. Конор хлопнул портного по спине и весело рассмеялся.

– Что ты хочешь этим сказать – просто хочет иметь фото?

– Повесить на стенку, – пояснил портной.

Майкл дал ему фотографию.

Китаец засунул ее под мышку и с улыбкой поклонился:

– Большое вам спасибо.

Затем он повернулся и по широкой аллее направился обратно к ателье. Навстречу друзьям под густыми кронами деревьев двигались хорошо одетые китайцы и китаянки. На мужчинах были в основном темно-синие костюмы, аккуратные неброские галстуки, темные очки, и все они напоминали банкира, изображенного на плакате. Женщины были худенькими и симпатичными, в красивых разноцветных платьях. Пул вдруг осознал, что они трое – он, Биверс и Конор – были здесь национальным меньшинством. В конце аллеи, около плаката с охваченным пламенем и окруженным врагами Чаком Норрисом прогуливалась, праздно глазея на витрины, молоденькая китаянка. На ней была, должно быть, школьная форма – белая шляпа с широкими полями, длинная белая блуза с черным галстуком, широкая черная юбка. Затем показалась целая стайка девочек в такой же форме, напоминавшая выводок утят.

На другой стороне улицы, радом с плакатом, рекламирующим “Макдональдс”, висел небольшой квадратный знак, советующий прохожим: “Говорите на мандаринском наречии – этим вы помогаете своему правительству”. Пул почувствовал в воздухе запах духов, как будто рядом вдруг неожиданно расцвел диковинный тропический цветок. И еще он почувствовал себя беспричинно счастливым.

– Раз мы собираемся искать Буги-стрит, о которой любил говорить Тим, почему бы нам не взять такси, – сказал Пул. – Здесь цивилизованная страна.

2

Измученный воспоминаниями, преследовавшими его и во сне, Тино Пумо проснулся, как ему показалось, в полной темноте. Сердце его громко билось. Вполне возможно, что он плакал или хотя бы вскрикивал во сне перед тем, как проснуться, но Мэгги продолжала спокойно спать радом. Пумо поднял руку и посмотрел на светящиеся стрелки часов. Три пятнадцать.

Тино понял, что было украдено с его стола; и если бы Дракула не поменяла вещи местами, он заметил бы это немедленно; а будь следующие два дня обычными рабочими днями, он бы обнаружил пропажу, как только уселся за стол. Но эти два дня были далеки от нормальной работы как ничто на этом свете – почти полдня Тино приходилось проводить внизу со строителями, подрядчиками, плотниками и дезинфекторами. В конце концов им, видимо, удалось избавить кухню “Сайгона” от вредителей, но дезинфектор до сих пор пребывал в состоянии, близком к легкому шоку, от количества, разнообразия видов и живучести насекомых, которых ему пришлось истребить. Несколько часов приходилось тратить на то, чтобы убедить Молли Уитт, его архитектора, в том, что она проектирует кухню и столовую, а не лабораторию для научных исследований. Остальное время Тино проводил с Мэгги, рассказывая о себе. Он поведал девушке о себе столько, сколько не удалось узнать никому за всю его жизнь.

У Пумо было ощущение, что девушка открыла замок комнаты, где он был заперт, причем всего за пару дней до того, как она это сделала, Тино даже не подозревал, что сидит взаперти.

Сейчас Тино постепенно начинал осознавать, что эта стеснявшая его оболочка образовалась еще во Вьетнаме. Пумо было немножко стыдно – Дракула перепугала его до смерти, воскресив все те неприятные чувства, которые он снял вместе с военной формой, как считал Тино, испытывая при этом гордость и довольство собой. Пумо убедил себя в том, что кто угодно, только не он, мог позволить Вьетнаму оставить в душе след на всю жизнь. До сих пор он поддерживал в себе чувство, что все случившееся тогда было теперь далеко-далеко. Он оставил армию, и жизнь потекла своим чередом. Как практически любой ветеран, Пумо прошел через такой период своей жизни, когда ему казалось, что он полностью потерял ориентацию и все, что происходит на свете, происходит не вокруг него, а где-то там, в стороне. Но это ощущение прошло примерно шесть лет назад, когда он приобрел “Сайгон”. Да, правда, он продолжал свое путешествие от женщины к женщине, причем женщины становились все моложе, вернее, они оставались в том же возрасте – это Пумо становился старше. Он влюблялся в их губы, в их руки, в волосы внизу живота, в бедра, в то, как падали на лоб их волосы, и в то, как они смотрели на него своими огромными глазами. Теперь Тино понял, что до того момента, когда Мэгги Ла овладела им целиком и полностью, он влюблялся обычно в какую-нибудь часть женщины, а не в саму женщину.

– Ты действительно считаешь, что существует какой-то момент, когда кончается тогдаи начинается сейчас? —спрашивала его Мэгги. – Неужели ты не понимаешь в глубине души, что те вещи, которые случаются с человеком, никогда не перестают иметь на него влияние?

Пумо пришло как-то в голову, что Мэгги смотрит на мир именно так, потому что она китаянка, но он ничего не сказал по этому поводу.

– Никто не может уйти от прошлого так, как тебе кажется, что ты ушел от Вьетнама, – говорила Мэгги Ла. – Ты видел каждый день, как убивают твоих друзей, а ведь ты был еще мальчиком. Теперь же, после того как тебя слегка поколотили, ты боишься лифтов, метро, темных улиц и Бог знает чего еще. Не кажется ли тебе, что между этим существует какая-то связь?

– Пожалуй, – соглашался с ней Тино. – Но откуда это известно тебе, Мэгги?

– Это известно всем, Тино. Всем, кроме удивительно большого количества американцев среднего возраста, которые действительно верят, что можно начать жизнь сначала, что прошлое умирает, а будущее начинается с чистого листа, и все они считают, что такие представления о жизни высоконравственны.

Сейчас Пумо осторожно выбрался из постели. Мэгги не шевельнулась, она дышала ровно и спокойно. Тино необходимо было еще раз взглянуть на свой стол, проверить, правильно ли он догадался, что было украдено. Сердце Пумо все еще учащенно билось, и звук собственного дыхания казался ему слишком громким. Он осторожно двигался в темноте через спальню. Когда он положил руку на дверную ручку, его посетило видение Дракулы, стоящей по ту сторону двери. На лбу Пумо выступил пот.

– Тино, – послышался из спальни звенящий голосок Мэгги Ла. Пумо стоял в начале длинного темного коридора – как будто Мэгги помогла прогнать призрак.

– Я знаю, что исчезло, – сказал он. – Мне необходимо проверить. Извини, что разбудил тебя.

– Ничего, – ответила Мэгги.

В голове Пумо, казалось, что-то стучало, колени до сих пор немного дрожали. Но если он простоит здесь еще несколько секунд, Мэгги решит, что что-то не в порядке и, чего доброго, вскочит с постели, чтобы бежать ему на помощь. Пумо прошел по коридору к гостиной, нащупал шнур выключателя и включил верхний свет. Как и любая комната, где бываешь в основном днем, теперь, при искусственном освещении, гостиная имела чуть зловещий вид, как будто каждый предмет был заменен копией. Тино прошел через комнату, поднялся на платформу и уселся за стол.

Того, что он искал, действительно не было. Пумо посмотрел под телефоном, под автоответчиком. Он подвинул чековые книжки, поднял стопки рецептов и накладных. Посмотрел за футляром с эластичными бинтами, под коробочкой с бумажными салфетками. Ничего. Этого нельзя было обнаружить ни за баночками с витаминами, ни за электроточилкой, ни за двумя коробочками карандашей, стоящими рядом. Тино был прав: этого здесь не было. Это было украдено.

Чтобы убедиться наверняка, Пумо заглянул под стол, перевернул крышку и посмотрел под ней, а потом перерыл корзину для бумаг. Там была куча скомканных бумажных салфеток, старая копия “Виллидж Войс”, кусок оберточной бумаги, письма с просьбой о помощи из разнообразных благотворительных организаций, товарные чеки из бакалеи, несколько нераспечатанных конвертов, объявляющих получившему их, что он уже выиграл главный приз, кусочек ваты и пробка от баночки витаминов.

Скрючившись над корзиной, Пумо поднял глаза и увидел Мэгги, стоявшую в дверном пролете. Руки девушки безвольно висели по бокам, на лице было такое выражение, будто Мэгги еще спит.

– Я знаю, я выгляжу сумасшедшим, – сказал Пумо. – Но я был прав.

– Так чего же не хватает?

– Сейчас скажу, дай мне только несколько секунд подумать.

– Все так плохо?

– Пока не пойму. – Тино встал. Он чувствовал усталость во всем теле, но не в голове. Спустившись с платформы, он подошел к Мэгги.

– Ничего плохого, я уверена, – произнесла девушка.

– Я как раз думал об одном парне. Его звали М.О.Денглер.

– Это тот, который умер в Бангкоке?

Пумо протянул свою руку, взял руку Мэгги и развернул ее, как разворачивают поднятый с земли осенний лист. Когда он вот так смотрел на ее руку, она вовсе не выглядела узловатой. Ладошку пересекало множество линий. Пальцы были маленькими и изящными, не толще сигареты.

– Бангкок не лучшее место, где можно было умереть, – сказала Мэгги. – Я ненавижу Бангкок.

– Я и не знал, что ты бывала там. – Пумо перевернул ладонь девушки. Ладошка была почти розовой, тыльная же ее сторона – того же золотистого цвета, что и все тело Мэгги. Суставы пальцев были несколько больше, чем можно было ожидать, или же наоборот – запястье было слишком тонким.

– Ты много чего обо мне не знаешь.

Оба они понимали, что Пумо сейчас расскажет Мэгги, что же исчезло со стола, и что весь этот разговор лишь помогает ему выиграть время, нужное, чтобы переварить то, что он обнаружил.

– А в Австралии ты была?

– Тысячу раз, – Мэгги скорчила недовольную гримаску. – Ты-то небось был там в отпуске и всю неделю болтался по Сиднею в поисках сексуальных приключений.

– Точно, – не стал спорить Пумо.

– Теперь мы можем погасить свет и вернуться в спальню? Мэгги повела Пумо по узкому коридору обратно в спальню. Пумо подошел к своему краю постели, лег и закутался в одеяло. Он скорее почувствовал, чем увидел, как Мэгги легла рядом, а затем привстала, подперев голову кулачком.

– Расскажи мне о М.О.Денглере, – попросила она. Пумо немного поколебался, но затем в голове его как будто сама собой родилась первая фраза. За ней последовала вторая, третья, еще и еще, будто не он произносил слова, а они рождались по собственной воле.

– Мы сидели на краю заболоченного поля, – начал Пумо. – Было часов шесть вечера. Все были злыми как черти, потому что мы потеряли целый день, проголодались и точно знали, что наш новый лейтенант не имеет ни малейшего понятия о том, что делает. Лейтенанта прислали всего дня два назад, и он все время пытался показать, какой он умный. Это был Биверс.

– Я поняла.

– Так вот, он догадался вывести отряд на целый день в погоню никому не понятно за кем. Прежний лейтенант на его месте, как это всегда бывало раньше, приказывал высадиться в одной из зон, поискать немного, нет ли вокруг кого-нибудь, в кого можно немного пострелять, а затем вернуться в зону высадки и ждать, пока нас заберут. Если начиналась какая-нибудь заварушка, мы обычно вызывали по рации воздушные экипажи, артиллерию или же стреляли сами, в зависимости от обстоятельств. Мы только отвечали, никогда не начиная первыми. Для этого нас туда и посылали – чтобы заставить вьетконговцев выстрелить в нас, а уж затем в ответ перестрелять их. Вот так все и было. Довольно просто, когда привыкнешь.

А этот новый парень – Обжора Биверс, он вел себя так... Всем стало ясно, что мы попали в нехорошую историю. Потому что, чтобы отвечать на огонь противника, надо знать, кому ты отвечаешь. А этот парень был только что из отряда подготовки офицеров в каком-то там дурацком колледже, и вел он себя так, как будто был героем приключенческого фильма. Он уже видел себя героем. Он возьмет в плен Хо Ши Мина, он уничтожит целую вражескую дивизию, для него уже приготовлена медаль за отвагу, на свидетельстве уже написано его имя. Примерно так это выглядело.

– Когда мы дойдем до М.О.Денглера? – мягко спросила Мэгги.

– Сейчас, сейчас, – засмеялся Пумо. – Так вот, наш новый лейтенант, сам того не замечая, увел нас из предполагаемой зоны действий. Он был до того поглощен мечтами о славе, что ошибся, читая карту. И получилось так, что Пул все время передавал по рации на базу неправильные координаты. Мы сбились даже с главного направления, чего вообще еще не бывало ни с кем. Судя по карте, мы должны были уже подходить к зоне высадки, но ничто вокруг не напоминало знакомые места. Тут Пул говорит ему: “Лейтенант, я смотрел все это время на карту, и мне кажется, что сейчас мы находимся где-то рядом с Долиной Дракона”. На это Биверс отвечает, что Майкл ошибается и лучше ему заткнуться, если он не хочет нажить неприятности. “Смотри, а то пошлют во Вьетнам”, – пошутил Андерхилл, и это окончательно взбесило лейтенанта.

Вместо того чтобы признать свою ошибку, обратить все это в шутку и подумать вместе со всеми, как выбраться к зоне высадки, он сделал большую ошибку – стал думать об этом один. А подумать, к сожалению, было о чем. За неделю до этого в Долине Дракона расстреляли целый отряд, и Жестянщик наверняка замышлял какую-нибудь ответную акцию. И раз уж мы оказались на этом месте, решил лейтенант, почему бы нам не спровоцировать вьетконговцев, войдя в Долину. Тогда Пул спросил его, можно ли вычислить их достоверные координаты и сообщить на базу. Но Биверс опять велел ему заткнуться и запретил передавать что-либо по рации. Он все изобразил так, будто Пул трусит, понимаешь?

Биверс думал, что мы расстреляем там нескольких вьетконговцев или, может быть, небольшой отряд, что так и так планировалось устроить в Долине, а если повезет, то убитых окажется достаточно, чтобы наш новый лейтенант мог получить поощрение и считать себя героем, обагренным кровью. Что ж, к тому моменту, когда мы вернулись на базу, он действительно был весь в крови, тут уж ничего не скажешь. Итак, Биверс приказал двигаться дальше в Долину Дракона, и абсолютно всем, кроме него, было понятно, что это полное безумие. Один придурок – Виктор Спитални – ехидно спросил Биверса, сколько он собирается продержать нас здесь. “Столько, сколько понадобится, – прикрикнул на него лейтенант. – Здесь вам не лагерь бойскаутов”. Тут Денглер говорит: “А мне нравится этот новый лейтенант”, я поворачиваюсь и вижу, что он счастливо улыбается, как мальчишка, которому дали большой кусок пирога. Денглер никогда не видел никого похожего на нашего нового лейтенанта. Они с Андерхиллом рассмеялись.

Наконец мы добрались до видневшегося вдалеке заболоченного поля. Начинало темнеть, в воздухе кружили стаи слепней. Шутке, если это была шутка, на этом месте пора было закончиться. Все были вымотаны до предела. По ту сторону поля виднелись деревья, похоже, там начинались джунгли. Посреди поля торчали несколько обломков деревьев и видны были какие-то довольно глубокие ямы, наполненные водой.

Едва взглянув на это поле, я сразу почувствовал себя как-то странно. Поле напоминало о смерти, оно выглядело как сама смерть. Это еще мягко сказано. Оно выглядело как Богом проклятый кладбищенский двор, и от него исходил запах кладбища, если ты понимаешь, о чем я говорю. Такой же запах наверняка стоит на живодерне, где убивают никому не нужных собак. Затем на краю одной из ям я заметил что-то похожее на подшлемник, а рядом – сломанный ствол М-16.

“Прежде чем вернуться в лагерь, – сказал Биверс, – почему бы не исследовать этот кусок территории. Мы должны посмотреть, что там, на другой стороне. Неплохая идея, правда?”

“Лейтенант, – возразил Пул, – мне кажется, это поле может быть заминировано”.

Он увидел то же, что и я, понимаешь?

“Вам кажется? – переспросил Биверс. – Тогда почему бы вам и не отправиться туда первым, Пул? Раз уж вы решили быть сегодня нашим командиром?”

Слава Богу, не только мы с Пулом заметили подшлемник и ствол винтовки. Так что никто не пустил бы на поле Пула, никто также не горел желанием попробовать сам.

“Итак, вы считаете, что поле заминировано?” – спросил Биверс.

* * *

– Итак, вы все, парни, уверены, что поле заминировано, – заорал лейтенант Биверс. – И вы действительно думаете, что я куплюсь на эту байку? Это просто борьба за власть, а командую здесь все-таки я, нравится вам это или нет.

Денглер, ухмыляясь, повернулся к Пумо и прошептал:

– Ну разве тебе не нравится ход его мыслей?

* * *

Денглер что-то прошептал мне, и тут лейтенант окончательно взорвался.

“О’кей! – заорал он на Денглера. – Если вы считаете, что это поле заминировано, что ж, докажите мне это! Киньте туда что-нибудь и попадите в мину. А если взрыва не будет, то мы все идем через поле”.

“Как прикажете”, – отозвался Денглер.

* * *

– Все, что угодно лейтенанту, – сказал Денглер и с усмешкой на губах огляделся вокруг.

– Кинь лучше лейтенанта, – угрюмо пробурчал Виктор Спитални.

Денглер увидел наконец огромный булыжник, торчащий из земли неподалеку от него, ногой подкатил его к себе, нагнулся. Обхватил камень руками и поднял.

* * *

Он поднял камень размером с собственную голову. Биверс бесился все больше и больше. Он приказал Денглеру швырнуть этот чертов булыжник на поле. Пул подошел к Денглеру, чтобы помочь. Вдвоем они раскачали камень и забросили его ярдов на двадцать. Все, кроме лейтенанта, упали лицом вниз. Ничего. Я ждал, что сейчас нас забросает шрапнелью. Но ничего не случилось. Все поднялись на ноги. Биверс злорадно ухмылялся.

“Ну что, барышни, – произнес он. – Теперь довольны? Или нужны еще доказательства?”

А дальше Биверс сделал совершенно удивительную вещь – он снял с головы шлем, поцеловал его и сказал:

“Следующим номером будет вот это. У моего шлема смелости больше, чем у вас всех вместе”.

Лейтенант размахнулся, чтобы забросить шлем как можно дальше на поле. Мы все наблюдали, как шлем взмыл ввысь, и к тому моменту, как он начал опускаться, его было уже едва видно.

* * *

Они смотрели, как исчезает в темноте за роями мух и слепней шлем лейтенанта. К моменту, когда шлем коснулся земли, он был уже практически невидим. Взрыв удивил их всех, кроме разве что тех, кто дошел уже до такого состояния, когда ничем нельзя удивить. И опять все, кроме Биверса, упали лицом вниз. Столб багрового пламени взметнулся ввысь, земля содрогнулась под ногами. То ли из-за каких-то неполадок в механизме, то ли просто от вибрации, но вслед за первой миной тут же взорвалась вторая, и осколок металла пролетел в миллиметре от щеки Биверса, так что он даже почувствовал его тепло. Затем лейтенант либо упал на землю специально, либо просто повалился рядом с Пулом в состоянии, близком к шоку. Он задыхался. В воздухе стоял едкий запах взрывчатки. Последовало несколько секунд полной тишины. Тино Пумо поднял голову, почти уверенный в том, что вот-вот взорвется еще одна мина, и в этот момент услышал, как вновь начали жужжать насекомые. Сначала Тино показалось, что он увидел в конце минного поля шлем лейтенанта Биверса, как ни странно, оставшийся целым и невредимым, хотя и засыпанный листьями. Затем он увидел, что листья под шлемом начинают принимать форму человеческого лба и глаз. Наконец Пумо понял, что это действительно были лоб и глаза. Шлем не был шлемом Биверса – Шлем был надет на голову мертвого солдата. Взрыв приподнял с земли наполовину зарытое, обезображенное тело.

На другом конце поля что-то закричали по-вьетнамски. Заливать смехом, ответил другой голос.

– Мы, кажется, попали в историю, лейтенант, – прошептал Денглер.

Пул достал из клеенчатого футляра свою карту и стал водить поней пальцем, пытаясь определить, где же они находятся на самом деле.

Глядя через поле на голову американского солдата, выплывающую в своем американском шлеме из болотной жижи, Пумо заметил, что земля как-то странно колеблется вокруг этого места, будто какие-то невидимые корни пытались выбраться наружу, разорвав мокрую землю в одних местах, потеснив стебельки травы в других. Что-то потревожило обломки деревьев посреди поля, они сдвинулись назад на несколько дюймов. Наконец Пумо понял, что взвод обстреливают с тыла.

* * *

–Раздались один за другим два взрыва, – продолжал Тино Пумо свой рассказ. – Затем со всех сторон послышалась трескотня по-вьетнамски – я думаю, они специально дали нам побродить по лесу вслепую, чтобы точно определить, где мы находимся. Что ж, хотя бы за это можно было сказать спасибо Биверсу, который запретил Майклу Пулу пользоваться рацией. Вьетконговцы, засевшие у нас за спиной, стали стрелять, и наши жизни спасло только то, что они до сих пор точно не знали, где именно мы находимся, и стреляли туда, где мы должны были находиться по их мнению – на том же самом поле, на котором они покрошили накануне целый взвод. И их выстрелы взорвали, наверное, около восьмидесяти процентов мин, заложенных среди тел мертвых американцев.

* * *

Все выглядело так, как будто стреляют подземные огневые установки. Серии двойных взрывов следовали одна за другой – сначала плюхался в болотную жижу снаряд, следом тут же взрывалась мина. Красно-желтое пламя немедленно перекрывалось красно-оранжевым, которые превращались в стену земли и дыма, среди которых можно было различить части трупов – покореженные тела, ноги, руки.

* * *

–Зачем было минировать трупы? – прошептала Мэгги Ла.

– Потому что они знали, что за трупами кто-то вернется. Солдаты всегда возвращаются за погибшими. Это единственное порядочное действие, совершаемое на войне. Ты забираешь с собой своих мертвых друзей.

– Вот так же твои друзья отправились теперь за Тимом Андерхиллом?

– Вовсе нет. Хотя, может быть. Пожалуй. – Пумо подставил согнутую руку, Мэгги легла ему на плечо и прижалась к Тино покрепче. – Двое ребят подорвались, как только мы побежали по минному полю. Биверс приказал нам двигаться вперед, и на этот раз он был прав, потому что огонь постепенно смещался в нашу сторону, и если бы мы не побежали, от нас бы только мокрое место осталось. Первым побежал парнишка по имени Кал Хилл, который совсем недавно прибыл в наш взвод, сразу же за ним – Татуированный Тиано. Я никогда не знал его настоящего имени, но он был хорошим солдатом. Итак, Тиано сразу же убило. Прямо рядом со мной. Мне чуть не оторвало голову взрывной волной от мины, на которую он наступил, воздух вокруг на секунду сделался темно-красным. Он действительно был очень близко от меня. Так близко, что я подумал, будто это меня убило. Я ничего не видел и не слышал. Кругом был красный туман. Потом я услышал, как взорвалась еще одна мина и раздался истошный вопль Хилла.

“Двигай задницей, Пумо, – заорал Денглер. – Она пока при тебе, так давай, двигай”.

Норм Питерс, наш медик, умудрился каким-то образом добраться до Хилла и теперь пытался ему помочь. Только тогда я заметил, что весь мокрый – в крови Тиано. В нас стали слегка постреливать спереди, мы сняли с плеч винтовки и тоже открыли огонь. Артиллерийские снаряды шлепались у самой кромки джунглей, из которых мы только что выбежали. Я видел, как Пул кричит что-то по рации. Огонь усиливался. Мы все бежали через поле, прячась за всем, за чем только можно было спрятаться. Вместе с другими ребятами я вытянулся за поваленным деревом. Питерс перевязывал Кэла Хилла, пытаясь остановить кровотечение, а со стороны это выглядело так, будто док пытает Хилла, высасывает из него кровь. Кэл душераздирающе орал. Мы были демонами, они были демонами, все были демонами, на земле не осталось больше людей – только демоны. У Хилла ничего не было посредине – там, где должен был находиться желудок, кишки, член, виднелось сплошное кровавое месиво. Хилл видел, что с ним случилось, но никак не мог в это поверить. Он просто еще недостаточно пробыл в Наме, чтобы в такое поверить.

“Прекратите эти вопли”, – закричал Денглер.

Спереди раздалось еще несколько выстрелов из винтовок, затем мы услышали, как кто-то кричит: “Рок-н-роу! Рок-н-роу!”

“Элвис”, – сказал Денглер, и все остальные закричали на него. Ребята начали стрелять. Потому что это был снайпер, который сам себя назначил нашим официальным убийцей. Стрелок он был потрясающий, можешь мне поверить. Я приподнялся и выстрелил, хотя и понимал, что вряд ли это что-то даст. Для М-16 использовались пули диаметром 5.56 вместо круглых калибра 7.62, чтобы легче было носить ящики с патронами, весившие в два раза меньше, но эти пульки не летели в цель с дальнего расстояния. В каком-то смысле старые добрые М-14 были лучше – не только потому, что били дальше, но и потому, что из них действительно можно было прицелиться. Итак, я выстрелил еще несколько раз, хотя был практически уверен, что, даже если бы и видел старину Элвиса, все равно бы в него не попал. Но в этом случае я бы по крайней мере удовлетворил свое любопытство, узнав, как же он выглядит. Итак, мы залегли посреди минного поля между Двух отрядов вьетнамской армии, которые, скорее всего, шли на соединение с остальными в долину А-Шу. Не говоря уже об Элвисе. И Пул не мог никому сообщить, где мы находимся, потому что лейтенант не только завел нас черт знает куда, но еще и не уберег рацию, которая была теперь разбита. Мы были в ловушке. Следующие пятнадцать часов мы провели посреди поля, полного трупов, в обществе лейтенанта, который сходил с ума.

* * *

Пумо слышно было, как лейтенант Биверс причитал: “О Боже, о Боже, о Боже”. Кэлвин Хилл продолжал умирать, крича так, будто Питерс пронзал его язык раскаленными иглами. Остальные раненые тоже кричали. Пумо не видно было, кто они, дай не хотелось этого знать. Какой-то частью своего сознания Пумо больше всего на свете хотел сейчас встать, чтобы его убили и все это, наконец, закончилось. А другая половина была напугана этими мыслями, как и всем происходящим. Пумо сделал интереснейшее открытие: оказывается, у страха есть свои стадии, свои слои, каждый из которых ужаснее предыдущего. Смертельные снаряды ударялись о хлюпающую землю через равномерные промежутки времени, иногда вьетконговцы начинали стрелять из огнеметов. Пумо и все остальные прятались в углублениях, которые они частично нашли, а частично вырыли для себя. Пумо увидел наконец искореженный шлем лейтенанта – он валялся рядом с коленной чашечкой мертвого солдата, вывороченного из болота взорвавшейся миной. Коленная чашечка и часть голени лежали недалеко от головы и плеч солдата. Мертвец глядел на Пумо. Лицо его было грязным, мертвые глаза широко открыты, и выглядел он глупым и голодным. Каждый раз, когда земля содрогалась и небо разрывал очередной взрыв, голова подпрыгивала и оказывалась на несколько дюймов ближе к Пумо, казалось, что плечи медленно ползут за ней.

Пумо крепче вжался в землю. Он был во власти, наверное, одного из последних, самых жутких слоев страха, и кто-то или что-то шептало ему на ухо, что в тот момент, когда голова солдата доберется наконец до того места, где он прячется, и коснется его, он умрет. Затем он увидел, что Тим Андерхилл ползет в сторону лейтенанта, и поинтересовался про себя, зачем ему это нужно. В воздухе носились трассирующие пули, не говоря уже о разрывах мин. Ночь наступила как-то сразу, в одно мгновение. Лейтенант умрет. Андерхилл умрет. Все они умрут. И это был самый большой и самый страшный секрет. Пумо услышал, как Денглер что-то сказал Майклу Пулу и рассмеялся. Рассмеялся? Но смех был невозможен посреди этого жуткого поля, здесь возможен был только преследующий Пумо запах крови Татуированного Тиано.

– Ну что, лейтенант, намазал, дерьмом свои новые панталоны? – послышался голос Андерхилла.

– Майкл, приготовь к работе рацию, хорошо? – совершенно спокойно произнес М.0. Денглер.

Сильнейший взрыв оглушил Пумо, разорвав на куски небо над его головой. Воздух стал белым, красным, затем опять непроницаемо черным. Визгливые, почти женские крики раздались со стороны, где лежал солдат по имени Тони Ортега, хороший, но жестокий солдат, который на гражданке был лидером шайки рокеров под названием “Наплюем на дьявола” где-то там в Нью-Йорке. Ортега был единственным другом Виктора Спитални. Теперь у Спитални не будет друга. Пумо понимал, что это не имеет никакого значения, потому что Спитални убьют вместе со всеми остальными. Крики Ортеги постепенно затихали, как будто его уносили куда-то вдаль.

– Что делать, что делать? О Боже, о Боже! – скулил Биверс. – О Боже, о Боже, о Боже! Я не хочу умирать, не хочу, не хочу, не хочу, я не могу умереть.

Питерс отполз от Ортеги, направляясь к другому раненому. Еще один взрыв потряс землю, и мертвец опять подвинулся на несколько дюймов к Тино.

Солдат по имени Тедди Уоллис объявил, что он собирается покончить наконец с этим проклятым Элвисом, его друг по имени Том Блевинс сказал, что с удовольствием составит компанию. Пумо видел, как двое солдат поднялись на четвереньки и поползли через поле. Уоллис, не успев проползти и нескольких дюймов, наткнулся на мину, и его разорвало буквально пополам. Его левая нога взлетела в воздух, и казалось, что она несколько секунд бежала над полем, прежде чем упасть. Том Блевинс прополз еще немного, а затем ткнулся носом в землю, срезанный так аккуратно, будто он просто споткнулся о натянутую проволоку.

– Рок-н-роу! – вновь раздался из-за деревьев торжествующий крик Элвиса.

Неожиданно Пумо заметил рядом ухмыляющегося Денглера.

– Тебя не удивляет, как это Бог умудряется делать все одновременно? – спросил он Пумо.

– Что? – не понял тот.

Жизнь казалась ему сейчас совершенно бессмысленной, весь мир казался бессмысленным, эта война казалась бессмысленной, все было не больше чем ужасной шуткой. Смерть была страшной тайной, скрывавшейся на дне этой шутки, и демоны смотрели на этот мир, кривлялись и насмехались над ним.

– Что мне нравится в этой идее, – продолжал Денглер, – так это то, что Вселенная создала сама себя, а значит, продолжает воссоздавать самое себя. Так что разрушение – часть этого воссоздания, которое продолжается непрерывно, понимаешь? И из всего этого следует самое восхитительное, Пумо, – разрушение лежит в основе процесса творения, который кажется нам таким красивым.

– Отвали, мать твою! – выругался Пумо, только сейчас поняв, что в действительности делал Денглер: нес разную чушь, чтобы разбудить мысли Пумо, вернуть ему способность к действию. Денглер не понимал, что демоны создали этот мир и смерть – самая большая его тайна.

* * *

Пумо вдруг осознал, что молчит уже довольно долгое время. В глазах его стояли слезы.

– Мэгги, ты не спишь? – прошептал он. Мэгги дышала легко и тихо, голова ее по-прежнему лежала на плече Тино.

– Это исчадие ада украло мою записную книжку, – прошептал Пумо. – Зачем ей, интересно, могла понадобиться моя записная книжка? Чтобы украсть радио с часами и портативные телевизоры у всех, кого я знаю?

* * *

– Демоны улетели, – донесся до них голос Андерхилла. – И Денглер пытается убедить Пумо в том, что смерть – мать красоты.

– Неправда, – прошептал Денглер. – Ты все понял неправильно. У красоты нет матери.

– Господи Иисусе, – сказал Пумо, удивляясь про себя, откуда Андерхиллу могло быть известно про демонов. Наверное, он тоже видел их.

Еще один взрыв осветил поле, и Тино увидел, что все оставшиеся в живых лежат как окаменелые на расстоянии выстрела от него и лица их повернуты к Андерхиллу, который кажется спокойным, невозмутимым, массивным и устойчивым, как гора. В этом был какой-то секрет, секрет, запрятанный так же глубоко, как один из тех, что хранили демоны, но что это был за секрет? Их мертвые товарищи и мертвые солдаты, которые были заминированы, из предыдущего отряда, погибшего здесь, лежали по всему полю. Нет, думал Пумо, демоны должны быть глубже, потому что здесь – не преисподняя, это хуже преисподней – в преисподней ты уже умер, а в этом аду вынужден сидеть и ждать, пока тебя убьют.

Норм Питерс ползал туда-сюда, перевязывая раны. Вновь наступила темнота. Когда поле снова осветилось, Пумо увидел, что Денглера уже нет рядом – он ползал теперь вместе с Питерсом, помогая ему. Денглер улыбался. Увидев, что Пумо смотрит на него, он широко осклабился и указал пальцем на небо. “Помни, помни, – хотел он сказать. – Вселенная воссоздает сама себя, прямо здесь и прямо сейчас”.

Поздно ночью вьетнамцы начали стрелять шестидесятимиллиметровыми снарядами из американских пушек М-2. Несколько раз за этот час перед рассветом Пумо казалось, что он окончательно сошел с ума. Демоны вернулись вновь и с громким смехом носились над полем. Пумо понял наконец, что они смеются над ним и над Денглером, потому что даже если они переживут эту ночь, это все равно не спасет их от того, чтобы умереть бессмысленной смертью, а если все на этом свете происходит одновременно, значит, их смерть принадлежит не будущему, а настоящему, а память – только шутка, игра в перевертыши. Пумо видел, как Виктор Спитални пытается отрезать уши у Тони Ортеги, бывшего лидера шайки, грозившейся наплевать на самого дьявола, и это зрелище заставляло демонов плясать и визжать от удовольствия.

– Что ты делаешь? – прошипел Пумо, поднимая комок земли и бросая его в Спитални. – Это же твой лучший друг!

– Мне нужно что-нибудь, что я мог бы предъявить после всего этого, – сказал Спитални, однако все же прекратил, убрал нож за пояс и торопливо отполз в сторону, как шакал, успевший насладиться падалью.

Когда наконец прибыли вертолеты, части СВА отступили обратно в джунгли, и “кобры”, боевые вертолеты, выпустили по кронам деревьев несколько ракет, поджарив, вероятно, несколько обезьян, затем развернулись, направляясь обратно в Кэмп Крэнделл. Еще один вертолет опустился на опушку.

Невозможно вспомнить, как почти спокойно может быть в UH1-B, пока не доведется посидеть в нем снова.

3

– По правде говоря, мы полицейские из Нью-Йорка, – объявил Гарри Биверс водителю такси, костлявому беззубому китайцу в футболке, который только что спросил его, что им понадобилось на Буги-стрит.

– А, – сказал водитель. – Полицейские.

– Мы здесь расследуем одно дело.

– Дело, – эхом отозвался таксист. – Очень хорошо. Это для телевидения?

– Мы разыскиваем одного американца, которому нравилась Буги-стрит, – торопливо пояснил Майкл Пул. Физиономия Биверса покраснела, губы сжались в тонкую линию. – Мы знаем, что он переехал в Сингапур. И хотим показать на Буги-стрит его фотографию, посмотреть, не знает ли его там кто-нибудь.

– Буги-стрит вас разочарует, – сказал таксист.

– Я выхожу из машины, – прервал их Гарри Биверс. – Не могу больше это выносить. Остановите. Мы выходим.

Водитель пожал плечами, послушно включил мигалку и стал пробираться к тротуару через три ряда машин.

– Почему вы считаете, что Буги-стрит нас разочарует? – спросил Майкл.

– Потому что там больше ничего нет. Мистер Ли, он вычистил Буги-стрит.

– Вычистил?

– Мистер Ли заставил всех “девушек” убраться из Сингапура. Никого больше нет – только картинки.

– Как это – только картинки?

– Вы идете вечером по Буги-стрит, – терпеливо пояснил водитель. – Проходите мимо баров. Перед ними видите картинки, покупаете их и берете с собой домой.

– Черт побери, – сказал Биверс.

– Кто-нибудь в одном из этих баров наверняка знает Андерхилла, – сказал Майкл Пул. – Он мог и не уехать из Сингапура только потому, что прогнали его любимых “девушек”.

– Ты уверен? – спросил Биверс. – Ты стал бы покупать головоломку из картинок, зная, что самый важный кусок в ней отсутствует?

– Осмотрите достопримечательности Сингапура, – посоветовал таксист. – Вечером Буги-стрит, а сейчас – Сады Тигрового бальзама.

– Ненавижу сады, – сказал Биверс.

– Этот сад усажен не цветочками, – возразил таксист. – Он состоит из скульптур. Все стили китайской архитектуры. Герои китайского фольклора. Сцены ужасов.

– Сцены ужасов, – повторил Биверс.

– Питон, заглатывающий козленка. Тигр, приготовившийся к прыжку. Вознесение Духа Белой Змеи. Дикий человек из Борнео. Со Хо Чанг в Логове Паука. Дух Паука в образе красивой женщины.

– Звучит заманчиво, – вмешался Конор Линклейтер.

– А самая интересная часть – та, где изображены сцены пыток. Скульптуры, изображающие ад, наказания души после смерти. Очень красиво. Очень поучительно. И очень страшно.

– Как вы считаете? – спросил Конор.

– Меня больше волнуют наказания, которым подвергаются души людей до смерти, – сказал Майкл. – Но давайте посмотрим.

Водитель немедленно выехал наперерез трем рядам машин.

* * *

Таксист высадил трех друзей в конце широкой аллеи, ведущей к воротам, на которых между белыми и зелеными колоннами виднелась надпись: “Хо Пар Вилла”. Люди постоянно входили в ворота, другие выходили. Чуть вдалеке виднелись еще одни ворота в форме пагоды. Китайцы и китаянки в рубашках с короткими рукавами и летних платьях, подростки в пестрых одеждах, школьницы в форме, напоминавшей форму мальчиков в английских школах, пожилые пары, держащиеся за руки, мальчики в коротких штанишках – все эти люди двигались в обе стороны по широкой аллее, ведущей от входа в глубь Садов. По меньшей мере половина гуляющих что-то ела. Жарко палило солнце. Пул отер пот со лба. С каждым часом день становился все жарче, и воротник его рубашки уже успел промокнуть.

Друзья прошли через вторые ворота. Рядом с аллегорической фигурой, изображавшей Таиланд, находился макет, состоящий из изображения крестьянки, растянувшейся на некоем подобии поля, выронив корзину и простирая руки в немой мольбе о помощи. К женщине бежал через поле ребенок, пожилой крестьянин в шортах и шляпе в форме пагоды простирал над ней руки, то ли предлагая помощь, то ли изрыгая проклятия. (В буклете, который раздавали тут же бесплатно, пояснялось, что крестьянин предлагает женщине бутылочку тигрового бальзама.) Чуть вдалеке паслись два быка.

Пот стекал по лицу Майкла. Он вспомнил грязное поле, простиравшееся за холмами, и Спитални, поднимающего винтовку, чтобы прицелиться в женщину, бегущую к стоящим в кружок сараям, за которыми паслись тощие быки. Ярко-синяя пижама девушки была хорошо заметна на фоне коричневого поля. Москиты. За плечами девушки болтались на коромысле две бадьи, выплескивая немного воды при каждом ее шаге. Пул испытал настоящий шок, поняв, что ведра с водой имеют для нее такое же значение, как и собственная жизнь, – ей, очевидно, даже не пришло в голову бросить коромысло. Щелкнуло ружье Спитални, ноги женщины дернулось, и несколько секунд казалось, что она как бы летит параллельно земле, не касаясь ее. Затем женщина упала, мгновенно став бесформенной ярко-синей кучей, валяющейся возле упавшего коромысла. Ведра покатились вниз по холму. Спитални выстрелил еще раз. Быки устремились прочь от деревни, они бежали бок о бок, так тесно, что почти касались друг друга. Тело женщины дернулось вперед, как будто его толкала какая-то бесплотная невидимая сила, затем покатилось с холма. Руки ее мелькали то сверху, то снизу, напоминая лапки прибитой мухи.

Пул повернулся к Гарри Биверсу, который, закончив осматривать композицию, напоминавшую гипсовый слепок человеческого мозга, красовавшуюся над первыми воротами, смотрел теперь на двух хорошеньких китаяночек, весело смеющихся над чем-то возле ворот, изображавших пагоду.

* * *

– Помнишь, как Спитални застрелил женщину около Я-Тук? Ну ту, в синей пижаме.

Биверс взглянул на него, вновь перевел глаза на скульптуру крестьянина и его жены. Затем он улыбнулся и закивал:

– Ну конечно. Но это ведь было в другой стране, к тому же та девка давно мертва.

– Нет, – влез в разговор Конор Линклейтер. – Это была другая девка, к тому же та страна давно мертва.

– Она наверняка была с вьетконговцами, – сказал Биверс. Он снова взглянул на китаянок, как будто все они были вьетконговцами, которых необходимо уничтожить. – Она была там, значит, путалась с вьетконговцами.

Девушки прошли мимо Биверса, двигаясь будто на цыпочках. Девушки были стройными, с волосами по плечи и в ярких платьях. Он взглянул на вершину ближайшего холма и увидел группу школьниц в форменных черных блейзерах и плоских шляпах.

– Все это место как будто бы до сих пор в начале пятидесятых годов, – сказал Биверс. – Я имею в виду не Сады, а весь Сингапур. Здесь до сих пор тысяча девятьсот пятьдесят четвертый год. Здесь арестовывают за переход через улицу в неположенном месте, за плевок на тротуар.

– Давайте найдем то место, где выставлены пытки, – предложил Майкл, и Конор громко рассмеялся.

На вершине холма, откуда открывался вид на все Сады, стояли указатели, на одном из которых значилось: “Камера пыток”, и было указано направление.

– Эй, а эти Сады выглядят не так плохо, – сказал Биверс. – Я должен их сфотографировать.

Он достал фотоаппарат и посмотрел, сколько пленки осталось в запасе. Затем он направился по бетонным ступенькам к входу на территорию “Камеры пыток”. Подмигнув Пулу, Конор последовал за ним.

Прохладное, затененное пространство известнякового грота было разделено на две половины широкой дорожкой, идя по которой посетители могли наблюдать через проволочные загородки за выставленными вокруг скульптурными группами. Когда Пул ступил на дорожку, друзья его были уже далеко впереди. Биверс непрестанно щелкал фотоаппаратом, практически не отрывая его от глаз. Большинство китайцев, осматривающих Камеру, ничем не выдавали своих чувств. Только маленькие дети время от времени показывали пальцами на статуи.

– Великолепно, великолепно, – повторял Биверс.

“Каменная скульптура, – гласила табличка перед первой композицией. – Площадка номер один”.

Меж двух половин огромной каменной плиты были как бы зажаты головы, руки, ноги, тела людей, раздавленных до смерти. Демоны с копытами тащили в направлении плиты маленьких детей.

На второй площадке, рогатые дьяволы насаживали грешников на Длинные вилы и держали над огнем. Один из демонов вырывал у человека внутренности. Другие бросали детей в огромный бассейн, полный крови.

Синий демон вырывал язык у человека, привязанного к столбу.

Пул брел по дорожке между экспонатами и слышал, как щелкала, и щелкала, и щелкала фотокамера Гарри Биверса.

Ухмыляющиеся дьяволы разрубали пополам женщину, расчленяли на куски мужчину, варили вопящих грешников в котлах с кипящим маслом, поджаривали их на длинных вертелах.

Майкл вспомнил, отдавая себе отчет, что за этим воспоминанием где-то глубже кроется совсем другое: как во время интернатуры ему пришлось работать в палате “скорой помощи”. Ему приходилось останавливать кровь, промывать раны, выслушивать крики, стоны и проклятия, ухаживать за людьми, чьи лица были изрезаны на куски ножами или бритвами, за людьми, практически убившими себя, принимая наркотики.

“...Продайте мне немного этого долбаного морфина, док, – умолял молоденький пуэрториканец в пропитанной кровью футболке, которому Майкл зашивал огромную рану, сам весь забрызганный кровью наркомана...”

...Везде кровь, кровь на бетонных плитах, кровь на камнях, руки и ноги на полу, вспоротые ножами животы.

– Эй, ребята, не загораживайте, – донесся до Майкла голос Конора Линклейтера. – Эй, Мики, эти парни действительно верят в бессмертие?

И зачем Биверсу понадобились фотографии всего этого?

Майкл услышал вопли Кэла Хилла, так долго умиравшего на том поле в Долине Дракона, и голос Денглера, произносящего слова: “И как это Богу удается делать все одновременно?”

Денглер был прав: Бог действительно делает все одновременно.

Все те дни, что Пул работал в палате “скорой помощи”, он буквально заставлял себя ходить на работу. Заставлял себя встать, принять душ, насильно втискивался в одежду, заводил машину, доезжал до больницы, надевал спецодежду – и все это в состоянии настолько полной депрессии, что она не была даже заметна окружающим – видимо, ее воспринимали как обычное состояние Майкла Пула. Целыми днями он ходил ни с кем не разговаривая. Джуди приписывала настроение Майкла тем ужасам, которые приходилось видеть на работе, глядя на людей, буквально умирающих у него на руках, когда от каждого пациента исходила к тому же скрытая угроза.

Обливаясь холодным потом, Майкл сделал еще несколько шагов под известняковыми сводами. Следующая группа изображала женщину с клеткой, полной кроликов, на спине и мужчину, держащего клетку с поросятами, перед судьей. Пул вспомнил красивые испуганные глаза кролика Эрни. Майкла обступали все новые и новые фигуры. Лишь годом позже, стажируясь в педиатрическом отделении пресвитерианской больницы “Колумбия” в Нью-Йорке, Майкл понял, в чем было дело.

И вот теперь все пришло снова, здесь, в известняковом гроте.

“Площадка номер десять. Людей, которым предстоит воплотиться в животных или другие низшие формы жизни, снабжают необходимыми им покрытиями – мехом, кожицей, перьями, прежде чем они вступят в воды реки под названием Судьба, с тем чтобы бессмертные души содержались в надлежащей оболочке”.

Пул услышал смех Биверса уже за пределами грота.

Он еще раз отер пот и вышел на солнцепек. Гарри Биверс стоял перед ним, улыбаясь во весь рот. Чуть ниже на холме виднелась яма, наполненная гипсовыми скульптурами сине-зеленых крабов, высовывавших оттуда свои омерзительные щупальца. В очередном гроте на другой стороне дорожки огромная женщина с куриной головой вцепилась в руку своего мужа с головой утки, явно желая убить его, хотя Майкл не смог бы объяснить, как он это понял. Он видел тревогу в утиных глазах мужа. Сам брак был смертью. Биверс сделал еще один снимок.

– Потрясающе, – сказал он, оборачиваясь, чтобы запечатлеть знак на вершине холма, откуда они начали свою экскурсию в “Камеру пыток”.

– В Нью-Йорке есть девицы, которые с ума сойдут, если показать им такое, – сказал Гарри. – Не верите? Есть девки, которые пойдут с кем угодно, только покажи им эти картинки.

Конор, смеясь, отвернулся, чтобы не злить Гарри.

– Думаете, я не знаю, о чем говорю? – голос его звучал слишком громко. – Спросите Пумо – он бывает там же, где и я, и он знает...

4

Покинув Сады Тигрового бальзама, друзья некоторое время брели без цели, не очень понимая, куда направляются.

– Может, вернемся обратно в Сады? – предложил Конор. – А то зашли куда-то в никуда.

Это действительно было почти что так. Друзья поднимались на вершину одного из холмов по дороге с прекрасным гладким покрытием. Дорога шла между берегом реки с безукоризненно подстриженной травой и рядом бунгало, стоящих на довольно большом расстоянии друг от друга среди зелени садов. С тех пор как друзья вышли за пределы Садов, единственным живым существом, которое они увидели, был шофер в форме и темных очках, сидевший за рулем “Мерседеса 500 сел”.

– Мы, должно быть, прошли уже около мили, – сказал Биверс. Он давно уже вырвал из путеводителя карту города и теперь постоянно вертел ее в руках. – Можете сами возвращаться в Сады, если хотите. А я уверен, что на вершине этого холма что-то должно быть. Черт побери, никак не могу найти на этой долбаной карте, где же мы находимся. – Гарри вдруг остановился как вкопанный и уставился на какую-то надпись на коварной карте. – Тупое дерьмо этот Андерхилл, – сказал он.

– Почему? – спросил Конор.

– Буги-стрит – вовсе не Буги-стрит. Этот безмозглый попугай не знал, о чем говорит. Это Бугис-стрит. Это просто должна быть Бугис-стрит, больше здесь нет ничего даже близко похожего по названию.

– Но я думал, таксист...

– И все равно Бугис-стрит, здесь же ясно написано, – Гарри сердито посмотрел на друзей. – Если Андерхилл и сам толком не знал, куда отправляется, как, черт возьми, должны мы его искать?

Они побрели дальше по холму и вскоре оказались на перекрестке без единого дорожного знака. Биверс решительно свернул вправо. Конор попытался было протестовать, что центр года и их отель находятся совсем в другой стороне, но Биверс продолжал идти вперед, пока Майкл с Конором не сдались и не последовали за ним.

Через полчаса перед ними остановилось такси, водитель которого был очень удивлен, заполучив пассажиров в этом месте.

– Отель “Марко Поло”, – сказал Биверс таксисту. Он тяжело дышал, лицо пошло пятнами, причем уже невозможно было понять, были это красные пятна на белом фоне или же наоборот. На спине пиджака виднелась мокрая от пота полоса, которая шла от плеча к плечу.

– Мне просто необходимо принять душ и немного поспать, – сказал Гарри.

– Но почему вы шли в противоположном направлении? – удивлялся водитель.

Биверс отказался что-либо комментировать.

– Эй, – сказал Конор. – У нас тут вышел маленький спор: как называется улица – Буги-стрит или Бугис-стрит?

– Это одно и то же, – ответил водитель.

15

Встреча с Лолой в парке

1

Что касается Конора Линклейтера, то ему весь этот спор по поводу названия улицы казался полной чепухой. Когда таксист, который вез друзей из ресторана, показал им на начало этой улицы, Конору подумалось, что это как раз подходящее место для Тима Андерхилла. Море огней, неоновые вывески баров, толпы людей, пришедших поразвлечься. Но, оказавшись на самой улице и увидев этих людей вблизи, без труда можно было понять, что Тиму Андерхиллу некуда было идти вместе с ними. Седеющие леди с дряблой кожей рука об руку со своими партнерами в мешковатых шортах и рубашках. Где бы вы ни встретили этих людей, у них всегда был характерный для туристов испуганный вид потерявшегося ребенка, как будто все, на что они смотрят, имело не большее отношение к действительности, чем телевизионная реклама туристических агентств. Больше половины людей, которые прогуливались туда-сюда по Бугис-стрит, наверняка прибыли на автобусах с надписью “Жасмин фар Ист Тур”, припаркованных у въезда на улицу. Над головами гуляющих развевалось бледно-голубое знамя, которое держала в руках веселая хорошенькая блондинка в накрахмаленном блейзере того же цвета.

Конор понимал, что он не может не обращать внимания на своих соотечественников, добравшихся сюда из Саут-Норуолк на увеселительную прогулку, как это делала половина прохожих на Бугис-стрит. Парни с хитрыми физиономиями сновали туда-сюда, заходя время от времени в бары и магазины. Почему-то парочками прогуливались проститутки в париках и облегающих платьях. Все игроки Сингапура, казалось, тоже собирались на этой улице, причем они, видимо, развили в себе способность избирательного зрения и туристов не замечали в упор.

Из всего разнообразия звуков Бугис-стрит Конору удалось уловить обрывок песни “Ролинг Стоунз” “Джек-попрыгун”, какую-то песенку из ковбойского фильма, причем обе эти мелодии боролись с какой-то душераздирающей какофонией, которая, видимо, должна была быть китайской оперой – на деле же скрипучие голоса тянули нечто такое, отчего и у дворового пса разболелась бы голова. Звуки эти доносились из баров, над входами в которые висели маленькие стереоколонки, большей частью прямо над головами кланяющихся швейцаров. От всего этого у Конора постепенно разболелась голова. Не помогла, видимо, и порция бренди, выпитая за обедом в ресторане, даже если это действительно было “Экс-оу”, которое Гарри Биверс называл жидким золотом. Конор уныло плелся за Биверсом и Пулом с таким чувством, будто все цимбалы на свете находятся сейчас у него в ушах.

– Можно начать и отсюда, – сказал Майкл Пул, поворачивая к бару под названием “Восточная песня”. Заметив их, швейцар немедленно выпрямился и начал размахивать обеими руками, крича:

– Заходите в “Восточную песню”. “Восточная песня” – ваш бар. Лучший бар на Бугис-стрит. Все американцы ходят только сюда.

Возле двери маленький человечек в грязном халате, обнажая в улыбке редкие желтые зубы, театрально простирал руки в сторону стоящего рядом стенда с фотографиями. Фотографии были черно-белые, восемь на двенадцать, внизу под каждой было напечатано имя изображенной на них звезды. Дон, Роуз, Хотлипс, Рейвен, Билли Блю... приоткрытые рты, неестественно изогнутые шеи, восточные лица в обрамлении мягких черных волос.

– Четыре доллара, – повторял человечек.

Гарри Биверс схватил Конора за руку и втолкнул его в открытую дверь. Воздух, нагнетаемый кондиционерами, охладил пылающий лоб Конора. Он вырвал руку. Американцы, сидящие парами, как куры на насесте, на табуретках возле стойки, как по команде обернулись и улыбками встретили вошедших.

– Здесь ловить нечего, – прокомментировал Гарри Биверс. – Одна из стоянок туристических автобусов. Первый бар, у самого начала улицы, единственное место, где эти птички чувствуют себя в безопасности.

– Давай все равно спросим, – возразил Майкл Пул. По меньшей мере половину бара оккупировали американские парочки лет шестидесяти-семидесяти. Конору слышно было, как кто-то пытается мучить пианино. Из общего гула голосов ему удалось выделить голос пожилой женщины, называвшей кого-то “сынок” и интересовавшейся, где его табличка с именем, которая должна бы висеть на груди. Конор с трудом понял, что женщина обращается к нему.

– Ты должен заказать себе выпивку, сынок, – говорила она. – и ты должен носить табличку. Мы ведь развлекаемся здесь все вместе.

Конор взглянул на женщину с морщинистым лицом, покрытым светло-коричневым загаром, на груди которой действительно красовалась табличка с надписью: “Привет! Я – Этель из увеселительного тура “Жасмин”.

Из-за спины Этель двое мужчин среднего возраста в очках без оправы, напоминавших Конору врачей, с которыми они летели в Сингапур, внимательно изучали его – на Коноре была все та же Футболка с надписью “Эйджент Оранж”, и он явно не походил на участника увеселительного тура.

Конор видел, как Пул и Биверс подходят к бару, за стойкой которого коренастый бармен в бархатной бабочке умудрялся одновременно подавать выпивку, мыть бокалы и разговаривать со всеми желающими. Бармен показался Конору похожим на Джимми Ла. В задней части бара все было совершенно по-другому. Там не было туристов, за столиками сидели группки китайцев, потягивая бренди, перешучиваясь друг с другом и отпуская замечания в адрес девиц, проходящих мимо столиков.

В самом дальнем углу бара черноволосый человек в смокинге, не похожий, однако, ни на китайца, ни на кавказца, сидел за крошечным роялем и что-то пел, но Конор так и не смог, сколько ни пытался, расслышать слова.

Конор обогнул Этель, продолжавшую лопотать что-то дружелюбное, но абсолютно невразумительное, и подошел к бару как раз в тот момент, когда Майкл доставал из конверта фото Тима Андерхилла.

– Давайте-ка выпьем, как вы считаете? Мне водку со льдом.

Не успел Конор глазом моргнуть, как на стойке перед ним появился бокал. Биверс уже успел пригубить из своего, как заметил

Конор.

– Я его не знаю, – сказал бармен. – Пять долларов.

– Может, вы помните его по более давним временам? – спросил Биверс. – Он начал приходить сюда где-то году в шестьдесят девятом – семидесятом.

– Это было слишком давно. Я был тогда маленьким мальчиком и ходил в школу. К монахам.

– Посмотрите еще раз, – сказал Биверс. Бармен взял из рук Пула фото и поднес к глазам.

– Похож на монаха. Но я его не знаю.

Когда друзья вновь оказались на шумной улице, Гарри Биверс обернулся к Майклу и Конору и пожал плечами:

– Я уже ничего не знаю, должен вам сказать. Это место производит на меня удручающее впечатление. Очень маловероятно, что Андерхилл все еще здесь. Внутренний голос подсказывает мне, что надо отправиться в Тайпей – это место больше подходит Тиму. Уж за это я вам ручаюсь.

Пул рассмеялся в ответ:

– Не так быстро, мы еще только начали. На этой улице еще по меньшей мере двадцать баров. В каком-нибудь из них наверняка кто-то вспомнит Тима.

– Да, кто-нибудь наверняка, – вмешался Конор. Проглотив порцию водки, он был теперь почти уверен в этом.

– Поглядите-ка, на галерке, оказывается, тоже имеется собственное мнение, – огрызнулся Биверс.

– Ты неплохо погулял когда-то в Тайпее, вот тебя и тянет туда, это же ясно, как Божий день, – ответил Конор и быстро пошел вперед, чтобы удержаться и не ударить Биверса.

– Лучший бар! Лучший бар! – слышались выкрики швейцаров то от одного, то от другого заведения. Конор чувствовал, что рубашка начинает прилипать к телу.

– Итак, следующим номером – “Свингайм”, – послышался голос Гарри Биверса. Он шел по другую сторону от Майкла Пула, и Конор почувствовал что-то похожее на удовлетворение: Гарри понял наконец, что лучше с ним не связываться.

– Да, попытаем удачи в старом добром “Свингтаймс”, – отозвался Пул.

Биверс отвесил шутливый полупоклон, открывая перед друзьями дверь бара и пропуская их вперед.

* * *

За “Свингтаймом” последовал “Уиндджеммер”, за “Уиндджеммером” – “Гинза”, “Плавучий Дракон”, “Ведерко с кровью”. Последний, по мнению Линклейтера, вполне оправдывал свое название. Именно так называл его отец подобные заведения. Биверс чуть слышно застонал, когда один из пьяниц, сгрудившихся у стойки, последовал за другим в небольшую комнатушку, служившую мужским туалетом, и начал, судя по звукам, доносившимся оттуда, выламывать ему руки. Бармен же с абсолютно невозмутимым выражением лица продолжал разглядывать фотографию Андерхилла.

Теперь Конор, пожалуй, понимал, почему Этель из тура “Жасмин” предпочитала держаться у самого начала Буги-стрит.

По лицу Гарри Биверса давно уже можно было прочесть, что ему хочется оставить эту затею и вернуться в отель, но Майкл Пул продолжал вести их из бара в бар. Конор восхищался Майклом, который не терял веры в успех мероприятия.

В баре “Булфрог” посетители были пьяны настолько, что напоминали статуи. На стенах были движущиеся картинки, изображавшие водопад. В заведении под названием “Кокпит” Конор впервые заметил, что половина проституток, крутившихся вокруг, вовсе не были женщинами. У них были костлявые колени и широкие плечи – вне всякого сомнения, это были мужчины. Конор начал смеяться – надо же, мужики с огромными титьками и вполне аппетитными задницами – и пролил пиво на возмущенного Гарри Биверса.

– Я знаю этого парня, – сказал бармен. Он еще раз взглянул на физиономию Андерхилла и улыбнулся.

– Видел его? Недавно? – спросил Конор. Гарри Биверс, отвернувшись, вытирал залитый рукав рубашки.

– Он ходит сюда? – спросил Майкл.

– Нет, он ходил в другое заведение, где я работал. “Веселись, Чарли”. Он любил покупать всем выпивку.

– А ты уверен, что это один и тот же человек?

– Да, конечно, Это Андерхилл. Он околачивался тут пару лет, но это было давно. Просадил тут кучу денег. Еще он ходил в “Плавающего Дракона”, но это было до того, как бар сменил владельца. Я работал по ночам и часто виделся с ним. Мы говорили, говорили, говорили. Он пил, пил, пил. Настоящий писатель. Показывал мне книгу. Что-то там о животных...

– “Вижу зверя”.

– Зверя, да.

Но когда Пул спросил, не знает ли бармен, где Андерхилл может находиться сейчас, тот покачал головой и сказал, что с тех пор прошло слишком много времени и жизнь слишком сильно изменилась.

– Попробуйте спросить в “Маунтджой” на той стороне улицы. Основные завсегдатаи этих мест собираются там. Может, там встретите кого-нибудь, кто помнит Андерхилла еще по старым временам, вроде меня.

– Вам он нравился, правда?

– И очень долго, – ответил бармен. – Да, точно, мне очень долго нравился Андерхилл.

2

Конор почувствовал себя нехорошо, как только они вошли в бар, полное название которого было “Лорд энд Леди Маунтджой”, хотя он не смог бы объяснить почему. Место было довольно спокойным. Вполне трезвые мужчины в темных костюмах сидели в отдельных кабинках по краям зала или же за квадратными столиками, расставленными на натертом до блеска паркете.

Здесь не было дефилирующих между столиками проституток, только мужчины в костюмах и с галстуками и только один довольно странный тип в блестящей блузе с неимоверным количеством шарфиков вокруг шеи и стоящими дыбом налаченными волосами.

– Ради Бога, расслабься, – попросил Биверс Конора. – У тебя что, судороги?

– Не знаю его, никогда не видел, – сказал бармен, едва взглянув на фотографию.

– Бармен на той стороне улицы сообщил нам, что когда-то этот человек часто бывал здесь, – сказал Биверс, приваливаясь к стойке. – Мы – детективы из Нью-Йорка, и для очень многих людей важно, чтобы мы нашли этого парня.

– Какой бармен? – При упоминании о полиции парень изменился в лице.

– Из “Кокпита”, – ответил Майкл, свирепо глядя на Биверса, который пожал плечами и начал вертеть в руках пепельницу.

– Здесь есть кто-нибудь, кто может помнить его? Кто-нибудь, кто посещал Бугис-стрит в те дни?

– Билли, – ответил бармен. – Он околачивается здесь с тех пор, как замостили эту улицу.

Конор вздрогнул. Он сразу же догадался, кто из сидящих в баре – Билли, и не испытывал ни малейшего желания с ним общаться.

– Вон там, сзади, – пояснил бармен. – Купите ему выпивку. Обычно он настроен дружелюбно.

– Да, парень выглядит вполне дружелюбным, – вмешался Биверс. За задним столиком Билли в этот момент выпрямился и начал приглаживать волосы пятерней. Когда друзья подошли к его столику со своей выпивкой и бокалом виски, которое, по словам бармена, предпочитал Билли, тот опустил руки и в упор посмотрел на них.

– О, вы купили мне выпить, как это мило, – произнес он. Билли не был китайцем, но Конор не мог понять, кем он был. Может, глаза его и были раскосыми, но их вообще невозможно было разглядеть под толстым слоем грима. Кожа Билли была очень бледной, а говорил он с английским акцентом. Все жесты Билли говорили о том, что в теле его поселилась женщина, которая прекрасно себя там чувствует. Он поднес бокал к губам, отпил из него и поставил на стол.

– Я надеюсь, джентльмены ко мне присоединятся.

Майкл Пул сел напротив Билли, Биверс занял стоящий рядом стул, а Конору пришлось усесться на скамейке рядом с Билли, который повернулся и несколько раз взмахнул накрашенными ресницами в его сторону.

– Впервые на Бугис-стрит, джентльмены? Это ваш первый вечер Сингапуре? Ищете каких-нибудь экзотических развлечений? Боюсь, что в нашем городе осталось довольно мало стоящего. Но ничего – каждый может найти здесь то, что хочет, если только знает, где искать.

Еще один взмах ресниц в сторону съежившегося Конора.

– Мы кое-кого ищем, – сказал Майкл Пул. – Мы... – начал было Биверс, но тут же осекся, изумленно глядя на Майкла, который наступил под столом ему на ногу.

– Молодой человек за стойкой считает, что нам лучше всего справиться у вас, – продолжал Пул. – Тот, кого мы разыскиваем, жил или все еще живет в Сингапуре, и лет десять – пятнадцать назад он проводил очень много времени на этой улице.

– Так давно, – Билли опустил голову. – У этого человека есть имя?

– Тим Андерхилл, – сказал Пул, кладя на стол перед Билли одну из фотографий. Билли часто заморгал.

– Узнаете?

– Возможно.

Пул подвинул через стол сингапурскую десятидолларовую банкноту, Билли взял ее.

– Думаю, я знал этого человека, – Билли тщательно изучал фото. – Он ведь был заметной фигурой, правда?

– Мы его старые друзья, – сказал Майкл. – Нам кажется, что он нуждается в нашей помощи. Поэтому мы и приехали сюда. Мы оценим по достоинству любую информацию о Тиме.

* * *

– О, с тех пор многое переменилось, – сказал Билли. – Вся эта улица, впрочем, вам не понять. – Билли продолжал с ностальгическим выражением лица разглядывать фотографию. – “Цветочки”. Этот парень был просто создан для “цветочков”, правда? “Цветочки” и еще раз “цветочки”. Он был солдатом на войне.

Пул кивнул:

– Мы повстречались с ним во Вьетнаме.

– Красивое место, – сказал Билли. – Полная свобода. Ты видел когда-нибудь Сайгон, милашка? – спросил он Конора, который испуганно вздрогнул, кивнул и сделал огромный глоток водки.

– Там работали наши лучшие “девочки”. Теперь почти все уехали. Ветер переменился. Для них стало слишком холодно. Их нельзя осудить за это, правда?

Никто ничего не ответил.

– Конечно, нельзя. Они жили для удовольствий и восторгов, жили иллюзиями. Разве можно обвинить их в том, что они не стали носиться по городу в поисках какой-нибудь жалкой работенки? Вот и разбежались. Большинство наших старых друзей отправились в Амстердам. Им всегда были рады в самых лучших клубах – в “Кит Кэт Клубе”. Вы видели когда-нибудь “Кит Кэт Клуб”, джентльмены?

– Так что насчет Андерхилла? – спросил Биверс.

– Весь в зеркалах, три этажа, хрустальные люстры. Мне часто его описывали. В Париже нет ничего, подобного “Кит Кэту”. По крайней мере, так мне говорили.

Билли снова пригубил виски.

– Слушай, скажи, где мы можем найти Андерхилла. Или ты просто водишь нас за нос? – прервал воспоминания Билли Конор Линклейтер.

В ответ он получил еще одну из сальных улыбочек Билли.

– Некоторые из тех, с кем мы веселились тогда, до сих пор еще в Сингапуре. Вам надо сходить на представление Лолы. Она работает в хороших клубах, не в этих жалких остатках былой роскоши на Бугис-стрит. – Последовала пауза. – Она веселая.Вам понравится ее шоу.

3

Четырьмя днями раньше за завтраком Тино отвлек от номера “Таймс” смешок, вырвавшийся у Мэгги, читавшей в это время “Нью-Йорк Пост”. Они завтракали в “Ля Гросерии” (Тино испытывал сентиментальную привязанность к этому маленькому ресторанчику, за столиком которого он читал и перечитывал последнюю страницу “Виллидж Войс”). У газетного стенда на Шестой авеню они купили по газете, и Тино как раз просматривал новости, касающиеся ресторанов, когда его отвлекло хихиканье Мэгги.

– Что-нибудь интересное в этой грязной простыне? – поинтересовался он.

– У них просто потрясающие заголовки, – сказала Мэгги. – “Молодого перспективного служащего убивают в аэропорту”. Порядок слов не имеет значения. Вполне могло быть: “В аэропорту убивают молодого перспективного служащего”. Или: “Убивают молодого перспективного служащего в аэропорту”. Все равно приятно прочитать о кончине “молодого перспективного служащего”.

Тино нашел сообщение об этом убийстве в колонке “Тайме Метрополитен”. Клемент В.Ирвин, двадцать девять лет, банкир, занимающийся капвложениями, чей доход позволял ему удерживаться среди шестерки самых преуспевающих банкиров и кого люди его круга считали “суперзвездой”, был найден заколотым в мужском туалете рядом с багажным отделением “Пан-Американ”. В газете Мэгги была фотография молодого человека с одутловатым лицом и маленькими широко расставленными глазами за стеклами очков. Черты его выдавали непомерные аппетиты и агрессию. Подпись под фотографией гласила: “Удачливый банкир Клемент В. Ирвин. На внутреннем развороте помещены были фотографии городского дома банкира на Шестьдесят третьей Восточной улице и виллы на Маунт-авеню в Хемпстеде, Коннектикут, а также пляжного домика на острове Сен-Мартен. В статье, помещенной в “Пост”, высказывались предположения, что Ирвин был убит либо одним из служащих аэропорта, либо пассажиром, летевшим вместе с ним в самолете из Сан-Франциско.

4

На следующее утро после рейда по барам Бугис-стрит Конор Линклейтер проглотил две таблетки аспирина и примерно треть бутылки “Пепто-Бисмол”, принял душ, надел джинсы и рубашку с короткими рукавами и присоединился к друзьям, ждавшим его в кофейне.

– Что тебя так задержало? – поинтересовался Биверс. Они с Майклом уже доедали самый странный из всех завтраков, которые когда-либо доводилось видеть Конору. На столе стояли тосты, яйца и все, что положено, но еще там были мисочки с какой-то липкой белой массой вперемешку с чем-то желтым и зеленым и еще какие-то жирные колобки, которые можно было бы при желании принять за яйца, если бы только они не были зелеными. И Майкл, и Гарри, видимо, не нашли в себе сил отведать больше двух ложек этой мерзости.

– Меня штормит сегодня с утра, – сказал Конор. – Пожалуй, я лучше пропущу завтрак. Кстати, что это за бурда?

– И не спрашивай, – ответил Гарри.

– Просто перебрал или приболел? – поинтересовался Майкл.

– Думаю, и то, и другое.

– Несварение желудка?

– Я проглотил тонну “Пепто-Бисмола”. Подошел швейцар, и Конор заказал кофе.

– Только американскийкофе, – подчеркнул он. Биверс улыбнулся и подвинул к нему через стол сложенную копию “Стрэйтс Таймс”:

– Посмотри и скажи, что ты думаешь по этому поводу. Конор проглядел заголовки, сообщавшие о новых видах очистных сооружений, растущем числе предоставления банками займов людям со стороны, а не постоянным клиентам, дорожных пробках, ожидаемых в новогодние праздники, и, наконец, увидел то, что наверняка имел в виду Гарри Биверс: “Убиты двое в пустом бунгало”.

Американский журналист по имени Роберто Ортиз был найден мертвым в бунгало на Плантейшн-роуд. Рядом с телом Ортиза найден труп неизвестной девушки, которую удалось опознать только как малазийскую проститутку. Патологоанатомы утверждают, что тела, которые были найдены уже в стадии разложения, пролежали в бунгало по меньшей мере дней десять. Бунгало является собственностью профессора Ли Луа Фенга и пустовало примерно год, так как профессор преподает в данное время в университете Джакарты. Тело мистера Ортиза было изуродовано после смерти, наступившей от огнестрельных ранений. Неопознанная женщина также скончалась от стреляных Ран. Мистер Ортиз был журналистом и автором двух книг – “Разори соседа: Политика Соединенных Штатов в Гондурасе” и “Вьетнам: впечатления от личной поездки”. Сообщалось, что у полиции имеются данные, говорящие в пользу связи этого преступления с серией других, совершенных в Сингапуре в течение последнего года.

– Какие такие данные?

– Держу пари, они нашли карты Коко, – сказал Биверс. – И начинают постепенно смекать что к чему. Если бы такое случилось в Нью-Йорке, на это бы давно обратили внимание. Там написано, что тело “изуродовано”. Готов спорить на что угодно, что у парня были выколоты глаза и отрезаны уши. Это работа Андерхилла, друзья мои. Мы прибыли вовремя.

– Господи Иисусе, – воскликнул Конор. – И что же нам делать дальше? Искать это... этого?..

– Искать, – подтвердил Майкл Пул. – Я набрал в киоске бесплатных путеводителей и проспектов, и нам надо попытаться разузнать, где работает эта самая Лола, если она действительно еще работает. Клерки в магазине утверждают, что никогда не слышали ни о ком по имени Лола, так что придется попытаться самим.

– Но сегодня утром мы решили, что необходимо осмотреть места, где были найдены остальные трупы, – бунгало, где убили Мартинсонов, это вот бунгало, где нашли новые трупы, и отель “Гудвуд Парк”.

– Может, нам стоит поговорить с полицией? Выяснить, действительно ли на новых трупах тоже были найдены карты?

– Мне не хотелось бы выдавать Андерхилла полиции, – сказал Гарри Биверс. – А вам? Я хочу сказать, что мы, кажется, не для того сюда приехали.

– И мы до сих пор не знаем, Андерхилл это или нет, – добавил Майкл Пул. – И не знаем, действительно ли он в Сингапуре.

– Не стоит гадить в собственном дворе. Теперь ты понимаешь меня, Майкл?

Пул листал “Стрейт Таймс” страницу за страницей.

– Конечно, Андерхилл здесь, – сказал Конор Линклейтер. – По-прежнему повязывает голову своим старым платком. Стал толстым, как свинья. Напивается каждый вечер. Он держит цветочный магазин, и все эти молоденькие мальчики работают на него и балдеют, когда Тим рассказывает им о своих подвигах в Наме. И все по-прежнему без ума от этой старой крысы.

– Давай, сочиняй дальше, – сказал Биверс. Пул принялся за следующую газету, листая страницы с монотонностью метронома.

– Время от времени Тим запирается у себя в кабинете, или что у него там, и в муках рожает новую главу своей очередной книги.

– Время от времени он запирается в каком-нибудь пустом бунгало и выпускает из кого-то кишки.

– Это что, действительно яйца, позеленевшие от старости? – спросил Конор, принимаясь изучать меню. – А это что за зеленая моча?

– Чай.

Минут через десять в “Вечернем Сингапуре”, одном из путеводителей по ночному городу, который ему дали в киоске, Майкл Пул наткнулся на небольшое объявление, рекламирующее “Сказочную Лолу”. Лола обнаружилась в ночном клубе под названием “Пеперминт Сити” в каком-то квартале, находившемся так далеко от центра, что его просто не могло быть на карте Биверса.

Все трое уставились на фотографию женоподобного китайца с выщипанными бровями и высоко взбитыми волосами.

– Мне уже дурно, – сказал Конор, лицо которого постепенно приобретало оттенок позеленевших от старости яиц. Пул пообещал Конору, что тот проведет весь день в своей комнате, куда ему вызовут доктора, обслуживающего отель.

5

Майкл не мог сказать, что он рассчитывает увидеть на местах убийств, так же как не представлял, что может сообщить ему Лола, но предполагал, что, увидев места, где совершались убийства, они смогут лучше представить себе картину преступлений.

Им с Биверсом не понадобилось и десяти минут, чтобы добраться до Назим-хилл, где убили Мартинсонов.

– Что ж, он по крайней мере выбрал красивое место, – сказал Гарри.

Окруженная деревьями вилла стояла на некотором возвышении. Красная черепичная крыша, кремовые стены, большие окна – вилла вполне могла быть одним из тех домиков, которым Майкл Пул любовался накануне из окна отеля. Ничто не говорило о том, что здесь были убиты два человека.

Майкл и Гарри прошли под деревьями, чтобы солнце не так слепило глаза, и увидели перед собой комнату, напоминавшую длинную прямоугольную пещеру. Посреди деревянного пола было затертое бесформенное пятно, вокруг которого виднелись точки и разводы, а на самом пятне собралась пыль, скатавшаяся в шарики, напоминавшие небольшие клочки ваты, как будто кто-то сначала разлил здесь краску, а потом довольно небрежно попытался ее смыть.

Пул вдруг понял, что между его тенью и тенью Биверса появилась еще одна. Он вздрогнул, чувствуя себя как ребенок, застигнутый в тот момент, когда он собирался что-то стащить.

– Извините, пожалуйста, – произнес мужчина. – Я не хотел вас испугать.

Это был полный китаец в черных брюках и черной шелковой рубашке.

– Интересуетесь домом?

– А вы его владелец? – спросил Пул. Он так и не мог понять, откуда взялся этот человек, появившийся бесшумно, как призрак.

– Я не только владелец, я еще и живу по соседству. – Мужчина махнул рукой в сторону виллы, стоявшей буквально в нескольких шагах чуть выше на холме, которая была почти скрыта ветками деревьев.

– Я увидел, как вы входите, и заторопился сюда, потому что боялся, что здесь могут устроить оргию – подростки иногда забираются в пустой дом. Молодежь ведь везде одинакова, правда? – Смех хозяина напоминал лай. – Но, увидев вас, я понял, что вряд ли вы решили совершить здесь акт вандализма.

– Ну конечно же, нет, – заверил китайца Гарри Биверс. Взглянув краем глаза на Майкла, он решил, однако, не говорить, что они полицейские из Нью-Йорка.

– Мы – друзья людей, которых здесь убили, и раз уж мы оказались в Сингапуре, то решили заглянуть сюда и посмотреть, где это произошло.

– Какое несчастье, – сказал хозяин. – Ваша утрата – моя утрата.

– Вы очень добры, – ответил Пул.

– Я имею в виду коммерческую сторону. С тех пор как это случилось, никто не хочет даже осмотреть этот дом. А если бы даже и захотели, я не смог бы пустить их внутрь, потому что полиция все здесь опечатала, – он указал на выцветшую под дождем желтую бумажку, очевидно, содержащую запрет на вход в виллу, и на печать на входной двери. – Мы не смогли даже отмыть кровь. О, простите, я не подумал. Я очень сожалею о том, что произошло с вашими друзьями, и искренне сочувствую вашему горю. – Было видно, что хозяин смущен. – В Сент-Луисе сейчас холодно? Как вам нравится климат Сингапура?

– А вы ничего не слышали? – спросил Биверс.

– Той ночью нет. Но вообще я слышал его много раз.

– Много раз? – переспросил Майкл.

– Я слышал его уже давно. Подросток. Он особенно не шумел. Просто паренек прокрадывался сюда по ночам, бесшумно, как тень. Мне ни разу не удалось его поймать.

– Но вы видели его?

– Однажды. Со спины. Я вышел из дома и увидел, как он крадется между деревьями. Я окликнул его, но парень не остановился. А вы бы на его месте остановились? Он был маленького роста – совсем мальчишка. Я вызвал полицию, но они никого не нашли, а стало быть, некого было и выдворять. Я стал запирать дом, но он всегда находил способ пробраться туда.

– Он был китаец?

– Конечно. По крайней мере, мне так показалось. Впрочем, я ведь видел только его спину.

– Вы думаете, что это он совершил убийства?

– Не знаю. Конечно, это не исключено, но точно сказать не могу. Он казался таким безобидным.

– А что вы имели в виду, когда сказали, что слышалиего?

– Я слышал, как он поет.

– И что же он пел?

– Какую-то песню на иностранном языке. Это не мог быть ни один из диалектов китайского и не английский или французский. Иногда я думал, что, может быть, это польский. Как же там было? – китаец рассмеялся. – “Рип-э-рип-э-рип-элоу”, – пропел он слова почти без мелодии и рассмеялся опять. – Да так грустно. Два или три раза я слышал, как из дома доносится эта песня, сидя вечером у себя во дворе. Я подкрадывался так тихо, как только мог, но он всегда слышал, как я подхожу, и прятался где-то, пока я не уставал искать. В конце концов я смирился с ним.

– Смирились со взломщиком? – удивился Биверс.

– Я стал относиться к пареньку как к своего рода забавному зверенышу. Он и жил-то как маленький зверь. Вреда от него никакого не было – он только пел свою странную грустную песенку. “Рип-э-рип-э-рип-элоу”.

Китаец вдруг показался Майклу каким-то одиноким. Он попытался представить себе американского домовладельца, выглядящего одиноким в шелковой рубахе и первоклассных мокасинах, но не смог.

– Парень, должно быть, ушел отсюда еще до убийства, – хозяин посмотрел на часы. – Вам нужно что-нибудь еще?

Китаец помахал вслед Майклу и Гарри, когда они вышли на Назим-хилл, и продолжал махать, когда они направились на Орчад-роуд, чтобы поймать такси.

Как только шофер такси указал им на отель “Гудвуд Парк”, друзья сразу поняли, где именно было обнаружено тело Клива Маккенна. Отель стоял на склоне холма, обращенном в сторону деловой части города. Выйдя из такси, друзья прошли мимо зарослей кустарника и поглядели вниз с холма. Там были заросли какого-то жесткого темно-зеленого растения, по виду напоминавшего мирт.

– Вот тут он его и прикончил, – сказал Биверс. – Они, наверное, встретились в баре. “Выйдем на воздух, здесь душно”. И ножом его. “Прощай, Клив”. Интересно, узнаем ли мы что-нибудь стоящее у портье?

Подойдя к конторке, Биверс спросил:

– Не проживал ли в отеле примерно в то время, когда убили мистера Маккенна, некий мистер Андерхилл? – В руках Гарри держал сложенную десятидолларовую банкноту.

Клерк забарабанил по клавишам компьютера, стоящего перед ним на столе. Он совершенно обескуражил Майкла, сообщив, что за шесть дней до того, как обнаружили тело, в отеле ожидали прибытия некоего мистера Тимоти Андерхилла, но он так и не приехал, хотя номер на его имя был заказан.

– Очко! – провозгласил Биверс. Клерк потянулся за банкнотой, но Гарри убрал руку. – У вас есть адрес этого Андерхилла?

– Конечно, – ответил клерк. – Нью-Йорк, Гранд-стрит пятьдесят шесть.

– А как он сделал заказ?

– Здесь не помечено. Наверное, по телефону, и номера кредитной карточки тоже нет.

– Не написано, откуда он звонил? Клерк покачал головой.

– Это плохо. – Биверс спрятал банкноту и кивнул Майклу в направлении выхода.

Они снова оказались на палящем солнце.

– Но зачем ему понадобилось называться настоящим именем, если он собирался платить наличными? – спросил Пул.

– Майкл, Андерхилл всю жизнь был такого высокого о себе мнения, что, видимо, посчитал, что ему все сойдет с рук. И согласись, Майкл, он ведь явно не в себе: убивать людей – это вряд ли можно назвать логичным поведением. А ты хочешь, чтобы я сказал тебе, почему он назвался настоящим именем. Зато как я сэкономил десять баксов. – Биверс кивнул швейцару, который тут же засвистел, подзывая такси.

– Ты знаешь, – сказал Майкл, – мне кажется, я уже слышал этот адрес – Нью-Йорк, Гранд-стрит пятьдесят шесть.

* * *

– О, Господи, Майкл!!!

– Что такое?

– Ресторан Пумо, болван! “Сайгон” находится на Гранд-стрит Пятьдесят шесть, Нью-Йорк, штат Нью-Йорк, Соединенные Штаты Америки.

* * *

Плантейшн-роуд начиналась у высокого здания отеля на углу улицы с движением в шесть полос и очень быстро превращалась в комфортабельный элитарный район, сплошь состоящий из длинных одноэтажных домов за запертыми воротами в окружении зеленых лужаек. Когда такси подъехало к дому семьдесят два, Биверс попросил водителя подождать, и друзья вышли из машины.

Бунгало, где убили Роберто Ортиза и неизвестную женщину, в ярких солнечных лучах напоминало кусок торта с розовым кремом. По обе стороны росли мальвы с яркими цветами, затенявшие газон. На воротах висела желтая табличка, оповещавшая всех интересующихся, что дом опечатан сингапурской полицией, проводящей расследование по делу об убийстве. Перед воротами были припаркованы две темно-синие полицейские машины, в окнах дома видны были полицейские.

– А ты заметил, какие хорошенькие девушки-детективы в полиции Сингапура? – спросил Биверс. – Интересно, они пустят нас внутрь?

– Почему бы тебе не сообщить им, что ты детектив из Нью-Йорка? – сыронизировал Майкл.

– Потому что я – член коллегии адвокатов, – сказал Биверс.

* * *

Пул обернулся и посмотрел на дом на другой стороне улицы. Китаянка средних лет стояла у окна гостиной, обняв за талию другую женщину, моложе и выше ростом. Обе женщины выглядели обеспокоенными. Интересно, подумалось Майклу, не приходилось ли и им слышать по ночам молодого человека, поющего странную песенку, что-то вроде “рип-э-рип-э-рип-элоу”.

* * *

Вернувшись в отель, Пул и Биверс обнаружили отекшего, с красными глазами Конора Линклейтера, который напоминал Дуайта Фрая из “Дракулы”. Служба отеля дала ему адрес доктора, который принимал в соседнем здании. Друзья помогли ему дойти до лифта и выйти на улицу.

– Я пойду с вами вечером, Мики, – повторял Конор. – Это все так, временно, пройдет.

– Вечером ты останешься дома, – твердо сказал Пул.

– И меня тоже вычеркивай, – сказал Биверс. – Я слишком вымотан сегодня для похода в еще один бар голубых. Я останусь и буду весь вечер рассказывать Конору, чем мы занимались днем.

Они потихоньку двигались по тротуару, Майкл и Гарри шли по обе стороны Конора, который семенил мелкими шажками, не рискуя идти нормально.

– Через пару лет, – сказал Гарри, – мы будем сидеть в зале для просмотров и смотреть на все, что сейчас делаем. И половина земного шара узнает, что Конора Линклейтера пробрал понос. Хотел бы я, чтобы Шон Коннори был моложе лет на десять! Какая жалость, что все стоящие актеры уже слишком старые.

– Например, Оливье, – сказал Майкл.

– Я имею в виду парней вроде Грега Пека, Дика Уидмарка. Пол Ньюман слишком маленького роста, Роберт Редфорд чересчур слащав. Но может, удастся заполучить Джеймса Вудса. С этим я, пожалуй, соглашусь.

6

Таксист кружил по Сингапуру, пока не выехал наконец на шоссе, потом они ехали так долго, что Пул начал интересоваться про себя, не в Малайзии ли находится ночной клуб, который он искал. Впереди не видно было даже огней, дорогу освещали только огромные фонари, висящие вдоль всего шоссе. На дороге почти не было машин, и таксист ехал очень быстро. Пулу казалось, что машина вообще не касается колесами земли.

– Мы еще в Сингапуре? – спросил Майкл. Водитель молчал. Наконец машина съехала с шоссе на какую-то второстепенную дорогу, ведущую к какому-то огромному зданию универмага, сияющему в темноте, как космическая станция. Универмаг был выше любого из торговых центров, которые Пул видел на Орчад-роуд. И дизайн был куда более причудливым. Рядом с универмагом располагалась огромная и практически пустая стоянка. На стенах висели огромные плакаты с китайскими буквами размером с человеческий рост. Пальмовые листья поблескивали в лучах искусственного света.

– Вы уверены, что “Пеперминт Клуб” находится именно здесь? – спросил Пул у водителя.

Тот сидел за рулем неподвижно, подобно статуе. Когда Пул повторил вопрос, тот пролопотал что-то непонятное по-китайски.

– Сколько? – спросил Майкл.

В ответ таксист произнес ту же фразу.

Пул достал банкноту, достоинства которой не мог разглядеть в темноте, получил сдачу – неожиданно большое количество мелочи и вышел из такси. Машина уехала, и Майкл оказался один на пустой улице.

Казалось, что здание сделано из какого-то серого металла. Сквозь огромные окна первого этажа Майклу удалось разглядеть две-три микроскопические фигурки, направляющиеся мимо закрытых магазинов куда-то в другой конец универмага.

Стеклянные двери открылись перед Майклом, и в лицо ударил холодный воздух. Двери плавно закрылись. По спине Майкла побежали мурашки.

Перед Майклом был длинный коридор, ведущий в огромный зал с куполообразным потолком. У Майкла было такое ощущение, будто он вошел в пустую церковь. В темных окнах пустых магазинов виднелись манекены. Шуршали невидимые эскалаторы. Господь Бог ушел домой, и собор был пуст, как бомбоубежище. Миновав главный купол, Майкл увидел на галереях несколько человек, двигавшихся вдоль закрытых магазинов в состоянии, похожем на транс.

Пул бродил по первому этажу универмага, уверенный, что таксист завез его не туда, куда надо. Долгое время он даже не мог найти эскалатор, и ему начинало казаться, что он проведет так всю ночь, бродя в лабиринтах всевозможных “Гуд Форчин Тойз”, “Мерлион Фёничер”, “Современных мод”, магазинов “Одежды для разборчивых женщин”. Наконец, завернув за угол ресторана под названием “Капитан Стейк”, Майкл увидел пожилого китайца в бейсбольной кепке, спускающегося навстречу на эскалаторе.

На третьем этаже у Майкла начали побаливать ноги. Он упрямо продолжал поиски, но уже начинал задумываться, удастся ли ему поймать здесь такси обратно в город. Он понимал, что никто в этом лабиринте не станет с ним разговаривать, да никто и не сумеет его понять. Теперь Майклу было ясно, почему Джордж Ромеро снимал свой “Рассвет мертвецов” в универмаге.

Вот он Сингапур во всем своем великолепии. Грязь и беспорядок абсолютно исключаются, как и любые проявления жизни. Майклу хотелось бы оказаться сейчас в отеле “Марко Поло”, напиться вместе с Биверсом и смотреть по телевизору коммерческие программы и мыльные оперы, которыми славилось сингапурское телевидение.

Теперь Пул шея по пятому этажу, казавшемуся еще более темным и безлюдным, чем остальные. Здесь не оставалось ни одного открытого магазина или ресторана. Майкл бродил по этажам загородного универмага в доброй сотне миль от города. Вдруг в конце длинного коридора огромные окна универмага сменились стенами, выложенными маленькими белыми плитками. Через проход в стене Майкл увидел множество мужчин в костюмах и девиц в вечерних платьях, все они курили, освещенные приглушенным голубым светом. Симпатичная женщина-администратор, стоявшая у конторки, улыбнулась Майклу, не переставая разговаривать по телефону. Прямо над входом сияла розовая неоновая вывеска: “Пеперминт Сити”. Рядом стояло какое-то странное дерево без листьев, выкрашенное в белый цвет и увешанное множеством белых шариков.

Пул вошел через проход, и универмаг исчез. Он оказался посреди диковинной фантазии, напоминавшей более всего какое-нибудь чаепитие на плантации Миссисипи. По другую сторону конторки помощницы администратора отводили гостей к изящным белым литым железным столикам и усаживали их на кремовые литые стулья. Пол был выкрашен черной краской. Множество столиков и кремовых стульев стояло также на галерее и на возвышениях по обе стороны переполненного бара. Посреди зала молодой человек, освещенный и загримированный соответствующим образом, изображал фонтан, выпуская воду изо рта.

Женщина из-за конторки отвела Майкла к столику на платформе возле бара. Пул заказал пиво. Парочки молоденьких гомосексуалистов, выглядевших как студенты последнего курса Массачусетского Технологического Института, топтались перед сценой на небольшом пятачке, предназначенном для танцев. Остальные парочки занимали почти все места перед сценой – юнцы в темных очках, потягивающие сигареты и пытающиеся делать вид, что они не очень понимают, где находятся и что делают. Майкл заметил среди посетителей бара несколько американцев и англичан, с серьезным видом беседующих со своими спутниками-китайцами. Большинство парочек пили шампанское, большинство парней – пиво.

Спустя несколько минут тихая музыка неожиданно прекратилась. Юнцы, танцевавшие перед сценой, заулыбались и зааплодировали, направляясь к своим местам. Оглушительно трезвонил телефон, слышался треск кассового аппарата и чьи-то голоса, затем и они стихли.

На сцену выбежали четверо низкорослых филиппинцев, один полукровка и худенький китаец. С противоположного конца сцены выкатили синтезатор и поставили радом с барабанами. Все музыканты, кроме китайца, были одеты одинаково – в желтые блузы, красные облегающие брюки и жилеты. Они несли свои инструменты – две гитары, барабан, электронный бас. Ансамбль заиграл сильно исковерканную версию “Билли Джина”. У метиса и у одного из филиппинцев, сидящего за клавиатурой, были черные кудрявые волосы и солнцезащитные очки, как у Майкла Джексона. У остальных были прямые волосы и темные очки в стиле Джона Леннона. Было видно, что музыканты играли в одной команде задолго до того, как их нанял Лола. Пул вдруг представил себе, как, приехав в Сингапур лет этак через двадцать, он увидит тех же музыкантов, изрядно пообтрепавшихся и постаревших, но не утративших автоматизма движений и, возможно, все в той же одежде.

Этот год был годом Майкла Джексона, и Лола, видимо, тоже решил перенять массу кудрей на голове, солнечные очки, а также белую перчатку на одной руке. На Лоле было надето что-то вроде лосин, лакированные высокие черные сапоги и просторная белая блуза. В ушах были тяжелые серьги, на руках – огромное количество браслетов. Мальчишки за столиками вокруг сцены хлопали и свистели. Лола пытался изобразить что-то похожее на движения Майкла Джексона, но делал это довольно вяло и уныло. От “Билли Джина” перешли к “Маньяку”, затем заиграли “Парк МакАртур”. Лола периодически менял костюмы, вызывая новые всплески восторженных рукоплесканий.

Пул взял со стола специальную карточку для заказов и написал на ней: “Мне понравилось ваше представление. Не согласитесь ли вы поговорить со мной об одном старом приятеле с Бугис-стрит?” Майкл сделал знак официантке, она подошла, забрала карточку и отнесла ее Лоле.

Продолжая петь, Лола взял у официантки записку, игриво повертел ее между пальцами, прежде чем открыть и прочитать. На секунду лицо Лолы сделалось неподвижным, затем он снова начал петь, протягивая руки к сидящим в баре.

Примерно через час Лола покинул наконец сцену, кланяясь и посылая воздушные поцелуи. Парни, напоминавшие Майклу студентов, аплодировали стоя. Музыканты тоже низко поклонились – чересчур низко, возможно, передразнивая Лолу.

Огни погасли. Пул ждал, когда ему принесут счет. Несколько китайцев сгрудились у двери в углу сцены, которая периодически приоткрывалась, впуская одних и выпуская других.

Когда юнцы вернулись за столики, чтобы смотреть следующий номер, Пул постучался в дверь за сценой. Она немедленно открылась. За дверью в крошечной комнатке на полу и на низкой кушетке сидели музыканты. Здесь стоял запах табака, пота и косметики. Лола отвернулся от зеркала и в упор посмотрел на Майкла из-под полотенца, покрывавшего его голову. В одной руке Лола держал коробочку с черной подводкой для глаз, в другой – кисточку.

Пул вошел в комнату.

– Закрывай за собой дверь, – сказал один из музыкантов.

– Вы хотели поговорить со мной? – спросил Лола.

– Мне понравилось выступление, – сказал Майкл, делая несколько шагов в направлении Лолы. Толстый филиппинец, игравший на барабане, протянул ноги, чтобы помешать Пулу сделать следующий шаг. Лола улыбнулся и снял с головы полотенце.

Он оказался гораздо мельче и гораздо старше, чем выглядел со сцены. Под слоем грима его женоподобное лицо прорезали глубокие морщины. Выражение глаз было усталым и настороженным. Курчавые волосы лоснились от пота. Он улыбнулся комплименту Майкла и вновь повернулся к зеркалу.

– Это я посылал записку о Бугис-стрит, – сказал Майкл. Лола повернул голову и краем глаза оценивающе посмотрел на Майкла.

– У вас найдется минутка? – спросил Пул.

– Что-то не припомню, чтобы видел вас раньше, – Лола говорил по-английски почти без акцента.

– Я впервые в Сингапуре.

– И должно быть, у вас что-то экстраважное?

Музыканты грубо захохотали.

– Я слышал о вас от человека по имени Билли. – Майкл понимал, что что-то в этой комнате ускользает от него, существует какой-то секрет, который ему неизвестен.

– А чем вы занимались с Билли? Искали, как бы поразвлечься? Надеюсь, вам это удалось.

– Я искал писателя по имени Тим Андерхилл.

Лола весьма и весьма удивил Майкла, неожиданно выронив из рук коробочку с подводкой.

– Знаете, – сказал он. – Я думал, что я к этому готов, но я к этому не готов.

Думал, что готов к чему?

– Билли сказал, что вы, возможно, знакомы с Андерхиллом и даже знаете, где он сейчас.

– Что ж, здесь его нет, – Лола сделал несколько шагов вперед. – Я не хочу говорить об этом. У меня еще одно выступление. Оставьте меня в покое.

Музыканты равнодушно наблюдали за этой сценой.

– Мне необходима ваша помощь, – сказал Майкл.

– Вы кто, коп? Он должен вам деньги?

– Меня зовут Майкл Пул. Я врач. И когда-то был другом Тима Андерхилла.

Лола прижал ладони ко лбу. На лице его было написано, что больше всего он сейчас желал бы, чтобы Майкл Пул оказался дурным сном, который вот-вот закончится. Затем он опустил руки и поднял к небу глаза.

– О, Боже, начинается.

Лола обернулся к барабанщику:

– Ты знал когда-нибудь Тима Андерхилла?

Тот покачал головой.

– Вы не бывали на Бугис-стрит в начале семидесятых?

– Мы тогда были еще в Маниле, – ответил барабанщик.

– Играли по барам, – добавил музыкант, игравший на синтезаторе. – Счастливые это были деньки. Делали что хотели.

– Вы можете сказать мне, где его найти?

Лола заметил, что пальцы его измазаны просыпавшейся подводкой. Он достал бумажную салфетку и медленно, не сводя взгляда со своего отражения в зеркале, вытер их.

– Мне нечего скрывать, – сказал он. – Совсем наоборот. Он снова посмотрел на Пула.

– А что вы собираетесь делать, когда найдете его.

– Поговорить.

– Думаю, это не все, чего бы вы хотели, – Лола тяжело вздохнул. – Я действительно еще не готов к этому.

– Назовите только время и место.

– Только время и только место, назови мне время и место, – дурачась, запел клавишник.

– Вы знаете Брас Базах Парк? – спросил Лола. Пул сказал, что сможет найти.

– Возможно, я встречусь там с вами завтра в одиннадцать. – Лола опять пристально изучал себя в зеркале. – А если меня не будет, забудьте обо всем. И больше не возвращайтесь, о’кей.

Пул кивнул, прощаясь, хотя никто из этих людей не внушал ему симпатии.

Барабанщик начал петь:

– А знаете ли вы дорогу на Брас Базах Парк?

И под его шутливое пение Майкл Пул покинул комнату.

7

На следующее утро Майкл отправился к месту встречи. Примерно через полчаса ходьбы он увидел небольшую треугольную лужайку, отделявшую Орчад-роуд от Брас Базах Парка.

Майкл пошел на встречу один: Конор был по-прежнему слишком слаб, а Гарри Биверс, появившийся за завтраком в кофейне с мешками под глазами и огромной красной ссадиной над правой бровью, заявил, что, по его мнению. Пулу лучше отправиться в парк одному, чтобы не спугнуть парня.

Пул понимал, почему Лола выбрал для встречи Брас Базах Парк. Это было, видимо, самое людное место в Сингапуре. Что бы ни произошло в парке, это не укрылось бы не только от его посетителей, но и от обитателей домов, стоящих по обе стороны широких улиц, ведущих к парку, и от проезжающих мимо машин. Брас Базах напоминал островок безопасности посреди переполненного перекрестка.

В узкой восточной части парка три довольно широкие извивающиеся дорожки сливались в одну, которая огибала какую-то абстрактную бронзовую скульптуру и деревянный указатель.

Пул прошел по Орчад-роуд до светофора, возле которого можно было перейти улицу и попасть в Брас Базах Парк. Было без пяти одиннадцать.

Майкл уселся на одну из скамеек, стоящих на дорожке, проходящей ближе всех к Орчад-роуд, и огляделся, пытаясь угадать, где находится сейчас Лола. Вероятно, наблюдает за ним из окна одного из домов, выходящего в парк. Пул понимал, что певец скорее всего заставит его подождать, и жалел, что не захватил с собой книжку.

Пул сидел на скамейке под палящими лучами солнца. Какой-то старичок, опираясь на палку, проковылял мимо. Пул посмотрел как он семенит маленькими шажками мимо остальных скамеек, мимо скульптуры и указателя, переходит Орчад-роуд. Прошло двадцать пять минут. А Пул так и сидел на скамейке посреди “островка безопасности”. Он вдруг совершенно неожиданно почувствовал себя чудовищно одиноким. Ему подумалось, что если жизнь вдруг сложится так, что он никогда не вернется на Уэстерхолм, то больше всех о нем пожалеет маленькая девочка, для которой он ничего, в сущности, не может сделать – только покупать ей книжки.

Что ж, наверное, так и должно быть. Ему тоже будет очень не хватать Стаси, особенно если она вдруг умрет до его возвращения. Странно, подумалось Майклу, в медицинских колледжах учат стольким вещам, помогающим познать жизнь и смерть, но там не учат тому, как оплакивать умерших. Нигде не учат горю. А горе и грусть давно уже сделались неотъемлемыми чертами доктора Майкла Пула. Горе всегда сопровождало любовь.

Пул вспомнил, как стоял у окна отеля в Вашингтоне, наблюдая, как фургон с сумасшедшим водителем таранит маленькую пыльную машину, вспомнил, как шел к Монументу рядом с другими ветеранами, рядом с двойником Денглера и призраком Тима Андерхилла. Еще он вспомнил Томаса Штрека.

Перед глазами Майкла вновь стояли свинцовые облака на фоне серого неба и толстые дамы, размахивающие знаменами. Он вспомнил, как имена погибших словно отделялись от черной стены и плыли ему навстречу. Во рту стоял горький вкус утраты.

– Дуайт Т.Понсфут, – произнес Майкл и сам удивился тому, как абсурдно прозвучало это имя. Все вдруг поплыло у него перед глазами, и Майкл нервно захихикал.

Некоторое время он продолжал плакать и смеяться одновременно. Эта странная мешанина чувств переполняла каждую его клеточку. Он плакал и смеялся, переполняемый горем и осознанием бренности всего земного, и чувство это было одновременно горьким и радостным. Когда эмоции постепенно утихли, Майкл достал из кармана платок, вытер глаза и увидел рядом с собой на скамейке тощего мужчину средних лет – китайский вариант Родди Макдоуэла. Человек наблюдал за ним с каким-то нетерпеливым любопытством. Он был одним из тех, кто выглядит подростком лет до сорока с лишним, а затем сразу превращается в морщинистого старого мальчика.

Майкл оглядел коричневые брюки незнакомца, розовую рубашку, воротничок которой был выпущен поверх воротника коричневого спортивного жакета, аккуратно причесанные волосы и только в этот момент понял, что перед ним Лола в своей повседневной одежде и без косметики.

– Я думаю, вы тоже не в себе, – спокойно произнес Лола. Он улыбнулся, и лицо его прорезало множество морщинок. – Что неудивительно, если вы действительно друг Тима Андерхилла.

– Я подумал, что только самая ужасная на свете война может уничтожить человека по имени Дуайт Т.Понсфут. Вы согласны? – произнеся это имя, Майкл вновь почувствовал, как его одолевает все та же странная мешанина чувств, и поскорее закрыл рот, чтобы опять не захихикать.

– Разумеется, – ответил Лола на его вопрос.

Пул с удовлетворением отметил, что его срыв, видимо, не произвел на Лолу особого впечатления. Ему приходилось видеть и кое-что похуже.

– Вы были с Андерхиллом во Вьетнаме? – спросил Лола. Казалось, это единственное, что его интересовало.

– Он спас множество жизней в местечке под названием Долина Дракона, – сказал Пул. – И именно тем, что успокоил всех остальных. Думаю, он был создан солдатом. Его возбуждала битва, он любил ходить в разведку. И к тому же был далеко не глуп.

– Вы не видели его со времен войны? Майкл покачал головой.

– Знаете, что я думаю? – спросил Лола и тут же сам ответил на собственный вопрос: – Я думаю, вы ничем не сможете помочь Тиму Андерхиллу. – Он в упор посмотрел на Пула, потом отвернулся.

– Где вы встретились с Андерхиллом?

Лола вновь поглядел на Пула. Рот его двигался при этом, как будто он пытался выловить в зубах и выплюнуть застрявшую там и мешающую ему пищу.

– В “Восточной песне”. Сейчас-то там все по-другому – они принимают туристов, а нескольким завсегдатаям Бугис-стрит платят пару долларов, чтобы они сидели на заднем плане и изображали разгульную жизнь ночного Сингапура.

– Я был там, – сказал Пул, вспоминая увеселительный тур “Жасмин”.

– Я знаю, что вы там были. Я знаю все места, где вы были. Я знаю все, что делали вы и ваши друзья. Очень много народу перезвонило мне. Я даже думаю, что знаю, кто вы.

Пул молчал.

– Он рассказывал мне о войне. И рассказывал о вас. Вы ведь Майкл Пул, так? – Когда Майкл кивнул, Лола продолжал: – Думаю, вам будет интересно, что именно он про вас говорил. Он говорил, что вам самой судьбой предназначено стать хорошим врачом, жениться на полной суке и жить где-нибудь в пригороде.

Пул ухмыльнулся в ответ на улыбку Лолы.

– Еще он считал, что постепенно вы начнете ненавидеть работу, жену и место, где живете. И что ему очень интересно, через какое время эти чувства приведут вас обратно сюда, и что вы будете делать потом. Еще Тим говорил, что восхищается вами.

Видимо, вид у Пула был несколько удивленный, потому что Лола сказал:

– Андерхилл говорил, что у вас достаточно силы, чтобы выдержать это второсортное существование достаточно долгое время. Это его и восхищало, потому что сам он так не мог – ему пришлось вести жизнь десятого, двенадцатого, а то и сотого сорта. После того как писательская деятельность перестала приносить доход, ваш друг, похоже, решил добраться до самого дна. А те, кто начинает искать дно, всегда его находят. Потому что дно-то всегда в одном и том же месте, разве не так?

Пулу больше всего хотелось узнать, что же заставило Тима искать дно, но Лола продолжал быстро говорить:

– Я хочу рассказать вам об американцах, которых прибило сюда во время вьетнамской войны. Эти люди никак не могли вписаться в жизнь собственной страны. На Востоке они чувствовали себя больше в своей тарелке. Многие из них любили азиатских женщин. Или восточных юношей, как ваш друг. – На губах Лолы заиграла горькая улыбка. – Многим хотелось жить в таком месте, где нет проблем с наркотиками. Большинство из них отправились в Бангкок, некоторые купили бары в Пэтпонге и Чианг-Мэе, другие включились в торговлю наркотиками. – Он снова взглянул на Пула.

– А что делал Андерхилл?

Лицо Лолы снова прорезали морщинки.

– Андерхилл был счастлив своей работой. Он жил в крошечной комнатке в старом китайском квартале, где приходилось ставить печатную машинку на пустой ящик. Еще там был маленький проигрыватель – Тим тратил деньги на пластинки, книги, Бугис-стрит и наркотики. Но он был больным человеком. У него была страсть к разрушению. Вы сказали, что он был хорошим солдатом. А из чего, по-вашему, состоит хороший солдат? Из желания созидать?

– Но он был творческой личностью. Никто не может утверждать обратное. Ведь он написал здесь свои лучшие книги.

– Первую книгу он написал во Вьетнаме у себя в голове, – сказал Лола. – Ему надо было только изложить все на бумаге. Он сидел в своей маленькой комнатке и печатал, ходил на Бугис-стрит, снимал мальчиков, делал то, что делал, брал то, что брал, а на следующее утро опять печатал. Все было просто. Вы думаете, я не знаю, о чем говорю? Я знаю – я был там. Закончив книгу, Тим устроил грандиознейшую вечеринку в “Плавучем Драконе”. Там-то он и встретился с моим приятелем Онг Пином. Он собирался тогда начать новую книгу. Тим говорил мне, что знает все об этом сумасшедшем человеке, видит его насквозь и должен написать о нем. Только ему надо еще что-то понять. Выглядело это все очень таинственно. Во многих отношениях. Тиму нужны были деньги, но он придумал какую-то важную схему, которая обеспечит его жизнь. А до этого ему приходится занимать. Вот он и занимал у всех. Включая меня. Кучу денег. Конечно же, он вернет, как я могу сомневаться. Ведь он – известный писатель, разве не так?

– Это была идея тяжбы с издательством?

Лола внимательно взглянул на Майкла и как-то кривовато улыбнулся.

– Это казалось Тиму замечательной идеей. Он собирался получить сотни тысяч долларов. У Андерхилла были серьезные проблемы – никак не удавалось написать ничего такого, что нравилось бы хотя бы ему самому. После “Расколотого надвое” он принимался еще за две или три книги. И все их забросил. Тим окончательно слетел с катушек – они с Онг Пином стали угрожать издателям судебным преследованием. Он хотел получить сразу кучу денег и расплатиться со всеми долгами. Когда эта шикарнаяидея не сработала, Тим очень быстро устал от Онг Пина. Он выставил его из квартиры – он вообще не хотел никого видеть. К тому же этот сумасшедший избил бедного парня. Потом Тим исчез. Никто не мог его найти. После этого про него ходили разные слухи. Андерхилл останавливался в разных отелях и задолжав кругленькую сумму, съезжал под покровом ночи. Однажды я узнал, что он должен ночевать под одним из городских мостов, и отправился туда с несколькими знакомыми, чтобы посмотреть, не удастся ли нам что-нибудь из него вытянуть или хотя бы поколотить его за все эти художества. Но Тима там не оказалось. Я слышал, что он проводил целые дни у курильщиков опиума. Потом дошла информация, что он окончательно сошел с ума – ходит и сообщает каждому встречному-поперечному, что этот мир полон грязи, что я – демон, Билли – демон, и Бог уничтожит нас. Тут я испугался, доктор. Кто знает, что может прийти в голову этому психу. Тим ненавидел самого себя, я знал это. А люди, которые ненавидят себя, которые никак не хотят смириться с тем, чем они стали, могут сделать все что угодно. Его вышвыривали по очереди изо всех баров в разных концах города. Никто не видел его, но до всех доходили слухи. Он нашел дно, не зря искал так долго.

Пул молча застонал. Что же случилось с Андерхиллом? Может, наркотики, которые он принимал, довели его до такого состояния, что он не мог больше написать ничего стоящего?

Пока Лола рассказывал, Майкл вспомнил вдруг, как однажды в Вашингтоне он отправился со знакомой женщиной-юристом на концерт джазового пианиста по имени Хэнк Джоунс. Он приехал в Вашингтон давать показания по делу “Эйджент Оранж”. Пул очень мало что знал о джазе, и теперь он не мог вспомнить ни одного произведения, которое играл Джоунс. Но что он помнил, так это исходившие от музыканта спокойную грацию и светлую радость, казавшуюся одновременно абстрактной и почти физически ощутимой. Он вспомнил, как Хэнк Джоунс, который был негром средних лет с седеющими волосами и симпатичным, слегка мефистофельским лицом, высоко подняв голову, сидел за клавиатурой, улавливая волны накатывавшего на него вдохновения. Музыка пронизывала Майкла Пула насквозь. Страсть, легкая, как дуновение ветерка. Поющая страсть. Пул был уверен, что то же слышит и сидящая рядом с ним молоденькая женщина-юрист. После представления, когда Джоунс стоял у рояля и беседовал со своими поклонниками, Пул заметил, что сам музыкант пребывает в неописуемом восторге по поводу того, что только что сыграл. От этого человека с изящными манерами исходила такая жизненная сила, что Пулу он показался похожим на огромного льва, преисполненного сознанием собственной силы и значимости.

И Майклу подумалось тогда, что из всех, кого он знает, наверное, только Тиму Андерхиллу знакомо подобное состояние.

Но у Андерхилла, видимо, было всего несколько лет на то, на что Хэнку Джоунсу отводились десятилетия. Он сам украл у себя все остальное время.

Последовала долгая пауза.

– Вы читали его книги? – спросил Лола. Пул кивнул.

– Они хорошие?

– Первые две – очень. Лола поморщился.

– А я думал, все они окажутся ужасными.

– Где он сейчас? – спросил Майкл. – Вам что-нибудь известно?

– Собираетесь убить его? Что ж, наверное, в один прекрасный день кто-нибудь должен убить его и положить конец всем бедам Тима, пока сам он не прикончил кого-нибудь.

– Он в Бангкоке? В Тайпее? Вернулся в Штаты?

– Такие, как он, никогда не возвращаются в Америку. Он подался куда-нибудь еще – как сумасшедшее животное в поисках безопасного укрытия. Я уверен в этом. Я всегда думал, что он переберется в Бангкок. Бангкок – идеальное место для таких, как он. Но сам он чаще упоминал Тайней, так что, может быть, отправился туда. Тим так и не вернул мне ни цента из того, что я ему одолжил, вот что я скажу вам. – Во взгляде Лолы читалась теперь откровенная злость. – Тот сумасшедший, о котором Тим собирался написать, был он сам. Но Андерхилл не понимал этого, а люди, которые так мало про себя знают, они очень опасны. А ведь когда-то я любил его. Любил! Доктор Пул, если вы найдете своего друга, пожалуйста, будьте осторожны.

16

Библиотека

1

Майкл Пул и Конор Линклейтер вот уже два дня были в Бангкоке, а Гарри Биверс в Тайпее, когда Тино Пумо сделал открытие, посетившее его во вполне прозаической обстановке кабинета микропленок главного отделения Нью-йоркской Публичной библиотеки. Приземистому мужчине с бородкой лет шестидесяти в хорошем черном костюме Пумо объяснил, что пишет книгу о событиях во Вьетнаме, точнее, о трибунале по делу Я-Тук.

Какие газеты ему нужны? Копии всех ежедневных газет Нью-Йорка, Вашингтона, Лос-Анджелеса и Сент-Луиса, а также журналы с политическими обозрениями за ноябрь шестьдесят восьмого года и март шестьдесят девятого. А так как Пумо собирался просмотреть еще и некрологи жертв Коко, он попросил “Лондон Таймс”, “Гардиан” и “Телеграф” за всю неделю, включавшую двадцать восьмое января восемьдесят второго года, газеты Сент-Луиса за пятое февраля и ближайшие дни и ежедневные парижские газеты, выходившие в районе седьмого июля.

Бородатый служащий объяснил Тино, что обычно на подборку столь обширных материалов уходит довольно много времени, но что у него есть для Пумо одновременно хорошие и плохие новости. Хорошие заключались в том, что все микрофильмы с материалами по происшествию в Я-Тук уже были собраны воедино. Плохая же новость состояла в том, что все эти материалы еще не поступили обратно в хранилище, потому что не только Пумо интересовался Я-Тук, – журналист по имени Роберто Ортиз затребовал ту же самую информацию тремя днями раньше, изучал ее в понедельник и все утро вторника, который, как известно, был вчера. “Сегодня среда – день “Виллидж Войс”, – автоматически подумал Пумо.

Тино никогда ничего не слышал о Роберто Ортизе и испытывал сейчас по отношению к этому человеку лишь чувство благодарности за то, что не придется ждать несколько дней, пока будут разыскивать нужные ему микрофильмы. В конце концов, повторял Тино самому себе, он ведь просто проводит дополнительные исследования, чтобы заглушить в себе сознание, что он упустил в жизни что-то важное, не отправившись с друзьями в Сингапур. Если обнаружится что-ни-5удь, что им необходимо знать, он всегда может позвонить им в отель “Марко Поло”.

Пока искали и подбирали статьи, Тино изучал, что было написано по поводу событий в Я-Тук в “Нью-Йорк Таймс” и других журналах. Он сидел на пластмассовом стуле перед пластиковым столом, причем стул был неудобный, а аппарат для просмотра микрофильмов занимал на столе столько места, что блокнот для записей Пумо приходилось держать на коленях. Но через несколько минут все это перестало иметь значение. То, что случилось с Тино Пумо через несколько минут чтения статьи, озаглавленной “Я-Тук: позор или победа”, напоминало разве что происшедшее с Котором Линклейтером в момент, когда Чарльз Дейзи положил перед ним альбом с фотографиями, отснятыми Коттоном. Он тут же забыл обо всем, что происходит вокруг.

“Ньюсуик” приводила слова лейтенанта Гарри Биверса: “Мы здесь, чтобы убивать врагов всех видов и размеров. Лично на моем счету уже тридцать трупов вьетконговцев”. “Убийца детей?” – вопрошал “Тайм”, где лейтенант Биверс описывался как “исхудавший человек с ввалившимися глазами и выступающими скулами, отчаявшийся человек на грани срыва”. “Действительно ли они невиновны?” – спрашивала “Ньюсуик”, в которой дальше утверждалось, что лейтенант Биверс – такая же жертва Вьетнама, как и дети, убийство которых вменяется ему в вину.

Тино помнил поведение Биверса в Я-Тук. “На моем счету тридцать мертвых негодяев, давайте, если вы хоть что-нибудь соображаете, нацепите медаль мне на грудь”, – казалось, говорило выражение лица лейтенанта. Лейтенанта буквально распирало, он никак не мог заткнуться. Когда вы стояли рядом с ним, то могли почти почувствовать, как в бешеном темпе бежит кровь по венам Гарри Биверса. И было ясно, что вы обожжетесь, если решитесь прикоснуться к нему.

“На войне все одного возраста, – заявил он репортерам. – Вы, придурки, думаете, что на этой войне есть дети, вы думаете, что дети вообще существуют во время этой войны? Знаете, почему вы так Думаете? Потому что вы – невежественные гражданские крысы, вот почему. Здесь нет детей!”

Были статьи, где предлагалось чуть ли не повесить Биверса, а вместе с ним и Денглера. Например, заголовок статьи в “Тайм”: “Я заслужил эту проклятую медаль”. Интересно, подумалось Тино, почему это, вспоминая о тогдашних событиях, Гарри всегда утверждает, что говорил журналистам, будто остальная часть взвода тоже заслуживает медалей.

Пумо казалось, что кругом царит мертвая, какая-то неземная тишина. Пумо вспоминал, какими взвинченными, доведенными до предела чувствовали они себя в те дни, после того как довелось узнать, какая зыбкая грань отделяет совесть и нравственность от готовности совершить убийство. Все они сплошь состояли из нервов, из кончиков собственных пальцев, недавно нажимавших на курок. Он вновь слышал запах рыбного соуса и дыма, поднимающегося над котлом. На пологом склоне холма лежала девушка, вернее, бесформенная груда синего тряпья рядом с упавшим коромыслом. Если деревня была пуста, кто же, черт возьми, готовил еду? И для кого? Кругом было тихо, но спокойствие окружающей природы напоминало спокойствие тигра перед прыжком. Хрюкнула свинья, Пумо вздрогнул, сжал винтовку и чуть было не изрешетил пулями чумазого ребенка, стоявшего в той же стороне. Потому что никто никогда не знает, в каком облике придет смерть – может, в облике улыбающегося ребенка с протянутой рукой, она проникает тебе в мозг и медленно поджариваетего, и ты либо начинаешь палить без разбора во все подряд, либо стараешься спрятаться, как тигр прячется в траве перед прыжком – спасти свою жизнь можно только став невидимым.

Пумо продолжал рассматривать фотографии – лейтенант Биверс, исхудавший и вымотанный, с изможденным лицом и ускользающим взглядом. М.0. Денглер с усталыми глазами, сверкающими из-под тропического шлема. И эта лужайка, на которой они стояли, от воспоминания о которой Пумо бросало в дрожь. И вход в пещеру, “похожий на кулак”, как заявил на заседании трибунала Виктор Спитални.

Потом он вспомнил, как лейтенант Гарри Биверс извлекает из какой-то канавы девочку лет шести-семи, перепачканного грязью голенького ребенка, хрупкого, как все вьетнамские дети, с косточками, напоминающими цыплячьи, поднимает ее над головой и бросает в огонь.

Все тело Пумо покрылось холодным потом. Захотелось встать и отойти от аппарата. Пытаясь подвинуть стул, он двинул с места стол, вытянул ноги, поднялся и вышел на середину кабинета микрофильмов.

Что ж, хорошо, они шагнули за грань. Коко родился по ту сторону, там, где они увидели слона. Маленький улыбающийся ребенок приближался к Пумо, неся смерть в сложенных чашечкой ладонях.

Пусть этот парень с испанским именем изучает Я-Тук, подумал Пумо. Появится еще одна книга. Он подарит ее на Рождество Мэгги Ла, девушка прочитает и сможет наконец объяснить ему, что же там произошло.

Открылась дверь, и в комнате появился парень с всклокоченной бородой и серьгой в одном ухе. В руках он нес множество футляров с микрофильмами.

– Вы Пума? – спросил парень.

– Пумо, – поправил его Тино, беря из рук коробки. Он вернулся на свое место, вынул из аппарата кассету со статьями из журнала “Тайм” и засунул туда другую – с копиями “Сент-Луис Пост-Диспэтч” за февраль восемьдесят второго года. Он довольно быстро нашел заголовок: “МЕСТНЫЙ БИЗНЕСМЕН С ЖЕНОЙ УБИТЫ НА ДАЛЬНЕМ ВОСТОКЕ”. Однако в статье содержалось гораздо меньше информации, чем Пумо уже получил в свое время от Биверса. Мистер и миссис Уильям Мартинсон, проживавшие в доме номер три тысячи шестьсот сорок два по Бреканридж-драйв, респектабельная, состоятельная пара, стали жертвой очень странного убийства в Сингапуре. Тела их были обнаружены оценщиком недвижимости, приехавшим оценить пустующий дом в одном из жилых районов города. Убийство совершено предположительно с целью ограбления. Мистер Мартинсон, будучи вице-президентом и директором отдела маркетинга фирмы “Мартинсон Тул энд Эквипмент лтд”, часто путешествовал по Дальнему Востоку, обычно в сопровождении жены, также весьма почитаемой жительницы Сент-Луиса.

Мистер Мартинсон, шестидесяти одного года, закончил одну из самых престижных средних школ Сент-Луиса, Кэньон-колледж и Колумбийский университет. Его прадед, Эндрю Мартинсон, основал компанию “Мартинсон Тул энд Эквипмент лтд” в тысяча восемьсот девяностом году. Джеймс Мартинсон, отец убитого, руководил фирмой с тысяча девятьсот тридцать пятого по тысяча девятьсот пятьдесят второй год, а также являлся президентом “Клуба основателей Сент-Луиса”, “Союзного клуба” и “Спортивного клуба”, одновременно занимая ответственные посты в различных муниципальных, образовательных и религиозных учреждениях. Мистер Мартинсон присоединился к семейному бизнесу, находившемуся с семидесятого года под контролем его старшего брата – Керкби Мартинсона, и использовал свое знание Дальнего Востока и опыт в ведении переговоров, чтобы увеличить годовой доход компании по приблизительным оценкам на несколько сот миллионов долларов.

Миссис Мартинсон, урожденная Барбара Хартсдейл, выпускница Академии Франсез и Брин Маур-колледжа, долгое время являлась довольно заметной фигурой в социально-культурной жизни города. Ее дед, Честер Хартсдейл, кузен поэта Т.С.Элиота, основал сеть универмагов “Хартсдейл”, пятьдесят лет удерживавшую лидирующую позицию в своей отрасли в западных штатах. После Первой мировой войны Хартсдейл был послом США в Бельгии. Чету Мартинсонов хоронила их многочисленная родня: брат мистера Мартинсона – Керкби, сестра – Эмма Бич, постоянно проживающая в Лос-Анджелесе, братья миссис Мартинсон – Лестер и Паркер, руководящие дизайнерской фирмой “Ля Бон Ви” в Нью-Йорке, и трое детей – Спенсер, сотрудник Центрального разведывательного управления, постоянно проживающий в Арлингтоне, Паркер, Сан-Франциско, и Орлетт Монаган, художница, живущая в данный момент в Испании. Внуков у покойных не было.

Тино изучил фотографии двух образцовых граждан. Уильям Мартинсон оказался обладателем близко посаженных глаз и копны седых волос, обрамляющих симпатичное умное лицо. У него был вид человека, преуспевшего в этой жизни. Барбару Мартинсон засняли в тот момент, когда она смотрела куда-то в сторону с едва заметной улыбкой на губах. Вид у нее был такой, как будто ей только что пришло в голову что-то очень смешное и, скорее всего, непристойное.

На третьей странице того же номера красовался заголовок:

“ДРУЗЬЯ И СОСЕДИ ВСПОМИНАЮТ МАРТИНСОНОВ”. Пумо начал читать через строчку небольшую статью, ошибочно полагая, что ему уже известны все изложенные в ней сколько-нибудь значимые Факты. Конечно, Мартинсонов любили, ими восхищались. Естественно, их смерть явилась трагической утратой для общества. Супруги были красивы, умны и щедры. Но чего никак нельзя было предсказать, так это того, что мистер Мартинсон был до сих пор известен своим старым почитателям по псевдониму “Фафи”, которым он пользовался, сотрудничая в “Кантри Дей”. Было также сказано, что Уильям Мартинсон проявил свои замечательные деловые способности после того, как решил оставить журналистику и присоединиться к семейному бизнесу в тот момент, когда “Мартинсон Тул энд Эквипмент” переживала кризис.

“Журналистика? —удивился Пумо. – Фафи?”

В статье был подзаголовок: “Две карьеры мистера Мартинсона”.

Уильям Мартинсон, оказывается, специализировался в журналистике еще в Кэньон-колледже, а позднее получил степень магистра на факультете журналистки в Колумбийском университете. В сорок восьмом году он стал штатным сотрудником “Сент-Луис Пост-Диспэтч” и вскоре приобрел репутацию репортера исключительных способностей. В шестьдесят четвертом году, после еще нескольких престижных журналистских постов, он становится корреспондентом журнала “Ньюсуик” во Вьетнаме. Мистер Мартинсон присылал репортажи из Вьетнама до самого взятия Сайгона, после чего он стал шефом одного из отделений журнала. В семидесятом году в его честь был дан обед, на котором отмечался особый вклад Мартинсона в информационное обеспечение американцев по вопросам, касающимся войны во Вьетнаме. В особенности это касалось его репортажей о происшествии близ некой вьетнамской деревушки, поначалу показавшемся всем героическим актом...

Пумо перестал читать. Какое-то время он ничего не видел и не слышал вокруг – Я-Тук вновь ослепила его. Постепенно Тино обнаружил, что руки его как бы сами собой вынимают из аппарата кассету с информацией из Сент-Луиса.

– Проклятый Биверс, – повторял он про себя. – Чертов дурак.

– Успокойтесь, приятель, – послышался голос над головой Пумо. Тот попытался развернуть стол и так ударился при этом ногой, что наверняка заработал синяк. Потирая бедро, он поднял глаза на все того же бородатого молодого человека.

– Пума, так? – спросил тот. Тино вздохнул и кивнул.

– Вам все еще нужно это? – он протягивал Пумо еще одну стопку микрофильмов.

Пумо взял пленки и снова обернулся к аппарату. Он не понимал, на что смотрит и что ищет. Он чувствовал себя так, будто его только что ударила молния. Этот чертов Биверс, который поднял такой шум вокруг своей колоссальной работы по сбору информации, не потрудился копнуть дальше поверхности преступления Коко. Тино почувствовал, что его вновь захлестывает волна гнева.

Он с такой силой впихнул в аппарат кассету с копиями лондонской “Таймс”, что стол задрожал. Из-за перегородки, отделяющей его от соседнего монитора, послышались возмущенные возгласы.

Пумо просматривал текст, пока не нашел нужный ему заголовок: “ПИСАТЕЛЬ И ЖУРНАЛИСТ МАККЕННА УБИТ В СИНГАПУРЕ”. И подзаголовок: “Приобрел известность во время войны во Вьетнаме”.Клив Маккенна занял первую страницу “Таймс” двадцать девятого января восемьдесят второго года, через шесть дней после своей смерти и через день после того, как был обнаружен его труп. Маккенна работал на агентства “Рейтор” в Австралии и Новой Зеландии в течение десяти лет, затем перебрался в сайгонское отделение, где быстро приобрел известность. Он был первым английским журналистом, освещавшим блокаду Хе-Санх, события в Май Лей и военные действия в Хью, и был единственным английским журналистом, побывавшим в Я-Тук непосредственно после событий, вызвавших расследование военного трибунала и последующее признание невиновными двух американских солдат. Маккенна расстался с журналистикой в семьдесят первом году, вернувшись в Лондон, чтобы написать первый из серии приключенческих триллеров, сделавших его одним из самых известных и преуспевающих авторов.

– Он был в том чертовом вертолете, – вслух произнес Пумо. Клив Маккенна был одним из пассажиров вертолета, доставившего репортеров в Я-Тук, Уильям Мартинсон был в том же вертолете и французские журналисты, наверняка, тоже.

Тино поменял кассету на другую, с французской периодикой. Пумо не понимал по-французски, но слова “Вьетнам” и “Я-Тук” в одной из статей на первой странице “Экспресс” читались одинаково по-английски и по-французски.

Сбоку кабинки Пумо появилась огромная голова с карими глазами за стеклами огромных очков в серой оправе.

– Извините, – произнесла голова, – но если вы не в состоянии контролировать себя и свой словарь, я буду вынужден попросить вас удалиться.

Пумо захотелось ударить этого высокопарного осла. Тем более что на нем был галстук-бабочка, напомнивший ему о Гарри Биверсе.

Нимало не сомневаясь в том, что на него смотрит весь кабинет микрофильмов, Пумо взял со спинки стула пиджак, сдал у стола пленки с микрофильмами и вышел из кабинета. Тино сломя голову сбежал по лестнице и выбежал за дверь библиотеки. Падал снег.

Пумо шагал по улице, засунув руки в карманы, в твидовой кепке из какой-то банановой республики на голове. Было очень холодно, и это успокаивало. В такой холод, когда все думали только о том, как бы скорее добраться до дома, практически исключалась возможность нападения на улице.

Пумо попытался вспомнить лица репортеров, побывавших в Я-Тук. Это была только часть более многочисленной группы, прибывшей в Кэмп Крэнделл из дальней провинции Кванг-Три, гдеони осматривали места сражений, дабы поведать человечеству об ужасах Вьетнама. После того как журналисты выполнили обязательную программу, они могли выбрать для второстепенных историй не столь знаменитые места. Большая часть группы решила послать эту возможность к чертовой матери и вернулась в Сайгон, где можно было спокойно шататься по барам и курить опиум. Все телерепортеры отправились в Кэмп Эванс, чтобы потом добраться до Хью, где можно было стоять на красивом мосту на фоне живописного пейзажа, подняв к губам микрофон, и вещать миру: “Я говорю с вами, стоя на берегу реки Паудер, протекающей через древний город Хью, история которого исчисляется столетиями”. Из них некоторые застряли в Кэмп Эванс, ожидая случая, пролетев несколько миль на север, написать захватывающие репортажи о прибытии вертолетов в зону высадки Хью. И совсем небольшая горсточка журналистов решила посмотреть, что же все-таки случилось в деревне под названием Я-Тук.

От посещения журналистов у Пумо осталось лишь воспоминание о том, как все эти репортеры в пижонски скроенной полувоенной одежде окружили вполне довольного собой Гарри Биверса. Они напоминали свору собак, лающих друг на друга и судорожно заглатывающих перепавшие им куски пищи.

И вот из всех, кто обступил в тот день Гарри Биверса, четверо мертвы. А сколько осталось в живых?

Опустив голову, Пумо брел сквозь снегопад по Пятой авеню и старался мысленно пересчитать людей, окружавших Биверса. Но ничего не выходило – они представлялись Тино бесформенной кучей, никак не поддающейся пересчету. Тогда он попытался представить, как они сходят по трапу вертолета.

Спэнки Барредж, Тротман, Денглер и он сам, Тино Пумо, несут мешки с рисом, добытые в пещере, и складывают их под деревьями. Биверс был такой радостный еще и потому, что обнаружили под рисом ящики с русским оружием. Биверс прыгал по этому поводу, как заводной болванчик.

– Выведите детей, – кричал он. – Поставьте их рядом с этим рисом и направьте на них оружие. – Он жестом указал на вертолет, стоящий рядом. – Выводите их! Выводите!

Пумо вспоминал, как люди выпрыгивают из вертолета и, пригнувшись, бегут в направлении деревни. Все журналисты пытались походить на Джона Уэйна или Эрола Флинна, и сколько же их все-таки было? Пять? Шесть?

Если бы Пул и Биверс скорее добрались до Андерхилла, они могли бы спасти еще по крайней мере одну жизнь.

Пумо поднял глаза и обнаружил, что дошел почти до конца Тридцатой стрит. Глядя на дорожный знак, он сумел наконец восстановить в голове четкую картину людей, выпрыгивающих из вертолета и бегущих через лужайку, трава на которой напоминала кошачью шерстку, зачесанную не в ту сторону. Сначала вылез один человек, за ним – двое, потом еще один, припустивший так, словно у него болели ноги, а за ним какой-то совершенно лысый коллега. Один из репортеров попытался заговорить на мягком, слащавом испанском с солдатом по имени Ля-Лютц, который лишь пробормотал в ответ что-то недружелюбное, и журналист отвернулся. Ля-Лютца убили примерно через месяц.

На снегу лежали холодные белые тени, а рядом с ними искрился серебром снег.

Каким-то образом Коко вытаскивал их всех в Сингапур и Бангкок, этих репортеров, умел найти способ заставить их попасться в расставленные сети. Он – самый настоящий паук. Маленький ребенок с протянутыми руками, полными смерти. Мигнули уличные фонари, и секунду машины и автобусы, сгрудившиеся на Пятой авеню, выглядели бесцветными, поблекшими. Пума почувствовал на языке вкус водки и повернул на Двадцать четвертую стрит.

2

Пока Пумо не выпил две порции, он обращал внимание только на ряд бутылок, выставленных за спиной бармена, на руку, протягивающую ему спиртное, – бокал, полный льда и какой-то прозрачной жидкости. Наверное, в какой-то момент Пумо даже закрыл глаза. Сейчас перед Пумо появилась уже третья порция выпивки, а он только выходил из этого состояния.

– Да, я был в “АА”, – произнес голос рядом с Пумо, явно продолжая разговор. – И знаешь, что я сделал в один прекрасный момент? Послал все к чертовой матери, вот что я сделал.

Пумо услышал, как человек говорит, что выбрал преисподнюю. Как любой человек, выбравший ад, он всячески рекламировал свой выбор. Не так страшен черт, как его малюют. У собеседника его было багровое лицо, на котором кожа висела складками, и неприятно пахло изо рта. Демоны притаились за его впалыми щеками и зажгли желтый огонь в его глазах. Он положил тяжелую грязную руку на плечо Пумо и сообщил, что ему нравится стиль Тино – он любит людей, которые пьют с закрытыми глазами. Бармен хмыкнул и удалился в прокуренную пещеру в глубине бара.

– Ты когда-нибудь убивал кого-нибудь? – спросил Пумо его новый приятель. – Представь себе, что мы на телевидении, и ты должен рассказать мне всю правду. Укокошил кого-нибудь хоть раз в жизни? Что-то подсказывает мне, что да. – Мужчина сильнее сжал плечо Пумо.

– Надеюсь, что нет, – сказал Пумо и залпом осушил половину бокала.

Человек рядом с ним шумно дышал в ухо. Внутри его прыгали демоны, размахивая своими острыми вилами для пыток, приплясывали и подбрасывали хвороста в свой костер.

– Узнаю этот ответ – ответ бывшего вояки. Я прав, а? Пумо сбросил с плеча руку мужчины и отвернулся.

– Вы думаете, это имеет значение? Нет, не имеет. Только в одном смысле. Когда я спрашиваю, убивал ли ты кого-нибудь, я имею в виду, приходилось ли тебе отнимать чужую жизнь так же легко, как ты пьешь виски или ходишь помочиться. Я спрашиваю, убийца ли ты. И тут все берется в расчет – даже если ты убил, когда на тебе была форма твоей страны. В техническом смысле убийцей все равно был ты.

Пумо сделал над собой усилие, чтобы опять повернуться лицом к этому человеку:

– Отвали. Оставь меня в покое.

– Или что? Ты убьешь меня, как убивал их там, во Вьетнаме? А это ты видел? – Человек-демон поднял кулак, по размеру напоминавший мусорный бак и почти такой же грязный. – Когда я убил его, я убил его этим кулаком.

Пумо почувствовал, что стены пещеры как бы смотрят на него, будто линзы огромной камеры. От человека-демона к Пумо плыли обволакивающий дым и зловоние.

– И где бы ты ни был, помни одно: ты не можешь чувствовать себя в безопасности. Я-то знаю. Ведь я тоже убийца. Ты думаешь, что можешь победить, но ты не можешь победить. Я знаю, как это.

Пумо обернулся к двери.

– Все будет исполнено, – продолжал демон. – Где бы ты ни был. Помни об этом.

– Я знаю, – сказал Пумо, торопливо вытаскивая из кармана деньги.

* * *

Вылезая из такси, Пумо заметил, что окна второго этажа ярко освещены. Слава Богу, Мэгги была дома. Пумо поглядел на часы и очень удивился, обнаружив, что уже почти девять часов. Несколько часов просто-напросто испарились из его дня. Сколько же он просидел в баре на Двадцать четвертой улице и сколько раз заказывал выпивку? Пумо вспомнил явившегося ему человека-дьявола и решил, что, видимо, много.

Цепляясь за стены, Пумо поднялся кое-как по узкой белой лестнице, отпер дверь и очутился наконец в тепле.

– Мэгги.

В ответ ни звука.

– Мэгги!

Пумо расстегнул свое тяжелое пальто и кое-как пристроил его на одну из вешалок. Потянувшись за кепкой, он коснулся собственного голого лба и тут же мысленно увидел, как кладет кепку рядом с собой на сиденье в такси.

Он зашел в гостиную и сразу увидел Мэгги, сидящую за столом на платформе, положив руки на телефон. Губы девушки были плотно сжаты, как будто она поймала ртом какое-нибудь насекомое, которое не хочет выпускать на волю.

– Ты напился, – сказала она. – Я только что обзвонила три больницы, а ты, оказывается, был в баре.

– Я знаю, почему он убил их, – выпалил Пумо. – Я даже видел их всех в Наме. Я помню, как они выпрыгивали из вертолета. И известно ли тебе, что я тебя люблю?

– Никому не нужна такая любовь, – сказала Мэгги, но, даже будучи пьян, Пумо заметил, что черты лица ее смягчились: теперь за плотно сжатыми губами уже не томилось в плену крошечное насекомое.

Пумо начал объяснять, что удалось выяснить о Мартинсоне и Маккенне и как он встретил демона в преисподней, но Мэгги уже подходила к нему. Она раздела Пумо и, взяв его одной рукой за член, повела в спальню, как кораблик на веревочке.

– Мне надо позвонить в Сингапур, – бормотал Пумо. – Они еще не знают.

Мэгги скользнула в постель и пристроилась поудобнее рядом с Пумо.

– Чем скорее мы начнем, тем лучше, – сказала она. – А то я вспомню все, что передумала, пока ждала тебя, и опять разозлюсь. – Мэгги обняла Пумо и прижалась к нему всем телом. Затем она откинула голову назад. – О, от тебя странно пахнет. Где еще ты успел побывать? В паровом котле?

– Это был человек-демон, – сказал Пумо. – Я пропитался его запахом, когда он положил руку мне на плечо. Он сказал, что в аду не так уж плохо. В конце концов привыкаешь.

– Американцы ничего не понимают в демонах, – сказала Мэгги.

Пумо подумал, ему бывает так хорошо с Мэгги, потому что, должно быть, она и сама демон. И поэтому так хорошо в них разбирается. Дракула была демоном, человек в баре был демоном, и, если бы Пумо умел отличать демонов от обычных людей, он бы наверняка увидел множество демонов, снующих туда-сюда по улицам Нью-Йорка. Гарри Биверс – еще один демон. На этом месте то, что проделывала с ним Мэгги Ла, окончательно лишило Пумо возможности сосредоточиться на чем-либо, кроме мысли о том, что, когда он женится на этой девушке, жизнь его обещает быть очень интересной, потому что он женится на демоне.

Через два часа Пумо проснулся с головной болью, сладким привкусом поцелуев Мэгги во рту и сознанием того, что какое-то важное дело осталось невыполненным. На Пумо накатило знакомое ощущение ужаса, сопровождавшее обычно его ресторанные неприятности, и он находился во власти этого чувства, пока не вспомнил, как провел сегодняшний день. Он посмотрел на часы: без пятнадцати одиннадцать. В Сингапуре сейчас без пятнадцати одиннадцать утра. Есть шанс, что ему удастся застать Майкла в номере.

Пумо вылез из постели и накинул халат.

Мэгги сидела на кушетке, держа в руке карандаш и любуясь на что-то нарисованное ею на желтом листочке из блокнота. Она подняла глаза на Пумо и улыбнулась.

– Я думала о твоем меню, – сказала она. – Раз уж ты все решил переделать, почему бы не поработать над меню.

– А что не в порядке с меню?

– Ну что ж, – начала Мэгги, и Тино понял, что она говорит вполне серьезно. Он поднялся на платформу и подошел к столу. – Во-первых, эта уродская распечатка на матричном принтере. Меню выглядит так, будто твоей кухней управляет компьютер. И бумага – бумага хорошая, но очень быстро пачкается. Надо что-нибудь пошикарнее. Да и макет так себе, а такие длинные описания блюд вообще ни к чему.

– А я-то думаю, что же это не так с моим меню, – сказал Пумо, начиная шарить по столу в поисках номера отеля в Сингапуре, где остановились его друзья. – Мэр любит читать вслух эти описания, когда приходит в ресторан. Таким образом он смакует как бы все блюда.

– Все это вместе напоминает подгоревшую яичницу. Надеюсь, дизайнер немного содрал с тебя.

Пумо, конечно же, делал макет меню сам.

– Он чертовски дорого мне обошелся, – пробормотал Тино. – О, наконец-то...

Пумо соединился с оператором и сказал, что ему необходимо позвонить в Сингапур.

– Посмотри, насколько лучше могло бы выглядеть твое меню, – Мэгги поднесла листок к глазам Пумо.

– Что это там за каракули?

Наконец Пумо соединили с отелем “Марко Поло”. Клерк сообщил ему, что в отеле не проживает доктор Майкл Пул. Нет, ошибка исключена. У них также нет постояльцев по имени Гарольд Биверс и Конор Линклейтер.

– Но они же должны быть там, – в голосе Пумо вновь зазвучало отчаяние.

– Позвони его жене, – посоветовала Мэгги.

– Я не могу позвонить его жене.

– Почему ты не можешь позвонить его жене?

Прежде чем Пумо успел ответить, перезвонил клерк из отеля “Марко Поло” и сообщил, что доктор Пул и остальные действительно останавливались в отеле, но выехали два дня назад.

– Куда они поехали?

– Кажется, мистер Пул договаривался об организации своего путешествия в конторе консьержа в вестибюле.

Клерк пошел узнать, что известно в конторе о маршруте Майкла Пула.

– Так почему ты не можешь позвонить его жене? – вновь спросила Мэгги Ла.

– У меня нет записной книжки.

– А почему у тебя нет записной книжки?

– Ее украли.

– Не смеши. Ты просто вредничаешь из-за того, что я сказала по поводу меню.

– Во первых, ты не права. Я...

Вернулся клерк и сообщил, что мистер Пул и мистер Линклейтер купили авиабилеты до Бангкока, а мистер Биверс заказал билет до Тайпея. Поскольку джентльмены не воспользовались службой отеля, ему неизвестно, где они собирались остановиться в этих городах.

– Кому и зачем понадобилось красть твою записную книжку? Кто вообще станет красть чью-нибудь записную книжку? – Мэгги остановилась. Глаза ее расширились. – О, тогда, когда ты встал ночью?.. Когда ты рассказал мне ту ужасную историю?

– Да, она ее и украла.

– Прямо мороз по коже пробирает.

– Вот и я говорю. Короче, у меня нет теперь домашнего телефона Майкла.

– Пожалуйста, извини, я говорю совершенно очевидные вещи... но телефон Майкла почти наверняка можно узнать в городской службе информации.

Пумо набрал номер справочной Уэстчестера и попросил телефон Майкла Пула.

– Джуди должна быть дома, – сказал он. – Ведь ей завтра с утра в школу.

Мэгги довольно мрачно кивнула.

Пумо набрал номер Майкла. После второго гудка подключился автоответчик, и Пумо услышал голос друга: “Я не могу в настоящее время разговаривать по телефону. Пожалуйста, оставьте ваше сообщение, и я перезвоню вам, как только появится такая возможность. Если вам необходима помощь, наберите номер 555-0032”.

“Это, наверное, номер одного из врачей в фирме Майкла”, – подумал Пумо и сказал:

– Это Тино Пумо, Джуди. Ты слышишь меня? – Молчание. – Я пытаюсь связаться с Майклом. Необходимо передать ему кое-какую информацию. Он выехал из отеля в Сингапуре. Пожалуйста, перезвони мне, как только тебе станет известен его новый номер. Это очень важно. Пока.

Мэгги положила листочек с меню на столик.

– Иногда ты ведешь себя так, будто женщин на свете вовсе не существует, – сказала она. – А? – удивился Пумо.

– Тебе надо поговорить с Джуди Пул – и чей же номер ты спрашиваешь в справочной? Майкла Пула. И чей номер ты набираешь? Майкла Пула. И тебе даже не приходит в голову узнать номер Джудит Пул.

– Да брось ты. Они же муж и жена.

– А что ты знаешь о семейной жизни?

– О семейной жизни я знаю то, что Джуди Пул нет дома.

* * *

Скоро Тино начал думать, что Мэгги, возможно, права. И у Майкла, и у его жены была работа, которая требовала частых телефонных переговоров, в любой момент могло возникнуть что-то срочное. Поэтому у супругов вполне могли быть разные телефонные линии. Тем не менее, Пумо сопротивлялся этой идее, поскольку она пришла в голову не ему. На следующий день, после того как он целый день общался с плотниками и осмотрел практически каждый сантиметр обшивки стен в поисках хотя бы малейшего намека на тараканов и пауков, Пумо поймал себя на том, что практически уверен: Джуди Пул не было дома в тот вечер. Автоответчик устанавливают обычно в пределах слышимости – особенно если его подключают, находясь в это время дома. Так что не так уж страшно, что он не отреагировал на замечание Мэгги, что у Джуди может быть свой номер. Будь у Пулов хоть дюжина телефонных линий и обзвони Пумо их все, эффект был бы тот же самый.

Когда Мэгги вновь спросила его, не попытается ли он все-таки узнать, нет ли в Уэстчестере номера, зарегистрированного на имя Джудит Пул, Пумо сказал:

– Может быть. У меня сегодня много дел, это подождет. Мэгги улыбнулась и глаза ее сверкнули. Она понимала, что одержала победу, и была достаточно умна, чтобы не продолжать обсуждать этот вопрос.

Все шло более или менее нормально до семи часов вечера следующего дня. Они с Мэгги промотались весь день в такси и на метро по разным делам, побывали в конторе архитекторов, стены которой были увешаны литографиями Давида Салле и Роберта Раушенберга, где Лоури Хэпгуд, партнер Молли Уитт, флиртовал с Мэгги, объясняя ей новую систему стеллажей. Они вернулись домой часов около семи. Мэгги спросила Тино, не хочет ли он чего-нибудь съесть и растянуться на кушетке. Тот устало плюхнулся в кресло перед столом и сказал, что,пожалуй.

– И что же мы придумаем?

Пумо взял со стола утренний номер “Таймс”.

– А я-то думал, что многие женщины обожают готовить, – сказал Тино.

– Давай отправимся в Чайна-таун и закажем утиных ножек.

– Ты впервые решила так разгуляться с тех пор, как поселилась у меня.

Мэгги зевнула.

– Я знаю. Извини, я тебе наскучила. Это просто ностальгия по тем временам, когда я еще была тебе интересна.

– Давай, давай, – пробормотал Пумо, разглядывая небольшую статейку на последней странице.

Внимание его привлек заголовок: “ОРТИЗ, ЖУРНАЛИСТ, НАЙДЕН УБИТЫМ В СИНГАПУРЕ”. Тело Роберто Ортиза, сорока семи лет, одного из выдающихся представителей современной прессы, найдено вчера полицией в пустом доме в одном из жилых районов Сингапура. Мистер Ортиз и неизвестная женщина умерли от стреляных ран. Ограбление, похоже, не могло послужить мотивом преступления. Роберто Ортиз родился в Тегусиальпе, Сингапур, получил образование частным образом и в Университете Беркли (Калифорния), происходит из семьи центральноамериканских газетных магнатов. Являлся нештатным репортером, сотрудничавшим со многими испано– и англоговорящими изданиями. С тысяча девятьсот шестьдесят четвертого по тысяча девятьсот семьдесят первый год Роберто Ортиз работал во Вьетнаме, Лаосе и Камбодже, освещал для множеств различных журналов события вьетнамской войны. Позднее его впечатления об этом времени вылились в книгу “Вьетнам: впечатления от личной поездки”. Мистер Ортиз был известен своей эрудицией, сообразительностью и большим личным мужеством. От полиции Сингапура получена информация, что смерть мистера Ортиза, по всей видимости, связана с еще несколькими нераскрытыми убийствами, совершенными в городе в последнее время.

– Что-то отвлекло твое внимание от твоей маленькой подружки-наркоманки, – произнесла Мэгги.

– Прочитай вот это, – Пумо подошел к кушетке и дал Мэгги газету.

Она прочитала половину статьи лежа, затем села, прежде чем дочитать до конца.

– Ты думаешь, это был еще один из них?

Пумо пожал плечами – ему неожиданно захотелось, чтобы Мэгги со своими язвительными шуточками оказалась где-нибудь подальше от него.

– Я не знаю. Но что-то с ним не так – с этим парнем, которого убили.

– Роберто Ортизом?

Пумо кивнул.

– Ты когда-нибудь встречался с ним?

– Один из репортеров, прибывших в Я-Тук, говорил по-испански. Внутри Пумо начинали созревать какие-то нездоровые, темные чувства: он не мог больше видеть этого всего – своего очаровательного жилища, того бардака, который творился в ресторане, а в настоящий момент и Мэгги Ла.

– Он выпрыгнул из самолета последним, – сказал Пумо, чувствуя, что вот-вот сорвется. Внутри появилась какая-то странная пустота. – В Я-Тук побывало пятеро репортеров, и теперь все они мертвы.

– Ты ужасно выглядишь, Тино. Что ты собираешься делать?

– Оставь меня в покое, – прорычал Пумо.

Он встал и облокотился о стену. Рука его непроизвольно сжалась в кулак. Сперва тихонько, со все нарастающей силой, он начал долбить кулаком стену.

– Тино?

– Я сказал, оставь меня в покое.

– Почему ты лупишь по стенке?

– Заткнись!!!

Довольно долго Мэгги молчала, а Пумо продолжал долбить стену. Он сменил правый кулак на левый.

– Твои друзья там, а ты здесь, – подала наконец голос Мэгги.

– Замечательно.

– Ты думаешь, они знают о смерти Ортиза?

– Ну конечно, знают! – буквально заорал Пумо, оборачиваясь к Мэгги. Обе руки его распухли и были красными. – Они были в том же городе! – Пумо чувствовал, что способен сейчас убить кого-нибудь. Мэгги смотрела на него с кушетки глазами испуганного котенка. – Что ты знаешь обо всем этом? Сколько тебе вообще лет? Ты думаешь, ты нужна мне? Видеть тебя не могу!

– Прекрасно, – сказала Мэгги. – Значит, мне нет больше необходимости быть твоей нянькой.

Волна черной ярости захлестнула Тино Пумо. Он вспомнил человека-демона, кладущего ему на плечо руку, пахнущую горящим мусором, и сообщающего, что он, Пумо, убийца. Преисподняя не так уж плоха, думал Пумо. Она прекрасна!

Пумо обнаружил, что он входит в столовую и подходит к шкафам, которые повесил здесь Винх. Открыв один из них, он несказанно удивился, увидев за дверцей сложенные аккуратной стопкой блюда. Блюда эти были чем-то совершенно чуждым Пумо. Он ненавидел эти блюда. Пумо взял верхнее блюдо и, подержав несколько секунд обеими руками, швырнул на пол. Ударившись о пол, блюдо разлетелось на множество мельчайших осколков. Смотри, что делают те, кто живет в преисподней! Он взял второе блюдо и бросил его вслед за первым. Кусочки фарфора прыгали по всему полу. Вскоре Пумо покончил со всей стопкой, бросая то одно блюдо, а то сразу два или три. Последнее блюдо он швырнул об пол с особым вниманием – как будто ставил важный научный эксперимент.

– Бедный дурачок, – сказала Мэгги.

– О’кей, о’кей, – Пумо закрыл лицо руками.

– Хочешь поехать в Бангкок и попытаться найти их? – спросила Мэгги. – Это будет не так уж сложно.

– Не знаю, – ответил Пумо.

– Если тебе так тошно оттого, что ты остался, лучше поехать. Я могу заказать для тебя билеты.

– Мне уже не так плохо. – Пумо пересек комнату и уселся в кресло. – Но, может быть, я в самом деле поеду. Я действительно так уж необходим в ресторане?

– Не уверена.

Пумо задумался.

– Пожалуй, да. Поэтому я и не поехал с ними сразу. – Он взглянул на осколки, валяющиеся на полу. – Тот, кто все это натворил, заслуживает наказания. – Пумо улыбнулся, но улыбка его выглядела зловещей. – Я, кажется, припоминаю, кто это.

– Давай отправимся в Чайна-таун и поедим супу, – предложила Мэгги. – У тебя сейчас вид человека, которому жизненно необходим суп.

– Ты полетишь со мной в Бангкок, если я решу туда поехать?

– Ненавижу Бангкок, давай лучше вместо этого отправимся в Чайна-таун.

На Уэст Бродвей они поймали такси, и Мэгги велела водителю ехать на Бовери-Аркейд, что между Каналом и Вайард-стрит.

Через пятнадцать минут Мэгги уже объяснялась по-китайски с официантом в небольшом и довольно обшарпанном зальчике, оклеенном вместо обоев написанными от руки меню. Официанту было около шестидесяти, на нем была грязная, пожелтевшая форма, когда-то, очевидно, бывшая белой. Он сказал что-то такое, что заставило Мэгги улыбнуться.

– Чему это ты? – поинтересовался Пумо.

– Он назвал тебя старым иностранцем.

Пумо мрачно поглядел на спину официанта и на короткий ежик седеющих волос на его голове.

– Это просто такое выражение, – сказала Мэгги.

– Наверное, я все-таки поеду в Бангкок.

– Одно твое слово...

– Если они знали, что еще один журналист, ну этот Ортиз, убит в Сингапуре, зачем им понадобилось отправляться в Бангкок? – Официант поставил перед ними миски с кашеобразной кремовой массой, напоминавшей то, что Майклу Пулу довелось есть на завтрак в Сингапуре. – Если только они не разузнали, что Тим Андерхилл покинул город.

– А Гарри Биверс – в Тайпей? – Мэгги улыбнулась, мысль эта явно казалась ей забавной. Пумо кивнул головой.

– Они, должно быть, узнали, что Андерхилл отправился в одно из этих мест, и разделились, чтобы продолжить поиски. Но почему они не позвонили перед этим мне? Ведь если они знали, что Андерхилл уже убрался из Сингапура, когда убили Роберто Ортиза, то должны были понять, что Тим невиновен.

– Ну что ж, от Сингапура до Бангкока около часа полета. Ешь свой суп и не беспокойся.

Пумо попробовал свой суп. Как и все странно выглядевшее, что когаа-либо рекомендовала ему Мэгги, суп на вкус был вовсе не таким, как можно было предположить по его виду. У супа был вкус пшеницы, свиной эссенции и чего-то еще непонятного. Пумо задумался, не начать ли подавать одну из вариаций этого супа у себя в ресторане. Он мог бы назвать его как-нибудь вроде “Суп, дающий силу, чтобы поднять двух быков” и подавать в маленьких мисочках, посыпав тертой лимонной цедрой. Мэр будет в восторге.

– Этой осенью, – прервала Мэгги ход его мыслей, – перед Хэллоуином, я увидела как-то несравненного Гарри Биверса. Мне пришло в голову подурачиться. Гарри шел за мной по улице, затем зашел следом в винный магазин, имея наглость считать, что я до сих пор его не заметила. Я была с Пери и Джулисом, ну ты знаешь моих дружков.

– Роберто Ортиз, – воскликнул вдруг Пумо, вспомнив наконец то, что тщетно пытался вспомнить начиная с семи часов. – О, Боже мой! – Они хорошие ребята, – продолжала тараторить о своем Мэгги. – Просто все время сидят без работы, поэтому-то ты их и не любишь. Так или иначе, когда я поняла, что Гарри преследует меня, выбрала момент и, зная, что он наблюдает, украла бутылку шампанского. Я чувствовала себя нехорошей девочкой.

– Роберто Ортиз, – повторил Пумо. – Да, теперь я уверен, его звали именно так.

– Я почти что боюсь спросить, о чем это ты.

– Когда я делал заказ в кабинете микрофильмов, мне сказали, что все эти материалы уже были подобраны для какого-то парня, который тоже собирается писать книгу о Я-Тук. Мне кажется, что имя, которое назвал библиотекарь, – Роберто Ортиз. – Тино глядел на Мэгги совершенно безумными глазами. – Поняла? Роберто Ортиз в этот момент был мертв уже примерно с неделю. Мне надо позвонить Джуди Пул и узнать, что ей известно о Майкле.

– Мне так и непонятно, в чем дело, Тино.

– Я думаю, Коко убил последнего журналиста, сел в самолет и прилетел в Нью-Йорк.

– Может, там, в библиотеке, побывал Роберто Гомец или Роберто Ортиз, или что-то в этом роде, какой-нибудь репортер с испанским именем – Эрни Анастос. Дж.Дж.Гонзалес. Давид Диаз. Фред Норьега. – Мэгги попыталась вспомнить еще каких-нибудь телерепортеров, но не смогла.

– И искал статьи про Я-Тук?

Пумо доел суп, нервничая все больше и больше.

* * *

Едва успев повесить пальто, Пумо зажег свет и подошел к столу. Мэгги последовала за ним, не снимая длинного плаща.

На этот раз Пумо запросил в Службе информации Уэстчестера номер Джудит Пул из Уэстерхолма, ему дали номер, который, как смутно припоминал Пумо, был записан на автоответчике Майкла Пула. Пумо набрал номер, и Джуди ответила после нескольких гудков.

– Миссис Пул слушает.

– Джуди? Это Тино Пумо.

Пауза.

– Здравствуй, Тино. – Еще одна, явно нарочитая пауза. – Пожалуйста, извини, что я спрашиваю, но зачем ты, собственно, звонишь по этому номеру? Уже очень поздно, а сообщение для Майкла можно надиктовать на автоответчик.

– Я уже оставил сообщение на автоответчике. Извини, что звоню так поздно, но у меня есть очень важная информация для Майкла.

– О.

– Когда я позвонил в отель в Сингапуре, мне сообщили, что они уехали.

– Да.

Что, черт возьми, происходит между Майклом и его женой, поинтересовался про себя Пумо.

– Я надеялся, что ты дашь мне его новый номер. Они ведь уже два или три дня в Бангкоке.

– Я знаю, Тино. Я дала бы тебе его номер в Бангкоке, но у меня его нет. Наш последний разговор был совсем не об этом.

Тино чуть не застонал вслух.

– Ну хорошо, хотя бы как называется его отель?

– Не уверена, что он говорил мне. А уж я наверняка его не спрашивала.

– Хорошо, могу я через тебя кое-что передать ему? Майклу необходимо знать: я обнаружил, что жертвы Коко – Маккенна, Ортиз и другие – были журналистами, прилетавшими когда-то в Я-Тук, и мне кажется, что Коко сейчас в Нью-Йорке выдает себя за Роберто Ортиза.

– Не имею ни малейшего представления, о чем ты говоришь. Что за жертвы? Что ты имеешь в виду? Что это за чушь про Коко?

Пумо поглядел на Мэгги, которая в ответ выкатила на него глаза и высунула язык.

– Что там, черт возьми, происходит, Тино? – настаивала Джуди.

– Джуди, попроси, пожалуйста, Майкла, позвонить мне сразу же, как он закончит разговор с тобой. Или сама перезвони мне и скажи, где его искать.

– Постой, ты не можешь, наговорив мне столько всего, просто взять и повесить трубку. Меня интересует кое-что еще – может, ты мне подскажешь, кто это все время звонит сюда и молчит в трубку.

– Джуди, я понятия не имею, кто бы это мог быть.

– Надеюсь, это не Майкл попросил тебя звонить время от времени и проверять меня.

– Джуди, если тебя кто-то беспокоит, обратись в полицию, – посоветовал Пумо.

– У меня есть идея получше, – ответила Джуди и повесила трубку.

Пумо и Мэгги рано легли спать. Мэгги обняла Тино, обвила ногой его колени и крепче прижалась к нему.

– Чем я могу тебе помочь? – спросила она. – Обзвонить все отели в городе и выяснить, не остановился ли у них Роберто Ортиз?

– Я успел почти что поверить тебе, – сказал Пумо. – Может, я неверно запомнил имя, и это был Умберто Диаз или кого ты там еще называла.

– Умберто и мухи не обидит.

– Завтра я поговорю с библиотекарем.

Они занялись любовью, затем Мэгги заснула, а Пумо еще долго копался в памяти, сознавая, что имя, названное ему библиотекарем, все-таки было Роберто Ортиз. Наконец уснул и он.

И проснулся через несколько часов, резко, как будто в него вонзили что-то длинное и острое. Он знал что-то ужасное, знал наверняка, как это всегда бывает, когда тебя озаряет темной ночью. Хотя в глубине души Пумо понимал, что при свете наступившего дня начнет сомневаться в том, что сейчас кажется ему абсолютно бесспорным. В лучах восходящего солнца все страхи уже не будут казаться такими давящими. Он позволит опять обмануть себя, с удовольствием выслушает отговорки, которые сочинит на этот случай Мэгги Ла. Но

Тино пообещал себе, что постарается не забыть, как он чувствовал себя в этот момент. Он вдруг ясно понял, что в его жилище забралась не Дракула и какой-нибудь другой вор. К нему приходил Коко. И это Коко украл записную книжку. Ему нужны были адреса друзей, чтобы выследить их всех, и теперь они у него были.

Еще одна картинка головоломки неожиданно встала на свое место. Это Коко позвонил по номеру Майкла Пула, услышал номер Джуди сообщении на автоответчике и немедленно набрал его. И продолжает набирать время от времени.

Пумо долго не мог уснуть. Ему пришла в голову еще одна мысль, показавшаяся Пумо абсолютно сумасшедшей даже в его теперешнем состоянии: того банкира в аэропорте, Клемента В.Ирвина, тоже убил Коко. И эта мысль, несмотря на ее явную иррациональность, еще долго не давала ему заснуть.

3

После завтрака Мэгги отправилась в салон “Красные Джунгли” привести в порядок прическу, а Пумо отправился вниз поговорить с Винхом. Нет, Винх никого не видел около дома в последние несколько дней. Конечно, со всей этой кутерьмой он мог и не заметить. Нет, он не припоминает никаких необычных телефонных звонков.

– А не было ли звонков, после которых вешали трубку, как только ты подходил?

– Конечно, – сказал Винх и поглядел на Пумо как на сумасшедшего. – У нас часто раздаются такие звонки. А где, ты думаешь, мы живем? Это Нью-Йорк!

Побеседовав с Винхом, Пумо взял такси и отправился в библиотеку на Сорок вторую стрит. Он поднялся по широкой лестнице, вошел в дверь, миновал охранников и вновь оказался у стола, с которого начал в тот день свои исследования. Приземистого бородатого библиотекаря нище не было видно, за конторкой стоял блондин примерно на фут выше Пумо, прижав к уху телефонную трубку. Он взглянул на Пумо, повернулся к нему спиной и продолжил разговор. Положив трубку, он медленно подошел к столу.

– Чем могу быть полезен?

– Я занимался здесь кое-какими исследованиями дня два назад, – сказал Пумо. – Вы знаете человека, который дежурил в тот день?

– Два дня назад здесь был я.

– Человек, о котором я говорю, постарше, лет, наверное, шестидесяти, приблизительно моего роста, с бородкой.

– Здесь бывает миллион народу.

– Может, вы могли бы спросить кого-нибудь? Блондин удивленно поднял брови.

– А вы что, видите кого-нибудь тут, рядом со мной? Я, знаете ли, не имею права отлучаться отсюда.

– О’кей, – сказал Пумо. – Может быть, вы сможете дать мне необходимую информацию?

– Если вам нужна какая-то определенная пленка и вы уже бывали у нас раньше, то, наверняка, знаете, как заполнить форму.

– Это немного не та информация, – продолжал настаивать Пумо. – Когда я затребовал в прошлый раз информацию по одному вопросу, человек, который стоял на вашем месте, сказал мне, что кто-то уже запрашивал эту информацию до меня. Мне нужно узнать имя этого человека.

– Боюсь, что не могу дать вам подобной информации.

– А тот, другой, посчитал это возможным. Имя было какое-то испанское.

– Это невозможно. У нас так не делают.

– Вы что, не узнаете описание другого клерка?

– Я не клерк. – На скулах его горели теперь красные пятна. – Если вы не собираетесь заказывать микрофильмы, сэр, то вы напрасно отнимаете время у нескольких человек, которые собираются это сделать.

Клерк взглянул за плечо Пумо, и Пумо, которому вот уже несколько минут казалось, что кто-то смотрит ему в спину, оглянулся. За ним стояли четверо мужчин, причем каждый смотрел куда-то в пространство.

– Сэр? – блондин поднял подбородок и посмотрел на человека, стоявшего непосредственно за спиной Тино.

Пумо побродил немного среди кабинок, в надежде увидеть кого-нибудь бородатого. Минут двадцать блондин, видимо, обслуживал читателей, разговаривал по телефону или охорашивался, сидя за столом. Он ни разу не взглянул в сторону Пумо. Минут в двадцать двенадцатого он посмотрел на часы, поднял крышку стола и вышел из комнаты. Его место заняла молодая женщина в черном шерстяном свитере. Пумо вновь подошел к столу.

– О, но я ведь никого здесь не знаю, – ответила девушка на его вопрос. – Я работаю здесь первый день. Я только две недели назад закончила стажировку и с тех пор проводила время в основном среди инкунабул. – Девушка понизила голос: – Обожаю инкунабулы.

– И вы не знаете по имени ни одного из хорошо одетых шестидесятилетних бородатых мужчин в этой библиотеке?

– Ну, здесь есть мистер Вартаньян. Но не думаю, что вы могли видеть его на этом месте. Еще мистер Харнон-Корт. И мистер Майер-Холл. А может, это был мистер Гарденер? Но, честно говоря, я не знаю, появлялся ли кто-нибудь из них когда-нибудь в кабинете микрофильмов.

Поблагодарив девушку, Пумо вышел из комнаты. Ему подумалось, что, возможно, удастся отыскать нужного человека, если побродить по библиотеке, заглядывая то в один, то в другой кабинет.

Он двинулся по коридору, разглядывая людей, снующих по верхним этажам огромной библиотеки. Мужчины в свитерах, мужчины в спортивных куртках выходили из лифта и заходили в нужные им двери, женщины в свитерах и джинсах или в платьях спешили по коридорам. Навстречу Пумо попался безукоризненно одетый денди с ухоженной бородой и в блестящих очках, все остальные служащие приветливо кивали и здоровались с ним. Но он был выше библиотекаря, которого искал Пумо, да и борода его была рыже-красной, а не седовато-черной.

Посетители библиотеки, как и Тино, несли, перекинув через руку, свои пальто и двигались по коридорам не так уверенно. Денди проплыл через них, как проплывает огромный теплоход между маленьких катеров, дошел до конца коридора и завернул за угол.

Дойдя до угла, Пумо почувствовал, как и раньше, в кабинете микрофильмов, что ему смотрят в спину. Обернувшись, Пумо увидел толпу вновь прибывших посетителей, часть которых направилась в кабинет микрофильмов, а остальные разбрелись по другим комнатам. Рядом с лифтом тоже стояла толпа. Весь персонал библиотеки скрылся за дверью офиса, кроме двух девушек, которые направились к женскому туалету. Пумо оглянулся, сетуя про себя, что упустил денди, и только в этот момент осознал, что собрался его преследовать. Тут он увидел блестящий черный костюм, выплывающий из-за другого угла. Пумо ускорил шаг, прислушиваясь к шлепанью собственных подошв по мраморным плитам пола. Завернув за угол, он никого не увидел, но дверь с надписью “Лестница” как раз захлопнулась за кем-то. Из дальнего угла коридора вышла пара молодых китаянок, каждая держала в руках две-три книги. Пумо внимательно смотрел, как девушки скользят к нему по мраморному полу. Одна из них подняла голову и улыбнулась Тино.

Пумо открыл дверь и вышел на лестничную клетку. На стене прямо перед ним виднелась огромная красная цифра три. Как только за Пумо закрылась дверь, он услышал шаги, звучавшие чуть тише его собственных. Денди, видимо, был на следующем этаже. Затем Пумо показалось, что шаги замолкли перед дверью в коридор следующего этажа, но он был не уверен, единственное, что можно было утверждать точно, это что он не слышал их больше. Затем шаги зазвучали вновь – денди поднимался на пятый этаж.

Открылась дверь на втором этаже, но Пумо даже не взглянул вниз, пока не очутился перед дверью, возле которой изменилось направление шагов. Тогда он перегнулся через перила, чтобы увидеть человека, только что вышедшего на площадку. Однако он увидел под собой лишь бесконечные перила и лестничные пролеты. Кто бы это ни был, теперь он не двигался. Пумо по-прежнему слышны были шаги денди где-то наверху.

Он отошел от перил и поглядел вверх.

Шаги внизу начали подниматься в его направлении.

Пумо опять перегнулся через перила, но шаги снова стихли. Кто бы там ни поднимался к нему, он явно прятался.

У Пумо похолодело внутри.

Снова открылась дверь третьего этажа, и на площадке появились две китаянки с книгами. Пумо видны были их макушки и слышно было, как девушки беседуют на кантонском диалекте. Над головой его хлопнула дверь пятого этажа.

Пумо пришел в себя и отошел от перил.

На площадке пятого этажа он открыл дверь с надписью: “Только для персонала библиотеки” и попал в огромный полутемный зал, уставленный книгами. Высокий денди испарился в одном из проходов между стеллажами. Его негромкие шаги слышались, казалось, со всех сторон огромной комнаты. По ту сторону двери на лестницу не слышно было никаких звуков, но Пумо вдруг ясно представил, как неизвестный преследователь, крадучись, преодолевает последние ступеньки.

Перед Пумо был ряд стеллажей примерно в ярд шириной, по обе стороны которых возвышались огромные металлические книжные шкафы. Где-то высоко наверху лампы дневного света под круглыми матовыми абажурами освещали помещение неясным рассеянным светом. Шагов высокого денди больше не было слышно.

Пумо заставил себя двигаться медленнее. Дойдя до середины комнаты, он услышал, как хлопнула дверь, через которую попал сюда. Кто-то проскользнул в комнату и закрыл за собой дверь.

Пумо ясно слышал,как вошедший следом человек оглядывается, пытаясь определить, куда именно он пошел. Пумо вновь охватил страх.

Затем он услышал крадущиеся шаги где-то слева от себя. Пумо вновь начал пробираться вслед за денди и услышал, как человек, только что вошедший в хранилище, начал двигаться по одному из проходов. Наверное, перешел на старую добрую десантную походку, которой пользовались они во время войны.

Или он окончательно сошел с ума, или же это Коко преследует его в полутемном книгохранилище. Коко украл его записную книжку, обнаружил, что остальных нет в городе, и решил начать свой рейд по Америке с него, Тино Пумо. Он завелся еще раз, перечитав статьи о Я-Тук, и теперь первым в его списке стоит имя Пумо.

Но, конечно же, на самом деле выяснится, что человек, вошедший в хранилище, просто кто-нибудь из библиотекарей. Ведь на двери же было написано, что это вход только для персонала. Если Пумо сейчас обернется и встретится с преследователем лицом к лицу, то окажется, что это какой-нибудь симпатичный толстячок в рубашке, застегнутой на все пуговицы. Пумо, сам перейдя на десантную походку, пошел дальше по широкому проходу. За три блока стеллажей до конца прохода он остановился и прислушался.

Где-то далеко слева слышны были неясные звуки шагов, которые, должно быть, принадлежали денди. Если в хранилище действительно был кто-то еще, то он позаботился о том, чтобы не издавать ни звука.

Пройдя до конца, Пумо уперся в поперечный ряд.

Следующий проход показался ему длиной с футбольное поле, он постепенно сужался, напоминая туннель, на который смотрят в другой конец телескопа. Пумо поглядел на корешки книг. Казалось, что они крадутся за ним, причем двигаются даже тогда, когда Тино останавливается. У.И.Теккерей, розовые томики с золотым тиснением, выпущенные издательством “Смит, Элдер и Ко”.

Пумо закрыл глаза и услышал кашель в нескольких рядах от себя. Глаза его вдруг широко раскрылись, надписи на книгах слились в одну золотую полосу на темно-розовом фоне. Он чуть не упал в обморок.

Человек, который кашлял, неслышно двигался вперед. Пумо стоял, застыв как статуя и боясь даже дышать, хотя человек позади него, конечно же, был безобидным толстеньким библиотекарем. Еще три быстрых скользящих шага вдоль параллельного ряда стеллажей.

В эту минуту кто-то в самом конце хранилища начал переливчато насвистывать начало “Души и тела”.

Пумо услышал, что человек в соседнем ряду уже не так осторожно пошел в сторону свистящего. Слышно было, как вдалеке снимают с полки книги – денди нашел наконец то, за чем пожаловал в хранилище. Человек свернул в средний проход. Пумо понял вдруг, что, если слегка раздвинуть томики Теккерея, можно будет увидеть лицо преследователя. Сердце его учащенно билось, когда стало ясно, что преследователь находится теперь впереди, Пумо направился к двери, над которой висела все та же лампочка дневного света. И тут ручка двери начала медленно поворачиваться. Затем дверь резко распахнулась, впустив в хранилище яркий свет, и на Пумо надвинулись две темные фигуры. Он остановился, фигуры остановились тоже, прервав начатый за дверью разговор. Пумо увидел, что перед ним все те же две китаянки, беседовавшие на кантонском диалекте, с которыми он впервые столкнулся в коридоре третьего этажа.

– О! – испуганно вскрикнули обе женщины.

– Извините, – прошептал в ответ Пумо. – Я, кажется, заблудился или что-то в этом роде.

Радостно заулыбавшись, девушки замахали руками, лопоча что-то по-китайски. Пумо прошел мимо них к двери, ведущей на казавшуюся безопасной лестничную площадку.

* * *

Вернувшись этим вечером домой, Пумо сказал Мэгги, что он так и не смог уточнить, действительно ли человек, запрашивавший в библиотеке статьи о Я-Тук, назвался именем убитого журналиста. Он не хотел рассказывать о том, что произошло в хранилище, потому что ничего ведь в результате не произошло. После сытного обеда за бутылкой хорошего вина в хорошем ресторане напротив Пумо даже устыдился своей паники. Наверное, воображение Пумо сыграло с ним эту шутку, воспользовавшись материалами, хранящимися в его памяти. Мэгги была права: он постоянно продолжает переживать заново то, что произошло во Вьетнаме. Бородатый мужчина назвал ему какое-нибудь испанское имя вроде Роберто Диаз, а все остальное было просто фантазией. И того банкира убил какой-нибудь работник аэропорта с уголовным прошлым или же пассажир, с которым он летел в самолете. Мэгги была сегодня такой красивой, что на нее пялился даже смертельно уставший от жизни официант. Вино было потрясающим. Пумо глядел через стол на улыбающееся личико девушки и думал, что, пока у тебя есть здоровье и деньги, не существует решительно никакого повода сходить с ума.

На следующий день ни Пумо, ни Мэгги не пришло в голову заглянуть в свежий номер “Нью-Йорк Таймс”, ни один из них не остановился, торопясь по своим делам, возле газетных стендов.

“УБИЙСТВО ДИРЕКТОРА БИБЛИОТЕКИ”, – гласил заголовок в “Пост”. В “Ньюс” было заглавие вполне в духе Агаты Кристи – “УБИЙСТВО В БИБЛИОТЕКЕ”. Обе газеты напечатали в полстраницы портрет доктора Антона Майер-Холла, одного из директоров Нью-йоркской Публичной библиотеки, проработавшего на одном месте двадцать четыре года, который был найден убитым в книгохранилище библиотеки на пятом этаже, предназначавшемся только для персонала. Предполагалось, что доктор зашел в хранилище, чтобы срезать путь к своему офису, где у него была назначена встреча с начальником рекламного отдела Мей-Лан Хадсон. Мисс Хадсон и ее помощник Адриен Ло остановили неизвестного в той же секции

книгохранилища, где найдено было тело Майер-Холла. Этот человек чье описание передано в руки полиции, разыскивается для дачи показаний.

В “Таймс” были помещены фотографии поменьше и подробная схема места происшествия, на которой крестиком было отмечено место, где найдено тело.

4

Чего ты боишься?

Я боюсь, что сам воссоздал его из праха. И что именно я подбросил ему все основные идеи.

Ты боишься, что он – идея, ставшая действительностью?

Причем моя идея, ставшая действительностью.

Как Виктор Спитални попал в Бангкок?

Это было просто. Он отловил в аэропорту какого-то солдатика, который не прочь был поменяться своей именной табличкой и документами, чтобы вместо Бангкока отправиться в Гонолулу. Так что все говорит о том, что рядовой первого класса Спитални отправился в Гонолулу двести шестым рейсом “А Эр Пасифик” – не только билеты, но списки пассажиров рейса, карточки, заполненные на каждого из них, уже на борту. Рядовой по имени Виктор Спитални шесть ночей провел в номере отеля “Ланаи”, стоившем в пересчете на американские доллары двадцать долларов за ночь. Несомненно также, что он вернулся во Вьетнам двести седьмым рейсом той же авиакомпании в двадцать один ноль-ноль седьмого октября тысяча девятьсот шестьдесят девятого года. Стало быть, Виктор Спитални слетал в Гонолулу и вернулся обратно в то же самое время, когда он якобы исчез в Бангкоке в разгар уличной потасовки.

И, наконец, рядовой по имени Майкл Уорланд, заявивший, что потерял все свои документы, признался, что второго октября шестьдесят девятого года он познакомился и разговорился с рядовым Виктором Спитални, который предложил ему обменяться документами на время отпуска. Когда восьмого октября Уорланд не обнаружил Спитални в аэропорту, он вернулся в свой взвод. Когда раскрылся обман, Спитални объявили находящимся в самовольной отлучке.

Что все это дало Спитални?

Это дало ему массу времени.

А почему Спитални так хотел отправиться в Бангкок вместе с Денглером?

Он все запланировал заранее.

А что случилось с девушкой?

Девушка исчезла. Она пробежала сквозь разъяренную толпу на Пэтпонге, ладони ее были окровавлены в пещере еще во Вьетнаме, и так и бежала, невидимая, по всему свету многие годы, пока я не увидел ее. И тогда я начал понимать.

И что же ты понял?

Что она вернулась просто потому, что вернулась.

Тогда почему ты благословил ее появление?

Потому что, раз я вижу ее, значит, я тоже вернулся.

17

Коко

На Уэст Энд-авеню пожилая леди кивнула ему из окна дома напротив, и он в ответ помахал ей рукой. Швейцар в пестрой серо-синей форме с золотыми эполетами тоже глядел на Коко, но гораздо менее дружелюбно. Швейцар, знавший в лицо Роберто Ортиза, наверняка не собирался пускать его внутрь, хотя именно внутриему так необходимо было оказаться. Перед глазами Коко до сих пор стояли фотографии Я-Тук, которые он разглядывал в библиотеке, темноту в середине этих фотографий, заставившую его содрогнуться и толкавшую внутрь, кспасительной пристани, находившейся внутри.

–Вы с ума сошли, – сказал ему швейцар. – Да, точно, не в себе. Вы не можете войти сюда.

Но ему необходимо было туда войти.

Бог послал ему Пумо-Пуму, который стоял посреди кабинета микрофильмов как ответ на его молитвы. Коко сделался невидимым и последовал за Пумо по коридору, затем по лестнице и огромной комнате, где стояли рядами высокие стеллажи с книгами. А затем все пошло наперекосяк, Коко обвели вокруг пальца, из колоды выскочил джокер, приплясывая и корча рожи, – умер другой человек, не Пумо, опять как с Билли Дикерсоном. Побег из ловушки. Теперь Коко приходилось прятаться, мир повернулся к нему спиной. На Бродвее на него как всегда накинулись все те же сумасшедшие в лохмотьях с босыми опухшими ногами и черными губами, потому что они выдыхали огонь. Они знали о джокере, потому что тоже видели его, они знали, что у Коко все идет не так, и они знали про ошибку Коко в библиотеке. На этот раз Коко опять выиграл приз, но это был плохой приз, потому что это был не тот человек. Пумо растворился, ушел от него. Люди в лохмотьях что-то бормотали на разных языках, ругали его:

– Ты начал делать ошибки! Плохие ошибки. Ты больше не наш!

Швейцар сказал, что не может впустить его. Или Коко хочет, чтобы он позвал копов: “Уходи или я позову копов, давай уноси отсюда свою задницу”.

Теперь Коко стоял на углу Уэст Энд-авеню и Семьдесят восьмой улицы, как в центре вселенной, и смотрел на дом, в котором жил Роберто Ортиз. На шее его билась жилка, холодный ветер хлестал по лицу.

Та пожилая леди могла бы спуститься вниз и провести его в дом. И тогда Коко смог бы всю жизнь кататься туда-сюда на лифтах, носить одежду Роберто Ортиза. В тепле и покое. Теперь он находился в неправильном мире, где ничто не было так, как нужно.

Коко знал одно: он не будет жить в маленькой комнатушке почти без мебели рядом с этим психом в Христианской Ассоциации.

У него была записная книжка. Он обвел нужные адреса и телефоны.

Но Гарри Биверс не отвечал по телефону.

Но Конор Линклейтер не отвечал по телефону.

Автоответчик Майкла Пула говорил его голосом и сообщал другой номер, по которому отвечала женщина. У женщины был жесткий непрощающий голос.

Я всегда любил запах крови,вспомнилось Коко.

Коко почувствовал на лице холодные слезы, отвернулся от окна пожилой женщины и зашагал вниз по Уэст Энд-авеню.

Вместо волос у сумасшедшего были веревки, глаза его были красными. Он жил рядом с Коко, но иногда приходил к нему, смеялся и говорил: “Что это за дерьмо на стенах, парень?” Сумасшедший был черным и носил потрепанные одежды черного человека.

События развивались быстро, и Коко быстро двигался по Уэст Энд-авеню. Замерзшие деревья охватывало вдруг пламя, и высокая женщина с красными волосами шептала ему с той стороны улицы:

Раз ты убил их, теперь ты будешь в ответе за них всегда.

Женщина с хриплым голосом знала, что говорила.

Коко перешел широкую и многолюдную Семьдесят вторую улицу и оказался на Бродвее. И вечная тьма покроет все вокруг. Еще немного, и я заставлю содрогнуться и небеса, и землю.

Потому что он подобен очищающему огню.

Если сказать об этом женщине, поймет ли она, как чувствовал он себя в туалете после того, как Билли Дикерсон вышел оттуда. Или в библиотеке, когда джокер, смеясь и кривляясь, выскочил из колоды?

Я не для того все это затеял, чтобы соглашаться на замену, мысленно произнес Коко. И это он тоже должен ей сказать.

Время подобно иголке, а конец – игольному ушку. Когда вы проходите через ушко, вы пытаетесь втащить за собой саму иголку. Вы – человек, хорошо знакомый с горем и отчаянием.

Коко заметил, что на него пялится какой-то человек в золотистой меховой шубе. Его не проймешь враждебными взглядами незнакомцев. Он отвергаем и презираем всеми. Коко отвернулся от мужчины и зашагал дальше, теперь уже по Восьмой авеню. Коко не успел заметить, как кончилась и она. Весь мир блестел и переливался, как блестит и переливается все холодное. Он был снаружи, а не внутри,возвращался в свое убогое жилище, где черный человек ждал его, чтобы поговорить о грехе.

Ухмыляющиеся демоны любили мужчин и женщин, которых они сопровождали в путешествии по вечности, – у демонов был один секрет: они тоже были созданы, чтобы любить и быть любимыми.

– Вы говорите мне? – спросил вдруг пожилой человек с гладким лицом и в грязном черном берете. Этот человек не был одним из привидений в лохмотьях, посланных, чтобы пытать Коко: он говорил по-английски, и у него текло из носа. – Меня зовут Хансен.

– Я агент туристической компании, – сказал ему Коко.

– Что ж, добро пожаловать в Нью-Йорк, – ответил Хансен. – Мне кажется, вы не местный.

– Меня долго не было, но они не дают мне скучать. Ни в каком смысле.

– Это хорошо, – сказал старик. Он был в восторге от того, что ему представилась возможность хоть с кем-то поговорить

Коко спросил, позволит ли Хансен купить ему выпивку, тот согласился с благодарной улыбкой. Они отправились в мексиканский ресторан на Восьмой авеню около Пятьдесят пятой улицы, где Коко заказал “мексиканской выпивки”. Им принесли какой-то супообразной жидкости. У бармена были черные волосы, лицо оливкового цвета и висящие черные усы. Коко он очень понравился. В баре было темно и тепло. Коко нравилась стоявшая здесь тишина, нравились мисочки с солеными чипсами, которые поставили перед ними на стол рядом с другими, с красным соусом. Старик продолжал удивленно моргать, до сих пор не в силах поверить своему счастью.

– Я ветеран, – сказал ему Коко.

– А я там не был.

Старик спросил бармена, что он думает по поводу того парня в библиотеке.

– Он был ошибкой, – сказал Коко. – Бог проморгал.

– О каком парне? – переспросил бармен.

– Газеты продолжают пережевывать этот случай, – пояснил Хансен.

Коко сообщил бармену и Хансену:

– Я – человек, отвергаемый и презираемый, человек, привыкший к горю.

– Я тоже, – сказал бармен.

Старик Хансен поднял стакан и подмигнул Коко.

– Хотите услышать песнь мамонтов? – спросил Коко.

– Мне всегда нравились слоны, – отозвался Хансен.

– И мне, – присоединился бармен.

И Коко исполнил им песнь мамонтов, древнюю настолько, что даже слоны давно забыли, что она означает. А старый Хансен и бармен слушали в благоговейной тишине.

Часть четвертая

В подземном гараже

18

Ступени к небесам

1

Двумя днями раньше Майкл Пул стоял у окна своего номера и глядел на Суравонг-роуд, забитую грузовиками, такси, автомобилями и маленькими крытыми тележками с моторчиками, которые называли здесь “рак-таки”, до такой степени, что казалось, будто все вместе эти транспортные средства образуют некое живое тело.

По ту сторону Суравонг-роуд начинался квартал Пэтпонг, где сейчас как раз начинали открываться бары, секс-шоу и массажные салоны. За спиной Майкла мерно жужжал кондиционер – воздух Бангкока был серым, а день выдался еще жарче, чем в Сингапуре. По комнате, невидимый Майклу, расхаживал Конор Линклейтер. Он то брал со стола книжечку клиента отеля, то начинал пристально рассматривать мебель или изучать открытки, найденные в ящике стола. Он все еще был сильно взволнован тем, что сообщил таксист.

– Нет, вы только подумайте, – бормотал он. – В это невозможно поверить. Этот город сведет меня с ума.

Водитель сначала сообщил им, что отель, в котором друзья решили остановиться, действительно очень комфортабельный, находится он на границе с кварталом Пэтпонг, а затем просто ошеломил Конора, спросив, не желают ли джентльмены, прежде чем отправиться в гостиницу, заехать в массажный салон. Не обычный массажный салон с тощими деревенскими девками, которые не знают, как себя вести, а по-настоящему шикарное место, где изощряются в мастерстве: фарфоровые ванны, шикарные кабинеты, полный массаж тела, девушки, красивые настолько, что кончаешь три раза еще до того, как они прикоснутся к тебе. Он обещал им девушек, красивых как принцессы, как кинозвезды, как на цветной вкладке “Плейбоя”, женщин, роскошных и зовущих, как во сне, со стройными бедрами, с грудями индийских богинь. Шелковая кожа куртизанок, тонкий ум поэтов и дипломатов, гибкость гимнасток, мускулистость пловчих, игривость обезьянок, грация горных козочек и, что привлекательней всего...

– Что привлекательней всего, – продолжал бормотать Конор. – Что привлекательней всего – никакой эмансипации. Как тебе это нравится? Нет, то есть я вовсе не против женской эмансипации. Все на земле – свободные люди, и женщины тоже. Я знаю женщин, в которых больше мужского, чем в некоторых мужчинах. Но сколько всего от них приходится выслушивать, и так ли уж приятно это выслушивать! Особенно в спальне. Большинство их них зарабатывает в два раза больше меня, они работают на компьютерах, управляют офисами и целыми фирмами, они не разрешают даже купить им выпивку, корчат рожи, если пытаешься открыть перед ними дверь. Я хочу сказать, может нам стоило сделать так, как советовал этот парень...

– Ммм... – пробормотал Майкл. Конор и сам не особо прислушивался к тому, что несет, так что любой ответ был вполне удовлетворительным.

– ...Ничего, успеем и после, не имеет значения. Здесь, в отеле, два ресторана, хороший бар, держу пари, у нас тут куда лучше, чем там, где находится сейчас Пропащий Босс. Наверное бродит по отелю и рассказывает всем, что он коп или секретный агент архиепископа Нью-Йорка.

Пул громко рассмеялся:

– Точно! Хотя, конечно, рука руку моет, но этот парень... Если весь Бангкок в четыре часа казался переполненным, то про Пэтпонг это было еще слабо сказано. На мостовых были все те же дорожные пробки, а на тротуарах столько народу, что их практически не было видно. Люди, идущие мимо баров и секс-клубов, охотно пользовались пожарными лестницами и сквозными проходами, чтобы обогнуть толпу. Загорались и гасли вывески: “МИССИСИПИ”, “ДЕЙЗИ ЧЕЙН”, “ГОРЯЧИЙ СЕКС”, “ВИСКИ”, “МОНМАРТР”, “СЕКС-СЕКС” и множество других, висящих очень тесно и призывающих обратить на себя внимание.

– Здесь умер Денглер, – сказал Конор, глядя на Фэт Понг-роуд.

– Да, здесь, – отозвался Майкл Пул.

– Все это напоминает какой-нибудь чертов обезьянник. Пул рассмеялся. Сравнение было весьма удачным.

– Я думаю, мы найдем его, Мики.

– Я тоже так думаю.

2

Когда вечером Майкл и Конор вернулись в отель, Майкл подождал, пока оператор соединит его по кредитной карточке с Уэстерхолмом. Наконец-то у него появилось, что сообщить по поводу их “миссии”. В книжном магазине Майкл увидел нечто, подкрепившее его уверенность, что они найдут Тима Андерхилла в Бангкоке. Если это займет, как он предполагал, три дня, то они смогут вернуться домой – с Андерхиллом на буксире или нет – это уж как получится. Майкл надеялся найти какую-нибудь хорошую наркологическую клинику, где Тим мог бы полечиться и отдохнуть, что наверняка ему просто необходимо. Каждый, кто долго прожил в Бангкоке, нуждается в отдыхе. Если Андерхилл действительно совершил убийство, Пул найдет ему хорошего адвоката, который постарается доказать его невменяемость. Это, по крайней мере, убережет Андерхилла от тюрьмы. Может, это звучит недостаточно драматично для телесериала, но будет лучшим выходом для Тима и для всех, кого хоть немного заботит его судьба.

То, что увидел Майкл Пул в заведении, менее всего характерном для Пэтпонга, – огромном книжной магазине под названием “Пэтпонг Букс” – дало ему косвенные доказательства невиновности Андерхилла, а также того, что тот действительно находится в Бангкоке. Пул и Конор зашли в книжный магазин, чтобы хоть на секунду укрыться от палящего зноя и спрятаться от вездесущей толпы. В “Пэтпонг Букс” было тихо и не очень людно, и Майкл приятно удивился, обнаружив, что отдел беллетристики занимает почти треть магазина. Он сможет подобрать здесь что-нибудь для себя и что-нибудь для Стаси Тэлбот. Майкл прошел вдоль длинных рядов полок, не вполне отдавая себе отчет, что он ищет книги Андерхилла, пока не наткнулся на целую полку, уставленную его романами. Тут было по четыре-пять копий каждого романа Тима, от “Вижу зверя” до “Кровавой орхидеи”. Книги в твердых переплетах стояли вперемежку с изданиями в мягких обложках.

Разве это не означает, что Андерхилл живет здесь? Что он сотрудничал с “Пэтпонг Букс”? Полка с книгами Андерхилла напомнила Майклу стенд “Местные авторы” в “Книгах обо всем” – лучшем магазине Уэстерхолма. Было ясно, что Андерхилл наверняка часто наведывался сюда. А если так, интересно, не отправлялся ли он, выйдя отсюда, убивать людей? Пул почти чувствовал присутствие Андерхилла рядом с этой полкой. Если бы он не заходил сюда, в магазине бы не стали держать столько книг в общем-то малоизвестного автора.

Майкл изложил свои выкладки Конору Линклейтеру, и тот согласился с ним.

* * *

Когда Майкл и Конор вышли в тот день из отеля, первым впечатлением Пула о Бангкоке было, что это таиландская Калькутта. Целые семьи, казалось, жили и работали на улице. То здесь, то там Пулу попадались женщины, занимающиеся починкой тротуаров, которые кормили детей, продолжая свободной рукой стучать молотками по бетону. Посреди тротуаров женщины рыли траншеи. Дым костров, на которых готовили пищу, поднимался из полупостроенных зданий. Какая-то липкая пыль и дым висели в воздухе, который казался от этого серым. Майкл чувствовал, что лицо его, подобно паутине, покрывается пыльной пленкой.

Перед ними была огромная красная вывеска “РАЙСКИЙ МАССАЖНЫЙ САЛОН”, на бетонных ступенях, расписанных синими звездами, какая-то женщина с угрюмым видом лупила плачущего ребенка, рядом громоздились сумки, свертки и бутылки, перевязанные грубой веревкой. Она отвешивала малышу пощечины и тыкала его кулаком в грудь. Ступени вели к огромному балдахину с надписями: “КЛУБ РАЙСКИХ НАСЛАЖДЕНИЙ” и “РЕСТОРАН”. Женщина смотрела как бы сквозь Майкла, и глаза ее, казалось, говорили: “Это мой ребенок, это мое жилище, а тебя я не вижу в упор”.

На секунду у Майкла закружилась голова, он погрузился в серый мир теней, контуры которого постоянно менялись, неожиданно образуя провалы и пропасти, мир, в котором реальность казалась не более чем иллюзией. Затем он вспомнил, как видел женщину в синих одеждах у подножия зеленого холма, и понял, что пытается убежать от собственной жизни.

Майкл знал, как это бывает. Однажды ему удалось убедить Джуди сходить в Нью-Йорке на пьесу “Следопыты”, сочиненную и поставленную ветеранами Вьетнама. Майкл считал, что пьеса очень удалась. “Следопыты” заставил его почувствовать, что Вьетнам совсем близко, и, наблюдая за действием, Майкл постоянно вспоминал события и ощущения собственного военного прошлого. Он то смеялся, то плакал, то его одолевали горькие чувства, как на скамейке в Брас Базах Парке. (Джуди считала, что эта пьеса – некая форма психотерапии для актеров.) Несколько раз на протяжении пьесы ее герой по имени Динки Доу целился из М-16 прямо в голову Майкла. Динки Доу, естественно, и не догадывался о присутствии Майкла в восьмом ряду, да и винтовка, конечно, не была заряжена, но каждый раз, когда Майкл видел нацеленный на него ствол, его тошнило и начинала кружиться голова. Он чувствовал себя абсолютно беспомощным, и единственное, что мог сделать, это вдавиться всем телом в кресло, судорожно сжимая его ручки. Оставалось только надеяться, что он не выглядел таким испуганным, каким чувствовал себя.

Бангкок вызвал сейчас у Майкла примерно те же чувства, что и винтовка Динки Доу. На освящении Мемориала пятнадцать последних лет жизни Майкла как бы вовсе перестали существовать. Он весь состоял теперь из натянутых нервов, был опять мальчишкой-солдатом, обычно невидимым в респектабельном облике симпатичного, легкого в общении и добродушного доктора Пула, который казался теперь только оболочкой.

Было странно ощущать себя как бы невидимым, сознавать, что никто не догадывается о твоей настоящей сущности. Очень жаль, что Конор и Пумо не видели “Следопытов” вместе с ним.

Майкл и Конор прошли мимо пыльного окна, за стеклом которого висели муляжи женских ножек, напоминавших ампутированные конечности, согнутые в колене.

– Знаешь, – сказал Конор, – а я скучаю по дому. Мне хочется съесть гамбургер. Я хочу нормального пиво, которое не имело бы вкуса помоев. Я хочу, черт возьми, сходить в нормальный туалет, хотя неизвестно, будет ли это когда-нибудь возможно после той дряни, которой напичкал меня доктор в Сингапуре. И знаешь, что самое ужасное? Мне хотелось бы снова нацепить свой пояс с инструментами. Хочу прийти после работы домой, вымыться и отправиться в свой старый добрый бар. Тебе ничего такого не хочется, Майкл?

– Не совсем, – ответил Пул.

– Ты не скучаешь по работе? – Брови Конора удивленно поползли вверх. – Тебе не хочется опять нацепить халат, взять в руки стетоскоп и все такое? И говорить детишкам, что будет больно, но совсем чуть-чуть?

– Нет, уж чего мне не жаль, так это подобных вещей. Вообще моя практика последнее время доставляла мне немного удовольствия.

– А ты вообще по чему-нибудь скучаешь?“Я скучаю по девочке в больнице Святого Варфоломея”, – подущал Майкл, но вслух сказал:

– Наверное, по некоторым из своих пациентов.

Конор посмотрел на него подозрительно и предложил поскорее повернуть в сторону Пэтапэта, на который собирались взглянуть друзья, пока они не подцепили здесь какую-нибудь легочную болезнь.

– Пэтпонг, – поправил его Майкл. – Район, где убили Денглера.

– А, тотПэтпонг, – сказал Конор.

* * *

Пэтпонг прежде всего удивил Майкла тем, что по размерам оказался не больше, чем Майкл видел из окна. Район Бангкока, привлекавший туристов мужского пола со всей Америки, Европы и Азии, состоял всего-навсего из трех улиц в длину и одной в ширину. Пул представлял, что, подобно району Сент-Паули в Гамбурге, это место занимает хотя бы несколько кварталов. Было пять часов вечера, но неоновые вывески уже переливались всеми цветами радуги над головами мужчин, входящих и выходящих из баров и массажных салонов. “СТО ДВАДЦАТЬ ТРИ ДЕВЧОНКИ. И ПОКУРИТЬ”. Зазывала, стоявший у дверей, свистнул Майклу и сунул ему в руки брошюрку с перечнем услуг, предлагаемых заведением:

1. Красивые девушки – непрекращающееся шоу!

2. Порция бесплатной выпивки каждому клиенту.

3. Все языки мира, международная клиентура.

4. Шарики для пинг-понга.

5. Разрешается курить.

6. Маркеры.

7. Кока-кола.

8. Стриптиз.

9. Женщина с женщиной.

10. Мужчина с женщиной.

11. Мужчина с двумя женщинами.

12. Комнаты для личного участия и для наблюдения.

Пока Майкл читал, к ним с Конором подбежал небольшого росточка смуглый человечек, который тут же затараторил:

– Вы пришли в хорошее время. Позже не будет мест. Выбирайте сейчас, вам достанется самое лучшее. – Мужчина выхватил из кармана книжечку для кредитных карточек и начал демонстрировать друзьям одну за другой фотографии около шестидесяти обнаженных девиц. – Выбирайте сейчас – потом будет поздно.

Человечек ухмылялся, демонстрируя золотые клыки, и явно был вполне доволен собой, своим бизнесом и своим товаром.

Он тряс ленточкой с фотографиями перед лицом Конора.

– Все доступно. Выбирайте быстрее!

Майкл увидел, как краска заливает лицо его друга, и потащил его дальше по улице, свободной рукой отмахиваясь от зазывалы.

Тот продолжал размахивать фотографиями и кричать им вслед:

– И мальчики. Красивые мальчики, мальчики всех размеров. Потом будет поздно, особенно для мальчиков. – Он извлек из другого кармана еще одну книжечку с фотографиями. – Красивые, страстные, сделают все, что пожелаете, дадут покурить травки...

– Телефон, – сказал Майкл, вспоминая, что вроде бы видел это слово в брошюрке.

Зазывала нахмурился, покачал головой.

– Никакого телефона Что вы хотите? Вы что, самоубийцы? – Он поспешно собрал фотографии и повернулся к друзьям спиной. Затем вновь пристально оглядел их и сказал:

– Вы, парни, что, действительно самоубийцы? Со странностями, да? Тогда вы должны быть очень осторожны.

– Что с этим парнем? – спросил Конор. – Покажи-ка ему фото.

Зазывала, нервно оглядываясь, продолжал рассовывать по карманам свою нехитрую рекламу. Пул достал из конверта одну из фотографий. Длинным, почти белым языком коротышка облизал губы, затем отступил назад, как-то беспомощно улыбнулся Конору и Майклу и переключил свое внимание на высокого белокурого юношу в футболке с надписью “Твистид Систерс”.

– Не знаю, как ты, – сказал Конор, – а я выпил бы пива. Пул кивнул, и они поднялись по ступенькам бара “Монпарнас”. Друзья оказались в маленькой, плохо освещенной комнатке, заставленной стульями. В одном углу ее была небольшая стойка, за которой возвышался огромный бармен в красной рубахе. В передней части бара была небольшая деревянная сцена. У входа Конор протянул какие-то банкноты сидящей за столом женщине, которая проскрипела Пулу:

– Двадцать баксов за вход.

Майкл взглянул на сцену, где довольно тощая тайская танцовщица в одном лифчике исполняла, стоя на коленях, какой-то весьма странный номер. С дюжину полураздетых девиц изучающе глядели на Майкла и Конора. Единственным, кроме них, мужчиной в баре был пьяный австралиец, который уже успел избавиться от пиджака с мокрыми от пота подмышками и сидел теперь в обнимку с высокой банкой пива. На него вешалась какая-то девица, играя с его галстуком и что-то нашептывая на ухо.

– Знаешь, о чем я начал подумывать на улице? – спросил Майкл. – О травке.

– Надеюсь, здесь ее нет, – отозвался Конор.

Девушка на сцене с обворожительной улыбкой сложила руки чашечкой перед влагалищем, и в ладонях ее оказался шарик для пинг-понга, который исчез затем там, откуда появился, и вновь выкатился девушке на ладонь.

К друзьям, что-то щебеча и улыбаясь, подошли четыре девушки. Две уселись на стульях по обе стороны от друзей, еще две опустились на колени.

– Ты такое хорошенький, – заявила Пулу одна из девиц, начиная поглаживать его колено. – Будешь мой муз?

– Эй, – сказал Конор. – Если они проделывают такие же штуки с шариками для пинг-понга...

Они заказали выпивку для двоих девиц, остальные отправились дальше. На сцене шарики для пинг-понга исчезали и появлялись со скоростью вращающихся дверей.

Девушка рядом с Пулом прошептала:

–Уже хочешь. Я сделаю тебе хотеть.

Из-за занавески рядом со сценой показалась еще одна очень красивая обнаженная девушка, которой было, как показалось Майклу, не больше пятнадцати лет. Девушка улыбнулась глядящим на нее мужчинам и женщинам, непонятно откуда достала сигарету, которую прикурила от маленькой розовой зажигалки. Затем она ловким акробатическим движениям изогнулась назад, оперлась одной рукой о пол, а другую засунула между ног и воткнула сигарету во влагалище.

– Это уж слишком, – заметил Конор.

Сигарета тлела, на кончике ее образовалось уже несколько сантиметров пепла. Тогда девушка опять протянула руку и достала сигарету. Из ее влагалища поднимался голубой дымок. Это представление повторилось несколько раз.

Девушка Пула начала поглаживать его по тыльной стороне бедра и рассказывать, что выросла в деревне.

– Мая ма бедный. Деревня бедный. Много-много дней не есть. Ты взять меня с собой в Америка. Я быть твой жена. Хороший жена.

– У меня уже есть жена.

– Хорошо, я быть второй жена. Твой второй жена будет самый лучший.

– Я бы не удивился, – сказал Майкл, глядя на ямочки на щеках девочки. Он допил свое пиво и чувствовал себя безмерно усталым и в то же время дружески расположенным ко всему и вся.

– В Таиланде многие имеют по две жены. Девушке на сцене удалось выпустить соответствующими органами превосходное колечко дыма.

Австралиец восторженно вопил.

– У тебя много телевизоров? – спросила Майкла его девушка.

– Много.

– А стиралка-сушилка есть?

– А как же!

– Газовая или электрическая?

Пул на секунду задумался.

– Газовая.

Девушка скривила губки.

– А есть у тебя две машины?

– Конечно.

– А ты купишь еще одну для меня?

– В Америке у каждого своя машина. Даже у детей.

– У тебя есть дети?

– Нет.

– Я родить тебе детей, – пообещала проститутка. – Ты красивый. Два детей, три детей, сколько ты хотеть. Давать им американские имена. Томми. Салли.

– Хорошие детки, – произнес Майкл. – Я уже чувствую, как мне их не хватает.

– У нас будет лучший секс за твоя жизнь. И с женой станет лучше секс.

– Я не занимаюсь сексом с женой, – признался Пул, удивляясь самому себе.

– Тогда мы будем делать два раза больше секс.

– Раз эта штука умеет курить, значит и по телефону умеет разговаривать, – пьяно пробормотал австралиец. – Позвони в университет Квинлэнда и скажи, что я задерживаюсь.

Нимфа на сцене выпрямилась и поклонилась. Все девицы, австралиец и Пул громко зааплодировали.

Из-за занавески вышла девушка со стопкой бумаги и маркерами в руках.

Пул допил пиво и стал наблюдать, как девица на сцене, засунув все в то же место два маркера, присела над листом бумаги и стала рисовать вполне похожую лошадь.

– А где в Бангкоке собираются гомосексуалисты? – спросил Пул сидящую рядом девушку. – Мы ищем одного друга.

– Пэтпонг-3. Через две улицы. Гомосексуалисты. А ты не такой?

Пул покачал головой.

– Возвращайся ко мне. Я тебе тоже покурю. – Проститутка обвила руками шею Майкла. От кожи ее исходил какой-то странный запах, напоминавший одновременно о яблоках, начищенной кожаной обуви и гвоздике.

Когда Майкл и Конор выходили из бара, на сцене артистка дорисовывала пейзаж, на котором были уже горы, пляж, пальмы, лодки и солнце с лучами.

В том же квартале, где находился “Монпарнас”, друзья и наткнулись на магазин “Пэтпонг Букс”. Пока Майкл стоял перед полкой с произведениями Андерхилла, Конор изучал журналы. Пул спросил дежурного продавца, а затем администратора, доводилось ли им когда-нибудь видеть Тима Андерхилла собственной персоной, но ни тот, ни другой даже не знали этого имени. Пул купил “Расколотый надвое” в жесткой обложке, с которой подходил к продавцу, чтобы справиться об Андерхилле, и друзья вышли на улицу.

– Черт, а ведь я и сам подписал одну из карточек “Коко”, – сказал Конор, когда они сидели за пивом в баре “Миссисипи Квин”.

– Я тоже, – сказал Пул. – Ты когда?

Он никогда и не думал, что только один человек в отряде отрезал уши и подписывал полковые карты, но сейчас признание Конора вызвало у него смешанное чувство удивления и удовлетворения.

– После дня рождения Хо Ши Мина. На другой день. Помнишь, мы тогда совершали вылазку вместе со вторым взводом, как и в сам день рождения? Только в этот раз нарвались на мины. И один из танков подорвался на осколочной мине. Помнишь, как мы ползли плечом к плечу, боясь нарваться на еще одну мину? А после этого Андерхилл снял в кустах их часового, и мы накрыли всех остальных?

– Помню, – сказал Майкл.

Перед глазами стояли темные тени вьетнамских солдат, как призраки скользящие вдоль дороги. Это были не мальчишки – им было лет по тридцать-сорок. Они служили в армии пожизненно. И Майклу очень хотелось убивать их.

– А когда все закончилось, – продолжал Конор, – я вернулся и обработал часового.

Низенькая девушка в черном кожаном лифчике и коротенькой кожаной юбочке уселась на табурет у стойки рядом с Конором и облокотилась о бар, зазывающе улыбаясь и стараясь привлечь к себе внимание.

– То есть я отрезал ему уши. Это не легко было сделать. Я отхватил только верхнюю часть, это и на ухо-то не было похоже. Я как будто бы не понимал, что делаю, как будто вовсе не был собой в тот момент. Я пилил, пилил и пилил, пока ухо не осталось наконец у меня в руках, а голова не шлепнулась в грязь. Тогда пришлось перевернуть его и начать все с начала.

Девушка, которая прослушала весь разговор, встала, прошла через бар и стала что-то шептать на ухо другой местной девице.

– И что ты сделал с этими ушами?

– Закинул подальше в лес. Я не извращенец.

– Да, – согласился Пул. – Надо действительно быть извращенцем, чтобы держать такую гадость у себя.

– Хорошо сказано, – отозвался Конор.

3

Телефон, издававший перед этим какие-то странные жужжащие звуки, затих, затем вновь включился. Конор Линклейтер оторвался от журнала с голыми девицами, купленного в “Пэтпонге”, и спросил Майкла:

– А ты когда?

– Что когда?

– Подписал карту.

– Примерно через месяц после того, как объявили о том, что будет трибунал. После вылазки в Долину А-Шу.

– В конце сентября, – сказал Конор. – Я хорошо помню этого парня. Я тогда собирал трупы.

– Да, точно.

– В тоннеле, где хранились запасы риса.

– Именно этот.

– Старина Мики! Ну ты даешь!

– Не знаю, как я мог это сделать. Мне до сих пор все это снится в ночных кошмарах.

Сквозь шуршание телефона пробился наконец голос телефонистки, сообщившей, что Майкла соединяют. Пул взял трубку, чтобы оговорить с женой, но перед глазами его все еще стояла картина трупа, лежащего на мешке риса, от которого он отпиливает мачете уши выкалывает ему ножом глаза.

Первым тело увидел Виктор Спитални, который вышел из тоннеля, довольно улыбаясь и бормоча что-то одобрительное.

Тишину в трубке нарушали коротенькие попискивания, как будто на огромном пространстве от Бангкока до Уэстерхолма соединялись в воздухе, позвякивая друг о друга, какие-то невидимые цепочки.

Пул взглянул на часы. Семь часов вечера в Бангкоке, семь утра в Уэстерхолме.

Наконец он услышал хорошо знакомые звуки гудков американской линии, которые тут же резко прервались, вновь уступив место каким-то странным звукам. Затем послышались гудки, видимо, уже его домашнего телефона.

Раздался щелчок, означавший, что работает автоответчик. Видимо, Джуди либо еще в постели, либо внизу, на кухне. Майкл прослушал послание Джуди. Когда прогудел сигнал, он сказал:

– Джуди? Ты дома? Это Майкл.

Он подождал и позвал еще раз:

– Джуди?

Майкл уже приготовился повесить трубку, когда услышал наконец голос жены:

– Так это ты... – произнесла Джуди безо всякого выражения.

– Здравствуй. Я рад, что ты ответила.

– Я, наверное, тоже. Ну что, детишки резвятся на солнышке?

– Джуди...

– Так да или нет?

Пул вдруг почувствовал себя виноватым, вспомнив девицу, поглаживающую его по бедру.

– Наверное, ты бы назвала это развлечением, – признался он. – Мы все еще ищем Тима Андерхилла.

– Как вам повезло.

– Мы узнали, что он уехал из Сингапура, поэтому Биверс отправился искать в Тайпей, а мы с Конором – в Бангкок. Думаю, еще несколько дней – и мы найдем Тима.

– Великолепно. Ты в Бангкоке вспоминаешь свою боевую юность, а я работаю тут, в Уэстерхолме, который по случаю является и твоим домом, а также местом твоей медицинской практики. Я надеюсь, ты помнишь, если только твоя услужливая память уже не стерла это, что я не была в восторге, когда ты объявил мне об этой поездке.

– Я говорил о совсем другой цели, Джуди.

– Ну что я говорила? У тебя плохо с кратковременной памятью.

– Я думал, мой звонок будет тебе приятен.

– Что бы ты там не думал, я не желаю тебе провала.

– Да мне и в голову не пришло такое.

– В каком-то смысле я даже рада, что ты уехал, потому что теперь у меня есть время сделать то, что я так долго откладывала, –подумать о наших отношениях. Сомневаюсь, что в последнее время нам было хорошо друг с другом.

– Ты хочешь обсудить это сейчас?

– Скажи мне только одну вещь: ты не просил никого из своих немногочисленных друзей периодически названивать мне и проверять, дома ли я?

– Я не понимаю, о чем ты говоришь.

– О том маленьком гномике, который любит слушать мой голос на автоответчике настолько, что звонит два-три раза в день. Кстати, меня совершенно не волнует, перестал ли ты мне доверять, потому что я – самостоятельный человек, который сам о себе заботится, как это и было практически всегда, Майкл.

– Тебя преследуют анонимными телефонными звонками? – переспросил Майкл, довольный тем, что понял наконец истинную причину враждебного тона жены. – А ты как будто не знаешь!

– О, Джуди, – произнес Майкл, и в голосе его ясно слышались боль и сожаление.

– Хорошо, – сказала Джуди. – О’кей.

– Позвони в полицию.

– А что это даст?

– Если он звонит так часто, они смогут его засечь. Последовала долгая пауза, которая показалась Майклу почти что примирительной.

– Напрасная трата денег, – сказала наконец Джуди.

– Наверное, развлекается кто-нибудь из твоих студентов. Тебе надо немного расслабиться, Джуди. Джуди колебалась.

– Что ж, – сказала она. – Боб Бане пригласил меня пообедать завтра вечером. Приятно будет выбраться из дому.

– Специалист по осам, – сказал Майкл. – Хорошо.

– Ты это о чем?

Года два назад, на вечеринке факультета Джуди, Майкл рассказал ее знакомым о том, как Виктор Спитални выбежал из пещеры в Я-Тук, вопя, что его искусали осы, миллионы ос. Это был единственный эпизод, касавшийся Я-Тук, который Майкл мог рассказывать совершенно безболезненно. От этой истории никто не пострадал. Все, что случилось, это то, что Виктор Спитални пулей вылетел из пещеры, раздирая ногтями лицо и истошно вопя. Так он метался до тех пор, пока Пул не повалил его на спину и не закатал в плащ-палатку. Когда Спитални перестал вопить, Майкл развернул его. Лицо и руки Спитални покрывали быстро исчезающие красные точки.

“Во Вьетнаме нет ос, братишка, – сказал Спитални Коттон. – Какая угодно гадость, но только не осы”.

Тогда преподаватель английского по имени Боб Бане, блондинчик с породистым лицом, носивший хорошие твидовые костюмы, сказал Майклу, что поскольку осы характерны для северной природной зоны, они обязательно должны водиться и во Вьетнаме. Майкл еще подумал тогда, что Бане – холеный самоуверенный всезнайка. Парень был из богатой семьи с Мэйн Лайн, и преподавал английский “просто потому, что чувствовал к этому призвание”, голубая мечта любого либерала. Он продолжал утверждать, что раз Вьетнам является субтропической страной, осы, видимо, являются там редкостью. Впрочем, во многих странах осы водятся в очень небольшом количестве.

“А что в Я-Тук не произошло ничего интереснее?” – попытался спровоцировать Майкла Бане.

– Не имеет значения, – ответил сейчас Майкл на вопрос Джуди. – И куда же вы собрались?

– Он не сказал. Куда он поведет меня, не так уж важно. Я не требую, знаешь ли, четырехзвездочного ужина. Все, что мне нужно, это хорошая компания.

– Замечательно.

– Ты-то там не страдаешь от недостатка компании, правда? Но в Уэстерхолме, наверное, тоже есть массажные салоны.

– Не думаю, – рассмеялся Майкл.

– Я не хочу больше разговаривать, – резко оборвала его смех Джуди.

– Хорошо.

Еще одна долгая пауза.

– Удачно отобедать с Бансом.

– Ты не имеешь право так говорить, – сказала Джуди и повесила трубку, не попрощавшись.

Майкл мягко опустил трубку на рычаг.

Конор Линклейтер бродил по комнате, выглядывал в окно, внимательно разглядывал свои ноги, стараясь не встречаться глазами с Майклом. Наконец он прочистил горло и спросил:

– Неприятности?

– Моя жизнь начинает становиться смешной, – ответил Пул. Конор рассмеялся:

– Моя жизнь всегда была смешной. Быть смешным – не так уж плохо.

– Может, и нет, – сказал Майкл, и оба они улыбнулись. – Думаю, сегодня вечером я рано лягу спать. Ты не возражаешь против того, чтобы побыть одному? Завтра мы можем составить список мест которые надо посетить, и вплотную приступить к работе.

Уходя, Конор захватил с собой пару фотографий Тима Андерхилла.

4

Радуясь возможности побыть одному, Майкл Пул заказал по телефону довольно простенький ужин и растянулся на постели с “Расколотым надвое”, купленным днем в магазине. Он не держал в руках этот бестселлер Тима Андерхилла уже много лет и очень удивился тому, как быстро захватила его книга, заставив забыть даже о тревожном чувстве, оставшемся после разговора с Джуди.

Хол Эстергаз, герой книги, был детективом, расследовавшим убийства в Монро, штат Иллинойс, небольшом городишке со множеством чугунолитейных предприятий, магазинчиков автозапчастей и пустующих домов за длинными заборами. Эстергаз служил лейтенантом во Вьетнаме. Вернувшись, он женился на старой подруге, с которой, впрочем, довольно быстро развелся. Он много пил, но тем не менее долгие годы был весьма уважаемым сотрудником полиции, хранящим один довольно пикантный секрет: Хол был бисексуалом. Чувство вины за свои не вполне обычные вкусы выливалось не только в пристрастие к выпивке. Что гораздо хуже, за Эстергазом замечалось иногда жестокое обращение с преступниками. Эстергаз тщательно следил за этим и позволял себе избивать только тех преступников, которые были наиболее презираемы другими полицейскими, – насильников и растлителей малолетних.

Майкл неожиданно принялся размышлять, не явился ли прототипом Хола Эстергаза Гарри Биверс. Когда он читал книгу в первый раз эта мысль ни разу не пришла ему в голову, но теперь, несмотря на то, что герой романа был куда более сильной и загадочной личностью, Пул ясно представлял его себе с лицом Пропащего Босса. Биверс не был бисексуалом, по крайней мере, насколько это было известно Майклу, зато он бы нисколько не удивился, узнав, что у Биверса случаются иногда вспышки садизма.

Майкл заметил еще одну вещь, ускользнувшую от него, когда он читал книгу в первый раз, – Монро, Иллинойс, название города, где боролся с темными силами Хол Эстергаз, звучало очень похоже на Милуоки, Висконсин, город, который так часто описывал друзьям М.О.Денглер. На юге Монро жило много поляков, на севере было негритянское гетто, и в городе была футбольная команда высшей лиги. Жилища богачей располагались на двух-трех улицах вдоль берегов озера. Через кварталы попроще протекала грязная речушка. Здесь была бумажная фабрика, книжные магазины, мрачные зимы, бары и забегаловки повсюду, бочкообразные женщины, обмотанные платками, на автобусных остановках. Таким был пейзаж детства Денглера.

Пула так захватил сюжет, что только около трех ночи он неожиданно понял, что “Расколотый надвое” был, по сути дела, медитацией на тему Коко.

Безработного пианиста находят с перерезанным горлом в обшарпанном номере третьесортного отеля “Сент Элвин”. Рядом с телом лежит кусок бумаги, на которой написано карандашом “Голубая роза”. Дело поручают Эстергазу, который узнает в жертве одного из завсегдатаев местного бара, где собираются гомосексуалисты. Когда-то он даже занимался сексом с этим человеком. Составляя рапорт, он, естественно, опускает эту подробность.

Следующей жертвой оказалась проститутка, которую обнаружили также с перерезанным горлом в одной из аллей рядом с “Сент Элвином”. И опять рядом лежал листок с той же надписью. Эстергазу удается установить, что она тоже жила в отеле и была подружкой пианиста. Он предполагает, что она видела убийство или знала нечто такое, что могло привести к преступнику.

Через неделю находят молодого врача, убитого в собственном “Ягуаре”, стоящем в гараже возле одного из домов у озера, где убитый проживал с экономкой. Эстергаз прибывает на место происшествия совершенно вымотанный, не успев переодеться и абсолютно забыв все, что делал накануне. Он был в баре, помнит, как заказывал выпивку, одну порцию за другой, с кем-то разговаривал, пытался надеть пальто и не мог попасть в рукава. Затем шла сплошная чернота вплоть до того момента, когда позвонили из полицейского участка и разбудили Эстергаза, спящего на собственной кушетке. Но что гораздо хуже запоя, убитый доктор когда-то лет пять назад был любовником Эстергаза примерно в течение года. Никто не знал об их связи, даже экономка доктора. Эстергаз проводит тщательный осмотр места происшествия, находит листок с надписью “Голубая роза”, допрашивает экономку, собирает в коробочки и мешочки все вещественные доказательства, а когда медицинский эксперт закончил осмотр и тело унесли, возвращается все в тот же бар. Еще один провал в памяти. С утра Хол опять просыпается на кушетке при работающем телевизоре и с початой бутылкой в руках.

На следующей неделе находят еще одно тело – на сей раз некоего наркомана, бывшего когда-то одним из информаторов Эстергаза.

Следующей жертвой становится религиозный фанатик, мясник проповедующий в церкви конгреционистов. Эстергаз не просто знает очередную жертву. Он ненавидит этого человека. Мясник и его жена были одними из цепочки приемных родителей, вырастивших Хола. Они били и оскорбляли мальчишку практически каждый день, не пускали его в школу, заставляя вместо этого работать в магазине, – он был грешником, ему надо было работать, пока он не сотрет руки в кровь, и учить Священное Писание, чтобы спасти свою душу. Но поскольку, независимо от того, сколько страниц Священного Писания он выучит, мальчишка все равно проклят, его надо бить еще и еще, Его забрали у этой очаровательной четы только после того, как один из инспекторов заявился к мяснику с неожиданной проверкой и обнаружил Хола всего в синяках запертым в холодильник “для покаяния”.

Хол Эстергаз – не настоящее имя героя книги. Он получил его в приюте. Кто его родители и даже его точный возраст – тайна, покрытая мраком. Все, что известно Холу, – это что его нашли в возрасте трех-четырех лет, бродящим по улицам у реки и покрытым замерзшей грязью, в середине декабря. Он не умел говорить и был близок к смерти от истощения.

Даже сейчас Хол не мог припомнить никаких подробностей своего несчастного детства и ничего из того, что случилось с ним, прежде чем его нашли совершенно голого и изголодавшегося почти до смерти на улице возле реки Монро.

В мечтах о тех временах ему представлялся счастливый золотой мир, где добрые великаны кормили его, похлопывали по плечу и называли по имени, которого он никогда не слышал.

Хола Эстергаза дважды выгоняли из школы, у него были неприятности с законом, да и все его детство и отрочество прошли под знаком ненависти ко всему и вся. В один из пьяных припадков ненависти к себе Эстергаз поступил в армию, и это его спасло. Все, что он помнил о себе хорошего, начиналось в школе подготовки. Было такое ощущение, что он родился трижды – один раз в том, золотом мире, другой – в морозном и ужасном Монро, и третий раз – когда одел военную форму. Командиры Хола быстро разглядели его способности и рекомендовали его в школу офицерского состава. То обучение, которое прошел Хол, “помогло” ему вместо какого-нибудь тихого места, где он мог бы спокойно служить, оказаться лейтенантом во Вьетнаме.

После убийства мясника Эстергазу начинает сниться, как он смывает с рук кровь. Или как стоит, подставив окровавленные ладони под струю воды, голый по пояс, потный и испуганный. Ему снится, как он открывает дверь в какой-то сад, полный роз, больных роз, неестественного химического цвета, – голубых роз. Еще Эстергазу снилось, что он ведет машину по темной дороге, а рядом сидит труп кого-то из хорошо известных ему людей.

На этом месте Майклу вспомнилось, как М.0. Денглер однажды вставил в ассортимент своих обычных баек о Милуоки – сказок типа той как нашли в саду ангелочка с пораненным крылышком, которого кормили крекером, пока у того все не прошло, о людях, которые дыханием заставляют воспламениться лед, о знаменитых гангстерах Милуоки, изо рта которых при каждом слове вылетают пули и ядовитые насекомые, – так вот, Денглер рассказал вдруг историю о том, что его родители как бы не совсем его родители.

Пул заснул, положив книгу на грудь, не более чем в сотне ярдов от того ужасного места на Фэт Понг-роуд, где был убит М.О.Денглер.

19

Как умер Денглер

1

Согласно материалам расследования, проведенного Армией Соединенных Штатов Америки, рядовой первого класса Денглер стал жертвой бандитского нападения неизвестных злоумышленников или злоумышленника. Нападение было совершено во время отпуска Денглера в Бангкоке, Таиланд. На теле рядового Денглера были обнаружены множественные переломы черепа, сложные переломы левых и правых берцовых костей, перелом крестца, разрыв спинного мозга, разрыв правой почки и колотые раны верхушек обоих легких. Восемь из десяти пальцев на руках Денглера были отрезаны, обе руки вывихнуты. Также были обнаружены множественные переломы носа и подбородка. С жертвы была самым безжалостным образом содрана кожа, большая часть лица была буквально разодрана нападавшими. Идентификация трупа была произведена по личной карточке погибшего.

Армейские чины посчитали неправильным и неумным вдаваться в исследование причин нападения на рядового первого класса Денглера. Комментарии их по этому поводу свелись к замечаниям о нарастающей напряженности между служащими Американской Армии и местным населением.

2

На страницах “Сержант Коффи” и “Прайвет Фёрст Класс Спрингвотер” соответственно в шестьдесят седьмом и шестьдесят восьмом годах поднимался вопрос о необходимости создания специальной комиссии, которая рассмотрела бы вопрос о предоставлении отпуска в Бангкок только офицерскому составу (газеты также обращали внимание читателя на менее кровавые инциденты подобного рода, имевшие место в Гонолулу и Гонконге, а также о противостоянии военные – гражданское население – полиция, имевшем место в этих городах).

Дайте нам цифры, требовала Армия, дайте нам комиссию (рекомендации были изучены, приняты во внимание и поставлены на полку). Мы рекомендуем провести изучение проблемы на месте (тоже на полку). Необходимо тесное взаимодействие с местной полицией, мы предлагаем назначать своих офицеров с опытом полицейской службы в районы солдатских отпусков, где вероятны подобные происшествия (это предложение, кинутое как кость полицейскому департаменту Бангкока, так и не пошло никуда дальше). Было также рекомендовано провести объединенными силами военной полиции Бангкока и полицейского департамента города поиск свидетелей нападения на рядового Денглера, установить личность и предъявить для опознания солдата, которого видели в обществе Денглера непосредственно перед нападением, а также попытаться выявить и призвать к ответу виновных. Неизвестным спутником Денглера недели через три был объявлен рядовой первого класса Виктор Спитални, который должен был проводить свой отпуск в Гонолулу.

3

В медицинских документах Денглера причиной его смерти была названа потеря крови в результате тяжелой травмы.

Родителям его написали, что Денглер пал смертью храбрых и друзьям по полю боя будет его очень не хватать, – Биверс с большим неудовольствием составлял это письмо, накачавшись предварительно водкой из личных запасов Мэнли.

Вскоре Армия вздохнула спокойно. Полиции Бангкока не удалось обнаружить Виктора Спитални ни в одном из заведений типа “Райского массажного салона” или “Миссисипи Квин”, так же как американской военной полиции – ни в одном из непристойных заведений Пэтпонга. Полиция Милуоки, штат Висконсин, который, ко всеобщему удивлению, оказался родиной рядового Спитални, не обнаружила сбежавшего солдата, которому теперь уже было заодно предъявлено обвинение в дезертирстве, ни в доме его родителей, ни у бывшей подружки, а также ни в одном из баров, где дезертир любил проводить время до призыва на военную службу.

И никто ни в Бангкоке, ни в Кэмп Крэнделл, ни в Пентагоне не упомянул о девочке, которая пробежала вся в крови по Фэт Понг-роуд, никто не вспомнил о криках и плаче, растворившихся в грязно-сером воздухе. Девочка стала казаться вымыслом, плодом больного воображения, а потом и вовсе исчезла, как исчезли тридцать детей в пещере Я-Тук. А постепенно Армия, шагая навстречу множеству новых проблем и происшествий, забыла и о самой смерти Денглера.

4

Как это было – полететь в отпуск?

Как оказаться на другой планете. Как будто сам ты – инопланетянин.

Почему с другой планеты?

Потому что даже время текло по-другому. Все двигались, сами того не понимая, очень медленно: медленно говорили, медленно улыбались, медленно думали.

Только в этом была разница?

Главное отличие было в людях. В том, что они думали, что делало их счастливыми.

Только в этом была разница?

Все кругом делают деньги, а ты – нет. Все кругом тратят деньги, а ты – нет. У всех есть девчонки. У всех сухие ноги и все едят нормальную пищу. А чего же тебе не хватало?

Я скучал по реальному миру. Скучал по Наму. По другой системе ценностей.

Другой системе ценностей?

По тому, что заставляет визжать от восторга. Как звуки песен с твоей родной планеты.

Ты расскажешь мне о девочке?

Она появилась из криков, как птицы появляются из облаков. Сначала я подумал, что девочка – только образ. Что ей просто-напросто пришлось здесь появиться. Она была из моего мира. Она была свободной, она была ниоткуда. Как стал ниоткуда Коко.

Как ты думаешь, почему она кричала?

Думаю, она кричала от близости последнего предела.

Сколько ей было лет?

Наверное, десять или одиннадцать.

И как она выглядела?

Полуголая, верхняя часть тела покрыта кровью. Кровь была даже на волосах. Она вытянула перед собой руки, которые тоже были в крови. Она могла быть тайкой, могла быть китаянкой.

И что ты сделал?

Стоял на обочине и смотрел, как она пробегает мимо меня.

Кто-нибудь еще видел девочку?

Нет. Правда, один старик как-то странно мигал и выглядел встревоженным, но больше ничего.

Почему ты не остановил ее?

Она была образом. Она была из потустороннего мира. Она могла умереть, если ее остановить. И я, возможно, тоже. Я просто стоял среди толпы и молча наблюдал, как девочка пробегает мимо.

Что ты почувствовал, когда увидел ее?

Я полюбил ее.

Я почувствовал, что на лице ее написана вся правда жизни – в глазах. В этом мире нет ничего нормального, вот что я увидел. Ничего безопасного, за всем стоит боль и страх. Думаю, именно такой видится наша земля Богу, только он не хочет, чтобы мы все время видели это.

Я как будто увидел Пана. Словно девочка сожгла дотла мой мозг. Глаза запеклись в глазницах. Она пробежала по ярко освещенной улице в ореоле шума и криков, показывая всему белому свету свои окровавленные ладошки, – и вот ее уже нет. Пан-ика. Близость последнего предела.

А что сделал ты?

Я пошел домой и стал писать. Я пошел домой и стал плакать. Потом я опять писал.

Что ты написал?

Я написал повесть о лейтенанте Гарри Биверсе, которую назвал “Голубая Роза”.

20

Телефон

1

На второй день своего пребывания в Бангкоке Майкл Пул и Конор Линклейтер решили разделиться.

Конор обошел с дюжину баров для голубых на Пэтпонг-3, задавая все тот же вопрос о Тиме Андерхилле добродушным японским туристам, которые в ответ обычно предлагали купить ему выпивку, вертлявым американцам, которые в основном делали вид, что не видят Конора в упор и не понимают, о чем он говорит, а также улыбающимся тайцам, которые, все как один, решив, что он ищет своего любовника, предлагали ему взамен услуги красивейших юношей, которые за несколько минут вылечат его разбитое сердце. Пачку с фотографиями Конор, как назло, забыл в номере отеля. Он глядел на хорошеньких мальчиков в женских платьицах, думал о Тиме Андерхилле и одновременно от всей души желал, чтобы эти прехорошенькие создания действительно были девушками, которых так напоминали. Бармен в заведении для трансвеститов под названием “У Мамы” довольно странно заморгал, услышав имя Андерхилла. Конор насторожился. Но тот, посмотрев на него несколько секунд, наконец хихикнул, заявив, что никогда не встречал этого человека.

Конор улыбнулся бармену и сказал:

– Судя по вашей реакции, вы его знаете.

– Не уверен, – ответил бармен.

Конор вздохнул, вынул из кармана джинсов двадцатидолларовую банкноту и протянул ее через стойку.

Бармен препроводил банкноту в карман и вновь стал похлопывать себя по подбородку.

– Может быть, может быть, – сказал он. – Андахилл. Тимофи Андахилл.

Затем он поднял глаза на Конора и покачал головой:

– Извините, я ошибся.

– Ты, маленький подонок, – услышал Конор как бы издалека свой собственный голос. – Ты, дерьмо, ты взял мои деньги. – Совершенно не думая о том, что он делает, даже не понимая толком, насколько он зол, Конор свирепо оскалил зубы и потянулся через стойку. Бармен нервно хихикнул и отступил вглубь, но Конор нагнулся и схватил его обеими руками за рубашку.

– Отработай свои деньги, черт бы тебя побрал! Кто я тебе? Просто безмозглый дурак, заглянувший в бар, чтобы за здорово живешь расстаться с двадцаткой?

–Ошибка, ошибка! – кричал бармен.

Несколько человек, выпивавших у стойки, приблизились к ним плотную, и один из них – таиландец в светло-голубом шелковом костюме похлопал Конора по плечу.

– Успокойтесь, – сказал он.

– Ерунда, – огрызнулся Конор. – Этот подонок взял мои деньги, а теперь он не хочет говорить.

– Вот деньги, – сказал бармен, все еще стараясь держаться подальше от Конора. – Выпейте за счет заведения. Пожалуйста. А потом, пожалуйста, уходите. – Он вынул из кармана банкноту и швырнул ее на стойку.

Конор отпустил его.

– Мне не нужны эти деньги, – сказал он. – Оставь себе эти чертовы деньги. Мне нужно узнать что-нибудь об Андерхилле.

– Вы ищете человека по имени Тим Андерхилл? – спросил коротышка в голубом костюме.

– Конечно, я ищу его, – сказал Конор по-прежнему чересчур громко. – А что же я еще делаю? Я его друг. Я не видел его четырнадцать лет. Мы с другом специально приехали сюда, чтобы найти Тима. – Конор резко мотнул головой, как будто желая стряхнуть пот со лба. – Я не хотел быть грубым. Извините, что схватил вас.

– Вы не видели этого человека четырнадцать лет, а теперь вам с другом надо его найти?

– Да.

– И вы так нервничаете по этому поводу, что даже угрожали насилием этому человеку?

– Да никому я не хотел угрожать.

Конор засунул руки в карманы джинсов и стал пятиться к выходу.

– Действительно, так распсиховаться, пытаясь разыскать парня, которого никто не знает. Увидимся как-нибудь...

– Вы меня не поняли, – сказал таиландец. – Американцы все такие торопливые.

К пущему неудовольствию Конора, в ответ на эти слова расхохоталась примерно половина бара.

– Я хотел сказать, что, возможно, мы действительно можем вам помочь.

– Я так и знал, что этот придурок слышал о нем! – Конор сверкнул глазами в сторону бармена, который испуганно заслонился руками.

– Не обзывай его, он будет твоим другом, – сказал таиландец. – Разве не так?

Бармен заговорил по-тайски – мешанина звуков, звучавшая для Конора как что-то вроде:

– Кумкват крэп кроп крэп кумкват крэп крэп.

– Кроп кумкват телефон крэп кроп ди крэп, – отозвался человек в голубом костюме.

– Эй, да скажите мне уже что-нибудь наконец, – взмолился Конор. – Он что, мертв?

Бармен пожал плечами и отступил вглубь бара. Он закурил сигарету и пристально посмотрел на человека в голубом.

– Мы оба думаем, что, кажется, знаем его, – пояснил тот Конору. Он взял со стойки двадцатидолларовую банкноту Конора и поднял ее вверх, держа как свечку.

– Крэп кроп крэп кроп, – сказал бармен, отворачиваясь.

– Нашему другу не по себе, – сказал человек в голубом костюме. – Он думает, что это ошибка, а я считаю, что нет. – Деньги исчезли в одном из его карманов.

– Крэп кроп кроп, – сказал бармен.

– Андерхилл живет в Бангкоке, – сказал человечек. – Я уверен что он все еще живет здесь.

– Он ходил сюда. Он ходил в “Розовую кошку”. Ходил в “Бронко”. – Коротышка осклабился. – Он дружил с моим приятелем по имени Чэм. – Улыбка сделалась еще шире. – Чэм очень плохой. Очень плохой парень. Вы знаете телефон? Чэм любит телефон. И он знал того, кого вы ищете. – Он постучал по стойке бара длинным наманикюренным ногтем.

– Я хочу встретиться с этим парнем, Чэмом, – сказал Конор. – У вас есть возможность подзаработать. Где тусуется этот парень? Я пойду туда. У него есть номер телефона?

– Мы обойдем несколько баров, – объявил новый приятель Конора. – Я позабочусь о вас. Я знаю здесь все.

– Да, он знает все, – подтвердил бармен.

– А вы знали Андерхилла? – спросил Конор.

Мужчина кивнул, скорчив одновременно забавную рожицу.

– Конечно, да, конечно, я его знаю. Вам нужны доказательства?

– О’кей, дайте мне доказательства, – потребовал Конор, которому стало вдруг очень интересно, что бы это могло быть.

Маленький таиландец приблизил лицо почти вплотную к Конору. От него сильно пахло анисом. В уголках глаз коротышки были крошечные белые шрамики, напоминавшие следы от бритвенных порезов.

– Цветочки, – произнес он и рассмеялся.

– Ты видел его, точно, – Конор остался доволен предъявленными доказательствами.

– Сначала выпьем, – предложил мужчина в голубом. – Нам надо подготовиться.

2

Готовясь, они выпили не одну порцию. Человечек достал из кармана пиджака какой-то конверт и перьевую ручку и заявил, что необходимо составить список мест, где может быть Андерхилл, а также барменов и завсегдатаев их заведений, которым может быть известно, где его искать. В списке были бары на Пэтпонг-3, бары в районе под названием Сои-Ковбой, бары в отелях, бары в Кланг Туи, бангкокском порте, китайские “чайные домики” на Йаоварой-роуд и две кофейни – “Терма” и еще одна в “Грейс-отеле”. Когда-то Андерхилла знали во всех этих местах и где-то, может быть, знают до сих пор.

– Все это стоит денег, – сообщил приятель Конора, засовывая сложенный конверт обратно в карман.

– У меня достаточно денег, чтобы обойти несколько баров, – казал Конор и, заметив на лице человека в голубом недовольное, подозрительное выражение, добавил. – И кое-что сверх того для вас. – Сверх того, очень хорошо. Я хочу свою долю сейчас. Давай начнем со сверх того.

Конор достал из кармана комок мятых банкнот, и мужчина выбрал ярко-красную пятисотдолларовую бумажку.

– Теперь пошли, – объявил он.

Сначала они обошли еще несколько баров на Пэтпонг-3, но ни в одном из них спутник Конора не заметил ничего такого, что бы его обрадовало.

– Берем такси, – сказал коротышка. – Мы объедем весь город, самые лучшие, самые шикарные места, и там мы обязательно найдем его.

Они вышли из очередного бара на заполненную народом улицу и остановили машину. Конор забрался на заднее сиденье, а коротышка в голубом костюме еще долго беседовал с водителем. Он отчаянно жестикулировал и улыбался.

– Крэп кроп катуи крэп кроп крэп бахт май крэп. – Несколько банкнот перекочевали в карман к таксисту.

– Теперь все будет как надо, – объявил коротышка, усаживаясь рядом с Конором.

– Я даже не знаю, как тебя зовут, – сказал Конор, протягивая ему руку, которую тот, улыбнувшись, пожал.

– Меня зовут Чэм. Спасибо.

– А я думал Чэм – это твой друг. Который знает Тима.

– Он Чэм. И я Чэм. И наш водитель, может быть, тоже Чэм. Но мой приятель такой плохой, такой плохой. – Мужчина опять захихикал.

– А что такое “катуи”? – спросил Конор, выбрав одно из непонятных слов, слышанных им в разных разговорах на тайском языке. Чэм улыбнулся.

– “Атуи” – это парень, который одевается, как девушка. Понимаешь? Я приведу тебя куда надо. – Он на секунду положил руку на колено Конора.

“Черт возьми”, – подумал Конор, но только глубже подвинулся на мягком сиденье.

– А что это за чушь по поводу телефона? – спросил Конор.

– По поводу чего? – улыбка Чэма выглядела теперь какой-то натянутой.

Они ехали довольно быстро среди оживленного дорожного движения, подпрыгивая на трамвайных рельсах и все дальше удаляясь от центра. А может, Конору только так казалось.

– Телефон. Ты что-то говорил об этом там, “У Мамы”.

– А-а! Телефон. Мне показалось, ты сказал что-то другое. Это не должно тебя интересовать. Это бангкокское словечко. Имеет много значений. – Он искоса взглянул на Конора. – Одно из значений – сосать. Понимаешь? Телефон. – Он сложил на груди свои маленькие ручки и мечтательно закрыл глаза.

Следующие два часа Конор и его спутник провели в различных барах, полных голодного вида девиц и каких-то прилизанных пронырливых юнцов. Чэм вел долгие беседы, полные смешков и весьма эмоциональных восклицаний, с дюжиной барменов, но затем не происходило ничего, кроме обмена банкнотами. Сначала Конор пил осторожно, но потом, заметив, что предполагаемая близость Андер-хилла заставляет его нервничать и алкоголь почти не оказывает на него действия, стал пить не меньше, чем позволял себе обычно “У Донована”.

– Его давно здесь не было, – сказал в очередной раз Чэм, повернувшись к Конору со своей по-прежнему счастливой и безмятежной улыбкой. Конор снова заметил маленькие шрамики в уголках глаз и около рта своего спутника. Как будто доктор удалил настоящее лицо Чэма и заменил его гладкой маской с мальчишеским выражением лица. Чэм обнял Конора за плечи.

– Не беспокойся, мы скоро найдем его, – пообещал он. – Еще водки?

– Да, конечно, но в другом баре.

Они вновь оказались снаружи. Рука Чэма лежала теперь где-то между лопаток Конора. Конор подумал, не позвонить ли ему в отель Майклу Пулу. Затем ему вдруг показалось, что он увидел на другой стороне улицы Майкла, который садился в такси возле блестящей вывески бара “Занзибар” на другой стороне улицы.

– Хей, Майк, – закричал он. Мужчина посмотрел на него через стекло машины. – Мики! Я здесь!

Чэм поднес к губам кончики пальцев.

– Поедим? – спросил он.

– Я только что видел своего друга, – сообщил ему Конор. – Вон там.

– Он тоже ищет Тима Андерхилла? Конор кивнул.

– Тогда нам больше незачем оставаться в Сои-Ковбой. Через минуту они уже мчались по вечернему городу среди мигания фар автомобилей, застрявших в пробках. Мимо то и дело проносились стайки юнцов на мопедах, люди сновали туда-сюда у ночных клубов.

Конор повернулся, чтобы что-то сказать Чэму, и вдруг увидел за оконным стеклом лицо бесполого, истощенного призрака, на котором нельзя было прочесть ничего, кроме чудовищного чувства голода.

– Можно спросить тебя кое о чем? – услышал Конор откуда-то издалека свой голос, и это был голос пьяного человека. Но Конор тут же решил, что это не имеет значения, поскольку Чэм ведь его друг.

Тот похлопал Конора по колену.

– Откуда у тебя эти шрамы на лице? Ты что, побывал на фабрике рыболовных крючков?

Рука Чэма вдруг неподвижно застыла на его колене.

– Должно быть, это чертовски интересная история.

Чэм нагнулся вперед и сказал водителю:

– Крэп кроп крэп клэнг туи.

– Крэп крэп крэп, – ответил тот.

– Катуи? – переспросил Конор. – Я уже устал сегодня от этих парней.

– Клэнг Туи. Портовый район, – объяснил Чэм.

– И когда мы туда доберемся?

– Мы уже здесь.

Конор вылез из такси. В ноздри ему ударил соленый морской воздух, пахнущий рыбой. Костлявое лицо, прижавшееся к окну, по-прежнему стояло перед глазами.

– Телефон, – закричал он. – Первый корпус. Как вам это нравится?

Чэм втащил его в бар, который назывался “Венера”. Они пили в “Венере”, “У Джимми”, в “Клаб Ханг”, в каких-то местах без названия. Конор обнаруживал время от времени, что либо он лежит на Чэме, либо Чэм облокачивается на него, когда таксист заворачивает за угол. Глядя в сторону, он снимал руку Чэма со своего колена и опять видел полупрозрачное костлявое лицо, смотрящее на него мертвыми глазами сквозь стекло машины. Конора пробрала дрожь, как будто бы он стоял промокший и раздетый на холодном ветру. Конор вскрикнул – лицо вздрогнуло и исчезло.

– Ничего, – сказал Чэм.

Потом они поднимались по каким-то лестничным пролетам и заходили в темные комнаты, где пахло благовониями и стояли диванчики с керамическими изголовьями. Мужчины-китайцы прерывали игру в маджонг ровно настолько, чтобы изучить фотографию Андерхилла. В первом таком заведении они морщили лбы и кивали головами, во втором – морщили лбы и кивали головами, в третьем – то же самое.

– Его здесь знали? – спрашивал Конор.

– Его отсюда вышвыривали, – отвечал Чэм.

Затем Конор обнаружил, что сидит за каким-то столом, покрытым скатертью, в вестибюле отеля. В другом конце зала молодой таиландец в голубом пиджаке читал за конторкой книжку в мягкой обложке. Перед Котором дымилась чашка кофе, он поднес ее к губам и втянул в себя горячий напиток. За всеми столиками сидели молодые мужчины и женщины, девицы вытягивали ноги и клали их на низенькие диванчики, расставленные по всему холлу. Кофе обжег рот Конора.

– Он иногда приходит сюда, – сказал Чэм. – Все иногда приходят сюда.

Конор нагнулся глотнуть еще кофе. Когда он поднял голову, то был уже не в фойе, а на заднем сиденье такси.

– Твой друг был плохой, очень плохой, – слышался голос Чэма. – Его нигде больше не хотят видеть. Он плохой или просто больной? Расскажи мне. Я хочу больше знать об этом человеке.

– Потрахаться он был здоров, – сказал Конор, тут же поняв, что то, что он имел в виду, вряд ли удастся передать словами.

– Но он очень глупый.

– Ты тоже.

– Я не блюю в общественных местах. Я не сею вокруг себя ужас и отчаяние. Я не угрожаю тем, кто имеет надо мной власть, и не оскорбляю их.

– Все это звучит очень похоже на Андерхилла, – пробормотал Конор, погружаясь в сон.

Ему приснилось все то же ужасное лицо за стеклом машины только теперь это было лицо Андерхилла. Конор в ужасе проснулся и обнаружил, что сидит один на заднем сиденье машины.

– Что такое? – пробормотал он.

– Крэп кроп кроп кроп, – сказал водитель и, перегнувшись через спинку сиденья, протянул Конору сложенный листочек бумаги.

– Где все? – Конор дрожащей рукой потянулся к записке и выглянул в окно.

Такси стояло на широкой улице между высоким бетонным зданием, по виду напоминавшим гараж, и низеньким одноэтажным, тоже бетонным, строением без окон. В свете фонаря бетон и асфальт дороги казались ярко-желтыми.

– Где мы?

Водитель показал пальцем куда-то вниз. Конор смущенно проследил за движением его руки и увидел собственный член, белевший в темноте салона, который беспомощно свисал на его правое бедро. Конор наклонился, чтобы укрыться от глаз водителя, и застегнул штаны. Сердце его учащенно билось, голова болела. Он взял наконец записку из рук шофера. В ней было несколько строчек мелким почерком: “Ты слишком много пил. Твой друг может быть здесь. Если пойдешь, будь осторожен. Водителю хорошо заплачено”. Чуть ниже был приписан номер телефона. Конор смял записку и вышел из машины. Водитель стал разворачиваться. Конор швырнул записку на землю и наподдал по ней ногой. Возле одноэтажного здания как будто материализовались из воздуха несколько таиландцев в облегающих национальных костюмах. Они направились по аллее к Конору. Ему захотелось вдруг убежать – люди эти напоминали стаю акул. Он еле держался на ногах. Фары машины слепили глаза. И очень хотелось выпить.

– Вы зайдете? – ближайший к Конору мужчина улыбался улыбкой мумии. – Чэм говорил с нами. Мы вас ждем.

– Чэм – не мой друг, – сказал Конор, но мужчины продолжали махать в сторону здания без окон. – Я не собирался туда заходить. А что у вас там?

– Секс-шоу, – ответила голова мумии.

– И всего-то, – Конор позволил увлечь себя к двери. Внутри он заплатил триста монет за вход женщине в темных очках с серьгами в форме бутылочек “кока-колы” с женской грудью.

– Мне нравятся эти сережки, – сказал Конор. – Ты знаешь Тима Андерхилла.

– Еще не пришел, – сказала женщина. Сережки покачивались в ушах как два повешенных.

Конор проследовал за одним из мужчин по длинному темному коридору и оказался в комнате с низким потолком, окрашенной в черный цвет. Неяркий красный цвет заливал ряды складных стульев и две сцены – одну прямо перед стульями, другую рядом с переполненным баром. На каждой сцене плясала голая девица. У девиц были нессиммeтpичныe груди и узкие бедра. Их губы в лучах красного света выглядели черными. Посетители бара были в основном таиландцами, но в толпе то тут, то там можно было заметить пьяного белокожего мужчину, вроде самого Конора, и было даже несколько пар в американской одежде. Конор упал на один из стульев в дальнем углу зала заказал материализовавшейся рядом с ним полуголой диве пива, которое стоило ему сотню.

“Этот негодяй вынул из штанов мой член, – думал он. – Мне, небось, еще повезло, что он не отрезал его и не унес в бутылочке с собой на память”. Он выпил свое пиво, затем еще несколько порций, пока девицы на сцене меняли тела и лица, меняли длинные волосы на короткие, бейсбольную форму на футбольную, пышные бедра на бедра поджарых борзых собак. Конор решил, что ему, пожалуй, нравятся эти девицы. Одна из них умела открывать влагалищем бутылки “кока-колы”, причем пробка отлетала от бутылки с громким щелчком. У девицы было скуластое личико и горящие черные глаза. Открыв бутылку, она высасывала из нее жидкость, которую затем выливала обратно. Насколько было известно Конору, ни одна из девиц “У Донована” так не умела.

Конор вдруг осознал, что дошел как раз до той стадии опьянения, когда дальше алкоголь уже не действует.

Посмотрев на боковую сцену, Конор густо залился краской – стройное юное создание освободилось от платья, чтобы продемонстрировать собравшимся, что является одновременно владельцем двух маленьких упругих грудей и внушительных размеров мужского полового органа, который, опустившись на колени, взял в рот другой “катуи”. Конор повернулся вновь к центральной сцене, на которой девица с непроницаемым лицом жены диктатора собиралась что-то делать с большой рыжей собакой.

– Дайте мне виски, – сказал Конор официантке.

Когда жена диктатора вместе с собакой покинули сцену, на нее взобрались невысокий мускулистый таиландец и девица с волосами по пояс. Скоро они уже демонстрировали половой акт, все время меняя позы и вращаясь, как гимнасты в воздухе. Один из трансвеститов рядом с Конором тяжело вздохнул. Конор заказал еще виски. Призрак Тима Андерхилла сидел где-то в зале и аплодировал.

Конор вдруг понял, что не может с точностью утверждать, кто из людей, выступающих на сцене, на самом деле мужчины, а кто – женщины. Тут были мужчины с женской грудью, женщины с членами.

Сейчас на сцене было четверо, которые сплелись как бы в тугой клубок, из которого Конору удавалось увидеть то женскую улыбку, то пышные бедра, то внушительных размеров зад. Затем все четверо встали и начали кланяться, как артисты. Эти люди показались вдруг Конору хранителями памяти о вечном наслаждении, они отличались от тех, кто сидел в зале, как марсиане, они были нетленны и неприкосновенны, как ангелы.

“Вот это да!” – думал Конор. Ему открылось вдруг, что только что он наблюдал момент полной, абсолютной ясности и правды жизни. Конор увидел самого себя, стоящим перед сверкающей стеной нерушимого и непостижимого мира, где стирались границы между полами а языком служила музыка, и все, что двигалось, было настолько быстрым и ярким, что слепило глаза.

Затем он вновь вернулся в жестокую реальность.

Выступавшие, облачившись в робы, сошли со сцены в полуопустевший зал, где оставались теперь в основном прибалдевшие наркоманы и проститутки, живущие в хибарках вдоль реки. Конор был пьян. Тим Андерхилл был пьяницей-неудачником, таким же, как он. Конор пытался припомнить этот момент познания абсолютной истины, но вспоминались только бары и задние сиденья такси, которые видел он сегодня во время своей бесплодной охоты – настолько бесплодной, будто он искал не человека, а единорога или какое-нибудь другое мифическое существо.

Конор думал о том, что, в сущности, вся его жизнь была историей непонимания, что происходит с ним и с этим миром.

Конор вытер руки о джинсы и устало последовал за остальными засидевшимися посетителями по темному коридору к выходу.

Несколько человек двинулись в сторону стоящего рядом гаража. Все они были одеты в облегающие тайские костюмы и напоминали солдат-наемников в отпуске. На одном из них были темные очки. Конор стоял, покачиваясь, перед дверью клуба, соображая, что эти люди стоят и ждут, когда он уйдет.

Ему стало вдруг ясно, что увиденное сегодня в клубе было лишь прелюдией к главному номеру. Эти люди не довольствовались тем, чего было достаточно для остальных. “И я тоже”, – подумал Конор, вспомнив, что он испытывал, глядя, как кланяются артисты. Должно быть что-то еще – еще более захватывающее. И еще одна вещь заставила Конора подойти к этим людям: Тим Андерхилл должен был бы быть вместе с ними. Ведь именно поэтому Чэм привез его сюда. Чего бы ни ждали эти люди, это должно было стать последним действием представления, так захватившего Конора.

Когда Конор сделал шаг в сторону кучки людей, тот, что был в темных очках, что-то сказал своим приятелям и пошел ему навстречу. Он поднял руку вверх, как полисмен, регулирующий движение, затем жестом показал Конору, что ему надо уходить.

– Представление закончилось, – сказал мужчина. – Вы должны идти.

– Я хочу посмотреть, что еще здесь покажут.

– Больше ничего. Вы должны идти, – мужчина повторил свой жест.

Остальные таиландцы, хотя и не было заметно, чтобы они двигались, были теперь гораздо ближе к Конору. Он почувствовал хорошо знакомые чувства возбуждения и ожидания при встрече с опасностью. Насилие витало в воздухе, эти люди как бы излучали его.

– Тим Андерхилл посоветовал мне прийти сюда, – громко произнес он. – Вы ведь знаете Тима, так?

Мужчины стали переговариваться вполголоса. Конор услышал что-то похожее на “Андерхилл”, затем последовали смешки. Он расслабился. Человек в черных очках глянул на него, как бы беззвучно отдавая команду не двигаться. Мужчины снова стали переговариваться, один из них, видимо, отпустил шутку, которой улыбнулись даже Темные Очки.

– Давайте посмотрим, что еще у вас тут приготовлено, ребята.

– Крэп кроп крэп, – громко крикнул один из группы, и остальные снова заулыбались.

Темные Очки, демонстрируя офицерскую выправку, подошел вплотную к Конору.

– Вы знаете, где находитесь? – спросил он.

– Бангкок. О, Боже, я не до такой степени пьян! Бангкок, Таиланд, чертово королевство Сиамское.

Мужчина обнажил в улыбке желтые зубы.

– На какой улице? В каком районе?

– А плевать я хотел, – ответил на это Конор.

По крайней мере несколько мужчин наверняка поняли, что он сказал, потому что они стали по очереди что-то кричать человеку в темных очках. В тоне их Конору послышалось что-то циничное, интонации людей, которым наплевать на все и вся, которые он не слышал вот уже лет четырнадцать. Они говорили одно из двух: либо “Убей его скорее и пойдем”, либо “Пусть этот балбес-американец идет с нами”.

Темные Очки смотрел на Конора с таким видом, будто в нем боролись сомнения и желание позабавиться.

– Двенадцать сотен, – изрек он наконец.

– Это шоу должно, черт возьми, оказаться раза в четыре лучше предыдущего, – пробормотал Конор, доставая из кармана очередную порцию мятых бумажек. Остальные мужчины уже подходили к высокому бетонному гаражу. Конор пристроился в хвост цепочки, стараясь изо всех сил шагать по прямой.

Мужчина в темных очках забежал впереди остальных и открыл дверь под пандусом. Все стали спускаться по крутым ступенькам в тускло освещенный колодец. Темные Очки помахал рукой в воздухе, призывая Конора следовать за остальными.

– Я здесь, – успокоил его Конор.

3

На следующий день Конор все пытался убедить себя, что он не может быть на сто процентов уверен в том, что произошло вчера, после того как он спустился вслед за остальными в глубину гаража. Ведь он выпил за вечер столько, что еле держался на ногах. В секс-клубе он увидел видение – видение чего? ангелов? света? – которое овладело его мозгом. Из всего, что говорили в гараже, он понял только одно слово, да и в нем не был уверен. Просто он был достаточно глуп и легкомыслен, чтобы позволить себе слышать то, чего не говорили, и видеть то, чего не было на самом деле. Это легкомыслие овладело им еще на борту самолета, когда они с Майклом и Биверсом летели в самолете из Лос-Анджелеса. После этого сама реальность, казалось, как-то причудливо изогнулась, поместив Конора в мир, где смотрят из темного зала на сцену, на которой пухленькие девчонки пускают из влагалищ колечки дыма, где мужчины превращаются в женщин, а женщины – в мужчин. Они приближаются к Тиму Андерхиллу, сказал Майкл, и Конор действительно чувствовал близость этого человека всякий раз, когда думал о том, что происходило в гараже. Приближаться к Андерхиллу – видимо это означало ступить на некую территорию, где все по самой природе своей было поставлено с ног на голову, где нельзя доверять собственным чувствам. Андерхиллу нравились такие места, – ему нравилсяВьетнам. Андерхиллу, подобно летучей мыши, всегда хорошо было в темных углах. Как и Коко, предположил Конор. На следующий день он решил никому не говорить о том, что он видел или не видел, – даже Майку Пулу.

* * *

Конор последовал “низ за остальными, размышляя о том, что гражданские люди ничего не понимают в настоящей жестокости и насилии. Они думают, что насилие – это действие. Один парень бьет другого, трещат кости, льется кровь. Простые люди считают: насилие – это нечто, что можно увидеть. Они думают, что можно спрятаться от этого, если смотреть в другую сторону. Но насилие – это не действие. За любым насилием прежде всего стоит чувство. Как ледяной конверт вокруг ударов, ножей и ружей. Это чувство исходит даже не от людей, которые используют оружие, – они просто кладут свои мысли, свои головы внутрь конверта. И делают то, чего требует содержимое конверта.

Конор думал об этом холодно и как бы отстранение, продолжая спускаться по лестнице.

Он скоро перестал считать, на сколько пролетов они спустились. Шесть, или семь, или восемь... бетонные ступеньки кончились этажа на два ниже того места, где Конор в последний раз заметил припаркованные машины. Они вошли на этаж неправильной формы, с полом, который сперва показался Конору цементным, но при ближайшем рассмотрении оказался земляным. Лампа, стоявшая у подножия лестницы, бросала рассеянный свет на двадцать-тридцать футов вокруг, где полная теней серая мгла постепенно переходила в абсолютную черноту. Воздух был холодным и одновременно спертым.

Один из мужчин что-то выкрикнул, видимо, вопрос.

Послышались какие-то звуки и осветилась дальняя часть подвала. Перед вошедшими стоял, все еще держа руку на шнуре выключателя, таиландец лет шестидесяти и весьма натянуто улыбался. На длинном столе перед мужчиной громоздилась импровизированная стойка бара с высокими и низкими бокалами и двумя рядами бутылок. Мужчина медленно развел в стороны руки, как бы предлагая выбирать напитки, и слегка наклонился. Лучи блеклого света отразились на его макушке.

Таиландцы подошли к бару. Они говорили тихо, но в звуках их голосов Конору по-прежнему слышались воинственные нотки. Темные Очки подвел его к бару.

Он заказал виски, решив, что теплый горячительный напиток придаст ему сил, а не собьет с ног.

– Немного льда, – попросил он бармена, замечая про себя, что вся лысина его покрыта почти идеально круглыми большими каплями пота. Виски были с каким-то непроизносимым шотландским названием и подозрительно отдавали на вкус дымом, туманом, древесиной и старыми веревками. Глотать этот напиток было все равно, что жевать кусочек земли с дальнего побережья Шотландии.

Темные Очки сухо кивнул Конору и взял у бармена свою порцию виски, налитую из той же бутылки.

Кто были эти парни? В своих дорогих облегающих костюмах они могли с равной долей вероятности оказаться гангстерами, банкирами или же страховыми агентами. От них веяло уверенностью в себе людей, которым никогда не приходилось заботиться о хлебе насущном.

Конор вспомнил Гарри Биверса. Эти тоже сидели, откинувшись на спинку кресла, и ждали, пока деньги сами войдут в дверь.

Темные Очки отошел от остальных и махнул рукой куда-то в другую сторону подвала.

Где-то там, в темноте, раздались тихие шаги. Конор глотнул еще немного виски. На краю освещенного пространства появились две человеческие фигуры. Низенький таиландец в костюме цвета хаки, лысый, как бильярдный шар, с глубокими складками и оспинами на неулыбчивом лице подошел к мужчинам, стоящим у бара, держа за локоть красивую азиатскую женщину, одетую в черный балахон, который был явно велик ей на несколько размеров. Свет, казалось, слепил ее. “Она не тайка, – подумал Конор, – не те черты лица. Она, наверное, китаянка или вьетнамка”. Мужчина сжимал ее руку и, казалось, заставлял двигаться. Голова ее безвольно свисала на плечо, губы раскрылись в полуулыбке.

Мужчина подвел ее еще на несколько шагов ближе к бару. Только теперь Конор заметил на носу его очки в тонкой металлической оправе. Конор знал этот тип людей – бойцы, вояки до мозга костей. Лысый явно не был богатым человеком, что не мешало ему иметь апломб по меньшей мере генерала.

Конору показалось, что один из стоящих рядом мужчин прошептал слово “телефон”. Когда мужчина и его спутница оказались в самом центре освещенного пространства, он убрал руку с ее локтя. Она слегка покачнулась, но тут же выпрямилась, расставив пошире ноги и расправив плечи. Девушка смотрела сквозь полуприкрытые веки и таинственно улыбалась.

Генерал зашел ей за спину и спусти робу с плеч девушки. Теперь она выглядела как бы больше, внушительней и меньше напоминала пленницу. Плечи девушки были узкими, и в том, как беспомощно висели ее округлые руки, как проступали вены с обратной стороны локтя, было что-то трогательно-беззащитное, хотя все ее тело в целом было достаточно округлым, гладким, так что казалось даже, что женщина отлита из бронзы. Ее смуглая кожа, напоминавшая мокрый песок на пляже, окончательно убедила Конора в том, что перед ним китаянка – мужчины, собравшиеся в подвале, казались рядом с ней бледно-желтыми.

Первым побуждением Конора, вызванным, видимо, отрешенностью и беспомощностью этого очаровательного создания, было желание завернуть ее вновь в балахон и забрать с собой. Затем сорок лет тренировки американского прагматика-мужчины взяли свое. Ей хорошо заплатили – или заплатят, – и то, что девушка выглядела намного здоровей и чище девиц из секс-клуба, означало лишь то, что она стоит раза в три больше любой из них и заработает эти деньги за участие в бардаке, который пожелали устроить несколько добропорядочных граждан Бангкока. Конору вовсе не хотелось к ним присоединяться, но теперь ему уже больше не казалось, что девушка нуждается в его защите. То, что она была безукоризненно красива, было как бы ее профессиональным качеством.

Конор оглядел своих спутников. Каждую неделю или около того эти люди собирались в каком-нибудь тайном уединенном месте, чтобы по очереди насладиться сексом с накачанной наркотиками красоткой. Наверное, они говорят о женщинах так же, как настоящие знатоки о хороших винах. Все это было как-то гадко. Конор попросил у бармена еще порцию виски и пообещал себе, что уберется отсюда, как только все остальные займутся делом.

Если это то, чем занимался Андерхилл, желая встряхнуться, значит, он стал теперь гораздо более ручным, чем был в те времена, когда Конор знал его.

Но зачем бы Андерхиллу присоединяться к группе, которая собралась заниматься любовью с девушкой!

“Если они начнут трахать друг друга, – подумал Конор, – то я – пас”.

В следующую секунду Конор очень сильно обрадовался тому, что взял еще одну выпивку, потому что Генерал встал перед девушкой, размахнулся и ударил ее настолько сильно, что она попятилась на несколько шагов назад. Он выкрикнул несколько слов – “Крэп, крэп!”, – и девушка выпрямилась и вновь подошла к нему. Голова ее была высоко поднята и она по-прежнему улыбалась. На всей левой щеке девушки наливался кровоподтек в форме ладони Генерала. Конор сделал огромный глоток виски. Генерал ударил китаянку еще раз. У девушки подогнулись колени, но она выпрямилась, не успев упасть. На этот раз по щекам ее покатились слезы.

Тогда Генерал ударил кулаком по скуле девушки, и она опрокинулась навзничь. Что-то бормоча, она перекатилась на живот, продемонстрировав пыльные ягодицы и длинную царапину на спине. Ей удалось подняться на четвереньки, при этом волосы ее волочились по полу. Генерал сильно ударил ее в бедро. С каким-то почти животным вскриком женщина снова упала. Сделав несколько шагов вперед, Генерал чуть послабее ударил свою жертву под ребра. Женщина отлетела в тень, куда не достигал свет лампы, и Генерал, наклонившись, подал ей руку, чтобы помочь выбраться на освещенное пространство. Затем он вновь очень сильно ударил ее в бедро, на котором сразу же образовался синяк величиной с блюдце. Генерал ходил я ходил вокруг распростертого на полу тела, осыпая девушку с разных сторон градом ударов.

“Действительно то же, что и в секс-клубе”, – думал Конор. Но в этом случае секс-клуб был лишь прикрытием. Когда приподнимался занавес, грубый и сильный мужчина избивал перед зрителями девушку. Вот так и развлекались здесь в гараже, этом секс-клубе насилия и беспредела.

Теперь ему было абсолютно понятно, почему над собравшимися витали тени жестокости и насилия.

Генерал тщательно изучил безжизненно валявшееся на полу тело, прежде чем принять из рук Темных Очков свою порцию выпивки. Он набрал полный рот жидкости, как бы пополоскал зубы и лишь затем проглотил. Он стоял и смотрел на результат своей работы, держа в руке полупустой бокал. У Генерала был вид человека, остановившегося передохнуть во время тяжелой работы с приятным сознанием того, что до сих пор он выступал отлично.

Конору захотелось поскорее выбраться отсюда.

Генерал поставил бокал и наклонился, чтобы помочь девушке встать. Поднять ее было не так просто. Каждое движение явно вызывало у девушки жгучую боль, но она охотно ухватилась за руку Генерала. Ее красивое смуглое лицо было теперь красно-черным от синяков, подбородок распух. Она встала на колени и, тяжело дыша, остановилась передохнуть. Она была солдатом, она была бойцом. Генерал легонько подтолкнул девушку пониже спины ботинком, затем ударил довольно сильно.

– Крэп кроп крэп, – пробормотал он, как бы смущенный тем, что их разговор слышат остальные. Девушка подняла голову к свету, и только тут Конор осознал, насколько далеко она готова была зайти. Они не могли остановить ее. Они не могли ее даже коснуться. Лицо ее снова было бронзовой маской, а нераспухшая часть рта сложилась в некое подобие былой улыбки.

Генерал ударил девушку в висок тыльной стороной ладони. Она качнулась, но подставила руку и снова выпрямилась. Женщина вздохнула, уголок ее левого глаза налился кровью. Губы Генерала задвигались в беззвучной команде, девушка взяла себя в руки и поднялась на одно колено, затем встала. Конору захотелось аплодировать. Глаза китаянки сияли.

Конор издал горлом какой-то странный клокочущий звук. Все вокруг весело рассмеялись. Конор с удивлением отметил, что женщина тоже смеется.

Генерал снял пиджак тайского костюма и достал из кармана брюк револьвер, который, сняв с предохранителя, положил на ладонь. Конор не очень разбирался в оружии. Револьвер был инкрустирован каким-то блестящим белесым материалом, вроде слоновой кости или перламутра, а ствол и часть рукоятки покрывала затейливая гравировка. Шикарная штучка.

Конор попятился на несколько шагов назад. Затем еще. Мозгу наконец удалось овладеть непослушным телом. Он не мог стоять вот так и смотреть, как Генерал пристрелит девушку. Он не мог спасти ее, а главное, у Конора было смутное подозрение, что если бы он попытался это сделать, девушка стала бы сопротивляться, потому что ей не хотелось спастись. Стараясь ступать как можно тише, Конор отошел еще на несколько шагов.

Все еще держа револьвер на ладони, Генерал начал говорить. Голос его звучал мягко и одновременно настойчиво, убеждающе, утешающе и требовательно.

– Крэп кроп крэп крэп кроп кроп кроп крэп! – доносилось дп Конора. “Отдайте мне ваши несчастные тела. Слава нам!” Бармен сверкнул на Конора глазами, но с места не двинулся.

– Кроп крэп.

“Слава слава небеса небеса любовь любовь небеса небеса слава слава”.

Когда Конору показалось, что лестница уже достаточно близко, ов повернулся спиной к бару. До лестницы было футов шестьдесят.

– Крэп кроп кроп.

Раздался металлический щелчок, который ни с чем нельзя было спутать – сработал спусковой механизм.

Звук выстрела эхом отражался от стен подвала. Конор бегом добежал до лестницы и стал карабкаться на ступеньки, уже нимало не заботясь о шуме, который производит. Добежав до первой площадки, он услышал еще один выстрел. На сей раз звук был глухим отдаленным, и Конор точно знал, что Генерал стреляет не в него, но вновь припустил вперед со всех ног и бежал, пока не добрался наконец до верхнего этажа и не выбрался наружу. Конор задыхался, колени его дрожали. Наконец он вдохнул жаркий и влажный воздух и пошел по аллее в сторону дороги.

Улыбающийся однорукий человечек просигналил Конору гудком своего “рак-така” и подкатил прямо к нему. Когда Конор остановился, водитель спросил:

– Пэтпонг?

Конор кивнул и залез в тележку, надеясь, что от Пэтпонга он сумеет найти дорогу в отель.

На Фэт Понг-роуд Конор протиснулся сквозь уличную толпу к входу в отель, добрался до своего номера и буквально рухнул на постель. Уже лежа, он скинул ботинки, все еще видя перед собой Генерала с оружием и разукрашенное синяками лицо девушки. Наконец он погрузился в глубокий сон, подумав, прежде чем окончательно отключиться, что теперь, кажется, понимает местное значение слова “телефон”.

21

Терраса у реки

1

Слон явился Майклу Пулу вскоре после того, как Конор увидел его вылезающим из такси у бара в Сои-Ковбой. К тому моменту Майклу уже дважды не повезло, как Конору не везло весь вечер, и появление слона он немедленно и с готовностью воспринял как некое знамение, обещавшее удачу. Это придало Майклу мужества и бодрости, которых ему постепенно начинало не хватать. В Сои-Ковбой Майкл показал фотографию Андерхилла двадцати барменам, пятнадцати завсегдатаям баров и множеству вышибал, но никто даже не потрудился рассмотреть ее как следует, прежде чем пожать плечами и отвернуться. Затем Майклу пришло в голову отправиться на цветочный рынок Бангкока. Один из барменов сообщил ему, что это находится в месте под названием Бэнг Люк, и вскоре таксист доставил его туда. Бэнг Люк оказалась узенькой мощеной улочкой, тянущейся вдоль реки.

Оптовики устроили склады товара в пустых гаражах по левую сторону улицы и демонстрировали свой товар на столиках, расставленных перед гаражами. Правая сторона улицы пестрела магазинами, устроенными на первых этажах трехэтажных домов с франкскими окнами и маленькими балкончиками. Примерно перед половиной таких балкончиков сушилось на веревках выстиранное белье, а один из них, над магазином под названием “Джимми Сиам”, был весь увит зеленью, спускавшейся из подвешенных к перилам горшков.

Майкл медленно двигался по улице, вдыхая ароматы сотен цветов. Из-за каждого столика за ним пристально наблюдали. Это было не то место Бангкока, куда привозили туристов, и любой, выглядевший подобно Майклу – высокий белый человек в джинсах и белой рубашке “сафари” от “Братьев Брукс”, – не принадлежал этому миру. Майкл не ощущал в их взглядах угрозы, но чувствовал себя нежеланным гостем на этой улице. Какие-то люди, нагружавшие горчичного цвета фургон коробками с цветами, лишь мельком взглянули на Пула и отвернулись, другие же, напротив, так сверлили его глазами, что Майкл чувствовал спиной их взгляды, уже давно миновав их столики. Так он прошел до конца улицы и остановился, чтобы взглянуть через невысокую бетонную стену на реку Чаофрая, вода которой пенилась от многочисленных воронок. У берега качался длинный двухпалубный теплоход с надписью “Отель “Восточный”.

Затем Майкл обернулся, и несколько человек, оторвав от него взгляд, неохотно вернулись к своей работе.

Майкл вернулся на Чероен Кранг-роуд и стал заглядывать в каждый магазин в надежде увидеть Тима Андерхилла. В неопрятно выглядевшем кафе пили кофе таиландцы в грязных джинсах и футболках, в “Компании “Золотые поля” из-за зарослей папоротника на Майкла с любопытством глядел какой-то клерк, в “Бангкок Иксчейндж лтд” за большими темными столами двое мужчин разговаривали по телефону, в “Джимми Сиаме” утомленная жизнью девица лениво подняла голову и уставилась куда-то на прилавок, полный срезанных роз и лилий. В “Модах Бангкока” одинокая покупательница, усадив на бедро грудного ребенка, перебирала вешалки с платьями. В последнем здании находился банк с цепями на дверях и закрытыми ставнями на окнах. Обогнув дорожный знак, Майкл вновь пошел по улице, не только не обнаружив Тима Андерхилла, но не найдя ни малейшего намека на его возможное присутствие здесь. Он был врачом, а не полицейским, и знал о Бангкоке только то, что написано в туристических справочниках. Майкл рассеянно смотрел на проезжающие мимо машины. Затем внимание его привлекло какое-то непонятное движение на другой стороне улицы. Приглядевшись, Майкл понял, что видит перед собой слона, живого рабочего слона.

Это был старый слон, слон-работяга, он тащил с полдюжины бревен так легко, будто это были сигареты. Он брел себе по улице рядом с не обращавшими на него внимания толпами прохожих. Майкл был очарован, заворожен, как ребенок, этим мифическим животным, Потому что вне зоопарков слоны действительно были мифическими животными. Пул увидел в этом слоне то, что надеялся увидеть. Слон, бредущий по улицам города, – Майкл вспомнил картинку в “Варваре”, одной из любимых книжек Робби, и волна горя вновь накатила на него.

Майкл наблюдал за слоном, пока тот не исчез в конце улицы среди снующей толпы и вывесок магазинов на загадочном тайском языке.

Майкл завернул за угол и прошел один-два квартала. Бангкок, который демонстрировали туристам: его отель и Пэтпонг, – были как будто бы в совсем другой стране. На цветочном рынке, может, еще и появлялись иногда белые люди, но здесь они явно были редкостью. Майкл Пул в своих джинсах и рубашке-сафари – этой униформе белого человека в тропиках – казался в этих местах призраком завоевателя. Почти все, кто был на улице, пристально разглядывали Майкла, когда он проходил мимо них. На той стороне улицы располагались в основном склады с низкими жестяными крышами и разбитыми окнами. Рядом с Майклом шагали темнокожие невысокие люди, в основном женщины, которые несли на руках детей, а в руках сумки. Они заходили в магазины, выходили из них и шли дальше. Женщины бросали на Майкла недобрые беспокойные взгляды, дети показывали в его сторону ручками и гугукали. Майкл любил детей. Он всегда любил детей, а эти были толстенькими, ясноглазыми и любопытными. В нем проснулся инстинкт педиатра, больше всего ему сейчас хотелось подержать на руках одного из этих малюток.

Пул шел мимо аптек с витринами, украшенными змеиными яйцами, мимо маленьких ресторанчиков, где мух было гораздо больше, чем посетителей. Проходя мимо школы, Майкл вспомнил Джуди, и к нему вернулось прежняя тоска. “Я не ищу Андерхилла, – думал он, – я просто пользуюсь случаем побыть подальше от жены хотя бы пару недель”. Брак Майкла напоминал ему тюрьму, глубокую яму, в которой они с Джуди уже много лет ходят с ножами в руках по кругу вокруг смерти Робби, о которой никто не говорит вслух.

Выпей это, выпей.

Пул прошел под эстакадой и оказался на мостике через небольшой ручей. На другой стороне громоздилось целое поселение из картонных ящиков и гнезд из тряпья и старых газет. Во всем городе пахло некой смесью газолина, экскрементов, дыма, но здесь пахло во много раз хуже. Пулу казалось, что здесь пахнет болезнью, чем-то вроде гниющей раны. Стоя на мостике, он не мог отвести глаз от этой трущобы. Через “вход” одного из жилищ ему было видно человека, лежавшего, свернувшись, на ложе из мятой бумаги, уставившись в пространство. Откуда-то из-за коробок поднималась струйка дыма, плакал ребенок. Вот он взвизгнул еще раз это был крик гнева и отчаяния, который тут же оборвался. Пул представил себе грязную руку, зажавшую ребенку рот. Ему хотелось перейти через ручей и заняться делом – он хотел быть здесь доктором.

Его престижная, шикарная практика тоже казалась Майклу глубокой ямой, куда он был посажен. И в этой яме он гладил детишек по головкам, похлопывал по спинкам, брал анализы, смотрел горлышки, утешал детей, с которыми никогда не случится ничего по-настоящему плохого, и успокаивал их мнительных мамаш, которым в малейшем симптоме недомогания их чад виделись признаки страшных болезней. Это было все равно, что жить внутри брикета сладкого сливочного мороженого. Вот почему он не позволил Стаси Тэлбот, которую успел полюбить, окончательно перейти под опеку других директоров: наблюдая Стаси, Майкл почувствовал настоящий вкус своей профессии. Держа Стаси за руку, он как бы соприкасался с человеческой способностью терпеть боль и все, что стоит за ней. Это было волнующее чувство. Дальше человек проникнуть не мог, и привилегией его профессии было дойти хотя бы до этого уровня понимания. Теперь эта в общем-то совершенно ненаучная мысль имела для Майкла привкус соли земли, надежды на спасение, истинной сути всего сущего.

Пул вновь вдохнул запах трущобы, и теперь ему показалось, что там кто-то умирает, выдыхая из легких дым и запах смерти, – там, среди коробок, вонючих костров и человеческих тел, завернутых в газеты. Какой-нибудь Робби. Снова заорал ребенок, по-прежнему поднимался вверх удушливый дым. Пул сжал деревянные перила моста. У него не было с собой ни лекарств, ни инструментов, и здесь была не его страна и не его культура. Он вознес к небу молитву неверующего человека за того, кто умирал среди боли и нечистот и для кого все хорошее и благополучное на этом свете было лишь чудом, несбыточной мечтой. Здесь было не то место, где Майкл мог кому-то чем-то помочь. Но и Уэстерхолм не был тем местом. Уэстерхолм был бегством от всего, против чего обращена была его молитва без надежды. Пул отвернулся от другого мира по ту сторону ручья.

Перспектива закончить свои дни в Уэстерхолме была для него невыносима. Джуди казалось невыносимым его равнодушие к своей практике, в то время как Майкл не переносил саму практику.

Прежде чем Пул сошел с моста, он понял, что его мнение обо всех этих вещах необратимо изменилось раз и навсегда. Как-то сам собой повернулся его внутренний компас, и Майкл уже не мог больше смотреть ни на свой брак, ни на свою работу как на некую ответственность, возложенную на него всемогущим божеством, которому нельзя было отказать. Гораздо хуже, чем предать идеи Джуди о том, как выглядит успех, было предательство самого себя.

Он что-то решил для себя. Хватка привычной жизни как бы ослабла. Майкл понял, что именно для того, чтобы случилось нечто воде этого и чтобы дать Джуди возможность побыть наедине с собой, он согласился на абсурдное предложение Гарри Биверса провести две недели, бродя по незнакомым местам в поисках человека, которого он вовсе не был уверен, что хочет найти. Что ж, он увидел слона на улице и он кое-что решил.

Он решил быть самим собой в отношении всей своей прошлой жизни, своей жены и своей удобной, престижной работы. И если это поставит под угрозу всю его прошлую жизнь, что ж, он готов рискнуть, Он разрешит себе наконец поглядеть в разные стороны, во всех направлениях. Это была лучшая на свете свобода, и принятое решение давало наконец возможность вздохнуть полной грудью.

“Завтра я еду обратно, – сказал он сам себе. – Остальные пусть ищут дальше”.

Джуди права: Коко принадлежит истории. Та жизнь, которую покинул Майкл, властно требовала его присутствия.

Майкл уже готов был повернуться, пройти обратно по шаткому мостику, отправиться в отель и немедленно заказать билеты в Нью-Йорк, но решил пройтись еще немного к югу по широкой улице, идущей параллельно реке. Он хотел, чтобы все это – странное ощущение пребывания в чужом городе и не менее странное чувство обретенной свободы – пропитало его окончательно.

Через несколько кварталов Майкл набрел на крошечную ярмарку, располагавшуюся за забором между двумя высокими зданиями. Сначала он увидел верхушку чертова колеса и услышал музыку, которая соперничала с мелодией шарманки, детскими криками и чего-то, напоминавшего звуки, сопровождающие демонстрацию фильма ужасов, проигрываемого на плохой аппаратуре. Пул прошел еще немного вдоль забора и увидел в нем просвет, через который люди попадали на ярмарку. Его тут же подхватило и понесло в эту мешанину шума, суеты и веселья. Везде стояли будки и столики. Мужчины жарили на небольших шампурах мясо и передавали его детишкам, уличные кондитеры накладывали в бумажные кулечки какие-то липкие сладости; тут же продавали игрушки, комиксы, значки и наклейки и разные другие забавные штучки. В дальнем углу детишки вопили от восторга или же замирали от страха на спинах карусельных лошадок. Справа, в том же углу, громоздился пластиковый фасад замка, окрашенный под черный камень с маленькими окошками. Они неожиданно напомнили Пулу о больнице Святого Варфоломея – весь этот фальшивый фасад напомнил Майклу о его рабочем месте. Взглянув вверх, он смог даже представить, за каким из этих окон сидел доктор Сэм Стайн, а за каким была палата, где лежала Стаси Тэлбот с томиком “Джейн Эйр” в руках.

На одной стороне фасада было нарисовано огромное землисто-серое лицо вампира с ярко-алыми губами, чуть приоткрытыми и обнажившими острые клыки. Из-за фасада доносились нервные смешки и зловещая музыка. Страшилки были одинаковы во всем мире. Внутри балагана из темных углов выпрыгивали скелеты, зловещие лица призраков заставляли детишек покрепче схватиться за руки. Безносые ведьмы, дьяволы с садистскими лицами, злобные фантомы пародировали болезнь, смерть, сумасшествие и обыденную серую людскую жестокость. Вы смеялись, вы вопили, а затем выходили с другого конца балагана и вновь оказывались среди карнавала, там, где живут настоящие страхи и ужасы.

После войны Коко решил, что снаружи становится слишком опасно и решил спрятаться обратно в балаган вместе с призраками и демонами.

На другой стороне площадки с аттракционами Пул увидел еще одного человека с Запада – блондинку с седеющими волосами, забранными в хвост на затылке, которая должно быть, одела высокие каблуки, потому что выглядела никак не ниже шести футов. Поглядев на широченные плечи блондинки, Пул понял, что перед ним мужчина. Ну конечно. Седеющие волосы, просторные льняные одежды, длинный хвост – Майкл решил, что перед ним один из хиппи, уехавший когда-то на Восток, чтобы никогда не вернуться обратно. Он тоже остался в балагане.

Когда мужчина повернулся, чтобы что-то рассмотреть на одном из столиков, Пул отметил про себя, что тот был ненамного старше его. На лбу хиппи виднелись залысины, лицо покрывала густая борода пшеничного цвета. Чувствуя, что кровь застучала у него в висках, Майкл продолжал вроде бы без всякой цели наблюдать за мужчиной. Он заметил глубокие складки на лбу, морщины на щеках. Майкл додумал, что мужчина выглядит до странности знакомым. Что это, должно быть, кто-то, с кем он встречался на войне. Они встречались внутри балагана, и мужчина был ветераном, чутье Майкла безошибочно подсказывало ему это. Затем внутри него начало зреть какое-то странное чувство, смесь боли и радости. В это время мужчина поднял предмет, который рассматривал, со стола и поднес к лицу. Это была резиновая маска демона с кошачьим лицом. На гримасу демона человек ответил улыбкой. Майкл Пул осознал наконец, что стоит и смотрит на Тима Андерхилла.

2

Первым побуждением Майкла было поднести руку ко рту и выкрикнуть имя Андерхилла, но он сдержал себя и остался стоять неподвижно между мангалом с жареным мясом и толпой детишек, ожидающей своей очереди войти в балаган. Он слышал учащенное биение собственного сердца. Майкл несколько раз глубоко вздохнул, чтобы успокоиться. До этого момента он, в общем-то, не был уверен, что Андерхилл все еще жив. Лицо Андерхилла было каким-то безжизненно белым – лицо человека, мало времени проводившего на солнце. Но выглядел он неплохо. Чистая белая рубашка, волосы причесаны, борода аккуратно подстрижена. Как и все, прошедшие войну, Тим Андерхилл выглядел слегка настороженным. Он потерял несколько фунтов веса и, подумалось Майклу, наверняка немало зубов. Доктор, сидевший внутри Майкла Пула, подсказал ему, что у Андерхилла был вид человека, который оправляется после множества ран, нанесенных самому себе.

Тим заплатил за резиновую маску, скатал ее и засунул в задний карман брюк. Пул еще не был готов к тому, чтобы его увидели, поэтому он отступил в тень балагана. Андерхилл медленно двигался сквозь толпу, время от времени останавливаясь посмотреть игрушки и книги, лежащие на столиках. Купив маленького металлического робота, он окинул ярмарку последним удовлетворенным взглядом, повернулся к Пулу спиной и начал пробираться к выходу.

Стал бы это делать Коко? Бродить по ярмарке и покупать игрушки? Даже не глядя на противоположный берег ручейка, Пул перебрался через мостик и поспешил за Андерхиллом, который двигался в направлении центра Бангкока. С тех пор, как Пул зашел на ярмарку, успело стемнеть, и в окнах ресторанчика горел тусклый свет. Андерхилл явно не торопился и вскоре оказался не более чем в квартале от Майкла. Рост Тима и безукоризненная белизна рубашки делали его весьма заметной фигурой среди уличной толчеи.

Пул вспомнил, как не хватало ему Андерхилла во время освящения Мемориала. Того Андерхилла все они потеряли, перед ним был другой Андерхилл, сильно побитый жизнью, с ленточкой в седеющих волосах, пересекавший улицу под шумной бетонной эстакадой.

3

Дойдя до угла, ведущего на Бэнг Люк, Андерхилл пошел медленнее. Пул увидел, как он свернул около закрытого банка с видом человека, торопящегося скорее оказаться дома, и мгновенно просочился через толпу. У Андерхилла это вышло просто и естественно Пулу же пришлось прыгнуть на мостовую, чтобы не отстать. Загудели машины, засверкали фары. Движение тоже усилилось за то время что Майкл провел на ярмарке, и начало постепенно превращаться в ночную дорожную пробку, характерную для Бангкока.

Не обращая внимания на сигналы, Майкл перешел на бег. Затормозило такси, затем полный до краев автобус, из окон которого высовывались люди и что-то кричали Майклу. За несколько секунд он добежал до угла и оказался на Бэнг Люк.

Люди продолжали нагружать фургоны и грузовики коробками с цветами. Из окон магазинов падал яркий свет. Пул вновь увидел впереди белую рубашку, похожую на одеяние призрака, и перешел на шаг. Теперь Андерхилл открывал дверь между “Джимми Сиамом” и “Бангкок Иксчейндж лтд”. Один из торговцев цветами окликнул Тима, тот улыбнулся и обернулся, чтобы крикнуть в ответ что-то по-тайски. Затем он махнул рукой, вошел внутрь и закрыл за собой дверь.

Пул постоял немного возле одного из гаражей. Через несколько секунд зажегся свет за ставнями прямо над “Джимми Сиамом”. Теперь Пул знал, где он живет, а всего час назад он не думал, что когда-нибудь найдет его.

Из-за гаража вышел какой-то торговец и довольно хмуро посмотрел на Майкла. Он взял какое-то довольно тяжелое темно-зеленое растение в огромном горшке и, все еще хмурясь, потащил его во внутрь.

Ставни над “Джимми Сиамом” открылись, но Майкл сумел разглядеть только белый потолок. Через несколько секунд появился Андерхилл, который держал в руках крупное темно-зеленое растение, выглядевшее точь-в-точь как то, которое унес торговец. Он поставил цветок на свой балкончик и удалился, оставив открытым французское окно.

Торговец вышел из дверей гаража и в упор поглядел на Майкла. Секунду поколебавшись, он направился к Пулу, яростно тараторя что-то по-тайски.

– Извините, я не понимаю вашего языка, – сказал Майкл.

– Убирайся отсюда, подонок, – сказал торговец.

– Ну, ну, не надо так нервничать.

Человек вновь произнес что-то на своем языке и сплюнул на землю.

Свет в комнате Андерхилла погас. Пул посмотрел на окна, а низенький торговец придвинулся к нему вплотную, размахивая руками перед самым носом. Майкл попятился. За едва видными теперь окнами маячил силуэт Андерхилла, закрывающего ставни. – Не торчи здесь, – кричал таиландец. – Не надоедай. Уходи.

– Ради Бога, – произнес Майкл. – Кто я, по-вашему, такой?

Торговец оттеснил его еще на несколько шагов назад. В это время у двери появился Андерхилл. Майкл отступил в темноту, под стену гаража. Андерхилл успел сменить свой хипповской костюм на традиционную одежду белого человека – брюки, обычную белую рубашку и полосатый пиджак.

Он повернул на Чероен Кранг-роуд и уверенно двинулся через толпу, в то время как Майкл Пул, последовав за ним, оказался среди людей и целых семейств, которые, казалось, и не собирались трогаться с места. Кричали и прыгали дети, то здесь, то там какой-нибудь юнец щелкал кнопками радио. Голова Андерхилла маячила где-то впереди, он явно направлялся в сторону Суравонг-роуд.

Он шел на Пэтпонг-3. Путь был неблизкий, но, возможно, Андерхилл хотел сэкономить на “рак-таке”.

Затем Пул вдруг потерял Тима из виду. Как будто тот испарился, подобно Белому Кролику, в дыре под землей. Его не было видно ни на тротуаре, ни среди тех, кто переходил дорогу. Пул подпрыгнул, но так и не увидел нище высокого седоволосого белого человека. Как только каблуки его вновь коснулись тротуара, Майкл побежал. Если только Андерхилла не поглотила земля, он либо зашел в магазин, либо свернул на одну из боковых улиц. Пул вновь пробежал мимо всех офисов, магазинов и ресторанчиков, которые проходил уже сегодня по дороге на ярмарку, заглядывая теперь в каждое окно. Большинство заведений были уже закрыты.

Пул выругался про себе. Он-таки умудрился потерять Андерхилла. Того действительно поглотила земля. Он понял, что за ним следят, и специально свернул в какую-нибудь уличную пещеру, в свою берлогу. Там Тим одел шкуру и клыки и стал Коко – стал тем, что видели в последние минуты своей жизни Мартинсоны и Клив Маккенна.

Пул мысленно увидел эту пещеру между двумя маленькими магазинчиками.

Он бежал и бежал, расталкивая людей, обливаясь потом, и был в этот момент абсолютно уверен, что Биверс был прав с начала и до конца и что Андерхилл действительно спрятался от него а тайном убежище.

Пробежав еще немного, Майкл увидел, что в квартале от него здания расступаются и начинается узенькая улочка, ведущая к реке.

Пул свернул и двинулся дальше мимо столиков и лотков с шелковыми и кожаными сумками, а также картинками, изображавшими слонов, бредущих по синему бархату. У стен толпились женщины и дети. Майкл практически сразу же увидел Андерхилла, который неторопливо пересекал небольшой пустырь, возле которого улица, вместо того чтобы спускаться дальше к реке, поворачивала направо. Миновав белое здание за невысокой стеной, Андерхилл начал подниматься в гору.

Пул заторопился за ним, минуя торговцев и здание отеля “Восточный”. Дойдя до начала тропинки, ведущей вверх, он увидел, как Андерхилл входит в стеклянные двери огромного белого здания.

Пул побежал по тропинке к входу, минуя ближайшее к нему старое крыло отеля. Через огромные окна ему был виден весь вестибюль, и Майкл тут же отыскал глазами Андерхилла, который, миновав цветочный и книжный киоски, явно направлялся к бару.

Майкл подошел к вращающимся дверям, около которых его встретил приветливой улыбкой швейцар-таиландец, и только тут понял что следует за Андерхиллом не куда-нибудь, а в отель.Три убийства Коко были совершены именно в отелях. Пул замедлил шаг.

Пройдя мимо бара, Андерхилл направился к двери с надписью “Выход” и вышел на лужайку позади отеля.

Тело Клива Маккенны было найдено в саду у “Гудвуд-парк Отеля”.

Пул дошел до двери и медленно открыл ее. К удивлению своему он обнаружил, что прямо за дверью начинается посыпанная гравием дорожка с декоративными фонариками по бокам, которая ведет мимо бассейна на террасы, уставленные столиками, освещенными свечами. По другую сторону террас шумела река, в которой отражались огни ресторана на противоположном берегу. Официанты и официантки в форме обслуживали клиентов, сидящих за столиками. Эта сцена так отличалась от той мрачной картины, которую ожидал увидеть Майкл по ту сторону двери, что Пулу понадобилось несколько секунд, чтобы прийти в себя и отыскать массивную фигуру Андерхилла, который спускался теперь на одну из нижних террас. Он прошел к одному из немногих свободных столиков, стоявшему прямо у спуска к реке, сел и стал оглядываться, явно ища глазами официанта. Молоденький таиландец подошел к Андерхиллу и тот, видимо, заказал выпивку. Андерхилл, улыбаясь, заговорил с юношей и на несколько секунд даже взял его за руку. Тот ответил на улыбку и тоже что-то сказал Тиму.

Тот монстр, которого успел представить себе Майкл, опять куда-то испарился. Если только у Андерхилла не назначена встреча с кем-нибудь, то, значит, он пришел сюда просто выпить в приличной обстановке и пофлиртовать с мальчиками-официантами. Как только официант отошел, Андерхилл достал из кармана клетчатого пиджака книжку в мягкой обложке, развернул стул к реке, облокотился о стол и стал читать.

В этом месте от реки не исходило зловоние, подобное тому, которое вдыхал сегодня Майкл около цветочного рынка. Здесь река пахла просто рекой, запах вызвал у Майкла ностальгию. Он вспомнил, что скоро возвращается домой.

Майкл сказал человеку в форме, что хочет посидеть на террасе и выпить и тот махнул рукой в сторону ступенек. Пул спустился на самую последнюю и выбрал место за последним столиком в ряду.

Тим Андерхилл сидел через три столика, лицом к реке, время от времени поднимая голову от книги, чтобы взглянуть на воду. Речной воздух пах тиной и еще чем-то почти пряным. Вода ритмично билась о мостик пирса. Андерхилл тяжело вздохнул, отпил из бокала и вновь вернулся к книге. Пул сумел разглядеть со своего места, что это был один из романов Раймонда Чандлера.

Майкл заказал бокал белого вина у того же молоденького официанта, с которым только что флиртовал Андерхилл. За соседними столиками завязывались и затихали разговоры. Небольшой белый катер периодически переправлял группки клиентов с террас к ресторану, находившемуся на острове посреди реки. Время от времени мимо проплывали маленькие лодочки с огоньками на носу и на корме – лодочки с драконьими головами, лодочки, напоминавшие птиц, лодочки-дома сверху донизу увешанные стираным бельем, с которых равнодушными, ничего не видящими глазами смотрели на Майкла маленькие дети. Сумерки сгущались, голоса за соседними столиками становились все громче.

Майкл увидел, как Андерхилл заказал еще одну выпивку все у того же официанта, вновь взяв его за руку и сказав юноше нечто такое, что заставило его улыбаться. Пул достал ручку и написал на салфетке: “Не вы ли знаменитый рассказчик из Озон-парка? Я за последним столиком справа от вас”.

Поймав за рукав официанта. Пул попросил его передать записку.

Юноша нахмурился, видимо, по-своему истолковав намерения Майкла, повернулся и направился к соседнему столику. Официант положил сложенную вдвое салфетку у локтя Андерхилла. Тот вопросительно взглянул на него, оторвавшись от Раймонда Чандлера.

Пул видел, как, положив книгу на стол, Тим развернул салфетку. Несколько секунд на лице Андерхилла невозможно было прочесть ничего, кроме предельной сосредоточенности. Он был весь внимание, даже на книге он не концентрировался так, как на двух строчках записки Майкла. Наконец он нахмурился с видом человека, пытающегося решить сложную проблему. Андерхилл удержался и не взглянул на столик, указанный в записке, пока не вникнул окончательно в ее содержание. Но, наконец, он посмотрел вправо и быстро отыскал глазами Пула.

Андерхилл повернулся на стуле и лицо его расплылось в улыбке.

– Леди Майкл, – сказал он. – Ты и представить себе не можешь, какое это счастье увидеть тебя вновь. На секунду я подумал, что пришла беда.

На секунду я подумал, что пришла беда.

Когда Майкл услышал эти слова, рогатый монстр навсегда испарился для него из тела Андерхилла. Тим был неповинен в убийствах Коко, как любой человек, который живет в постоянном страхе стать следующей жертвой.

Майкл вскочил с места и кинулся мимо разделявших их столиков обнять старого друга.

22

Виктор Спитални

1

Примерно часов за десять до того, как доктор Майкл Пул встретился с Тимом Андерхиллом на террасе с видом на реку позади отеля “Восточный”, Тино Пумо проснулся в собственной постели с чувством раздражения и неуверенности в себе. Сегодня ему предстояло за один день успеть сделать больше, чем любой нормальный человек стал бы даже намечать. Надо было встретится с Молли Уитт и Ловери Хэпгудом – его архитекторами, с Давидом Диксоном, его адвокатом с которым Пумо надеялся вместе изобрести какой-нибудь способ добиться натурализации Винха. К тому же сразу же после ленча им с Диксоном предстояло отправиться в банк на переговоры по поводу займа, который позволил бы покрыть оставшиеся расходы на строительство. Инспектор из Министерства здравоохранения сообщил Тино, что собирается сегодня “сделать небольшую вылазку”, чтобы проверить, доведено ли наконец количество насекомых “до сколько-нибудь приемлемого уровня”. Инспектор был ветераном и изъяснялся обычно на некоей смеси военного жаргона, языка молодых бизнесменов и сленга десятилетней давности, что звучало, как правило, либо совершенно абсурдно, либо угрожающе. После всех этих встреч, каждая из которых будет либо неприятной, либо бессмысленной, либо слишком дорого ему обойдется, надо было еще поехать в Чайна-таун к своему постоянному поставщику оборудования и выбрать замену множеству кастрюлек, сковородок и приборов, которые умудрились каким-то загадочным образом испариться во время ремонта. Казалось, только самые большие котлы остались на своих местах.

“Сайгон” планировали открыть недели через три, а успеют это сделать или нет, во многом зависело от банкиров. Пройдет еще несколько недель, прежде чем ресторан, даже работая на полную мощность, начнет приносить прибыль. Для Пумо “Сайгон” был домом, женой и ребенком одновременно, для банкиров же – всего лишь сомнительной эффективности машинкой, превращающей пищу в деньги. Все это вместе делало Пумо беспокойным, нервным, раздражительным, но больше всего способствовал нарастанию этого чувства неуверенности вид Мэгги Ла, которая сейчас спала, раскинувшись на половине его кровати.

Пумо ничего не мог с собой поделать. Он жалел об этом, он знал, что очень скоро настанет в его жизни такой момент, когда он возненавидит себя за это, но его раздражало, как она лежит, раскинувшись на его кровати, как будто это – ее собственность. Пумо не мог разделить свою жизнь на две половины и отдать одну Мэгги. Беготня последних дней довела его до такого состояния, что в одиннадцать часов глаза Тино начинали слипаться сами собой. Когда он просыпался, Мэгги была здесь. Когда он завтракал на скорую руку, Мэгги была здесь, когда он просматривал документы, подсчитывал баланс, даже когда просто читал газету – Мэгги все время была здесь. Он впустил Мэгги во многие сферы своей жизни, так что теперь она решила, что может войти во все. Мэгги возомнила, что должна присутствовать и в офисе архитектора, и в конторе адвоката, и на складе поставщика. Девушка восприняла временные явления за изменения на всю оставшуюся жизнь и успела, казалось, совсем забыть, что они – два разных человека. И она воспринимала как должное, что может лежать каждую ночь поперек его кровати. Она посоветовала Молли Уитт внести кое-какие изменения в отделку пола (Молли, правда, согласилась со всем, что предложила Мэгги, но все равно это было слишком). Она посмела заявить Пумо, что его старое меню никуда не годится и составила свой, совершенно бездарный макет, причем явно была уверена в том, что Пумо примет его. Людям нравилисьописания пищи. Некоторым они были просто необходимы.

Пумо ни на секунду не забывал, что любит Мэгги, но ему больше не требовалась нянька, а девушка убаюкала его до такой степени, что Тино практически забыл, каким он бывает в нормальном состоянии. Она и себя убаюкала настолько, что совершенно потеряла ощущение времени.

Вот и сегодня Пумо придется взять Мэгги с собой. Дэвид Диксон, который был очень хорошим адвокатом, что не помешало ему оставаться великовозрастным ребенком, который думает только о деньгах, сексе, спорте и своих любимых антикварных машинах, будет благодушно терпеть ее присутствие, время от времени бросая на Тино понимающие взгляды. А если на нее взглянет банкир, он решит, что Пумо просто не в своем уме, и не видать ему займа, как собственных ушей. Арнольд Леунг, старый китаец-поставщик, будет бросать на Мэгги полные отчаяния взгляды и заводить с ней разговоры о том, как губит она свою жизнь, живя с этим “стариком иностранцем”.

Мэгги открыла глаза. Она поглядела на пустую подушку Пумо, затем повернула голову и смерила его оценивающим взглядом. Она даже просыпалась не как все нормальные люди. Белки ее глаз блестели, лицо было абсолютно гладким. И даже пухлые губки выглядели свежими.

– Понимаю, – сказала она со вздохом.

– Да?

– Не обидишься, если я не пойду с тобой сегодня? Мне надо на Сто двадцать пятую улицу повидаться с Генералом. Я стала забывать о своих обязанностях. А старику бывает так одиноко.

– О!

– К тому же ты выглядишь сегодня старым ворчуном.

– Я... не... ворчун, – ответил Пумо.

Мэгги удостоила его еще одним оценивающим взглядом и села на постели. В полумраке кожа ее казалась совсем темной.

– У него неприятности в последнее время.

Мэгги спрыгнула с постели и быстро пробежала в ванную. На секунду постель показалась Пумо ужасающе пустой. Раздался плеск воды. Пумо представил себе, как Мэгги остервенело трет щеткой зубы, вытирает блюдечко для бритья, поправляет полотенца.

– Так ты не обидишься? – крикнула она со ртом, полным зубной пастой, – а, Тино?

– Не обижусь, – Пумо специально произнес это так тихо, что едва можно было расслышать.

Мэгги вышла из ванной и в третий раз за это утро внимательно посмотрела на Пумо.

– О, Тино, – сказала она, затем подошла к гардеробу и начала одеваться.

– Мне надо немного побыть одному.

– Нет необходимости говорить мне об этом. Так мне что, не приходить сегодня ночевать?

– Делай что хочешь.

– Что ж, я сделаю то, что захочу, – пообещала Мэгги, облачаясь в бесформенное шерстяное платье, которое было на ней, когда Пумо привез ее от Генерала.

За все время, пока они не спустились бок о бок по лестнице и не вышли на Гранд-стрит, Мэгги и Пумо не сказали друг другу почти ни слова. Они стояли теперь на холодном ветру, оба в зимних пальто, и смотрели, как в конце улицы сгружают с грузовика какие-то деревяшки, которые трещали и скрипели, напоминая почему-то человеческие кости.

Мэгги выглядела рядом с Пумо совсем маленькой – она вполне могла быть школьницей, отправляющейся утром в школу. Пумо подумалось, что у них никогда не возникло бы никаких проблем, если бы не надо было выбираться из постели.

Воспоминание о недружелюбном голосе Джуди Пул в трубке заставило его произнести:

– Когда Майкл Пул и остальные вернутся...

Мэгги подняла голову и вопросительно взглянула на него. Тино подумал, что говорит сейчас что-то гораздо более многозначительное, чем ему бы хотелось. Мэгги даже не моргнула.

– Я просто хотел сказать, что мы будем видеться с ним почаще... Мэгги наградила его грустной кривоватой улыбкой.

– Я всегда буду приветлива с твоими друзьями, Пумо, – пообещала она.

Затем она все так же грустно махнула ему рукой в перчатке, повернулась и направилась к метро. Тино долго смотрел ей вслед, но Мэгги так и не оглянулась.

2

Утро Пумо прошло во многих отношениях гораздо легче, чем он себе представлял.

Молли Уитт и ее компаньон угостили его двумя чашками крепкого кофе и продемонстрировали свои последние нововведения, которые были, как увидел Пумо, результатом творческого переосмысления идей Мэгги. Все эти изменения совершенно безболезненны, но можно было включить в тот небольшой объем работ, который предстояло доделать в ресторане. Правда, надо было заказывать другие переборки между кабинетами. Но ведь старые еще не прибыли, и разве сам Пумо не говорил, что ему не очень нравится расположение кабинетов. Безусловно да. И хотя это не имело отношения к архитекторам, Пумо пересмотрел дизайн меню в свете этих изменений и сделал его... чуть более современным. Иными словами, принял к сведению почти все идеи Мэгги относительно меню, но, конечно же, оставил свои любимые описания блюд. Затем Дэвид Диксон, жонглируя в своей конторе юридическими терминами, посетовал на то, что с Пумо нет его “умненькой малышки”. За ленчем он опять вернулся к этой теме.

– Я надеюсь, ты не собираешься отделаться и от этой крошки, как от остальных? – спросил адвокат, просматривая меню, глаза его при этом лукаво блестели. – Не хотелось бы услышать, что тебе пришлось расстаться с этой маленькой китаяночкой.

– Почему бы тебене жениться на ней, Дэвид? – с кислой физиономией произнес Пумо.

– Моя семья убьет меня, если я приведу домой китаянку. Что я им скажу? Что наши дети непременно будут гениями в математике? – Диксон продолжал улыбаться, уверенный в собственной неотразимости.

– Все равно ты недостаточно шикарен для нее, – буркнул Пумо и, чтобы хоть как-то смягчить неприятный смысл сказанного, добавил. – И это нас с тобой объединяет.

Встречу в банке адвокат провел холодно и формально, чем, видимо, немало удивил банкира, который явно ожидал увидеть чуть больше обычной веселости Диксона, – они учились когда-то в одном классе в Принстоне и оба были жизнерадостными сорокалетними холостяками. Ни Диксон, ни банкир, конечно же, не были во Вьетнаме. Они были настоящимиамериканцами (или так им казалось).

– Считай, что заем у тебя в кармане, – заявил Диксон, когда они вышли на улицу. – Но разреши дать тебе один совет, дружище. Тебе надо развеяться. Чего-чего, а такого добра, как девочки, на свете хватает. И не стоит так переживать из-за своей восточной киски только потому, что она вышла погулять. – Дэвид рассмеялся, изо рта его вылетело облачко пара. – Расслабься, ладно? Эй, да ты что, действительно ее выгнал?

– Я сообщу тебе через неделю-две. – Тино заставил себя улыбнуться и пожать руку Диксона. Судя по тому, как тряс его руку адвокат, Дэвиду тоже не терпелось поскорее расстаться.

Диксон ушел, все так же улыбаясь роскошной принстонской улыбкой, безукоризненный с головы до пят – сияющая белизной манишка, полосатый галстук, хорошо причесанные темные волосы, отличного покроя черное пальто. Несколько секунд Пумо смотрел ему вслед, как смотрел сегодня утром вслед Мэгги. Что такое случилось с ним, что он отталкивает от себя людей? Не то чтобы у Пумо было много общего с Диксоном, но тот был жуликоват, а такие люди всегда бывают душой компании.

Как и Мэгги, адвокат не обернулся. Он махнул рукой, остановилось такси, и Диксон умчался. Жулики всегда умеют остановить такси с первого раза. Тино наблюдал за такси, которое лавировало среди машин, и в этот момент почувствовал, что, точно так же как он наблюдает за Диксоном, кто-то следит за ним. Поежившись, Пумо обернулся. Сзади, конечно же, никого не было. Пумо внимательно изучил толпу брокеров и банкиров, торопящихся с ленча по Брод-стрит. Тут были старые седые лисицы, внешность которых соответствовала традиционному представлению об адвокатах, но не меньше было мужчин возраста Пумо, а также парней лет двадцати пяти – тридцати. Все они выглядели занудами без малейшего намека на чувство юмора. Мошенники вроде Диксона знают, как зажать таких в кулак, они любят высмеять своих коллег. Пумо же вынужден каждый вечер смотреть, как они наедаются и напиваются в его ресторане. Сейчас он смотрел, как это неулыбчивое племя движется по Брод-стрит, не удостоив его даже взглядом. Они были людьми в себе. А может, это Пумо был чересчур открыт. Холодало, и небо казалось еще более серым, чем обычно, несмотря на уличные фонари. Пумо подошел к краю тротуара и поднял руку.

Такси пришлось ловить минут примерно пятнадцать, и на Гранц-стрит Пумо добрался в начале пятого. Войдя в ресторан, он увидел инспектора Брайана Мекленбурга, который мерил шагами кухню, делая какие-то пометки в своем блокноте.

– Что ж, мистер Пумо, – сказал он. – С тех пор, как я был здесь в последний раз, дело действительно сдвинулось с мертвой точки.

– Да, и не только, – ответил Пумо, роняя пальто на стул. Сегодня предстояло еще посетить Арнольда Леунга.

– О, – Мекленбург обращал на Пумо не больше внимания, чем любой инспектор на свою жертву, – вы хотите сказать, что наша цель достигнута?

– Избавление от насекомых?

– Конечно. А что еще, по-вашему, я мог иметь в виду? Мекленбург сам напоминал цель – мишень для стрельбы. На нем был спортивного покроя пиджак в желтую, черную и оливковую клетку и коричневый трикотажный галстук, приколотый изнутри специальной булавкой.

– Окончание ремонта кухни, открытие ресторана, процветание заведения, популярность у клиентов, – перечислил Пумо. – А также мирная и упорядоченная жизнь, которая умудрялась бы быть в то же время интересной. И чтобы личная жизнь всегда была в порядке.

Тут он вспомнил довольную физиономию и широкую улыбку Дэвида Диксона, и его понесло.

– Желаете поговорить о целях, мистер Мекленбург? Пожалуйста! Уничтожение ядерного оружия и мир во всем мире. Также неплохо было бы довести до сведения жителей Америки, что вьетнамская кухня ничем не хуже французской. Установить памятник погибшим во Вьетнаме в каждом крупном городе. Найти способ избавиться от токсичных отходов. – Пумо перевел дыхание, прекрасно понимая, что инспектор смотрит на него, открыв рот.

– Хей, насчет ядерной энергии, хей... – начал Мекленбург.

– Также над покончить со всем этим дерьмом, касающимся звездных войн. Открыть бесплатные средние школы. А религию вернуть в церкви, где ей самое место.

– Вот тут я с вами согласен, – произнес Мекленбург.

Пумо повысил голос.

– А это чертово оружие держать подальше от гражданского населения.

Мекленбург попытался перебить его, и тут Тино начал просто-напросто орать. Волна какого-то сумасшествия захлестнула его мозг

Мекленбург еще не услышал и о половине целей, о которых хотел поведать ему Пумо.

– А также попытаться избирать людей, которые действительно знают, что они хотят сделать, а не тех, кто просто хорошо выглядит и умеет притворяться, будто знает. Отобрать у подростков их дурацкие радио, чтобы к нам опять вернулась нормальная музыка. На пять лет запретить телевидение! Отрезать по одному пальцу каждому политику, которого уличили во лжи своим избирателям, и каждый раз, как это повторится, отрезать еще по пальцу! Представляете, как все изменилось бы, если бы так было во времена Вьетнама? Хей, Мекленбург, это укладывается в твоей дурацкой башке?

– С вами что-то случилось? Вы уверены, что вы в порядке? Я хочу сказать... – Мекленбург торопливо засунул ручку в карман и положил блокнот в “дипломат”. – Я думаю...

– Вам надо расширять свои горизонты, Мекленбург! Как насчет искоренения бюрократии? Уменьшения неоправданных трат на правительство? Справедливое налогообложение! Отмена штрафов. Реформа тюрем. И прекратите наконец эту борьбу с абортами – все равно ничего не добьетесь. А как насчет наркомании? Почему бы не выработать наконец политику, которая действительно даст результат, а не делать вид, что работают все эти дурацкие запрещения. – Пумо нацелился в грудь инспектора указательным пальцем – ему пришла вдруг в голову замечательная новая цель. – У меня появилась потрясающая идея, Мекленбург. Вместо того, чтобы ожидать его все время, почему не посадить кого-нибудь вроде Теда Банди в стеклянную клетку посреди Эпкотовского Центра? Вы меня понимаете? Чтобы любая средняя американская семья могла остановиться и поболтать немного с Тедди. По пятнадцать минут на каждую семью. Понимаете? Вот он какой, вот он, один из них, вот как он выглядит, вот как он чистит зубы и вытирает нос. Посмотрите своими собственными глазами! Хотите видеть, как выглядит зло? Вон там сидит один сукин сын.

Мекленбург поспешно натянул пальто и пятился теперь к дверям столовой, где несколько рабочих, отложив инструменты, наблюдали за представлением, устроенным Пумо. Кто-то из них кричал:

– Сюда, сюда, бэби!

Остальные смеялись.

– А вы думаете, что все зло в насекомых, Мекленбург... Ради Бога, – Пумо обхватил голову руками и начал оглядываться, ища, куда бы сесть.

Мекленбург добрался наконец до двери. Пумо сидел с опущенной головой. Он увидел вдруг огромное насекомое, осторожно вылезающее из-за плиты. Насекомое было невообразимых размеров. Он никогда не видел таких, несмотря на то, что перед закрытием ресторана каждый сантиметр стен кишел всеми известными и неизвестными науке видами ползучих тварей. Когда насекомое выползло из-за плиты, Пумо казалось, что оно размером с его ногу.

Под улюлюканье рабочих Мекленбург хлопнул входной дверью.

Пумо чувствовал себя так, будто вот-вот упадет в обморок. Или уже упал, и это чудовищное существо привиделось ему в бреду. Насекомое было длинным, с ножками, напоминавшими куски медной проволоки. Коричневое тело его походило на артиллерийский снаряд и казалось отполированным почти до блеска. Слышно было, как стучат его лапки по кафельному полу.

Пумо сказал себе, что этого не может быть. Что никто никогда не слышал о Кинг-Конгах среди тараканов.

Гигантское насекомое неожиданно почувствовало, что Пумо смотрит на него, и ретировалось обратно под плиту. Еще несколько секунд слышно было постукивание лапок о кафель, затем все стихло.

Секунду Пумо стоял молча, опасаясь заглянуть под плиту. А вдруг насекомое притаилось там и готовится атаковать его. Что может сделать человек против таракана такого размера? На него не наступишь. Наверное, единственный способ – пристрелить его, как это делают иногда с крысами. Пумо подумал о галлонах отравляющего вещества, которое вылили дезинфекторы на деревянные стены а цементный фундамент пола.

Наконец Пумо опустился на колени и заглянул под плиту. Пол только что закончили, и там еще не успела скопиться пыль, только валялся моток кабеля, брошенного кем-то из электриков. “Антенна?” – подумал Пумо. Он ожидал увидеть если не самого гигантского таракан, то хотя бы дырку в фундаменте величиной с человеческую голову. Но он не увидел даже самого фундамента – согласно правилам противопожарной безопасности плита стояла теперь на толстой стальной плите.

Мир показался Пумо полным загадок и черных дыр. Он встал и вышел из кухни под одобрительные возгласы рабочих.

3

Арнольд Леунг десятилетиями владел огромными мрачными складскими помещениями в восточном конце Принс-стрит, где сливались вместе Маленькая Италия, Чайна-таун и Сохо. Теперь Арнольд считался пионером этих мест – хотя этот район еще не окончательно был поглощен Чайна-таун, несколько итальянских пекарен за последнее время уступили место магазинчикам с иероглифами на окнах, там оптом торговали китайскими товарами. Рядом появились два ресторанчика с названиями “Золотая судьба” и “Скорая удача”. Темным холодным февральским вечером единственными людьми, попавшимися навстречу Пумо, были две хорошо одетые китаянки с широкими смуглыми лицами, укутанные почти до бровей толстыми шерстяными шарфами. Пумо свернул в узкий проход, ведущий к складам Арнольда Леунга.

Леунг был одним из величайших открытий Пумо. Цены его были на двадцать процентов ниже, чем у других поставщиков, и доставлялись товары мгновенно. Фургон его зятя доставит ваши коробки прямо к входной двери и оставит их там, не заботясь о том, есть ли кто-нибудь дома, чтобы внести их внутрь. И цены, и скорость были как раз тем, что ценил Пумо в своем поставщике и его зяте.

В конце прохода находилась одна из городских аномалий – совершенно пустое пространство длиной примерно в квартал, заваленное грудами мусора, который зимний ветер разметал по всему двору возле складов. Тино бывал до сих пор только в самом первом помещении, где находился офис Леунга. Единственное окно в здании располагалось как раз над столом владельца.

Пумо открыл дверь и скользнул внутрь. Ветер тут же захлопнул за ним дверь. Пумо услышал монолог Арнольда по-китайски. Вероятно тот разговаривал по телефону. Услышав хлопок входной двери, Леунг замолк. Из-за двери офиса высунулась голова владельца, оглядела Пумо и спряталась обратно. В дальнем конце склада сидели да ящиках вокруг импровизированного дощатого столика четыре человека, которые тоже лишь мельком взглянули на Тино и вернулись к игре, прерванной его приходом. Не считая закутка, где находился офис, весь склад состоял из нагромождений ящиков и коробок, среди которых разъезжали на тележках с моторчиками рабочие Леунга. Голые маломощные лампочки на шнурах не слишком хорошо освещали помещение.

Пумо помахал рабочим, которые не обратили на него ровно никакого внимания, и повернул к двери офиса. Пумо постучал кончиками пальцев, Леунг приоткрыл дверь, довольно хмуро взглянул на него, сказал несколько слов в телефонную трубку, затем открыл дверь ровно настолько, чтобы Пумо мог проскользнуть внутрь.

Положив трубку, Леунг поинтересовался:

– Итак, что же вам нужно сегодня?

Пумо показал ему список.

– Слишком много всего, – объявил Леунг. – Не могу поставить сразу. Вам известно, что происходит? “Империя Цзехуан”, вот что происходит. Каждую неделю они открывают новые отделения. Вы, наверное, заметили. Три в районе Аппер Уэст Сайд, один в Вилидж. Мне приходится заказывать все по новой каждые три месяца, чтобы склад совсем не опустел. Открылись бы, что ли, на нашей улице, чтобы я мог посылать через дорогу за хорошей едой.

– Пришлите что можете, – сказал Пумо. – Мне нужно все это через две недели.

– Вы мечтатель. И вообще, зачем вам все это понадобилось. Ведь все это у вас уже есть.

– У меня это было. Назовите мне некоторые цены. Неожиданно у Пумо вновь появилось чувство, что за ним следят. Здесь это чувство имело даже меньше смысла, чем на Брод-роуд, поскольку единственным человеком, который смотрел на него, причем не скрывая этого и с видимым неудовольствием, был Арнольд Леунг.

– Вид у вас какой-то нервный, – заявил поставщик. – Впрочем, это неудивительно. Все ножи, указанные в вашем списке, обойдутся вам в сто пятьдесят – сто шестьдесят долларов. А может и больше, в зависимости от того, что имеется на складе.

“Хорошо, – подумал про себя Пумо. – Давай, давай!” Леунг явно собирался разозлить его. Возможно, он даже желал отметить Пумо за то, что в прошлый раз тот появился у него с Мэгги Ла. Как раз тогда, когда Пумо услышал, как его называют словечком “ло фанг”. Он не знал точно, что это значит, но, должно быть, что-то очень близкое к “старикашке-иностранцу”.

Пумо подошел к окошку. Отсюда ему виден был весь проход от склада на улицу. Холодная, засыпанная снегом аллея, в конце которой угадывались контуры проезжающих машин. Окно Леунга было даже не из стекла, а из какого-то пластика, в нескольких местах потемневшего от времени. Та сторона аллеи, которая оставалась в тени, была просто сгустком коричневой краски на полотне.

– Поговорим о чугунных сковородках, – произнес Пумо, и уже готов был повернуться обратно к Леунгу, как вдруг ему показалось что какое-то расплывчатое темное пятно приближается к складу по темной стороне улицы. В одно мгновение Пумо испытал два совершенно противоположных чувства. Одним из них было облегчение при мысли о том, что Мэгги Ла узнала от Винха, где он, и пришла сюда, чтобы быть с ним. Но в противовес этому тут же возникло глубокое раздражение по поводу того, что он не может избавиться от Мэгги, что бы не говорил и не делал по этому поводу.

Когда Леунг увидит Мэгги, цены его, должно быть, подскочат еще процентов на пять.

– Нет проблем, – ответил Леунг. – Вы хотите поговорить о чугунных сковородках? Давайте поговорим о чугунных сковородках.

Движущее пятно за окном остановилось, и очертания его, а также какое-то смутное предчувствие, подсказали Пумо, что это вовсе не Мэгги Ла. Это был мужчина. Заметив взгляд Пумо, он попятился, напомнив Тино о гигантском насекомом, удравшем от него под плиту.

– Погодите немного, Арнольд. – Обернувшись, Пумо встретился глазами с классически-равнодушным взглядом китайца. Никаких скидок для старых клиентов. Бизнес есть бизнес.

– Знаете, со сковородками сейчас везде плохо, куда бы вы не обратились, – продолжал Леунг.

Пумо снова посмотрел в окно. Мужчина успел подойти чуть ближе к освещенной части улицы, и теперь очень медленно пятился назад.

– У вас никогда не возникало чувства, будто кто-то следит за вами? – спросил Пумо Леунга.

– Все время, – ответил тот. – У вас тоже?

Человек опять оказался вблизи освещенной середины аллеи.

– Привыкнете, – сказал Леунг. – Ничего особенного. Пумо увидел расплывчатые конторы лица, темную челку, худощавое тело под едва различимыми очертаниями одежды. Ему тут же показалось, что перед ним кто-то, кого он знает, и в следующую секунду Пумо понял кто. В голове у него прояснилось. Он повернулся к Леунгу и сказал.

– Привезите все и пришлите мне счет.

Тот пожал плечами.

Человек на аллее был Виктор Спитални, и теперь Пумо знал, что его подозрение, будто бы за ним следят, отнюдь не были беспочвенны. Спитални, вероятно, преследует его уже не первый день. Он даже крутился у ресторана, где его заметил Винх.

– Я, должно быть, сумею устроить вам небольшую скидку на сковородки, – произнес Леунг.

Вместо того, чтобы вступить в переговоры, как ожидал от него поставщик, Тино быстро застегнул пальто и, бормоча удивленному Леунгу какие-то невнятные извинения, поспешил выйти из офиса. Через несколько секунд за ним уже захлопнулась алюминиевая входная дверь.

Пумо увидел, как худой темноволосый человек скрылся за пово-ротом аллеи. Тино заставил себя идти не торопясь – Спитални не понял, что его раскрыли, и Пумо не хотел спугнуть его. Прежде всего, необходимо убедиться в том, что следивший за ним человек – действительно Виктор Спитални. Ведь он видел только расплывчатый контур его лица при тусклом уличном освещении. И тут у Пумо засосало под ложечкой – он понял, что человеком, обыскавшим его жилище, тоже был Виктор Спитални.

Это Спитални почти что поймал его в ловушку в библиотеке, и он будет продолжать свою слежку, пока не поймает и не убьет Пумо. Это Спитални убил Денглера или, по крайней мере, оставил его умирать, а теперь он приступил к своей кровавой охоте по всему миру. Спитални не умер, не погиб от наркотиков или от болезни, не исправился и не стал приличным человеком. Он улучшил момент и улизнул.

Улица была практически пуста, только несколько китаянок лениво прогуливались около своих домов, да в самом конце квартала какой-то мужчина в длинном черном пальто, поднявшись по лестнице, зашел в дом. Пумо брел по холодной улице, леденея от страха, что его сумасшедший преследователь может скрываться за дверью любого магазина.

Однако, дойдя до конца квартала, Пумо уже начал сомневаться в своих выводах. Теперь никто не шел за ним, и никто явно не собирался выпрыгивать из-за закрытых дверей и набрасываться на него. Единственным, что имелось у него в пользу предположения, что его преследует Виктор Спитални, был беглый взгляд из грязного окна на полутемную улицу. К тому же, очень трудно было представить себе, чтобы Спитални пришло в голову в библиотеке изображать из себя журналиста. Нет, конечно, Мэгги была права, и человек с испанским именем – простое совпадение. Еще час назад он готов был поклясться, что видел гигантского таракана. Пумо снова оглядел пустую улицу, и тело его начало постепенно расслабляться.

Он решил пойти домой и снова позвонить Джуди Пул. Если она уже поговорила с Майклом, то его друзья, должно быть, собираются скоро вернуться домой.

Пумо вернулся на Гранд-стрит в половине шестого, как раз когда рабочие паковали инструменты и таскали оборудование в грузовики. Бригадир сообщил ему, что Винх ушел куда-то примерно полчаса назад. Во время реконструкции ресторана дочь Винха жила у его кузины в квартире на Кэнел-стрит, и Винх проводил там почти все вечера. Когда грузовики и пикапы рабочих свернули на Западный Бродвей, Пумо вновь оглядел улицу.

Гранд-стрит никогда не бывала пустой, и тротуары были полны преуспевающими жителями Нью-Джерси и Лонг-Айленда, которые предпочитали тратить деньги в Сохо. Мимо туристов с трудом пробирались местные жители с Гранд-стрит, Западного Бродвея, Спринг-стрит, Брум-стрит. Некоторые махали Пумо, и он махал им в ответ. Знакомый художник, поднимаясь по ступенькам бара “Ля Гамал”, через улицу спросил Пумо, когда тот думает открыть свое заведение.

– Через пару недель, – ответил Пумо, молясь про себя, чтобы это оказалось правдой.

Художник вошел в бар, а Пумо зашел в помещение “Сайгона”. Он подошел к бару, где Гарри Биверс провел столько часов, принадлежащих по праву “Колдуэлл, Моран и Моррисей”. Бар был теперь отделан под орех, за ним виднелась пустая, все еще не доделанная столовая.

С трудом ориентируясь в темноте, Пумо прошел в кухню. Здесь лампы были подключены, и Пумо зажег свет. Затем он встал на четвереньки, заглянул под плиту, под холодильник, за морозильные камеры и шкафы с продуктами, осмотрел каждый сантиметр пола, но нище не обнаружил ни одного насекомого.

Затем Тино прошел в небольшую комнатушку Винха. Постель шеф-повара была аккуратно застелена. Книги Винха – поэзия, романы, исторические произведения, кулинарные книги на французском, английском и вьетнамском – аккуратно стояли на самодельных полках. Пумо заглянул под шкафы и под кровать. Гигантского насекомого нигде не было. Никто не стучал лапками по полу.

Пумо запер дверь и поднялся на антресоли, в свое жилище. Там он снял наконец пальто, прошел в спальню и, не зажигая света взглянул из окна на Гранд-стрит.

Люди продолжали подниматься по ступенькам “Ля Гамал”. Многие из этих людей, будь у них сегодня такая возможность, принесли бы свои пустые желудки и полные кошельки в “Сайгон”. Все довольно торопливо шли по улице, никто не таился, не крался, не глядел на окна. Мэгги еще не решила, возвращаться ей или нет.

Наверное, останется у Генерала. Все это показалось Пумо таким знакомым – Мэгги долго не будет звонить, он начнет сходить с ума, затем опять пойдут эти маленькие загадочные объявления в “Войс”, все опять начнется сначала. “Котик скучает по Молодой Луне”. Может быть, в этот раз ему не понадобится стать жертвой нападения и ограбления, чтобы Мэгги вернулась. Может, сам он проявит чуть больше здравого смысла, но сегодня ей лучше остаться там, где она находится. Пумо хорошо была знакома эта жажда одиночества, когда никого не хочется пускать в свои проблемы.

Пумо сделал себе коктейль, отнес его к кушетке, улегся и стал ждать Винха.

Когда внизу позвонили, первой мыслью Пумо было, что Винх, должно быть, отправился к дочери, забыв захватить ключи, и он чуть было не открыл дверь сразу же, не воспользовавшись переговорным устройством. Но в последний момент он все же передумал и спросил:

– Кто здесь?

– Доставка, – ответили из-за двери.

Зять поставщика с полным фургоном чугунной посуды и несколькими коробками ножей. Раз Леунг прислал все это, не переговорив с Пумо, значит, счет будет выписан по старым ценам.

– Сейчас, – Пумо нажал на кнопку, открывающую автоматический замок, и впустил человека, стоявшего за дверью.

4

– Итак, ты думаешь, что я должна вернуться к нему сегодня? – Мэгги, как котенок, прижалась к Генералу, как будто тепло его широкой спины позволяло ей чувствовать себя сильнее и увереннее.

– Я этого не говорил, – Генерал уселся на стул в одном из рядов для паствы его церкви. Все вокруг – красный винил, которым были обтянуты сидения, желтые стены, на которых изображен был масляными красками кудрявый Иисус, борющийся с демонами на фоне туманного китайского пейзажа, простое светлое дерево алтаря – сверкало и переливалось под резким ярким светом, который Генерал и его паства предпочитали всем другим видам освещения. Генерал и Мэгги разговаривали на кантонском наречии, которым оба владели прекрасно и на котором Генерал вел службы и читал проповеди.

Мэгги, стоявшая возле закрытого ставнями окна, выходящего на одну из улиц Гарлема, напоминала бездомную сиротку.

– Тогда извини. Я не поняла тебя.

Генерал выпрямился и одобрительно кивнул. Он прошелся вдоль ряда стульев, обошел Мэгги и направился к алтарю.

Мэгги подошла к загородке. Генерал несколько секунд разглядывал белую материю, покрывавшую алтарь, затем снова посмотрел на Мэгги.

– Ты всегда была умной девочкой, – сказал он. – Только никогда не понимала самое себя. Но то, что ты делаешь! То, как ты живешь!

– Я не делаю ничего плохого, – ответила Мэгги. Все это напоминало продолжение какого-то старого-престарого спора, и Мэгги вдруг захотелось уйти отсюда, оказаться в компании Джулиса и Перри с их бездумным, беспорядочным шатанием по клубам и готовностью также бездумно принимать Мэгги такой, какая она есть.

– Я хочу сказать, что ты живешь, не зная себя, – мягко сказал Генерал.

– И что же я теперь должна делать? – спросила Мэгги, не в силах скрыть иронии.

– Твое призвание – заботиться о других. Ты из тех, кто всегда идет туда, где в нем нуждаются. Твой друг очень сильно нуждается в твоей помощи. И ты смогла так быстро вернуть ему здоровье и уверенность в себе, что твое присутствие перестало быть необходимостью, и вернулись все его прежние проблемы. Я знаю таких людей, как он. Пройдет еще много лет, прежде чем ему удастся наконец пережить то, что он повидал на войне.

– Ты думаешь, американцы слишком сентиментальны, чтобы быть здоровыми солдатами? – спросила Мэгги. Ей действительно интересно было мнение Генерала на этот счет.

Тот удалился за алтарь и вышел оттуда, неся в руках стопку гимнов. Зная, что он нее требуется, Мэгги взяла книжечки у него из рук.

– Я не философ, – сказал Генерал, – Но из тебя, возможно, получился бы куда лучший солдат, чем из твоего приятеля. Я знал многих людей твоего типа, из которых получались прекрасные офицеры. У твоего отца был такой же характер.

– Он всегда шел туда, где в нем нуждались?

– По крайней мере, он всегда приходил туда, где я в нем нуждался.

Они шли вдоль рядов, раскладывая по стульям сборники гимнов.

–А теперь мне кажется, что ты хочешь, чтобы я отправилась куда-то – сказала Мэгги.

– Ты, ведь ничем сейчас не занимаешься. Только помогаешь мне в церкви и живешь со своим старым солдатом. И уверен, что ты много всего делаешь для его ресторана.

– Я пытаюсь, – подтвердила Мэгги.

– А если бы ты жила с художником, ты разыскивала бы лучшие кисти в городе. Ты готовила бы ему холсты, как никто еще до сих пор их не готовил, а затем добивалась бы, чтобы его картины выставляли в лучших галереях и музеях.

– Пожалуй так, – удивленно произнесла Мэгги.

– Поэтому тебе надо решить, хочешь ли ты выйти за кого-то замуж здесь и жить его жизнью, быть его партнером, если он тебе позволит, или же прожить свою собственную жизнь.

– В Тайване, – Мэгги знала, что в конце концов разговор сведется к этому.

– Это место ничуть не хуже любого другого, а для тебя даже лучше. Я спокоен за Джимми. Джимми всегда одинаковый, где бы он ни был, и он может с тем же успехом оставаться здесь. Но ты могла бы поступить в колледж в Тайване и начать готовиться к карьере.

– К какой именно?

– К карьере врача. Я готов оплатить твое обучение. Изумленная Мэгги чуть не рассмеялась, затем она попыталась обратить сказанное в шутку.

– Хорошо что не медсестры.

– Я думал об этом. – Генерал продолжал раскладывать гимны. – Это займет меньше времени и стоить будет намного дешевле. Но тебе, наверное, больше понравилось бы быть врачом?

Мэгги вспомнила о Пумо и сказала:

– Возможно, мне следует стать психиатром.

– Возможно, – согласился Генерал, и Мэгги поняла, что он прочитал ее мысли.

– Твое призвание – заботиться. Помнишь, как мать в детстве читала тебе “Варвара”? Книжку про слона.

– Книжки, – поправила Мэгги. Она прекрасно помнила французские книжки, которые читали ей в детстве отец и мать.

– Я вспомнил одну фразу из этой книги. Король Варвар говорит:

“Сказать по правде, это очень трудно – воспитать свою семью”.

– Уж тебе-то это удалось.

– Хотелось бы, чтобы это удалось мне лучше.

– Ну я ведь самая маленькая из твоих семей. – Мэгги потянулась и погладила руку Генерала. – Я сто лет не вспоминал об этих книжках. Что с ними стало?

– Они у меня.

– Когда-нибудь я захочу взять их. Всегда очень любила маму.

– Еще одна заботливая личность.

На этот раз Мэгги рассмеялась.

– Я не хочу ничего тебе навязывать. Если захочешь остаться и выйти замуж за своего старого солдата, я буду рад. Но хочу, чтобы ты понимала, что всю жизнь будешь ему не только женой, но и нянькой. Это было уже слишком даже для Мэгги, и она поспешила перевести разговор на более безопасную тему.

– Я могла бы петь ему песнь слонов. Помнишь?

Генерал покачал коротко остриженной головой. Мэгги была благодарна старику за то, что он не отказался познакомиться с Тиной Пумо. Девушка пообещала себе, что любого человека, который будет ей небезразличен, она обязательно покажет Генералу.

– Все, что я помню, это то, что песня считается очень древней, – с улыбкой произнес Генерал. – Со времен мамонтов. – Последняя фраза была сказана с таким видом, точно Генерал сам был стар настолько, что когда-то видел воочию доисторических животных. Мэгги запела песню из “Варвара”:

Патали ди ропато, Сромда кромда рипало, Пата пата Ко ко ко.

–Это первый куплет. Я не помню остальных, но кончаются они также: Пата пата. Ко ко ко.

Пропев эти слова, Мэгги поняла, что, конечно же, вернется сегодня на Гранд-стрит.

5

Примерно в то же время, когда Тино Пумо открыл входную дверь ресторана, а Мэгги Ла поднималась по ступенькам станции на Сто двадцать пятой улице, гадая, прошла ли у Пумо его утренняя дурь, Джуди Пул позвонила Пэт Колдуэлл, зная, что разговор предстоит серьезный. Джуди казалось, что Пэт – самый подходящий на свете человек для серьезного разговора. Она не осуждала людей, как делали это большинство знакомых Джуди, да и она сама. Джуди приписывала это тому, что Пэт родилась богатой наследницей и всю жизнь была этакой принцессой, деликатно снисходящей до всех остальных. Пэт родилась очень богатой, богаче даже чем Боб Бане, и Джуди считала, что если бы ее угораздило родиться с такой огромной серебряной ложкой во рту, она бы точно так же без особого напряжения скрывала эту ложку от окружающих. Самыми искренними либералами могут быть только по-настоящему богатые люди. Пэт Колдуэлл была знакома с Джуди Пул примерно десять лет, с тех пор, как Гарри и Майкл оставили армию, и Джуди считала, что они неплохо смотрятся вчетвером. Или смотрелись бы, если бы Гарри Биверс не был настолько ненадежен, – Гарри практически разрушил их дружбу. Даже Майкл недолюбливал его.

– Это все из-за Я-Тук, – как-то сказала Джуди Пэт. – Знаешь кого напоминают мне наши мужья? Людей, которые сбросили бомбу на Хиросиму. Тех, что потом запили и опустились. Они позволили этому взять над собой верх, как будто ждали, что их накажут за содеянное.

– Гарри никогда не ждал наказания, – возразила Пэт. – Гарри ни за что не ждет наказания. Так что не будем слишком строги к Майклу.

– Я стараюсь, – сказала Джуди. – Но не уверена, стоит ли это по-прежнему моих усилий.

– О, Боже!

– Но ведь ты-то развелась.

– У меня были на то причины. Причины выше причин. Причины внутри причин. Тебе это будет неинтересно.

Джуди было интересно – Майкл делился с ней предположениями, что Гарри Биверс поколачивает жену, – но она не решалась спросить.

– Майкл звонил из Бангкока, – произнесла Джуди после паузы. – И я ужасно с ним поговорила. Ненавижу себя, когда так веду. Я даже сказала ему, что иду обедать с другим.

– Понимаю, – сказала Пэт. – Когда кот выходит за порог...

– Боб очень симпатичный, преданный, очень стабильный человек. – Джуди как бы защищалась. – Ведь со дня смерти Робби мы с Майклом не были близки по-настоящему.

– Понимаю, – повторила Пэт. – Так у тебя с этим парнем серьезно?

– Могло бы быть. Он здоров. Он никогда никого не убивал. Он ходит под парусом. Он играет в теннис. Ему не снятся кошмары, он не сеет вокруг себя горе и болезнь. – К своему собственному удивлению Джуди разрыдалась. – Я так одинока. Это Майкл делает меня одинокой. Все, чего я хочу, это быть самой обычной женщиной и жить самой обычной жизнью. – Джуди остановилась перевести дыхание. Она все еще плакала. Голос предательски дрожал. – Неужели я прошу слишком много?

– Смотря у кого просить, – рассудительно ответила Пэт. – Но ты, очевидно, так не думаешь.

– Не думаю, – Джуди почти что выла. – Я так тяжело работала вею свою жизнь. Ведь ты знаешь, я не родилась в Уэстерхолме. Я горжусь тем, чего достигла в жизни, – своим домом, своими успехами в работе, своими знакомыми. Это важно для меня. Я никогда не просила ничьей помощи, не пользовалась ничьей благотворительностью. Я завоевала себе место под солнцем в одном из самых престижных, самых дорогих городов во всей стране. Это что-нибудь да значит.

– Никто и не спорит, – утешила ее Пэт.

– Ты не знаешь Майкла, – сказала Джуди. – Он хочет все это взять да и выкинуть. Мне кажется, он ненавидит Уэстерхолм. Он хочет бросить все и переехать жить в трущобы. Ему нравится посыпать голову пеплом. Он ненавидит все красивое.

– Он болен? – спросила Пэт. – Ты сказала что-то о горе и болезни.

– Война поселилась внутри него. Он носит в себе смерть, видит весь мир перевернутым. Единственный человек, который дорог ему здесь, это девочка, которая умирает от рака. Он носится с ней, достает ей книги, выдумывает разные предлоги, чтобы навестить ее. Все это ужасно, ведь он так заботится о ней, потому что девочка умирает. Потому что она, как Робби. Наш милый Робби. – Джуди снова плакала. – Я тоже любила сына, но когда он умер, заставила себя забыть обо всем, сказала себе, что должна оставить это позади и жить дальше. О, боюсь, ты никогда не простишь мне, что я позволила себе так распуститься.

– Конечно же прощу, да здесь и прощать нечего. Ты расстроена. Уж не хочешь ли ты сказать, что Майкл страдает от какой-то болезни, связанной с Эйджент Оранж?

– Ты жила когда-нибудь с врачом? – Джуди нервно рассмеялась. – Если бы жила, то знала бы, что доктора невозможно заставить сходить к доктору. Майкл нездоров, но это все, что я знаю. Он и не думает сходить обследоваться. Он как какой-нибудь упрямый старик – ждет, пока само пройдет. Но я-то знаю, что это. Это Вьетнам! Это Я-Тук! Он проглотил Я-Тук, он разжевал его, он его выпил, как выпивают яд, и теперь все это пожирает его изнутри. Но Майкл предпочитает обвинять меня во всех своих проблемах. – Джуди сделала паузу и попыталась взять себя в руки. – И как будто всего этого мало, еще анонимные звонки. С тобой когда-нибудь бывало такое?

– Что-то было пару раз. И Гарри имел привычку звонить мне после того, как я заставила его съехать с моей квартиры. Он никогда не назывался, просто дышал и дышал в трубку, видимо надеясь, что во мне проснется жалость или что-нибудь в этом роде.

– Может, это Гарри звонит мне? – Джуди издала сдавленный звук, который, очевидно, должен был изображать смешок.

6

Всю дорогу к дому Пумо Мэгги преследовало предчувствие, что что-то не так. У самого выхода из метро ее окружила толпа подростков. Приплясывая, они кричали наперебой:

– Пойдем со мной, косоглазая малышка. Мы хорошо проведем время. Я покажу тебе, как это делается.

Они были всего-навсего изнывающими от безделья юнцами, которые боялись женщин, чтобы заговаривать с ними по одному, но Мэгги вдруг испугалась и не нашла ничего лучше, как поглубже засунуть руки в карманы, отвернуться и идти прямо вперед. Вокруг подростков висел в воздухе запах марихуаны. Где же Пумо? Почему он не отвечал на телефонные звонки? Один из подростков продолжал тараторить:

– Посмотри на меня, посмотри на меня, посмотри на меня!

Мэгги повернулась и одарила его таким взглядом, что парень даже попятился.

Остальные подростки шли за ней примерно с квартал, бормоча и выкрикивая что-то невразумительное. Стало очень холодно, ветер обжигал лицо Мэгги. Уличные фонари освещали тротуар зловещим желтым светом.

Мэгги требовалось время, чтобы обдумать предложение Генерала Она не должна отвергать его, не обдумав как следует, возможно, она вообще не должна отвергать его. Может быть, Генерала удастся уговорить согласиться, чтобы она поступила в медицинский колледж здесь в Нью-Йорке, если только ее примут в какой-нибудь из них Если Мэгги будет студенткой, у нее будет своя комната где-нибудь на Вашингтон Хейт в Бруклине; если она будет занята больше, чем пятеро владельцев ресторана, если Пумо увидит, что у нее своя жизнь что ж, тогда он не сможет винить ее в том, что приходится готовить самому.

Эти приятные мысли вновь были прерваны беспокойным чувством. С другого конца квартала Мэгги заметила перед дверью какой-то странный серебристый свет. Она решила, что это кусок стекла или диск металла, который ожидает, пока его употребят по назначению строители. Сейчас Мэгги осознала наконец, что время слишком позднее для рабочих. И они наверняка не стали бы оставлять что-то на ночь на улице в этом районе.

Подойдя ближе к ресторану, Мэгги заметила, что входная дверь приоткрыта и свет изнутри падает на тротуар. Предчувствие неприятностей превратилось в колокол, бьющий тревогу в голове. Пумо не мог оставить дверь открытой. Мэгги прибавила шагу.

Взявшись рукой за дверь, она сказала себе, что если не Пумо оставил дверь открытой, то это должен был сделать кто-то другой. Она позвонила в звонок, соединяющий вход с квартирой Пумо и, едва услышав звук, тут же отдернула руку.

Несколько секунд Мэгги стояла в дверях, не зная, что делать. Затем она нажала на кнопку звонка, проведенного в ресторан, подумав, что возможно Винх уже дома. Она жала и жала на кнопку, но ничего не происходило. Винха дома не было.

За углом ресторана был телефон-автомат, и Мэгги уже двинулась к выходу, чтобы вызвать полицию. Но вдруг Пумо просто забыл запереть дверь и просто сидит теперь у себя наверху, мучимый очередным приступом черной меланхолии? Или это Дракула вернулась, чтобы вновь поживиться чем-то в квартире Тино? На Мэгги нахлынули воспоминания о том, как она нашла Пумо лежащим на простынях в лужах засохшей крови, и вновь подняла руку к звонку. На сей раз она звонила еще дольше, чем в ресторан, слушала, как переливаются трели за закрытой дверью.

– Посмотри-ка на эту бездельницу Мэгги. Держу пари, она кого-то выслеживает.

Оглянувшись, Мэгги увидела у себя за спиной Перри, своего друга из Ист Виллидж, который держал под мышкой большой черный портфель. Рядом с ним гримасничал Джулис. Оба парня, наверное! вывалились из здания напротив “Сайгона”, где находились офисы нескольких крупных картинных галерей. Наверняка решили вновь продавать свои картины.

–Давай шпионить вместе с ней, – предложил Джулис. – Все веселее, чем слушать, как обкладывают твою работу эти придурки из картинной галереи. – Перри был англичанином и его акцент постепенно передался Джулису.

– Думаю, что не возражал бы сейчас немного пошпионить, – сказал Перри. – А кто наш объект? Враг нации? Эрнст Ставро Блофельд? Постэкспрессионист?

– Я никого не выслеживаю, – сказала Мэгги. – Просто жду своего друга.

На секунду она задумалась, не попросить ли ребят подняться с ней в квартиру на антресолях. Но потом представила, как скорее всего поведет себя Перри, оказавшись в жилище Пумо, – пройдется по комнатам, сшибая все на своем пути, выпьет все, что найдет, и будет всячески оскорблять привычки и вкусы Пумо.

– Немного странный способ ждать, – ответил Перри. – Какого друга? Того, который бродил за нами по магазину в прошлом году? Такой противный старикашка с выпученными глазами.

– Это был не он, но один из его знакомых, – пояснила Мэгги.

– Пойдем с нами, – предложил Джулис. Это был шаг к восстановлению их былой дружбы. – Отнесем картины, а потом покажем тебе один новый клуб.

– Я не могу.

– Не можешь? – Перри удивленно поднял брови. – А мы, между прочим, никогда не убивали азиатских детишек ни на войне, ни просто так. – Он отвернулся от Мэгги и пошел прочь. Джулис последовал за ним, даже на посмотрев в ее сторону.

Мэгги смотрела, как удаляются по темной улице ее друзья, и понимала, что они никогда не простят ей того, что она отказалась. Люди, вроде Перри и Джулиса, были уверены, что они нормальные, а весь остальной мир сошел с ума. И отказавшись, Мэгги переступила границу мира сумасшедших.

Весь их разговор занял не больше минуты. Мэгги распахнула настежь дверь Пумо и застыла на пороге. Наверху было тихо.

Девушка вошла внутрь и закрыла за собой дверь. Затем она нащупала рукой перила и начала медленно подниматься.

7

Коко был в зените славы. Задача его казалась сейчас легче легкого.

– Человек несет с собой смерть, и он же несет воскресение из мертвых.

Надо было расплатиться за тридцать жизней. Пумо был десятым, а если бы здесь была женщина, она стала бы одиннадцатой.

Ни одна часть животного не пропала даром. Джокер перестал скалиться и спокойно заснул внутри колоды.

Когда Пумо-Пума открыл дверь и взглянул в лицо Коко, он все знал, он все видел, он все понимал. Ангелы подняли его обратно по лестнице, ангелы вернули его в сияющую пещеру. Слезы струились из глаз Коко, потому что Бог действительно успевает все делать одновременно, и ему жаль было Пумо, который все понял, который вознесся, как душа его вознеслась, отлетев туда, откуда была родом. Глаза, уши, карту со слоном в рот.

Затем Коко услышал громоподобный звук дверного звонка, звук этого нетерпеливого мира, стремящегося к бессмертию. Он быстро подбежал к шнуру выключателя и погасил верхний свет. Теперь в пещере было темно. Коко вышел в коридор и там тоже погасил свет.

Затем он вернулся в гостиную и стал ждать. Снаружи доносился рокот моторов, напоминавший звуки, которые издает стадо диких зверей, бредущих через джунгли. Отец наклонился к нему и сказал:

“Если работать второпях, никогда не выйдет ничего хорошего”.

Вновь зазвенел звонок, который на сей раз не унимался, пока не стал напоминать жужжание крупного насекомого, летающего кругами по комнате. Наконец насекомое уселось на тело Пумо и сложило свои большие сильные крылья.

Коко взял с кушетки нож и притаился у двери, ведущей из коридора в пещеру. Он сделался невидимым, неподвижным и немым. Его отец и дружелюбно настроенный демон ждали вместе с ним, молчаливо одобряя, и Коко вновь погрузился в мир ночного кошмара, в котором провел почти всю свою жизнь. Шаги его делали землю черной, тринадцать детей вошли в пещеру, чтобы никогда не выйти назад, трое солдат вошли в пещеру и только двое вышли назад. Джентльмены, вы – часть огромной убивающей машины. Наконец Коко увидел приближающего к нему слона, кожа которого напоминала шелковые серые одежды, и Старуха произнесла:

– Джентльмены, пришло время вновь встретиться со слоном.

Затем он услышал едва различимый щелчок входной двери, почувствовал едва различимое колебание воздуха и понял, что кто-то поднимается по ступенькам, крадучись, с интервалами между шагами, которые человеку невоенному должны были казаться верхом осторожности.

8

Мэгги дошла до верха, и, взглянув на дверь, тут же поняла, что та не заперта. Похоже было, что кто-то, выходя из комнаты, просто толкнул дверь локтем. Или входя в комнату. Мэгги приоткрыла дверь, и перед глазами ее предстала прихожая Пумо с кучей пальто и шляп, висящих на крючках вешалки. Прихожая Пумо всегда выглядела так, будто в доме вечеринка.

“В худшем случае, – подумала Мэгги, – Пумо опять ограбили и придется выводить его из очередной депрессии. А грабитель давно ушел”. Мэгги вошла в квартиру, включила свет и прошла по небольшому коридору. Войдя в спальню, она тоже зажгла свет. Ничего не изменилось здесь с утра. Постель до сих пор была неубрана – первый признак того, что Пумо в дурном настроения. Квартиру наполнял какой-то странный запах, но Мэгги предпочла не задумываться над его происхождением до тех пор, пока либо убедится, что никакого вторжения не было, либо, что здесь действительно побывал грабитель, который оставил двери открытыми, но видимо, не нанес особого ущерба имуществу. Мэгги прошла в ванную, где также не обнаружила ничего необычного, и направилась в гостиную. Сделав несколько шагов в комнату, Мэгги неподвижно застыла. При неярком свете, падавшем из коридора, она могла ясно различить очертания мужчины в одном из низких стульев с деревянными спинками, которые стояли вокруг обеденного стола. Первой мыслью Мэгги было, что она попалась в ловушку очень хитрого хладнокровного преступника. У нее все похолодело внутри. Затем глаза девушки постепенно привыкли к темноте, и она поняла, что человек, сидящий на стуле, ее любовник. Мэгги шагнула вперед, готовая обругать его или сделать вид, что ничего не произошло, или начать утешать. Открыв рот, чтобы заговорить, Мэгги неожиданно поняла, что запах, заполнявший жилище Пумо, был запахом крови. Она инстинктивно сделала еще несколько шагов вперед и оказалась достаточно близко, чтобы увидеть, что вся грудь Пумо залита кровью, а ножки стула стоят посреди огромной красной лужи. Нечто, напоминающее именную табличку, высовывалось изо рта Тино.

Вместо того, чтобы закричать или обернуться к выходу, что означало бы неминуемую смерть Мэгги, девушка отступила вправо, в неосвещенную часть комнаты. Будто она сделала это не сама, а какая-то высшая сила убрала ее из освещенного треугольника, падавшего из коридора. Она присела на корточки за обеденным столом в дальнем правом углу комнаты, слишком испуганная тем, что увидела, и даже своим собственным движением, чтобы оказаться способной на что-то еще, кроме как оглядеть остальную комнату из своего укрытия.

Ужас, должно быть, обострил все ее чувства. Мэгги слышала одновременно какофонию звуков с улицы – счастливые перекликающиеся голоса, скрип тормозных колодок, даже стук чьих-то каблуков об асфальт тротуара – и звук, который издавали капли крови падавшие в лужу у ног Пумо. И запах – сгущавшийся над ней запах смерти.

– Выходи Дон, – прошептал мужчина, и Мэгги вновь ощутила только запах крови и ничего кроме него. – Я хочу поговорить с тобой.

Темное пятно отделилось от двери и двинулось в комнату. Свет из коридора позволял разглядеть в очертаниях этого пятна контуры худощавого мужчины, одетого в темное пальто, которое было ему немного велико. Лицо мужчины казалось бледным пятном, а волосы, Должно быть, были такими же темными, как у самой Мэгги, потому что их практически не видно на фоне темноты.

Затем мужчина удивил Мэгги, тоненько захихикав.

– Я ошибся, – сказал он. – Ты не можешь по-прежнему быть Дон. Извини.

Мужчина сделал еще несколько шагов вперед. В руке мужчины был огромный уродливый нож с черной рукояткой. Он шагнул в сторону, в темноту, и стал ждать. Мэгги продолжала потихоньку заползать на четвереньках под стол, и, оказавшись там, наконец собралась с силами и решила попробовать прорваться к двери.

– Выйди и поговори со мной, – сказал мужчина. – Все на свете имеет причины, есть причины и у этого. Я не лунатик, действующий в пустоте. Я проделал много миль пути, чтобы стоять сейчас здесь, здесь, в середине мира. И я хочу, чтобы ты это поняла.

Последовала секундная пауза.

– Я человек, который всегда знает, что случится. А это должно случиться. Ты сейчас встанешь и подойдешь ко мне. Ты напугана. Ты чувствуешь запах крови. Это оттого, что уже случилось много лет назад, и ты должна понять, что случилось тогда – часть общей схемы, и ты тоже часть этой же схемы. Барашек стоит пролитой крови. Он был воином, и я был воином. Меня призвали обратно.

Пока мужчина говорил, Мэгги избавилась от пальто, которое бесшумно опустила на пол позади себя. Она проползла под столом, огибая стулья, и очень медленно и осторожно двинулась к платформе. Мужчина испугал Мэгги, неожиданно сделав шаг в ее сторону.

– Я знаю, где ты, – продолжал он. – Ты под столом. Я мог бы сейчас присесть на корточки и выволочь тебя оттуда. Но я не хочу этого делать. Я даю тебе шанс подойти самой. Как только ты покажешься, сможешь уйти. Ты видишь, гце я сейчас. В дальнем углу комнаты. Обещаю тебе, что никуда отсюда не двинусь. Я хочу видеть твое лицо, хочу познакомиться с тобой.

Мэгги увидела, что мужчина перемещает в руке нож, так что теперь лезвие было между большим и указательным пальцем, а рукоятка внизу.

– Это все слон, – сказал он. – В мире не существует справедливости. Это – выдумка человечества. Мир ненавидит возмездие, возмездие запрещено, проклято, там, где кончается возмездие, начинается любовь. Я сейчас открою тебе одну тайну: я – человек горя, я любил Пумо-Пуму.

Мэгги очень медленно и осторожно попятилась назад. Оказавшись у письменного стола и нащупав рукой одну из его ножек, она заставила себя двигаться медленнее. Продолжая отползать, она наткнулась на край глиняного горшка. Когда-то там росла небольшая мальва – подарок Мэгги. Когда деревце засохло от недостатка света и нашествия клещей, Пумо выбросил его, а горшок оставил, пообещав, что купит новое. С тех пор он так и стоял пустой около стола.

– В эту минуту или следующую мы все равно окажемся лицом к лицу. Минутой позже, минутой раньше...

Мужчина стоял теперь футах в пяти от Мэгги, готовый в любой момент кинуть нож ей в спину. Мэгги сняла горшок с подставки, мгновенно выпрямилась и подняла над головой. Мужчина взглянул на нее через плечо, начиная понимать, в чем дело, и Мэгги дрожащими руками, рыдая от страха, швырнула горшок. Она кинула не очень метко, но мужчину подвела его собственная реакция: заметавшись в темноте, он будто бы сам подставил голову под тяжелый горшок. Послышался звук удара, вслед за которым горшок раскололся о пол, а убийца Пумо рухнул на кофейный столик, расколов его надвое, как кусок льда.

Мэгги прыгнула с платформы и успела пробежать к двери, прежде чем мужчина сообразил, что произошло, и успел подняться из осколков. Мэгги распахнула дверь и опрометью кинулась по лестнице. Как будто на спине у девушки были глаза, она ясно видела огромную тень появившуюся на пороге. Мэгги почти что летела с лестницы, но ей казалось, что она движется ужасающе медленно, как будто в замедленном темпе. Должно быть, убийца уронил свой нож, потому что он все не кидал его. Мэгги выбежала через входную дверь, слыша, как гремят на лестнице его шаги.

Она опять летела – на сей раз к свету, к шуму, к людям. Девушка совершенно не замечала холода. Добежав до угла Вест Бродвей, Мэгги решилась наконец обернуться. То, что она увидела за собой, показалось девушке таким же неестественным, декоративным, как действие на театральной сцене. Дверь квартиры Пумо была распахнута настежь, и выбивавшийся оттуда свет сливался с тусклым уличным освещением. Несколько человек, идущих по улице, оборачивались и глядели вслед бегущей Мэгги. И посреди сутолоки Гранд-стрит скользила, приближаясь к Мэгги, используя людей, как прикрытие, зловещая черная тень, невидимая больше никому. Мэгги повернулась, вдохнула всей грудью морозный воздух и побежала дальше.

Мэгги пробежала примерно квартал, руки и ноги ее дергались туда-сюда, как у марионетки.

– Беги ко мне, птичка, – прокричал чернокожий верзила, когда она пробегала мимо. Видимо ужас, только что испытанный Мэгги, не отразился на выражении ее лица. Платье мешало Мэгги бежать, она выбивалась из сил и уже слышала, ясно слышала за спиной шаги своего преследователя. Убийца настигал ее.

Метро было примерно в квартале от Мэгги. Мэгги обливалась потом, у нее перехватывало дыхание, но локти и колени по-прежнему равномерно мелькали в воздухе. Подростки, по-прежнему толпившиеся рядом со станцией, просто сошли с ума, увидев бегущую Мэгги.

– Косоглазая!!! – вопили они.

– Ты вернулась, девочка моя.

Один из парней с улыбкой от уха до уха, прыгая перед ней, жестами приглашал подбежать поближе. На груди его болтались золотая цепь, на которой висела табличка с именем, написанным крупными буквами. Мэгги что-то орала, подростки начали смыкать круг но, увидев выражение лица девушки, немедленно расступились.

– Убийца! – кричала она. – Остановите его.

Через несколько секунд Мэгги уже летела над ступеньками станции, как будто гравитация существовала не для нее. Сверху слышны были крики и что-то похожее на звук падающего тела. Не добежав немного до конца ступенек, Мэгги услышала звук приближающегося поезда. На станции было примерно человек пятнадцать и столько же на самой платформе. Сверху все еще слышались голоса. Поезд остановился справа от Мэгги, двери открылись. Сверху все еще слышались голоса. Мэгги продолжала протискиваться сквозь толпу и, когда оказалась у турникета, сделала вид, что опускает жетон, и быстро поднырнула под загородки. Никто ничего не заметил. Оказавшись за турникетом, она рискнула еще раз обернуться и увидела лишь толпу людей, спешащих на поезд. Затем за спиной одного из мужчин возникла серая тень, и Мэгги показалось, что преследователь улыбается, устремляясь к ней. Убийца приближался, и Мэгги вновь стремглав кинулась к поезду. Она вбежала в вагон, и как только двери закрылись, кинулась к ближайшему окну. Мужчина в черном пальто приближался к турникету, от него отделилось что-то серое, неопределенных очертаний, протиснулось между ним и идущей впереди женщиной, ухмыльнулось, исполняя какой-то свой невидимый танец, и поезд тронулся.

Мэгги без сил опустилась на сиденье. Ее всю трясло. – Он убил его, – вслух произнесла Мэгги. Когда она повторила эту фразу, несколько человек, сидевших рядом, встали и перешли в другой конец вагона. Мэгги казалось, что то, что убило ее любовника и преследовало ее до станции, было не человеком, а какой-то сверхъестественной силой, ухмыляющимся злом, которое может изменять очертания и становиться невидимым. Единственным доказательством его телесной сущности был звук от удара горшка о голову убийцы и то, как он повалился на кофейный столик. Мэгги затошнило. Она отказывалась верить в то, что произошло. Теперь Мэгги плакала, вытирая глаза тыльной стороной ладони. Она нагнулась и посмотрела на ноги. Туфли не были испачканы кровью, даже подошвы остались чистыми. Мэгги снова передернуло. Она так и проревела всю дорогу. Слезы катились по лицу Мэгги, когда она пересаживалась с поезда на поезд. Она чувствовала себя, как побитая собака, возвращающаяся домой. Иногда она принималась рыдать в голос: ей казалось, что она заметила вновь тень сумасшедшего убийцы, молча двигающуюся между людьми, стоящими на эскалаторе, но затем люди расступались и тень таяла.

На Сто двадцать пятой улице она сбежала вниз по ступенькам, обняв себя руками за плечи, чтобы было теплей. Ей казалось, что слезы замерзают на щеках и лицо постепенно превращается в ледяную маску.

Она распахнула двери церкви Генерала и вошла внутрь, стараясь ступать как можно тише. Ее окутало тепло и запах горящих свечей. Мэгги чуть не упала в обморок. Паства Генерала чинно сидела на своих местах. Мэгги стояла в задней части церкви, дрожа и не зная, что делать дальше. Теперь, когда она была уже здесь, Мэгги уже ничего не понимала, она даже не была уверена в том, что заставило ее вновь вернуться в церковь. Слезы катились по лицу девушки. Генерал наконец увидел ее и приподнял одну бровь с добродушно-вопросительным выражением лица. Во взгляде его однако промелькнула тревога. “Он ведь не знает, – подумала Мэгги, трясясь и продолжая молча плакать. – Как он может не знать?” Затем Мэгги поняла, что Тино Пумо так и сидит до сих пор мертвый в своей квартире, и никто, кроме нее и убийцы, об этом не знает. Ей придется позвонить в полицию.

9

Ничего не зная об этих событиях, которые в скором времени заставят его вернуться в Нью-Йорк, Майкл Пул уже второй раз за сегодняшний день свернул на Бэнг Люк, улицу, на которой находился цветочный рынок и жилище Тима Андерхилла, к северу, в сторону Чероен Кранг-роуд. Было примерно полпервого ночи, но улица была заполнена еще больше, чем обычно, и в любых других обстоятельствах любой нормальный пешеход предпочел бы подойти к обочине и остановить такси, даже такой неутомимый пешеход, как Майкл Пул. Было все еще очень жарко, до отеля – не меньше двух-трех миль, да и вообще Бангкок не был городом для прогулок пешком. Но обстоятельства никак нельзя было считать обычными, к тому же доктор Пул не имел привычки пользоваться машиной по пути домой, в постель. Сейчас он торопился оказаться в постели меньше, чем когда-либо: Майкл знал, что не заснет. Он провел больше семи часов с Тимоти Андерхиллом, и теперь ему требовалось время, чтобы подумать, и ничуть не меньше требовалось просто пройтись, стараясь не думать ни о чем. По обычной системе отчета ничего особенного за последние семь часов не произошло: двое мужчин разговаривали за выпивкой на террасе, затем, не прерывая разговора, они воспользовались рак-таком и перебрались в ресторан “Золотой Дракон” на Сакхумвит-роуд, где насладились превосходной китайской пищей. Затем добрались в другом рак-таке до меблированных комнат над “Джимми Сиамом”, и все это время разговаривали, разговаривали, разговаривали.

Голос Тима Андерхилла до сих пор звучал в ушах Майкла. Ему казалось, что он шагает в такт предложениям, которые произносит этот голос.

Андерхилл был удивительным человеком. Он был удивительным человеком с ужасной жизнью, удивительным человеком с ужасными привычками. Он был ужасен и он был удивителен (Майкл выпил за последние семь часов гораздо больше, чем обычно позволял себе, но алкоголь только согрел и расслабил его). Пул понимал, что он тронут, потрясен и в каком-то смысле испуган своим старым товарищем, точнее, тем, что пришлось пережить Андерхиллу, чем он рискнул и что преодолел. Но больше того, Андерхилл убедил его. Было ясно как Божий день, что Тим не мог быть Коко. Весь их разговор подтвердил то, что почувствовал Пул при первых же словах Андерхилла на террасе.

Куда бы не забросила его жизнь, Тим никогда не забывал о Коко. Размышляя над тем всплеском ненависти и мести, он не просто сделал Гарри Биверса героем одного из своих романов, он постарался показать всю мелочность и убогость методов Биверса. Пул брел на север по улицам, полным спешащих куда-то равнодушных друг к другу людей, и чувствовал, как сильно подействовал на него разговор с Андерхиллом. Восемь часов назад доктор Пул пересек шаткий мостик и почувствовал себя на грани новой жизни, нового отношения к своей работе, к браку, даже к смерти. Как будто он впервые взглянул на смерть с должным уважением, достаточным для того, чтобы постичь ее. Он стоял и смотрел на смерть, и все чувства его были обострены, совсем не как у врача. Страх, ужас – они были совершенно необходимыми, моменты просветления, понимания неизменно проходили оставляя после себя лишь воспоминания, но Пул помнил резкий соленый привкус соприкосновения с реальностью и то унижение которое испытывал перед этим. Что убедило его в невиновности Андерхилла, так это то, что тот в каком-то смысле, в течение многих лет, от книги к книге пытался перейти точно такой же ручей судорожно цепляясь за перила. И чувства его все время были обострены. Он приложил все силы, чтобы взлететь, подняться над всем этим. И Коко дал ему крылья.

Андерхилл пролетел, сколько мог, и если и потерпел катастрофу что ж, полеты часто заканчиваются не слишком мягкой посадкой.

Алкоголь, наркотики – все это было не для того, чтобы продлить полет, как решил бы Гарри Биверс и люди вроде него, а чтобы окончательно разрушить человека, который дошел до своего предела, но которому по-прежнему этого мало. Андерхилл зашел гораздо дальше Пула, у которого все еще была его память, его любовь к Стаси Тэлбот, служившая своеобразной оболочкой той, старой любви к Робби; Андерхилл же покорил собственное воображение, и воображение стало для него всем. Все это постепенно прояснилось для Майкла на террасах, в шумном огромном зале китайского ресторана и, наконец, в квартире Андерхилла. Андерхилл рассказывал свою жизнь, не соблюдая никакой последовательности, и перипетии его истории периодически отвлекали Майкла от мыслей о Коко. Жизнь Андерхилла была сплошной цепью лавин и обвалов, но в данный момент он жил тихо и спокойно и надеялся вскоре вновь приняться за работу.

– Это как заново учиться ходить, – сказал он Пулу. – Я спотыкаюсь, падаю, опять встаю. В течение восьми месяцев дела шли так, что я считал большой удачей, если удавалось написать хотя бы абзац после шести часов работы.

Он написал довольно странный роман под названием “Голубая роза”, затем не менее странный – “Можжевеловое дерево”. Теперь Тим записывает диалоги с самим собой – своеобразная игра в вопросы и ответы и собирается начинать новую книгу. Дважды за свою жизнь Андерхилл видел девочку, бежавшую навстречу ему с окровавленным лицом и руками, издавая неземные звуки – девочка была частью ответа на мучившие его вопросы, как казалось Андерхиллу: она возвещала близость вечности. Коко был для Тима способом возвращаться в пещеру Я-Тук, как и видение девочки, в панике бегущей по городским улицам, как и все, что он написал.

Гораздо хуже, по мнению Андерхилла, было то, что Коко, по всей вероятности, был Виктор Спитални, этот подонок из подонков.

– Я все рассчитал, – сказал Тим Майклу в “Золотом Драконе”. – Одно из убийств Коко совершил ты, одно я, и еще одно, я думаю, Конор Линклейтер...

– Да, – подтвердил Майкл. – Ты прав. Одно он, одно я.

– Думаешь, по тебе это было не видно? – сказал Андерхилл. – Ты не злодей по натуре, Майкл. Словом, методом исключения я вывел, что это мог быть только Виктор Спитални. Если только не ты и не Денглер, но и то, и другое казалось и кажется мне одинаково невозможным.

– Я прилетел в Бангкок, чтобы разузнать как можно больше о последних днях Денглера. Думал, что, может быть, это поможет мне опять начать писать. А потом, друг мой, все пошло черт знает как. Начали умирать журналисты, как заметили вы с Биверсом.

– Что значит – журналисты? – с искренним недоумением спросил Майкл.

Андерхилл удивленно смотрел на друга несколько секунд, затем громко рассмеялся.

Дойдя до очередного перекрестка, Пул постоял немного, вдыхая душный ночной воздух. Воспользовавшись несколькими занюханными библиотеками и книжными магазинами Бангкока, Андерхилл обнаружил то, что не удалось обнаружить Гарри Биверсу и всем его помощникам. Пула ошеломило сообщение о том, что Биверс проглядел-таки связь между новыми жертвами Коко.

Потому что связь эта означала, что все они были в опасности. Андерхилл был уверен, что Спитални преследует его. И в Сингапуре, и в Бангкоке.

У Тима все время было такое чувство, будто за ним следят, идут по пятам. В “Золотом Драконе” он сказал Майклу:

– Через несколько недель после того, как обнаружили трупы, я вышел на улицу и почувствовал, как что-то действительно очень плохое, но имеющее ко мне самое прямое отношение, прячется где-то рядом и наблюдает за мной. Будто у меня был больной, непутевый брат, который вернулся домой после долгого отсутствия и собирается превратить мою жизнь в ад, прежде чем уехать обратно. Я обернулся, но не увидел никого, кроме торговцев цветами, а когда вышел на улицу, ощущение, что за мной следят, и вовсе исчезло.

Затем в своем перевернутом вверх дном жилище с масками демонов на стенах Андерхилл сказал Майклу:

– Помнишь, я говорил тебе о чувстве, будто за мной следят, будто что-то вернулось ко мне из прошлого. Так вот, я думаю, это был Спитални. Но ничего не случилось. Он будто растворился. Затем, через несколько дней после того, как здесь убили французов, то же чувство посетило меня на Фэт Понг-роуд. На этот раз чувство было гораздо сильнее. Я знал, что за мной кто-то идет. Я обернулся, почти уверенный, что увижу преследователя прямо позади себя. Но его не было ни позади меня, ни позади людей, следовавших за мной. Его нигде не было видно. Но все же я увидел нечто весьма странное. Это трудно объяснить словами, даже мне, но ощущение было такое, будто от меня вниз по улице удаляется что-то похожее на расплывчатую серую тень, искусно лавируя между прохожими, – нет, даже не лавируя – танцуя за спинами прохожих и ухмыляясь в мою сторону. Что-то мелькнуло и исчезло. Меня чуть не вырвало.

– А что ты собираешься делать теперь? – спросил Майкл. – Не хочешь ли вернуться в Америку? Я практически обязан рассказать Гарри Биверсу и Конору Линклейтеру о нашей встрече, но не знаю, как ты к этому отнесешься.

– Делай что хочешь, – ответил Андерхилл. – Но у меня такое чувство, что ты собираешься выволочь меня за волосы из моей пещеры. А я вовсе не уверен, что хочу из нее выйти.

– Тогда не надо! – почти закричал Майкл.

– Но, может быть, мы сможем помочь друг другу, – произнес Андерхилл.

– Я могу снова встретиться с тобой завтра? – спросил Пул.

– Ты можешь делать все, что захочешь, – сказал Андерхилл. Преодолевая последние метры перед отелем, Майкл думал, что стад бы делать он, если бы заметил сейчас на душной улице позади себя ухмыляющуюся и приплясывающую серую тень. Будет ли ему такое видение? Что он станет делать? Повернется к чудовищу лицом к лицу и вступит в бой? Тот факт, что это был Виктор Спитални, негодяй из негодяев Виктор Спитални, меняло все. Пул понял, что Гарри Биверс, должно быть, уже получил достаточно материала для своего телесериала – Спитални придавал всему действию совершенно новый колорит. Но было ли это тем, зачем Майкл приехал на Восток?

Впрочем, это был один из самых легких вопросов, которые задавал себе Майкл. К моменту, когда он поднялся по ступенькам отеля, Пул решил, что пока не станет никому сообщать о встрече с Тимом Андерхиллом. Он подарит себе день перед тем, как сказать Конору и поставить в известность Гарри Биверса. В любом случае, как заметил Майкл, минуя конторку портье, Конора еще не было. Пул надеялся, что приятель неплохо повеселится сегодня вечером.

Часть пятая

Море забвения

23

Робби с фонарем

1

Через два дня все выглядело так, будто мир вывернули наизнанку. Неожиданность происходящего, спешные приготовления к отъезду так подействовали на Майкла, что сейчас, неся к столику бара для пассажиров, за которым ждал его Конор, две бутылки пива, Майкл Пул не мог точно определить, что же происходит с ними всеми.

Андерхилл собирался лететь с друзьями в Америку. Во взгляде Конора ясно читалось сомнение в том, что Тим действительно придет к самолету. Конор молча смотрел, как Майкл пробирается через толпу пассажиров, наполнивших бар, ставит на столик пиво и садится рядом. Конор молча разглядывал пол у себя под ногами. Он был по-прежнему потрясен тем, что случилось в Нью-Йорке, пока они с Майклом поврозь разгуливали по Бангкоку. Он и выглядел до сих пор так, будто его только что разбудил громкий шум.

Майкл сделал большой глоток горького темного тайского пива. Что-то выбило Конора из колеи пару дней назад, но он не хотел это обсуждать. Он выглядел так, будто, вроде Андерхилла, играл сам с собой в вопросы и ответы. Пулу казалось, что эти диалоги с самим собой были для Тима чем-то вроде способа вновь запустить давно заглохший двигатель: Андерхилл снова учился работать. Он пытался описать некое чувство, которое сам называл Пан-ика. По словам Андерхилла, чувство это имело отношение к близости вечных вещей, бессмертии и бесконечности.

– О чем ты думаешь, Мики? – спросил Конор. Пул только покачал головой.

– Разомнусь немного, – Конор встал и подошел к воротцам, через которые проходили пассажиры международных рейсов. Их рейс, как объявили по радио, откладывался на час, так что до вылета оставалось еще пятьдесят минут. Конор, покачиваясь на каблуках, изучал людей, проходящих через воротца, но потом так разнервничался по поводу Андерхилла, что отошел от загородки и начал бесцельно блуждать глазами по витрине магазинчика сувениров. У дверей магазинчика беспошлинной продажи спиртного Конор взглянул на часы, на вновь прибывших пассажиров и зашел внутрь. Через несколько минут он вышел оттуда с желтым пластиковым пакетом и вновь опустился на свое место за столиком.

– Я загадал, что если зайду в этот магазин, то он появится, – сказал Конор.

Он с безнадежным видом рассматривал американцев, таиландцев японцев и европейцев, проходивших через регистрацию на международные рейсы.

– Надеюсь, хотя бы Биверс не опоздает на свой рейс. Гарри Биверс должен был лететь в Сан-Франциско, где собирался присоединиться к друзьям, чтобы всем вместе лететь в Нью-Йорк. Первой реакцией Биверса на сообщение о смерти Пумо было замечание, что если бы старый осел не остался в Нью-Йорке играть в прятки со своей подружкой, а поехал бы с ними, то был бы сейчас жив. Затем он лишь расспрашивал, почему они не могут дождаться его в Бангкоке и когда планируют оказаться в Сан-Франциско. Биверс был вне себя: ему казалось величайшей несправедливостью, что Андерхилла нашли Майкл и Конор. Ведь это была его идея, и успех должен был выпасть на его долю.

– Убедитесь, что он сел на самолет, – распорядился Гарри по поводу Андерхилла. – И не позволяйте ему врать вам.

Пул заметил на это, что Тим явно не мог быть убийцей Тино Пумо.

– Тино жил в Сохо, – сказал Биверс. – Открой глаза, хорошо? Он содержал ресторан. А тебе известно, сколько торговцев кокаином живут в этом районе? Не все на свете так, как кажется на первый взгляд.

Конор допил пиво, вновь отправился изучать прибывающих пассажиров, затем опять вернулся. Все сидячие места в зале ожидания были уже заняты и новые пассажиры либо устраивались на полу, либо начинали бесцельно бродить между витринами беспошлинных киосков и магазинов. Наполнившись, зал ожидания начал напоминать сам Бангкок. Люди сидели на стульях, на полу, воздух был жарким и прокуренным, отовсюду слышались выкрики: “Крэп крэп кроп кроп”.

После длинной тирады по-тайски, которую выдал микрофон и в которой Пулу удалось разобрать только слова “Сан-Франциско”, Конор снова вскочил и кинулся проверять пассажиров. Рейс снова перенесли, и до отправления оставалось теперь пятьдесят пять минут. Если только его не отложат еще раз, друзья приземлятся в Сан-Франциско в то же время, что и Биверс, который никогда не простит им того, что остался в стороне, а они дали себя надуть. Он будет настаивать на том, чтобы снова отправится в Бангкок. У него наверняка стоит перед глазами сцена сумасшедшей погони по улицам Бангкока, воя полицейских сирен, схватка с злодеем и триумфальная встреча с прессой, рассказ о том, как Андерхилл убил журналистов и хитро организовал убийство Тино Пумо.

Пул очень устал. Он почти не спал прошлой ночью, после того как позвонил Джуди, и та пересказала ему подробности гибели Тино Пумо. “Кто бы ни был убийца, – сказала она, – это наверняка тот же, кто убил библиотекаря. Ах да, ты ведь не знаешь...”. Не в силах скрыть торжества в голосе, Джуди пересказала обстоятельства смерти доктора Майер-Холла.

–Почему они думают, что это один и тот же человек?

– Там были две китаянки, которые видели Пумо среди стеллажей перед тем, как нашли труп. Они узнали его, когда увидели фотографию в газетах сегодня утром. Вот и все новости. Тино был главным подозреваемым – девушки видели, как он выходил из хранилища. По-моему, ясно как Божий день, что произошло.

– И что же произошло?

– Тино потерялся среди стеллажей – одному Богу известно, что он вообще делал в библиотеке, – и видел, как этот сумасшедший убивал библиотекаря. Пумо удалось убежать, но маньяк выследил его и убил. Это же ясно. – После паузы Джуди добавила: – Как жаль, что пришлось прервать вашу увеселительную поездку.

Майкл спросил, раздаются ли по-прежнему анонимные звонки.

– В последний раз он пробормотал, что ничто не заменит масла или что-то вроде этого. Я сразу стираю с пленки ту чушь, которую он несет. Когда этот парень был ребенком, кто-то вбивал в его голову с утра до ночи всякую ерунду. Я уверена, что его обижали в детстве.

Разговор их вскоре закончился.

На несколько секунд Майкл увидел перед собой Виктора Спитални – маленького, узкоплечего, черноволосого, с вечно бегающими под узким лбом темными глазами, мокрыми губами и дрожащим подбородком. Когда им было по восемнадцать, вокруг Виктора Спитални как бы возвышалась воздвигнутая им самим стена. Парень явно был психопатом. Если кто-то шел в его сторону, он останавливался и ждал, пока человек пройдет мимо и отойдет достаточно далеко, чтобы Виктор мог чувствовать себя в безопасности. Наверное, он решил убить кого-нибудь и дезертировать, как только впервые услышал историю Андерхилла про негодяя Ната Бизли.

Из-за чего-то такого, что сказала жена Майкла, ему подумалось вдруг, что было бы интересно отправиться в Милуоки и посмотреть на места, тае вырос Виктор Спитални.

Ведь именно Милуоки был прообразом Монро, штат Иллинойс, где боролся с судьбой Хол Эстергаз. Если Андерхилл все-таки появится сегодня в аэропорту, он, наверное, не откажется поучаствовать в этой поездке по местам детства одного из своих героев.

Он услышал хриплый вздох Конора и через несколько секунд забыл о своих мыслях. Он смотрел на Андерхилла, пробирающегося к ним через толпу. Под мышкой он нес сверток, перевязанный шпагатом, в одной руке – кожаный саквояж, в другой – чемоданчик с допотопной портативной пишущей машинкой и огромный пластиковый пакет. На нем болтался просторный полосатый пиджак. Выглядел он как-то по-новому – в следующую секунду Майкл понял, что Андерхилл постригся.

– Ты это сделал, – произнес Майкл.

– Пока не выйдет моя новая книга, – сказал Андерхилл, – я буду несколько стеснен в средствах. Не купит ли кто-нибудь из вас, джентльмены, порцию кока-колы для старого приятеля?

Конор вскочил и почти что побежал к бару.

2

Полет был как бы пародией на их путешествие на Восток: у окна вместо Гарри Биверса сидел Тим Андерхилл, Конор посредине Майкл у прохода. Майклу явно недоставало блестящих черных волос и ямочек Пан Йин – сейчас они летели рейсом американской компании, и все стюардессы здесь были высоченными блондинками с профессионально равнодушными лицами. Остальные пассажиры на сей раз не были педиатрами. Это были по большей части молодые люди, относящиеся к двум категориям: служащие крупных международных корпораций, которые читали “Мегатрендз” и “Уан Минит Мэнеджер”, и молодые парочки с детьми или без, одетые в джинсы и ковбойки. Когда Майкл был в их возрасте, они читали в подобных случаях Карлоса Кастанеду или Германа Гессе. На мягких обложках книг, которые доставали одну за другой его попутчики, стояли имена Джудит Кранц и Сидни Шелдона или же это были произведения неких леди с тремя именами, на обложках которых красовались средневековые замки и позевывающие единороги. В тысяча девятьсот восемьдесят третьем году богема – или к кому там относили себя эти люди – не была особенно начитанной.

“Ничего”, – подумал Майкл. В конце концов, он тоже читал в самолетах книги не самого высокого пошиба. Конор вообще ничего не читал. Андерхилл водрузил перед собой толстенный том в мягкой обложке, который выглядел так, словно до Тима его прочли человека три.

Майкл вынул из сумки “Послов” Генри Джеймса, которых навязала ему Джуди. В Уэстерхолме книга показалась ему вполне интересной, но сейчас, держа ее в руках, Майкл почувствовал, что ему вовсе не хочется читать. Теперь, когда они были наконец в воздухе, Майкл не вполне мог представить себе, к чему он, собственно, возвращается.

Небо за иллюминаторами было черным, на нем вспыхивали время от времени багрово-красные точки и полосы. Это небо как раз подходило им: оно как бы приближало друзей к миру Коко, где ничто не происходило просто так, где пели ангелы, и демоны разгуливали по длинным коридорам.

Конор спросил стюардессу, будет ли фильм.

– Как только закончится обед. “Никогда не говори никогда” – последний фильм с Джеймсом Бондом.

Когда Конор ухмыльнулся, лицо стюардессы приобрело обиженное выражение.

– Это по поводу одного нашего знакомого, – пояснил Пул. Ему не хотелось называть Биверса другом. Даже стюардессе, с которой он больше не встретится.

– Хей, – насмешливо произнес Конор. – Я детектив из Нью-Йорка, из отдела расследования убийств. Я – большая шишка. Я – агент 007 номер два.

– Ваш друг – детектив из Нью-Йорка? – переспросила стюардесса. – Тогда ему, должно быть, хватает сейчас работы. Пару недель назад прямо в аэропорту убили одного парня. – Увидев, что пассажиров явно заинтересовали ее слова, стюардесса продолжала: – Какой-то там преуспевающий делец, который летел одним из наших рейсов. Моя подружка работает на рейсе Нью-Йорк – Сан-Франциско, так вот она сказала мне, что этот парень был их постоянным клиентом. Темная лошадка. В газете написали, что он – молодой преуспевающий финансист, но, думаю, его назвали так потому, что он просто был довольно молод и доверху набит деньгами. Из тех, кого называют “юппи”.

– Что такое юппи? – спросил Андерхилл.

– Молодой человек, доверху набитый деньгами.

– Или девица в сером фланелевом костюме и паре “Рибокс” на ногах, – добавил Конор.

– А что такое “Рибокс”? – опять поинтересовался Андерхилл.

– Так значит он был убит после того, как прилетел из Сан-Франциско? – поинтересовался Пул.

Стюардесса кивнула. Это была очередная высокая блондинка, чья именная табличка сообщала, что девушку звали Марни. Выражение глаз было игривым и одновременно каким-то напряженным.

– Моя подруга Лиза говорила, что видела его по крайней мере раза два в месяц. Мы раньше работали с Лизой вместе, но потом она перебралась в Нью-Йорк, и теперь мы общаемся только по телефону. Но она все рассказала мне об этом парне. – Стюардесса бросала на Конора довольно любопытные взгляды.

– Можно я вам кое-что скажу? – спросила она.

Конор кивнул. Марни наклонилась и зашептала ему на ухо.

Майкл слышал, как Конор чуть не задохнулся от изумления, затем рассмеялся так громко, что люди, сидящие в соседних креслах, прервали свои разговоры.

– Еще увидимся, ребята, – сказала Марни и пошла дальше вдоль рядов кресел.

– Что это было? – спросил Майкл.

В ответ Конор покраснел. Тим Андерхилл лукаво улыбнулся.

– Ничего, – ответил Конор.

– Она приставала к тебе?

– Не совсем. Отстань.

– Старая добрая Марни, – ухмыльнулся Андерхилл.

– Сменим тему. Отстаньте, – занервничал Конор.

– Хорошо, тогда послушайте вот что, – сказал Майкл Пул. – Некто, летевший из Сан-Франциско, был убит в нью-йоркском аэропорту. Спитални мог прилететь из Сан-Франциско, как это собираемся сделать мы, а затем пересесть на самолет до Нью-Йорка, опять же как планируем мы.

– Притянуто за уши, – сказал Андерхилл, – но довольно интересно. Как зовут подругу стюардессы? Ну ту, которая знала убитого?

– Лиза, – ответил Конор, лицо которого все еще пылало.

– Интересно, не заметила ли Лиза, кто разговаривал с ее постоянным клиентом?

В начале фильма “Никогда не говори никогда” Джеймса Бонда отправляли на курорт. Каждые десять минут кто-то пытался его убить. Симпатичные медсестры отправлялись с ним в постель. Красивая женщина снимала с себя змею, обмотанную вокруг шеи, и кидала ее в окно машины Бонда.

Когда Марни вернулась, Майкл спросил ее, как фамилия Лизы.

– Майо. Как в Ирландии. Как у Хиллмана.

Все казалось притянутым за уши, но таков уж Бангкок. И таков Уэстерхолм. Да и вся жизнь в каком-то смысле была притянута за уши.

– Знаете, – сказал Андерхилл, – в Бангкоке можно заплатить около шестидесяти баксов и посмотреть, как в каком-нибудь подвале мужчина убивает девушку. Сначала избивает, а потом приканчивает. Ты смотришь, как она умирает, и отправляешься домой.

Конор снял наушники и в упор смотрел на Андерхилла.

– Ты кажется знал об этом, – сказал Тим. – Ходил туда?

– А ты? – выдавал из себя Конор.

Андерхилл покачал головой.

– А если честно?

– Нет. Только слышал об этом.

– Не ври мне, парень.

– Я не вру. Конор нахмурился.

– Ты, кажется, интересно провел время, встретил интересных людей, – сказал Андерхилл. – Я хочу кое-что рассказать тебе.

3

Как умер Денглер (2)

Надо было вам видеть капитана Батчитарьяна. Надо было видеть его стол, его офис, его лицо.

Все было грязным, поломанным и каким-то подозрительным – пахло Ливолом и смертью. Единственная лампа под металлическим абажуром сначала светила на его руки, лежавшие на металлической поверхности пустого стола, затем как будто поднялась сама собой и стала слепить мне глаза.

Да, это его ребята выезжали на инцидент в Пэтпонге в тот день, о котором спрашивает Андерхилл. Это он, в то время сержант Батчитарьян, сопровождал изуродованный труп в городской морг, он извлекал из кровавой мешанины, в которую превратили грудь того парня, его именные таблички. Это было отвратительно. Отвратительным было не только само зрелище, но и сознание того, что он сопровождает тело белого американского солдата. И все время казалось, что этот парень, лежащий рядом в машине, был к чему-то причастен, хранил какой-то секрет.

Были в его практике и другие случаи, когда американцы сходили с ума и кидались на местных жителей. За два года до смерти Денглера сержант Уолтер Ноффи, изрубив на куски нескольких завсегдатаев бара “Секс-секс”, выбежал на улицу, где убил зазывалу из массажного салона. Спокойнейший парень из Оклахомы по имени Марвин Спрингуотер, любивший цитировать Библию, зарезал прямо на улице трех маленьких мальчиков.

Поэтому отвращение к тому, чье тело он вез, имело под собой основания.

Интересно, откуда Андерхиллу стало известно о ребенке? Ребенок действительно был, но его никто никогда не опознавал, и нигде не упоминалось о нем, точнее, о ней. Ей повезло, что она закричала, эта неизвестная девочка. Два мужчины и девочка находились в довольно узкой аллее, а крики привлекли к ним внимание прохожих. Не прекращая кричать, девочка выбежала из аллеи.

Никто не знал девочку. Она была здесь чужой. Ничего удивительного – Пэтпонг был не тем местом, где знали в лицо детей. Ясно было – девочка не была из бара или массажного салона. На этот счет сошлись во мнениях все, кто видел, как она выбежала, истошно вопя, из темной аллеи. Она не была таиландкой. Может, камбоджийкой, китаянкой или вьетнамкой.

Солдаты, скорее всего, не знали этого. Для них все азиатские женщины были на одно лицо.

И тогда толпа, собравшаяся в тот день на Фэт Понг-роуд, накинулась на американского солдата, вернее, накинулась на обоих американских солдат. Один убежал, другой остался лежать посреди улицы, изрезанный на куски.

“Знаете, кто из них не был виноват ни в чем?” – спросил капитан.

Девочка, конечно, да и толпа тоже.

Итак, один из солдат, а может, и оба упали перед разгневанной толпой. Свидетели никак не могли сойтись в этом пункте. Все свидетели твердили в один голос лишь про бегущую девочку, и, конечно же, ни один из них в схватке не участвовал.

“Тысячу лет назад, – сказал капитан, – из этой истории сделали бы эпическую поэму. Невинная девочка и ее мучители, растерзанные толпой, охваченной праведным гневом. Четыреста лет назад это стало бы легендой, по которой сложили бы песню, и эту песню знал бы любой ребенок на юге Таиланда. Исчезнувшая девочка. Она, должно быть, исчезла туда.Сейчас же о ней не напишут даже романа, даже песенки в стиле рок-н-ролл. Даже комикса не нарисуют”.

* * *

За месяц до разговора с капитаном Тимоти Андерхилл стоял посреди Фэт Понг-роуд и смотрел на девочку, бегущую ему навстречу. Он не пил и не кололся уже девять недель. Тим пытался писать. На этот раз роман. В мозгу его созревало что-то такое о парне, которого вырастили в сарае на задах его дома, как животное. Да, он не пил вот уже три месяца. Он услышал крики, которые звучали так, будто в горло девочки был вставлен микрофон. Он увидел ее кровавые ладони и слипшиеся от крови волосы. Она неслась прямо на Тима с открытым ртом и вытянутыми вперед руками. Никто, кроме него, не видел девочку.

Андерхилл опустился на тротуар, незамеченный людьми, идущими мимо. Он снова был здесь. Он снова был жив.

– Я пошел домой, – сказал он Пулу, – и написал “Голубую розу”. На это ушло шесть недель. Потом я написал “Можжевеловое дерево”. Это заняло месяц. И с тех пор я все время пишу. Вы действительно решили, что я опоздаю на самолет? После того, как я увидел ее, мне пришлось увидеть и все остальное. Дальше оставалось только следовать сюжету. Такого больше не будет. Ко мне должны были прийти либо вы, либо он, но не это. Я и не знал, что жду вас или Коко, но именно это я делал.

4

Начался еще один фильм, но глаза Майкла закрылись еще прежде, чем по экрану поплыли титры.

Он вел машину по длинной темной дороге куда-то в пустоту напоминавшую пустыню. Он путешествовал уже много дней. Непонятно каким образом, но Майкл знал, что находится в романе Тима Андерхилла “В темноту”. Дорога вела в ночь, Майкл ехал по ней. Он был Холом Эстергазом, детективом, расследующим убийства, и ехал с места одного из преступлений к месту другого, которое было далеко. Он ехал уже много недель, двигаясь от трупа к трупу по следам убийцы, но не приближаясь к нему. Трупов было много, и все они были трупами людей, которых он знал когда-то в той далекой призрачной жизни, до того, как над ним сгустилась тьма.

Далеко впереди он увидел два желтых огонька, сверкающих у обочины дороги.

В романе герой едет в течение всего действия в темноте среди постепенно пустеющего мира. Он так и не найдет убийцу, потому что роман “В темноту” был подобен теме, которая повторялась бесконечное множество раз в разных вариациях, все время развиваясь по кругу и возвращаясь на круг. Настоящего конца у книги не было. Просто в один прекрасный день убийца удалялся на покой выращивать орхидеи или просто превращается в струйку дыма, и на этом пропадал весь смысл, мелодия распадалась, превращаясь в какофонию случайных звуков. Его работой было собирать убийства, и самым лучшим концом этой истории мог бы быть эпизод, когда он входит в один из множества попадавшихся на его пути темных подвалов и встречает там убийцу, держащего в руках нож.

Теперь он видел, что два светящихся желтых пятнышка у обочины дороги были двумя фонарями, отбрасывающими рассеянный желтый свет. Только подъехав совсем близко, он увидел, кто держит эти фонари. Его сын Робби, которого звали теперь Варвар, стоял неподвижно, подняв над головой один из них. Рядом, одного роста с мальчиком, стоял кролик Эрни на задних лапах, держа передними второй фонарь. “

Мальчик по имени Варвар и кролик проводили машину добрыми мягкими взглядами. Фонари сияли в их руках.

Он почувствовал покой и умиротворение.

Машина миновала милого мальчика и кролика на задних лапах, и он еще долго видел в зеркале заднего вида свет их фонарей. Чувство умиротворения не покидало его, пока дорога не оборвалась у темной бурлящей реки. Он вышел из машины и стал смотреть, как движется мимо мускулистая река, выставляя то сильное плечо, то упругое бедро.

Затем он понял, что, как и убийца, является одной из частей могучего тела реки, и внутри его, глубоко-глубоко, родилось смешанное чувство боли и радости, которые звучали на разные голоса. Он закричал и проснулся, по-прежнему видя перед глазами реку.

– Хей, Мики, – произнес Конор, улыбаясь другу.

Майкл понимал только, что познал сущность Коко. Затем и это чувство ушло, и он помнил только, что смотрел на реку и ехал в машине мимо Робби, которого звали Варвар и который держал над головой фонарь.

В темноту.

– С тобой все в порядке, Мики? – спросил Конор.

Пул кивнул.

– Ты наделал тут шума.

– Шум – не то слово, – вмешался Андерхилл. – Ты все равно что пропел “Звездно-полосатый флаг”.

Пул смущенно потирал висок. Экран успели уже убрать, и большая часть салона была погружена в темноту.

– Мне показалось, что я что-то понял о Коко, но это ушло, как только я проснулся.

Конор издал какой-то нечленораздельный, но полный понимания звук.

– С тобой случалось такое? – спросил Андерхилл Конора.

– Не могу говорить об этом, но мне как-то показалось, что я тоже что-то понял, – пробормотал Конор. – Это было очень странно. – Он поднял голову и взглянул на Андерхилла. – Ты ведь бывал в этих местах? Где убивают девчонок?

– Иногда мне кажется, что у меня есть двойник-злодей, – сказал Андерхилл. – Как человек в железной маске.

Они замолчали, и забытое было понимание опять вернулось к Майклу. Будто фонарь его сына пролил свет на события пятнадцатилетней давности. Майкл увидел пологий склон, ведущий к стоящим в кружок сараям, женщину, несущую вниз воду, пасущихся быков. Дым серой струйкой поднимался вверх. В темноту, вот куда.

24

В пещере

1

Рука Денглера была обернута бинтами и заклеена пластырем, лицо его было белым, в глазах стоял туман. Он сказал, что ему не больно и наотрез отказался спрятаться и подождать, пока остальные вернутся за ним. Считалось, что именно из Я-Тук был родом снайпер Элвис, что именно в этой деревне было его убежище, именно здесь он пополнял запасы еды, и Денглеру хотелось быть со всем отрядом, когда они войдут в деревню. Со дня событий в Долине Дракона лейтенант Биверс следовал установленной тактике, и отряд по-прежнему отыскивал противника, но старался избегать схватки. Я-Тук был для него шансом отличиться. Разведка доложила, что в деревне находится склад продовольствия и оружия, и Жестянщик надеялся добыть трофеев, а также предъявить солидное количество убитых вьетконговцев, чтобы продвинуться хотя бы на ступеньку ближе к званию полковника. Жестянщик всегда требовал отчетов о количестве убитых и доказательств, потому что только половине подполковников во Вьетнаме удавалось добиться повышения, поэтому Жестянщик использовал любую возможность отличиться, и этой тоже не собирался упускать. Он уже видел себя командиром дивизии с двумя звездами на погонах. Он очень боялся, что так и не выдвинется дальше офицера среднего корпуса, что война может доконать его раньше. Знал ли об этом лейтенант Биверс. Можно держать пари, что этот негодяй знал все.

Когда они вышли из-за деревьев, женщина бежала по склону холма. Вода выплескивалась из ведер, качавшихся на коромысле каждый раз, когда женщина отталкивалась ногой от земли, но она, видимо, рассчитала, что в каждом ведре все еще будет больше половины, когда она доберется до деревни. Пул не знал, почему она бежала. Это было серьезной ошибкой.

– Подстрелите ее, прежде чем она доберется до деревни, – приказал Биверс.

– Лейтенант, – начал было Пул.

– Пристрелите ее, – повторил Биверс.

Спитални уже успел прицелиться, и Майкл видел за затвором винтовки его злорадную ухмылку. За ними выходили из-за деревьев еще несколько человек, и глазам их открывалась та же картина: бегущая по склону холма женщина, и Виктор Спитални, приникший к прицелу.

– Смотри не промахнись, Спит, – сказал кто-то из ребят. Это была шутка. Сам Спитални был чьей-то дурной шуткой на этом свете.

Он выстрелил, девушка подпрыгнула и пролетела несколько футов, прежде чем рухнуть на землю и покатиться вниз по склону.

Проходя мимо тела девушки, Майкл вспомнил открытку с надписью “Девять правил”, которую вместе с еще одной, на которой было написано “Враг в твоих руках”, вручили ему вместе с назначением в отряд. В “Девяти правилах” говорилось о вьетконговцах, что их можно победить сочетанием силы, смекалки и великодушия по отношению к мирному населению.

Третьим правилом было: “Относитесь к женщинам вежливо и с уважением”. А четвертое: “Старайтесь завести друзей среди солдат и мирных жителей”. Вспоминать становилось все забавнее и забавнее. Пятое правило гласило: “Всегда давайте вьетнамцам беспрепятственно пройти туда, куда им нужно”.

“Там, в деревне, – думал Майкл, – они наверняка заведут себе просто кучу друзей”. Денглер плелся рядом, явно прилагая усилия, чтобы не показать, как ему тяжело и больно. Питерс вкатил ему изрядную дозу чего-то тонизирующего, что должно было помочь Денглеру дойти до конца операции, раз уж он отказался остаться и переждать. Снайпер все еще был где-то сзади, в джунглях. Отряд растянулся – приходилось думать об опасности, которая могла прийти не только спереди, но и с тыла, быть в постоянной готовности отреагировать на любое движение в чаще джунглей.

– Питерс, ты уверен, что Денглер способен выдержать все до конца? – спросил Майкл.

– М.О.Денглер мог бы дойти отсюда до Ханоя, – ответил Питерс.

– Но смог бы он вернуться обратно?

– Я в порядке, – вмешался в разговор Денглер. – Давайте прочешем деревню. Давайте сюда карты. Надо прочесать рисовое поле. Давайте вычислим, где оружие. Давайте превратим это место в мясорубку.

Неделю назад отряд Биверса успешно поучаствовал в подобной мясорубке, когда сообщения Жестянщика о передвижениях вражеских войск подтвердились, что бывало далеко не всегда. В сообщении говорилось, что небольшой отряд должен проходить по Тигровой тропе. Жестянщик выслал отряды “Альфа” и “Браво”, которые должны были упредить отряд и уничтожить его. Солдаты засели над Тигровой тропой, которая была фактически просекой шириной около ярда. Тропа была видна на протяжении примерно тридцати футов. Они взяли под прицел открытое пространство и стали ждать.

И “мясорубка” сработала. Сначала в нее попался один солдат, тощий и усталый мужчина лет тридцати. Пул чуть не свалился с дерева. Солдат, ничего не замечая, продолжал идти, а за его спиной появился отряд человек, наверное, из пятидесяти или шестидесяти. Они тоже были далеко не мальчиками. Шума от них было примерно столько же, сколько от ломящегося через джунгли стада оленей. Пулу очень хотелось перебить их всех. Несколько секунд в пределах видимости Майкла находился весь отряд. Над головой Майкла вдруг запела птичка, и несколько вьетнамцев одновременно подняли голову. Тогда все, кто засели среди деревьев, одновременно открыли огонь. Колонна рассыпалась, люди падали, как подкошенные, один за одним. Затем внезапно наступила полная тишина. Тропа под деревьями блестела всеми оттенками красного цвета.

Когда сосчитали тела, вышло, что убито тридцать два человека. Сосчитали валявшиеся отдельно руки, ноги, головы, оружие, и получилось сто пять убитых.

Лейтенанту Гарри Биверсу понравилась тактика мясорубки.

– Что сказал этот парень? – переспросил Спэнки Барредж.

Биверс настороженно поглядел на Денглера, ожидая подвоха. Он был напряжен до предела, и Пулу было хорошо видно, что лейтенант на грани срыва. Новый Биверс, кроме беды, не мог принести ничего. После триумфа на Тигровой тропе Биверс ослабил хватку – несколько дней назад он попытался рассказать ему про Гарвард. Майкл был абсолютно уверен, что он никогда не видел колледжа, о котором рассказывал, и уж тем более не посещал.

Пул поглядел через поле на другую сторону деревни. Двое быков, которых вспугнул было выстрел Спитални, теперь опять спокойно паслись на лугу, погрузив морды в яркую зелень травы. Все казалось неподвижным, застывшим, как на фотографии. Пул от души надеялся, что, услышав выстрелы, жители деревни убежали, оставив им в качестве трофея несколько мешков риса и, может быть какую-нибудь подземную дыру, полную гранат и других боеприпасов.

“Элвис не может жить в деревне, – думал Пул. – Элвис живет в джунглях, как обезьяна, питается крысами и насекомыми. Элвис вообще давно уже утратил человеческую сущность. Он видит в темноте и летает во сне”.

Андерхилл с половиной отряда стал огибать деревню справа, Пул – слева. Единственным звуком, нарушавшим тишину, был шелест солдатских подошв о траву. Мэнли, шедший рядом с Пулом, тяжело дышал. Майклу казалось, что ему слышно даже, как выступает пот на лбу Мэнли. Отряд начал рассредоточиваться. Спитални тенью скользнул за Денглером и Конором к казавшимся пустыми сараям, в одном из них запищал цыпленок и захрюкала свинья. В огонь подкинули дров, Майкл услышал, как полетели искры и осыпался пепел. “Хоть бы они ушли, – думал он. – Хоть бы они все были уже в ан Лат, соседнем местечке”. Справа от Майкла кто-то передернул затвор винтовки, и свинья захрюкала как-то испуганно и вопросительно. Пул неслышно скользнул вдоль одного из сараев и обменялся взглядами с Тимом Андерхиллом, который появился с другой стороны. Слева от Пула по периметру деревни тянулся редкий лесок, и на секунду Пулу показалось, что за каждым деревом притаился вьетнамец, который целится именно в него. Пул испуганно взглянул в сторону деревьев. Солдат он не увидел, но заметил довольно высокий холм, который на секунду показался ему сделанным человеческими руками из гипса и бетона, окрашенных разными красками, как холмики в Диснейленде. Но для Диснейленда это было слишком уродливо – не декоративно-уродливо, как замок чудовищ, а по-настоящему уродливо, как проказа или бородавки. На другой стороне лужайки Андерхилл прислонился спиной к сараю и опять посмотрел на Пула. Между ними на костре красовался огромный черный котел. К небу поднималась струйка дыма. Чуть дальше от Андерхилла лейтенант Биверс открыл рот и беззвучно что-то спросил или отдал команду. Пул кивнул Андерхиллу, который тут же закричал по-вьетнамски:

– Выходите!

Никто не появился, но Пул услышал в сарае позади себя перешептывание и хлопанье босых ног по деревянному полу. Андерхилл выстрелил в воздух.

– Немедленно!

Пул двинулся к выходу из ближайшего сарая и чуть не сбил с ног женщину с редкими седыми волосами и беззубой улыбкой. За ней семенил старик с загорелым костлявым лицом. Пул молча махнул ружьем в сторону центра деревни. Изо всех остальных сараев вылезали люди с поднятыми руками, в основном женщины лет пятидесяти-шестидесяти.

– Здравствуйте, мистер солдат, – сказал старик и поклонился, все еще держа руки высоко в воздухе.

Спитални выкрикнул какое-то ругательство и ткнул старика ружьем в бедро.

– Стоять! – кричал Андерхилл. – На колени!

И старики опустились на колени вокруг костра.

Биверс заглянул в котел, который все еще дымился, затем ногой сбил его с костра.

Завизжала свинья. Биверс обернулся и пристрелил ее. Одна из старух что-то закричала ему по-вьетнамски.

– Пул, пусть твои люди проверят сараи. Оттуда должны выйти все.

– Они говорят, что здесь есть дети, лейтенант, – сказал Андерхилл.

Биверс что-то заметил в золе под тем местом, где стоял котел. Он нагнулся над костром и засунул руку почти что в огонь. То, что привлекло внимание лейтенанта, оказалось обугленным по краям листочком бумаги, судя по всему, вырванного из блокнота.

– Спросите их, что это, – приказал Гарри Биверс и, не дожидаясь выполнения приказа, сам сунул листок под нос к старику, стоявшему к нему ближе всех и сказал:

– Что это? Что здесь написано?

– Но бик, – пробормотал старик.

– Это список? – заорал Биверс. – Это похоже на список.

– Но бик.

Пулу тоже показалось, что листочек напоминает список. Он знаком отдал приказ Денглеру, Блевинсу, Барреджу и Пумо обследовать ближайшие сараи.

Старики, все еще стоявшие на коленях возле угасающего костра и опрокинутого котла, протестующе загудели.

Пул услышал, как в одном из соседних сараев заплакал ребенок. Сам он вошел в сарай, из которого вышли старик с беззубой старухой. Внутри было темно. Майкл весь напрягся.

– Он говорит, что это список имен, – слышны были через стену объяснения Андерхилла.

Пул прошел в середину сарая. Он обследовал пол, надеясь обнаружить люк в подвал, потыкал ружьем циновки, затем вышел на улицу, чтобы обследовать следующий.

– Спроси их о снайпере, – вопил Биверс. – Вытащи из них все. – В этот момент он заметил Пула. – Мы должны все узнать.

– Да, сэр, – сказал Пул.

Пумо вынес на середину деревни плачущего мальчонку лет пяти-шести, которого тут же взяла из его рук одна из старух. Денглер щурился в лучах солнца, взгляд его блуждал.

Майкла пронзило вдруг чувство страшной потери, какой-то зияющей пустоты. Он повернулся, чтобы войти в сарай слева от себя. Тут он услышал плач со стороны полей и увидел краем глаза, как лейтенант Биверс нетерпеливым жестом послал туда Спитални и Спэнки Барреджа. Он вошел в сарай и увидел, как что-то зашевелилось в темноте в дальнем углу. Какая-то расплывчатая фигура двинулась в сторону Майкла.

В этот момент с дальнего конца деревни послышались пулеметные очереди. Пул инстинктивно нажал на курок, понимая, что уже поздно. Он был уже мертв.

2

Громкие душераздирающие стоны раздавались откуда-то из-за входа в сарай. Каким-то чудом оставшись в живых и постепенно начиная отдавать себе отчет, что соседний сарай взорвался от брошенной врагом гранаты, Майкл, не чувствуя под собой ног, вышел наружу. И увидел прямо у порога Томаса Роули, половина внутренностей второго волочилась за ним по траве, окрашивая ее кровью и какой-то серой слизью. Лицо Роули было белым как мел. Рот его беззвучно открывался и закрывался. Пул пополз. Повсюду стреляли. Сначала Пулу показалось, что убили всех стариков-вьетнамцев, но потом увидел, что они стараются вжаться в землю вокруг костра.

Сарай позади Майкла не взорвался.

Биверс приказал Денглеру проверить лес слева от деревни. Как только тот двинулся к лесу, оттуда раздались очереди. Денглер упал успев показать жестом, что он цел и невредим, и начал стрелять в сторону леса.

– Элвис! – завопил Биверс, но Майкл понимал, что это была полная чушь: Элвис никогда не стрелял из пулемета. Биверс увидел Майкла и прокричал ему:

– Тяжелую артиллерию! Авиацию!

Затем он повернулся к другим солдатам и прокричал:

– Выволакивайте их всех из сараев! Это оно, это оно! Через какое-то время огонь утих. Роули лежал мертвый перед сараем, в котором Пул убил вьетконговца. Пул никак не мог понять, что хотел сказать Биверс словами “это оно”. Он встал и увидел, что происходит. Майкл поймал взгляд Пумо, выходящего из соседнего сарая. У того было лицо человека, не знающего, что делать, и Майкл ничего не мог сказать ему по этому поводу, поскольку не знал сам.

Вьетнамцы орали, визжали, плакали.

– Тяжелая артиллерия! – продолжал вопить Биверс. – Подожгите деревню.

Андерхилл, которому был адресован последний приказ, пожал плечами. Спитални дал очередь по яме и радостно рассмеялся, когда оттуда послышались крики.

Биверс прокричал еще что-то и побежал к яме. Вокруг Пула все бежали, стреляли, поджигали один за другим сараи. “Вот так, наверное, выглядит преисподняя”, – подумал Майкл. Биверс наклонился над канавой и вытянул на свет божий розовенькую голую девочку. “Они прятали детей, – подумал Майкл. – Вот почему было так тихо. Они услышали, что мы подходим, и послали детей в укрытие”. В воздух поднимались протестующие крики стариков-вьетнамцев, смешавшиеся для Майкла с запахом горящего дерева сараев, удушливым чадом горящей травы и запахом смерти, исходившим от горящей земли. Пулу слышно было, как трещит огонь, пожирающий сараи. Биверс держал извивающуюся девочку над головой, как рыбак, хвастающийся хорошим уловом. Он что-то кричал, но Майкл не мог расслышать слов. Он понес девочку перед собой на вытянутых руках. Дойдя до дерева с огромной кроной и массивным стволом, состоящим из нескольких, сросшихся вместе, он взял девчушку за ноги и ударил головой о дерево.

– Это оно! – кричал Биверс. – Это оно, поняли?

Спитални дал очередь по курятнику, подстрелив двух кур и петуха.

Биверс раскрутил извивающееся тельце девочки, и от следующего удара о дерево голова ее раскололась, как орех. Лейтенант откинул прочь свою жертву и вышел на середину деревни.

– А теперь спросите этих людей об Элвисе, – потребовал он. – Вытяните правду из этих чертовых засранцев.

Андерхилл заговорил с одним из стариков, который дрожал от страха и от гнева одновременно, и получил в ответ длинную тираду по-вьетнамски, заставившую его покачать головой.

– Вы хотите посмотреть, как это делается? Что ж, смотрите.

Биверс кинулся на середину круга и рывком поднял на ноги маленького мальчика, которого Пумо вынес из сарая. Мальчик был слишком напуган, чтобы что-то сказать, но старуха, прижимавшая его к себе, начала громко скулить. Биверс ударил ее по лбу прикладом, и старуха опрокинулась навзничь. Биверс схватил мальчика за горло и приставил дуло 0.45 к его виску.

– Элвис? Элвис?

Мальчик что-то пролопотал.

– Ты знаешь его. Где он?

Над деревней поднимались клубы дыма, в воздухе висел запах жженой соломы и горелого мяса. Спитални направил огнемет на то, что еще осталось в яме. За спиной лейтенанта, мальчика, стариков рушились один за другим сгоревшие сараи. Андерхилл опустился на колени рядом с ребенком и мягко заговорил с ним по-вьетнамски. Мальчик, похоже, не понимал ни слова из того, что говорит ему Тим.

Пул увидел, что Тротман приближается к сараю, в котором он только что убил вьетконговца, и махнул ему рукой, чтобы тот не заходил туда. Тротман зашел в соседний сарай. Через минуту над крышей вспыхнуло желтое пламя.

– Мне нужна его голова! – вопил Биверс.

Пул начал пробираться сквозь дым к сараю, где лежал оставленный им труп. Он хотел вытащить его до того, как подожгут сарай. Все уже пошло кувырком. Ни один сарай не обыскали толком, прежде чем поджечь. Биверс просто сошел с ума, после того как в них кинули гранату. И где, интересно, список? Майкл считал, что после того, как все постройки сгорят до основания, все-таки имеет смысл обыскать то, что осталось от деревни на предмет тайников. Может, вся операция обернется не такой уж безуспешной. Майкл увидел Денглера, по-прежнему полусонного и всего покрытого пылью, который направлялся к яме, чтобы посмотреть, что делает Спитални.

Проблема состояла в том, чтобы не дать Биверсу перебить всех детей и стариков. Если Майкл обнаружит в сарае мертвого снайпера, что представлялось вполне вероятным, лейтенанту наверняка придет в голову покарать всю деревню за укрывательство вьетконговцев. Тогда можно будет увеличить количество трупов при подсчете вдвое-втрое и преподнести это в качестве сюрприза Жестянщику, для которого это станет очередной ступенькой на пути к продвижению.

Первый и последний раз за время своей службы в армии Пул спросил себя, чего требует от него в данный момент долг, что ждет от него Америка. Рация Пула запищала, но он не обратил внимания. Перешагнув через труп Роули, он вошел в сарай.

Внутри было дымно и пахло порохом.

Пул сделал еще несколько шагов и увидел тело, скорчившееся на коленях у дальней стены. Черноволосая голова и коричневая рубашка были мокрыми от крови. Нигде не было видно гранаты. Пул обратил наконец внимание на размер трупа и понял, что убил не Элвиса – он убил карлика. Майкл еще раз оглядел помещение в поисках гранаты. Неизвестно почему ему вдруг стало тяжело дышать. Он глядел на маленькие вымазанные в грязи руки убитого. Это не были руки карлика, это вообще не были руки взрослого человека, они были сплошь заляпаны грязью, но несмотря на это было видно, какие они маленькие, с тонкими пальцами. Пул покачал головой. Пот тек по нему ручьями. Он взял труп вьетконговца за плечо и повернул, чтобы заглянуть ему в лицо.

Для этого практически не понадобилось усилия. Перед Майклом было лицо мальчика лет девяти-десяти. Пул позволил трупу опуститься обратно на пол.

– Но где же все-таки граната? – спросил он сам себя совершенно спокойным, нормальным голосом. Он перевернул одним ударом некое подобие туалетного столика, с которого посыпались булавки, гребенки и пара солнечных очков. Он перевернул все, что было в сарае, – циновки, жестяные кружки, соломенные корзины, несколько старых фотографий. Майкл понимал, что просто пытается отвлечь себя чем-то, чтобы как можно дальше отодвинуть момент, когда неизбежно придется признаться себе в том, что он натворил. Гранаты нигде не было. Секунду Майкл стоял неподвижно. Рация снова запищала, и голос Биверс выкрикнул его имя.

Пул наклонился и поднял тело мальчика. Весил труп немногим больше собачьего. Майкл повернулся и побрел сквозь дым к выходу из сарая. Когда он вышел, вопли стариков-вьетнамцев вновь ударили в уши.

Андерхилл удивленно поднял глаза, когда увидел Пула, идущего ему навстречу с мертвым мальчишкой на руках, но ничего не сказал. Женщина с перекошенным от горя лицом вскочила на ноги и протянула руки к Пулу. Он передал ей мертвого ребенка. Прижимая к себе труп, женщина вернулась обратно в круг.

Затем над деревней появились внезапно несколько “фантомов”, заглушив своим ревом треск пожара и человеческие крики. Старики вновь вжались в землю, огромные самолеты пролетели над деревней и развернулись в воздухе. Лес слева от пещеры превратился в один огромный огненный шар. Звук при этом был такой, как будто заработали разом тысячи ветряных мельниц.

– Я убил мальчика, – сказал сам себе Пул.

В следующее мгновение Майкл осознал, что ему абсолютно ничего не будет за то, что он сделал. Лейтенант Биверс размозжил о дерево голову маленькой девочки. Спитални сжег детей, которые прятались в канаве. Если только весь их отряд не отдадут под трибунал, Майклу ничего не грозит. Все это было слишком ужасно. Никаких последствий. То, что произошло, происходило вечно, на любой войне. Все, что окружало Пула, – горящие сараи, клубящийся дым, земля под сапогами, сбившиеся в кучу старики и старухи, – на какую-то секунду показалось ему абсолютно нереальным. Он чувствовал себя так, будто мог оторваться от земли и взлететь, если бы захотел.

Но он решил не взлетать. Это было серьезно. После того, как ты сделал такое, становишься как Элвис. Взлетев, не можешь быть уверен, что сможешь опуститься обратно.

Майкл поглядел налево и с удивлением обнаружил, что большинство его товарищей стоят на краю деревни и смотрят, как горит лес. Когда же они успели отойти от сараев? Майклу вдруг показалось, что они попали в какую-то дыру во времени, иррациональное пространство, зону блокировки, где все внезапно меняет свои места, а он не видит и не знает об этом. Теперь ему отчетливее представлялось нереальность происходящего – горящий лес был всего лишь картинкой на огромном экране, а горящие сараи – местом действия фильма, местом, где жили люди, задействованные в сюжете. Это был плохой, страшный сюжет, но если пересказать его весь, картинка растает и зло испарится. Совсем. Как будто ничего никогда не было. Так будет гораздо лучше – будто всю эту историю засунули миру в задницу и все пропало. И надо, конечно, полетать, пока есть такая возможность, потому что, в сущности, абсолютно неважно, вернется он на землю или нет, потому что это ведь не было реальным миром – это просто кино. И то, что они видят сейчас, это только способ избавиться от навязчивого сюжета, прокрутив его обратно. Вот сейчас исчезнет деревня.

Теперь Пулу хорошо виден был уродливый багрово-серый холм. В основании холма, как складка на камне, виднелся вход в пещеру.

– Все вон там, – услышал Майкл голос лейтенанта Биверса.

3

Пул чуть не закричал, когда увидел, как М.О.Денглер вслед за лейтенантом побежал к пещере. Лейтенанта Биверса больше, чем кого бы то ни было, требовалось прокрутить в обратную сторону. Никто не должен был следовать за ним – и уж во всяком случае не М.О.Денглер.

Майклу хотелось закричать, предупредить Денглера, чтобы тот не следовал за Гарри Биверсом, не становился его прикрытием. Затем он увидел, что Виктор Спитални бежит вслед за лейтенантом и Денглером. Сегодня Спитални был солдатом. Он был раскален докрасна и непременно хотел попасть в пещеру вместе с Денглером и лейтенантом.

Пумо выкрикнул имя Спитални, но тот только повернул голову в его сторону, продолжая бежать. Майкл подумал, что Спитални, бегущий с повернутой головой, напоминает ему изображение на гравюре. Наконец все трое исчезли в пещере.

Пул повернулся в сторону деревни и увидел, что к нему пробирается сквозь дым Тим Андерхилл. Оба они слышали звуки выстрелов, раздававшиеся из пещеры. Потом они оборвались так неожиданно, будто их и не было вовсе. Сзади раздался треск и грохот рушащегося сарая. Жители Я-Тук продолжали пронзительно выть. Из пещеры вновь послышались выстрелы. Стреляли очередями из М-16. Майкл вышел наконец из своего оцепенения и побежал сквозь дым в сторону пещеры. Краем глаза он видел, что один из стариков, должно быть главный в этой деревне, встал посреди круга. Он держал в руках обгорелый кусочек бумаги и что-то кричал высоким пронзительным голосом. Кусты слева от деревни все еще горели, время от времени ветер вздымал снопы искр. В некоторых местах горела даже сама земля. Деревья догорали и рассыпались, как сигаретный пепел. Облако дыма заслонило от Майкла вход в пещеру, и, когда Пул подбежал наконец к отверстию, из-за висящего неподвижно дыма он услышал нечеловеческие крики.

Через секунду из пещеры пулей вылетел Виктор Спитални. Лицо его было ярко-красным, а кричал Спитални так, будто его только что пытали. Он скорее не бежал, а выделывал какие-то безумные прыжки, будто человек, через которого пропустили несколько разрядов электрического тока. Наверное, он был ранен, но крови видно не было. Он бормотал что-то непонятное, что постепенно сложилось в фразу:

– Убейте их...

Затем он свалился прямо в пепел недалеко от пещеры. Он начал кататься по земле, явно не владея своим телом настолько, чтобы подняться на ноги. Пул быстро вынул из рюкзака плащ-палатку и наклонился над Спитални, чтобы закатать его в брезент. Все лицо и шея Спитални были в красных пятнах, припухшие глаза крепко зажмурены.

– Осы, – кричал Спитални. – Меня всего облепили. Майклу видно было, как у сараев все жители деревни пристально смотрят в их сторону, пытаясь понять, что происходит.

Пул спросил Спитални о Денглере и лейтенанте, но тот продолжал вздрагивать и твердить свое. Спэнки Барредж присел рядом с ними на корточки, перевернул запеленатого в плащ-палатку Спитални на живот и начал лупить его по спине. Затем он рассмеялся.

– Да здесь нет никого кроме тебя, дурака!

– Загляни внутрь и сосчитай, сколько там убитых ос, – настаивал на своем Спитални.

Пул встал, как только увидел Денглера, выбирающегося из пещеры. Тот выглядел еще бледнее, чем до этого, лицо его, покрытое грязью, было почти серым. Ружье болталось в безвольно висящей правой руке, а глаза были затуманены то ли шоком, то ли зверской усталостью.

– Коко, – произнес Денглер, и все переглянулись.

– Что? – переспросил Пул. – Что случилось?

– Ничего.

– Ты убил Элвиса? – спросил Спэнки Барредж.

– Ничего не случилось, – сказал Денглер. Он сделал несколько шагов вперед, поднимая сапогами пепел и искры, затем посмотрел через выжженное пространство на стариков-вьетнамцев, которые стояли среди того, что было когда-то их деревней, и смотрели прямо на него.

Пул слышал, что вьетнамцы что-то кричат, но ему понадобилось несколько секунд, чтобы разбить гомон на голоса, а голоса на слова. Они кричали:

– Номер десят, номер десят...

– Кто стрелял?

– Хорошие ребята, – Денглер вымученно улыбнулся куда-то в пространство.

– С лейтенантом все в порядке?

Интересно, какой ответ на этот вопрос ему на самом деле хотелось бы услышать?

Денглер пожал плечами.

– Ты – номер десят, – доносились писклявые голоса со стороны деревни.

Майкл понял вдруг, что ему вот-вот придется войти в пролом между камнями. Сколько можно откладывать? Он войдет в пещеру и увидит перед собой ребенка, протягивающего руки в темноте.

– Знаешь что? – как-то монотонно произнес Денглер. – Я был прав...

– Был прав по поводу чего?

– По поводу Господа Бога.

Спитални стоял теперь в лучах солнечного света. Он снял рубашку и тяжело дышал. Плечи его покрывали какие-то странные укусы, пуки, спина, лицо – все было в кровоточащих красных пятнах. Он напоминал тарелку мяса. Норм Питерс начал смазывать плечи Спитални какой-то белой маслянистой жидкостью.

Пул отвернулся от Барреджа и пошел по дымящейся земле в сторону Норма и Спитални. Через секунду Спэнки присоединился к нему. Чувствовалось, что ему тоже не очень хочется заходить в пещеру.

Сделав несколько шагов, Пул услышал в небе гул вертолета. Он нашел глазами на небе маленькую черную точку и подумал: “Это плохо. Улетай. Возвращайся обратно”.

4

– Ничего не могу понять, – сказал Питерс. – Посмотрите сюда. Это лишено всякого смысла, по крайней мере, для меня.

– Денглер вышел оттуда? – спросил Спитални. Пул кивнул.

– Что лишено смысла? – спросил он, но едва задав вопрос, тут же понял, о чем речь. Узкое лицо Спитални с мелкими чертами лица постепенно начинало проступать по мере того, как спадала опухоль. Теперь хорошо были видны его глаза, да и лоб больше не напоминал изрытую взрывами землю, а казался вполне гладким, только покрытым красной сыпью.

– Здесь нет пчелиных жал! – сказал Питерс. – Должно быть, они оставили их в улье.

– Черта с два у них нет жал, – вопил Спитални. – Вот лейтенант так все еще и не вышел оттуда. Лучше вам завернуться во что-нибудь и пойти вытащить его.

– Даже если бы это были осиные жала, то, чем я тебя намазал, не сняло бы опухоли, а только уняло бы боль.

– На, пососи, – огрызнулся Спитални, изучая свои костлявые руки. Укусы постепенно уменьшались и были теперь уже просто красными точками.

Майкл смотрел, как приближается вертолет, который был уже размером с муху.

– Это осы, – настаивал Спитални. – Готов спорить, что наш Пропащий Босс там, внутри, они его закусали до смерти. Придется, ребята, поискать себе другого лейтенанта.

Он поглядел на Пула с таким выражением лица, которое бывает у собаки, когда она заставляет вас понять, что тоже умеет думать.

– Это имеет свою хорошую сторону, правда? Мертвого нельзя отдать под трибунал.

Пул смотрел, как исчезают постепенно с кожи Спитални красные точки.

– Есть ведь единственный способ замять все это, ты знаешь не хуже меня. Надо все свалить на лейтенанта. Так и надо сделать.

Теперь вертолет, приближавшийся к ним на фоне палящего солнца, казался почти что огромным. Он снижался, и вот уже задрожала трава под его колесами. Ниже, за разрушенной деревней, за злополучной ямой, лежал луг, на котором паслись быки. Далеко слева, среди деревьев, беспорядочно росших на холме, с которого спустился отряд, казалось, отдавался гул садящегося вертолета.

И тут Майкл вдруг услышал голос Гарри Биверса, громкий и ликующий:

– Пул! Андерхилл! Мне нужны два человека. Джекпот!!!

Биверс показался у входа в пещеру. Пул увидел человека, находящегося наверху блаженства. Вся нервная энергия, заключенная в лейтенанте, вырвалась теперь наружу. Он похож был на человека, который не понимает, что ему так хорошо сейчас только лишь потому, что он пьян. Пот градом катился по лицу лейтенанта, глаза его были влажными.

– Где мои два человека!

Пул сделал знак Барреджу и Пумо, которые двинулись к пещере.

– Я хочу, чтобы из этой пещеры вынесли все, что там есть. Воины, мы попадем сегодня в шестичасовые новости!

Воины? Никогда еще Гарри Биверс не был так похож на злобного инопланетянина, который усвоил земные привычки из телевизионных программ.

– Вы – номер десять, – кричала им одна из старух.

– Номер десять в ваших программах, номер один в ваших сердцах, – заявил Биверс Пулу и обернулся к журналистам, которые уже бежали к ним по дымящейся траве.

5

И все, что случилось потом, прямо проистекало из того, что вырвалось в тот день изо рта Гарри Биверса. “Ньюсуик”, “Таймс”, передовицы многих крупных газет, телевизионные обзоры новостей. А затем – постепенно остывающая память, воскрешающая, как на старых фотографиях, гору риса и высокую стопку русского оружия, которое вынесли из пещеры Барредж и Пумо. Я-Тук была вьеткон-говской деревней, и все ее жители мечтали только о том, чтобы убивать американских солдат. Но на этой фотографии не было трупов тридцати детей, потому что единственные трупы, найденные в Я-Тук, были те, что оставались в яме – два мальчика и девочка лет тринадцати. И еще тело мальчика помладше – лет семи. Чуть позже был найден на холме труп молодой женщины.

После того, как улетели репортеры, стариков и старух отправили в лагерь для перемещенных лиц в Ан-Ло. Жестянщик и те, кто был над ним, описали этот случай в донесениях, как “наказание пособников я лишение вьетконговцев одной из баз для вербовки новых сил и хранения оружия и продовольствия”. Урожай Я-Тук был отравлен, а старики-буддисты уведены от склепов, где покоилась их родня. Они знали, что так будет, с того момента, как запылали их дома, а может быть, еще с того, когда Биверс убил свинью. Они исчезли, растворились среди обитателей Ан-Ло, пятнадцать ничем не примечательных стариков и старух.

Когда Пул и Андерхилл углубились в пещеру, на них налетело облако назойливых москитов, которые бились в лицо, попадали в рот и глаза. Майкл размахивал руками перед лицом и двигался так быстро, как только мог. Андерхилл следовал за ним в ту часть пещеры, куда насекомые почему-то не залетали. Это было как раз то место, откуда раздавались выстрелы. Теперь кровь, казалось, впитывалась стенами, исчезала на глазах, как исчезали опухоли и волдыри, а затем и красные пятна на лице покусанного Спитални. Пещера сужалась и расширялась, распадалась на части. Чуть дальше они нашли еще одну гору риса, еще дальше – деревянную парту и стул, причем парта выглядела так, будто ее принесли сюда из родной школы Майкла Пула в Гринвиче, штат Коннектикут. Предприятие начинало казаться безнадежным – они никогда не дойдут до конца этой пещеры, потому что она не имеет конца, она вращается вокруг себя самой. Они вошли в грот, полный пустых металлических ящиков. Андерхилл глубоко вздохнул и покачал головой. Пул тоже почувствовал этот запах – запах страха, крови, пороха смешивался с жутким зловонием, который Пул мог описать только в очень неприличных выражениях. Здесь пахло не мочой, не калом, не потом, не гнилью, это также не был тот характерный острый запах, который исходит от напуганного до смерти животного. Это было нечто куда более ужасное. Майкл наконец определил это кошмарное зловоние, как запах боли. Так должно было пахнуть в месте, где индеец Джо заставил Тома Сойера смотреть, как он насилует Бекки Тэтчер, прежде чем убить их обоих.

Пул и Андерхилл вернулись наконец в центральную часть пещеры. М.О.Денглер выносил наружу один из ящиков с оружием, говоря что-то Виктору Спитални.

– Человек горя, познавший грусть, – отвечал, а скорее всего, повторял, Виктор Спитални. – Человек горя, познавший грусть, человек горя, познавший грусть. Человек горя, познавший... мать твою. Господи Боже!

– Успокойся, Вик, – сказал ему Денглер. – Что бы это ни было, это уже прошло. – Но тут он вдруг покачнулся, будто чья-то сильная рука опустилась сверху ему на голову. Колени Денглера подогнулись, он уронил ящик с оружием, который опустился на землю с громким грохотом, в то время как Денглер упал почти бесшумно. Спитални услышал звук, обернулся, посмотрел на упавшего Денглера, но продолжал нести свой ящик к выходу.

– Здесь нет детей, – вопил снаружи Денглер. – На войне не бывает детей.

Что ж, он был прав – детей действительно не было. “Интересно, – подумал Майкл, – может быть, это жители Ан-Лак вывели остальных детей через противоположный вход в пещеру”.

Когда Питерс снимал последний слой бинта, Денглер застонал. Все обернулись и увидели коричневую от запекшейся крови рану, от которой исходил неприятный запах.

– Тебе придется покинуть нас на несколько дней, – сказал Питерс.

– Куда пошел лейтенант? – Денглер почти со страхом озирался по сторонам, пока Питерс перебинтовывал его руку. – Вы видели как изо рта у него вылетали летучие мыши?

– Я дал ему кое-что, – пояснил Питерс. – Это поможет Денглеру выкарабкаться.

* * *

В темноту, которая поможет нам выкарабкаться.

25

Возвращение домой

1

Когда друзья приземлились в Сан-Франциско, у всех троих так гудела голова от недосыпания и выпитого накануне коньяка, что им казалось, будто бы сейчас часа четыре утра, хотя на самом деле уже наступил полдень. В огромном зале сотни людей следили за тем, как соскальзывают из окошка на транспортер их чемоданы. С приведенной в порядок бородой и коротко подстриженными волосами Тим Андерхилл выглядел каким-то тощим и очень усталым. Плечи его были сгорблены, он напоминал великовозрастного студента с застывшим на лице вопросительным выражением.

Когда друзья направились со своими чемоданами к помещению таможни, в толпе пассажиров появился человек в форме, который выбрал несколько человек и разрешил им выйти из здания аэропорта без таможенного досмотра. Люди, которых он выбрал, все были мужчинами среднего возраста, напоминавшими по виду служащих крупных корпораций. “Коко тоже был здесь, – думал Пул. Глаза таможенника на секунду задержались на нем и побежали дальше. – Коко стоял на этом самом месте и видел все, что вижу сейчас я. Он полетел из Бангкока в Сингапур, затем пересел на нью-йоркский рейс, где встретил стюардессу по имени Лиза Майо и неприятного молодого миллионера. Он беседовал с ним во время перелета, а вскоре после того, как лайнер приземлился, Коко убил его. Я готов спорить, что он это сделал, я готов спорить, спорить...”

Пул еще раз представил себе Коко, который стоял на том же самом месте, где стоит сейчас он. По спине Майкла побежали мурашки.

* * *

Гарри Биверс поднялся со своего места, как только увидел, что его друзья выходят из-за загородки для прибывающих пассажиров. Он перешагнул через собственные чемоданы и ручную кладь и начал пробираться к Майклу Пулу.

Они встретились перед конторкой, Биверс протянул руки и молча заключил Майкла в объятия, обдав его запахом алкоголя, одеколона и мыла, которое выдают в самолетах. Пул чувствовал себя так, будто его благодарят за отвагу, проявленную на поле брани.

С драматическим выражением лица Биверс снял руки с плеч Майкла и обернулся к Конору Линклейтеру. Но прежде чем он успел вручить тому Орден Почетного Легиона, тот протянул ему руку. Биверс сдался и пожал ее. Наконец лейтенант обернулся к Тиму Андерхиллу.

– Итак, это ты, – сказал он.

Андерхилл чуть не рассмеялся в голос.

– Разочарован?

Во все время перелета Пул думал, что выкинет Гарри Биверс, увидев Андерхилла, который прибыл с остальными и был явно невиновен. Существовала небольшая возможность, что тот поведет себя действительно плохо, например немедленно оденет на руки Тима наручники, изображая арест опасного преступника гражданскими лицами. Фантазии Гарри Биверса умирали очень тяжело, и Пул понимал, что он не откажется так просто и от этой, которая, вероятно, лежала в основании многих других.

Но хорошее воспитание и, как ни странно, чувство ответственности одержали верх, что очень удивило Пула.

– Нет, если ты собираешься помогать нам, – ответил Биверс на вопрос Андерхилла.

– Я тоже хочу остановить его, Гарри, – сказал Тим. – Конечно, я буду помогать вам, чем только смогу.

– Ты сейчас не колешься? – спросил Биверс.

– У меня вообще все не так плохо, – ответил Тим.

– Хорошо. Но вот еще что. Мне нужно твое подтверждение, что ты не станешь использовать полученную информацию об этом деле в нелитературных произведениях. Можешь писать об этом книгу – мне все равно. Но права на саму информацию должны принадлежать мне.

– Конечно, – сказал Андерхилл. – Я не смог бы написать нелитературное произведение, даже если бы попытался. Я не буду мешать тебе, если ты не станешь мешать мне.

– Мы можем работать вместе, – объявил Биверс. Он заключил Андерхилла в объятия и сказал, что теперь они в одной команде. – Только дай мне сделать на этом деньги, хорошо?

* * *

Когда друзья летели в Нью-Йорк, Майкл сидел рядом с Биверсом. Конор сидел у окна, а Андерхилл впереди Пула. Биверс довольно долго рассказывал совершенно невероятные истории о своих похождениях в Тайпее: о том, как он пил кровь змеи и испытывал потрясающие сексуальные переживания в обществе проституток, актрис, фотомоделей. Затем Гарри наклонился к Майклу и прошептал:

– Нам надо быть осторожными с этим парнем, Майкл. Мы не можем ему доверять, и это главное. Почему, ты думаешь, я пригласил его поселиться у меня? Так будет удобнее следить за ним.

Пул устало кивал.

Затем Биверс сказал довольно громко, так чтобы его могли услышать остальные:

– Я хочу, чтобы вы, ребята, задумались кое о чем. Через некоторое время после возвращения нам придется встретиться с полицией. И это создает кое-какие проблемы. Сколько из того, что мы знаем следует рассказать им?

Андерхилл обернулся и вопросительно оглядел друзей.

– Думаю, мы должны договориться о том, чтобы соблюдать в этом деле определенную конфиденциальность. Мы начали с того, что решили сами разыскать Коко, и этим же должны закончить. Мы должны все время идти на шаг впереди полиции.

– Спасибо, я догадался, – пробормотал Конор.

– Надеюсь, все остальные присоединятся к нашему соглашению.

– Мы посмотрим, – сказал Майкл.

– Надеюсь, речь не идет о том, чтобы нарушать закон? – поинтересовался Андерхилл.

– Мне все равно, как вы это назовете, – сказал Биверс. – Я только хочу сказать, что мы не должны сообщать полиции кое-какие детали, должны оставить их при себе. Кстати, полицейские время от времени поступают точно так же. Не распускать язык и глубже вникать в курс дела.

– А что мы можем сделать? – поинтересовался Конор. Биверс тут же изложил несколько возможностей.

– Например, у нас есть два-три факта, неизвестных полиции. Мы знаем, что Коко – Виктор Спитални, и мы знаем, что человек по имени Тим Андерхилл посетил наконец Нью-Йорк, а не киснет до сих пор у себя в Бангкоке.

– Ты не хочешь говорить копам, что мы ищем Спитални? – переспросил Конор Линклейтер.

– Мы немножечко поиграем в немых. Они сами разберутся, кого не хватает, а кто на месте. – Биверс наградил Конора довольно снисходительной улыбкой. – А вот вам еще один факт, который, на мой взгляд, очень важен для нас. Спитални упоминал имя этого человека, – кивок в сторону Андерхилла. – Разве нет? Чтобы заставлять репортеров приезжать к нему. Думаю, так было, судя по тому, что нашли в Гудвуд-парке. Вот я и говорю, что пора приниматься за дело всерьез.

– А как это сделать, Гарри? – спросил Андерхилл.

– В каком-то смысле эту идею подсказал мне Пумо, когда мы встречались перед отъездом в ноябре. Он говорил о своей девчонке, помните?

– Да, я помню, – обрадовался Конор. – Он говорил мне. Маленькая китаяночка морочила Тино, как хотела. Она публиковала для него объявления в какой-то там газетке. И подписывала их “Молодая Луна”.

– Тре бон, тре, тре бон, – пробормотал Гарри.

– Ты хочешь поместить объявление в “Виллидж Войс”? – спросил Майкл.

– Ведь это же Америка. Давайте проведем рекламную кампанию. Растрезвоним о Тиме Андерхилле по всему городу. Если кто-нибудь поинтересуется, всегда можем сказать, что хотим найти однополчан. Таким образом, нам не придется упоминать настоящего имени Коко. Думаю, нам удастся сорвать с этого дерева несколько персиков.

2

Они ехали в фургоне с тремя рядами сидений и багажным отделением на крыше. Даже внутри воздух был холодным, так что Майклу пришлось покрепче запахнуть пальто и пожалеть, что он не захватил с собой свитер, когда собирался в дорогу. Он чувствовал себя здесь чужим и одиноким. Пейзаж за окнами фургона казался одновременно знакомым и незнакомым. Казалось, прошло очень много времени с тех пор, как он видел все это в последний раз.

По обе стороны шоссе жались друг к другу, будто бы тоже спасаясь от холода, уродливые домишки. Темнело. Никто из пассажиров фургона не разговаривал. Даже семейные парочки.

Майкл вспомнил, как увидел во сне Робби, державшего фонарь.

26

Коко

Возвращение домой всегда проходит одинаково. И возвращаться всегда немного страшно. Кровь и Мрамор – они всегда дома. Ты должен проложить дорогу в пустыне и тогда сможешь потрясти небеса и землю, море и сушу. Иди в пустыню, потому что никому не удастся пережить его пришествие.

Ты возвращаешься к тому, что было недоделано, и теперь это тянет тебя сюда – недоделанное, сделанное плохо или просто не очень хорошо. Ты возвращаешься к тому, что разжевало тебя и выплюнуло, к тому, что сделал, хотя этого не следовало делать, к тому, что приближалось к тебе с доской, с веревкой, с кирпичом.

Все это было в книге, даже Кровь и Мрамор были в книге.

В книге пещера была рекой, по берегу которой бродил маленький голый мальчик, покрытый замерзшей грязью (но на самом деле это была кровь женщины). Он прочитал эту книгу с начала до конца и обратно. Так они говорили дома – с начала до конца и обратно. Коко помнил, что купил эту книгу, потому что когда-то, в другой жизни, он знал ее автора, но очень скоро книга выросла у него в руках до необъятных размеров и сделалась книгой о нем самом. Коко чувствовал себя так, будто он находится в свободном падении. Словно кто-то скинул его с вертолета. Тело его покинуло само себя, движимое таким привычным, таким знакомым страхом, оно встало и пошло в книгу, которую Коко держал в руках.

Такой знакомый всепоглощающий страх.

Он помнил самую ужасную вещь на свете. Это действительно было страшнее всего. Коко помнил, как его тело научилось покидать его. Это Кровь отпер вечером дверь спальни и скользнул в крошечную комнатку. От тела его исходил сырой и горячий запах мира вечности. Светлые волосы казались в темноте серебристыми.

Ты не спишь?

Всякий, кто не спал, мог видеть две полицейские машины и мог понять, что происходит. Машины стояли около дома, где он нашел пристанище, как бы предлагая войти в них.

Тот чернокожий сказал мистеру Партриджу, который сидел внизу за конторкой, о том, что Коко поселился в этой комнате. Тот поднялся в комнату Коко, и тогда его тело очередной раз вышло из него.

– Что это значит? – спросил мистер Партридж. – Вы, психи очень любите под конец приползать сюда. Что, нет другого места?

– Это мое место, а не ваше, – сказал ему Коко.

– А вот мы посмотрим, – сказал мистер Партридж и вышел, не забыв перед этим внимательно оглядеть стены комнаты.

Дети оборачивались и кричали ему вслед.

“Ты не агент по туризму, – сказал ему тот чернокожий. – У тебя у самого есть билет только в один конец”.

Коко повернулся и пошел вниз по улице, в сторону метро. Все необходимое лежало у него в рюкзаке, а какое-нибудь пустующее место всегда можно отыскать.

Затем Коко вспомнил, что потерял карты со слоном, остановился и обнял себя обеими руками. Перед ним возвышался Кровь, волосы его были серебряными, а голос холодным и злым.

Ты потерял их?

Вся жизнь Коко показалась ему вдруг такой же тяжелой, как наковальня, которую он нес в руках. Ему хотелось бросить наковальню. Теперь кто-нибудь другой может продолжить его работу – после всего, что сделано, закончить будет легко. Он может отойти от дел, Он может вернуться в себя. Или убежать.

Коко знал одно – он может прямо сейчас сесть в самолет и улететь куда угодно. В Гондурас летают самолеты компании “Нью-Орлеанз”. Он смотрел. Вы приходите в “Нью-Орлеанз” – и вот он ваш самолет. Птица-свобода.

Образ из книги, который так поразил Коко, проник в его мозг, и он видел себя потерявшимся ребенком, вымазанным засохшей грязью, который бродит вдоль грязной холодной реки посреди города. Собаки и волки скалят на него острые зубы, скрипит открывающаяся дверь, сквозь замерзшую грязь пролезают кончики пальцев, зеленые от начавшегося разложения. Страх и чувство потери охватывают Коко, и он бросается в поисках убежища к открытой двери.

Мертвые дети закрывают лица руками.

У него нет дома и он мог бы отойти от дел.

Стараясь не рыдать или, по крайней мере, не показывать, что рыдает, он уселся на пороге. По другую сторону стеклянной двери пустой мраморный холл вел к целому ряду лифтов. Он увидел смешных, словно нарисованных полицейских, толпящихся возле его комнаты. Он видел пиджаки и рубашки на вешалках (и карты на столе). Слезы покатились по щекам Коко. Его бритва, его зубная щетка. Отобранные вещи, потерянные вещи, украденные вещи, умирающие, мертвые вещи...

Коко увидел в глубине пещеры Гарри Биверса. Отец шептал ему в ухо свои вопросы. Гарри наклонился к Коко, глаза его сверкали, лицо блестело от пота. “Уходите отсюда, воины, – сказал лейтенант, и изо рта его вылетела летучая мышь. – Или разделите со мной славу”. В кровавой мешанине на земле подле лейтенанта он увидел маленькую руку со скрюченными пальцами. Тело Коко вышло из самого себя. Под ароматом вечности можно было различить запахи пороха, мочи, кала. Биверс повернулся, и Коко увидел, что его возбужденный член еле помещается в брюках. Все части его истории слились воедино – он встретил самого себя, он путешествовал с начала до конца и обратно.

Коко снова выглянул из своего укрытия за дверью и увидел, как мимо проехали одна за другой две полицейские машины. Они оставили наконец его комнату. Наверное, оставили там всего одного человека. Может, Коко сможет войти туда и поговорить о лейтенанте.

Коко встал и расправил плечи. В его комнате будет один человек, с которым он сможет поговорить, – эта мысль действовала успокаивающе. Если он заговорит, все сразу изменится, он будет свободен, потому что как только он заговорит, этот человек поймет, что такое с начала до конца и обратно.

Несколько секунд Коко смотрел на себя как бы со стороны: человек, стоящий у входа в дом, обхватив себя руками за плечи и ссутулившись, потому что он был охвачен огромным горем. Простой я спокойный дневной свет, свет обыденной реальности, лежал на всем, что было перед ним. За эти секунды Коко увидел свой собственный страх, и это зрелище одновременно испугало и ошеломило его. Он мог вернуться и сказать: “Я совершил ошибку”. Вокруг не было ни демонов, ни ангелов. Драма возмездия сверхъестественных сил, в которой он так долго принимал участие, улетала прочь по длинной улице, полной такси и других машин, и Коко был просто обычным человеком, одиноким на холодном ветру.

Он дрожал, но уже не плакал. Коко вспомнил вдруг лицо той девчонки в гостиной Тино Пумо, и это воспоминание подсказало ему, в каком районе города он сможет почувствовать себя лучше всего.

Он понесет наковальню дальше и посмотрит, что произойдет.

Когда Коко вышел из метро, он ощутил каждой клеточкой своего тела, что сделал правильный выбор. Метро привезло его за пределы Америки. Он снова очутился на Востоке. Даже запахи здесь казались одновременно более нежными и более резкими. Коко приходилось делать над собой усилие, чтобы идти медленнее и дышать ровнее. С сильно бьющимся сердцем он шел мимо вывесок с иероглифами. Коко был так голоден, будто не ел целую неделю. Последняя трапеза, которую он помнил, была в самолете.

Неожиданно голод напомнил о себе столь настойчиво, что Коко показалось, будто он способен, открыв рот, проглотить все эти магазины до последнего кирпича, все эти вывески, все кастрюли и чайники, находившиеся внутри, всех уток и угрей, которых подавали в ресторанах, мужчин и женщин, идущих по улице, дорожные знаки, светофоры, почтовые ящики и телефонные будки.

Он остановился лишь для того, чтобы купить “Таймс”, “Пост” и “Виллидж Войс”, прежде чем свернуть в первый попавшийся Ресторан.

Когда Коко подали еду, весь мир поплыл перед ним, время растаяло, и пока он ел, он возвращался в те счастливые времена, когда жил внутри слона и каждый вздох делал вместе со всем его огромным телом.

В газетах писали, что водитель троллейбуса выиграл около двух миллионов долларов с помощью какой-то штуки под названием “Лотто”. В районе города под названием Инвуд был скинут с крыши десятилетний Элтон Седарквист. В Бронксе выгорел целый квартал. В Анголе человек по имени Йонас Савимби завладел шведским станковым пулеметом и пообещал расстрелять каждого, кто приблизится. В маленькой деревушке в Никарагуа были убиты и изуродованы монах и двое монашек. С начала до конца и обратно. Вот уж действительно. В Гондурасе правительство Соединенных Штатов потребовало около двухсот акров земли под очередной полигон – это был их кусок земли, а теперь он наш. Мы, как всегда, пообещали от всей души, что когда-нибудь эта земля опять будет их. А пока что мы широко открыли рот, и двадцать акров оказались у нас в желудке. Коко чувствовал запах смазки, в которой хранится оружие, он слышал звук шагов одетых в сапоги солдат, слышал, как руки передергивают затворы винтовок.

Все боги земли повернулись к нему, и на лицах их можно было прочесть вопрос.

Но страницы, где помешали информацию о недвижимости, где он рассчитывал найти сообщение о дешевой и уютной комнатке, которая сдается внаем, во-первых, были написаны каким-то странным языком, скорее напоминавшим шифр, который Коко не вполне понимал, а во-вторых, там практически не было объявлений о жилье в Чайна-таун. Единственное, что предлагалось в этом районе города, была квартира с двумя спальнями на Конфуциус-роуд, да еще за такую бешеную цену, что сначала Коко решил, что это опечатка.

– Что-нибудь еще? – спросил официант на кантонском диалекте, так как Коко заказывал именно на этом языке.

– Я закончил, спасибо, – сказал Коко. Официант что-то нацарапал у себя в блокноте, вырвал листочек и положил его рядом с тарелкой. Посреди зеленоватого листочка отчетливо видно было пятно жира.

Коко смотрел, как оно увеличивается в диаметре. Он отсчитал деньги и положил их на стол. Затем посмотрел вслед официанту, направлявшемуся в другой конец зала.

– Они отняли у меня дом, – сказал он.

Официант обернулся и удивлено заморгал.

– Теперь у меня нет дома.

Официант кивнул.

– А где твой дом?

– Мой дом в Гонконге, – ответил официант.

– Ты не знаешь никакого места, где я мог бы поселиться?

Официант покачал головой, затем сказал:

– Вы должны жить с такими же, как вы сами.

Он повернулся к Коко спиной и прошел в переднюю часть ресторана, где перегнулся через конторку и стал заунывно-визгливым голосом объяснять что-то человеку, сидящему за кассой.

Коко порыскал глазами по последней странице “Виллидж Войс”. Объявления казались ему еще более бессмысленными, чем шифровки на странице недвижимости. Но вот глаза его наткнулись на одно сообщение, показавшееся ему необычным. Оно было адресовано вселенной и, возможно, кому-нибудь вроде Коко, кто потерялся в ее огромном пространстве: “ДУШАЩЕЕ, ПРИВОДЯЩЕЕ ВСЕ ЧУВСТВА В ОЦЕПЕНЕНИЕ ГОРЕ. ТЫ ДОЛЖЕН НАЙТИ ТО, ЧТО ПОТЕРЯНО”. Коко почувствовал напряжение, будто бы это объявление действительно могло быть помещено сюда тем, кто знал и понимал его.

В это время Коко заметил, что еще один человек в передней части ресторана смотрит на него с блеском в глазах, который мог быть вызван только обещанием денег. Коко сложил газету и поднялся, чтобы подойти к нему. Он уже знал, что нашел для себя комнату.

Последовало обычное формальное знакомство, неизменно включавшее в себя выражение удивления по поводу того, что Коко владеет кантонским диалектом.

– Я питаю пристрастие ко всему китайскому, – сказал Коко. – Очень жаль, что мой кошелек не так велик, как мое сердце.

Блеск глаз владельца ресторана сделался после этих слов не столь ярким.

– Но я с удовольствием заплачу подобающую цену за все, что вы будете так добры мне предложить, и вы также приобретете мою безграничную благодарность.

– А как вы остались без жилья?

– Моя комната понадобилась хозяину для других нужд.

– А ваши вещи?

– Со мной все, что у меня есть.

– У вас нет работы?

– Я писатель. Правда, не очень известный. Владелец ресторана протянул ему руку.

– Я – Чин Ву-фу.

– Тимоти Андерхилл, – произнес Коко, отвечая на рукопожатие.

Чин знаком показал Коко, чтобы тот следовал за ним. Они вышли на улицу. Коко, морщась от холода, надел рюкзак и последовал за Чином на Вайард-стрит. Тот довольно быстро шел вперед, также ежась от холода. Они прошли пару кварталов и свернули на узкую пустую Элизабет-стрит. Пройдя еще с полквартала, Чин нырнул в какую-то арку и исчез. Затем вновь появился и показал Коко, чтобы тот шел за ним. Коко очутился в небольшом выложенным кирпичом заднем дворике какого-то дома, где едва уловимо пахло растительным маслом. Коко отметил про себя, что в этот дворик явно никогда не заглядывает солнце. Сюда выходили задние стены и пожарные выходы соседних домов. Все было замечательно. Китаец в темном костюме показал Коко на дверь, ведущую в полуподвальное помещение.

– Спустимся вниз, – сказал владелец ресторана, ныряя в темный колодец с крутой лестницей.

Коко последовал за ним.

Спустившись вниз, Чин зажег свисающую со шнура голую лампочку и долго перебирал множество ключей, висящих на огромном кольце, прежде чем открыть одну из дверей. Не говоря ни слова, он распахнул ее перед Коко и жестом предложил войти внутрь.

Коко ступил в абсолютную темноту. Он сразу понял, что здесь именно то, что ему надо. Еще до того, как Чин Ву-фу потянул руку к шнуру и зажег свет, Коко понял, что находится в четырехугольной комнате без окон. Стены были темно-зеленого цвета, на полу валялся матрац, по которому бегало тараканье семейство. Еще здесь был складной стул, ржавая раковина и самой примитивной конструкции туалет за ширмой в углу. Он не может говорить с полицией, но он может отыскать Майкла Пула, а Майкл Пул был человеком, способным понять, что такое с начала до конца и обратно. Гарри Биверс был дорогой назад, а Майкл Пул был узкой, едва заметной тропкой ведущей вперед из этой убогой комнатушки. Наконец зажглась еще одна голая лампочка, тускло осветившая комнату. И вдруг здесь, на нескольких метрах глубины под Элизабет-стрит, Коко всей кожей почувствовал ветер, дующий вдоль замерзшей реки. Боль была иллюзией.

Часть шестая

Настоящий вкус жизни

27

Пэт и Джуди

– Что, так плохо? – спросила Пэт.

– Да ты не знаешь и половины всего, – Джуди Пул глубоко вздохнула, как ни странно, вполне довольная тем, что они дошли до этой части своего разговора. Было семь тридцать, и женщины беседовали уже около получаса. Майкл Пул вернулся домой три дня назад.

Джуди услышала легкий вздох на той стороне провода и быстро спросила:

– Я отрываю тебя от чего-нибудь?

– Вовсе нет. – Последовала пауза. – Но Гарри звонил мне всего один раз, и я не могу сообщить тебе ничего нового. Они все еще собираются поговорить с полицией, да?

Они уже обсуждали этот вопрос минут примерно десять в самом начале разговора, но Джуди с охотой опять вернулась к нему.

– Я уже говорила тебе – они считают, будто знают кое-что о том, почему был убит Тино. Ты думаешь, это все фантазии? Хотелось бы мне, чтобы это были фантазии.

– Все это звучит так знакомо, – сказала Пэт. – Послушать Гарри, так он всегда знает подоплеку всех странных историй.

– Как бы то ни было, – сказала Джуди, возвращая разговор в прежнее русло, – ты не знаешь самого худшего. Я жутко волнуюсь. Я едва заставляю себя встать с постели утром, а когда занятия в школе кончаются и пора идти домой, я все тяну и тяну с этим, занимаюсь разной чепухой, сама иногда не понимая, что я делаю. То брожу по школе, проверяю, нет ли мусора, то начинаю дергать двери классов, чтобы убедиться, что они заперты. А когда я прихожу домой, у меня такое чувство, будто разорвалась какая-то бомба, сравняв все с землей и не оставив ничего, кроме зловещей тишины.

Джуди сделала паузу, но не для того, чтобы до Пэт яснее дошел смысл ее слов, а скорее для того, чтобы самой привыкнуть к мысли, только что зародившейся в ее голове.

– Знаешь, на что это похоже? – продолжала она. – Так было после смерти Робби. Но тогда, по крайней мере, Майкл был дома. Он ходил на работу и делал все, что положено. Он был рядом по ночам. И я знала, что с ним происходит, а значит, знала, что делать.

– А сейчас ты не знаешь, что делать?

* * *

– Вот именно. И поэтому я едва могу заставить себя вернуться вечером домой. Мы с Майклом ни разу не поговорили по-человечески с тех пор как он... перестал работать. А Гарри, думаешь, работает все это время? Сомневаюсь.

– Гарри – не моя проблема, – быстро ответила Пэт. – Я желаю ему удачи. Надеюсь, что он начнет работать. Ведь он потерял место, разве не знаешь? Мой брат не мог больше ладить с Гарри и тому пришлось уволиться.

– Твой брат делает успехи. Впрочем, как всегда, – сказала Джуди, на секунду пожалев, что она так никогда и не видела знаменитого старшего брата Пэт Колдуэлл.

– И я думаю, Чарльз дал Гарри денег. У него вообще доброе сердце. Он не хочет, чтобы Гарри страдал. Мой брат, наверное, один из тех, кого называют истинными христианами.

– Истинный христианин, – повторила Джуди. Голос ее от зависти стал каким-то скучным. – Неужели такие еще встречаются?

– Думаю, встречаются, особенно среди пятидесятивосьмилетних хозяев юридических контор.

– Можно задать тебе нескромный вопрос? Клянусь, что это интересует меня не просто из любопытства. – Джуди сделала паузу, чтобы дать Пэт возможность оценить смысл сказанного. – Мне хотелось бы узнать побольше о твоем разводе.

– Что именно интересует тебя?

– Более или менее все.

– О, бедная Джуди. Я догадываюсь, что с тобой происходит. Это никогда не бывает легко. Вот и с Гарри Биверсом не так просто было развестись.

– Он тебе изменял?

– Конечно, он мне изменял, – подтвердила Пэт. – Все друг другу изменяют. – В устах Пэт это заявление не звучало цинично.

– Майкл – нет.

– Но ты, да. Догадываюсь, что это и есть настоящая тема нашего разговора. Но если ты хочешь знать, почему я на самом деле оставила Гарри, то, пожалуй, я могу сказать об этом пару слов. Настоящей причиной был Я-Тук.

– Продолжай, продолжай, – сказала Джуди.

– То, что он сделал в Я-Тук. Я даже не знаю толком, что это было. И думаю, что никто этого не знает.

– Ты хочешь сказать, что он все-таки убил этих детей?

– Я уверена, что Гарри убил этих детей, Джуди, но сейчас речь не об этом. А я сама не знаю, о чем, да и не очень хочу знать. Мы прожили вместе десять лет, но в один прекрасный день я вдруг увидела отражение Гарри в зеркале. Он просто завязывал галстук, но я поняла, что не могу больше жить с этим человеком.

– Так в чем же дело?

– Не знаю. Чарльз говорил мне, что у Гарри сидит внутри демон.

– Так ты развелась из-за того, что тебя посетило какой-то мистическое чувство, связанное с тем, что случилось десять лет назад и за что Гарри уже судили и признали виновным?

– Я развелась потому, что мне показалась непереносимой мысль, что этот человек еще когда-нибудь дотронется до меня. – Пэт на секунду умолкла. – Он совсем не такой, как Майкл. Майкл всегда сознавал свою ответственность за то, что случилось тогда, Гарри же никогда ни о чем ни на секунду не пожалел.

Джуди нечего было на это сказать.

– Итак, я увидела, как мой муж завязывает галстук, и я поняла. Но еще до того даже, как я поняла, рот мой открылся, чтобы произнести, что Гарри должен переехать и дать мне развод.

– И что он?

– В конце концов Гарри понял, что я действительно имела в виду то, что сказала, и, чтобы сохранить свою работу у Чарльза, он выехал без особых эксцессов. – Через секунду Пэт добавила: – Конечно, я чувствую себя обязанной платить ему алименты, что и делаю. Гарри может, не работая, поддерживать приличный уровень существования всю оставшуюся жизнь.

“Что такое приличный уровень, – поинтересовалась про себя Джуди. – Двадцать тысяч долларов? Пятьдесят? Сто?”

– Я так поняла, что тебя интересуют практические подробности развода, – сказала наконец Пэт.

– Не стану тебя обманывать.

– Это с успехом делают все остальные, почему бы и тебе не попробовать? – голос Пэт звучал несколько театрально. – А Майкл говорит что-нибудь?

– Достаточно. – Тишина. – Нет. – Тишина. – Не знаю. Он слегка не в себе после того, что случилось с Тино.

– Значит, ты не говорила с ним о разводе?

– Майкл как будто бы ускользает, скрывается из виду, и мне никак не удается затянуть его обратно на нашу территорию. На мою территорию, ко мне.

Пэт подождала, пока Джуди перестанет плакать в трубку, затем спросила: – А ты говорила ему о том парне, с которым встречалась, пока Майкла не было?

– Он спросил меня, – заскулила Джуди, вновь теряя контроль над собой. – Я и не собиралась скрывать, но он спросил так... Будто бы поинтересовался, не находила ли я его ключей от квартиры. Эта девчонка Стаси Тэлбот занимает его гораздо больше, чем я. И он ненавидит Боба, я знаю.

– Симпатичного, стабильного мужчину, который плавает на яхте и играет в теннис.

– Ты права.

– Это, в сущности, не важно, но я как-то не предполагала, что они знакомы друг с другом.

– Они встречались однажды на рождественской вечеринке, которую устроили у нас на факультете, и Майкл решил, что Боб чересчур высокомерен. Может, он действительно немного высокомерен. Но он по-настоящему преданный своему делу человек – Боб преподает английский в высшей школе, потому что считает, что это важно. Его никто не заставлял избрать именно это поприще.

– Майкл, похоже, решил, что ему не обязательно поддерживать практику. – (“И оставаться женатым”, – добавила про себя Пэт).

– Почему же это вдруг не обязательно? – жалобным голосом спросила Джуди. – Почему он так тяжело работал, чтобы добиться этой практики, если не собирается ее поддерживать?

Вопрос был риторическим, и Пэт не стала отвечать.

– Я так испугана, – продолжала Джуди. – Это очень унизительно. Я ненавижу это.

– Как ты думаешь, у твоих отношений с Бобом есть какое-то будущее?

– В жизни Боба Банса нет свободной комнаты, – голос Джуди звучал теперь сухо. – Хотя на первый взгляд кажется, что все наоборот. У него есть спортивная машина. У него есть яхта и теннис. У него есть его работа, его студенты, Генри Джеймс. У него есть мать. Не думаю, что среди всего этого хватит места для жены.

– А, – произнесла Пэт. – Но ведь ты начинала встречаться с ним не имея в виду брак?

– А разве так не удобнее? Подожди минутку... – Джуди отошла от телефона на несколько минут. Пэт Колдуэлл услышала звуки, похожие на стук кубиков льда о металлический поднос. Затем раздался звон стекла о стекло.

– Мистер Бане любит виски со льдом в бокале с соломинкой. Именно это я себе и приготовила.

Пэт опять услышала звон льда в бокале, который подняла или опустила Пэт.

– Ты никогда не чувствуешь себя одинокой? – спросила Джуди.

– Звони мне всегда, когда захочешь пообщаться, – сказала Пэт. – Я приду и составлю тебе компанию, если захочешь.

28

Похороны

1

– То есть, что значит, там будет полиция? – спросила Джуди. – По-моему, это просто смешно.

Было десять часов утра следующего дня, и Пулы везли в своей машине Гарри Биверса и Конора Линклейтера на похороны Тино Пумо в небольшой городок Милберн, штат Нью-Йорк. Они ехали уже часа два и, спасибо пояснениям Гарри Биверса, умудрились заблудиться, отыскивая короткую дорогу. Гарри сидел на переднем сиденье “ауди” Майкла и вертел в руках трубку радиотелефона. А Джуди сидела сзади с Конором Линклейтером и разложенной дорожной картой.

– Ты не понимаешь самого главного в полицейской работе, – заявил Гарри Биверс. – Ты всегда так агрессивна в своем невежестве.

Рот Джуди приоткрылся от удивления, и Гарри поспешил добавить.

– Извини, мне не надо было этого говорить. Прости, прости. Я очень близко принял к сердцу смерть Тино. Правда, Джуди, я чувствую себя виноватым.

– Придерживайся указателей на Бингхэмптон, – посоветовал Конор. – Насколько я понимаю, мы находимся сейчас в сорока-пятидесяти милях от места. И вы не могли бы сменить тему?

– Это дело об убийстве, – сказал Биверс. – Такое случается нечасто. И тот, кто ведет расследование, наверняка будет на похоронах и будет внимательно изучать нас, да и всех, кто там будет. Для него это хорошая возможность изучить круг общения Пумо. К тому же, он наверняка думает, что тот, кто убил Тино, придет посмотреть, как его закопают в землю. Копы всегда приходят на подобные мероприятия.

– Жаль, что Пэт не смогла поехать с нами, – сказала Джуди. – И я ненавижу все эти ансамбли.

Гарри выключил радио.

Некоторое время они молча ехали мимо заснеженных пустых полей и темных деревьев, стоящих, как солдаты в строю. То здесь, то там среди полей и деревьев виднелись домики фермеров. Джуди то и дело сморкалась, Конор вцепился в развернутую карту.

“Прошлое умерло, – думал Майкл. – Перестало быть частью настоящего и сделалось действительно прошлым”.

Когда Майкл вернулся в Уэстерхолм, нервная и напряженная Джуди встретила его поцелуем, в котором ясно угадывалось отвращение. Вот он и дома. Жена расспрашивала Майкла о Сингапуре, Бангкоке, о том, каково путешествовать с Гарри Биверсом. Джуди наливала из початой бутылки дорогое виски, купленное, вероятно, специально к этому дню. Она прошла за Майклом наверх и стала смотреть, как он распаковывает вещи. Затем Джуди последовала за Майклом в ванную. Он включил воду. Джуди все еще сидела в ванной и слушала отредактированный рассказ Майкла о поездке, когда муж спросил ее, хорошо ли прошел обед с Бобом Бансом.

Джуди нервно закивала головой.

Майкл еле вспомнил об этом и спросил просто так, но у него было такое чувство, будто жена ударила его или кинула что-нибудь ему в голову. Он поднес ко рту бокал и сделал большой глоток дорогого виски.

Майкл задал вопрос, ответ на который знал заранее, и ожидания его оправдались.

– Хорошо, – сказал Майкл, но Джуди поняла, что он все знает. Она сделала долгий глоток виски и вышла из ванной.

* * *

– Трудно поверить, что Тино Пумо родом из такого местечка, – сказала Джуди. – Он всегда казался человеком сугубо городским, ведь правда?

“А ведь действительно, – подумал Майкл, – ничего удивительного, что Тино всегда казался Джуди прирожденным горожанином”.

– Хорошо выглядело бы на его могильной плите, – вмешался в разговор Конор, – “Здесь лежит один придурок-горожанин”.

2

Собор Святого Михаила, на удивление огромный для такого небольшого городка, действовал как-то подавляюще на небольшое общество, собравшееся на похороны Энтони Фрэнсиса Пумо. Майкл был одним из тех, кто нес гроб. С того места, где он стоял, видны были несколько старушек, с полдюжины мужчин с обветренными лицами, которые, должно быть, ходили с Пумо в школу, несколько парочек помоложе и пожилая чета, полная горделивого достоинства Здесь также был тощий раскосый человек, державший за руки прелестного ребенка. Винх и его дочка. В дальнем углу церкви стоял высокий усатый человек в красивом костюме и мужчина помоложе в еще более красивом костюме, чье лицо показалось Майклу смутно знакомым. Среди несущих гроб был коренастый приземистый мужчина с широким лицом, напоминавшим лицо Тино Пумо, и сильный жилистый старик с длинными руками – брат и отец Тино, ушедший на покой фермер.

Угловатый пожилой священник с блестящими седыми волосами описал застенчивого пытливого мальчика-школьника, который “с честью выполнил свой долг во Вьетнаме” и “показал свою внутреннюю силу, не потонув в мутных водах ресторанного бизнеса в большом городе, который в конце концов отнял его жизнь”. Именно так воспринималась смерть Тино местными жителями – один из детей их городка заблудился в джунглях Нью-Йорка и пал жертвой свирепого зверя.

На кладбище, пока священник читал молитву, Майкл стоял рядом с Джуди, Биверсом и Котором; время от времени он поднимал голову и смотрел на тяжелые серые облака. Он видел, что Томми Пумо, брат Тино, с явной враждебностью смотрит на Винха. Томми наверняка был тяжелым человеком.

Сначала отец и брат, а за ними и все остальные бросили по горсти земли на крышку гроба

Отойдя от могилы. Пул услышал громкие раздраженные голоса, доносившиеся с автомобильной стоянки. Томми Пумо, размахивая руками, убеждал в чем-то хорошо одетого человека, чье лицо еще в соборе показалось Майклу знакомым. Брат Пумо явно негодовал. Человек, улыбаясь, что-то сказал ему, лицо Томми перекосилось я он сделал шаг вперед в направлении собеседника, продолжая размахивать руками.

– Давайте посмотрим, что там происходит, – сказал Биверс и направился к автостоянке.

– Извините меня, сэр, – раздался голос за спиной Майкла. Он обернулся и увидел высокого усатого человека, которого тоже заметил еще в соборе. У человека были роскошные пушистые усы, от него веяло тщеславием и уверенностью в себе. Чувствовалось, что мужчина привык командовать. Он был примерно на дюйм выше Майкла и хорошо сложен.

– Вы – доктор Пул? И миссис Пул? Гарри перестал спускаться с холма, у подножия которого располагалась автостоянка, оглянулся и прислушался к разговору.

– А вы – мистер Биверс? – спросил его мужчина.

Лицо Гарри расплылось в улыбке, будто ему сделали комплимент.

– Я – лейтенант Мэрфи, – продолжал мужчина. – Расследую обстоятельства смерти вашего друга.

– А, – Биверс бросил торжествующий взгляд в сторону Джуди.

Мэрфи удивленно поднял брови.

– Мы как раз думали, когда же к нам подойдут.

Мэрфи никак не отреагировал на эти слова.

– Я хотел бы переговорить с вами в доме отца, – сказал он. – Ведь вы собираетесь побывать там, прежде чем уедете?

– Мы в вашем распоряжении, лейтенант, – сказал Гарри.

Улыбнувшись, Мэрфи отвернулся и начал спускаться с холма. Биверс вопросительно взглянул на Майкла и кивнул в направлении Джуди, как бы спрашивая, рассказал ли ей Пул об Андерхилле. Тот покачал головой. Друзья наблюдали, как детектив, спустившись с холма, подошел к отцу Тино и что-то сказал ему.

– Мэрфи, – сказал Гарри Биверс. – Ну разве не замечательная фамилия для детектива!

– Почему он хочет поговорить с вами? – спросила Джуди.

– Расследует прошлое Пумо, надо заполнить пустые места в его биографии, чтобы получить полную картину. – Биверс засунул руки в карманы и обернулся, чтобы еще раз оглядеть кладбищенский двор. Там оставались теперь только несколько пожилых пар.

– Малышка Мэгги, черт возьми, так и не появилась, – произнес Гарри. – Интересно было бы узнать, что онарассказала Мэрфи о нашей маленькой увеселительной поездке?

Биверс собирался сказать что-то еще, но осекся, увидев, что к ним подходит еще один из присутствовавших на похоронах – человек, на которого кричал Томми Пумо.

– Хороший полицейский, плохой полицейский, – прошептал Биверс и отвернулся с безразличным видом, только что не насвистывая.

Подошедший к ним мужчина натянуто улыбнулся Майклу и Джуди и представился Дэвидом Диксоном, адвокатом Тино.

– Вы, должно быть, его старые армейские друзья? Рад познакомиться. Впрочем, мы, кажется, встречались раньше.

Они с Майклом быстро вычислили, что виделись несколько лет назад в “Сайгоне”.

Биверс повернулся наконец лицом к остальным, и Майкл представил их с Диксоном друг другу.

– Очень мило с вашей стороны, что вы приехали, – сказал Гарри.

– Мы с Тино много времени проводили вместе, разрабатывая разные маленькие хитрости. Хотелось бы думать, что мы были друзьями, а не просто адвокатом и клиентом.

– Лучшие клиенты действительно становятся друзьями, – сказал Гарри, тут же напуская на себя вид профессионала. – Кстати, я – помощник адвоката.

Диксон не обратил внимания на последние слова Гарри. – Я пытался уговорить Мэгги Ла приехать со мной, но она считает, что вряд ли сможет перенести это. И она опасалась, что семья Тино не будет знать, как с ней обращаться.

– У вас есть телефон Мэгги? – спросил Биверс. – Я хотел бы связаться с ней, так что если есть...

– Не сию минуту, – оборвал его Диксон.

Майкл заполнил возникшую неловкую паузу, спросив о вьетнамском шеф-поваре. Интересно, собирается ли он отправиться вместе с остальными в дом мистера Пумо?

Диксон рассмеялся.

– Вряд ли Винху будут очень рады в доме Тино. Вы разве не видели, что только что устроил мне Томми Пумо?

– Наверное, он слишком тяжело переносит смерть брата, – сказала Джуди.

– Здесь дело скорее не в горе, а в жадности, – Тино оставил все, включая ресторан и квартиру над ним, человеку, который, по его мнению, приложил больше всех усилий, чтобы помочь ему добиться процветания заведения.

Все внимательно слушали Диксона.

– Это, конечно, оказался Винх. Он будет продолжать вести дела в ресторане. Мы откроем его почти тогда же, когда предполагал Пумо.

– А брат хотел получить ресторан?

– Томми хотел деньги. Несколько лет назад Тино одолжил деньги у отца, чтобы купить первые два этажа здания. Можете представить себе, что произошло за это время с ценой на недвижимость. Томми решил, что вот-вот станет богачом, и теперь с ума сходит от злости.

Внизу, у подножия холма, одна из пожилых пар, дольше всех остававшаяся у могилы Пумо, подошла к Майклу, и мужчина сказал, что они проводят всех к дому мистера Пумо.

Когда они, проехав по какой-то проселочной дороге, добрались до аккуратного двухэтажного фермерского домика, женщина, которая оказалась теткой Тино Пумо, сказала:

– Поставьте машину прямо на шоссе, параллельно дому. Так делают все. И мы с Эдом делаем именно так.

Она обернулась к Конору, на коленях которого сидела Джуди.

– Вы ведь не женаты, не так ли, молодой человек?

– Нет.

– Что ж, я хочу, чтобы вы познакомились с моей дочерью. Она там, в доме, помогает готовить и накрывать на стол. Симпатичная девочка и зовут ее так же, как и меня Грейс Холлит. Вам наверняка будет, о чем поболтать.

– Я с удовольствием помогу вашей дочери разносить напитки я пироги, – вмешался в разговор Гарри. – Как насчет меня?

– О, вы чересчур знамениты, а этот человек – простой парень, вроде нас. Ведь вы зарабатываете на жизнь руками, правда?

– Я – плотник, – ответил Конор.

– Это видно невооруженным глазом, – сказала Грейс.

3

Почти сразу же, как только друзья вошли в дом, Уолтер Пумо, отец Тино, отвел Майкла и Гарри в сторону и сказал, что хочет поговорить с ними с глазу на глаз. Стол, стоящий посреди комнаты, был уставлен едой – окорок, индейка, миски размером с небольшие лодки, полные картофельного салата, пышные блинчики, куски масла. Вокруг стола суетилось множество народу, внося и переставляя тарелки с едой. Остальная часть комнаты была наполнена женщинами. Конора взяли за руку и представили хорошенькой молоденькой блондинке.

–Я знаю, где мы можем найти пустое место, – сказал Уолтер Пумо. – По крайней мере, надеюсь. Ваш друг, я вижу, занят нашей крошкой Грейс.

Старик повел их по коридору в заднюю часть дома.

– Если они придут и в эту комнату, мы их просто выставим, – сказал Уолтер. Уолтер Пумо был на голову ниже Майкла и Гарри, зато шире раза в два. Его огромные плечи закрывали почти весь коридор.

Старик заглянул в комнату, затем кивнул друзьям:

– Заходите, парни.

* * *

Майкл и Гарри зашли в тесную комнату, гае стояли старый кожаный диван, круглый стол, заваленный фермерскими журналами, металлический ящик для картотеки и весьма неопрятный письменный стол, рядом с которым стоял кухонный стул. По стенам висели газетные вырезки, фотографии и дипломы.

– Покойная жена называла эту комнату моей берлогой, – сказал Уолтер Пумо. – Мне всегда очень не нравилось это слово – берлоги бывают у медведей, у барсуков. Я просил старуху называть это моим офисом, но каждый раз, когда я отправлялся сюда, упрямая женщина говорила: “Опять пошел прятаться в своей берлоге?”

Чувствовалось, что нервы старика на пределе.

Отец Тино выдвинул на середину комнаты стул, а друзьям указал на диван. Он улыбнулся, и Майкл подумал, что ему, пожалуй, очень нравится этот старик.

– Все на свете меняется, ведь правда? – сказал Уолтер. – Было время, когда я был уверен, что знаю о своем мальчике больше, чем кто-либо еще на этом свете. Об обоих моих мальчиках. А теперь я даже не знаю, с чего начать. Вы видели Томми?

Майкл кивнул. Он почти физически ощущал волны нетерпения, исходящие от Гарри Биверса.

– Том – мой сын, и я люблю его, но не могу сказать, что мне очень нравится, какой он. Впрочем, Томми не очень волнует, нравится он вам или нет. Его больше интересует то, что ему может с этого перепасть. Но Тино – Тино вылетел из родимого гнезда, как, в общем-то, и должны, наверное, делать сыновья. Вы двое, парни, знали его лучше, чем я, поэтому я и захотел несколько секунд посидеть с вами с глазу на глаз.

Майкл чувствовал себя неловко. Гарри Биверс то закидывал ногу на ногу, то опять садился ровно.

– Я хочу увидетьего, – сказал старик. – Помогите мне увидеть его. Я не испугаюсь, что бы вы ни рассказали. Я готов ко всему.

– Он был хорошим солдатом, – сказал Гарри.

Старик глядел в пол, пытаясь бороться с охватившими его чувствами.

– Что ж, – сказал он. – В конце концов, все в этом мире покрыто тайной. Послушайте, лейтенант. Вот – эта земля, здесь мой дед всю жизнь холил и лелеял ее, следил за погодой, за урожаем, и отец мой делал то же самое, и я делаю то же самое уже почти что пятьдесят лет. Томми никогда не любил землю так, как надо любить ее, чтобы заниматься всем этим, а Тино вообще никогда не видел фермы – взгляд его всегда был устремлен во внешний мир. Последний раз когда мое имя упоминалось в милбурнской газете, меня назвали “истинным землеустроителем”. Я никакой не землеустроитель, но я и не фермер. Я – сын фермера, вот кто я. Это чертовски удобно. – Он взглянул прямо в глаза Майклу, и тот почувствовал, что понимает о чем говорит старик. – Тино призвали. Томми был слишком молод а Тино пришлось отправиться на эту войну. Он был мальчиком – красивым мальчиком. Не думаю, что он был хорошим солдатом. Но он был готов к жизни. А когда Тино вернулся, то он вообще плохо представлял себе, кто он такой.

– И все-таки я повторяю – он был хорошим солдатом, – сказал Гарри. – Он был настоящим мужчиной. Вы можете им гордиться.

– Знаете, что убеждает меня в том, что Тино был мужчиной? Он оставил свою собственность тому, кто больше этого заслуживает. Томми собирался возбудить дело, но я отговорил его. И я говорил по телефону с той девушкой. Мэгги. Она мне понравилась. Поняла, что происходит у меня в голове, раньше чем я сказал об этом. Каждый мужчина раз в жизни должен встретить такую женщину. Если, конечно, повезет. Вы знаете, ее тоже чуть не убили. – Старик покачал головой. – Но я не даю вам вставить ни слова, парни.

– Тино был хорошим человеком. Щедрым и одновременно ответственным. Он не любил всякую мерзость и очень любил свою работу. Война затронула всех, кто в ней участвовал, но Тино выпутался куда лучше многих.

– Он собирался жениться на этой Мэгги?

– Возможно, да, – ответил Майкл.

– Надеюсь, она вышла бы за него замуж. Майкл ничего не ответил, так как увидел по глазам старика, что тому не терпится задать следующий вопрос.

– Что случилось с ним там? Почему Тино надо было кого-то бояться?

– Он просто жил в Нью-Йорке.

– Он... он как будто бы чувствовал, что нечто угрожает ему. – Старик вновь посмотрел Пулу в глаза. – Мой дед дал бы взятку полицейскому, отвез убийцу в поле и забил бы его там до смерти. Или, по крайней мере, он бы долго обдумывал такую возможность. А у меня даже нету больше поля.

– И немного рано предлагать взятку лейтенанту Мэрфи, – сказал Биверс.

Старик уронил руки на колени.

– Я думал, Мэрфи говорил с вами там, на кладбище.

– Извините, я должен отлучиться, – сказал Биверс. Уолтер Пумо откинулся на спинку стула и проводил Гарри глазами. Обоим было слышно, что Гарри свернул налево, в сторону гостиной.

– Тино не очень любил этого парня, – сказал старик.

Майкл улыбнулся.

– Он любил тебя, доктор. Можно мне звать тебя Майкл?

– Сделайте одолжение.

– Сегодня утром полиция арестовала человека – Мэрфи сообщил мне об этом сразу, как приехал. Его еще не опознали, но полицейские считают, что это тот самый, который убил моего мальчика.

После того, как Майкл и мистер Пумо покинули “офис” и вернулись в гостиную, старика окружили, тараторя наперебой, все его родственники. Джуди хмуро посмотрела на Майкла из другого конца комнаты, где она беседовала с человеком, казавшимся чуть старше Майкла и Гарри.

Гарри Биверс схватил Майкла за руку и увлек его к выходу. Он явно с трудом скрывал что-то весьма неприятное.

– Все ужасно, Майкл, – зашипел Гарри ему в ухо. – Они поймали его. Он признался.

Через синее в полосочку плечо Гарри Майклу видно было, как лейтенант Мэрфи пытается пробраться в их сторону.

– Спитални? – спросил он.

– А кого же еще, мать его!

Лейтенант Мэрфи подошел уже достаточно близко, чтобы бросить на друзей почти что заговорщический взгляд, который, видимо, следовало расценивать как приказ держать язык за зубами.

– Успокойся, – сказал Майкл.

Огромный полицейский очутился наконец рядом с ними.

– Хотел сообщить вам приятную новость, – сказал он Майклу. – Если только это еще не успел сделать мистер Биверс.

– Я ничего не говорил, – сказал Гарри. Мэрфи снисходительно поглядел на него.

– Сегодня утром мы получили то, что, по крайней мере, выглядит как признание. Я не видел подозреваемого, потому что был уже на пути сюда, когда его арестовали совсем по другому обвинению. Во время допроса он признался.

– А что это за другое обвинение? И как его зовут?

– Парень, как я понял, не совсем в себе. И настоящего имени он не назвал. Я надеюсь, что вы двое захотите взглянуть на него.

– А почему вы этого хотите? – спросил Биверс. – Ведь он же уже признался.

– Что ж, скажу. Я думаю, вы могли знать его во Вьетнаме. Возможно, он даже не помнит своего настоящего имени. А мне хотелось бы быть уверенным в том, кто передо мной, и хотелось бы, чтобы вы мне помогли.

Пул и Биверс согласились явиться для опознания в один из участков Гринвич Виллидж в следующий понедельник.

– Мы арестовали его по ряду обвинений – преднамеренное убийство, разбойное нападение с целью убийства, ношение оружия. История немного странная. Этот тип проник в кинотеатр на Таймз-сквер, когда там показывали “Игры кровососов” или еще какой-то шедевр вроде этого.

Он выхватил нож и стал практически отпиливать голову какого-то парня, которого угораздило держать руку между ног. Справившись с этой задачей, он принялся за тех, кто сидел впереди. А люди даже не замечали, что сидящим за ними одному за другим перерезали горло. Наконец поднялся шум, который услышал вышибала. Он бросился на убийцу и получил рану в легкое. В этот момент наш героя разразился речью о том, что он достаточно долго терпел всех грешников этого мира, но теперь собирается навести порядок. И начать решил с Сорок второй улицы.

К ним подошли Конор Линклейтер и Грейс-младшая, чтобы послушать историю, которую рассказывает лейтенант. Девушка успела целиком и полностью завладеть рукой Конора.

– Представьте себе держащегося за живот вышибалу, истекающего кровью парня с перерезанным горлом, двух человек с менее серьезными ранениями и весь кинотеатр, вопящий от ужаса.

Мэрфи был позером, и ему явно нравилось быть в центре общего внимания. Глаза его возбужденно сверкали.

– В конце концов ему пришлось выбежать в фойе. К тому времени кто-то уже успел позвонить нам, и четверо патрульных повязали его прямо у аппарата с попкорном. Его отвели в участок и взяли показания примерно у дюжины свидетелей. Самое забавное, что как только мы привели парня в участок, он тут же успокоился. Сказал, что не хотел причинять столько хлопот. Просто его кое-что беспокоило последнее время, и он не выдержал. Он надеется, что его не продержат тут долго, поскольку ему нужно сделать много важных вещей по заданию самого Господа Бога. Когда мы оформили документы и сообщили ему, что придется задержаться на некоторое время, парень сказал, что нам еще, кстати, наверное важно будет узнать, что он убил человека по имени Пумо на прошлой неделе, в квартирке на антресолях над рестораном на Гранд-стрит.

Конор посмотрел себе под ноги и покачал головой. Биверс покусывал губы и недовольно моргал.

– Этот человек довольно подробно описывает интерьер квартиры, но есть несколько пунктов, которые не вполне нас удовлетворили. Поэтому после опознания хотелось бы обсудить кое-что с вами тремя.

Когда Мэрфи отошел от друзей, его место заняла появившаяся из столовой Джуди.

– Говорили с лейтенантом? – спросила она. – Тут все судачат о том, что он якобы уже поймал убийцу Пумо.

– Похоже, что да, – сказал Майкл. Он рассказал жене о том, что их попросили присутствовать на опознании.

4

Все воскресенье Пулы вели себя друг с другом натянуто-вежливо, так что человек посторонний, глядя на них, подумал бы, что перед ним не очень дружелюбные, едва знакомые друг с другом люди. Это был первый день с момента возвращения Майкла из Бангкока, который они целиком провели вместе, и они как никогда чувствовали, какой непрочной, едва толще яичной скорлупы, была их близость друг другу. Майкл видел, что Джуди хочет “предать прошлое забвению”, что означало для них двоих продолжение той жизни, которую супруги вели последние четыре года, со дня смерти их сына. Если он сможет простить ее неверность – простить, так и не коснувшись этой темы вслух, – то и она будет делать вид, что ничего такого не было.

Утром Джуди принесла мужу в постель номер “Таймс” и чашку горячего кофе. Сделала она это из чувства долга, но Майкл, как ни странно, ощущал груз ответственности гораздо больше, чем Джуди. Он пил кофе и лениво листал страницы журнала, а Джуди сидела рядом на постели и жизнерадостно сообщала ему обо всем, что произошло за последние несколько недель в ее школе. Вот она, обычная жизнь, казалось, говорило ее лицо. Вот так мы и живем, разве ты не помнишь? И разве это не замечательно?

Они вдвоем ползли через этот долгий день – ели ленч в отеле “Генерал Вашингтон”, потом долго гуляли по окрестностям между пустых бурых газонов, на которых то здесь, то там мелькали таблички “Продается”, мимо новых домов, напоминавших диковинные фантазии из стекла и бетона. Супруги закончили свою прогулку возле утиного пруда посреди Тарлоу-парка. Утки плавали парочками, и каждый зеленоголовый селезень бдительно отгонял других, пытавшихся приблизиться к его серенькой подружке. Майкл сидел на скамейке возле пруда. На секунду ему захотелось опять оказаться в Сингапуре.

– И как это было – вновь заняться сексом после стольких лет перерыва? – спросил он жену.

– Опасно, – ответила Джуди. Ответ был лучше, чем ожидал Майкл.

Через некоторое время Джуди сказала:

– Майкл, ведь ты понимаешь, что мы принадлежим этому месту.

– Я не знаю, чему принадлежу, – ответил Майкл.

Жена заметила на это, что он просто преисполнен жалостью к себе. За словами ее чувствовалась уверенность в том, что жизнь их уже установилась раз и навсегда, что эта жизнь и была настоящей жизнью.

У Майкла весь день было такое ощущение, будто все, что он делает, происходит не с ним, а с кем-то другим. Наверное, так чувствуют себя актеры, подумал Майкл, и только в этот момент окончательно осознал, что весь день старательно играет роль мужа.

Он рано пошел спать, оставив явно довольную этим Джуди смотреть “Театр шедевров”. Майкл переоделся в пижаму и стал чистить зубы, пытаясь одновременно читать книжное обозрение “Таймс”.

Джуди несказанно удивила его, протиснувшись в ванную и подмигнув отражению мужа в зеркале. Не менее удивительным было и то, что на Джуди была розовая ночная рубашка и что она явно собиралась улечься в постель еще до конца “Театра шедевров”.

– Сюрприз! – сказала Джуди.

Человек, роль которого играл Майкл, ответил:

– Привет!

– Не возражаешь, если присоединюсь к тебе? – Джуди взяла свою щетку, пустила воду, намочила щетину и щедро выдавила толстый слой пасты. Прежде чем засунуть щетку в рот, Джуди спросила отражение Майкла, которое как раз собиралось начать полоскать рот:

– Ты удивлен, ведь правда?

Тогда Майкл понял: она тоже играет. Это в значительной степени утешило его. Если бы в подобной сцене было хоть что-то, имеющее отношение к реальности, это заставило бы Майкла сойти с ума от боли и отчаяния.

Когда он, обогнув Джуди сзади, вышел из ванной, жена помахала ему свободной рукой и пробормотала:

– Пока.

Ступая ногами другого человека, Майкл подошел к своему краю постели, чужими пальцами включил лампу на тумбочке у кровати, и уложил чужое тело в чужую постель. Затем он открыл “Послов” и с облегчением обнаружил, что книгу читает все-таки он, а не другой человек.

Книга была о некоем Стренсере, которого послали в Париж, чтобы он привез оттуда одного молодого человека, подозреваемого в растрате. Стренсер скоро обнаружил, что Чед Ньюсом – так звали парня – был скорее просто очарован Парижем, чем преследовал какие-то дурные цели. И он вовсе не был уверен, что ему необходимо вернуться. Сам Стренсер неделями откладывает свое возвращение, обнаруживая каждый день все новые, более тонкие и интересные оттенки мыслей и чувств. Он жив, и он в мире с самим собой, и возвращаться вовсе не хочется.

Как только Майкл приступил к чтению, он почувствовал, что имеет много общего со Стренсером. Ведь они с друзьями тоже отправились в путешествие, чтобы вернуть сбившегося с пути товарища, а нашли его совершенно другим человеком, который был гораздо лучше того, которого они знали раньше. Пулу было интересно, сможет ли Стренсер в результате подавить себя и все-таки вернуться домой. Вопрос вопросов.

Джуди тоже легла в постель и придвинулась к Майклу гораздо ближе, чем обычно.

– Потрясающая книга, – произнес Майкл.

Это почти не было игрой, но все-таки одновременно было.

– Я вижу, тебя она по-настоящему захватила. Майкл опустил книгу, чтобы убедиться, что Джуди по-прежнему играет, и увидел, что, конечно же, так оно и есть.

– Ты, наверное, спутала меня с Томом Брокоу, – сказал он.

– Я не хочу терять тебя, Майкл, – Джуди играла, но относилась к своей игре очень серьезно. – Отложи книгу.

Майкл положил роман на тумбочку и обнял жену. Она поцеловала его. Он сделал вид, что ответил на поцелуй. Джуди просунула руку за резинку пижамных брюк и стала ласкать его.

– Неужели ты действительно делаешь это?

– Майкл, – пробормотала она. Через секунду розовая ночнушка отлетела в сторону.

Майкл целовал ее с горячностью очень хорошего актера. На мгновение, поддавшись ласкам Джуди, его член напрягся, но, в отличие от своего хозяина, он не умел играть, так что все ограничилось одной секундой.

Объятия Джуди стали крепче, она легла на Майкла сверху. Юмор ситуации улетучился, и теперь актерство Майкла отдавало лишь грустью. Некоторое время Джуди извивалась, осыпая поцелуями лицо и шею Майкла.

Она дразнила Майкла языком, прижималась грудью к его лицу. ля успел забыть вкус сосков жены, какими маленькими и упругими они были. На какое-то жестокое, опасное мгновение Майкл вспомнил, как налились груди жены в первые месяцы беременности, и его плоть тут же отреагировала на эти воспоминания. Но тут Джуди изменила дозу, и Майкл увидел, каким холодным и безжизненным сделали ее тело настоящие чувства, которые испытывала эта женщина в отношении мужа. И возбуждение тут же прошло. Джуди долго старалась расшевелить мужа, затем отчаялась и остановилась, по-прежнему прижимаясь к Майклу. Руки ее дрожали.

– Тебе же не нравится делать это, – произнес Майкл. – Скажи правду. Ведь тебе это отвратительно?

Джуди пробормотала что-то нечленораздельное, голос ее звучал при этом так, будто разрывают на две половины шелковую материю. Затем она выпрямилась, стоя на коленях, и пребольно ударила мужа в грудь. Лицо ее было искажено порывом страсти, но в глазах светились лишь ненависть и отвращение. Затем она соскочила с кровати и ее маленькое, но довольно плотное тело метнулось в другой конец комнаты. Майкл попытался вспомнить, сколько раз за прошедшие четыре года он пытался со все возраставшим чувством натянутости и ожиданием неизбежной неудачи заняться любовью с этим телом. Наверное около ста раз – но только не в последний год. Джуди схватила рубашку и рывком нацепила ее на голову. Затем она выбежала, хлопнув дверью спальни.

Майкл услышал, как Джуди мечется по гардеробной. Вот под ней скрипнул стул. Затем она набрала по телефону какой-то номер, судя по количеству цифр, местный. И швырнула трубку на рычаг с такой силой, что телефон забренчал почти как дверной звонок. Тело Майкла начало расслабляться и постепенно опять становиться его собственным телом. Джуди снова набрала номер, кажется тот же самый. Он услышал, как жена вздыхает, и представил ее лицо, напоминавшее неподвижную маску. Трубка снова ударилась о клавиши.

– Дерьмо, – пробормотала Джуди. Затем она набрала чей-то более длинный номер, возможно Пэт Колдуэлл. После нескольких долгих секунд Джуди начала что-то говорить приглушенным, едва узнаваемым шепотом.

Майкл вновь взял с тумбочки роман Джеймса, но обнаружил, что не может читать – слова как будто оживали и расползались по странице. Майкл вытер глаза и все прояснилось.

Стренсер был на вечеринке в городском саду у скульптора по фамилии Глориани. Там собралось блестящее общество. Люди бродили по саду среди сияющих фонарей. Стренсер болтал с молоденькой американкой, которую все называли Малышка Билхэм и которая ему очень нравилась. Майклу хотелось бы оказаться в этом саду, стоять рядом с Малышкой Билхэм с бокалом шампанского и слушать, что говорит Стренсер. Интересно, остальные люди испытывают те же эмоции, читая эту книгу, или так происходит только с ним?

“То, что человек теряет, он теряет навсегда, – говорил Стренсер. – И не надо ошибаться, думая, что может быть по-другому”.

Майклу по-прежнему слышно было бормотание Джуди, напоминавшее теперь голос некоего враждебного призрака.

Пул понял, что прислушивается, как только Джуди повесила телефонную трубку. Она прошла через гардеробную, открыла дверь и вновь ворвалась в спальню, стараясь не смотреть на Майкла. Затем Джуди вышла в коридор. Майкл слышал, как она спускается по лестнице. Из кухни послышалось позвякивание посуды. Что бы ни случилось, теперь Пул опять принадлежал реальности. Его тело опять было его телом, а не телом актера. Он закрыл книгу и вылез из постели.

В маленькой гардеробной Джуди зазвонил телефон. Майкл подумал было о том, чтобы взять трубку, но потом вспомнил, что подключен автоответчик. Майкл подошел к двери гардеробной и услышал мужской голос, который говорил:

– Мир движется от начала к концу и обратно. И разве есть на свете горе больше моего? Я подожду, я уже жду. Мне нужна твоя помощь. Узкая тропинка теряется у меня под ногами.

И этот голос тоже был голосом призрака. Майкл поразился этой мысли.

Когда он вошел на кухню, Джуди как раз отошла от плиты, на которую поставила кипятиться чайник. Теперь она стояла, оперевшись спиной на подоконник, руки ее безвольно висели. Джуди взглянула на Майкла так, словно он был свирепым чудовищем, готовым в любой момент наброситься на нее.

Если бы она улыбнулась или сказала что-нибудь вполне обыденное, Майкл снова почувствовал бы себя актером, играющим роль. Но Джуди не улыбнулась и не заговорила.

Майкл обогнул стол. Сейчас Джуди казалась старше и меньше той разъяренной женщины с горящими ненавистью глазами, которая ударила его.

– Звонил твой сумасшедший, – сказал Майкл. Джуди покачала головой и вернулась к плите.

– Сказал, что не может найти дорогу. Я его понимаю.

– Прекрати, – Джуди сжала руки в кулаки.

Засвистел чайник. Джуди разжала пальцы, затем взяла чайник и плеснула кипятку в чашку с растворимым кофе. Затем размешала его нервными судорожными движениями.

Наконец Джуди заговорила:

– Я не собираюсь терять все, что имею, – сказала она. –Может, ты и сошел с ума, но я не обязана отказываться от всего, что мне дорого. Пэт говорит, что мне нужно просто успокоиться, но самой. Пэт никогда не приходилось ни о чем беспокоиться, ведь правда?

– Разве?

– Ты прекрасно знаешь, что это именно так. – Джуди глотнула кофе и поморщилась. – Удивительно, как это ты отложил наконец свою дурацкую книжку?

– Если ты думала, что она дурацкая, почему дала ее мне?

Джуди отвела глаза, как ребенок, которого уличили во лжи.

– Ты все время давал книжки своей маленькой подружке, – сказала она. – Мне тоже дал эту книгу один человек. Я думала, она поможет тебе успокоиться.

Майкл облокотился о стол и внимательно взглянул на жену.

– Я не собираюсь уезжать из этого дома, – сказала она.

– А тебе и не надо уезжать.

– Я не собираюсь обходиться без всего только потому, что ты болен. – На лице Джуди отразились на секунду ее чувства, затем дно снова стало совершенно безжизненным. – Вчера Пэт рассказывала мне о Гарри. Она сказала, что он внушал ей отвращение – непереносима была даже мысль о том, что он может к ней прикоснуться. Вот и ты испытываешь то же самое ко мне.

– Все совсем наоборот. Это ты ненавидишь меня.

– Мы женаты уже четырнадцать лет, и мне лучше знать, что я чувствую.

– И я тоже знаю, что испытываю. Могу и тебе рассказать, как ты заставляешь меня чувствовать, только вряд ли поверишь.

– Тебе не надо было отправляться в это сумасшедшее путешествие. И нам обоим нужно было остаться дома вместо того, чтобы тащиться в Милберн с Гарри. После этого все стало еще хуже.

– Ты всегда хотела, чтобы я никогда никуда не ездил. Ты считаешь, что я убил Робби, и хочешь, чтобы я вечно оставался здесь и продолжал платить за это.

– Забудь о Робби, – остервенело завопила Джуди. – Забудь его! Он мертв!

– Я пойду с тобой к психотерапевту. Слышишь? Мы оба должны пойти туда. Вместе.

– Знаешь, кому действительно нужен психотерапевт? Тебе! Это ты болен, а не я! Наш брак был вполне удачным, пока ты не уехал.

– Пока не уехал куда? – Майкл повернулся, вышел из кухни и молча поднялся по лестнице.

Он долго лежал без сна, вслушиваясь в темноту. Из кухни слышно было, как открывают и закрывают шкафы. Наконец Джуди поднялась по лестнице. К удивлению Майкла, она шла в направлении спальни. Джуди заглянула в дверь.

– Я только хотела сказать, хотя и знаю, что ты не поверишь, что я действительно хотела, чтобы этот день был для тебя особенным. Я хотела сделатьего для тебя особенным.

Даже в темноте ему было видно выражение гнева, отвращения и недоверия на лице жены.

– Я лягу спать в комнате для гостей. И не уверена, что мы по-прежнему состоим в браке, Майкл.

Примерно с полчаса Майкл пролежал без сна, закрыв глаза, затем оставил попытки уснуть и вновь открыл Генри Джеймса. Книга была как бы чудесным садом, на который Майкл смотрел, стоя посреди помойки. По помойке бегали крысы, ковырялись среди мусора грязные чайки, а в саду мужчины и женщины, окруженные ореолом интеллектуальной утонченности, кружились в неподражаемо красивом танце. Пул спускался и спускался с мусорной кучи к чудесному саду, но с каждым его шагом тот только отдалялся.

5

Майкл проснулся от звуков, доносящихся из ванной. Джуди принимала душ. Через несколько минут она зашла в комнату, обернутая в большое розовое полотенце.

– Что ж, – сказала она, – мне надо идти на работу. Ты все еще настаиваешь на том, чтобы ехать в Нью-Йорк?

– Я должен.

Джуди достала из шкафа платье и покачала головой, давая понять что случай безнадежный.

– В таком случае, у тебя вероятно не останется времени заехать ни в больницу, ни в офис.

– Возможно, я заскочу ненадолго в больницу.

– Возможно, ты заскочишь в больницу, а потом отправишься в Нью-Йорк.

– Именно так.

– Я надеюсь, ты помнишь, что я сказала вчера вечером.

Джуди буквально сорвала платье с вешалки и метнулась в гардеробную.

Майкл вылез из постели. Он чувствовал себя усталым и подавленным, но больше не казался себе ни актером, играющим роль, ни человеком, которого засунули в чужое тело. И тело, и грусть были его собственными. Он решил отвезти Стаси Тэлбот еще одну книгу и долго шарил глазами по полкам, пока не наткнулся на что-то подходящее.

Прежде чем выйти из дома, Майкл спустился в подвал, чтобы заглянуть в чемодан, куда он положил после смерти Робби некоторые его вещи. Он не сказал об этом Джуди, потому что она настаивала, чтобы все, что принадлежало Робби, было отдано кому-нибудь или уничтожено. Чемодан был некой реликвией, относившейся к тем временам, когда родители Майкла любили путешествовать. Когда-то, переезжая в Уэстерхолм, Майкл и Джуди наполнили его книгами и одеждой. Майкл опустился на колени перед открытым чемоданом. Там были бейсбольный мячик, рубашка с коротким рукавом и лошадями на груди, потрепанный зеленый диметродон и целый выводок динозавров поменьше. На самом дне лежали две книги – “Варвар” и “Варвар-король”. Пул вынул книги и закрыл чемодан.

29

Опознание

1

Часа через полтора, направляясь к Манхеттену как будто на автопилоте, Майкл Пул заметил на сиденье потрепанную детскую книжку и только сейчас понял, что держал ее в руках все время, пока находился в больнице. Это напоминало историю с человеком, который ищет очки, в то время как они находятся у него на носу. Словно книга тоже сделалась прозрачной и невесомой. Теперь же она казалась тяжелой, как кирпич, достаточно тяжелой, чтобы сломать оси автомобиля. Сначала Майклу захотелось вышвырнуть книгу в окно, потом – свернуть на ближайшую бензозаправку, позвонить Мэрфи и сказать, что он не может сегодня приехать. Биверс и Линклейтер опознают Виктора Спитални, Мэгги Ла подтвердит, что он именно тот человек, который хотел ее убить, и все будет в порядке.

Но затем Пулу пришло в голову, что ему просто необходимо в данный момент нечто, что могло бы вернуть его в мир реальности, и он решил, что поездка в Нью-Йорк и присутствие на опознании сделают это лучше всего.

Майкл поставил машину в гараж на Юниверсити-плейс и зашел в участок. Последние несколько дней погода стояла ясная, и хотя температура по-прежнему не поднималась выше сорока по Фаренгейту, в воздухе уже чувствовалось тепло. По узеньким улочкам Гринвич Виллидж шли без пальто люди, в основном немного моложе самого Пула. Они улыбались, и вид у всех был такой, будто их только сегодня выпустили из тюрьмы.

Представления Майкла о полицейском участке сформировались на основе кинофильмов, и он очень удивился, увидев простой скромный фасад здания, напоминавшего скорее школу. Только надпись над дверью и полицейские машины, стоящие рядом, убеждали в том, что Майкл попал именно туда, куда ему надлежало явиться.

Интерьер здания поразил его не меньше. Вместо высокой конторки и хмурого лысого ветерана, первое, что увидел Пул, был американский флаг, стоящий рядом с ящичком с наградами. Затем его внимание привлек молодой человек в форме, перегнувшийся через небольшое окошко в стене и вопросительно глядевший на вошедшего.

– Я пришел по просьбе лейтенанта Мэрфи, – пояснил Майкл. – Я должен присутствовать на опознании в одиннадцать часов.

Молодой человек исчез, и Майкл услышал зуммер, сообщавший, что нажали на кнопку автоматического отпирания двери. Он открыл дверь, располагавшуюся рядом с окошком. Молодой человек поднял глаза от какой-то папки.

– Остальные на втором этаже, – сказал офицер. – Я попрошу кого-нибудь вас проводить.

Из-за спины молодого человека на Пула смотрели еще несколько офицеров. Здесь царила деловая обстановка, рождавшая в Майкле чувство, что он наблюдает за компанией мужчин, занимающихся своим делом. Это напомнило ему атмосферу ординаторской в больнице Святого Варфоломея.

Другой полисмен, еще моложе первого, провел Майкла по Длинному коридору, увешанному досками для объявлений. Парень шумно дышал ртом. У него была толстая шея, ленивое полное лицо с кожей оливкового цвета. Он старался не встречаться с Майклом базами.

– Наверх, – небрежно бросил полицейский, когда они с Майклом дощли до лестницы. Он поднялся по лестнице вслед за Майклом и провел его еще по одному длинному школьному коридору. Скоро они остановились у двери, на которой была написана буква “Б”.

Пул толкнул дверь и тут же увидел Гарри Биверса, который при его появлении громко воскликнул:

– Кого я вижу!

Гарри стоял у стены, скрестив руки на груди, и разговаривал с низенькой круглолицей китаянкой. Пул поприветствовал Биверса и поздоровался с Мэгги, которую видел два или три раза в “Сайгоне”. От девушки исходили волны иронии, как бы отделяя ее от Гарри. Она неожиданно сильно пожала его руку и изобразила на лице вымученную улыбку. Девушка была необыкновенно красива, тем более что смазливое личико не скрывало того, что его хозяйка еще и умна.

– Очень мило с вашей стороны, что вы согласились проделать такой долгий путь из Уэстчестера, – сказала она без всякого акцента с абсолютно чистым произношением, напоминавшим даже английское, так как Мэгги очень тщательно проговаривала звуки.

– Пришлось ему присоединиться к нам – плебеям, живущим в этом грязном городе, – сказал Биверс.

Не обращая внимания на слова Гарри, Пул поблагодарил Мэгги и уселся рядом с Конором Линклейтером за один из столов, стоящих в комнате.

– Привет, – сказал Конор.

Комната тоже напоминала о сходстве всего здания со школой. Она походила на класс, только без учительского стола. В другой стороне, прямо напротив Майкла и Конора, была длинная зеленая доска. Биверс продолжал говорить что-то о правах на экранизацию.

– Ты в порядке, Мики? – спросил Конор. – Ты как в воду опущенный.

Пул снова мысленно увидел потрепанную детскую книжку, лежащую на сиденьи его машины.

Биверс взглянул на них сверху вниз.

– Используй мозги, которые дал тебе Господь Бог, парень, – сказал он Конору. – Конечно, человек в плохом настроении. Ему пришлось покинуть очаровательный городок, где нет даже тротуаров, потому что заборы выходят прямо на дорогу, и провести несколько часов на вонючем шоссе. У них ведь там фазаны и куропатки вместо голубей, эрдельтерьеры и живые олени вместо крыс. Разве ты на его месте не чувствовал бы себя как в воду опущенным? Отнесись к этому парню с пониманием.

– Эй, я из Саут-Норуолка, – сказал Конор. – У нас тоже нет голубей. Вместо них чайки.

– Помоечные птички, – сказал Биверс.

– Успокойся, Гарри, –попросил Майкл Пул.

– Мы пока еще можем нормально выпутаться из этого всего, – заговорил Биверс на другую тему. – Просто говорить надо не больше того, что от нас требуют.

– Так что же случилось? – шепотом спросил Майкла Конор.

– Сегодня утром умер пациент.

– Ребенок?

Майкл кивнул:

– Маленькая девочка. – Он почувствовал вдруг, что ему просто необходимо произнести вслух ее имя: – Стаси Тэлбот.

Сказав это, Майкл почувствовал, что смерть Стаси приобрела как бы совершенно иное значение. Горе его не уменьшилось, но стало как бы более конкретным, понятным. Он, Майкл Пул, был самим собой, и это были егочувства. Пул понял вдруг, что Конор Линклейтер стал первым человеком, которому он рассказал о смерти девочки.

Когда он последний раз виделся со Стаси, она была очень утомлена и у нее была температура. Свет резал девочке глаза и обычная отвага обреченного сегодня ей явно изменяла. Однако она проявила определенный интерес к историям, которые рассказывал ей Майкл, даже взяла его за руку и сказала, что ей очень нравится начало “Джейн Эйр”, особенно первая фраза.

Пул открыл книгу, чтобы прочитать ее: “В тот день не было возможности отправиться на прогулку”.

Стаси улыбалась ему.

Сегодня утром одна из медсестер попыталась было остановить Майкла, когда он направлялся в палату Стаси, но Пул едва заметил ее. Он никак не мог забыть разговора с доктором Сэмом Стайном, произошедшего незадолго до этого в коридоре первого этажа. Стайн, которому только чудом удалось избежать в свое время ответственности за хирургическую ошибку, с присущими ему наглостью и трусостью одновременно заявил. Майклу, что сожалеет, что его компаньоны добились не большего с “мальчиками” Майкла Пула – врачами, с которыми у Майкла была совместная практика. Стайн, видимо, считал, что Майклу должна быть вполне ясна подоплека этого заявления, но Майклу пришлось компенсировать отсутствие информации догадками. “Мальчики” самого Стайна строили новый центр здоровья в Уэстерхолме и рассчитывали, что он станет первым в округе. А для этого необходима была хорошая педиатрическая практика. Сам Майкл был одним из членов ведущей группы педиатров, и Стайн с присущей ему самоуверенностью и беспардонностью намекнул на то, что считает их группу ниже рангом и не очень хочет плестись у них в хвосте. Новое с иголочки сооружение, вроде того, которое строила группа Стайна, определенно должно было привлечь к себе половину населения Уэстерхолма, не говоря уже о том, что примерно четверть населения городка каждый год меняла врачей. Партнеры Майкла пытались обговорить эти проблемы со Стайном, пока Пул был в отъезде.

Размышляя об этом, Майкл быстро прошел мимо жестикулирующей медсестры, в мозгу его начал созревать блестящий план решения проблемы. Он открыл дверь палаты Стаси Тэлбот.

И попал в комнату, где лежал лысый мужчина средних лет с седыми усами и двойным подбородком. Мужчина спал, на груди его лежал раскрытый номер “Уолл-стрит Джорнэл”. Он не проснулся, не замигал испуганно в сторону Майкла, как это обычно делают актеры в фарсах, мужчина продолжал тихо спать, но у Майкла возникло вдруг ощущение, что меняется что-то внутри него самого, будто бы наступает полный штиль, который обычно предшествует торнадо. Майкл выглянул наружу и проверил номер комнаты. Конечно, это была именно та комната. Он вошел обратно и еще раз взглянул на дремлющего под наркотическими парами бизнесмена. На этот раз он даже узнал его. Мужчина был строителем-подрядчиком по фамилии Полманн, дети которого ходили в школу Джуди, а особняк с красной крышей, в котором он жил, с гаражом на пять машин находился примерно в полутора милях от дома Пулов. Майкл, пятясь, вышел из палаты Полманна.

Он только сейчас вспомнил, да и то ненадолго, что держит в руках книжки, которые захватил для Стаси. Майкл заметил, что сестра пристально смотрит на него, продолжая беседовать с кем-то по телефону. Он понял, что случилось, как только увидел глаза девушки. Он понял это по тому, как медсестра положила трубку на рычаг. Но тем не менее подошел к посту и спросил:

– Где она?

– Я боялась, что вы не знаете, доктор Пул. Так оно и вышло, – сказала медсестра.

Майкл почувствовал себя так, как должен чувствовать лифт, сорвавшийся с троса и падающий в бездонную шахту. Он падал, падал и падал.

– Сочувствую тебе, парень, – прервал воспоминания Майкла Конор Линклейтер. – Это, должно быть, напомнило тебе о твоем мальчике.

– Этот парень – врач, Конор, – сказал Биверс. – Он все время видит такие вещи и знает, как отстраниться от этого.

Отстраниться... Сейчас Майкл чувствовал себя именно отстраненным, хотя и не в том смысле, который имел в виду Гарри Биверс.

– Кстати о мужчинах, – сказал Биверс.

За решетчатым окошком, вделанным в дверь, появилась довольно агрессивная физиономия лейтенанта Мэрфи. Он улыбнулся присутствующим через решетку, при этом губы его сжимали трубку, и открыл дверь. В твидовом пиджаке и желтовато-коричневых брюках Мэрфи напоминал профессора колледжа, интенсивно занимающегося спортом.

– Все вы приглашены на опознание, – начал он, – и скоро мы спустимся туда, где должна происходить эта процедура. Но сначала мне хотелось бы поговорить с вами о некоторых вещах.

Биверс поймал взгляд Пула и заговорщически покашлял в кулак Мэрфи уселся напротив друзей. Он вынул изо рта трубку и немного подержал ее над столом, как будто предлагая на всеобщее обозрение. Это была резная трубка черного дерева с серебряным мундштуком Облако серого дыма расплылось по комнате.

– Нам, в общем-то, не представилась возможность поговорить друг с другом в Милберне, хотя меня уже тогда интересовали некоторые вещи, несмотря на то, что загадка смерти вашего товарища казалась нам тогда практически разрешенной. – Мэрфи пристально взглянул по очереди на каждого из присутствующих. – Я был рад этому обстоятельству. Думаю, этот факт не укрылся от вас. Но этот случай с самого начала не был обычным, типичным убийством, если вообще бывают обычные убийства. Но с тех пор в ходе следствия произошли кое-какие изменения.

Мэрфи поглядел на тяжелую трубку, которую держал в руке, а Биверс произнес в наступившей тишине:

– Не хотите ли вы сказать, что человек, который сидит у вас, сделал фальшивое признание?

– В вашем голосе звучит надежда, – заметил Мэрфи. – Почему вы не хотите, чтобы мы поймали того парня?

– Вам показалось. Я, естественно, хочу, чтобы убийца был пойман.

Мэрфи молча изучал его несколько секунд.

– В этих делах всегда много информации, которая не становится достоянием публики. И не должна становиться, если мы не хотим, чтобы мешали следствию. Чтобы не вмешивались. Я хочу обсудить с вами часть подобной информации, касающейся этого дела, прежде чем мы отправимся на опознание, и попрошу вас, мисс Ла, если вам что-то известно, также поделиться с нами.

Мэгги кивнула.

– Мисс Ла уже очень помогла нам.

– Спасибо, – мягко произнесла Мэгги.

– Все вы, джентльмены, познакомились с мистером Пумо, когда были бойцами одного взвода во Вьетнаме, не так ли? А вы, мистер Биверс, были лейтенантом этого взвода?

– Правильно, – рот Гарри расплылся в улыбке, что не мешало ему продолжать пялиться на Мэгги.

– Известно ли вам, сколько членов вашего отряда, не считая вас самих, остались в живых?

Биверс скривил губы и покачал головой.

– Доктор Пул?

– Я не знаю. Но уцелели очень немногие.

– Неужели вы действительно не знаете? – спросил Мэрфи. Пул покачал головой. – Ни один из вас?

– Думаю, мы все будем благодарны за то, что вы посчитаете возможным нам сообщить, – сказал Биверс. – Но боюсь, мне не вполне удалось проследить за ходом ваших мыслей.

Мэрфи выразительно поднял брови. Он засунул трубку в рот и затянулся. Табак вспыхнул ярко-красным пламенем и детектив выпустил изо рта еще одно облачко дыма.

– Как бы то ни было, вам наверняка знакомо прозвище “Коко”? Биверс хмуро поглядел на Мэгги.

– Мисс Ла поделилась с нами кое-какой информацией. Вы считаете, что она поступила неправильно? Биверс закашлялся.

– Конечно же нет.

– Я рад, что вы такого мнения. – Губы Мэрфи искривились в улыбке. – Похоже, кроме вас остались в живых всего четыре бойца вашего взвода, которые принимали участие в событиях в Я-Тук. Рядовой первого класса Мэнли живет в Аризоне...

– Мэнли жив? – воскликнул Конор. – Черт побери! Пул тоже был удивлен. Как и Конор, он в последний раз видел Мэнли, когда того несли на носилках в вертолет. Он остался без ноги и потерял море крови, и Майкл считал, что он не выживет.

– Мистер Мэнли – инвалид, – продолжал Мэрфи. – Но он владеет фирмой по установке систем безопасности в Таксоне.

– Системы безопасности? – переспросил Конор. Мэрфи кивнул. – Черт побери!

– А кто еще? – спросил Пул.

– Джордж Барредж работает в Лос-Анджелесе консультантом по фармации.

– Спэнки! – в один голос воскликнули Майкл и Конор.

Барреджа тоже унесли на носилках с поля боя, и поскольку о нем больше не было никаких вестей, его тоже посчитали мертвым.

– Оба передают вам привет, – продолжал Мэрфи. – Они хорошо помнят мистера Пумо и весьма сожалеют о том, что с ним случилось

– Конечно, – сказал Биверс. – Вы ведь служили, лейтенант? Были во Вьетнаме?

– Я был слишком молод для Вьетнама, – ответил Мэрфи. – И мистер Мэнли, и мистер Барредж прекрасно помнят все эпизоды вашего военного прошлого, связанные с именем Коко.

– Я думаю! – произнес Биверс.

– Рядового первого класса Виктора Спитални тоже можно считать живым, – продолжал Мэрфи. – О нем не поступало никаких сведений с тех пор, как он исчез в Бангкоке в шестьдесят девятом году, но, учитывая обстоятельства его исчезновения, не думаю, чтобы ему неожиданно пришло в голову убивать журналистов или своих однополчан. А вы?

– Не знаю. А что вы имеете в виду, говоря о журналистах?

– Тот, кто называет себя Коко, убивает американских и иностранных журналистов, которые писали о зверствах в Я-Тук. И он делает это весьма и весьма тщательно. – Мэрфи скользнул туманным взглядом по Биверсу и точно так же поглядел на Майкла. – Человек этот убил по крайней мере восемь человек. Есть вероятность, что девять.

– А кто девятый? – спросил Биверс.

– Бизнесмен по фамилии Ирвин, в аэропорту несколько недель назад. Мы как раз собрали воедино всю информацию, поступившую с разных концов света. Трудно заставить сотрудничать два отделения полиции, даже если они находятся дверь в дверь друг с другом, так что мы можем гордиться проделанной работой. Мы хорошо подготовились и мы возьмем этого парня. Но чтобы это произошло, нам необходима ваша полная и безоговорочная поддержка. А у меня такое чувство, что я не вполне могу на нее рассчитывать.

Прежде чем кто-либо успел возразить, Мэрфи вынул из кармана пиджака конверт, открыл его и вынул оттуда три игральных карты, каждая из которых была в маленьком полиэтиленовом мешочке.

– Пожалуйста, посмотрите вот на это.

С помощью карандаша Мэрфи раздвинул карты, лежащие на столе. Сердце Майкла Пула учащенно забилось, едва он взглянул на карты. На всех трех был изображен слон. “Символ чести”, – гласила надпись под эмблемой. Майкл не видел полковых карт с тех пор, как покинул Вьетнам. Слон выглядел еще более сердитым, чем запомнил его Пул.

– Где вы нашли это? – спросил Конор Линклейтер.

Мэрфи перевернул обе карты мастью вверх. Надписи, выполненные так же, как и тогда: “КОКО” – три раза. Перед Биверсом лежала восьмерка треф, перед Конором – двойка червей, перед самим Пулом – шестерка пик. Сердце Пула готово было выпрыгнуть из груди, особенно когда он увидел свое имя, едва заметно написанное карандашом наверху карты, лежащей перед ним.

– Она из этих карт была во рту мистера Пумо, – сказал Мэрфи. – С его именем.

Пул увидел, что на остальных картах написаны имена Биверса и Линклейтера.

Опознание было только предлогом, чтобы собрать их четверых для допроса. Они были здесь не для того, чтобы опознать убийцу, а чтобы Мэрфи мог запугать их и они сказали ему больше, чем рассчитывали.

Биверс и Конор заговорили практически одновременно:

– Где вы это взяли?

– Вы, должно быть, подобрались к нему довольно близко?

Мэрфи кивнул.

– Мы узнали, где он жил, через одного из наших осведомителей. К сожалению, нам не удалось схватить его – он как-то узнал и исчез буквально за несколько минут для нашего появления. Еще ни разу не было, чтобы мы подходили к преступнику так близко и в результате упускали его.

С помощью карандаша Мэрфи сдвинул карты обратно в конверт.

– Выжил еще один человек из вашего взвода, – сказал он.

Пул не сразу вспомнил, о ком может идти речь.

– Все вы помните Тимоти Андерхилла, – продолжал лейтенант.

– Конечно, – подтвердил Конор. Остальные кивнули.

– Что вы можете рассказать мне о нем? – спросил Мэрфи. Несколько секунд в комнате царило молчание.

– Я что-то не могу вас понять, – прервал его Мэрфи. Пул вдруг почему-то вспомнил, как Джуди говорила с ним о Бобе Бансе. Когда пытаешься отрицать очевидное, ложь всегда сразу бросается в глаза.

– Мы искали Андерхилла в Сингапуре, – начал Майкл, но осекся, так как Гарри Биверс под столом изо всех сил наступил ему на ногу.

– Это была увеселительная поездка, – сказал Гарри. – Мы отправились в эту интереснейшую часть света, чтобы развеяться, и думали, что, может быть, сможем обнаружить его там. Но все, что удалось найти, это следы его пребывания в нескольких местах, людей, которые знали Тима, и все в таком роде. В трех странах мы мотались туда-сюда, но так и не обнаружили Андерхилла.

– Как много хлопот, чтобы отыскать старого армейского приятеля! – сказал Мэрфи.

– Это точно, – отозвался Биверс, осторожно поглядывая на Мэгги. – У нас было потрясающее путешествие.

– И ничего?

– Этот человек исчез. А вы думаете, что Коко – Тим Андерхилл?

– Это одна из возможностей, которые мы рассматриваем. – Лейтенант улыбнулся Биверсу так же фальшиво, как тот перед этим улыбался ему. – Это, конечно же, не могут быть Уилсон Мэнли или Спэнки Барредж. Или один из вас.

Последняя фраза вызвала к жизни массу вопросов, но Гарри задал только тот, который первым пришел ему в голову:

– А кто же тогда тот парень, который сошел с ума на Таймс-сквер?

Мэрфи довольно резко отодвинулся от стола.

– Пойдемте и выясним это.

2

Мэрфи шел к лестнице рядом с Майклом Пулом.

– Наш друг так и не называет своего настоящего имени. Утверждает, что забыл. Вернее, он утверждает, что родился в возрасте восемнадцати лет в Нью-Йорке. – Мэрфи закашлялся. – В задней комнате бара под названием “Наковальня”. – Лейтенант бросил на Майкла почти что человечный взгляд. – Он нарисовал нам довольно подробный план апартаментов Пумо. Но потом замкнулся и только продолжал повторять, что на него возложена миссия очистить этот мир от грязи.

Мэрфи провел их мимо офиса на первом этаже к двери, ведущее на другую лестницу, по которой они спустились на несколько пролетов вниз. Сквозь треск пишущих машинок, доносившихся из-за дверей, которые они проходили, Майкл слышал, как Биверс мягко, но очень настойчиво втолковывает что-то Мэгги Ла.

– Вот мы и пришли, – объявил Мэрфи, впуская всех в комнату, слегка напоминавшую театр, так как здесь тоже были ряды откидывающихся кресел, платформа, напоминающая сцену, и яркое верхнее освещение. Мэрфи усадил их на второй ряд, а сам прошел и включил огни над подиумом. Он взял микрофон, внимательно изучил шнур и включил его. – Мы уже здесь, – сказал Мэрфи в микрофон. – Давайте ширму и можете вводить парня.

Он нажал на какую-то кнопку на подиуме, и на сцену, будто бы сама собой выкатилась ширма, на которой были видны цифры, отмечавшие человеческий рост.

– Готово, – сказал Мэрфи. – Каждый встает перед своей отметкой. Как только они выйдут на сцену, я попрошу каждого по очереди сделать шаг вперед, сказать о себе несколько слов и встать обратно.

С левой стороны сцены появились пятеро мужчин и весьма неуверенно двинулись к своим отметкам, которые, насколько понял Майкл, были нарисованы на полу сцены. На первый взгляд третий по росту человек с темными волосами вполне мог оказаться Виктором Спитални. На одном из мужчин был серый деловой костюм, на другом – клетчатый спортивный пиджак, на третьем – джинсы и полотняная куртка. Человек в клетчатом пиджаке чем-то напоминал Виктора Спитални, но глаза его были посажены гораздо шире, а подбородок был куда массивнее. Он выглядел усталым и безразличным. Четвертым был тяжеловесный блондин с веселым циничным лицом ирландца. Пятый, в просторном костюме цвета хаки и ковбойских сапогах, недавно обрил голову наголо, а потом отпустил небольшой ежик, через который все еще просвечивал череп. Он единственный улыбался людям, пришедшим посмотреть на всех пятерых.

Мэрфи голосом безо всякого выражения выкрикивал номера муж чин.

– Меня зовут Бил, я работаю барменом в Верхнем Истсайде.

– Меня зовут Джордж. Я – лидер отряда бойскаутов на Вашингтон Хайте.

– Меня зовут Франко, я – с Оушн-авеню в Бруклине.

– Меня зовут Лайэм. Я работаю в службе безопасности.

Когда дошла очередь до номера пять, последний мужчина сделал шаг вперед и произнес:

– У меня нет имени, потому что у меня нет прошлого.

– О, Боже, – воскликнула Мэгги, – я отказываюсь верить.

Мэрфи приказал номеру пять вернуться на место, затем попросил всех покинуть сцену. Когда сцена опустела, он вопросительно взглянул на Мэгги.

– Итак?

– На последнем мужчине, на том, который находился посредине между двумя полами, были ботинки Тино. Я уверена в этом. И я знаю, кто это.

– Так кто это?

– Я хочу сказать – я, конечно, не знаю его настоящего имени, но он называл себя Дракула, носил огромный кок, до того как сбрил его. Тино снял его в прошлом году в клубе – или тот снял Тино. Он притворялся девицей. После того, как они пришли в квартиру Пумо, Дракула избил его почти до смерти и украл из квартиры множество вещей. В том числе и сапоги, что были на нем только что. Это были любимые сапоги Тино. Я думаю, они очень дорого стоят.

– Дракула, – задумчиво повторил Мэрфи.

– Но это не тот человек, которого я видела после убийства Тино.

– Нет, – подтвердил Мэрфи. – Я догадывался, что это не он. Джентльмены, вы можете идти. Я благодарю вас за сотрудничество и побеседую с каждым из вас отдельно в другой раз. Пожалуйста, позвоните мне, если вспомните что-нибудь достойное внимания. Мисс Ла, пожалуйста, пройдемте со мной наверх.

Мэгги поднялась чуть раньше троих друзей и пошла по центральному проходу к ожидавшему ее Мэрфи. Поймав взгляд Майкла, Мэгги подняла брови. Пул кивнул девушке и поднялся вслед за остальными.

3

Посадив друзей в такси и пообещав присоединиться к ним через полчаса в квартире Гарри, Майкл вернулся обратно на Десятую улицу, чтобы подождать около полицейского участка. Погода все еще была слишком холодной, чтобы быть приятной, но Майклу нравилось стоять на улице и вдыхать морозный воздух. Солнце отбрасывало на камни мостовой лучи, напоминавшие позолоту. Майкл чувствовал себя как бы зависшем между концом и началом чего-то нового. Стаси Тэлбот была тем единственным, последним, что могло все-таки привязать его к Уэстерхолму, – все остальное, что делало городок его домом, можно было унести с собой в чемодане.

Майкл успел убедиться, как легко было бы продолжать смотреть тепередачу, в которую превратилась в последнее время его жизнь. повседневная работа – вереница сопящих детей и их встревоженных мамаш. Джуди и ее волнения, натянутые отношения, утра, по привычке проводимые в обществе друг друга, симпатичный белый домик, прогулки к пруду с утками, “Кровавые Мэри” по воскресеньям и множество других мелочей, заставлявших уныло двигаться вперед сквозь череду дней. Дверь открылась со щелчком, напоминавшие треск сломанной кости, Майкл обернулся и выпрямился, увидев выходящую из участка Мэгги Ла. Красивые волосы девушки выглядели на солнце огромной иссиня-черной копной.

– Хорошо, что вы дождались, – сказала она. – Я не была уверена, что вы все еще здесь. Я не могла ничего сказать вам там.

– Я знаю.

– Мне действительно хотелось встретиться именно с вами. Конор замечательный, но он не очень уверен, как ему следует относиться ко мне. А Гарри Биверс такой ужасный... склочник.

– Неплохое определение Гарри Биверса.

– Они смогут немого обойтись без вас?

– Столько, сколько скажете.

– Тогда они рискуют никогда не получить вас назад, – заявила Мэгги, беря Майкла под руку. – Я хочу, чтобы вы помогли мне побывать в одном месте. Вы это сделаете?

– Я ваш, – Пул неожиданно почувствовал, что они с Мэгги – то, что осталось после Пумо, так же, как Уолтер и Томми Пумо. Они тоже были семьей, которую оставил Тино.

– Это не очень далеко. Небольшой местный ресторанчик. Тино и я ходили туда. Вернее, это он ходил туда. Это было его место, а я лишь делила его с ним. И мне не хочется каждый раз чувствовать, что я вот-вот упаду прямо на тротуар, когда я прохожу мимо. Понимаете?

– Я польщен вашим доверием, – сказал Майкл. Мэгги по-прежнему держала его под руку и старалась идти в ногу. – Существует ли еще какое-нибудь место, куда я мог бы повести вас после этого?

Мэгги взглянула на него снизу вверх.

– Возможно, – сказала она.

Майкл дал девушке время собраться с мыслями и сказать то, что она хотела сказать.

– Я хочу узнать вас поближе, – произнесла наконец девушка.

– Я рад этому.

– Вы всегда нравились мне больше всех – больше всех людей, с которыми Тино был там.

– И это очень приятно слышать.

– Он всегда бывал доволен, когда вы заходили в “Сайгон”. Тино ведь был не очень уверен в себе. И ему необходимо было знать, что когда вы приезжаете в город, его ресторан – одно из тех мест, куда вы планируете зайти. Это доказывало, что вы не забыли его.

– Я действительно не забыл его, Мэгги, – сказал Майкл, и девушка плотнее сжала его руку.

Они шли вниз по Шестой авеню, и солнечный свет казался здесь теплее, чем на предыдущей улице. Вокруг текла обычная цветистая уличная жизнь – студенты, домохозяйки, бизнесмены, несколько парнишек с накрашенными губами. На углу стоял сгорбленный человек в лохмотьях, ноги которого почернели и распухли и напоминали футбольные мячи. Рядом с ним мужчина примерно одного с Майклом возраста держал перед собой бумажный стаканчик с мелочью. На подбородке его был огромный шрам, в глазах – горячечный, почти сумасшедший блеск. Вьетнам. Майкл бросил в стаканчик несколько монет.

– Теперь недалеко, – сказала Мэгги. Голос ее дрожал.

Майкл кивнул.

– Я живу все равно как... в пустоте. – Мэгги выбросила вперед свободную руку. – Это так тяжело. А поскольку я боюсь, все еще хуже. Я расскажу вам, когда мы зайдем внутрь.

Через несколько минут Мэгги уже вела его вверх по ступенькам “Ля Гросерии”. Высокая темноволосая женщина в черных лосинах подвела их к столику у окна. Солнечный свет, проникая через огромные окна, играл бликами на полированных крышках столов. Майкл и Мэгги заказали салат и кофе.

– Ненавижу бояться, – сказала Мэгги. – Но и горе само по себе – это слишком тяжело. Оно подкрадывается, когда его не ждешь. Подбирается поближе и ослепляет. – Девушка взглянула на Майкла со смешанным выражением сочувствия и понимания. – Вы говорили с Конором о своей пациентке?..

Пул кивнул.

– Как раз перед тем, как ехать сюда, я узнал, что девочка умерла. Майкл попытался улыбнуться и порадовался про себя, что не может видеть результатов этой попытки.

Лицо девушки изменилось, стало спокойнее, она как будто бы погрузилась в себя.

– В Тайпее моя мама ловила крыс специальными приспособлениями. Эти штуки не убивали крыс, а только ловили их. И мама потом поливала их кипятком. Крысы прекрасно понимали, что их ждет. Сначала они пытались бороться, прыгали на мать, но вскоре все чувства покидали их, кроме страха. Они сами становились воплощением страха.

В облаке, где-то к востоку от Шестой авеню, открылся просвет, и солнце засияло еще ярче. Взгляд девушки был встревоженным и одновременно дерзким. Пул взглянул на нее новыми глазами. Теперь, в ярком солнечном свете, он словно впервые увидел вдруг, какие у нее маленькие круглые руки, красивая золотистая кожа, чувственный рот, которого почти не покидала ироническая полуулыбка. Майкл понял, что впечатление юности, исходящее от девушки, было обманчивым. Было бы ошибкой считать молодость Мэгги главным, что есть в этой девушке. Еще несколько минут назад его поразила совершенная красота маленькой китаянки. Теперь же он увидел в ее лице нечто такое, что делало внешнюю красоту абсолютно неважной.

– Это было хуже всего на свете, – продолжала Мэгги. – Зрелище было душераздирающее. Наверное, я почувствовала себя так же в тот момент... когда он чуть не схватил меня. – Мэгги снова сделала паузу, лицо ее разгладилось. Было видно, что воспоминания даются девушке нелегко. – Я видела его, но не видела лица. Наверное, я немного рехнулась. Мне казалось, будто я вся в крови, но когда я осмотрела себя, оказалось, что на меня не попало ни капли. – Мэгги глянула вдруг прямо в глаза Майклу.

– И вы хотели полить его кипятком? – предположил он.

– Возможно, – на губах девушки заиграла печальная улыбка. – Но неужели такое чудовище способно чего-то испугаться?

Майкл ничего не ответил. Мэгги продолжала:

– Если бы вы увидели его тогда – там, в квартире Тино, – вам бы так не показалось. Он говорил очень гладко. И даже почти убедительно. Я не пытаюсь оспорить, что это был сумасшедший. Разумеется – да. Но он вполне владел собой и держался даже уверенно. Собирался обаять меня, чтобы я перестала прятаться. И если бы я не видела прямо перед собой тело Тино, возможно, ему бы это удалось. – Руки Мэгги с тонкими изящными пальцами того же золотистого цвета, что и вся кожа, и неожиданно массивными запястьями, начали дрожать. – Он был как... как демон. Я думала, что ни за что не вырвусь.

Теперь Мэгги выглядела по-настоящему испуганной. Майкл взял руки девушки в свои.

– Это прозвучит странно, – сказал Майкл. – Но мне кажется, этот парень боялся и боится в течение всей жизни.

– Это звучит почти что как жалость к нему.

Пул подумал о новой работе Андерхилла.

– Конечно нет, просто я считаю, мы должны как можно лучше представить его себе, чтобы понять.

Мэгги медленно убрала руки из-под ладоней Майкла.

– Наверное, вы узнали об этом от своего друга Тимоти Андерхилла?

– Что-о?!

Мэгги подперла кулачком подбородок. Она с наигранной наивностью захлопала глазами на Майкла.

– Ваш друг Гарри Биверс – плохой актер.

Девушка заметила и это.

– Наверное, это так, – ответил Майкл.

– Этот Андерхилл приехал с вами?

Пул кивнул.

– Вы – просто чудо.

– Это Гарри Биверс просто чудо. Наверное, он хочет, чтобы полиция теряла время, пытаясь отыскать Андерхилла, пока он найдет Коко сам.

– Что-то вроде этого.

– Будьте осторожны, доктор. – За этим предостережением явно чувствовался скрытый подтекст. Пул так и не понял, кого ему советуют опасаться – Коко или Гарри Биверса. – У вас есть время отправиться со мной еще в одно место? Не хочу ехать туда одна.

– Думаю, мне нет необходимости спрашивать куда?

– Надеюсь, что нет.

Они вышли на Шестую авеню, которая казалась теперь темнее Пул представил, что Коко, Виктор Спитални, наблюдает за ними из-за огромных окон на другой стороне улицы или же смотрит в бинокль откуда-нибудь сверху, из укрытия.

– Возьмем такси, – сказала Мэгги. – Но прежде мне надо сделать еще одну вещь. – Она купила что-то у газетного стенда и вернулась к Майклу, который уже успел поймать такси, и забралась на заднее сиденье. Оглянувшись, Майкл увидел, что девушка держит в руках номер “Виллидж Войс”.

Майкл велел водителю ехать сначала на Гранд-стрит, а потом отвезти его на угол Двадцать второй стрит и Девятой авеню.

– Это подарок за то, что вы оплатили мой ленч, – сказала девушка,вкладывая газету в руку Майкла. Затем она вынула из сумочки солнечные очки в металлической оправе и надела их. Несколько секунд она изучала наклейки на стекле такси, призывавшие не курить, поскольку водитель страдает аллергией, и помнить, что водитель не обязан менять двадцатидолларовые купюры.

– Вы уверены, что хотите поехать в “Сайгон”? – спросил Майкл.

– Я хочу повидать Винха, – сказала девушка. – Мне нравится Винх. Мы с ним часто подолгу беседовали. Мы оба считаем, что белые американцы – непостижимые экзотические личности.

– Вы были там после того вечера?

– Думаю, вам известен ответ на этот вопрос. – Мэгги сняла очки и поглядела на Майкла почти что со злостью.

– Я рад, что нам удалось поговорить, – сказал Майкл.

Мэгги неуверенно взяла его за руку. Майкл слышал, как бьется пульс девушки.

На Гранд-стрит Майкл очень удивился, увидев в окне ресторана табличку с меню, выставленную на всеобщее обозрение.

– Здорово, правда? – спросила Мэгги. – Мы откроемся, как только позволят юристы. Винх попросил меня помочь ему. Конечно, я рада возможности поработать. Это означает, что я не буду чувствовать, что потеряла Пумо целиком и полностью.

Когда такси остановилось, девушка открыла дверь и сказала:

– Возможно, мне не следует этого говорить, но у вас очень неприкаянный вид. Там есть комната для вас, – Мэгги кивнула на ресторан, – если понадобится где-нибудь остановиться.

Мэгги ждала, что ответит Майкл.

– Я довольно скоро приеду повидаться с вами, – произнес он наконец. – Вы собираетесь жить здесь?

Мэгги покачала головой.

– Позвоните мне к Генералу.

Видя его растерянность, девушка загадочно улыбнулась и вышла из такси.

– Кто такой Генерал?

Мэгги посмотрела на газету, которую держал в руках Пул.

Он тоже посмотрел на первую страницу и увидел, что Мэгги умудрилась каким-то образом записать там номер телефона. Когда он снова поднял глаза, девушка уже открывала дверь ресторана.

30

Еще одна встреча друзей

1

– И это, по-твоему, полчаса? – напустился Биверс на Майкла как только впустил его в темную неприбранную комнату. Конор загадочно улыбался Майклу, сидя на стуле в углу, а Тим Андерхилл, одетый в поношенные джинсы и старый свитер с капюшоном, приветственно помахал рукой. Даже при тусклом свете Тим сейчас гораздо больше, чем в Бангкоке, напоминал того Андерхилла, которого знал когда-то Майкл, – он казался здоровее, шире в плечах, не таким растерянным. Пожимая руку Майкла и улыбаясь, Тим не походил ни на преступника, ни на сумасшедшего и вообще не имел ничего общего с тем типом, которого рассчитывал найти Пул.

– Мы заказывали пиццу, – сказал Гарри Биверс. – Тут кое-что осталось.

На грязном столе в картонной коробке лежал заветрившийся кусок пиццы.

Пул отказался, Гарри переложил остатки пиццы в крышку от коробки, а саму коробку понес на кухню.

Конор подмигнул Майклу.

– Теперь, когда он пришел, – крикнул с кухни Биверс, – может кто-нибудь хочет выпить?

– Конечно, – ответил Конор.

– Я – кофе, – сказал Андерхилл, и Майкл, подумав секунду решил к нему присоединиться.

Было слышно, как Гарри открывает дверцу бара, вынимает бокалы, открывает холодильник, достает лед.

– Так что ты делал так долго? – крикнул Биверс. – Ты что думаешь, мы здесь в игрушки играем? У меня есть для тебя новости Тебе лучше начать относиться к нашему делу серьезно.

Андерхилл, сидевший у окна, улыбнулся Майклу. Рядом с ним, на небольшом столике, где стоял телефон, лежала толстая пачка бумага.

– Пишешь что-нибудь? – спросил Майкл.

Тим кивнул.

– Иногда мне кажется, что я здесь единственный, кто воспринимает наши планы всерьез, – снова послышался из кухни голос Биверса.

Гарри появился в комнате с двумя бокалами, полными льда и какой-то прозрачной жидкости, один из которых он поставил перед Конором. Затем он, пройдя за спиной Майкла, уселся с другой стороны стола, где, очевидно, сидел и до его прихода.

– А кофе можешь сварить сам. Ты тоже здесь живешь, – сказал он Андерхиллу.

Тот немедленно встал и отправился на кухню.

– Думаю, я должен посвятить доктора Пула в содержание нашего разговора в его отсутствие, – Гарри был одновременно сердит и доволен собой. – Но сначала хотелось бы кое-что уладить.

Биверс поднял бокал и, поморщившись, поглядел на его содержи мое.

– Я ведь не должен думать, что ты дождался, пока уедем мы с Конором, чтобы побежать к лейтенанту Мэрфи и выложить ему все, что знаешь? Я не должен так думать, Майкл? Или должен?

– С чего бы тебе так думать? – Майкл с трудом скрыл свое удивление и сдержался, чтобы не рассмеяться. Биверс явно нервничал.

– Возможно, ты хочешь уничтожить результаты проделанной работы. Чтобы быть в хороших отношениях с Мэрфи. Может, ты ведешь двойную игру.

– Двойная игра, – эхом отозвался Конор.

– Успокойся, – велел ему Гарри. – Я хочу знать об этом, Майкл. По тому, как смотрели на него Конор и Тим, Майкл неожиданно донял, что оба понимают, что он провел этот час с Мэгги Ла.

– Конечно я не ходил к Мэрфи, – сказал Майкл. – Да он все равно был занят с Мэгги.

– Так что же ты делал?

– Мне надо было купить кое-что для Джуди. Андерхилл улыбнулся.

– Я не знаю, почему все вы, парни, настроены против меня, – сказал Биверс. – Я же работаю день и ночь над планом, который каждому из вас принесет кучу денег. – Еще один подозрительный взгляд на Пула. – А если Джуди что-то нужно, почему бы ей не попросить Пэт, чтобы она привезла?

– Пэт собирается в Уэстерхолм?

– Сегодня днем. Она сообщила мне об этом утром. А ты разве не знаешь?

– Я уезжал в спешке, – Пул по-прежнему держал на коленях газету.

Андерхилл принес ему чашку кофе, и Пул сделал долгий глоток, радуясь возможности хоть ненадолго прервать этот неприятный разговор. Он никогда не был в квартире Гарри Биверса, и теперь любопытство заставило его оглянуться по сторонам.

Второе впечатление мало чем отличалось от первого – в комнате все было перевернуто вверх дном – этого даже беспорядком нельзя было назвать.

На столе между Конором и Гарри стояла стопка грязных тарелок и приборов. Чемоданы и сумки Андерхилла лежали за его стулом, рядом со стопкой журналов и газет. Биверс все еще читал “Плейбой” и “Пентхаус”. Но больше всего ощущению полного хаоса способствовали горы видеокассет, валявшихся прямо на полу. Их было больше сотни – одни в коробках, другие без, будто с ними играл на ковре маленький ребенок. Грязные рубашки, нижнее белье, брюки цвета хаки лежали в дальнем углу раздвижного дивана, на котором, должно быть, спал Тим Андерхилл. На одной из стен висела фотография Настасьи Кински в обнимку со змеей. Рядом были приколоты две журнальные обложки, с каждой из которых ухмылялась самоуверенная физиономия лейтенанта Биверса. В маленьком алькове в форме буквы “L” стояла небольшая кровать, напоминавшая детскую, с подушкой в черной наволочке и черными простынями, видневшимися из-под мятого одеяла. В комнате пахло пиццей и грязным бельем.

Гарри Биверс, в своих изысканных костюмах, шикарных галстуках и модных подтяжках, возвращался каждый вечер в эту унылую конуру. Единственным углом в комнате, где был относительный порядок, был небольшой островок, который сделал для себя Тим Андерхилл из стула и стола, на котором лежала стопка страниц с машинописным текстом.

– Я знаю, в комнате легкий беспорядок, – сказал Гарри. – Сами понимаете, что бывает, если поселить вместе двух холостяков. Я скоро собираюсь сделать уборку. – Гарри огляделся с таким видом, будто готов был приступить прямо сейчас. Затем глаза его остановились на Коноре, который напряженно заерзал на стуле.

– Я не собираюсь убирать за тебя твою квартиру, – объявил тот.

– Расскажи ему, о чем мы беседовали, – сказал Биверс.

2

– Гарри хочет, чтобы мы кое-что для него сделали, – сказал Конор, как всегда возмущаясь манерой Биверса безапелляционно раздавать приказы.

– Для меня? – возмутился Гарри.

– Что ж, Гарри, если тебе не нравится, как объясняю я, можешь сделать это сам.

– У меня есть причины не делать этого самому.

Биверсу никогда не надоест играть во всякие дурацкие игры.

– Что ж, – продолжал Конор. – Пока мы тут сотрясали воздух, выяснилось кое-что любопытное.

И вот теперь с ними был Мики – он внимательно слушал, что хотят сообщить ему друзья.

– Там, в Бангкоке, я не стал рассказывать тебе одну вещь. Решил, что сначала должен сам хорошенько все обдумать, а потом, ты знаешь, убили Тино, мы вернулись и всякое такое.

Пул кивнул.

– Помнишь, мы говорили о таких местах, где собираются парни из богатых семей и смотрят, как убивают женщину?

– Помню.

– Так вот. Я думал, что Тим наврал мне, когда сказал, что никогда не был ни в одном из таких мест, потому что я попал туда, используя его имя. Оно было вроде кода, вроде пароля.

– Точно, – сказал Андерхилл.

– Поэтому, когда у нас зашел разговор об этом в самолете, я решил, что Тим просто не хочет признаваться, что участвовал в таких смертельных развлечениях.

– Но я никогда не был там, – сказал Тим.

– И масса похожих вещей, – продолжал Конор. – Он не знал в Бангкоке никого по имени Чэм, а Чэм, которого я встретил, знал о нем все. И его никогда не вышвыривали из тех клубов и баров, где я побывал, а парень, который возил меня по злачным местам, говорил, что он наскандалил по меньшей мере в половине заведений.

– Я думал, у тебя была фотография, – сказал Майкл.

– В тот день я забыл ее. Но все знали его имя, вот я и решил, что это Тим. Но...

– Это был другой человек, – Мики схватывал все налету.

– Очко в твою пользу.

– По правде говоря, – сказал Андерхилл, – в Бангкоке я вел себя довольно тихо. Я был занят тем, что собирал себя по частям, чтобы вновь обрести способность работать. За те два года, что я жил в Бангкоке, я вообще появлялся в Пэтпонге не больше двух раз.

– К тому же, – вмешался Гарри Биверс, не в силах больше сидеть молча, – помните наш визит в Гудвуд-парк?

– Он использовал имя Тима.

– Он всегда назывался именем Тима. Везде, где появлялся. Даже когда они были в одном городе.

– Что отчасти объясняет, почему моя репутация была еще хуже той, что я создал собственными стараниями. Несравненный Виктор Спитални бродил повсюду, выдавая себя за меня.

– Поэтому просто замечательно, что лейтенант Мэрфи ищет Тима Андерхилла, – сказал Биверс. – А я, пока мы дожидались тебя, предложил сделать следующий ход. Мы уже обсуждали это в самолете. Мы сделаем вид, что тоже его ищем. Совсем как в Сингапуре и остальных местах.

Весьма довольный собой Гарри сделал большой глоток из бокала.

– Мы будем делать все то же, что делали до этого. С единственной разницей. Теперь мы знаем, кого на самом деле ищем. Думаю, у нас больше шансов найти его, чем у полиции. Где, как вы думаете, он чувствует себя лучше всего?

Никто не ответил.

– Где в Нью-Йорке?

Конор, не в силах больше терпеть, потребовал:

– Давай же, говори. Биверс ухмыльнулся.

– В Чайна-таун. Я думаю, он скатится рано или поздно к Мотт-стрит, как камень катится к подножию холма. Парень пятнадцать лет не был в этой стране! Как все это выглядит для него теперь? Будто он за границей. Америка стала для него чужой.

– Ты что, предлагаешь ходить кругами по Чайна-таун и разыскивать его? – спросил Конор. – Не знаю...

– Мы в нескольких ярдах от цели, Конор. Ты что, хочешь выйти из игры именно теперь?

Пул спросил, действительно ли Гарри хочет, чтобы Тим Андерхилл ходил по Чайна-таун в поисках самого себя.

– Я придумал для вас с Тимом кое-что получше. И вообще я вовсе не говорю о том, что надо бродить по Чайна-таун и опрашивать барменов и официантов. Большую часть всей работы я возьму на себя. Помните, я как-то уже упоминал об объявлении в газету. Я хочу поместить имя Андерхилла туда, где Коко будет видеть его каждый раз, когда выходит из дома. Надо окружить его. А когда он в панике начнет метаться, указать на выход и поймать в ловушку.

– Вроде “мясорубки”, – сказал Майкл.

– Нет, именно в ловушку. Мы возьмем его в плен. Послушаем все, что он может нам рассказать. А уже потом сдадим полиции.

Биверс оглядел друзей с таким видом, будто рассчитывал услышать возражения и приготовился спорить.

– Мы потратили слишком много времени и денег, чтобы согласиться на меньшее, – продолжал Гарри. – Спитални убил Тино Пумо. А теперь он бродит где-то здесь и прикидывает, как бы убить нас. Нас троих – о том, что Тим тоже здесь, ему, как и полиции неизвестно. – Биверс снова приложился к бокалу. – Майкл, мой номер записан в телефонном справочнике. Я больше чем уверен, что сейчас он уже знает, где я живу. У меня есть причины желать, чтобы этот лунатик убрался с моего пути. Я вовсе не хочу провести остаток жизни, ожидая, что этот псих подкрадется сзади и перережет мне горло.

Иногда Конор почти что восхищался Гарри Биверсом.

– Я думаю, – продолжал Гарри, – объявления надо расклеить на окнах, на фонарных столбах, на автобусных остановках – везде где он может их увидеть. И я уже набросал парочку текстов для объявления в “Виллидж Войс”. Хотя здесь у нас маловато шансов, но тоже стоит попробовать. И есть еще одна идея, в которой заинтересован Тим. Я попрошу тебя отнестись серьезно, Майкл. Вы вдвоем можете съездить в Милуоки повидать родителей Спитални, его бывшую девчонку и вообще всех, кто мог его знать. Может, там вы узнаете что-нибудь важное. Не надо исключать вариант, что он мог писать им, звонить или еще как-то давать о себе знать. В общем, нам пригодится любая информация.

Глаза Биверса сверкали от удовольствия. Гарри очень нравилась придуманная им схема. Во-первых, она позволяла убрать хотя бы на пару дней Тима Андерхилла. Биверс уже спрашивал Конора, не хочет ли он тоже отправиться в Милуоки, но тот отказался. Бену Роиму требовался второй плотник для реставрационных работ и он пообещал Конору, что с Томом Войцаком “больше не будет проблем”. Племянница Роима Эллен в декабре собиралась развестись с этим парнем. Войцак слишком часто избивал ее, а теперь он находится в наркоцентре.

К удивлению Конора, Мики сказал:

– Мне и самому приходило в голову что-то похожее. Ты согласен попробовать? – спросил он Андерхилла.

– Это может оказаться интересным, – отозвался Тим.

– Сначала скажи, что ты думаешь о газетных объявлениях, – Биверс передал Майклу листок, на котором он напечатал текст объявлений для последней страницы “Виллидж Войс”:

“ТИМ АНДЕРХИЛЛ, ЗАКОНЧИ ВОЙНУ И ВОЗВРАЩАЙСЯ ДОМОЙ. ПОЗВОНИ ГАРРИ БИВЕРСУ 555-0033.

АНДЕРХИЛЛ – БЕГУЩУЮ СВИНЬЮ МОЖНО ОСТАНОВИТЬ. 555-0033”.

– А вот это для одного из стендов с объявлениями. – Биверс встал и снял верхний листок со стопки, лежащей на книжной полке над его головой. – Я размножил их в копировальной за углом. У нас триста экземпляров. Я расклею под одному на каждый столб – он их увидит, можете не сомневаться.

На желтой бумаге для объявлений было выведено большими черными буквами:

ТИМ АНДЕРХИЛЛ

ТОТ, ЧТО БЫЛ В Я-ТУК,

КОТОРОГО ПОСЛЕДНИЙ РАЗ ВИДЕЛИ В БАНГКОКЕ,

ВЕРНИСЬ ДОМОЙ

МЫ ЗНАЕМ ТВОЕ НАСТОЯЩЕЕ ИМЯ

И НУЖДАЕМСЯ В ТВОЕМ ТЕРПЕНИИ И БЛАГОРОДСТВЕ

ПОЗВОНИ ЛЕЙТЕНАНТУ

555-0033

3

Майкл Пул улыбнулся, пробормотал что-то вполне одобрительное и положил объявление на стол.

– Думаешь, это сработает? – спросил его Конор Линклейтер.

– Вполне может быть, – ответил Майкл.

Вид у него был не до конца проснувшийся. Конору было очень интересно, что произошло между Майклом и Джуди после похорон Тино Пумо, но даже не зная подробностей, он понимал, что брак его друга постепенно распадается и вот-вот распадется окончательно. Несколько месяцев назад, в Вашингтоне, он не заметил ничего такого. А может, просто был слишком поглощен жалостью к себе, оказавшись единственным неудачником в компании преуспевающих людей. Конор посмотрел на бокал, который держал в руке, и осторожно поставил его на стол. Теперь в выпивке не было необходимости. Он надеялся, что Майкл выпутается из этого всего, сделает что-нибудь. Делать что-нибудь – это единственный способ пережить ситуацию вроде той, в которой находится Майкл. При этом практически все равно, что именно делать.

На несколько секунд Конору даже пришла в голову мысль предложить Майклу остановиться у него в Саут-Норуолке и попытаться устроиться к Бену Роиму бесплатным подсобным рабочим – забивание гвоздей и таскание фанерных щитов должно послужить неплохой терапией. Но это было также невозможно, как, скажем, для Конора совершать рядом с Майклом утренние обходы в его больнице. Как бы то ни было, он надеялся, что Майклу пойдет на пользу пребывание в Милуоки с миссией, изобретенной Биверсом. Что бы он сейчас ни Делал, все было ему на пользу.

– Теперь, – сказал Биверс, – лично мне предстоит вкалывать полный рабочий день. Как только объявления появятся на стендах и в газете, я должен все время быть здесь и сидеть на телефоне. Тим может отправляться в Милуоки. Я думаю, это тоже важная часть нашего плана. Вам всем троим нужно отправится туда как можно скорее. А я, что вполне логично, останусь здесь.

– А ты собираешься информировать нас о том, что происходит, босс? – спросил Конор Линклейтер.

– Безусловно, – Гарри закрыл лицо одной рукой и тряхнул головой. Затем он указал бокалом в сторону Майкла. – А что сделал он, я попрошу вас вспомнить. Разве Майкл позвонил мне сразу же, как только нашел Тима? – Биверс повернулся к Андерхиллу. – Разве он дал мне возможность хотя бы переговорить с тобой? Так что когда вы задаете вопросы, джентльмены, следите за тем, чтобы она были адресованы именно тому, кому надо.

– Я устроил все так, чтобы мы все могли скорее вернуться в Америку, – сказал Майкл. – Мне жаль, если это тебя обидело.

– Иногда я думаю, что произошло бы, если бы вместо Майкла я сначала встретился с тобой, – сказал Тим.

– Все то же самое, – лицо Гарри Биверса начало приобретать багровый оттенок. – Я просто вспомнил. Не надо сходить с ума по этому поводу.

Когда Майкл решил, что с него достаточно и пора уходить, Конор тоже поднялся с места.

– Мы должны обойти сегодня некоторые стенды. – Теперь голос Биверса был напряженным и несчастным. – Вы парни, отправляетесь туда, где чистый воздух и чистые улицы, но и здесь тоже есть работа. Я дам вам знать, если что-нибудь случится, но мне кажется, что он будет переваривать все это не меньше недели, прежде чем сделает первый шаг.

– А я займусь билетами в Милуоки, – предложил Майкл. – Мы улетим, как только я смогу отпроситься.

Конору очень не хотелось оставлять в этой грязной берлоге Тима Андерхилла.

Они вышли на воздух, который был уже совсем весенним, и, возможно, именно это заставило Конора, несмотря на все, что он только что думал по этому поводу, заговорить с Майклом:

– Эй, не знаю, зачем я это все говорю, Мики, но если тебе нужно место, где можно пожить, или... ну ты понимаешь, ты только позвони мне. Всегда можешь пожить у меня.

Майкл не посмеялся над ним – он лишь крепко пожал руку Конора.

– А почему ты не едешь с нами в Милуоки?

– Хлеб насущный, понимаешь ли. Надо добывать хлеб насущный. Мне очень хотелось бы поехать. Хотя... все это дело... Тебе не кажется, что пора поставить на нем крест и рассказать все копам? Мы ведь просто поем под дудку Биверса, а это нехорошо.

– Еще пару дней, Конор. У меня сейчас довольно сложный период в жизни, а это позволяет мне хоть чем-то заняться.

Конор кивнул, сожалея о том, что не может подобрать нужных слов, чтобы поддержать друга, и они распрощались. Сделав несколько шагов, Конор обернулся и взглянул на Майкла, удалявшегося в лучах солнечного света в сторону Девятой авеню. Интересно, знал ли он, куда идет, и шел ли он вообще куда-то. Конору захотелось броситься за ним.

4

Пул решил, что можно дойти до гаража пешком. Приятно будет прогуляться и отложить еще ненадолго возвращение в Уэстерхолм. Это был подарок, сделанный ему разгулявшейся не по сезону погодой. Он был рад подобной милости природы.

Он пересек Девятую авеню и повернул к Двадцать третьей улице. Ему пришло в голову, что можно пройти через Виллидж, перейти Хьюстон-стрит и оказаться в Сохо. Мэгги Ла, наверное, была еще в “Сайгоне”. Интересно посмотреть, что там они с Винхом сделали в ресторане. Подумав, он решил этого не делать, но тут же начал размышлять, не согласится ли Мэгги отправиться в Милуоки вместе с ним и с Андерхиллом. Она ведь могла бы опознать Спитални по фотографиям в доме его родителей. Это могло бы оказаться полезным, когда они решат передать свои сведения полиции. Так, думая о Мэгги, он дошел по Девятой авеню до Гринвич Виллидж.

5

Мэгги решила как-нибудь невзначай в разговоре рассказать Винху, что Тимоти Андерхилл, друг Тино по Вьетнаму, тайно вернулся в Америку и остановился в квартире Гарри Биверса. Для Мэгги это было еще одним доказательством ненадежности Биверса. Она знала, что Винх не переносит Биверса, и думала, что решимость Гарри самостоятельно продолжить поиски убийцы Тино вызовет у того такую же реакцию, как и у нее. Она также знала, что Винху можно спокойно доверить любой секрет. Но реакция шеф-повара удивила и встревожила девушку: он долго смотрел на Мэгги, затем попросил повторить еще раз то, что она только что сказала. Весь день он проработал молча, а когда около пяти часов Мэгги собралась уходить, вдруг сказал: “Я должен позвонить ему” и отправился к телефону на кухне.

6

Майкл опустил стекла, засунул в магнитофон кассету с фортепианным концертом Моцарта и выехал на Юниверсити-плейс. Нежная меланхоличная музыка полилась из динамиков. Это была не та музыка. Майкл вынул кассету, положил обратно в коробку и достал другую. Первые аккорды “Дона Джованни” заполнили салон. С оперой легче добраться до дома.

На въезде в Уэстчестер Майкл вспомнил, что в чемодане у него лежат книги о Варваре. Почему он положил их туда?

Потому что хотел, чтобы эти книги были с ним, если он не вернется в Уэстерхолм. Он не хотел терять их, а Джуди наверняка выбросила бы, если бы нашла.

Но через час он был уже на месте, опять дома, хороший доктор Пул, свернувший с шоссе около указателя “Уэстерхолм” и едущий по улицам, где не было указателей и дорожных знаков, окруженных заборами и изгородями, через которые свешивались ветки с набухшими почками. Он пересек главную улицу Уэстерхолма, пестрящую вывесками “Лауры Эшли” и “Баскин Роббинс”, проехал мимо гаража, владелец которого, заливая бензин, любил порассуждать о науке, проехал мимо отеля “Генерал Вашингтон” и пруда с утками.

“О, горе, горе. Ласциа ле донне? Паццо! – скулил Дон Джованни. – Ты хочешь, чтобы я отказался от женщин? Ты с ума сошел – они нужны мне больше, чем хлеб, который я ем, чем воздух, когорт я дышу”.

Совершенно машинально Майкл не свернул к дому, а проехал дальше, к тому месту, где строился новый медицинский центр Сэма Стайна.

Огромный плакат, написанный зеленым по коричневому, так что почти невозможно было читать, гласил: “Медицинский Центр Уэстерхолма”. За забором никого и ничего не было. Как только придет весна сюда пригонят кучу бульдозеров и экскаваторов. Это было будущее королевство Сэма Стайна.

Майкл вернулся в машину и поехал домой. Он успел потерять сюжетную линию “Дона Джованни”, и только вслушивался в голоса которые боролись за место в салоне его машине. Майкл свернул к своему подъезду. Под колесами зашуршал гравий. Он был дома, он был в безопасности.

“В счастье и радости станем проводить мы дни и ночи”, – пела Зеряина.

Как магический свет, способный проникнуть сквозь камень, кирпич, штукатурку, дерево и кожу, музыка лилась по всему белому свету, находясь в пути куда-то еще. Майкл развернулся перед гаражом и выключил мотор. Щелкнула кассета, Майкл взял книгу, лежавшую рядом на сиденье и вылез из машины. Майкл увидел жену и Пэт Колдуэлл, которые смотрели на него из окна гостиной. Они отошли, как только Майкл направился к дому.

31

Случайные встречи

1

– Она мне нравится, – сказал Конор. – Сам не могу поверить, что это говорю я, но она не просто нравится мне – я часто думаю о ней. Знаешь, что она сказала мне? Что ей нравится моя манера говорить.

– Детей нет? – спросил Пул.

– Слава Богу, нет. Этот придурок Войцак не хотел. Дети просто сводили его с ума. Этого Войцака все сводило с ума. Я не рассказывал тебе о нем?

Пул покачал головой. Конор заказал по очередной порции выпивки и стал рассказывать, как, встретив первый раз Тома Войцака, он сразу вспомнил о Викторе Спитални. Они сидели “У Донована”. Была пятница. В понедельник Майкл вернулся в Нью-Йорк, а во вторник перенес к Конору Линклейтеру чемодан с одеждой. Каждый день он ездил к себе в офис, где принимал пациентов и пытался уладить кое-какие дела, а затем возвращался в Саут-Норуолк.

– Я еще раз убедился, что ничто на этом свете не бывает просто так. Это должен был оказаться именно Спитални. Он все время был рядом. Мы даже вспоминали о нем в Вашингтоне, помнишь?

– Помню. Но Биверс был так уверен в своей версии. К тому же я считал, что Спитални мертв. И, конечно, не мог себе представить, что это он называет себя “Коко” и убивает людей направо и налево.

Конор кивнул.

– Что ж, по крайней мере сейчас мы продвинулись вперед. Биверс говорит, что на объявления не было пока никакой реакции.

Пул тоже говорил с Гарри Биверсом, который минут примерно десять жаловался на то, что Тим Андерхилл бросил его в трудную минуту.

– Гарри зол на нас как собака.

– Гарри зол на весь белый свет.

– Но я ничего не знал про Винха.

– Я думаю, мы не знали самого Винха. Биверса взбесило то, что Майкл рассказал Мэгги Ла об Андерхилле, а та рассказала Винху.

– И что же они теперь делают? – спросил Конор. – Неужели и Тим, и Винх, и его ребенок живут вместе в ресторане?

– Не думаю. По-моему, Винх и его дочка живут у родственников. Вроде бы Андерхилл в старые времена помогал семье Винха и теперь тот хочет вернуть долг.

– Надеюсь, у тебя все в порядке, Майк?

Как только Майкл увидел в окне Пэт Колдуэлл, стоящую рядом с Джуди, он сразу понял, что брак их достиг финальной стадии. Джуди была едва в состоянии сказать ему пару слов, она быстро удалилась в свою комнату. Пэт, окрыленная важностью собственной миссии, доверительно сообщила Майклу, что жена его чувствует себя униженной и преданной после чего-то, произошедшего между ними. Поэтому она больше не хочет оставаться с ним в доме одна. Пэт была здесь, чтобы приободрить и поддержать Джуди и чтобы посмотреть на то, что Джуди считает для себя унизительным.

– Конечно, ты можешь прогнать меня, – сказала Пэт, – и если ты это сделаешь, я уеду. Я очень приблизительно представляю себе, в чем дело, Майкл. Мне нравитесь вы оба. Джуди попросила приехать, и я приехала.

Майкл провел ночь на кушетке в своем небольшом кабинете, Пэт – в комнате для гостей. Когда Джуди сказала, что никогда не сможет простить Майклу того, как он с ней обошелся, – причем похоже было, что она и сама в это верит, – Майкл переехал в отель “Джордж Вашингтон”, где было несколько комнат для местных жителей, в основном детей с родителями. К следующему вечеру он перебрался к Конору. Теперь Майкл проводил часть дня в беседах со своим адвокатом Максом Атласом, которому явно стоило огромного труда скрывать свою убежденность в том, что его клиент сошел с ума. Макс Атлас был из тех, кто никогда не улыбается. На его полном лице всегда были написаны угрюмость и сомнение, но в те часы, которые он проводил с Майклом, выражение лица адвоката было как на похоронах. Атласа угнетали не семейные проблемы его клиента, а то, что тот готов был выйти из бизнеса непосредственно перед тем, как дело начало приносить приличный доход.

– Однажды она пришла к нам на работу, – рассказывал Конор. – На ней был блейзер. Очень красивый. Я увидел, как она входит. Она была чудо как хороша, ничего не скажешь. Несмотря на то, что только что увезли ее бывшего, и настроение у женщины было не из лучших. Бен Роим позвал меня и сказал: “Конор, мне кажется, ты должен познакомиться с моей племянницей Эллен”. Сначала я подумал, что с этой женщиной у меня ничего не выйдет. Но тут оказывается, что ее отец был плотником, дед был плотником, плотником был Бен Роим, ее дядя, и даже ее муж, который был совершенно невыносим с тех пор, как вернулся из Вьетнама, тоже пытался делать вид, что плотничает. Теперь ты понял, что ей нравится?

– Кажется, да, – ответил Майкл.

– Нет, ты догадайся, что она любит делать?

– То же, что и ты.

По лицу Конора расплылось удивленно-восторженное выражение.

– Она любит сидеть у тебя в квартире и разговаривать. Любит пойти с тобой в бар пропустить стаканчик. Мы потрясающе проводим время вместе. Эллен говорит, что просто без ума от меня. Ей хочется иметь маленький домик в Вермонте. И человека, на которого можно положиться. И еще ей хочется детей. Этот осел не разрешал ей рожать детей, что лишний раз подтверждает, какой это ублюдок. А я хочу иметь детей, Мики, нет, правда. Устаешь жить только для себя.

– А сколько раз ты уже встречался с Эллен?

– Наверное, раз четырнадцать-пятнадцать. Иногда мы просто выпиваем по кружке пива, прежде чем Эллен идет куда-нибудь с родителями. Они очень о ней пекутся. Эллен получает немного денег от Бена Роима, в принципе она в таких же стесненных обстоятельствах, как и я.

– Мне надо уйти с твоего пути, – сказал Майкл. – Тебе ведь вовсе не надо, чтобы я спал у тебя, Конор. И надо было сказать мне об этом, когда я позвонил. Я мог отправиться куда-нибудь еще.

– Да нет. Мать Эллен чем-то там заболела и дочь ухаживает за ней. Так что пару дней нам все равно не светит спать вместе. К тому же, мне так хотелось рассказать тебе о ней.

Несколько секунд Конор глядел в сторону. – Но все же, когда вы собираетесь ехать в Милуоки? Ее мать уже начинает вставать и даже выходить на улицу.

– Я смогу уехать только послезавтра. До этого меня ждут еще одни похороны. Пациентка, о которой я тебе рассказывал.

– Мики, ты не будешь возражать, если я...

– Ну конечно же нет.

– Она тебе понравится, – заверил друга Конор, вылезая из-за стала и направляясь к таксофонам.

Через десять минут он вернулся с сияющим лицом и сообщил, что Эллен очень скоро будет здесь.

– Забавно, но я чувствую себя так, будто снова родился на свет, – сказал Конор. – Как будто до этого плавал в космосе, а теперь вернулся наконец на землю. Ну и долго же я летал, приятель!

– Да, – кивнул Пул.

– Во время нашего путешествия, когда я пытался оглянуться назад, то меня там как будто не было. Было такое чувство, точно плывешь под водой с закрытыми глазами. Как во сне. Я был не человеком, а каким-то человекообразным пятном. А теперь я – это опять я.

Конор залпом допил пиво и поставил бокал на стойку.

– Я правильно говорю?

– Я как Эллен, – сказал ему Майкл. – Мне нравится слушать как ты говоришь.

2

Чуть позже Пул тоже пошел к автомату, размышляя над словами Конора. Для него все было примерно так же. В Сингапуре и Бангкоке все было четко и ясно – ему напомнили о Вьетнаме. Но вскоре все переменилось, и теперь Сингапур и Бангкок казались весьма мирными местами, а то, что окружало его сейчас, напоминало Вьетнам. Еще один Элвис преследовал его. В отличие от Конора, Пул не думал, что спят, когда бродил по Садам Тигрового Бальзама и Бугис-стрит, но, возможно, первый момент его истинного пробуждения наступил на шатком мостике рядом с трущобами из картонных коробок. Именно там он начал отказываться от всего, к чему привык.

Майкл опустил в таксофон мелочь и набрал номер жены. Он ожидал услышать автоответчик, но после первого же гудка кто-то поднял трубку.

Тишина.

– Здравствуйте, кто это? – спросил Майкл.

– А это кто? – ответил незнакомый женский голос. Майкл понял, с кем разговаривает.

– Здравствуй, Пэт. Это Майкл. Я хотел бы поговорить с Джуди.

– Я сделаю, что смогу.

– Пожалуйста.

Пул прождал несколько минут, глядя на Конора, который пристально приглядывался к каждому, кто входит в дверь. Сегодня ночью он съедет с квартиры Конора и переберется в отель. Несправедливо лишать товарища личной жизни.

Снова зазвучал мягкий голос Пэт:

– Она не подойдет, Майкл. Извини. Она вообще не хочет говорить с тобой.

– Попробуй еще раз. Пожалуйста.

– Последняя попытка.

На этот раз Джуди подошла к телефону почти сразу.

– Тебе не кажется, что нам надо встретиться и обсудить дела?

– У меня такое впечатление, что нам не о чем говорить.

– Нам много о чем надо поговорить. Или ты хочешь, чтобы это дело целиком и полностью перешло в руки юристов?

– Держись подальше отсюда. Я не хочу тебя видеть. Я не хочу, чтобы ты спал на диване, и я не хочу разговаривать с тобой сейчас.

Все это было игрой – рано или поздно Джуди опять захочет, чтобы все оказалось, как раньше. Сейчас она хочет, чтобы муж страдал. Он не дал ей сделать то, что она будто бы хочет всем сердцем.

– Делай как знаешь, – сказал Майкл, но Джуди уже положила рубку.

Майкл уныло поплелся обратно в бар. Конор оглядел его и сказал:

– Эй, парень, мы с Эллен можем ведь, в принципе, остаться у нее. Мы пользуемся моей квартирой только потому, что Эллен живет в Бетеле, и мне было бы дольше добираться оттуда до работы Ну и еще, честно говоря, потому, что этот Войцак увешал все стены разной ерундой – фотографиями в военной форме, кучами медалей; куда ни посмотришь – везде Войцак, Войцак, Войцак. Постепенно это достает.

Пул извинился и снова вернулся к таксофону. Теперь в баре было уже полно народу, и Майклу был едва слышен металлический голос, объясняющий ему, как пользоваться кредитной карточкой.

На звонок ответил мужчина, спросил его имя и сказал, что сейчас позовет Мэгги. Голос его звучал вполне дружелюбно.

Через несколько секунд Мэгги взяла трубку.

– Очень хорошо, доктор Пул. И как это вы догадались, что я хочу поговорить с вами?

– У меня есть идея, которая, возможно, покажется вам интересной.

– Мне уже интересно.

– Тим Андерхилл не говорил вам о предстоящей поездке в Милуоки?

– Нет, Тим ничего мне не говорил.

– Наверное потому, что пока еще нет полной определенности. Мы собирались наведаться к родителям Виктора Спитални и провести там немного времени, посмотреть, не удастся ли добыть какую-нибудь новую информацию о нем. Может, он присылал открытки или кто-то что-то слышал про него – надежды мало, но стоит попытаться.

– И?

– И я подумал, что, может быть, вы могли бы отправиться с нами. Вы ведь можете опознать Спитални по фотографиям. И вы ведь так или иначе часть того, что происходит. Вы уже имеете отношение к этому делу.

– Когда вы уезжаете?

Майкл сказал, что сегодня собирается заказать билеты на воскресенье и рассчитывает, что поездка займет не больше пары дней.

– Через неделю мы открываем ресторан.

– Это займет не больше одного-двух дней, причем, вполне вероятно, что мы ничего не найдем.

– Тогда зачем же мне ехать?

– Потому что мне бы очень этого хотелось.

– Тогда я еду. Перезвоните мне, сообщите, когда вылетаем. приеду прямо в аэропорт. Там и отдам вам деньги за билет.

Вешая трубку, Майкл улыбался.

Он обернулся и увидел Конора, который стоял теперь лицом лицу с женщиной, которая была, наверное, примерно на дюйм выше его. У женщины были вьющиеся каштановые волосы, одета она была в клетчатую рубашку, длинную жилетку и выцветшие облегающие джинсы. Конор кивнул в сторону Майкла, и женщина обернулась. У нее был высокий лоб, изрезанный глубокими морщинами, четко очерченные брови и лицо, выдававшее ум и силу характера. Она вовсе не походила на то, что ожидал увидеть Майкл.

– Это – тот парень, о котором я тебе рассказывал, – пояснил Конор. – Доктор Пул, известный также как Майкл. А это Эллен.

– Привет, доктор Пул, – Эллен пожала ему руку.

– Надеюсь, вы будете называть меня Майкл. Я тоже много слышал о вас и рад познакомиться

– Пришлось сбежать ненадолго из дома, чтобы повидать своего мальчика, – сказала Эллен.

– Если у вас когда-нибудь будут дети, думаю, вам лучше всего попросить меня быть их врачом.

3

Когда Майкл протиснулся на одно из мест в последнем ряду в церкви Святого Роберта, служба уже началась. Два первых ряда были заполнены детишками, которые были, должно быть, одноклассниками Стаси. Все они казались выше, старше, чем Стаси, и одновременно более наивными и более светскими. Родители Стаси, Уильям и Мэри, напоминавшие всем, кто видел их впервые, студентов колледжа, сидели в другой стороне церкви вместе с группой родственников. Уильям обернулся и посмотрел на Майкла глазами, полными благодарности. Свет падал через витражи с обеих сторон церкви. Майкл вдруг почувствовал себя здесь призраком, будто бы он постепенно становится невидимым, прямо здесь, посреди залитой светом церкви, где священник произносил какую-то очередную прочувственную банальность о смерти.

По окончании службы он встретился с Тэлботами в дверях церкви. Уильям Тэлбот был мясистым добродушным человеком, нажившим состояние на банковских инвестициях.

– Я рад, что вы пришли, Майкл, – сказал он.

– Мы слышали, что вы собираетесь оставить практику, – в утверждении Мэри Тэлбот звучал, тем не менее, вопрос и, как показалось Майклу, что-то вроде осуждения. В мире Уэстерхолма докторам не полагалось оставлять свой пост, пока они не уйдут на пенсию либо не упадут замертво.

– Да, я думаю об этом, – ответил он Мэри.

– Вы пойдете с нами на кладбище?

Мэри Тэлбот выглядела теперь как-то странно – взволнованной и беспокойной.

– Конечно, – сказал Майкл.

* * *

В Уэстерхолме было два кладбища, расположенных в разных концах города. Более старое – Барр Гроув, – где закончили хоронить незадолго до второй мировой войны, и теперь это был холмистый, тенистый, усыпанный листьями кладбищенский дворик с рядами покосившихся плит прошлого столетия. Мемориал Парк, современное, разбитое на четкие прямоугольные сектора кладбище, занимало длинное ровное поле, окруженное со всех сторон лесом, около северного выезда из Уэстерхолма. Оно было аккуратным, очень ухоженным, но не имело ни своего шарма, ни вообще своего характера. На Мемориал Парк не было покосившихся памятников, не было статуй ангелочков, собачек, женщин, рыдающих и рвущих на себе волосы от горя, не было мраморных мавзолеев, свидетельствующих о доходах покоящихся под ними купеческих семейств. Только прямые ряды небольших белых камней и длинные ровные полоски еще не занятой земли.

Место под могилу Стаси Тэлбот было отведено в дальнем уголке уже почти что заполненного сектора. Развороченная земля была покрыта искусственной травой неестественного ядовито-зеленого цвета. Молоденький священник из церкви Святого Роберта лицедействовал, явно получая весьма суетное удовлетворение от сознания собственной элегантности. Школьников видимо сочли еще слишком маленькими для того, чтобы присутствовать на самой процедуре захоронения. Уильям и Мэри Тэлбот стояли с опущенными головами. окруженные родственниками и соседями. Пул знал больше половины этих людей, толпа которых на кладбище казалась почему-то намного больше, чем в церкви. Они были родителями его пациентов, а некоторые из них и его соседями. Но он был здесь только доктором – ни один из этих людей не был ему другом. Джуди была слишком занятой и слишком нервной, чтобы приглашать кого-то к ним в дом, она тайно презирала этих людей и их амбиции. Во время службы Пул заметил, что некоторые из них наблюдают за ним. Невнятный шепоток, несколько взглядов и улыбок.

Это были похороны ребенка, и Пул поймал себя на том, что вспоминает Робби. Но душа его была высушена другим, более свежим горем. Казалось, что целая эра его жизни, наиболее спокойная и в каком-то смысле наиболее продуктивная, будет сейчас опущена в землю вместе с гробом Стаси Тэлбот. У него болело сердце за Уильяма и Мэри Тэлбот, у которых не было больше детей, а их девочка была такой умной и такой храброй. На мгновение это горе пронзило его как будто стрелой: девочку поглотила бездна, монстр обвил ее своими щупальцами, вселился в ее тело, убивая его клеточка за клеточкой. Пулу захотелось вдруг, чтобы рядом был кто-то, кого можно обнять и заплакать, но вместо это он стоял среди толпы чужих людей и плакал один.

Скоро все закончилось, и люди, пришедшие попрощаться со Стаси Тэлбот, вернулись к своим машинам. Уильям Тэлбот подошел к Майклу, крепко обнял его и отошел, слишком растроганный, чтобы что-то говорить. Мэри Тэлбот приблизила свое утонченное благородное лицо и тоже обняла его.

– О, мне будет так не хватать Стаси, – сказал Майкл.

– Спасибо, – прошептала Мэри.

“В темноту”, – подумал Пул, забыв на какую-то долю секунды, где он слышал или видел эту фразу раньше.

Пул распрощался с Тэлботами и прошел немного дальше по одной из узких тропинок, бегущих между рядами белых надгробных камней.

Раньше он приходил сюда каждую неделю. Как-то пару раз к нему присоединялась Джуди. Но затем она перестала ходить, заявив, что эти визиты просто ужасны. Может, это действительно было ужасно, но Майклу было все равно – эти визиты были ему необходимы. Но постепенно он перестал ощущать эту необходимость. Последний раз он приходил сюда перед тем, как отправиться в Вашингтон на встречу с Гарри, Конором и Тино.

Майкл слышал, как за спиной хлопали дверцы машин.

Ему хотелось бы, чтобы Тим Андерхилл оказался сейчас рядом – именно его общество было сейчас необходимо Майклу. Андерхилл смог бы правильно оценить то, что с ним происходит, он воздал бы должное его горю. Пул чувствовал себя так, будто все похороны девочки простоял как бы в апатии, в полусне, от которого очнулся только в последнюю минуту. Майкл свернул с тропинки и пошел по невидимой дорожке между двумя могилами в сторону леса, который был как бы естественной границей кладбища.

“В темноту”, – снова подумал Майкл и вспомнил свой сон о мальчике, кролике и холодной бурной реке.

Ему вдруг стало дурно, в глазах потемнело.

Затем в ноздри ему ударил запах цветов и солнечного света, настолько сильный, что Майкл, вдыхая его, чуть не поднялся над землей и не полетел, а потом, как при яркой вспышке света, он увидел человека наверное шести с половиной футов ростом, который стоял между ним и могилой Робби. Человек улыбался Майклу. У него были светло-каштановые волосы и стройное мускулистое тело. Он производил впечатление человека, который мог при желании двигаться очень быстро. Пул почувствовал вдруг какую-то необъяснимую любовь к этому человеку и только потом понял, что это вовсе не человек. Время остановилось. Майкл и его видение были как бы заключены внутрь огромного пузыря, состоявшего из тишины. Существо вежливо подвинулось в сторону, чтобы Майкл мог взглянуть на могилу сына...

...и услышать очередной звук захлопывающейся дверцы машины и приглушенные голоса вокруг могилы Стаси. Стайка воробышков, пролетев над головой Майкла, уселась на землю, чтобы через секунду подняться и опять лететь в сторону леса. У Пула все еще кружилась голова и болели глаза. Он сделал шаг вперед и вновь почувствовал запах цветов и солнечного света, но явившееся ему существо уже исчезло.

Перед ним был белый надгробный камень Робби: полное имя Робби, которое казалось слишком официальным, даты его небольшой жизни.

Неземной запах окончательно испарился, но Майклу показалось, что, как бы в качестве компенсации, все обычные земные запахи приобрели двойную силу. Его окружали теперь запахи травы, сырой земли, аромат роз, стоящих в специальной вазе около следующего надгробия с надписью “Элис Элисон Лиф, 1952-1978”, и даже запах пыли, исходящий от гравия, которым была посыпана дорожка. Цвета менялись и прыгали перед глазами Майкла. На какой-то момент мир раскололся, раскрылся, как персик, явив сочащуюся соком сладкую сердцевину.

Кто явился ему только что? Или что? Бог?

Постепенно дурнота Майкла проходила. Пул почувствовал, что священник смотрит на него. Он обернулся и увидел перед собой все тот же обычный кладбищенский пейзаж. Последние машины выезжали из ворот кладбища, и только его “Ауди” так и стояла на узкой дорожке рядом с катафалком. Распорядитель похорон и два его помощника разбирали специальное электронное устройство, опустившее в могилу гроб Стаси. Два могильщика в зеленых брюках и серых куртках скатывали искусственный травяной покров, положенный на разрытую землю, и готовились закопать могилу. Из-за кустов подъехала землечерпалка. Майкл почувствовал, что покинул границы шара, в котором был только что заключен, и что все обычные земные действия вновь обрели свой смысл, будто бы все, что Майкл видел перед собой, было следами былой славы и величия.

Уверенный, что за ним по-прежнему наблюдают, Майкл снова обернулся и скорее почувствовал, чем увидел, как что-то мелькнуло у самого леса. Он посмотрел в ту сторону как раз вовремя, чтобы заметить расплывчатую фигуру, почти тень, отступившую обратно в лес. Пул вздрогнул. Он был примерно в тридцати ярдах от начала леса. Чувство беспричинного счастья, поглотившее его всего несколько секунд назад, окончательно испарилось. То, что появилось из леса, испарилось еще быстрее, мелькнув между стволами деревьев. Пул сделал еще шаг в сторону могил сына и Элис Элисон Лиф.

На этот раз Майкл точно знал, что он видел Коко. Коко каким-то образом проследил его до кладбища, а это означало, что он следил за ним от квартиры Конора.

Пул прошел между могилами, а затем по ковру пожухшей прошлогодней травы направился в сторону леса. Далеко в тени деревьев, как казалось Майклу, по-прежнему видна была темная фигура, наблюдавшая за ним из-за дерева.

– Выходи! – крикнул Майкл. Фигура в глубине леса не двигалась.

– Выходи, поговорим, – настаивал Пул.

Ему слышно было, как за спиной распорядитель похорон и вся его команда прекратили работу, чтобы посмотреть в его сторону.

Фигура в лесу качнулась, как пламя спички. Пул подошел ближе к первому ряду голых деревьев, фигура попятилась и спряталась за широкий ствол одного из деревьев.

– Выходи!!! – снова закричал Пул.

– С вами все в порядке? – послышалось сзади. Майкл оглянулся и увидел огромного человека, похожего на борца-профессионала, стоящего рядом с бульдозером, сложив руки рупором около рта.

Майкл помахал ему, давая понять, что все нормально, и направился в лес. Чаща, состоявшая из огромных переросших деревьев и служившая домом нескольким семействам лис и енотов, тянулась еще ярдов на пятьдесят, переваливалась через вершину холма и спускалась к шоссе.

Темная, казавшаяся теперь почти черной фигура, как олень двигалась между деревьями.

Майкл крикнул, чтобы он остановился, и углубился в чащу. Перед ним были кусты, сквозь которые вела едва-едва заметная тропка теряясь в зарослях, она распадалась на множество едва заметных. засыпанных прошлогодними листьями проходов между деревьями. Тень двигалась к шоссе, она, казалось, дразнила Майкла, побуждая преследовать себя.

Пул снова взглянул через плечо и увидел, что все работники кладбища, столпившиеся у могилы Стаси Тэлбот, в том числе коренастый бульдозерист, смотрят на него.

Он побежал дальше, думая о том, что это Бог, явившийся ему у могилы сына, направляет его шаги. Он пробежал через кусты, нагнулся, чтобы миновать свисавшие над тропинкой ветки, и тут увидел тонкую серебристую проволоку, преграждавшую ему путь. Если бы Майкл бежал с нормальной скоростью, он никогда бы ее не заметил. Инстинкты, которые, как ни странно, все еще сохранились у Майкла, заставили его подобраться, и вместо того, чтобы споткнуться о проволоку, он как бы перенес через нее все свое тело. Какое-то короткое мгновение, во время которого он успел почувствовать гордость за себя, тело его почти горизонтально парило над землей. Затем он приземлился так, что, казалось, зазвенели все его кости. Он немедленно встал на колени, плечо его было испачкано трухой, в которую превратились опавшие листья. Потирая плечо, Пул поднялся на ноги и сделал еще несколько шагов вперед. Спитални на мгновение появился между двух сросшихся дубовых стволов, затем опять исчез. Майкл знал, что не сможет поймать его. Пока он доберется до конца зарослей, тот успеет вскочить в машину и отъехать на несколько миль.

Майкл сделал еще несколько шагов, тщательно изучая землю под ногами. Проволока могла означать, что где-то поблизости заложена мина или какое-нибудь самодельное взрывное устройство. Даже сумасшедший, вроде Виктора Спитални, вполне мог достать в Нью-Йорке мину или бомбу. Вряд ли он мог достать ядерную боеголовку или противотанковую ракету, но обычное автоматическое и полуавтоматическое оружие, пластиковые мины, гранаты имелись на подпольном рынке оружия в изобилии. Может, это была старая добрая пластиковая М-14.

Пул медленно двигался по ковру из опавших листьев, стараясь ступать как можно осторожнее, тщательно изучая почву под ногами. Он сделал еще шаг, затем еще. Над головой раздалось карканье. Майк поднял глаза и увидел что-то вроде беличьего гнезда, на краю которого сидела уродливая черная птица. Он продолжил свой путь. Где бы ни были ловушки Коко, он наверняка устроил их со знанием дела, и они будут стоять на своем месте, готовые взорваться в любой момент. Спитални был достаточно хорошим солдатом для этого. И Пул хотел найти это устройство и уничтожить его, пока какой-нибудь ребенок не пришел сюда побегать по лесу.

Какой-нибудь маленький мальчик.

Пул покачал головой и стал продвигаться еще медленнее, пытаясь запечатлеть в памяти каждый кусочек земли под ногами. Впереди что-то блеснуло, но как только Майкл взглянул в ту сторону, он услышал за спиной голоса. Майкл обернулся и увидел, что там, откуда он пришел, в конце незанятого участка кладбища стоят пять человек – распорядитель с помощниками, бульдозерист и еще какой-то человек в сером пиджаке и черном галстуке.

– Не подходите! – закричал Майкл, размахивая руками.

Человек в сером сделал рупор из ладоней и крикнул ему что-то. Майкл разобрал только последнее слово:

– ...полиция.

Пул отмахнулся от смотревших ему вслед и снова посмотрел вперед. Он дошел почти до шоссе. Если Спитални заложил еще хотя бы одну мину, Майкл увидел бы ее.

– Я иду! – крикнул он людям, наблюдающим за ним, которые похоже, слышали его не лучше, чем он их. Человек в сером пиджаке вновь кричал что-то, показывая пальцем на Пула:

– ...немедленно... полиция...

– Не двигайтесь, – кричал Пул. – Через секунду я буду там. Оставайтесь на месте!

Он попытался обнаружить то, что привлекло его внимание минуту назад. Что это было. Просто отблеск солнечных лучей? Тут он увидел черную тень на гребне почти у самого шоссе, на поле. Спитални секунд за сорок пробрался через заросли, казавшиеся непроходимыми. Что ж, сейчас это получалось у него явно лучше, чем когда-то во Вьетнаме. Майкл поднял глаза и наконец увидел то, что искал, – белый прямоугольник посреди ствола одного из тополей. Секунду это казалось Майклу похожим на кусочек белого меха, прибитый к древесине. Затем он увидел, что на самом деле на дереве висит игральная карта.

Он снова замахал людям, стоявшим в конце кладбища, и закричал:

– Не подходите. Опасность!

От души надеясь, что на этот раз его услышали, Майкл еще раз выкрикнул слово “опасность”, скрестив при этом руки над головой, затем повторил это движение несколько раз, пятясь назад, пока не оказался рядом с тополем.

Дерево было примерно в ярде от него, чуть правее.

Если Коко зарядил еще одну мину, она могла быть именно здесь. Продолжая посылать знаки, он внимательно изучил каждый сантиметр почвы под ногами. Здесь, ближе к низине, почва была более сырой и более мягкой.

– Выходи... выходи... – донеслось до него.

– Подождите! – крикнул Пул, продолжая изучать кусочек земли, лежащий между ним и тополем. Он не видел ни серебристой проволочки, никаких следов того, что здесь что-то копали. Серые листья поверх зеленых листьев, поверх красных листьев, поверх серебристых листьев. Каждый лист был на своем месте в этом пестром ковре, напоминавшем пэтч-уорк или головоломку из кусочков. Никаких следов того, что хоть один лист был потревожен, сдвинут со своего места. А может, листья сомкнулись, уничтожив все следы, как стирает их ветер в песчаной пустыне, или же, как подумалось Майклу, подобно тому, как чья-то невидимая рука скрыла следы того, что натворил Гарри Биверс в каменном яйце, запрятанном под землей.

Какой-нибудь маленький мальчик.

Пул ступил на разноцветный ковер. Нога его провалилась в ямку под слоем листьев, которые он только что так тщательно изучил, и...

...продолжала скользить вниз, погружаясь по щиколотку, по колено, по пояс. Он потерял равновесие и теперь беспомощно падал в глубокую дыру, открывшуюся под расползшимися листьями. Он слишком поздно выбросил вперед руки. Майкл видел перед собой длинные острые шипы, нацеленные ему в грудь, в шею, в живот...

...но земля удержала Майкла, только слегка осев под его тяжестью.

– ...ПРИКАЗ! – кричал мужчина.

Сначала Пул ничего не разглядел на карте. Это был туз червей. Потом он увидел между сердечком в центре и левым верхним углом едва заметную карандашную надпись.

Майкл сделал шаг вперед и лицо его оказалось прямо перед картой. Тонкие черточки сложились в слова. Пул прочитал их, перевел дух и прочитал еще раз. Он тяжело вздохнул. Очень осторожно Майкл поднял руку и коснулся гладкой поверхности карты. Она была пришпилена к дереву маленькой тонкой булавкой, вроде тех, что бывают на новых рубашках. Майкл вытащил булавку и осторожно взял карту за уголки. Он снова взглянул на слова, написанные на карте, и положил булавку в карман. Он перевернул карту. На обратной стороне был изображен черно-белый мальчишка с огромными глазами и вьющимися волосами, держащий в руках корзину, полную цветущих орхидей.

4

Вот что было в записке, оставленной для Майкла Пула на обороте карты из колоды с мальчиком, несущим орхидеи, на рубашке:

У МЕНЯ НЕТ ИМЕНИ Я ЭСТЕРГАЗ СМЕРТЬ – ПРЕДДВЕРИЕ ВЕЧНОЙ ЖИЗНИ С НАЧАЛА ДО КОНЦА И ОБРАТНО

5

Держа карту за уголки, Майкл опустил ее в карман пальто и начал выбираться из леса. Он крикнул стоящим на кладбище мужчинам, что выходит, но человек в сером пиджаке почему-то все равно выглядел очень возбужденным. Когда Пул направился к ним, продолжая осматривать землю под ногами на предмет проволоки или новой ловушки, работник кладбища схватил за рукав одного из своих сотрудников, а другой колотил воздух. Пул слышал только отголоски их беседы. Он помахал, чтобы дать понять, что он выходит, что он безоружный законопослушный гражданин и беспокоиться не о чем. Человек в сером пиджаке не обращал теперь на него ровно никакого внимания. Молодой человек в черной куртке с подложенными плечами, в котором Майкл узнал помощника распорядителя похорон, стоял рядом со своим боссом, явно смущенный поведением своего разнервничавшегося коллеги. Майкл сделал еще шаг вперед, размышляя о том, что найденную им карту нужно будет непременно отдать полиции, и тут вдруг остановился как вкопанный.

Он опять услышал запах Бога – этот ни с чем несравнимый запах цветов и солнца. Здесь этот запах был еще сильнее, чем возле могилы Робби. Но на этот раз в глазах у него не было темно и запах не сопровождался никакими видениями. Он был вполне земного происхождения. Легкий порыв ветра унес его, затем принес снова. Майкл увидел слева целый островок колышущихся сине-белых цветов, который и был источником этого чудесного запаха. Они расцвели во время оттепели и умудрились каким-то образом пережить последовавшее затем похолодание. Майкл не знал, что это за цветы. Они чем-то походили на сильно распустившиеся тюльпаны, но лепестки их были синими, а ближе к середине – белыми. Они росли под дубами, и их высокие зеленые стебли прорезали покров из опавших листьев, как маленькие копья. До Майкла опять долетел сильный ароматный запах.

Когда Майкл снова посмотрел вперед, мужчина в сером пиджаке тыкал в его сторону указательным пальцем.

– ...вывести его отсюда немедленно, Ваткинс... – донеслось до Майкла.

Ваткинс сделал неуверенный шаг вперед, человек в сером подтолкнул его со словами:

– Давай, пошевеливайся.

Ваткинс неуверенно побрел в строну Пула. Он приложил ладонь к глазам, чтобы лучше видеть то, что происходит в лесу, и Майкл подумал, что, наверное, кажется ему расплывчатой серой тенью, как незадолго до этого сам он видел Коко. Огромный живот Ваткинса колыхался, он что-то пытался объяснить жестами. При этом белое пятно его лица выглядело угрюмым и расстроенным.

– Ничего плохого! – крикнул ему Майкл, протягивая вперед руку.

Ваткинс побежал по той же тропинке, по которой незадолго до этого углублялся в чащу Майкл. Вот он нагнулся, чтобы проскочить под свисающими низко над тропинкой ветками дерева.

– Стой! – заорал Майкл.

Человек в сером пиджаке сделал шаг вперед, видимо тоже собираясь преследовать Майкла, а Ваткинс сделал еще один неуверенный шаг вперед и перелетел через проволоку.

Пул слышал, как он тяжело плюхнулся на землю. Майкл побежал к Ваткинсу. Тот повернул к нему свою огромную голову с буквой “О” вместо рта. Секунду он удивленно смотрел на Майкла, затем буква “О” начала издавать гневные крики.

– Заткнись, – велел Ваткинсу его босс.

– Он порезал меня!

– О чем ты, черт побери?

Ваткинс поднял руку, залитую кровью.

– Взгляните, мистер Дель Барка.

Дель Барка встал перед Майклом Пулом и снова направил свой указательный палец ему в грудь.

– Стойте здесь – я арестовываю вас, – заявил он. – Вы нарушили границу частного кладбища и к тому же ранили моего сотрудника.

– Успокойтесь, – попросил его Пул.

– Я требую, чтобы вы объяснили, что делали в лесу.

– Я пытался поймать человека, который устроил эту ловушку, – Пул подошел к тому месту, где лежал поверженный Ваткинс, выставив вперед левую ногу. Лицо его было красным, волосы лоснились от пота. На левой штанине расплывалось бесформенное кровавое пятно.

– Какую еще ловушку? – спросил Дель Барка.

– Расслабьтесь, – посоветовал ему Майкл. – Я – врач, и этот человек нуждается в моей помощи. Он споткнулся о проволоку, вторая повредила ему ногу.

– Что еще, черт возьми, за проволока? – взревел Дель Барка. – О чем вы говорите?

Майкл нагнулся и пошарил рукой за спиной Ваткинса. Проволока была на месте, тонкая и блестящая она напоминала лезвие бритвы. Майкл как можно осторожнее коснулся ее.

– Вам еще повезло, – сообщил он Ваткинсу. – Могло вообще отрезать ногу. Вы же слышали, я кричал ему остановиться.

– Вы кричали ему? – продолжал орать Дель Барка. – И кто же виноват?

– Прежде всего вы. Может, посмотрите теперь, к чему привязана эта штука? Если это не ствол и не камень, то лучше не трогайте.

– Проверьте, – отдал распоряжение одному из рабочих Дель Барка.

– И ничего не трогайте, – повторил Майкл.

Пул присел на корточки рядом с Ваткинсом и мягко уложил его на землю.

– Вам придется накладывать швы, – сказал он, – но сейчас надо взглянуть, насколько сильно вы поранились.

– Лучше тебе действительно оказаться врачом, парень, – угрожающе произнес Дель Барка.

– Джон, Джон, – мягко, но настойчиво произнес распорядитель. – Я знаю его.

Майкл засунул руку в разрез на штанине Ваткинса и потянул. Кусок окровавленной материи остался у него в руке.

– Эта проволока может быть до сих пор связаны с взрывным устройством, – сказал Пул молоденькому усатому рабочему, которому Дель Барка велел проверить ловушку.

Парень немедленно отдернул руку от проволоки, будто она неожиданно раскалилась докрасна. В ноге Ваткинса был очень глубокий порез, из которого довольно медленно, но весьма обильно вытекала кровь.

– Вам надо в палату скорой помощи больницы Святого Варфоломея, – сказал Майкл и поднял глаза на Дель Барку. – Дайте мне ваш галстук.

– Мой что?!

– Галстук. Или вы хотите, чтобы этот парень истек кровью? Дель Барка с выражением негодования на лице развязал галстук и дал его Пулу. Затем он обернулся к распорядителю.

– Ну так и кто же это?

– Я не помню его имени, но он доктор, это точно.

– Меня зовут доктор Майкл Пул, – сообщил Майкл, завязывая фирменный галстук Дель Барки вокруг ноги Ваткинса и крепко затягивая его, прежде чем сделать узел.

– С вами все будет в порядке, как только вас отвезут в больницу, – сказал он, вставая. – Я доставлю его туда довольно быстро. А впрочем, можете подогнать сюда свою машину и усадить его туда.

Выражение нескрываемого отвращения появилось на лице Дель Барки.

– Одну секунду, – сказал он. – Это вы устроили эту... эту ловушку?

– Я просто узнал ее, – сказал Пул. – Достаточно таких повидал во Вьетнаме.

Дель Барка удивленно заморгал.

– Проволока привязана к деревьям с обеих сторон, – доложил усатый паренек.

Ваткинс жалобно захныкал.

– Давай-ка, Трэдлз, – распорядился Дель Барка. – Подкати сюда свой катафалк. Он ближе.

Трэдлз мрачно кивнул и начал спускаться к катафалку. Помощник отправился за ним.

– Я был здесь на похоронах Стаси Тэлбот, – объяснил Пул Дель Барке. – Затем прошел сюда взглянуть на могилу сына и увидел человека, удаляющегося в лес. Он выглядел настолько странно, что я последовал за ним. А когда увидел проволоку, заинтересовался им настолько, что решил догнать. А потом вы стали кричать на меня. А тот парень, скорее всего, просто убежал.

– Наверное, на шоссе у него была машина, – сказал парень с усами.

Они смотрели, как Трэдлз подъезжает к ним на катафалке по узенькой дорожке. Подъехав настолько близко, насколько это было возможно, он вышел из машины и стал ждать у двери. Помощник открыл задние дверцы.

– Давайте, поднимайте его, – командовал Дель Барка. – Ты ведь можешь стоять, Ваткинс. Ведь тебе все же не отрезало ногу. – Он повернул к Майклу свою хитрую, подозрительную физиономию. – Я собираюсь сообщить об этом полиции.

– Хорошая идея, – ответил Майкл. – Пусть проверят весь этот участок. Но скажите им, чтобы были осторожны.

Все молча наблюдали, как огромный Ваткинс ковыляет к катафалку, опираясь на своего маленького напарника, морщась и охая при каждом движении.

– Вы не знаете, как называются цветы, которые растут прямо там, в лесу? – спросил Майкл у Дель Барки.

– Мы не выращиваем цветов, – Дель Барка мрачно улыбнулся. – Мы продаем их.

– Большие синие с белым, – настаивал Майкл. – С сильным дурманящим запахом.

– Сорняки, – сказал Дель Барка. – Если они вырастают, мы обычно предоставляем им возможность загнуться самим.

6

Вернувшись в пустую квартиру Конора, Майкл выглянул из окна на Уотер-стрит. Не то чтобы он ожидал увидеть Виктора Спитални, глядящего на его окна. Майкл прекрасно понимал, что тому ничего не стоит сделаться невидимым, смешавшись с толпой туристов, заполняющих Уотер-стрит во время уик-эндов. Тем не менее Майкл внимательно оглядел толпу. Он предполагал, что Спитални знает об этой квартире и о том, что Майкл здесь остановился.

Этот день принес Пулу много потрясающих событий. Появление Виктора Спитални заставило его на время прервать размышления о том, что же явилось ему у могилы сына. Конечно, это была галлюцинация. Стресс, волнение, чувство вины – все это заставило его докинуть на время мир реальности. Чудесный запах, который, как показалось Майклу, сопровождал явление высших сил, исходил на самом деле от диких лесных цветов. И все-таки это было чудом. Посреди охватившего его горя и боли он вдруг увидел все кругом как будто бы в первый раз. Каждая частичка всего сущего вдруг напомнила ему о себе, поразив своей весомостью и значимостью, своей силой. Ему очень хотелось бы быть в состоянии описать свои переживания кому-нибудь, кто смог бы понять их и разделить.

Майкл хотел поговорить об этом с Тимом Андерхиллом.

Пул в последний раз взглянул на полную машин и людей Уотер-стрит и вернулся в пустую комнату. На крючке в прихожей он не обнаружил пиджака Конора. Майкл подошел к обеденному столу и увидел наконец то, что должен был заметить, как только вошел. Это был белый листочек, вырванный, видимо, из блокнота, лежащего в кухне рядом с телефоном, на котором печатными буквами было нацарапано: “МИКИ”.

Пул улыбнулся и перевернул листочек, чтобы прочесть послание Конора: “Уехал к Эллен провести вместе пару дней. Надеюсь, ты понимаешь. Успехов в Милуоки. С приветом. Конор. PS. Ты ей понравился. PPS. Если решишь позвонить, вот номер телефона”. Дальше следовал номер, начинавшийся на двести три.

Майкл вынул из кармана игральную карту и положил ее рядом с запиской. “У меня нет дома”. Коко видел объявления Биверса. “Я – Эстергаз”. Это доказывает, что Спитални читал книгу Тима Андерхилла, а также перекликалось с фразой из объявления: “Мы, которые знают твое настоящее имя”. И, возможно, это заявление о том, что Спитални решил совершить самоубийство, как сделал это Эстергаз. Если Спитални чувствует себя Эстергазом, значит, он мучается: как и Эстергаз, он убивал слишком часто и теперь начал осознавать, что он натворил. Пулу хотелось верить, что появление Коко на кладбище было как бы жестом прощания, последний взгляд на человека, которого он знал когда-то в прошлой жизни, прежде чем он перережет себе вены или пустит пулю в лоб и обретет таким образом “жизнь вечную”.

“С начала до конца и обратно” по-прежнему выглядело запертой дверью с кодовым замком, ключ к которому знает только сумасшедший.

На еще одном листочке, вырванном из блокнота у телефона Конора, Майкл скопировал три строчки записки, оставленной ему Коко. Затем он достал из ящика стола крошечный пакетик, который точно подходил по размерам, и засунул туда карту, а сверху кинул булавочку.

На другом листочке он написал записку лейтенанту Мэрфи: “Я хотел, чтобы вы получили это как можно скорее. Это было приколото к дереву в лесу за кладбищем “Мемориал Парк” в Уэстерхолме. Коко, должно быть, проследил за мной, когда я отправлялся туда на похороны пациентки. Завтра я уезжаю из города и позвоню, когда вернусь. Я держал эту карту только за уголки. Доктор Майкл Пул”.

Перед тем, как поехать в аэропорт, он купит конверт и пошлет все это в адрес участка Мэрфи.

Затем Майкл набрал телефонный номер “Сайгона”, чтобы поговорить с Тимом Андерхиллом.

7

– Итак, ты сбежал от Гарри?

– Просто имело смысл перебраться сюда, – сказал Андерхилл. – Места тут не так уж много, но можно не путаться под ногами у Гарри и спокойно продолжать писать. – Последовала пауза. – И я вновь рядом с моим другом Винхом, что просто ошеломило меня в первый момент. Я ведь не мог даже сказать с полной уверенностью, что он еще жив. А ему удалось выбраться из Вьетнама. Он отправился в Париж, там женился, затем переехал сюда, что стало возможным благодаря тому, что здесь уже обосновались многие его родственники. Жена умерла при родах, и с тех пор Винх один растит свою девочку, Хелен. Она – очаровательный ребенок и сразу привыкла ко мне. Я ей вроде дядюшки, а может, скорее, тетушки. Она просто чудо. Винх приводит ее сюда почти каждый день.

– А Винх разве не живет там с тобой?

– Я живу в маленькой комнатенке за кухней – полиция все еще держит опечатанной квартиру Тино. Винх переехал туда, где оставлял до этого дочку. Он чаще всего ночевал там и раньше, именно поэтому его не оказалось дома в ту ночь, когда убили Пумо. Один из сыновей его сестры женился и перебрался в “Асторию”, так что в доме освободилась комната. Как бы то ни было, я опять начал писать и у меня готово уже страниц сто новой книги.

– Ты все еще собираешься в Милуоки? – спросил Майкл.

– Больше, чем когда-либо. Насколько я понимаю, мы летим в компании Мэгги.

– Надеюсь, что так. Но звоню я вовсе не по этому поводу. Мне нужно кое-что тебе сообщить.

Майкл рассказал Тиму о встрече с Коко и о том, как нашел карту, прочел вслух записку.

– Он, наверное, совсем запутался, – предположил Андерхилл. – Что-то с ним не то происходит. Может, он пришел в себя ровно настолько, чтобы пожелать прекратить то, что затеял. Возвращение в Америку наверняка было для него шоком, если я могу судить по себе. В любом случае, упоминание Хола Эстергаза делает поездку в Милуоки еще более интересной.

Майкл с Тимом договорились встретиться в пол-одиннадцатого в аэропорту.

Затем Майкл позвонил Конору, рассказал ему о встрече с Коко и посоветовал оставаться в квартире Эллен Войцак, пока они не вернутся из Милуоки. Прежде чем попрощаться, он дал Конору телефон отеля, в котором заказал номера для всей компании.

– “Форшеймер”? – переспросил Конор. – Звучит как марка пива.

Майкл позвонил в Уэстерхолм, но Джуди все еще отказывалась говорить с ним. Майкл сказал Пэт Колдуэлл, чтобы она включала в саду освещение, которое он провел туда через год после смерти Робби, и обязательно вызвать полицию, если она увидит кого-нибудь около дома или услышит какие-нибудь подозрительные звуки. Майкл не думал, что Коко станет преследовать женщин, но тем не менее считал, что лучше им быть начеку. Еще он сказал Пэт, что в подвале лежит охотничье ружье и дал ей номер “Форшеймера”. Пэт спросила, имеет ли все это отношение к человеку, которого они разыскивали в Сингапуре. Майкл ответил, что все не так просто, но она скорее права, чем не права. Да, он едет в Милуоки, чтобы попытаться разыскать этого человека. Да, он надеется, что все это скоро закончится.

Повесив трубку, Майкл снова подошел к окну и посмотрел на толпу, текущую между ярко освещенными ресторанами и кафе. Затем он вернулся в комнату и уложил в чемодан смену белья на два дня. Закончив сборы, Майкл еще раз позвонил в Уэстерхолм. Пэт ответила немедленно.

– Ты что сидишь рядом с телефоном? – спросил Майкл.

– Наш последний разговор не вселил в меня бодрости.

– Возможно я все несколько преувеличиваю. Этот парень не придет ко мне домой. Он вообще не нападает на женщин, когда они одни. Ему нужны парни вроде меня и Гарри. Ты включила свет во дворе?

– Дом напоминает теперь бензоколонку.

– Когда я навешивал эти лампочки, то хотел, чтобы было как можно ярче. Чтобы негде было спрятаться.

– Я понимаю, о чем ты. А соседи никогда не жаловались?

– Года два назад я зажигал их каждый вечер, и соседи ни разу ничего не сказали. Должно быть, деревья хорошо все скрывают. Как Джуди?

– Нормально. Я сказала ей о нашем разговоре. Джуди по-прежнему не желала разговаривать с Майклом, так что они с Пэт распрощались.

И в последнюю очередь Майкл позвонил Гарри Биверсу.

– Я слушаю, – ответил тот.

– Это Майкл, Гарри.

– А, ты... Ну и что у тебя? По-прежнему собираешься ехать?

– Завтра утром.

– О’кей. Я просто спросил. Ты слышал об Андерхилле? О том, что он мне сделал? Этот парень взял и съехал отсюда. Ему оказалось недостаточно того, что я предоставил ему крышу, содержание, не совался в его дела. Ему недостаточно оказалось того, что он мог здесь в любое время суток стучать на своей дурацкой машинке. Будь осторожнее с этим парнем, это я тебе говорю. Ему нельзя доверять. Я думаю...

– Остановись, Гарри. Я знаю об этом, но...

– Ты знаешь об этом, да? – в голосе Биверса зазвенел металл.

– Да, Гарри.

– Кому и знать, как не тебе, правда? У кого развязался язык перед хорошенькой девчонкой? Кто сообщил ей, что известная нам личность находится в Нью-Йорке? По-моему, это был не я, а, Майкл? И уверен что не Конор. Кто-то рассекретил нашу миссию, и боюсь, что это был ты, Майкл.

– Мне жаль, что ты такого мнения обо всем этом.

– А мне жаль, что ты сделал то, что сделал. – Было слышно, что на другом конце провода тяжело вздохнули. – Я и не надеюсь, что ты помнишь о тех вещах, которые я сделал для вас и для нашего общего дела. Все это время я только и делаю, что даю, даю, даю, даю. Меня судили за вас, Майкл. Я сидел в тесной хижине и ждал приговора. Надеюсь, тебе никогда в жизни не придется пройти через нечто подобное...

– Мне надо кое-что сказать тебе, – оборвал Биверса Майкл. Он рассказал о происшествии на кладбище.

– Ты точно видел его? Тебе лучше рассказать мне все, как есть.

– Думаю, да.

– Ну что ж, игра близится к концу. Он видел мои объявления. Все работает. Я надеюсь, ты не позвонил Мэрфи, чтобы поделиться информацией?

– Нет, – сказал Пул, умолчав о том, что собирался послать лейтенанту найденную им игральную карту.

– Думаю, я должен быть благодарен тебе и за это. Дай мне название и адрес вашего отеля. Если этот парень собирается ходить за нами по пятам и оставлять записки, то очень скоро появится что-нибудь новенькое и мне понадобится с вами связаться.

* * *

Сидя в тесной квартирке Конора, Пул еще примерно час или два пытался читать, но чувствовал себя настолько не в своей тарелке, что в длинных предложениях ему стоило большого труда уловить смысл. В семь часов он вдруг понял, что голоден и вышел, чтобы перекусить. На улице Майкл увидел свою машину, припаркованную около кафе-мороженого, и вспомнил, что книги Робби о Варваре все еще лежат в чемодане. Он пообещал себе, что не забудет на обратном пути забрать их с собой.

8

Майкл пообедал в маленьком итальянском ресторанчике и снова погрузился в “Послов”. Он думал о том, что завтра они отправляются в детство Коко. Майкл чувствовал, что стоит на пороге великих перемен, к которым он, впрочем, вполне готов. Корпорация здравоохранения Нью-Йорка выделила специальное пособие в размере пятидесяти тысяч долларов, чтобы они открывали кабинеты в районах, где люди сильнее всего нуждаются в медицинской помощи. А потом именно этим врачам в первую очередь завали кредит, который надо было начинать выплачивать не меньше чем через два года. Два, три максимум – четыре дня, думал Пул, и он сможет наконец сойти с моста и отправиться туда, где в нем действительно нуждаются.

9

Когда Пул, пообедав, вернулся в квартиру Конора, он зажег везде свет и уселся в кухне на стул, чтобы почитать до того времени, когда пора будет ложиться в постель. Но его все время мучило чувство, что что-то осталось несделанным, пока он наконец не вспомнил, что забыл захватить из машины детские книжки. Майкл уже совсем было приготовился одеть пальто и выйти за ними, когда, проходя мимо телефона, вспомнил, что не сделал еще одного дела.

Он так и не позвонил стюардессе, которая знала Клемента В. Ирвина, первую жертву Коко в Америке. Пул даже удивился, что все еще помнит имя этого человека.

Но как звали стюардессу? Он попытался вспомнить хотя бы имя стюардессы с их рейса. Оно должно было чем-то напоминать его собственное. Мики, Марша, Микаэла, Минни, Мона... Нет, скорее оно похоже на имя героинь фильмов Хичкока. Грейс Келли. Блондинка. Типпи Хедрен, актриса, которая снималась в “Птичках”. И тут он вдруг точно вспомнил имя девушки, словно только что увидел табличку на ее груди, – Марни. А подругу Марни звали... Лиза. Он стал вспоминать фамилию. Как можно было быть настолько глупым и не записать? Ведь он же спрашивал ее фамилию. И девушка назвала ее. Что-то связанное с Ирландией. Лиза Дубли. Лиза Галуэй. Тепло, тепло. Лиза Ольстер. Лиза Майо, вспомнил наконец Майкл.

Он подошел к телефону и набрал номер справочной службы Нью-Йорка. Конечно же, у нее не было личного номера, чего и следовало ожидать, и Майклу пришлось выяснять телефон Лизы Майо через авиакомпанию, на которую она работала. Он долго ждал у телефона, пока металлический голос не сообщил ему семь цифр телефона Лизы Майо, который Пул немедленно набрал, от души надеясь, что это была именно та Лиза Майо. А если и та, то она вполне может оказаться в данный момент в воздухе за сотни миль от Сан-Франциско.

Телефон прогудел четыре, пять раз, и трубку взяли в тот момент, когда Майкл уже собирался ее повесить.

– Да? – сказала молодая женщина.

– Меня зовут доктор Майкл Пул и я разыскиваю Лизу Майо, подругу Марни.

– Марни Ричардсон? А где вы с ней познакомились?

– Во время полета из Бангкока.

– Марни сумасшедшая. Я со всем этим завязала, когда уехала из Сан-Франциско. Очень мило, что вы позвонили, но...

– Извините, – перебил девушку Майкл. – Я думаю, вы неправильно меня поняли. Я звоню по поводу человека, которого убили в аэропорту около трех недель назад. Мисс Ричардсон сказала, что вы знали его.

– Вы звоните по поводу мистера Ирвина?

– Отчасти. Вы видели его в тот раз, перед тем, как он был убит?

– Еще бы. Я вообще видела его по меньшей мере раз пятнадцать за год. Он летал туда-сюда чуть ли не столько же, сколько я. Я была в шоке, когда узнала, что с ним случилось, но не могу сказать, что мне стало его очень жалко. Он вовсе не был приятным молодым человеком. Ой, мне, наверное, не стоило этого говорить. Но мистер

Ирвин не пользовался популярностью ни у одного из экипажей. Он был чересчур требователен. Но вас-то почему все это интересует? Вы знали мистера Ирвина?

– Меня интересует в основном человек, который во время полета сидел рядом с мистером Ирвином. Вы не могли бы вспомнить что-нибудь о нем?

– О нем? Все это слишком таинственно. Кроме того, мне завтра предстоит довольно рано встать, а сейчас уже поздно. А вы полицейский?

От того, как девушка произнесла “о нем?”, у Пула почему-то побежали мурашки по спине.

– Нет, я не полицейский, я врач, но я связан с расследованием обстоятельств смерти мистера Ирвина.

– Каким образом?

– Это очень долго объяснять.

– Ну что ж, если вы думаете, что парень, который сидел рядом, имеет какое-то отношение к убийству мистера Ирвина, то вы рискуете попасть пальцем в небо.

– Почему?

– Потому что он не мог иметь к этому отношение. Не мог, и все. Я вижу каждый день столько людей. А этот парень был таким милым, таким скромным... Мне было жаль, что ему пришлось сидеть рядом с нашим “Зверем”. Так мы называли мистера Ирвина. Сейчас я даже вспоминаю, что он сумел разговорить Ирвина, они даже вроде бы заключили какое-то пари или что-то в этом роде.

– Вы не помните его имя?

– Имя было како-то испанское. Может, Гомес? Или Гортиз. Вот это да!

У Майкла перехватило дыхание.

– Может, Ортиз? Роберто Ортиз?

Она рассмеялась.

– Как вы узнали? Правильно, именно так. Он еще сказал, чтобы его называли Бобби.

– Вы не можете вспомнить никаких его особых примет? О чем он говорил, как, или что-нибудь необычное?

– Странно, но когда я пытаюсь припомнить, как он выглядел, то перед глазами появляется только какое-то расплывчатое пятно с улыбкой посередине. Я помню, что он очаровал весь экипаж. Но что он говорил... Хотя постойте-ка...

– Да?

– Я вспомнила кое-что странное. Он пел или я даже не знаю, как это назвать. Не то чтобы он пел песню со словами, а так, мурлыкал себе что-то под нос.

– На что это было похоже?

– Это звучало немного странно. Какая-то абракадабра. Может, на иностранном языке? Что-то вроде “помпо-по, помпо-по, поло, поло, помпо-по...”

Тело Пула снова покрылось гусиной кожей.

– Да, – сказал он. – Спасибо вам.

– Это то, что вы хотели услышать?

– “Помпо-по, помпо-по”... или больше похоже на “рип-э-рип-э-рип-э-ло”?

– Очень похоже, – ответила девушка.

Часть седьмая

“Мясорубка”

32

Первая ночь в “Форшеймере”

1

– Я не знаю, существует ли название для подобных вещей, – произнес Андерхилл.

Он сидел возле окна, Майкл рядом с проходом, а Мэгги между ними. Они были в воздухе где-то над Пенсильванией, Огайо или Мичиганом.

– Можно назвать это ощущением пика, предела, но это чересчур общее определение. Или можно считать это экстазом, вполне близкие понятия. Или моментом Эмерсона. Ты знаешь статью Эмерсона “Природа”. Там он пишет о таком состоянии, когда человек весь становится как бы огромным глазом: “Я ничто; я вижу все; частицы Вечного Бытия текут сквозь меня”.

– Звучит как еще один способ повстречаться со слоном, – сказала Мэгги ровным, лишенным выражения голосом. Мужчины рассмеялись.

– Вам не следовало так пугаться этого чувства. Когда вы увидели своего сына, то должны были сразу понять, что что-то в этом роде произойдет.

– Но я не видел сына, – начал было Пул, но слова застряли у него в горле. Он вовсе не был уверен, что хочет рассказать Мэгги и Андерхиллу о “Боге”, и даже когда заговорил, эта неуверенность не покинула его. Но коротенькая фраза Мэгги продолжала эхом отдаваться в его мозгу.

– Нет, вы его видели, – настаивала Мэгги. – Вы видели, каким бы он мог быть, когда стал бы мужчиной. Вы видели именно Робби. – Мэгги как-то странно, почти вопросительно взглянула на Майкла. – Вот почему вы почувствовали такую любовь к тому, кого увидели.

– Вас можно нанять прорицательницей? – спросил Мэгги Андерхилл.

– Смотря сколько у вас денег, – ответила Мэгги все также бесстрастно. – Очень дорого вам обойдется, если вы хотите, чтобы я продолжала говорить совершенно очевидные вещи.

– Мне нравится думать, что это был ангел.

– Мне тоже, – сказала Мэгги. – Вполне может быть.

Несколько секунд все сидели молча. Майкл понимал, что Робби никак не мог вырасти в того мужчину, которого он видел, скорее ему явился образ некоего совершенного Робби, того, в котором расцвели пышным цветом все его лучшие качества. Помимо счастья, он испытывал какое-то другое чувство, почти что восторг, при мысли о том, что он мог дать жизнь мужчине, подобному тому, которого видел у могилы сына. В каком-то смысле он действительно дал ему жизнь Он и никто другой. Мужчина не был галлюцинацией или плодом воображения – он был как бы произведением Майкла. Майкл был его автором, он сочинилего.

Он чувствовал себя так, будто двумя словами Мэгги Ла вернула ему сына. Потому что, раз он существует, значит принадлежит Пулу. Этот мужчина – его мальчик. Траур Майкла закончен.

Когда Майкл обрел наконец способность говорить, он спросил Тима Андерхилла, проводил ли тот какие-нибудь специальные исследования, когда писал “Расколотого надвое”.

– Я хочу сказать, лазил ли ты в путеводители по городу или что-нибудь в этом роде.

Мэгги позволила себе издать какой-то невнятный звук, напоминавший фырканье.

– По большинству американских городов путеводителя не существует, – ответил Тим на вопрос Майкла. – Я просто вспоминал, что рассказывал М.О.Денглер. А затем я дал волю воображению и остался вполне доволен проделанной работой.

– Другими словами, ты хочешь сказать, что просто сочинил этот город.

– Да, я сочинил его, – согласился Тим. Вид у него при этом был несколько озадаченный.

Мэгги Ла подарила Пулу сияющий взгляд и слегка смутила его, похлопав по колену то ли в знак одобрения сказанного, то ли просто посмеиваясь.

– Я что-то прослушал? – спросил Андерхилл, заметив этот знак и не поняв его значения.

– Пока что нет, – ответила Мэгги.

– Задумался о Викторе Спитални и его родителях, – Тим попытался было закинуть ногу на ногу, но вспомнил, что для этого здесь вряд ли хватит места. – Представьте, что чувствует большинство родителей, когда их дети исчезают. Вам не кажется, что они продолжают твердить себе, что их мальчик жив, как бы долго он ни отсутствовал? Но, думаю, родители Спитални отличаются от большинства. Вспомните, они заставляли сына чувствовать себя сиротой, взятым в дом из милости. Если я правильно это понимаю, они превратили своего ребенка в Виктора Спитални, которого мы знали, а уже позже он сам себя превратил в Коко. Так что я уверен, его мать говорит вслух, что сын ее мертв. Она уже знает, что он убил Денглера. Но, готов спорить, она знает также, что он совершал и другие убийства.

– Так что же она должна подумать о нас и о том, что мы делаем.

– Она может решить, что мы маемся дурью и просто-напросто высмеять нас в непринужденной обстановке за чашкой чая. Или же может выйти из себя и вышвырнуть нас из дома.

– Тогда зачем же мы летим?

– Потому что она может ведь оказаться и честной женщиной, которую Бог наказал, послав ей сумасшедшего сына. На свете много всяких несчастий, и сын ее был, возможно, худшим из них в ее жизни. В этом случае она поделится с нами информацией, которой располагает сама.

Андерхилл увидел выражение лица Майкла и добавил, что единственное, что он точно знает о Милуоки, это то, что там будет градусов на тридцать холоднее, чем в Нью-Йорке.

– Думаю, теперь я поняла, почему у них там немного туристов, – сказала Мэгги.

2

В час дня Майкл Пул стоял у окна своего номера в отеле “Форшеймер” и смотрел на то, что было бы четырехполосной дорогой, если бы огромные сугробы не занимали примерно половину крайней полосы с каждой стороны. То здесь, то там виднелись погребенные под снегом машины, а для того, чтобы люди, вылезая из машин, могли попасть на тротуар, в снежных заносах были проделаны проходы, напоминающие горные тропы. По расчищенной части дороги в один ряд двигались машины, покрытые замерзшей грязью буро-болотного цвета. На углу Висконсин-авеню призрачным светом мерцал зеленый глаз светофора. Было ноль градусов по Фаренгейту – примерно как где-нибудь в центре Москвы. Несколько мужчин и женщин, закутанных в толстые пальто и шубы, двигались в направлении светофора, который как раз сменил расплывчатый нимб зеленого цвета на точно такое же красное пятно, и хотя на перекрестке не показалось ни одной машины, пешеходы послушно остановились.

Это действительно был именно тот город, который описывал Денглер. Пул чувствовал себя как москвич, взглянувший на родной город свежим взглядом. Для него закончился наконец долгий-предолгий процесс похорон сына. То, что осталось от Робби, было внутри него. Он даже не был уверен, что ему все еще нужны книжки про Варвара, оставшиеся в багажнике. Мир никогда не будет вновь единым целым, но когда он вообще был единым целым, этот мир? Горе его вновь напомнило о себе, затем опять утихло, и он действительно смотрел на все абсолютно свежим взглядом.

За спиной Майкла Тим Андерхилл и Мэгги Ла смеялись над чем-то, рассказанным Тимом.

Светофор в конце квартала вновь вспыхнул зеленым, а светящийся знак для пешеходов переключился на “Идите”. Пешеходы начали переходить через улицу.

* * *

Мэгги поселили в небольшой одноместный номер рядом с тем, где все они сидели сейчас. Пул и Андерхилл положили свои чемоданы на две двуспальные кровати. Это была комната с высокими потолками, выцветшими обоями и потрепанным ковром на полу, на котором едва угадывался цветочный орнамент, и зеркалом в стиле рококо в золоченой раме. На стенах висели огромные картины девятнадцатого века с изображениями собак, виляющих хвостами над трупами окровавленных мертвых крестьян, и портреты добродушных толстых бюргеров в сюртуках и полосатых атласных жилетах. Мебель была старой и облупленной настолько, что невозможно описать, а размеры комнаты заставляли ее к тому же теряться, казаться совсем маленькой. Краны и отделка ванной были латунными, самая ванна стояла, как лев, на тяжелых фарфоровых лапах. Окна, через которые все трое смотрели теперь на улицу, были почти от пола до потолка, на них висели тяжелые темно-коричневые занавеси, которые задергивались с помощью махрящихся старых веревок. Пул никогда еще не видел гостиничного номера похожего на этот. Он подумал, что так, наверное, выглядят номера в лучших отелях Праги или Будапешта. И что, стоя у окна в двадцать футов высотой, когда за тобой такая огромная, элегантная, хотя и рассыпающаяся постепенно комната, недурно было бы услышать снаружи конское ржание и звон колокольчика на санях.

В фойе отеля перед полированной конторкой толпились одинаково одетые карлики ростом с папоротники, стоявшие тут же рядом. На клерке были очки без оправы и бабочка. Кругом все было отделано латунью, на полу лежал толстый ковер, кругом сверкали лампы, в свете которых огромные картины, висящие на стенах, отбрасывали еще более внушительных размеров тени. И, конечно же, перед клерком не было компьютера. Широкая лестница вела в комнату, на которой висела табличка “Бэлморал”.

Дальше лестница заворачивала и упиралась в дальний конец фойе, переходя в коридор, который вел мимо деревьев в горшках и стеклянных ящиков с чучелами звериных голов к тускло освещенному бару.

– У меня такое чувство, – сказал Пул. – Будто в двух шагах отсюда должна протекать Нева.

– И полицейские в медвежьих шапках и кожаных сапогах до колена ходят взад-вперед по проспекту, – подхватил Андерхилл.

– И ждут, когда представится возможность схватить голого человека, которого мороз выгнал из леса, – продолжила Мэгги.

Да, все так. В миле-двух должен обязательно быть густой лес, и по ночам, открывая окно бального зала, можно услышать вой волков.

– Давайте поищем в телефонной книге, – предложил Майкл, отходя от окна.

– Давайте сначала поищем телефонную книгу, – сказал Андерхилл.

Сам телефон, старомодная модель с диском, но без обычной инструкции, как звонить в прачечную, горничной, консьержке, клерку, и даже без лампочки, показывающей, что для вас оставлено сообщение, стоял на маленьком столике возле кровати Пула.

Мужчины начали открывать один за другим ящички разнообразных шкафчиков и комодиков, стоящих вдоль стен. В одном из комодов Андерхилл обнаружил телевизор, которой поворачивался вместе с полкой на шарнирах. Пул нашел гидеоновскую Библию и буклет под названием “История отеля Форшеймер” в длинном шкафчике, устланном бумагой с нарисованными на ней рождественскими елками.

Андерхилл открыл шкаф, стоящий между двух окон, и перед глазами удивленных друзей предстали корешки множества книг.

– О, Боже! – воскликнул Тим. – Библиотека. А книги-то какие! “Хорошенькая муфточка Китти”, “Ноготь мистера Тикера”, “Сожженные поцелуи”, “Исторические жилища Малайского полуострова”. Боже мой! – Тим снял с полки засаленную копию “Расколотого надвое”. – Значит ли это, что я бессмертен, или только лишь, что я пишу такую же невнятную белиберду?

– Все зависит от того, как человек относится к “Хорошенькой муфточке Китти”, – сказала Мэгги, снимая книгу с полки. – Может, телефонная книга где-то здесь?

Она стала помогать Андерхиллу, просматривая нижнюю часть шкафа.

– “Волшебство, легенды, тайны рождения”, – зачитал Андерхилл названия еще одной книги, снятой с полки.

Мэгги потянула за скрытый рычаг, и перед ними открылась еще одна полка, которая как бы выдвинулась из глубины шкафа. На ней был серебряный шейкер, запылившийся и даже затянутый паутиной, ведерко для льда, практически пустая бутылка джина, почти полная бутылка вермута и банка по виду явно тухлых оливок.

– Все это стоит здесь, наверное, со времен сухого закона, – предположила Мэгги. – А телефонной книги так нигде и нету.

Девушка встала, пожала плечами и вместе с выбранной ею книгой отправилась на диван.

– Наша поездка совсем не похожа на путешествие с Гарри Биверсом и Конором Линклейтером, – сказал Майкл. – Когда я спросил Конора, не собирается ли он передумать и отправиться с нами, он ответил, что знает лучшие способы расправиться со своим временем.

Пул снова взглянул в окно и на сей раз увидел, что сверху падают крупные хлопья снега.

– О чем твоя книга? – спросил за его спиной Андерхилл.

– О пытках, – ответила Мэгги.

Пул услышал, как внизу загудели автомобили, и подошел ближе к окну. Справа на дороге показались лошадиные головы, затем сами кони, запряженные в пустой двухколесный экипаж. На козлах сидел полный человек с багровым лицом. Он направил экипаж на самую середину улицы, заставив тем самым большинство водителей резко дать задний ход.

– И моя тоже, – сказал Андерхилл. – Это просто шутка, Мэгги, Убери руки.

– В твоей совсем нет картинок. А в моей только они и есть. Пул отвернулся от окна как раз в тот момент, когда Мэгги, оставив Ухмыляющегося Андерхилла на диване, с издевательским выражением лица направилась к низенькому деревянному столику с ящичками, стоявшему перед зеркалом. Пул подошел к дивану и взял оставленную Мэгги книжку. Буквально на каждой странице были фотографии котят, одетых в пальто и шляпки двадцатых годов. Похоже, перед этим котят долго держали прикованными железными цепями, потому что, хотя на фотографиях они были изображены за чтением книг, игрой в карты, в теннис, курили трубки, а на одной фотографии даже сочетались браком, но глаза у всех были остекленевшими от ужаса так что они казались мертвыми.

– Ага! – послышался голос Мэгги. – Секрет “Форшеймера”.

Она с победным видом продемонстрировала всем телефонный справочник, толстый настолько, что девушке пришлось держать его обеими руками.

– О, Боже, она все-таки нашла его! – воскликнул Андерхилл. Мэгги присела рядом с Майклом на край дивана и открыла книжку.

– Я и не думала, что здесь столько фамилий. Что мы там ищем? Ах да, на “С”. Вот оно – Сэндберг, Сэмуэлз, Сбарро... – Она перевернула сразу несколько страниц, потом еще. – Вот оно. Спербер, за ним Спитални. И Спитални, и Спитални, и Спитални. Кто бы мог подумать, что их тут столько.

Майкл поглядел на тонкий палец Мэгги, скользящий по странице. Палец двигался по колонке, которая начиналась с фамилии Спитална, и строк примерно на двадцать вниз, пока Спитални не превратился в Спиталски.

Майкл взял книгу, отнес ее к кровати и, устроившись поудобнее на подушках, подвинул к себе телефон. Мэгги и Тим глядели на него с дивана. Они напоминали котят из книжки Мэгги.

– Поговорите пока между собой, – посоветовал им Майкл. – Расправляйтесь со своим временем.

– Тебе никогда не приходило в голову, что Конор Линклейтер – гений? – спросил Тим у Мэгги.

– Мистер Спитални? – спросил Майкл. – Меня зовут Майкл Пул. Я разыскиваю семью человека по имени Виктор Спитални, с которым служил вместе во Вьетнаме. Скажите, вы с ним случайно не родственники? Или, может, знаете, как с ними связаться? Виктор, да... У вас в семье не было никого по имени Виктор? Да, он был из Милуоки. Что ж, в любом случае спасибо.

Он нажал на кнопку, набрал следующий номер, а когда там не ответили – еще один. Там ответил человек, который явно отмечал снегопад. Он сообщил заплетающимся языком, что человека по имени Виктор Спитални вообще никогда не существовало на свете, и повесил трубку.

На седьмой раз Пулу наконец повезло.

– Вы были во Вьетнаме с Виктором? – спросил молодой женский голос. – Боже мой, все это, кажется, было так давно.

Майкл сделал знак сидящим на диване, чтобы ему дали бумажку, где можно записать адрес. Андерхилл нашел блокнот с надписью “Форшеймер” и кинул его Майклу.

– Он член вашей семьи?

– О, Господи, – сказала девушка. – Вик был моим кузеном. Вы что, хотите сказать, что он еще жив? Вы не представляете, что это для меня значит.

– Есть шанс, что он еще жив. Вы не могли бы дать мне телефон родителей Виктора. Они оба живы?

– Если это можно назвать жизнью. У меня нет под рукой их номера, но вы можете найти его в книге. Джордж и Маргарет. Дядя Джордж и тетя Маргарет. А что, с Виком случилось что-нибудь необычное? Я думала, что он попал в госпиталь и уже там, наверное, умер.

Пул водил пальцем по строчкам телефонной книги, пока не нашел то, что искал: “Спитални, Джордж, 6835, улица Виннебаго”, и обвел адрес в кружочек.

– Это вы сами решили, что он лежал в госпитале?

– Кажется, дядя Джордж... это было так давно.

– И вы ничего не слышали о нем с самой войны?

– Нет. Если бы даже он был жив, то навряд ли написал бы мне. Мы, честно говоря, не были дружны. Как, вы сказали, вас зовут?

Майкл повторил свое имя и еще раз сказал, что они с Виктором были в одном взводе во Вьетнаме. Девушка сообщила, что ее зовут Эвви.

– Я здесь с друзьями из Нью-Йорка, Эвви, и мы хотим знать, не получал ли кто-нибудь из родственников Виктора вестей от него в последнее время.

– Нет, насколько я знаю.

– Вы не могли бы назвать мне имена каких-нибудь друзей вашего кузена? Девушек, с которыми он встречался?

– Ой, я даже не знаю. Вик был из тех, кого обычно называют одиночками. Он ходил в “Руфус Кинг”, насколько мне известно. И иногда гулял с девушкой по имени Дебби Макжик. Умная была девушка, по крайней мере мне так тогда казалось. И она ходила в заведение под названием “Полка Дот”. Но в основном Виктор копался в своей машине и занимался подобными вещами.

– А имена его друзей вы не вспомните?

– Одного парня звали Билл, другого Мак – это все, что я про них знаю. Мне ведь было всего десять, когда Вика призвали в армию. Но мои дядя и тетя наверняка помнят все, что вас интересует.

– Ваш дядя сейчас может быть дома?

– Хотите позвонить ему? Попробуйте, но он вполне может оказаться и на работе. И я должна бы быть на работе – я работаю секретарем в топливной компании, – но сегодня я вдруг почувствовала, что не могу больше все это выносить, и решила остаться дома и смотреть мыльные оперы. А вот тетя Маргарет почти наверняка Дома. Она никуда не выходит. – После паузы Эвви Спитални Добавила: – Мне, наверное, не стоит вам объяснять, как это странно сидеть вот так и разговаривать про Виктора. Это так странно. Ты успел забыть обо всем, что связано с этим человеком, и вдруг – бах! – тебе напоминают о нем, и все всплывает снова. Мой кузен, знаете ли, не был человеком приятным в общении.

– Да, – подтвердил Майкл. – Я понимаю, о чем вы.

Распрощавшись с Эвви, Майкл набрал номер на Виннебаго-стрит.

Ему ответила пожилая женщина с низким голосом, говорившая немного в нос.

– Это миссис Спитални? Маргарет Спитални?

– Да.

– Миссис Спитални, вы не знаете меня, но я был во Вьетнаме с вашим сыном. Мы целый год служили вместе, в одном взводе. Меня зовут Майкл Пул – теперь я доктор Пул.

– О, Господи! Повторите...

Майкл повторил большую часть того, что только что сказал.

– Как, вы сказали, ваше имя? Майкл повторил.

– Сейчас я в Милуоки вместе с Тимом Андерхиллом, другим членом нашего отряда, и с нашей приятельницей. Нам бы очень хотелось, если это возможно, повидаться с вами и вашим мужем.

– Повидаться с нами?

Миссис Спитални, казалось, изъяснялась одними вопросами.

– Мы бы хотели зайти повидаться с вами. Мы прилетели из Нью-Йорка сегодня утром и нашли ваш номер в телефонной книге.

– Вы проделали весь путь из Нью-Йорка только для того, чтобы повидаться со мной и Джорджем?

– Нам очень надо поговорить с вами о Викторе. Я надеюсь, что мы не очень побеспокоим вас, и очень прошу извинить за неожиданность нашего появления, но, может быть, нам можно прийти сегодня днем или вечером? Нам интересно все, что вы сможете рассказать о Викторе, мы бы посмотрели на фотографии и все в таком роде.

– Вы хотите прийти к нам в дом? Сегодня?

– Если можно. Пожалуйста, не думайте, что вы должны кормить нас. Мы просто заинтересованы в том, чтобы узнать о Викторе все, что можно.

– Узнавать особо нечего, это я могу сказать вам сразу. Вы ведь не из полиции, правда?

Кровь Майкла быстрее побежала по жилам.

– Нет, я врач, а мистер Андерхилл писатель.

– Второй – писатель? И это не имеет никакого отношения к полиции? Вы обещаете?

– Конечно!

– Потому что иначе это убьет моего мужа.

– Мы просто друзья Виктора. Вам не о чем беспокоиться.

– Я лучше позвоню Джорджу на “Глакс”. Это завод, где он работает. Я лучше посоветуюсь с Джорджем. Он должен знать об этом. Все это звучит так странно. Скажите мне, где вы находитесь, и я перезвоню после того, как поговорю с мужем.

Пул дал ей номер телефона, а затем, повинуясь внезапному порыву, спросил:

– А вы ничего не слышали о Викторе в последнее время? Нам очень интересно, где мы могли бы найти его сейчас.

– Не слышала ли я о нем? Никто ничего не слышал о Вике вот уже десять лет, доктор Пул. Я перезвоню вам.

Пул повесил трубку.

– Похоже, ты был прав относительно родителей, – сказал он Андерхиллу.

– Она перезвонит? – спросила Мэгги.

– После того, как поговорит с Джорджем.

– А если Джордж скажет “нет”?

– Тогда им, скорее всего, есть что скрывать, и нам надо будет биться с ними до тех пор, пока они не согласятся допустить нас до себя.

– И узнаем за час все, что хотели, – сказал Андерхилл. – Если они действительно играют именно в эту игру, то наверняка подсознательно им хочется поскорее скинуть с себя это бремя.

– Так ты надеешься, что она перезвонит и скажет “нет”?

Тим улыбнулся и снова принялся за свою книгу.

Через полчаса чтения и хождения взад-вперед по комнате Пул снова выглянул в окно. Там внизу, в Москве, небольшая черная машина, имевшая из-за налипшей на нее грязи цвет мертвой кожи, застряла в одном из сугробов, так что машины двигались теперь в одну линию из-за необходимости объезжать ее.

– Именно для таких моментов изобретены карты, – сказал Майкл.

– Именно для таких моментов изобретен маджонг, – сказала Мэгги. – Не говоря уже о наркотиках и телевидении. Зазвонил телефон, и Майкл буквально схватил трубку.

– Это Джордж Спитални, – голос мужчины звучал достаточно агрессивно. – Жена сказала, что вы звонили ей и рассказали какую-то там дурацкую сказку для малолеток.

– Я рад, что вы перезвонили, мистер Спитални. Меня зовут доктор Майкл Пул и я служил с вашим сыном в одном взводе во Вьетнаме...

– Послушайте, в моем распоряжении всего-навсего пятнадцатиминутный перерыв. Надеюсь, вы расскажете мне, что там у вас на уме.

– Я надеялся, что смогу посетить вас вместе с еще одним другом Виктора сегодня вечером, и мы сможем поговорить.

– Я не понимаю. Зачем это нужно?

– Мы хотим побольше узнать о вашем сыне. Виктор был видным бойцом в нашем отряде, и мы все помним о нем.

– Мне это не нравится. Я не разрешаю вам и вашим друзьям приходить в мой дом.

– Нет, этого не может быть, мистер Спитални. Я прошу прощения за то, что мы вынуждены появиться так неожиданно, но мы с друзьями специально прилетели сегодня утром из Нью-Йорка. Мы никого не знаем в Милуоки. И мы готовы выслушать все, что вы согласны сообщить о своем сыне.

– Черт. И кто же эти друзья?

– Человек, которого я упомянул, Тим Андерхилл, и наша приятельница по имени Мэгги Ла.

– Она тоже оттуда?

– Нет. Она просто приехала вместе с нами, чтобы помочь.

– Вы говорили, что Виктор был видным бойцом вашего отряда. Как это?

– Он был очень хорошим бойцом. На него всегда можно было положиться под огнем.

– Дерьмо все это, – прервал его Джордж Спитални. – Я знал Вика лучше, чем вы, мистер.

– Что ж, именно поэтому мы и хотели поговорить с вами. Мы хотим больше узнать о нем.

Несколько секунд Спитални что-то невнятно бормотал себе под нос.

– Вы сказали моей жене, что вы не копы, – произнес он наконец.

– Это так.

– И вы просто приехали сюда повидать нас? Посреди зимы?

– В прошлом году в Вашингтоне у нас было что-то вроде встречи однополчан. Нас осталось очень немного. И нам очень хочется узнать подробности о Викторе и еще одном бойце нашего отряда который тоже родом из Милуоки. И тут как раз подвернулось свободное время.

– Хорошо, раз вам просто надо поговорить о Вике, я думаю, вы можете прийти. Около пяти. А сейчас мне пора работать.

Он рассказал Майклу, как найти их дом, и повесил трубку.

– Он не хотел, чтобы мы приходили, но в конце концов сдался, – сказал Майкл. – Он, похоже, чем-то напуган, а, судя по голосу, он явно не из тех, кого легко напугать.

– Мне кажется, что теперь и я чем-то напугана, – сказала Мэгги.

Пул снова поплелся к окну. Черная машина все еще буксовала в сугробе, отчаянно вращая задними колесами, так что от асфальта даже поднимался дымок.

– Давайте посмотрим телефон родителей Денглера, – услышал он за спиной голос Андерхилла.

Майклу слышно было, как Тим встал и прошел через комнату, чтобы взять телефонную книгу. Желтый городской автобус пытался проехать по улице. Люди, закутанные в пальто и шарфы, за ярко освещенными окнами напоминали музейные экспонаты. Некоторое время водитель автобуса подождал, не выберется ли наконец из сугроба черная машина. Затем он открыл окно и что-то крикнул. Водитель черной машины открыл дверцу и что-то прокричал в ответ. На нем была твидовая кепка. Он знаками показывал, что автобус должен объехать его. Он прокричал еще что-то, затем уселся обратно в машину. Автобус медленно двинулся вперед, прополз несколько дюймов и уперся в правый задний бампер

– Только один Денглер, – сказала Андерхилл. – На Маффин-стрит.

Из черной машины опять выскочил водитель. Автобус продолжал ехать вперед, вдавливая машину в сугроб. Мужчина в твидовой кепочке что-то кричал и бросался на автобус с кулаками. Машина его погрузилась в сугроб еще на два-три дюйма. Один из счетчиков автостоянки, торчащий из сугроба, начал крениться. Человек в кепке подбежал к своей машине, достал из багажника обод колеса и, закрывая багажник свободной рукой, начал колотить ободом по серебристой стали автобуса, который продолжал методично вдавливать его машину в снег. Счетчик тоже постепенно погружался в сугроб. Освободив себе место для проезда, автобус вывернул на середину улицы. Кругом загудели машины. Водитель черной машины продолжал бежать за автобусом и лупить его по заднему бамперу. Он все время старался попасть по красочному объявлению, нарисованному на автобусе. Человечек в кепке напоминал забавную надувную игрушку, которая гонится за автобусом. Пассажиры автобуса оглядывались посмотреть, откуда исходит шум и грохот. Их физиономии напоминали Пулу лица новорожденных младенцев.

3

Когда такси свернуло на большой мост, Пул выглянул из окна, ожидая увидеть внизу реку. Вместо этого под мостом простиралась гигантская равнина, вся утыканная серыми трубами, выплевывавшими облака такого же серого дыма, которые, казалось, замерзали и так и оставались висеть в воздухе. То здесь, то там из труб вырывался багровый огонь.

– Как это называется? – спросил Пул у водителя.

– Никак, – ответил тот.

Водитель был созданием неопределенного возраста и весом фунтов, наверное, в триста. Руки его были сплошь покрыты татуировками.

– Что, у этого места нет названия?

– Мы называем его Долиной.

– А что там, внизу?

– Местные промышленные компании. “Глакс”, “Дакс”, “Маффе-ринг”, “Братья Фьюгельхон” и другие фирмы.

– Делают оборудование?

– Землечерпалки, мусоровозы и всякие такие штуки. По мере того, как они двигались вперед по мосту, все больше усиливалось сходство лежащих внизу равнин с сюрреалистическим изображением преисподней. Глыбы дыма напоминали каменные скалы, багровые отсветы вспыхивали все чаще. Видны были кривые серые улочки, стоящие на приколе вагонетки, длинные здания фабрик с разбитыми и заделанными фанерой окнами. В одном месте вспыхивала и гасла вывеска “У Мардж и Эла”, в которой не хватало половины букв.

– Там, внизу, есть бары? – удивился Майкл.

– Там все есть, – угрюмо ответил водитель.

– Там что, живут люди? Дома там тоже есть?

– Послушай, – сказал водитель. – Заткни свои вопросы себе в задницу, с меня хватит. Если не нравится, можешь выметаться из машины. Понял? Меси свое дерьмо в другом месте.

– Я вовсе не хотел...

– Тогда просто заткнись, и я довезу тебя туда, куда надо, хорошо?

– Хорошо, еще как хорошо.

Мэгги закрыла руками рот. Плечи ее тряслись.

– А в этом городе есть бар под названием “Исправительный дом”? – спросил Андерхилл.

– Слышал о таком, – ответил водитель.

В конце моста такси наехало на ледяную полосу, по которой его пронесло примерно полпути вниз, затем машина опять выправилась. Салон тут же наполнился запахом шоколада.

– Откуда это? – спросил Андерхилл. – Этот запах?

– С шоколадной фабрики.

Теперь они ехали по бесчисленным узеньким и широким улицам с двухэтажными домишками. В каждом квартале был свой бар, который назывался как-нибудь вроде “У Пита и Билла”, причем на вывеске обязательно не хватало букв, а асфальт перед входом был таким же щербатым, как и возле домиков. В некоторых кварталах было по два бара – по одному на каждом углу. Высокие проволочные заборы огораживали незастроенные пространства между домами засыпанные снегом, который напоминал в свете уличных фонарей злокачественные синие опухоли. Время от времени на окне какого-нибудь строения, казавшегося до этого частным домом, вспыхивало изображение кружки пива. На ярко освещенном углу перед вывеской “Счастливые времена у Сэма и Энни” толстый мужчина в волчьей парке стоял рядом с большой черной собакой. Такси остановилось у светофора. Мужчина ударил пса левой рукой достаточно сильно, так что несчастное животное завалилось на бок. Затем в ход пошла правая рука. Пул видел, как мужчина довольно ухмыляется. Еще один удар. Собака попятилась, скаля зубы. И снова кулак мужчины врезался в голову собаки. На этот раз пес споткнулся и упал, но тут же поднялся на лапы и задом попятился от своего обидчика. Пул не мог оторвать взгляда от мужчины и от собаки: мужчина был хозяином этого пса, он владел им и развлекался таким образом. Светофор переключился и такси проехало перекресток. Пул и Андерхилл оба обернулись, чтобы взглянуть через заднее стекло. Но все, что они смогли увидеть, это серую спину мужчины, широкую, как трактор, которая покачивалась туда сюда по мере того, как он продолжал сражаться с несчастной собакой.

Минут через десять такси подъехало к одному из бетонных двухэтажных домиков. На двери была табличка с цифрами 6835. Пул открыл дверцу и начал расплачиваться с водителем. Холодный воздух тут же обжег щеки, лоб, нос. Пальцы на морозе сделались неловкими.

– Вы служили во Вьетнаме? – спросил он водителя. – Я видел у вас на руке знак морского десанта. Водитель покачал головой.

– Мне всего-то двадцать лет, парень.

Друзья заспешили к подъезду по покрытой слоем льда бетонной дорожке. Ступеньки были щербатыми, порог покосился вправо. Стены были отделаны зелеными битумными щитами, которые лупились на стыках под окнами и дверьми. Пул надавил на звонок. Он удивился, снова почувствовав запах шоколада.

– Какой-то кисло-сладкий город, – произнес Андерхилл.

– Кисло-сладкий, – пошутила Мэгги, намекая на вывески, в которых отсутствовали буквы.

Дверь открылась, и перед друзьями, за слегка приоткрытой второй дверью, появился низенький коренастый мужчина с редеющими черными волосами, зачесанными вверх ото лба. На нем были брюки и рубашка цвета хаки. Тяжелый взгляд его маленьких глазок скользнул по Майклу и Тиму, а затем остановился на Мэгги. Он явно не ожидал увидеть ничего подобного и пришел в себя только после того, как девушка улыбнулась ему. Затем он еще раз мрачно взглянул на Пула и приоткрыл дверь еще на несколько дюймов.

– Вы – те люди, которые звонили?

– Мистер Спитални? Можно мы войдем? – спросил Майкл. Джордж Спитални распахнул дверь и, бормоча под нос что-то, подозрительно напоминающее ругательства, придерживал ее открытой, пока друзья, обойдя его массивное тело, загородившее проход, очутились в коридоре. Запахло колбасой и вареной капустой.

– Идите дальше, – велел им Джордж Спитални. – Я еще должен закрыть дверь.

Майкл прошел вслед за Мэгги и Андерхиллом в гостиную, где перед диваном с дерматиновой обивкой, скрестив на груди руки, стояла с обеспокоенным видом женщина в цветастом домашнем платье. Лицо ее будто окаменело, когда она увидела Мэгги, и миссис Спитални испуганно взглянула на мужа. Джордж Спитални стоял в дверях, явно не в силах ничем помочь своей жене. Было ясно, что оба они сидели на диване и смотрели в окно, ожидая, пока подъедет машина, а теперь, когда люди, которых они ждали, вошли в комнату, супруги не знали, что делать.

Мэгги сделала шаг вперед и протянула руку миссис Спитални. Затем она представила обоих мужчин.

Мистер Спитални торопливо пожал руки каждому из них и сказал:

– Думаю, вам лучше сесть.

Сам он подошел к большой зеленой кушетке и, приподняв брюки, уселся. Мэгги, все еще улыбаясь одной из своих самых обворожительных улыбок, заняла место рядом с миссис Спитални.

– Итак, – сказал Джордж.

– У вас красивый дом, миссис Спитални, – похвалила Мэгги.

– Нас он устраивает. Как, вы сказали, ваше имя?

– Мэгги Ла.

Маргарет Спитални, явно делая над собой усилие, протянула девушке раскрытую ладонь, но потом вспомнила, что они уже обменялись рукопожатиями, и тут же отдернула руку.

– Там все еще идет снег, не так ли? – спросила она.

Ее муж поглядел в окно.

– Кончился, – сказал он. – Причем несколько часов назад.

Пул смотрел на фотографию губернатора Джорджа Уоллиса, улыбавшегося со своего кресла на колесах посреди окружившей его толпы. На круглом столике рядом с ним стояли в изобилии фарфоровые олени, гномы, пастушки. Пол был покрыт зеленым линолеумом. Кругом было очень чисто.

Джордж Спитални еще раз взглянул исподлобья на Мэгги, затем, нахмурившись, перевел взгляд на собственные ботинки.

Пулу пришло в голову, что эти люди абсолютно не представляют, как нужно себя вести, когда в их доме находятся посторонние. Если бы не Мэгги, они до сих пор стояли бы в дверях.

– Итак, вы говорите, что знали Виктора, – произнес наконец Джордж Спитални, еще раз с сомнением взглянув на Мэгги.

– Доктор Пул и я служили с ним, – сказал Андерхилл.

– Вы врач, так?

– Педиатр.

– Ммм, – Джордж закусил губу. – Что ж, я так и не понял, что вы рассчитываете узнать. Думаю, все это пустая трата времени. Нам нечего сказать вам о Викторе.

– О, Джордж, – воскликнула миссис Спитални.

– Может, ты можешь что-то сказать, а я ничего не знаю.

– Может, эти люди хотели бы пива, Джордж?

– Пойду принесу, – Джордж вышел из комнаты, явно обрадованный представившейся возможностью.

– Надеюсь, вы не считаете, что мы зря теряем свое время, миссис Спитални? – спросил Андерхилл, наклоняясь вперед и улыбаясь женщине. Тим в своем мешковатом свитере и джинсах явно чувствовал себя здесь как дома, и миссис Спитални удалось расслабиться хотя бы на те несколько минут, пока она смотрела на него.

– Я не знаю, почему Джордж так сказал. Он все еще переживает из-за Виктора. А он гордый, знаете ли, очень гордый.

Она резко осеклась и отвела глаза, как только в комнату вошел ее муж, держа в руках три бутылки пива, на каждую из которых был надет бокал. Он протянул их Майклу, который взял одну из бутылок. Следующая бутылка перекочевала к Андерхиллу, а последнюю Джордж оставил себе. Мэгги вновь широко улыбнулась миссис Спитални.

Джордж Спитални сел и налил себе пива.

– Держу пари, там, откуда вы приехали, нет такого пива. Многое жители Милуоки в рот ничего не возьмут, кроме местного пива. А все эти пижоны из “Форшеймера” и понятия не имеют, что они теряют. Я пробовал ваше нью-йоркское пиво. “Моча, – сказал я себе. – Обыкновенная моча”.

– Джордж, – укоризненно воскликнула миссис Спитални.

– Подожди, пока они попробуют. Они сразу почувствуют разницу. Я всегда говорил, что только у нас настоящее пиво.

– Это действительно настоящее пиво, – похвалил Андерхилл. – Клянусь, никогда не пил ничего лучшего.

– То-то же!

– У Вика были друзья? – спросила вдруг Маргарет Спитални, обращаясь к Тиму Андерхиллу. – Вы любили его?

– Да, конечно же у него были друзья, – ответил Тим. – Он был очень близок с Тони Ортегой. И со многими другими, правда, Майкл?

– Конечно, – сказал Пул, стараясь не вспоминать выражение лица Виктора Спитални, пытающегося отпилить ухо от мертвой головы Тони Ортеги. – Мы были его друзьями. Ходили вместе не на одно задание.

– Виктор спас им жизнь, – сказала Мэгги с улыбкой, настолько натянутой, что Майкл почти физически почувствовал ее напряженность. – Почему вы не расскажете об этом его родителям?

Пул и Андерхилл несколько секунд глядели друг на друга. Мэгги опять пришла на помощь.

– В Долине Дракона. Может, он не в буквальном смысле слова спас вас, но ведь это он заставил всех успокоиться и он ползал по полю боя вместе с медиком.

– О, – пробормотал Пул. Супруги Спитални не сводили с него глаз, и, извинившись про себя перед призраком Денглера, Майкл начал:

– В первый день по прибытии лейтенанта Биверса он заблудился и вывел нас на засаду...

Когда он закончил, Маргарет сказала:

– Вик никогда ничего такого не рассказывал.

– Не любил хвастаться, – пояснил Андерхилл.

– А что было еще что-нибудь? – спросил Джордж.

– Он никогда не рассказывал, как нес на своей спине три-четыре мили раненого солдата по фамилии Ханнапин?

Супруги Спитални удивленно пожали плечами, и Майкл рассказал еще одну историю про Денглера.

– Что ж, может, военная служба в конце концов сделала из него человека, – произнес Джордж, скосив глаза на губернатора Уоллеса. – Думаю, мне хочется еще пива.

Он снова вышел из комнаты.

– Бог да благословит вас, джентльмены, – сказала Маргарет. – И вас, мисс. Вы все по-прежнему работаете на армию?

– Нет, – ответил Пул. – Миссис Спитални, у вас нет писем, открыток от Виктора, фотографий?

– После... ну, вы понимаете, после того, как мы узнали, Джордж собрал все, что имело отношение к службе Виктора, и сжег это. Все до последнего клочка. Но у меня есть все фотографии Виктора, когда он был ребенком, и несколько из старшей школы.

– А он не связывался с вами после того, как ушел из армии?

– Конечно нет. Вик мертв.

Мистер Спитални появился в дверях с новыми бутылками пива. На сей раз одна из них предназначалась Мэгги.

– Я забыл стакан, – сказал он. – Вы можете пить прямо из бутылки?

– Нет, Джордж, это же девушка. Ей обязательно нужен стакан, – сказала Маргарет, и Джордж, раздав все пиво, опять отправился на кухню.

– Джордж запрещает говорить об этом, он все еще не верит, но я-то знаю, что Вик мертв и уже давно.

– Нам кажется, что он, возможно, жив, – сказал Майкл. – Мы...

Джордж Спитални вернулся с бокалом и протянул его Мэгги, долго и пристально глядя на девушку.

– Где могла девушка, вроде вас, научиться такому безукоризненному английскому? – спросил он.

– В Нью-Йорке.

Спитални удивленно заморгал.

– Я приехала туда в возрасте шести лет.

– А родились во Вьетнаме, да?

– Я родилась в Формозе.

Опять удивленно поднятые брови.

– Я – китаянка, – объяснила Мэгги и улыбнулась так широко, что мускулы ее рта, казалось, могут порваться.

– Но вы знали Виктора?

– Я только слышала о нем.

– А, – Джордж смутился лишь на несколько секунд. – Думаю, вы уже дозрели до настоящего ужина по-милуокски.

– Еще нет, Джордж, – возразила миссис Спитални.

– Вы когда-нибудь слышали там у себя, в Китае, о заводе “Глакс”, милочка? Одно из самых крупных предприятий в Америке. Вы, должно быть, проезжали мимо, когда ехали сюда?

На лице Мэгги было все то же выражение живого участия и интереса.

– Если вы надолго приехали в наш город, то должны обязательно сходить туда посмотреть. Могу проводить вас, познакомить там со всеми. Ну так как?

– Очень занимательно, – ответила Мэгги.

– Здесь много интересных мест. В нашем старом городе полно сюрпризов.

Пул смотрел, как Джордж буквально пожирает глазами Мэгги Да Он забыл о присутствии в комнате своей жены и еще двоих мужчин Джордж чувствовал себя потрясающе – сегодня он услышал приятные новости о своем сыне, в одной руке у него была бутылка пива, а на кушетке в его доме сидела девушка, являвшая собой живое воплощение секса. Он был жутким человеком. Он сжег все, что напоминало о Викторе, в порыве нарциссизма. Пул почувствовал вдруг что-то похожее на жалость к Виктору Спитални, выросшего под властью этого хамоватого, невежественного, непредсказуемого, тщеславного человека.

– А каким был Виктор в детстве? – спросил Майкл.

Джордж Спитални повернулся к Майклу. Взгляд его был тяжелым, почти угрожающим. “Не мешай мне, сынок”, – говорили его глаза. Прежде чем заговорить, он чуть ли не подмигнул Мэгги Ла.

– Не Бог весть что, честно говоря. Несносный ребенок. Много орал, ведь правда?

Он бросил холодный равнодушный взгляд на жену.

– Да, Вик плакал, – ответила она. – Все младенцы много плачут.

– Он был моим большим разочарованием. Никогда не имел друзей, пока не дошел до старшей школы. Учился плохо, и даже спортом не особенно увлекался. Подождите-ка, я хочу кое-что показать вам.

Джордж почти что застенчиво улыбнулся Мэгги и вышел из комнаты. Было слышно, как он поднимается по лестнице.

– Вы сказали, что может, быть, Вик жив? – спросила миссис Спитални.

– Нам кажется, такая возможность есть.

– Сообщений о его смерти нигде нет, – сказал Андерхилл. – Он просто исчез, находясь в Таиланде, так что всегда существует возможность, что он просто остался там или же отправился в одно из дюжины других мест. Он мог купить новые документы. А вы действительно ничего не получали от сына с тех пор, как он исчез?

Со стороны двери послышались тяжелые шаги, Маргарет поспешно замотала головой и посмотрела в ту сторону. Руки ее начинали дрожать.

– Не думаю... – Она замолчала, как только ее муж вошел в комнату, на этот раз держа в руках фотографию в старой серебряной рамке.

– Посмотрите на это, Мэгги, – сказал Джордж. Миссис Спитални искоса поглядела на Майкла, затем опустила глаза.

– Пойду лучше посмотрю, как там ужин, – она встала и, не глядя, прошла мимо мужа, который улыбался Мэгги, переводя дух после подъема по лестнице.

Пул подвинулся поближе к Мэгги, чтобы взглянуть на фотографию. Это был старый студийный снимок молодого человека в бейсбольной форме, снявшегося с битой в руках. Лет в восемнадцать-девятнадцать Джордж Спитални выглядел точно так же, как сын, которого он впоследствии произвел на свет, – тот же узкий лоб и черный чуб. Он был более мускулистым, чем Виктор, каким-то более сильным, основательным. У него было, как и у Виктора, лицо человека неприятного, но неприятного совершенно на другой манер.

– Неплохо, да? Это я в тридцать восьмом году. Что вы об этом думаете?

Мэгги ничего не сказала, и Спитални предпочел принять ее молчание за признак того, что она не может подобрать нужных слов.

– Не думаю, что сейчас я выгляжу намного хуже, хотя прошло уже почти пятьдесят лет. В следующем году мне выходить на пенсию, а я еще в чертовски хорошей форме. – Он на несколько секунд повернул фотографию к Пулу, затем к Андерхиллу и снова к Мэгги.

– Вот именно так и должен выглядеть молодой человек, ведь правда? А когда я посмотрел на моего ребенка – я имею в виду тот день, когда родился Виктор, то испытал чудовищный шок: я был уверен, что полюблю его, что буду безумно любить его, что это случится само собой. Но так и не смог ничего почувствовать, таким уродливым был этот ребенок. Я сразу увидел, что ему никогда не догнать меня. Можете называть это психозом или как хотите, но все так и вышло. Никогда. Ни разу. Когда уже в старшей школе у него была эта девица, Дебби Макжик, он никак не мог взять в толк, как следует вести себя с такой умной девушкой. Сказать по правде, мне тогда казалось, что она скорее приходит сюда полюбоваться на меня, чем на него.

– Готово, – послышался откуда-то из глубины дома голос Маргарет.

Джордж Спитални дал Мэгги еще несколько секунд полюбоваться фотографией, затем поставил ее на телевизор.

– Вы, ребята, идите на кухню и рассаживайтесь. А мне надо заглянуть в комнату для маленьких мальчиков.

4

– И что же случилось, когда нам наконец показали фотографии? – спросил Тим, улыбаясь Мэгги, когда они возвращались в такси к себе в отель.

Майкл тоже дожидался случая задать этот вопрос. После обеда – “Клади, Мэгги, побольше кетчупа себе на колбасу. Мы здесь едим его вместо соевого соуса” – миссис Спитални поднялась наконец наверх и принесла фотографии Виктора. Супруги не хотели показывать их, но раз уж пришлось их принести, Джордж тут же стал распоряжаться, объявив половину из них никудышными, другие смешными, а несколько вообще слишком уродливыми, чтобы их можно было показывать. В конце концов им показали три фотографии: на одной был снят сильно смущенный мальчик лет восьми, девяти на велосипеде, на другой – Виктор-подросток, облокотившийся на капот старого черного “Доджа”, а третья была стандартной фотографией выпускного класса. Ни на одной фотографии Виктор Спитални не был таким, каким его помнили Пул и Андерхилл. Для них было шоком осознать вдруг, что Виктор Спитални когда-то выглядел таким невинным ребенком. Там, где он опирался на капот машины, Спитални выглядел гордым самолюбивым юношей, вполне владеющим собой и знающим себе цену. Как ни странно, именно фотография маленького мальчика больше всего напоминала друзьям Виктора, которого они знали по Вьетнаму.

– Узнаешь его? – спросил Майкл у Мэгги. Девушка кивнула, но очень медленно.

– Это должен быть он. Там было темно, и лицо, которое отпечаталось в моей памяти, становится с каждым днем все более расплывчатым, но я практически уверена, что это он. К тому же человек, которого я видела, был сумасшедшим, а ребенок, естественно, выглядит абсолютно нормальным. Но если бы я была мальчиком, и отцом моим был этот тип, я бы тоже сошла с ума. Он думает, что главный ущерб, который принесло дезертирство его сына, это то, что оно доставило неприятности его драгоценной персоне.

– Ты записала телефоны?

Мэгги опять кивнула. Джордж и Маргарет нашли для них телефоны Билла Хоппера и Мака Симро – оба были теперь женаты, жили по соседству и работали в Долинах, – и Деборы Макжик Туза. Завтра они возьмут такси и снова отправятся в этот район. Пул вспомнил несфокусированный, как бы обращенный внутрь взгляд некрасивого маленького мальчика, сидящего на своем велосипеде. Во взгляде была какая-то безнадежность, как заметил кто-то из них, кажется, Мэгги, и, наверное, именно поэтому восьмилетний Виктор Спитални больше всего походил на человека, которого они знали. Только на личике мальчика на велосипеде, с торчащими ушами и передними зубами, которые вполне могли бы принадлежать взрослому, на детском лице видна была та безнадежность, которую они привыкли видеть у взрослого Вика.

5

Когда они вернулись в номер, Андерхилл снял свою черную шляпу с большими полями и черное пальто, а Майкл спустился вниз и заказал то, что показалось ему самым лучшим вином, которое могли предложить в “Форшеймере”, – “Шато талбот” тысяча девятьсот семьдесят четвертого года, – и “спрайт” для Андерхилла. Всем хотелось чего-нибудь такого, что могло бы смыть вкус ужина с языка.

– Ты налил кетчуп даже в капусту, – сказала Мэгги Тиму.

– Я просто спросил себя, что сделал бы Конор Линклейтер, если бы был сейчас с нами.

– Кому мы позвоним в первую очередь? – спросил Майкл. – Дебби или одному из парней?

– Как ты думаешь, мог он писать ей?

– Вполне возможно, – ответил Майкл и начал набирать номер Дебби Туза.

Трубку взял подросток лет тринадцати, который спросил:

– Вам нужна моя ма? Ма-а-а, там тебя мужчина.

– Кто это? – спросил через несколько секунд усталый женский голос. Пулу слышно было, что в комнате на другом конце провода работает телевизор.

Майкл представился и кратко объяснил цель своего звонка.

– Кого-кого вы ищете?

– Виктора Спитални. Нам сказали, что вы дружили с Виком, когда оба учились в Руфус Кинг Скул. Секунду она молчала. Потом еще раз спросила, кто он. Майкл снова назвал свое имя и повторил всю историю.

– А откуда вы узнали мое имя?

– Я только что побывал у родителей Виктора.

– Родителей Виктора? Джордж и Маргарет? Что ж, я не вспоминала об этом несчастном парне наверное лет десять.

– Так вы ничего не получали от него с тех пор, как Вик ушел в армию?

– И еще задолго до этого, доктор. Он ведь ушел из последнего класса школы. А забрали его, когда я уже с год встречалась с Ником, за которого вышла потом замуж. Три года назад мы развелись. А чем вызван ваш интерес к Виктору Спитални?

– Он как-то пропал из виду, и я пытаюсь выяснить, что с ним случилось. А почему вы только что назвали его “этим несчастным парнем”?

– Потому что именно таким он и был. Я встречалась с ним, а значит, не считала, что он так плох, как думают остальные. Наверное, он был довольно ласковым парнем, но... Вик не был совсем уж пропащим парнем, здесь был по крайней мере еще один человек гораздо хуже его. Он был немножко стеснительным, любил возиться со своей машиной. Но бывать у него дома я просто ненавидела.

– Почему?

– Язык старого Джорджа вываливался изо рта, как только я переступала порог дома, он все время старался задеть меня. Уф... И приходилось смотреть, как он обращается с Виком, – отец все время норовил смешать его с грязью. В конце концов я решила, что с меня хватит этого всего. А потом Вик ушел из школы. Все равно он обычно заваливал половину предметов. И его призвали в армию.

– И с тех пор вы не получали от него вестей?

– Я ничего от него не получала, но много слышала о нем. Когда Вик дезертировал, об этом было во всех газетах. Фотографии и все такое. Как раз перед тем, как мы с Ником поженились. Я вдруг увидела Виктора на первой странице “Сентинел”, на второй полосе. И все такое о побеге Виктора после того, как убили того парня – Денглера. В тот вечер это даже передали по телевизору, но я все еще не верила. Вик не мог сделать ничего такого. Все это показалось мне очень запутанным. И когда приходили те военные, которые вели расследование, я так и сказала им, что они, видимо, что-то неправильно поняли.

– А что же, по-вашему, случилось?

– Я не знаю. Но думаю, что, скорее всего, Виктор мертв. Привезли вино и “спрайт”. Андерхилл наполнил бокал Мэгги, сам глотнул воды и поднес бокал Майклу как раз в тот момент, когда тот закончил разговор с Дебби Туза. Вино немедленно отбило противный вкус колбасы.

– За ваше здоровье, – сказала Мэгги.

– Она не думает, что Спитални дезертировал, – задумчиво произнес Майкл.

– Его мать тоже так не думает, – откликнулась Мэгги. Майкл удивленно посмотрел на девушку. Наверное, она получает информацию о людях с помощью какого-то собственного внутреннего радара.

Билл Хоппер, один из товарищей Спитални по старшей школе, заявил, что ничего не знает о Викторе, никогда не любил его и ничего не хочет о нем знать, потому что Вик Спитални – позор своих родителей, да и всего Милуоки. Билл Хоппер придерживался мнения, что Джордж Спитални, с которым он вместе работал на “Глакс”, был чертовски хорошим мужиком и заслужил лучшего сына. Он некоторое время продолжал в таком же духе, затем посоветовал Пулу оставить его затею и повесил трубку.

– Билл Хоппер говорит, что наш парень был придурком и ни один нормальный человек не любил его.

– Не надо даже быть таким уж нормальным, чтобы не любить Спитални, – сказал Андерхилл.

Пул отпил еще вина. Тело его неожиданно сделалось тяжелым, как мешок с песком.

– Интересно, есть ли смысл вообще звонить второму парню. Я уже знаю, что он мне скажет.

– Разве не ты первый выдвинул теорию, что рано или поздно Спитални обратится к кому-нибудь за помощью. И именно поэтому мы здесь, в Милуоки.

Пул потянулся к телефону и набрал номер Симро. Начиная разговор, Майкл чувствовал себя так, будто читает в десятый раз один и тот же параграф в учебнике.

– А, Вик Спитални, – сказал Мак Симро. – Нет, я не могу помочь вам найти его. Я ничего о нем не знаю. Он ведь просто уехал отсюда. Его призвали в армию. Вы ведь это знаете, так? Вы же служили там с ним. А как вы узнали мое имя?

– От его родителей. У меня сложилось впечатление, что оба они уверены, что Виктор мертв.

– Неудивительно, – ответил Симро. – Знаете ли, я считаю, это очень хорошо, что вы ищете Виктора. Вернее, что его вообще кто-то ищет. Но я никогда не получал от него даже открытки. Вы говорили с Дебби Макжик? Теперь она Дебби Туза.

Пул сказал, что она тоже ничего не получала от Виктора.

– Что ж, наверное, это не удивительно, принимая во внимание обстоятельства, – в голосе Симро послышалось смущение.

– Вы думаете, он все еще чувствует себя виноватым из-за того, что дезертировал?

– Не только это. Я думаю, эта история так и не распуталась до конца, правда?

Пул согласился, что скорее всего нет, спрашивая себя, на что намекает его собеседник.

– Кто станет проверять? Ведь для этого пришлось бы отправиться в Бангкок, правда?

Майкл сказал, что да, и так он и сделал.

– Итак, это было просто совпадение, да? Или как? Мне всегда это казалось очень странным. Единственный парень, который был еще хуже, чем он, не единственный парень, который тоже был неудачником, и даже в еще большей степени.

– Не уверен, что я понимаю, о чем это вы, – признался наконец Пул.

– Да о Денглере, – сказал Симро. – Это выглядело очень странным. Я тогда думал, что он, должно быть, убьет его там.

– Спитални знал Денглера до того, как они попали во Вьетнам?

– Да, конечно. Все знали Денглера. Все подростки нашего возраста. Вы, наверное, представляете себе, как бывает обычно у всех на языке парень, чья одежда скорее напоминает лохмотья и все такое. На Денглера смотрели как на мусорную корзину.

– Только не во Вьетнаме, – сказал Майкл. – Там все было иначе.

– Что ж, Спитални ненавидел Денглера. Когда стоишь немногого, всегда ненавидишь того, кто еще ниже.

Пул чувствовал себя так, будто только что вставил палец в розетку.

– Поэтому, когда в газетах написали, что Мэнни Денглер погиб, а Вик убежал, я подумал, что за этим наверняка кроется нечто большее. Так подумали все, кто знал Мэнни Денглера. Но никто не ждал, что получит от него открытку. Я хочу сказать...

Когда Пул повесил трубку, Тим Андерхилл смотрел на него глазами, напоминающими два светящихся блюдца.

– Они знали друг друга, – сказал Пул. – Ходили в одну школу. Денглер был единственным, кому доставалось еще больше Спитални, если верить Маку Симро.

Андерхилл удивленно покачал головой.

– Я никогда даже не видел, чтобы они разговаривали друг с другом, кроме одного раза.

– Спитални договорился встретиться с Денглером в Бангкоке. Он заранее задумал убить его. Они договорились о месте и времени встречи. Совсем как с теми французскими журналистами спустя четырнадцать лет.

– Это было первое убийство Коко.

– Но без карты.

Потому что оно должно было выглядеть как уличная потасовка.

– Черт побери! – сказал Пул, набирая еще раз номер Дебби Туза. На этот раз подросток громко закричал:

– Мам!!! Что это за мужчина?

– Я сдаюсь. Кто же вы? – сказала Дебби, взяв трубку. Пул объяснил, кто он и почему звонит еще раз.

– Да, конечно Вик знал Мэнни Денглера. Все его знали. Мало кто разговаривал с ним, но все знали в лицо. Припоминаю, что Вик любил подразнить его иногда. Это было жестоко, и мне это не нравилось. Я думала, вам все об этом известно. Именно поэтому все и показалось мне тогда таким запутанным. Я все пыталась понять, что могли эти два человека делать вместе. Мой муж, Ник, думал, что Вик убил Денглера, но все это глупости – Вик не мог совершить ничего такого. Пул договорился с Дебби вместе позавтракать на следующий день.

– Спитални прибыл к нам во взвод и обнаружил там Денглера, – сказал Андерхилл Мэгги. – Но для Денглера все было по-другому – теперь его все любили. Он поговорил с ним об этом или попытался посмеяться? Что он сделал?

– Это Денглер, скорее всего, поговорил с ним, – возразил Майкл. – Сказал, что многое изменилось с тех пор, как они вместе ходили в школу. Давай сделаем вид, что никогда не встречались раньше. В каком-то смысле они ведь действительно никогда не встречались раньше – Спитални никогда не встречал нашего Денглера.

– А когда они вышли из пещеры, – вспомнил Андерхилл. – Ведь Денглер произнес тогда что-то вроде: “Не беспокойся об этом. Что бы там ни было, это было очень давно”. Я-то думал, что он говорит о...

– Я тоже – о том, что сделал внутри, в пещере, Биверс. Я думал, что он уговаривает Спитални не вспоминать об этом.

– А он говорил о Милуоки.

– Он имел в виду и то, и другое, – сказала Мэгги. – С начала до конца и обратно, вспомните. И он знал, что Спитални не сможет справиться с тем, что случилось с ними в пещере. Он с самого начала знал, кто такой Коко. – Неожиданно Мэгги зевнула, закрыв глаза, как котенок. – Извините меня. Слишком много впечатлений для одного дня. Думаю, мне лучше пойти лечь.

– Спокойной ночи, Мэгги, – сказал Андерхилл. Пул подошел вслед за Мэгги к двери, чтобы тоже пожелать ей спокойной ночи, и, повинуясь внезапному порыву, вышел вслед за ней в коридор.

Мэгги удивленно подняла брови:

– Собираетесь проводить меня до номера?

– Кажется, да.

Мэгги пошла по коридору в сторону своей двери. Здесь было намного холоднее, чем внутри.

– Завтра займемся Денглерами, – сказала Мэгги, вставляя ключ в замок. В огромном тускло освещенном коридоре девушка казалась особенно маленькой. Майкл кивнул. Взгляд, которым ответила ему Мэгги, стал как бы глубже. Пул неожиданно представил себе, как он обнимает Мэгги, как ее теплое упругое тело прижимается к нему. Затем он вдруг почувствовал себя кем-то вроде Джорджа Спитални, когда тот пялился на Мэгги Ла.

– Завтра – Денглеры, – повторил он.

Мэгги как-то странно посмотрела на него. Он не мог сказать точно, не почудилось ли ему, что глаза ее как-то посерьезнели. Впрочем, Пул так страстно желал в этот момент дотронуться до Мэгги, что, возможно, ему все это показалось.

– Хотите зайти? – спросила Мэгги.

– Не хочу мешать вам укладываться, – сказал Майкл.

Девушка улыбнулась и исчезла за дверью.

6

Гарри Биверс стоял посреди Мотт-стрит и оглядывался. Он думал о том, что надо изобрести что-то вроде пресловутой “мясорубки” – какое-нибудь место, где он мог бы наблюдать за Коко до того момента, когда придет время схватить или же убить его. Спитални надо загнать в ловушку, единственный выход из которой контролировал бы он, Гарри. Биверс считал себя мастером в устройстве “мясорубок”. Это был проверенный способ. Как и Коко, он должен сам выбрать поле битвы, а затем заманить жертву на территорию, которую облюбовал.

Некоторые из объявлений, развешанных Гарри, были давно сорваны и выброшены, другие же так и смотрели на него с фонарных столбов и из витрин магазинов. Биверс двинулся к югу от Мотт-стрит. День был холодный, и кроме него на улице было лишь несколько китайцев, закутанных с ног до головы, с посеревшими от мороза лицами. Ему предстояло сегодня выбрать ресторанчик, который подошел бы для первого рандеву с Коко. Он приведет его туда, успокоит хорошей пищей. Затем надо было придумать, куда он поведет Спитални после еды. Его собственная квартира исключалась, хотя ее уединенность в каком-то смысле была бы на руку. Но надо было выбирать такое место, которое помогло бы потом обеспечить себе алиби. Например, что-нибудь вроде темной аллеи прямо позади полицейского участка. Это было бы почти идеально.

Биверс представлял себя выходящим, как Рембо, из темной аллеи, широкоплечим, мускулистым, залитым кровью своего врага. Он небрежным жестом указывает тупоголовым полицейским на распростертое на земле тело Спитални – вот человек, которого вы ищете. Напал на меня, когда я вел его к вам.

Ему надо будет купить хороший нож. И пару наручников. Вы можете защелкнуть наручники на руках у своего противника, прежде чем он вообще успеет понять, что происходит. А дальше можно делать с ним все, что угодно. И открыть наручники, прежде чем он отключится окончательно.

На углу Вайард-стрит он немного поколебался, затем повернул на восток и пошел в сторону Конфуциус-Плаза. Свернув на Элизабет-стрит, он сделал несколько шагов и вдруг остановился, решив, что все неправильно. Никаких маленьких китайский ресторанчиков: Коко сразу поймет, что это ловушка, ведь и он знает, что такое “мясорубка”. Гарри вернулся на Вайард-стрит и пошел в сторону Боуэри.

Этот маршрут был многообещающим.

Здесь стояло Конфуциус-Плаза, огромное здание, где располагались офисы и жилые квартиры. На одном углу стоял банк, стилизованный под китайскую пагоду, покрытую красным лаком, через улицу располагался китайский кинотеатр. Бесконечный поток машин тянулся вдоль огромной транспортной развязки, занимавшей почти все пространство от Боуэри до Дивижн-стрит. На небольшом островке посреди развязки возвышалась статуя Конфуция.

Здесь, пожалуй, было слишком людно для встречи с Коко. Биверс поглядел через улицу на Конфуциус-Плаза. Здание пониже, этажей, наверное, на пятнадцать, скрывало от обзора нижнюю часть огромной башни. Вид у здании был не слишком шикарный, хотелось поднять глаза вверх, туда, где, наверное, находилась терраса – деревья и скамейки, что-то вроде зимнего сада.

И мысль о скамейках и деревьях натолкнула Биверса на другую мысль. Он почти придумал, где расставит свои сети. Гарри вспомнил парк на углу Малберри-стрит и Бакстер-стрит, в восточной части Чайна-таун. Сейчас парк, скорее всего, пуст, но весной и летом он буквально кишит адвокатами, бейлифами, судьями, полицейскими, отдыхающими от дежурства. Это был Колумбус-парк, и Гарри хорошо помнил его по тем временам, когда сам принадлежал к сословию юристов. Просто раньше этот парк никогда не соединялся в его воображении с Чайна-таун. Колумбус-парк был как бы придатком к комплексу правительственных зданий на Центральной улице.

В противоположном Чайна-таун конце парка, на углу Центральной и Бакстер-стрит, стояло здание уголовного суда, в другом конце располагалось низенькое, больше напоминающее тюрьму здание Федерального суда. А дальше к югу, между Уорт-стрит и Перл-стрит, в квартале от парка, находилось еще более важное заведение – грязное угрюмое здание, в любую погоду источавшее тьму и сырость, где располагался суд Нью-Йорка.

Гарри немедленно распрощался с мыслью встретиться с Коко в ресторане. Он назначит свидание в Колумбус-парке. Если Коко действительно поселился в Чайна-таун, то сейчас ему наверняка уже знаком Колумбус-парк, а если он обитает где-то в другом месте, то все равно идея встретиться в парке должна показаться ему наиболее безопасной. Все было идеально. Это будет хорошо выглядеть в книжке, и в кинофильме не хуже. Но все это будет выдумкой. Встреча в Колумбус-парке будет лишь частью мифа. Это не обязательно должно быть правдой, чтобы стать частью мифа. Потому что Гарри собирался заставить Коко думать, что они встретятся в Колумбус-парке, но на самом деле не собирался приходить туда. Гарри должен сначала послать Коко в ложное место, которое и станет для него “мясорубкой”.

Гарри все еще стоял на углу Вайард-стрит и Боуэри. Он почувствовал, что замерз. К тротуару подъехал черный “Лимузин”, из которого вылезли два низеньких коренастых китайца. На обоих были темные костюмы и солнцезащитные очки, волосы зачесаны назад. Они выглядели, как два близнеца-карлика с личиками зомби. Один из них захлопнул дверцу машины, и они стали пробираться сквозь толпу к одному из ресторанов напротив Конфуциус-Плаза. Один из них прошел в нескольких футах от Гарри, не обратив на него никакого внимания, как мимо пустого места. Гарри подумал, что если бы он стоял прямо на пути у китайца, маленький гангстер просто сшиб бы его и прошел по его телу.

Гарри двинулся через тротуар к автомобилю. Ему было еще холоднее, чем раньше. В каждой машине, едущей по Боуэри, за каждым окном Конфуциус-Плаза прятались маленькие равнодушные китайцы, которым было абсолютно все равно, жив он, Гарри Биверс, или умер. И как все эти негодяи сумели сделать карьеру и выбраться из своих прачечных? Биверс нагнулся над багажником “Лимузина” и поглядел на шесть слоев безукоризненно наложенного черного лака.

Ему показалось, что он заглянул в озеро. Гарри набрал побольше слюны и сплюнул на багажник. Затем он стал глядеть, как слюна постепенно стекает вниз.

Потом Биверс отошел от машины и пошел вверх по улице. Он как раз начал говорить себе, что только зря теряет здесь время, а на самом деле надо проверить западную часть Вайард-стрит, как вдруг ряд маленьких китайских ресторанчиков, вдоль которых он шел, неожиданно оборвался и Гарри оказался перед пещерой. Ноги его тут же как бы приросли к земле, а сердце готово было выскочить из груди. Стены двух зданий устремлялись навстречу друг другу и сливались, оставляя внизу довольно широкий проход. Конечно же, это была не пещера – это была арка.

Чуть впереди Гарри увидел за окном сушащееся женское нижнее белье немыслимых голубых и розовых цветов. Рядом с бельем в окне красовались огромные очки, глядевшие прямо на него. Еще чуть дальше светилась вывеска ресторана. Старая китаянка, стоящая за окном, при тусклом освещении казалась Гарри состоящей лишь из морщинистого лба и пары глаз.

Гарри немного помедлил перед оптикой, пытаясь заглянуть внутрь через левое стекло огромных очков, красующихся в витрине. За конторкой пустого магазина клерк с панковским коком на голове уставился в “Плейбой” на китайском языке.

Стены арки были обклеены плакатами, рекламирующими какую-то китайскую оперу, рок-клубы. Затем шла еще пара магазинов, и арка заворачивала куда-то, где, по предположениям Биверса, должна была оказаться Элизабет-стрит. Указатели показывали дорогу к крохотному ресторанчику под названием “Малайская кофейня”, на дверях которого висела табличка с надписью “Закрыто” большими белыми буквами. Еще в нескольких футах, как раз там, где арка как бы заворачивала, была выложенная кафелем лестница, ведущая вниз. Над лестницей красовалась нарисованная на стене жирная стрелка, под которой было написано: “Парикмахерская судьбы”.

Гарри медленно спустился по ступенькам, пытаясь понять, как далеко тянется следующий уровень. Внутри “Парикмахерской судьбы” два седоволосых парикмахера сами сидели в собственных креслах, в то время как третий подстригал волосы пожилой леди. Дальше были еще два магазина, в витрине одного из которых висел плакат, на котором ниндзя парил в воздухе, выбросив вбок одну ногу. Пройдя примерно половину лестницы, Гарри остановился и оглянулся. Глаза его были где-то на уровне пола верхнего этажа. Никто не мог увидеть его с улицы, зато ему прекрасно было видно всех.

Он поднялся на ступеньку вверх и увидел, как мимо входа в пещеру прошли двое мужчин. Зомби. Пройдя арку, они спохватились и вернулись к ней. Их темные очки выглядели, как черные дыры, на смуглых лицах. Гарри опять спустился на ступеньку вниз и увидел, как зомби, переглянувшись, зашли под арку. Фигуры их в темноте выглядели расплывчатыми. Они шли вперед, напоминая борцов перед атакой. Когда китайцы приблизились, Гарри разглядел, что руки их сжаты в кулаки. Они остановились футах в трех от Биверса. Один из них мягко сказал что-то по-китайски, но Гарри понял слова не хуже, чем если бы они были сказаны по-английски.

– Этот негодяй здесь!

Второй мужчина прохрюкал что-то невразумительное.

Жизнь его не походила на жизнь других людей. Другие люди были уверены, что мир солиден и надежен, они не замечали те потоки слез, которые текут под внешне спокойными водами повседневной жизни. В ушах Гарри зазвучало жужжание насекомых и детские крики.

Поверхность повседневной жизни чуть было не разорвалась, выпустив наружу жизнь настоящую.

Два человека развернулись почти одновременно и вышли из-под арки. Гарри ждал, стоя на ступеньках, минуту, две, неизвестно сколько. Старушка вышла из парикмахерской на лестницу, ощупывая плиты тростниковой палкой. Гарри посторонился, чтобы дать ей дорогу, но она прошла мимо, совершенно не заметив его присутствия. Гарри был невидимым, его не замечал никто. Он вытер вспотевшие ладони о пальто и поднялся на верхний этаж.

Пусто: мир опять сомкнулся.

Гарри спустился пониже, в магазин с ниндзей на витрине и потратил пятьдесят шесть долларов на нож и пару наручников. Затем он вновь поднялся по ступенькам.

Возле входа он выглянул осторожно из-под арки и посмотрел в сторону Боуэри. “Лимузина” возле ресторана уже не было. Гарри улыбнулся. Наверняка тому, кто сидел за рулем, пришлось стереть своим безукоризненно белым платком сочный плевок Гарри Биверса.

Кто-то смотрел вниз из окна Конфуциус-Плаза, кто-то, проезжавший мимо в машине, повернул голову, чтобы взглянуть на него. Кто-то все время наблюдал за ним, потому что жизнь его была, как фильм, а он был героем этого фильма.

– Я нашел, – произнес Гарри, прекрасно сознавая, что кто-то слышит его или же что наблюдающий за ним прочтет все это по губам.

Теперь все, что оставалось делать Гарри, это ждать телефонного звонка. Биверс пошел в сторону Кэнел-стрит, намереваясь поймать такси. Машины текли мимо него нескончаемым потоком. Ему больше не было холодно. Он стоял на углу Кэнел-стрит, смотрел на едущие мимо машины и чувствовал на языке вкус водки со льдом, которую он, безусловно, заслужил сегодня. Когда переключился светофор, Биверс пересек Кэнел-стрит и двинулся к северу, чувствуя, что у него отличное настроение.

33

Вторая ночь в “Форшеймере”

1

Пул проснулся в холодной тишине, все еще видя перед глазами лицо китайской школьницы, улыбающееся ему с белого катера, который исчезал в тумане вместе с остатками сна. Включился один из огромных радиаторов, отапливающих комнату, на соседней кровати негромко похрапывал Тим Андерхилл. Майкл взял с тумбочки часы и поднес их к лицу, так, чтобы можно было разглядеть стрелки. Ровно

восемь. Только что было без одной минуты, но стрелка перескочила, пока он вглядывался в циферблат. Первые струйки теплого воздуха начинали проникать з тело Майкла.

Андерхилл застонал, выпрямился и закрыл руками лицо. Затем он взглянул на Пула и сказал:

– Доброе утро.

Тим сел в постели – всклокоченные волосы свисали по обе стороны его лица, а курчавая белокурая борода была примята с одной стороны и встрепана с другой. Он был похож на сумасшедшего профессора из какого-то старого кинофильма.

– Послушай-ка, – сказал Андерхилл, и Майкл тоже сел в кровати. – Я думал об этом почти всю ночь. Скорее всего, Денглер запугивал Спитални. Подошел к нему однажды и сказал, что во время войны все бойцы взвода должны защищать друг друга. Он приводит его в Озон-парк и говорит, что если тот попытается обходиться с ним как раньше, то это отразится на состоянии всего взвода. Может, он даже пообещал ему, что позаботится о том, чтобы Спитални не вернулся со своего первого задания. Короче, что бы он ни сказал, Спитални соглашается молчать об их прежних взаимоотношениях. Но это же Спитални. Он не может принять подобной ситуации. И в конце концов Спитални отправляется за Денглером в Бангкок и убивает его. Я думаю, что Спитални никогда не был настоящим Коко. Он просто позаимствовал это имя, решив объявиться через пятнадцать лет.

– А кто же тогда?

– Настоящего Коко вообще не было. По крайней мере так, как мы думали раньше. – Возбужденный своим открытием, Андерхилл спустил ноги с постели и встал. На нем была длинная ночная рубашка, из-под которой выглядывали худые ноги, напоминавшие водосточные трубы с коленками. – Понимаешь меня? Это как у Агаты Кристи. Наверное, каждый, кто хотел поддержать Денглера, хотя бы раз воспользовался картой, на которой написал “Коко”. Коко – это все. Я был Коко, ты был Коко, однажды даже Конор был Коко. Все просто имитировали то, что было в первый раз.

– Но тогда кто был первым? – спросил Майкл. – Спитални? Не похоже...

– Я думаю, это был Биверс, – сказал Андерхилл. Глаза его сверкали. – Ты помнишь, это было сразу после того, как вокруг нас поднялась шумиха? Трибунал казался неизбежным. Для Биверса это был стресс. Он знал, что никто не станет его покрывать, но он также понимал, что может воспользоваться той поддержкой, которую хотели оказать Денглеру. Поэтому он отрезал уши у трупа вьетконговца и написал на карте слово, которое у всех ассоциировалось с Денглером, – “Коко”. И это сработало.

– Кто-то постучал в дверь.

– Это я, – послышался голос Мэгги Ла. – Вы еще не встали?

Андерхилл пошел открыть дверь, а Майкл спешно запахнулся в халат.

В комнату вошла улыбающаяся Мэгги, одетая в черную юбку и огромный черный свитер.

– Вы смотрели в окно? – спросила она. – Всю ночь шел снег. Кажется все, что было на небе, просыпалось на землю.

Пул встал и прошел мимо улыбающейся Мэгги к окну. Мэгги смотрела на него как-то оценивающе, и это заставило Майкла почувствовать себя неловко. Теперь Пул понимал, что не может ручаться за свою реакцию на присутствие рядом этой девушки. Андерхилл начал пересказывать Мэгги их разговор, а Майкл потянул за шнур и раздвинул занавески.

Комната наполнилась холодным голубым светом. Улица внизу была покрыта практически нетронутым снежным покровом. Снег напоминал накрахмаленную льняную салфетку. Одинокая цепочка следов на тротуаре показывала, что кто-то все-таки пошел сегодня на работу.

– Итак, “Коко” на самом деле Гарри Биверс, – сказала Мэгги. – Интересно, почему мне так легко в это поверить?

Пул отвернулся от окна.

– А слово Коко что-нибудь для тебя значит?

– Ка-ка, – сказала Мэгги. – Или “ку-ку”, как обычно показывают сумасшедшим. Кто знает? А может, какао. Чашечка какао перед сном. Но если Виктор Спитални знает, что первым употребил это слово Гарри Биверс, то разве это не означает, что он должен особенно заинтересоваться его особой?

Майкл вопросительно посмотрел на Мэгги.

– Разве не кажется вероятным, что следующим он захочет убить Гарри Биверса, прежде чем оставить это дело. Или застрелиться. Или что он там собирается сделать. Вообще-то, – продолжала Мэгги, – возможно, Тино убили только потому, что он остался дома. Тино убили потому, что он был под рукой. – Девушка подошла к окну и встала рядом с Майклом. – Коко даже успел побывать в квартирке Пумо, когда тот отправился привести меня к себе, в то место, где я жила, когда не жила у Тино. – Она сверкнула глазами в сторону Майкла, который и без того был смущен до предела. – И таким образом Спитални узнал все, что его интересовало.

– А что же его интересовало? – спросил Майкл.

– Где вы все живете, – ответила Мэгги. Пул до сих пор не мог уловить ее мысль. Коко узнал, где кто живет, потому что Пумо остался дома?

– Это было ночью, когда Тино еще переносил меня. – И Мэгги рассказала, как однажды ночью Тино вскочил с постели и обнаружил, что похищена его записная книжка.

Когда Тино еще переносил ее?

– А через несколько дней все началось снова, – продолжала Мэгги. – Вы же знаете Тино. Он и не собирался меняться. Все это было очень грустно. Я вернулась, не зная, станет ли он вообще разговаривать со мной. И меня чуть не убили.

– Как тебе удалось ускользнуть?

– Использовала один старый трюк. – И больше ни слова. Спаслась, использовав старый трюк, как героиня какого-нибудь романа.

– Тогда Коко знает, как найти Конора, – сказал Андерхилл.

– Конор живет у своей любимой, – сказал Майкл. – Так что он в безопасности. А Биверсу лучше о себе позаботиться.

– Вы вообще собираетесь сегодня одеваться, а то от этого зрелища обнаженной мужской красоты у меня сосет под ложечкой. По крайней мере, мне кажется, что под ложечкой. Что мы будем делать сегодня?

2

Позавтракав в гриль-баре, они решили сначала пройтись по некоторым местам, где бывал Виктор Спитални, прежде чем отправиться в дом, где прошло детство М.О.Денглера, и рассказывать вьетнамские истории, которые уже были рассказаны однажды, но только на этот раз рассказывать правду, стараясь не упустить ни одной детали.

Так что друзья начали с похода по барам, где Спитални провел немало времени в ожидании призыва: “Спорте Лондж”, “Полка Дот”, “У Сэма и Эгти”. Все они находились в радиусе примерно полумили, два – всего в квартале от Митчел-стрит, а третий – “Полка Дог” – почти у самых Долин. Именно там Пул договорился встретиться с Маком Симро в половине шестого, после того, как тот закончит работу. С Дебби Туза они договорились позавтракать в ресторане “Тик-Ток”, примерно в квартале от перекрестка Митчел-стрит и Псалм-стрит. Бары в Милуоки открывались рано и пустовали довольно редко, но к полудню Пул утратил всякую надежду добиться толка, судя по тому приему, который им оказывали. В первых двух барах никто не пожелал разговаривать о дезертире.

В шестьдесят девятом году офицеры, проводившие расследование, приходили в те же самые бары, пытаясь разузнать, где может прятаться Виктор Спитални, и Майкл подумал, что они, наверное, разговаривали с теми же самыми посетителями и теми же самыми барменами. Бары, казалось, вовсе не изменились с шестьдесят девятого года, если не считать некоторого усовершенствования игровых автоматов. Среди записей Элвиса Пресли и каких-то поляков чудом сохранился певец, принадлежавший тому времени, – Бэрри Седлер со своей “Балладой о зеленых беретах”. Во всех этих барах с потолка лился резкий свет, бармены были расплывшимися толстяками с татуировками и короткими стрижками и все они считали, что хлюпикам, дезертировавшим из армии, лучше пойти и повеситься на первом же суку, чтобы не навлекать неприятности на нормальных людей. И, конечно же, тут вы пили “Форшеймер” – тут вам просто не позволят травиться всякой чепухой, вроде “Будвейзера”, “Корса”, “Олимпии”, “Штроха”, “Роллинг рок”, “Пабст”, “Шлитц” или “Хамз”. На зеркале в “Спорте Лонж” висели наклейки: “Форшеймер” – завтрак для чемпионов” и “Форшеймер” – напиток Долины”.

– Мы почти никуда не вывозим эту марку пива, – объяснил татуированный бармен с коротким ежиком. – Предпочитаем пить сами.

– Что ж, я понимаю вас, – покривил душой Пул, глотая практически безвкусную жидкость. За спиной вздыхал Элвис Пресли, жалуясь на несчастную любовь.

– Этот парень, Спитални, никогда не был мужиком, – объявил бармен. – Но я никогда не думал, что он окажется таким дерьмом.

В “Сэме и Эгги” у бармена, которым оказался сам Эгги, не было ни татуировок, ни короткой стрижки, и из динамиков вместо Элвиса Пресли жаловался на жизнь Джим Ривз, но содержание разговора свелось к тому же самому – “Форшеймер”. Недобрые взгляды на Мэгги Ла. “Вы спрашиваете об этом, как его там? Ах, о Спитални? —

Опять недобрый взгляд. – Его отец – правильный мужик, а сынок пошел по кривой дорожке, ведь так? – Еще один сверкающий взгляд в сторону Мэгги. – Мы здесь все настоящиеамериканцы, вы понимаете?”

Все трое молча дошли до ресторана “Тик-ток”, занятые каждый своими мыслями.

Когда Майкл открыл дверь и они вошли внутрь, с полдюжины мужчин развернулись на сто восемьдесят градусов, чтобы посмотреть на Мэгги.

– Снова пришла Желтая Чума, – прошептала девушка. Тощая женщина с морщинистым лицом и тронутыми сединой волосами внимательно оглядела троих друзей из будки, стоящей в углу ресторана.

Дебби Туза порекомендовала им попробовать бифштекс “Салис-бери”, она болтала о погоде, о том, как ей понравилось в Нью-Йорке, она выпила коктейль под названием “Морской ветерок” – водка, грейпфрутовый сок, клюквенный сок, они не хотят тоже попробовать? “Вообще-то, это летний напиток, но в принципе можно пить его круглый год. Здесь, в “Тик-токе” готовят очень хорошие коктейли, это знают все. А правда ли, что все они из Нью-Йорка, или же некоторые из вас живут в Вашингтоне?”

– Вас что-то беспокоит, Дебби? – спросил девушку Тим.

– Те, предыдущие, были из Вашингтона.

Подошла официантка в облегающей белой форме с накрахмаленным передником. Все заказали бифштекс “Салисбери”, кроме Мэгги, которая попросила сэндвич. Дебби отпила из своего бокала и посоветовала Мэгги заказать коктейль “Мыс Код” – водка с рыбьим соком.

– Водички, – сказала Мэгги. – Тоника.

– Водички-тоника? – переспросила официантка. – Это как тоник?

– Это как джин с тоником, но без джина, – сказала Мэгги.

– О вас тут многие говорят, знаете? – Дебби Туза взяла в рот соломинку и, потягивая коктейль, смотрела на них поверх бокала. – Многие думают, что вас прислало сюда правительство. А некоторые затрудняются сказать точно, какое именно.

– Мы – частные лица, – сказал Пул.

– Что ж, может быть Вик занимается сейчас чем-то плохим, и вы хотите схватить его, думаете, что он шпион. Думаю, Джордж и Маргарет очень боятся, что Вик вернется и окажется шпионом, и тогда Джордж может потерять работу до того, как ему пора будет отправляться на пенсию.

– Вик не шпион, – успокоил ее Майкл. – Ив любом случае Джорджу нечего опасаться за свою работу.

– Это вы так думаете, а вот мой муж, Ник... впрочем, это неважно. Но вы не знаете, что они делают.

Официантка наконец поставила перед ними тарелки, и Пул тут же пожалел о том, что не предпочел сэндвич.

– Я знаю, бифштекс “Салисбери” выглядит не слишком аппетитно, – сказала Дебби. – Но на вкус он лучше, чем на вид. И вообще, вы не можете себе представить, что это за удовольствие для меня – есть то, что не пришлось готовить самой. Так что, даже если все вы секретные агенты, все равно спасибо.

Бифштекс действительно оказался на вкус немного лучше, чем на вид.

– Так вы не знали, что Вик и Мэнни Денглер вместе учились в Руфус Кинг?

– Это было сюрпризом. В телефонной книге упоминается фамилия Денглер. По адресу Маффин-стрит. Это его родители?

– Думаю, его мать все еще здесь. Его мать была очень спокойной женщиной. И никогда никуда не выходила. – Кусочек бифштекса, глоток “Морского ветерка”. – Никогда. Она даже не выходила, когда старик Денглер начинал проповедовать.

– Отец Денглера был проповедником? – спросил Майкл. – Со своим приходом и церковью?

– Конечно нет, – сказала Дебби и так посмотрела на Мэгги, будто той должно было быть все известно заранее. – Отец Денглера был мясником. – Еще один взгляд на Мэгги. – Хороший был сэндвич?

– Хм, – ответила Мэгги. – Так отец Денглера был мясником-проповедником?

– Он был одним из помешанных проповедников. Иногда устраивал небольшие службы в своей лавке рядом с домом, но чаще всего просто выходил на улицу и начинал вопить. И Мэнни приходилось выходить вместе с ним. Иногда бывало холодно, примерно как сегодня, а они стояли на углу, и старик вопил всякую чушь о грехе и дьяволе, а Мэнни пел и ходил с протянутой шляпой.

– Как называлась та церковь, к которой он себя относил? – спросила Мэгги.

– Церковь Мессии. – Дебби улыбнулась. – Вы никогда не слышали, как Мэнни поет? Он пел обычно “Гимн Мессии”. Конечно, не целиком, но отец заставлял его петь куски оттуда.

– “Все мы любим овечек”, – процитировала Мэгги.

– Угу. Теперь понимаете? Все считали, что он дурак, каких мало. – Глаза ее вдруг широко открылись. – Извините меня!

– Я слышал однажды, как он цитировал “Мессию”, – сказал Майкл. – Виктор тоже был там и он передразнил Денглера, как только тот открыл рот.

– Вот это похоже на Вика!

– “Человек, отвергаемый и презираемый, знакомый с горем”, – вспомнил Андерхилл. – А Спитални повторил эту фразу два раза, а потом добавил что-то вроде “человек, знакомый с разным дерьмом”.

Дебби молча подняла стакан.

– А Денглер сказал: “Что бы там ни было, это было очень давно”.

– Но что такое это! —спросил Майкл. – Человек, отвергаемый и презираемый, знакомый с горем?

– О, у них было множество бед и неприятностей, у этих Денглеров. – Дебби уперлась глазами в тарелку. – Думаю, я наелась. Вы никогда не замечали, что после плотного ленча неохота потом ходить по магазинам и покупать продукты к обеду?

– Мне всегда неохота ходить по магазинам и покупать продукты к обеду, – ответила Мэгги.

– А как вы думаете, где Вик сейчас? Ведь вы не считаете, что он мертв, правда?

– А мы надеялись узнать от вас, где он может быть. Дебби рассмеялась.

– Хотелось бы мне, чтобы мой бывший муж видел меня сейчас. Черт бы тебя побрал, Ники, где бы ты ни был. Ты получил то, что заслуживал, когда они послали твоего мерзкого старика в Воупан. Никто из вас не переменил своего мнения насчет выпивки, ребята?

Мнения никто не переменил.

– Хотите услышать самое ужасное? – сказала Дебби. – Я говорила, что магазин Денглера был прямо рядом с лавкой. И попробуйте догадаться, как он назывался?

– “Мясная лавка “Кровь агнца Божьего”, – предположила Мэгги.

– О! Тепло, тепло, пробуйте дальше.

– “Агнец Божий”, – предположил Майкл. – Просто “Мясная лавка “Агнец Божий”.

– “Агнец Божий” Денглера, мясная лавка”, – сказала Дебби. – А как вы догадались?

– Все “Мессия”, – пояснил Майкл. – “Узрите агнца Божьего, который очистит мир от греха”.

– “Все мы, как овцы, сбившиеся с пути”, – продолжила Мэгги.

– Мой муж так точно, – сказала Дебби, довольно грустно улыбаясь Майклу. – И думаю, что старина Вик тоже, ведь так?

Пул попросил счет. Дебби Туза достала из сумочки пудреницу и стала изучать себя, глядя в зеркальце.

– Вы когда-нибудь слышали, чтобы Вик или кто-нибудь еще пел что-то вроде “рип-э-рип-э-рип-э-ло” или “помпо помпо поло поло”? Дебби круглыми глазами посмотрела на него поверх пудреницы.

– Это песня розовых слонов. Конечно, слышала. Мне пора домой. Вы, ребята, хотите заехать ко мне?

Пул сказал, что у них назначены еще другие встречи. Дебби с трудом нашла рукава пальто, обняла каждого из них и сказала Мэгги, что она такая умница, нет ничего удивительного, что ей так везет в жизни. В дверях ресторана она обернулась и помахала им на прощание.

– Если нам сейчас не надо больше никуда, – сказал Андерхилл, – то я вернусь в отель и поработаю над своими записями. Мэгги предложила попробовать дозвониться матери Денглера.

3

– Я сказал, что мы просто хотим прийти поговорить с ней, – сказал Майкл, сворачивая на Маффин-стрит. Улица была длиной в два квартала, на одном углу располагался бар под названием “Оулд Лог Кэбин”, на другом – “Сверху и снизу”. Пол-улицы занимали невысокие здания офисов и магазинов, на большинстве которых висели совершенно выцветшие и вылинявшие вывески, а в некоторых были даже заколочены окна. Облупленное блочное сооружение с низеньким входом, вроде того, в котором жили Спитални, но еще более запущенное, под номером пятьдесят три ютилось около еще более низенькой постройки с фанерой на том месте, где когда-то было окно. Преподобный Денглер открыл свой магазин в двух кварталах от ближайшей торговой улицы и поэтому он, как и телевизионная мастерская на той же улице, и “Платья Ирмы”, очень быстро перестал участвовать в торговой жизни города.

– Здесь мило, – произнесла Мэгги, вылезая из машины. – Все это очень романтично.

Им пришлось протаптывать тропинку в снегу. Вся Маффин-стрит была завалена им, хотя некоторые тротуары расчистили, вероятно, обитатели близлежащих домов. Ступеньки скрипели и жаловались, когда они поднимались на крыльцо. Входная дверь открылась прежде, чем Пул успел надавить на звонок.

– Здравствуйте, миссис Денглер, – сказал Тим. Бледная седоволосая женщина в синем шерстяном платье глядела на них из приоткрытой двери, поеживаясь от холода и моргая от яркого света. Волосы ее были в мелких кудряшках и посыпаны пудрой.

– Миссис Денглер? – спросил Пул.

Женщина кивнула. Квадратное лицо ее ничего не выражало и было белым, как лист бумаги. Выделялись на этом лице только ее бледно-голубые глаза, немного увеличенные стеклами круглых очков в старомодной оправе. Глаза эти напоминали собачьи, и было странно видеть их на человеческом лице.

– Я – Хельга Денглер, – произнесла женщина, стараясь, чтобы голос ее звучал приветливо. На секунду Пулу показалось, что он слышит голос своей жены. – Не стойте там, на холоде, проходите.

Женщина отодвинулась, впуская пришедших, и, обходя ее в узком коридоре, Майкл заметил, как осыпается пудра с волос Хельги.

– Это вы звонили? Доктор Пул?

– Да, и...

– А кто это? О ней вы ничего не говорили.

– Мэгги Ла. Она – наш близкий друг.

Странные собачьи глаза внимательно изучали его. Как только закрылась дверь, в ноздри Пулу ударил запах затхлости, сырости и плесени. У миссис Денглер был вздернутый нос, довольно широкий, от переносицы расходились три глубокие морщины. У женщины практически не было губ, зато была очень толстая шея и массивные плечи, которые она, правда, сутулила.

– Я просто старая женщина, которая живет одна, вот кто я. Так, так. Сюда. Проходите.

Она подвела друзей к вешалке. В темноте коридора казалось, что квадратное лицо миссис Денглер светится, будто вобрав в себя весь свет, имеющийся в этом доме.

Хельга Денглер перевела взгляд с Пула на Мэгги, затем на Андерхилла и опять на Мэгги. Она производила впечатление какой-то бесформенности, расплывчатости, заставлявшей задуматься о том, что она была еще тяжелее, чем выглядела.

– Итак, – произнесла Хельга. За спиной ее поднималась лестница, казавшаяся в темноте не более чем намеком на деревянные перила и ступеньки. На полу под ногами скрипел песок. Слабый свет пробивался из полуоткрытой двери в конце коридора.

– Очень мило с вашей стороны, что вы пригласили нас, миссис Денглер, – сказал Пул. Мэгги и Андерхилл произнесли что-то в этом же роде. Слова как бы повисли в воздухе, а затем рассыпались.

До миссис Денглер как будто бы не сразу дошел смысл сказанного, она несколько секунд просто удивленно моргала, а затем ответила:

– Что ж, Библия учит нас быть добрыми. Вы знали моего сына?

– Он был замечательной личностью, – сказал Майкл.

– Мы любили вашего сына, – произнес одновременно с ним Андерхилл, и слова их опять как бы слились вместе.

– Хорошо, – сказала миссис Денглер.

Пул подумал, что можно стоять и смотреть вот так сквозь ее прозрачные глаза и не увидеть ничего, кроме цвета много раз стиранных джинсов. Потом он подумал, что их неуклюжая неловкость как бы навязана им этой женщиной, словно она специально хочет, чтобы им было неловко.

– Мэнни старался быть хорошим мальчиком, – сказала миссис Денглер. – Его надо было учить этому, как и всех мальчиков.

У Пула опять возникло такое чувство, что они сделали неверный шаг, потеряли некую драгоценную секунду, которая то ли упала на дно бледных глаз Хельги Денглер, то ли вообще выпала из жизни.

– Вы хотите сесть, – сказала Хельга. – Думаю, вы не откажетесь пройти в гостиную. Вон туда. Я, как видите, занята. Старой женщине приходится заботиться о том, чтобы все время быть чем-то занятой.

– Мы оторвали вас от чего-то? – спросил Пул. На лице женщины появилось подобие улыбки, и она знаком предложила гостям следовать за ней. Под причудливо раскрашенным абажуром горела маломощная лампочка. В углу забитой мебелью комнаты стоял раскаленный докрасна электрообогреватель. Здесь запах плесени чувствовался не так сильно. Казалось, что и мебель накалилась докрасна и потрескивает. С полок и со столика рядом с протертой плюшевой кушеткой на них смотрели пурпурно-красные копии тигрового глаза.

– Вы можете все сесть сюда, – сказала миссис Денглер. – Эта кушетка принадлежала еще моей матери.

То, что они приняли за огонь, оказалось бликами, которые отбрасывали тигровые глаза на пластиковые чехлы, покрывающие кушетку, они заскрипели, когда друзья рассаживались.

Пул поглядел в сторону глаз, лежавших на столике, и обнаружил, что они были на самом деле мраморными шариками, которые как бы фокусировали падавший на них свет. Множество этих шариков было разложено в определенном порядке на куске черной материи.

– Это моя работа, – сказала Хельга.

Теперь она стояла в центре комнаты. За ее спиной на стене висела фотография человека в форме, который в полумраке, царящем в комнате, напоминал вожака бойскаутов. Еще на стенах были беспорядочно расклеены фотографии играющих щенков и зевающих котят.

– У вас может быть собственное мнение, а я останусь при своем, – сказала миссис Денглер. Она сделала шаг вперед, и Майклу показалось, что глаза ее за стеклами очков зловеще блеснули. –Каждый имеет собственное мнение, это мы и повторяли им снова и снова.

– Извините, – произнес Майкл. Андерхилл загадочно улыбался то ли миссис Денглер, то ли картинкам и фотографиям, едва видимым в темноте. – Вы сказали... ваша работа?

Женщина заметно расслабилась и опять отступила назад.

– Мои виноградные кисти. Вы ведь смотрели на них.

– О, – сказал Пул. Так это были виноградные кисти. Приглядевшись, Пул увидел, что пурпурные шарики действительно были наклеены на ткань в форме гроздей.

– Очень мило, – сказал он.

– Так всем всегда казалось. Когда у моего мужа была своя церковь, некоторые из наших прихожан покупали мой виноград. И все всегда говорили, что очень красиво. Они так причудливо преломляют свет.

– Красиво, – еще раз похвалил Пул.

– А как вы их делаете? – спросила Мэгги.

На этот раз улыбка женщина была довольно искренней, почти что смущенной, как будто она осознала вдруг, что слегка перехвалила свой виноград.

– Вы можете сделать это сами. – Миссис Денглер уселась на табуретку. – В сковородке. Я всегда пользуюсь растительным маслом “Вессон”. Можно и на сливочном, но оно подгорает и брызгается. Мой муж все делал на сливочном масле, просто был на этом помешан. Но вы, милочка, лучше используйте “Вессон”, и тогда шарики трескаются как раз так, как нужно. Это то, чего никто не хочет понимать, особенно в наши дни. Но вы должны все делать правильно.

– Значит, вы как бы жарите мрамор? – переспросила Мэгги.

– Что ж... пожалуй. Вы используете сковородку и растительное масло. И держите их на маленьком огне. Тогда они трескаются одинаково, а это главное. Потом вы вынимаете их из сковородки и держите несколько секунд под холодной водой. Это их как бы закаляет. И приклеиваете на ткань. Буквально по капельке клея на каждый. И вот у вас уже панно. Навечно, на все времена. – Она посмотрела на Мэгги и еще раз произнесла: – Навечно. Как слово Божье. На каждое нужно двадцать четыре шарика. Чтобы получились, как живые. А в каком-то смысле они даже лучше живых.

– Такие одинаковые, – сказала Мэгги.

– Вот именно. Это очень важно. С мальчиками, знаете ли, ничего не добьешься с первого раза. Можно делать все что угодно, но они сопротивляются. – Лицо ее помрачнело. –Ничто в этой жизни не происходит так, как надеешься. Даже у христиан. Ведь вы христианка, а, малышка?

Мэгги моргнула и сказала, что да, конечно.

– Эти мужчины тоже считают себя христианами, но они лишь притворяются, а меня не проведешь. Я почуяла от них запах пива. А настоящий христианин не пьет пиво. Мой Карл ни разу не брал в рот ни капли спиртного. И Мэнни тоже. По крайней мере, пока он не уехал из дома в армию. – Она взглянула на Пула так, точно он нес персональную ответственность за все ошибки ее сына. – И никогда не путался с дурными женщинами. Мы вбили это в него. Он был хорошим мальчиком, настолько хорошим, насколько мы смогли его сделать. И учитывая, откуда и как он появился. – Еще один угрюмый взгляд на Пула, как будто он знал и об этом тоже. – Мы заставили этого парня работать, и он работал, пока не оказался в армии. Школа есть школа, сказали мы, но работа – это твоя жизнь. Труд мясника благословлен Господом, но учение придумал человек, так же, как и чтение всех книг, кроме одной.

– Он рос счастливым ребенком? – спросил Пул.

– Дьявол печется о счастье, – сказала миссис Денглер, и лицо ее как бы потухло. – Вы думаете Карл заботился о таких вещах? Или я? Эти вопросы всегда задают другие. А теперь скажите мне кое-что, доктор Пул, и я надеюсь, что вы скажете мне правду. Наш мальчик пил спиртное во время службы? И опускался ли он до того, чтобы путаться с грязными женщинами? По вашему ответу я пойму, что за мужчина из него получился, а также, что из себя представляете вы сами. Плохой мрамор плохо обжаривается. Плохой мрамор в огне рассыпается на кусочки. И его мать тоже была плохой. Скажите мне, ответьте на мой вопрос или можете покинуть мой дом. Я впустила вас в дом, хотя вы не судья и не полицейский. И мое мнение ничуть не хуже вашего, если не намного лучше.

– Конечно, – сказал Майкл. – Нет, я не помню, чтобы ваш сын когда-нибудь выпивал. И он остался... как вы бы это назвали, целомудренным.

– Да, да. Это я знаю точно. Мэнни остался целомудренным. Тем, что я называю целомудренным, – добавила она, кинув на Пула ледяной взгляд.

Пулу стало интересно, как это она могла знать об этом до того, как он сказал ей, а если она знала, то зачем понадобилось спрашивать.

– Мы хотели бы рассказать вам кое-что о вашем сыне, – сказал Майкл, чувствуя, что слова его звучат как-то неуклюже.

– Говорите, – сказала Хельга и опять воспользовалась своей таинственной внутренней силой, чтобы изменить и собственное лицо, и атмосферу в комнате. Казалось, она беззвучно вздохнула, после чего и ее грузное тело, и воздух в комнате стали казаться тяжелее. В воздухе как бы висело ожидание. – Вы хотите рассказать – рассказывайте.

– Мы оторвали вас от работы, миссис Денглер? – спросила Мэгги. На лице Хельги засияла довольная улыбка.

– Я выключила плиту. Это может подождать, раз вы здесь. Знаете, что я думаю? Мы воспитывали Мэнни больше, чем делают большинство родителей. И некоторым наплевать на то, что мы делали. И не надо верить тому, что говорят. Маффин-стрит – особый замкнутый мир, как и любая другая улица. А теперь говорите.

– Миссис Денглер, – начал Андерхилл. – Ваш сын был потрясающим человеком. Он был настоящим героем под огнем, и больше того, он умел сочувствовать и был очень изобретателен...

– Ваши мысли текут не в том направлении, – прервала Тима миссис Денглер. – Вы хотите сказать, что он придумывал разные вещи? А разве это не часть общей беды? Если бы он не изобретал эти вещи, разве попал бы под суд?

– Я не стану отрицать, он попал под трибунал, – сказал Тим. – Но не думаю, что вы можете обвинять его в этом.

– Воображение надо обуздывать. Вы ведь говорите о воображении. Этому надо положить конец. Это единственное, что я знаю. И Карл это тоже знал. До самого последнего своего дня. – Она повернулась, почти что разнервничавшись, чтобы еще раз взглянуть на виноградные гроздья, состоящие из шариков, каждый с одинаковым огоньком внутри. – Что ж, продолжайте. Вы ведь этого хотите. Вы специально приехали сюда, чтобы рассказать.

Майкл рассказал о Долине Дракона, и истории, которые доставили удовольствие Джорджу Спитални, сначала никак не затронули Хельгу Денглер, а потом, казалось, повергли в ужас. Ее бледное лицо сделалось ярко-розовым, и она кинула на Пула взгляд, в котором сверкал уже отнюдь не ужас, а самая настоящая злость.

“Пожалуй, хватит рассказов и историй”, – подумал он.

– Поведение Мэнни было из ряда вон выходящим, и он передразнивал своего офицера. Поведение не должно быть из ряда вон выходящим, и офицеров надо уважать.

– Вся ситуация была из ряда вон выходящей, – вмешался Андерхилл.

– Так всегда говорят, когда ищут себе оправданий. Где бы ни был этот мальчик, он должен был вести себя так, как на Маффин-стрит. Гордыня – грех. Мы бы наказали его за это.

Несмотря на то, что между ними сидела Мэгги Ла, Пул чувствовал, как грустно Тиму Андерхиллу и как вскипает постепенно его злость.

– Миссис Денглер, – сказала Мэгги. – Вы только что сказали, что Мэнни был хорошим мальчиком, особенно если вспомнить, откуда он взялся.

Старуха подняла голову, как животное, принюхивающееся к ветру. За круглыми очками засияло нескрываемое удовольствие.

– А маленькие девочки умеют слушать, не правда ли? – сказала она.

– Вы ведь не имели в виду Маффин-стрит, правда?

– Мэнни был не с Маффин-стрит, вот так.

Мэгги ждала, что скажет дальше миссис Денглер, а Пул интересовался про себя, какое же место будет сейчас названо. Марс? Россия? Небеса?

– Мэнни родом из грязи, – сказала наконец миссис Денглер. – Мы взяли этого мальчишку из грязи и мы дали ему дом. Мы дали ему свое имя. Мы дали ему нашу религию. Мы кормили и одевали его. Неужели мы мало постарались? Вы думаете, плохие люди стали бы делать это все для брошенного в грязь ребенка?

– Вы усыновили его?

Андерхилл откинулся на спинку кушетки и в упор уставился на Хельгу Денглер.

– Мы усыновили бедного брошенного ребенка и мы дали ему новую жизнь. А вы думали, у его матери могли быть волосы такого цвета? Неужели вы так глупы? И Карл тоже был блондином, пока не поседел. Карл был ангелом Господним с его белокурыми волосами и вьющейся бородой. Сейчас я покажу вам.

Она почти что вскочила на ноги, вновь сверкнула на друзей своими рентгеновскими глазами и вышла из комнаты. Все это напоминало некую гротескную пародию на вечер, проведенный у Спитални.

– Он когда-нибудь говорил тебе что-нибудь о том, что его усыновили? – спросил Майкл у Андерхилла. Андерхилл покачал головой.

– Мануэль Ороско Денглер, – медленно произнесла Мэгги. – Вы должны были догадаться, что здесь что-то не так.

– Мы никогда не называли его этим именем, – сказал Майкл. Миссис Денглер открыла дверь, из-за которой тут же повеяло запахом сырости. В руках старуха сжимала альбом с фотографиями, сделанный из картона, раскрашенного под кожу. Углы и стыки альбома обтрепались, обнажая слои прессованной бумаги. Она подошла к кушетке, сгорая от нетерпения.

– Сейчас вы увидите моего Карла, – провозгласила она, открывая альбом на одной из первых страниц и поворачивая его к друзьям.

Фотография занимала почти всю страницу. Она была такого качества, что вполне можно было решить, что снимок сделан лет сто назад. В объектив улыбался высокий мужчина с белокурыми волосами, зачесанными за уши, и вьющейся бородой. Он был худ, но широкоплеч и носил черный костюм, который висел на нем, как мешок. Вид у Карла Денглера был очень нервный, напряженный. Природа религии этого человека ясно видна была на фотографии. Если глаза его жены смотрели сквозь вас в другой мир, не замечая ничего, что стояло между ней и этим миром, то глаза Карла глядели прямо в преисподнюю и как бы приговаривали вас оказаться там же.

– Карл был посланцем Бога, – сказала Хельга. – Это ясно видно по его лицу. Он был избранным. Мой Карл не был лентяем. Это вы тоже видите. И он не был мягким.Он никогда не пренебрегал своими обязанностями, даже когда эти обязанности требовали от него, чтобы он стоял на углу улицы при температуре ниже нуля. Слово Божие не станет ждать хорошей погоды, и Слову Божиему нужен преданный человек, чтобы нести его людям, и таким был мой Карл. Поэтому нам нужна была помощь. Ведь мы понимали, что в один прекрасный день Карл состарится. Но мы и подумать не могли, что с нами случится.

Она тяжело задышала, глаза за круглыми стеклами очков как бы увеличились, и у Майкла опять возникло чувство, что тело миссис Денглер начинает обретать какую-то необычную тяжеловесность, как бы впитывает в себя весь воздух в комнате, а вместе с ним все, что когда-либо было на свете правильного и хорошего, оставляя их навечно во тьме.

– Кто были его родители? – донесся до Майкла как будто издалека голос Андерхилла. Миссис Денглер поняла вопрос неправильно.

– Чудесные люди, – ответила она. – А у кого еще мог быть такой сын? Сильные люди. Отец Карла тоже был мясником, и Карл учил Мэнни ремеслу, чтобы он мог работать на нас, пока мы работали на самого Господа. Так что мы подняли его из грязи и дали ему вечную жизнь. Он должен был работать на нас я обеспечить нашу старость.

– Я понимаю, – Андерхилл чуть нагнулся вперед, чтобы встретиться глазами с Майклом. – Но нам также хотелось бы узнать кое-что о родителях вашего сына.

Миссис Денглер захлопнула альбом с фотографиями и положила его на колени. Повеяло опять запахом плесени, которым, видимо, был пропитан картон.

– У него не было родителей, – сказала Хельга, сверкая глазами, в которых по-прежнему отражалось довольство собой. – Он родился не как все нормальные люди, не как Карл и я. Мэнни был рожден вне брака. Его мать, Росита, торговала своим телом. Одна из этихженщин. Она родила младенца в больнице Маунт-Синаи и бросила его там. Просто ушла – и все. А у ребенка была вирусная инфекция, и он чуть не умер. Многие умерли, а он? Мы с мужем молились за него, и только поэтому мальчик выжил. Росита Ороско умерла через несколько недель. Ее избили до смерти. Думаете, это сделал отец ребенка? Мэнни был испанцем только со стороны матери, по крайней мере, так все время думали мы с Карлом. Так что вы понимаете, что я имею в виду. У Мэнни не было ни матери, ни отца.

– Отец Мэнни был одним из клиентов матери? – спросил Андерхилл.

– Мы не думали об этом.

– Но вы только что сказали, что не думаете, чтобы его отец был испанцем... латиноамериканцем.

– Что ж, – Хельга Денглер поменяла позу и одновременно выражение лица. – Должно же в нем было быть хоть что-то хорошее, чтобы уравновесить его грехи.

– А как получилось, что вы его усыновили?

– Карл услышал о бедном мальчике.

– Каким образом? Вы обращались в агентства, ведающие усыновлением?

– Конечно, нет. Я думаю, к нему пришла та женщина. Росита Ороско. Работа моего мужа приводила к нам многих низких, опустившихся, несчастных людей, умолявших о спасении их душ.

– Вы видели Роситу Ороско на проповедях вашего мужа? Теперь Хельга уперлась ногами в пол и в упор смотрела на мужа. Казалось, что она дышит кожей. Некоторое время все молчали.

– Я не хотел обидеть вас, – произнес наконец Андерхилл.

– К нам на проповеди ходили белые люди, – сказала Хельга ровным, спокойным, монотонным голосом. – Иногда к нам приходили католики. Но это все были порядочные, люди. Поляки. Но они тоже могут быть не хуже других.

– Я понимаю, – сказала Андерхилл. – Значит, вы никогда не видели мать Мэнни на ваших службах?

– У Мэнни не было матери, – сказала она тем же ровным, хорошо поставленным голосом. – У него не было ни отца, ни матери.

Андерхилл спросил, арестовала ли полиция человека, который избил до смерти Роситу Ороско.

Миссис Денглер очень медленно покачала головой, как ребенок, который клянется не выдавать секрет.

– Никого не интересовало, кто это сделал. При том, кем была эта женщина. Тот, кто это сделал, предстанет перед Господом. Ибо только он – наш верховный судия.

С ясностью галлюцинации перед глазами Пула предстала комната пыток в Садах Тигрового Бальзама, покореженные получеловеческие существа, стоящие на коленях перед грозным судьей.

– Итак они не нашли его.

– Я не припомню, чтобы кого-то арестовали.

– И ваш муж не проявил никакого интереса к этому делу?

– Конечно, нет. Мы и так сделали для мальчика все, что могли.

Она закрыла глаза. Мысли Пула потекли в другом направлении.

– А когда умер ваш муж, миссис Денглер?

Глаза женщины опять сверкнули в его сторону.

– Мой муж умер в тысяча девятьсот шестидесятом году.

– Ив том же году вы закрыли и церковь, и мясную лавку? Лицо миссис Денглер вновь как бы засветилось изнутри.

– Незадолго до этого, – сказала она. – Мэнни был слишком мал, чтобы быть мясником.

“Понимали ли вы? – подумал Пул. – Понимали ли вы, каким подарком был для вас этот мальчик, независимо от того, откуда он взялся?”

– У Мэнни не было друзей, – сказала миссис Денглер, как бы прочтя мысли Майкла. Пул не сразу понял, что именно звучит в голосе Хельги, и лишь когда она произнесла следующую фразу, Майкл осознал, что это была гордость. – Мальчик всегда был слишком занят, он помогал Карлу. Мы старались, чтобы он все время был занят. Детей надо приучать выполнять их обязанности. Да. Приучать выполнять обязанности. Потому что только так они научатся жить. Когда Карл был мальчиком, у него тоже не было друзей. Я держала Мэнни подальше от других мальчишек, и мы растили его так, как считали правильным. А когда он вел себя плохо, мы делали то, чему учит Писание. – Хельга подняла глаза и посмотрела прямо на Мэгги. – Нам надо было выбить из этого мальчишки его мать. Да. Вы понимаете, мы могли изменить ему имя. Дать ему хорошее немецкое имя. Но ему необходимо было знать, что он наполовину Мануэль Ороско, даже если вторая половина его фамилии Денглер. А Мануэля Ороско надо было приручить и посадить на цепь. Что бы и кто бы ни говорил. Мы делали это из любви к нему и потому что должны были делать. Я сейчас покажу вам, какие результаты это дало. Посмотрите.

Хельга начала листать альбом с фотографиями. Пулу очень хотелось бы просмотреть весь альбом. С того места, где он сидел, Майкл сумел разглядеть какие-то костры и знамена, но не людей.

– Да, – сказала миссис Денглер. – Здесь. Посмотрите, и вы поймете. Мальчик, выполняющий мужскую работу.

Она показала им газетную вырезку, покрытую листом прозрачной бумаги, как вся мебель миссис Денглер была покрыта пластиковыми чехлами.

“Милуоки Джорнал”, двадцатое сентября тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года”, – было надписано чернилами наверху страницы.

Под фотографией была надпись: “Мальчик-мясник: Маленький восьмилетний Мэнни Денглер помогает отцу в лавке на Маффин-стрит. Сам разделывает оленью тушу. Это наверняка из области рекордов!”

Между двумя надписями была фотография черноволосого мальчугана, позирующего в огромном испачканном кровью переднике, который был велик ему настолько, что Мэнни был обернут им дважды, как в обертку для колбасы. В его крохотной ручке красовался пассивный разделочный топор. Этот топор ему наверняка велел взять фотограф, потому что он был велик не только для восьмилетнего ребенка, но и для туши, лежащей перед ним. Это было обезглавленное тело оленя, с которого была содрана шкура, и оно было порублено на аккуратные, ровные куски. У мальчика было лицо Денглера, на котором отразились одновременно удовольствие и сомнение.

– Он мог быть хорошим, – сказала мать мальчика. – И вот доказательство. Самый маленький мальчик в штате Висконсин, который в состоянии самостоятельно разделать оленью тушу.

Лицо миссис Денглер исказила гримаса, которая позволила Майклу предположить, что ее посетили воспоминания о каком-то горе. Сам он чувствовал себя так, будто проглотил огонь.

– Если бы они дали ему остаться дома, а не забрали, чтобы он воевал там с вами против... – Ледяной взгляд в сторону Мэгги. – Если бы не это, он мог бы сейчас работать в лавке, а я имела бы старость, которую заслужила. Вместо вот этого. Этого нищенского существования. Правительство украло его. Разве они не знали, для чего мы взяли его к себе?

Теперь все они был объектом ее злобы. В лицо миссис Денглер опять бросилась кровь, сделав его пунцово-розовым.

– После того, что они сказали, – произнесла миссис Денглер почти что про себя. – После того, что они сказали, это они убили его.

– А что они сказали? – спросил Пул.

В глазах миссис Денглер был лед, так что возникало желание поежиться, когда она смотрела на вас.

Пул поднялся на ноги и вдруг понял, что у него дрожат колени. К тому же огонь, который он проглотил, до сих пор еще жег ему внутренности.

Прежде чем Майкл собрался заговорить, Андерхилл спросил, не могут ли они осмотреть комнату мальчика.

Старуха поднялась.

– Они украли его, – сказала она, все еще глядя на Мэгги. – Все врали о нас.

– Армия лгала, когда забирали Мэнни? – переспросил Майкл. В ответ на него бросили совершенно убийственный и презрительный взгляд.

– Это была не армия, – сказала Хельга.

– Так как насчет комнаты? – опять спросил Андерхилл миссис Денглер, вокруг которой, казалось, парило теперь белое морозное облако.

– Конечно, – сказала она. – Вы посмотрите комнату. Никому Другому я бы не позволила. Идите сюда.

Хельга повернулась и вышла из комнаты. Пул представил себе, как, заслышав ее шаги, разбегаются по своим норам крысы и прячутся по углам пауки.

– Поднимемся наверх, – сказала миссис Денглер, направляясь по коридору к лестнице. Запах плесени и гнилого дерева был здесь особенно ощутим. Каждая ступенька лестницы скрипела, рядом с каждым гвоздем, которым был прибит линолеум, виднелось пятно ржавчины.

– У него была своя комната, у него было все самое лучшее, – повторяла старуха. – Прямо рядом с нами. Мы могли бы поселить его в подвале. Мы могли бы поселить его в помещении за мясной лавкой, но место ребенка – рядом с его родителями. Это уж я точно знаю: место ребенка – рядом с его родителями. Понимаете? Яблоко от яблони недалеко падает. А так Карл мог все время следить за мальчиком. Здорового ребенка необходимо наказывать так же часто, как и хвалить.

Коридор второго этажа был таким низким, что друзьям пришлось пригнуться. В конце коридора виднелось маленькое окошко, покрытое пылью, за которым можно было различить засыпанные снегом телефонные провода. Миссис Денглер открыла одну из двух деревянных дверей.

– Вот комната Мэнни, – сказала она, вставая в позу музейного гида и пропуская друзей вперед.

Это было все равно как войти всем вместе в уборную. Комната была размером примерно восемь на десять футов, и здесь было гораздо темнее, чем во всем доме. Пул потянулся к выключателю и нажал на него, но свет не зажегся. Затем он увидел шнур и пустую розетку, свисающие с потолка. Окно было забито досками и напоминало деревянный ящик. На какую-то секунду у Майкла мелькнула безумная мысль, что мать Денглера собирается захлопнуть дверь и запереть их втроем в этой крошечной комнатке без окон. Тогда они действительно оказались бы как бы внутри детства Денглера. Но Хельга Денглер все также стояла в дверях, сжав губы, совершенно безразличная и к тому, что они видели, и к тому, что думали.

Если комната и изменилась со времени, когда в ней жил Денглер, то явно не сильно. Здесь была узкая кровать, покрытая солдатским одеялом. Детский стол стоял рядом с книжной полкой, на которой стояли несколько томиков. Пул приблизил к ним лицо, чтобы взглянуть на корешки и чуть не присвистнул от удивления. На верхней полке стояли “Варвар” и “Варвар-король”, оба в красных переплетах, абсолютно идентичные тем, что остались лежать в багажнике его машины.

Мэгги подошла к Майклу и тоже пробормотала что-то удивленным голосом, когда увидела книги.

– Мы не мешали ребенку читать, что ему нравится, не надо думать, что мы были против, – сказала миссис Денглер.

На полках стояло все, что интересовало Мэнни Денглера – от “Волшебных сказок” братьев Гримм и “Варвара” до книжек Роберта Хайнлайна и Айзека Азимова, “Тома Сойера” и “Геккельбери Финна”. Рядом с книгами стояла игрушечная машинка, у которой не хватало двух колес и половина краски была облуплена. Здесь также были книги про птиц, про змей, о полезных ископаемых. Несколько религиозных трактатов, карманная Библия.

– Он весь день проводил здесь, когда мы ему позволяли, – сказала старуха. – Мэнни был ленивым. Вернее, он стал бы ленивым, если бы мы это допустили.

Стены комнатушки, казалось, давили на Пула. Ему очень хотелось бы иметь возможность обнять маленького мальчика, который прятался от всего мира в эту маленькую клетку без окон, и сказать ему, что он не ленивый, что он хороший, что на нем не лежит проклятие.

– Мой сын тоже любил читать про Варвара, – сказал он.

– Ничто не заменит Писания, – ответила миссис Денглер. – Хотя нетрудно сказать, откуда это исходит. – В ответ на вопросительный взгляд Майкла старуха пояснила. – От его матери. Это она купила книжки про слона. А скорее всего, украла где-нибудь. Как будто ее младенец мог прочесть такую большую книгу. Они были вместе с ней там, в больнице, и она оставила их рядом с мальчиком, когда бросила его. Я сказала, чтобы их выбросили, что это мусор, мусор, мусор, как и то, откуда они пришли. Но Карл сказал, что нет – надо, чтобы у ребенка было что-то от его родной матери. Я так не считала, но слово Карла было законом. Такие книги противны церкви, но Карлу виднее.

Пулу стало интересно, видит ли его старуха в этот момент или перед ее глазами стоят только мраморные шарики, готовые растрескаться на сковородке, которые надо наклеить на бесконечно повторяющуюся канву узора. Потом Пул заметил, что миссис Денглер все стоит и стоит в дверях, она как бы не может переступить порог комнаты. Ей хотелось бы оказаться внутри и вытащить их всех оттуда, но ноги отказывались повиноваться, отказывались внести внутрь тело.

– ...все смотрел и смотрел на эти книги, – прервал мысли Пула голос Хельги. – Я говорила ему: “Ты ничего не найдешь там. Все это глупости. Слоны не могут помочь тебе. Это все вранье, а вранье кончается адом”. И он знал, о чем я говорю. Да, он знал.

– Я думаю, теперь нам пора идти, – сказал Андерхилл. Мэгги тоже что-то пробормотала, но Майкл не смог разобрать слов. Он все еще смотрел на Хельгу, которая вроде бы разговаривала с ним, но при этом видела перед собой картину, которую не мог видеть никто другой.

– Когда мы взяли его, он был просто маленьким грязным ребенком. Мы принесли его в наше гнездышко, мы, Божьи люди, мы дали ребенку то, что имели – свою комнату, кучу еды, все, а он все это обратил в прах. – Старуха отошла на несколько шагов, давая друзьям возможность выйти из комнаты сына, и обвела взглядом всю компанию.

– Я не удивилась Тому, что случилось с Мэнни, – сказала она. – Он умер в грязи, как и его мать, разве не так? Карл всегда был слишком добр к людям.

Друзья дошли наконец до лестницы.

– А теперь идите, – сказала миссис Денглер, пробираясь мимо них к двери.

Когда они застегивали пальто, коридор заполнился ледяным воздухом. Миссис Денглер улыбнулась им и ее белые щеки опять порозовели.

– Жаль, что не могу поговорить с вами подольше, но мне надо возвращаться к работе. Смотрите, застегнитесь как следует.

Друзья вышли наружу, на чистый морозный воздух.

– Пока, – сказала в дверях миссис Денглер. – Пока. Пока. Да. Пока.

* * *

Когда они сели наконец в машину, Мэгги сказала, что плохо себя чувствует и поедет в “Форшеймер”, ляжет в постель, а они пускай встречаются с друзьями Спитални.

– Мне нужно время, чтобы оправиться, – сказала девушка, и Майкл прекрасно понимал, что она имеет в виду.

– И вот так вырос Денглер, – задумчиво произнес Андерхилл, когда они ехали на север, к отелю, по замерзшим улицам.

– Родители купили его, – сказала Мэгги. – Он должен был стать их рабом. Этот бедный маленький мальчик и его книжки про слона.

– Что это она все несла? Кто эти таинственные “они”? И про какую-то ложь. Старуха так ничего и не объяснила.

– У меня такое чувство, что мне придется пожалеть об этом, – сказал Андерхилл, – но как только мы закинем Мэгги в отель, отвези меня пожалуйста в главное отделение местной библиотеки. Это должно быть где-то довольно близко к нашему отелю. Мне надо кое-что посмотреть в газетах Милуоки. Эта женщина не объяснила слишком многого.

* * *

За пятнадцать минут до назначенной встречи Майкл Пул припарковал машину на стоянке около “Полки Дог”. Это было длинное одноэтажное зданьице и выглядело оно так, будто должно было быть покрыто соломой и стоять в лесу где-нибудь в Германии, а не здесь, посреди грязной серой улочки, ведущей в ужасные Долины. Над головой Майкла красовался мост, который они проезжали когда-то, направляясь к Денглерам. В небе висели овальные стального цвета облака, вспыхивали зарницы, неоновые знаки, изображавшие пивные кружки, мигали в окнах баров.

Пул толкнул дверь и вошел в длинный зал бара. Вокруг висел сигаретный дым, звучала громкая музыка. В глубине бара стояли двое мужчин в рабочей одежде и головных уборах. Белокурая официантка в обтягивающих джинсах и кофточке с глубоким вырезом разносила кружки пива и мисочки с попкорном по столикам, стоящим вокруг музыкального автомата. Вдоль стен стояли небольшие кабинки, в основном пустые. На полу под ногами хрустел песок, проспанная кукуруза, ореховые скорлупки. “Полка Дот” был баром для работяг, а вовсе не местный клуб со множеством огней и спокойной музыкой. Большинство мужчин одного возраста с Пулом наверняка побывали во Вьетнаме – ни одного нельзя было заподозрить в том, что он вместо этого учился в колледже. В первые несколько минут Пул чувствовал себя здесь как дома, впервые со дня их приезда в город.

Он умудрился протиснуться на пустой место в самом дальнем уголке бара.

– “Форшеймер”, – сказал он бармену. – Я договорился встретиться здесь с Маком Симро. Он еще не пришел?

– Немного рановато для Мака, – ответил бармен. – Зайдите в кабинку. Я скажу ему, что вы здесь, как только он появится.

Пул последовал его совету – зашел в кабинку и уселся лицом к двери. Минут через пятнадцать в бар зашел огромный бородатый мужчина в порющейся по швам куртке и тропическом шлеме. Мужчина начал обшаривать глазами кабинки, и Майкл немедленно понял, что это и есть Мак Симро. Взгляд великана остановился наконец на Майкле и он широко улыбнулся ему через весь бар. Пул встал. Человек, пробирающийся к его кабинке, был взволнован, заинтригован и открыт для всего, что бы ни произошло. И все эти чувства ясно читались на его лице. Симро пожал руку Майкла и произнес:

– Вы наверняка и есть доктор Пул. Давайте сами принесем себе пиво и облегчим жизнь Дженни.

Они уселись в кабинке напротив друг друга, поставив на стол пиво и поп-корн. Побывав в доме миссис Денглер, Майкл сделался особенно чувствителен к запахам. От Мака Симро пахло тем, что должно было быть запахом Долины – машинным маслом и металлической стружкой. Так, наверное, пахло все там, откуда поднимались замерзающие в морозном воздухе облака темно-серого дыма. Симро был мастером в компании “Глакс”, которая выпускала подшипники и разные другие детали к станкам. Он явно заходил в этот бар каждый день после работы.

– Вы прямо выбили меня из колеи, когда стали спрашивать о Вике Спитални. На меня нахлынули воспоминания, – признался великан.

– Надеюсь, вы не станете возражать, если мы еще немного поговорим об этом?

– Конечно, я ведь для того и пришел. А с кем еще вы говорили?

– С его родителями.

– Они что-нибудь слышали о нем?

Пул покачал головой.

– Джордж совсем слетел с катушек, когда все это случилось с Виком. Стал много пить, насколько я знаю, даже на работе. Ввязывался в драки. В “Глакс” решили отправить его в отпуск на месяц. Именно тогда он и открыл для себя Джорджа Уоллиса во всем его великолепии. Джордж стал выполнять для него какую-то работу, и это вернуло его на круг. Он и сейчас не допустит, чтобы в его присутствии кто-нибудь сказал хоть слово против Уоллиса. А с кем еще вы беседовали? С Дебби Макжик? Как теперь ее фамилия – Туза?

– Да, с ней тоже.

– Хорошая девчонка. Мне всегда нравилась Дебби.

– А Виктор вам тоже нравился?

Симро наклонился вперед и подпер голову своими огромными Ручищами.

– Знаешь ли, – сказал он, переходя на “ты”, – я не перестаю интересоваться, для чего все это нужно. Я расскажу тебе то, что знаю, парень, но сначала мне бы хотелось знать подробности. Ты был с Виком в одном взводе?

– Все время

– И в Долине Дракона? И в Я-Тук?

– Везде.

– А сейчас ты на гражданской службе?

– Я врач. Детский врач в пригороде Нью-Йорка.

– Детский врач, – улыбнулся Симро. Ему явно понравилась профессия Майкла. – Не коп. Не из ФБР, не из разведки, не из армейской полиции. Не из проклятого ЦРУ?

– Ни из одного из этих мест, – подтвердил Майкл. Симро по-прежнему улыбался.

– Но что-то тут не так, правда? Ты думаешь, что Вик жив. И хочешь найти его.

– Да, я очень хочу найти его.

– Он, наверное, должен тебе кучу денег или ты что-то слышал об этом парне – что-то плохое. Он в чем-то замешан, и ты хочешь остановить его.

– Что-то в этом роде, – признался Пул.

– Итак, после всего Вик все-таки жив. Черт побери!

– Многие люди, дезертировавшие из армии, до сих пор живы. Для этого они и дезертировали.

– Хорошо, – сказал Симро. – Никто из тех, кто побывал на этой войне, не вернулся домой прежним. Обычно думаешь, что представляешь себе, как далеко может зайти тот или иной человек, но потом оказывается, что ты что-то понял не совсем правильно. Или все понимал совсем неправильно. – Одним глотком Симро осушил чуть ли не полкружки пива. – Наверное, мне стоит рассказать вам, как я вообще познакомился с Виком. Еще там, в “Руфус Кинг”. Я был тогда настоящим громилой. У меня был огромный “Харлей”, сапоги, жуткие татуировки на руках. Они и сейчас есть, но теперь я стараюсь их прятать. А тогда я старался производить впечатление настоящего хулигана. Хотя на самом деле я никогда таким не был. Просто любил погонять на своем старом добром “Харлее”. Но как бы то ни было, Вик начал буквально виснуть на мне – наверное, считал, что очень круто быть членом шайки мотоциклистов. Я никак не мог от него избавиться и вскоре перестал даже пытаться.

Пул вспомнил Ортегу – единственного настоящего друга Виктора Спитални на службе. Тот тоже был вожаком шайки мотоциклистов и, видимо, Спитални просто перенес на Ортегу свою привязанность к Симро.

– И тогда он начал мне понемногу даже нравиться, – продолжал Симро свой рассказ. – Я начал думать, что вот несчастный парень, у себя дома он все равно что немой: папаша постоянно дышит ему в спину. И я стал давать ему кое-какие советы. “Ты должен сам о себе позаботиться, маленький придурок”, – говорил я обычно. Я даже пытался заставить его отстать от Мэнни Денглера – единственного парня, который был в дерьме уже не по пояс, как Спитални, а чуть ли не по шею. В общем, я заботился об этом маленьком забияке.

– Я видел сегодня днем его мать, – сказала Майкл. Симро покачал головой.

– Никогда не видел этой леди. Но папаша – Карл – о, это было нечто! Каждый день стоял он на углу и вопил что-то в свой маленький мегафон, а Мэнни пел какую-то ерунду – гимны или что-то в этом роде. Надрывался изо всех сил, а потом обходил народ со шляпой. Это было шоу, парень, настоящее шоу. Ну, в общем, как только я бросил школу, Вик практически сразу же сделал то же самое. Я пытался уговорить его вернуться, но он и слышать не хотел. Я-то знал, что рано или поздно окажусь в Долине, и мне хотелось перед этим пощеголять в военной форме и почувствовать себя героем с М-16 наперевес. Понимаете меня! Но вы были там и знаете, как все было. Хорошие ребята падали подстреленными, взрывались на минах, и все это ни за что. Меня там здорово встряхнуло.

Симро побывал в группе “Браво”, четвертый батальон, тридцать первый пехотный полк Американской дивизии. Он провел примерно год, сражаясь при стодвадцатиградусной жаре в долине Хип-Дак, и был дважды ранен.

– А вы вступали с Виком в какой-либо контакт там, во Вьетнаме?

– Так, обменялись парой писем. Нам очень хотелось перевестись как-нибудь в одно место, но ничего не вышло.

– А он писал после того, как дезертировал?

– Я знал, что ты об этом спросишь. И надо бы мне опрокинуть эту кружку пива тебе на голову, доктор. Потому что я же уже говорил, что он не давал после этого о себя знать. Наверное, решил отрезать себя разом ото всего.

– Как вы думаете, что с ним случилось?

Симро поставил кружку на мокрый стол. Он поглядел в пустую кружку, как бы взвешивая свой ответ, затем опять на Пула.

– Я мог бы спросить то же самое у вас, но я, пожалуй, скажу вам, доктор, что я думаю по этому поводу. Думаю, он оставался в живых не больше месяца. Наверное, у Вика кончились деньги, и он впутался в какую-нибудь историю, чтобы их добыть. И тот, с кем он связался, наверняка убил его. Потому что Виктор был просто создан для этого – он умел нарываться на неприятности. Думаю, все это длилось не больше шести недель после того, как он скрылся и остался предоставленным самому себе. По крайней мере, так я думал, пока не появились вы.

– Вы думаете, он убил Денглера?

– Ни в коем случае. А вы?

– Боюсь, что да, – ответил Пул.

Симро заколебался и уже открыл было рот, чтобы что-то сказать, но тут около стойки бара раздался шум, и оба собеседника повернулись, чтобы посмотреть, что случилось. Группа молодых людей лет около тридцати окружила человека постарше с вьющимися волосами и физиономией деревенского дурачка.

– Коб! –орали они. – Давай, Коб!

– На это стоит посмотреть, – сказал Майклу Симро. Молодые люди суетились вокруг того, кого называли Коб, хлопали его по плечу, что-то шептали на ухо. Пул почувствовал вдруг какой-то горький и знакомый до боли запах – то ли корбида, то ли напалма. Нет, это было ни то и не другое, но что-то еще, тоже принадлежащее тому миру.

– Коб, – кричала компания. – Давай, ты, придурок! Тот, кого называли Коб, скалился и кивал головой, явно польщенный тем, что является объектом всеобщего внимания. Судя по его виду, он был подсобным рабочим, толкал тележки где-нибудь на заводе “Глакс” или “Дакс” либо на одной из фабрик братьев Флю-гельхорн. Его кожа имела нездоровый серый оттенок, а кудрявые волосы были засыпаны сплошь чем-то, напоминавшим стружку, как если бы кто-то поточил ему на голову карандаш.

– Давай, ты, немой мудак, сделай это, Коб! – бесновалась толпа.

– Здесь есть парни, – сказал Симро, нагнувшись к Майклу, – которые утверждают, что однажды они видели, как Коб приподнялся фута на полтора над землей и висел так секунд тридцать-сорок.

Пул недоверчиво посмотрел на Симро, но в этот момент услышал целую серию негромких разрывов, напоминавших пулеметную очередь – “трататата”, – это явно не походило на звук, который мог бы издать человек. Пул поднял глаза как раз вовремя, чтобы увидеть торпедообразное огненное облако, которое вылетело на середину зала, вспыхнуло и погасло само собой. Запах корбида или напалма сделался намного сильнее, а затем испарился.

– Очищает воздух, правда? – сказал Симро.

Молодежь хлопала Коба по спине, ему совали купюры. Коб неуверенно попятился назад, но удержал равновесие и не свалился. Один из ребят протянул ему кружку пива и тот буквально опрокинул ее в рот, как опрокидывают ведро в колодец.

– Это фирменный трюк Коба, – пояснил Симро. – Он может проделать это два, а иногда три раза за вечер. Не спрашивай меня, как он это делает. И его тоже не спрашивай. Он не сможет сказать тебе. Вообще не может говорить – у него нет языка. Знаешь, что я думаю? Я думаю, бедный дурачок набирает в рот горючей жидкости, прежде чем прийти сюда, а затем просто стоит и ждет, пока кто-нибудь попросит его проделать эту штуку.

– Но ты хоть раз видел, как он зажигает спичку?

– Никогда. – Симро подмигнул Майклу, затем налил в кружку еще пива. – Еще один парень, который тут околачивается, когда сильно напьется, может съесть свой стакан из-под пива. – Он сделал огромный глоток. – Так ты, говоришь, разговаривал с матерью Денглера? Она говорила тебе что-нибудь о том, как старого Карла посадили в тюрьму?

Глаза Пула удивленно расширились.

– Нет, не думаю, чтобы она рассказывала о чем-то подобном, – продолжал Симро. – Старого Карла арестовали, когда мы были на первом курсе в старшей школе. Социальный работник пришла проверять, как живет усыновленный ребенок, и нашел мальчишку запертым в чулане позади мясной лавки, здорово избитого.

Старик в тот раз вышел из себя еще больше, чем обычно, и просто запер парня в чулане, чтобы тот не попался ему под руку, пока он не успокоится. Тогда эта дамочка позвала копов, и парень рассказал им все.

– Что – все?

И Мак Симро рассказал ему.

– Как старый Карл совращал его. Начиная с того возраста, когда Мэнни было пять или шесть лет. Он угрожал, что отрежет ему член, если узнает, что тот путается с девчонками. Мэнни пришлось пойти в суд и свидетельствовать против старика. Судья присудил его к двадцати годам, но примерно через год Карла Денглера убили в тюрьме. Думаю, он пристал там не к тому, к кому надо.

“И не надо верить тому, что говорят, – вспомнилось Пулу. – Это все ложь”.

И еще: “Мальчик был слишком занята.

И еще: “Его надо было держать в цепях, кто бы и что бы ни говорил”.

И еще: “Мы закрыли мясную лавку незадолго до этого”. Потом Майкл увидел лицо Денглера, несущего какую-то чушь о Долине Теней Смерти.

Она сказала: “Мы и не знали, что может с нами произойти”. И: “Воображение надо обуздывать. Этому надо положить конец”. Некоторые реплики он проигнорировал, а некоторые истолковал абсолютно неправильно. Возле стойки человек по имени Коб мечтательно улыбался, глядя в потолок. Взгляд его блуждал, кожа была теперь какого-то странного пурпурного оттенка, хотя и по-прежнему землисто-серого цвета. “И не надо верить тому, что говорят”. Что ж, человек, который способен подняться в воздух и провисеть там несколько минут, наверное так и должен выглядеть. За подобные таланты надо чем-то расплачиваться. Не говоря уже о том, сколько здоровья отнимает огненное дыхание.

“Он выдумывал разные вещи. А разве это не часть общей беды?” “Это левитация сотворила такое с бедным Кобом”, – подумал Майкл.

Один из молодых людей коснулся плеча Коба и развернул его так, чтобы тот увидел множество бокалов, – Майкл не мог сосчитать, сколько их было – шесть, восемь, десять, – выставленных на стойке в его честь. Коб начал заливать в себя содержимое этих бокалов с остервенением, которое напомнило Майклу поведение хищника, набрасывающегося на добычу, только что убитую на охоте.

– Как я вижу, для тебя это новость, – сказал Симро. – Мэнни Денглер целый год не ходил в школу, а когда он вернулся, ему пришлось повторять заново первый год. И, конечно, с ним обращались еще хуже, чем до этого.

Пул опять вспомнил: “Успокойся, Вик. Что бы там ни было...”

– Это было очень давно, – произнес он, как бы заканчивая фразу.

– Да, – согласился Симро. – Но я скажу тебе, что не дает мне покоя. Эти люди усыновили его. Ведь каждый мог ясно видеть, что Карл Денглер – сумасшедший, но они дали ему взять мальчика. И даже после того, как все выяснилось и старика забрали в Воупан, где какой-то парень чуть не снес его голову самодельным ножом, Мэнни все также жил в доме на Маффин-стрит с этой поганой старухой

– Он снова начал ходить в школу, – произнес Пул, продолжая глядеть на Коба.

– Да.

– И каждый вечер он шел домой.

– Он закрывал за собой дверь, – сказал Симро. – Но кто знает, что происходило там, за этой дверью? О чем она говорила с ним? Я думаю, он должен был быть безумно счастлив, когда его наконец забрали в армию.

4

Тим Андерхилл узнал все то же самое, проведя два часа в библиотеке. Он просмотрел микрофильм с подборкой двух местных газет и прочел там о судебном процессе и приговоре Карлу Денглеру, а также о его убийстве в тюрьме штата. “Проповедник сексуальных преступлений”, – гласила подпись под фотографиями Карла Денглера. “Проповедник сексуальных преступлений и его жена прибыли на десятое заседание суда”, – было подписано под другой фотографией, на которой стоял Карл в фетровой шляпе, а рядом с ним более молодая и стройная Хельга с отрешенным взглядом бледно-голубых глаз и густыми белыми волосами, завитыми в кудряшки вокруг ее головы. Еще там была фотография дома на Маффин-стрит с запертой дверью и опущенными шторами. Мясная лавка рядом с домом выглядела уже запущенной, лишенной хозяина. Через несколько дней дети разбили кирпичами все окна. А еще через несколько дней, судя по фотографии в “Сентинел”, городские власти велели заколотить окна досками.

“Социальный работник просит отправить мальчика в приют Фостера”, – гласил подзаголовок к статье. Сорокачетырехлетняя мисс Филлис Грин, женщина, которая обнаружила в чулане мальчика всего в синяках, почти без сознания, сжимающего в руках свою любимую книжку, обратилась с просьбой, чтобы суд нашел новых опекунов для Мануэля Ороско Денглера. Но “представитель” миссис Денглер “горячо возразил”, ссылаясь на то, что на долю семьи Денглеров итак уже выпало достаточно неприятностей и позора. “Просьба представительницы приюта Фостера отклонена”, – объявлял “Джорнал” через неделю после приговора: на специальном заседании суда судья решил, что “мальчика нужно как можно скорее вернуть к нормальной жизни”. Ребенок должен был возобновить учебу с начала нового семестра. Другой судья считал, что “эту неприятную историю нужно скорее оставить позади” и что Хельга и Мануэль Денглер “должны продолжать жить”. Они считали, что “самое время начать залечивать раны”. И они вдвоем вышли из здания суда, доехали на автобусе до Маффин-стрит и закрыли за собой дверь.

“Это все ложь”, – сказала Хельга Денглер.

Тимоти Андерхилл узнал не только все это, но и кое-что еще: отец Мануэля Ороско Денглера действительно был отцом Мануэля Ороско Денглера.

– Карл Денглер был его настоящим отцом? – отказывался поверить услышанному Майкл.

Они с Андерхиллом возвращались в “Форшеймер” в шесть часов вечера. Светящиеся витрины на Висконсин-авеню проплывали за окнами машины, подобно диораме в музее, – целующаяся парочка, мужчины в широких свитерах “Перри Комо” и фирменных кепках, толпящиеся на площадке для гольфа.

– А кто был его матерью? – спросил Пул, окончательно переставая понимать что-либо.

– Росита Ороско, как и рассказала нам Хельга Денглер. Росита назвала сына Мануэлем и оставила его в больнице. Но когда ее привезли туда, она назвала Денглера отцом ребенка. И он никогда не возражал против этого, потому что его имя так и так вписали бы в свидетельство о рождении мальчика.

– А что, в библиотеке есть копии свидетельств о рождении? – поинтересовался Майкл.

– Я прошел пару кварталов до местного отдела регистрации. Кое-что неожиданно удивило меня: как это Денглерам удалось усыновить мальчика, не пройдя надлежащей проверки. Эта никарагуанская женщина, проститутка, попадает в больницу прямо с улицы, рожает ребенка и исчезает, а через пятнадцать дней Денглеры усыновляют ребенка. Я думаю, все было организовано заранее.

Андерхилл потер ладони одну о другую. Ему было очень неудобно в сравнительно небольшой машине.

– Я думаю, Росита сказала Карлу, что беременна, и тот успокоил ее, пообещав усыновить ребенка, так что все будет законно. Может, он даже сказал, что женится на ней. Мы никогда этого не узнаем. Возможно, Росита вовсе не была проституткой. В больничной форме она написала, что работает портнихой. Я думаю, что Росита захаживала в церковь Агнца Божьего или как она там называлась, когда там не торговали мясом. И, наверное, Денглер подошел к ней, как только увидел, и предложил прийти на индивидуальную проповедь. Потому что не хотел, чтобы она попалась на глаза его жене.

За спиной Пула засигналили машины, и только тут он понял, что сменился сигнал светофора. Он успел проехать через перекресток, прежде чем включилась стрелка, и остановил машину около входа в отель.

Пул и Андерхилл прошли через островок неестественного света, освещающего подъезд, к стеклянным дверям, которые швейцар тут же открыл перед ними. Из того огромного количества вопросов, которые роились в его мозгу, Пул задал только самый важный:

– А Хельга Денглер знала, что Карл – отец этого мальчика?

– Это было указано в свидетельстве о рождении. Они вошли в вестибюль, и клерк за конторкой приветливо кивнул им. В фойе было очень тепло, огромные папоротники источали такую жизненную силу и свежесть, что, казалось, они могли бы выбраться из своих горшков и позавтракать каким-нибудь небольшим животным.

– Я думаю, она не хотела этого знать, – сказал Андерхилл. – И это сделало ее еще более сумасшедшей. Ведь мальчик был доказательством того, что муж изменял ей. К тому же с женщиной, которую Хельга считала принадлежащей к низшей расе.

Они вошли в лифт.

– А где нашли тело Роситы? – спросил Пул, нажимая кнопку пятого этажа.

– Около реки Милуоки, в нескольких кварталах от Висконсин-авеню. Это было в середине зимы, примерно, как сейчас. Она была голая, со сломанной шеей, и полиция предположила, что ее, скорее всего, убил клиент.

– Через две недели после рождения ребенка?

– Думаю, они считали ее совершенно безнадежной, – сказал Андерхилл. Лифт остановился и двери открылись. – Да и не стали они особо беспокоиться из-за какой-то мексиканской девки.

– Никарагуанской, – поправил Майкл.

5

Затем им пришлось рассказать все это Мэгги, которая спросила:

– А как к нему попали книжки про “Варвара”?

– Наверное, Карл Денглер достал их из коробки для пожертвований или как это там называется, и передал Росите. Она, наверное, попросила его подарить что-то сыну, и он взял первое, что попалось под руку.

Нарисованные собаки стояли вокруг поверженных жертв, довольные собой охотники смотрели через их головы, как будто радуясь тому, что их запечатлели в веках.

– И он хранил их до тех пор, пока его не призвали в армию.

– “Варвар” – книга о мирной жизни леса. Думаю, именно это привлекало в ней Денглера.

– Не такая уж мирная там жизнь, – сказала Мэгги. – На первых страницах “Варвара” охотник убивает его мать, так что не удивительно, почему ваш друг Денглер никак не мог расстаться с этими книгами.

– Это правда? – Андерхилл был явно удивлен.

– Конечно, – подтвердила Мэгги. – И есть кое-что еще. В конце “Варвара-короля” летающие слоны, олицетворяющие Мужество, Выдержку, Знание, что там еще – Радость и Ум, прогоняют прочь злобных созданий, олицетворяющих Глупость, Злость и Страх. Не думаете ли вы, что это тоже много для него значило? Ведь судя по тому, что я слышала о Денглере, он сумел сделать это в собственной жизни – изгнать из памяти все ужасные вещи, которые с ним случились. И кое-что еще, но я не знаю, что вы об этом подумаете: когда я была маленькой, мне очень нравилась та страница в книге, где описываются некоторые обитатели города слонов. Доктор Капулосс, сапожник Тапитор, скульптур по имени Подулар, фермер Потифур, дворник-великан Хэтчимбомбитар... и клоун по имени Коко.

– Коко? – переспросил Андерхилл.

Все трое, кажется, начинали смутно кое-что понимать.

– Единственная важная вещь, которую мы здесь узнали, – сказал Майкл, – это то, что Спитални знал Денглера еще в школе. Но мы ни на шаг не приблизились к тому, чтобы отыскать его. По-моему, нам пора возвращаться в Нью-Йорк. Настало время перестать ублажать Гарри Биверса и рассказать все, что мы знаем, тому детективу, Мэрфи. Полиция может остановить его. А мы нет.

Он в упор посмотрел на Мэгги.

– И пора сделать кое-что еще. Мэгги кивнула.

– Тогда давайте вернемся в Нью-Йорк, – услышал Майкл голос Андерхилла. Сам он то ли не мог, то ли и не хотел отвести взгляд от Мэгги Ла. – Я скучаю по Винху. Мне опять хочется работать целый день, и чтобы он заглядывал в комнату и спрашивал, не хочу ли я чашку чая.

Пул повернулся и улыбнулся Тиму, который сидел, задумчиво стуча карандашом по зубам.

– Что ж, кто-то должен позаботиться о Винхе, – сказал он. – Бедный парень ни на секунду не перестает работать.

– Итак, ты собираешься осесть и завести семью? – спросила Мэгги.

– Что-то в этом роде.

– Вести размеренную и умеренную жизнь?

– Мне надо написать книгу. Я уже подумываю о том, чтобы позвонить старине Фенвику Тронгу, сообщить ему, что я восстал из праха. Я слышал, что Джофри Пенмейден больше не работает в Гладстон Хаус, так что, может быть, я даже смогу вернуться к своим старым издателям.

– Ты действительно послал ему коробочку с дерьмом? – спросил Пул. – Тино говорил мне...

– Если бы ты знал его, ты бы меня понял. Он очень напоминает Гарри Биверса.

– Мой герой, – сказал Пул, поднимая телефонную трубку. Он позвонил и заказал билеты на нью-йоркский рейс, который улетал назавтра в десять тридцать. Потом он положил трубку и снова взглянул на Мэгги.

– О чем ты думаешь? – спросила девушка.

– О том, что сейчас мне нужно позвонить Гарри.

– Конечно, – согласилась Мэгги. У Биверса был подключен автоответчик. – Гарри, это Майкл, – сказал Пул. – Мы возвращаемся завтра. Прибываем в Ля Гардиан около двух часов. Никаких зацепок, но мы узнали кое-что интересное. Я думаю, Гарри, что самое время явиться в полицию со всем, что мы знаем. Я переговорю с тобой, прежде чем что-то предпринять, но мы с Андерхиллом твердо намерены повидать лейтенанта Мэрфи.

После этого Майкл позвонил Конору и Эллен Войцак и сообщил, когда они прилетают. Эллен взяла трубку и сказала, что они с Конором встретят друзей в аэропорту.

Они пообедали в столовой отеля. Мэгги и Пул распили бутылку вина, Андерхилл предпочел ограничиться какой-то местной минералкой. В середине обеда он вдруг объявил, что только сейчас вспомнил: сегодня был своеобразный юбилей – он не пьет уже два года. Они произнесли тост за его здоровье, но во всем остальном атмосфера обеда была настолько мрачной, что Майкл было решил, что это он заразил остальных своим настроением. Андерхилл рассказал немного о книге, которую он начал в Бангкоке, после того, как остыл от “Голубой розы” и “Можжевелового куста”, – что-то там о ребенке, которого заставляют жить в деревянном сарае позади дома и о том же мальчике двадцать лет спустя, но Пул чувствовал себя каким-то пустым, одиноким, как будто он астронавт, плавающий в открытом космосе. Он завидовал призванию Тима Андерхилла. Андерхиллу явно нравилось писать – он работал в самолете, по утрам и по вечерам в их комнате. Пул всегда полагал, что писателю требуется уединение для работы, но все, что было необходимо Андерхиллу, это стопка бумаги и черные карандаши, которые, как выяснилось, принадлежали Тино Пумо. Тино всегда следил, чтобы у него было все необходимое для работы, поэтому в ресторане обнаружился чуть ли не ящик этих карандашей. Мэгги выделила Андерхиллу четыре коробки, и он обещал закончить ими свою книгу. Он говорил, что они быстрые и легкие, как будто сами скользят по бумаге. Вот и сейчас Андерхилл как будто ускользал куда-то. Он уже гулял по ковру из множества слов, которые ему не терпелось переложить на бумагу.

Когда они вновь поднялись на лифте на свой этаж, Майкл решил, что немедленно должен предоставить Андерхиллу возможность уплыть по волнам своего воображения, помогая себе черным карандашом, а сам уляжется в постель с Генри Джеймсом. Стренсер как раз только что отправился в небольшую поездку за пределы Парижа, где смог насладиться прелестями французской провинции. В настоящий момент он завтракал на террасе, выходящей на реку. Все кругом было красиво, шикарно. Пониматься на пятый этаж в отделанном ореховыми панелями лифте вместе с Мэгги Ла казалось Пулу почти таким же шикарным и красивым.

Лифт остановился. Они вышли в длинный холодный коридор и повернули к своим номерам. Андерхилл машинально сжимал в руках свой ключ, но он был уже не с ними и едва помнил об их присутствии.

Пул стоял за спиной Андерхилла, пока тот открывал дверь, ожидая, что Мэгги всего-навсего улыбнется или кивнет, прежде чем войти в свой номер. Девушка прошла мимо них и вдруг, как только Андерхилл открыл наконец дверь, остановилась и сказала Пулу:

– Ты не мог бы зайти ко мне ненадолго, Майкл? – голос девушки звучал легко, но это был голос, который способен, несмотря на свою мягкость, пройти сквозь бетонную стену. – Тим все равно не станет обращать на тебя внимания сегодня вечером.

Пул похлопал Андерхилла по спине, сказал, что присоединится к нему позже, и последовал за Мэгги Ла. Она уже стояла одной ногой за дверью своей комнаты, улыбаясь Майклу той же вымученной улыбкой, какой одарила днем раньше Джорджа Спитални.

Комната Мэгги была не более чем длинной коробкой с огромным окном от пола до потолка в дальнем конце. Стены были грязно-розового цвета. В комнате стояли стул, стол и двуспальная кровать. На покрывале Майкл заметил “Хорошенькую муфточку Китти”.

Мэгги рассмешила его какой-то шуткой, которая была вовсе не шуткой, а просто переиначенным предложением, – этот образец остроумия блеснул, подобно лезвию шпаги, и Майкл подумал, что надо будет запомнить этот способ переделывать фразу пока он не забыл, как она это сделала. Мэгги обернулась и улыбнулась Майклу, лицо ее было при этом таким красивым и нежным, что, в отличие от сказанной только что фразы, немедленно намертво впечаталось в память Пула. Она все еще что-то говорила. Пул тоже что-то сказал – он слабо понимал, что. Майкл чувствовал свежий, чуть резковатый аромат, который исходил от рук и волос Мэгги.

– Я хочу, чтобы ты поцеловал меня, Майкл, – сказала девушка.

Так он и сделал.

Губы девушки были настолько мягкими и податливыми, что Майкл испытал некое подобие шока, впиваясь в них. Она подняла свои изящные круглые руки и прижала к себе его дрожащее тело, так что они повалились на кровать, возле которой стояли. Теперь губы девушки казались ему огромными, заслоняли весь мир. Майкл подсунул руки под спину Мэгги, и они общими усилиями подвинулись глубже на кровать.

Потом Мэгги отодвинула лицо от лица Майкла и улыбнулась. Теперь лицо ее казалось огромным, как луна. Майкл никогда в жизни не видел такого лица. Глаза ее были такими живыми, но в них застыло как бы виноватое выражение.

– Хорошо, – сказала она. – Ты больше не выглядишь таким грустным. За обедом у тебя был вид человека обреченного.

– Я думал о том, что вернусь в комнату и буду читать Генри Джеймса.

Лицо Мэгги вновь придвинулось и теплый розовый язык скользнул к нему в рот.

Одежды как бы сами собой соскользнули с их тел, и они прильнули друг к другу. Кожа Мэгги была удивительно гладкой. У нее практически не было пор, вся она была как бы из единого куска шелка. Все тело ее, казалось, увеличилось и поглотило Майкла, приняло его в себя. Он целовал ее ладони, перечеркнутые множеством складочек и морщинок. У них был вкус соли и меда одновременно. Майкл вжался лицом во впадинку на шее Мэгги и вбирал в себя ее запах. Чем бы ни пахло от девушки раньше, сейчас это был запах свежего хлеба.

– А ты красивый мужчина, – сказала она.

Он скользнул в теплое влажное отверстие в ее теле и почувствовал, что он дома. Он действительно был дома:Мэгги почти тут же задрожала и издала протяжный стон. И все тело его почувствовало себя благословенным. Он был дома.

Потом Майкл лежал неподвижный, усталый и благодарный, обнимая спящую Мэгги. Это было как путешествие, но не в какую-нибудь страну, а как бы само по себе являясь этой страной. Мэгги Ла, флаг своей нации, сокровище и ключ к сокровищу. Счастье Майкла без какого-либо усилия с его стороны перешло в сон.

34

Конец поисков

1

Он едва мог усидеть на месте, он был уверен, что сегодня решится все, что этот день определит всю его дальнейшую жизнь.

Он продолжал смотреть на телефон, умоляя его: “Ну позвони. Сейчас!”. Он спрыгнул со стула рядом с окном, подошел к телефону и коснулся трубки кончиками пальцев, так что если бы позвонили именно в этот момент, он смог бы поднять трубку почти до того, как услышит звонок.

Вчера телефон позвонил, и он поднял трубку, не думая или же глупо думая о чем-то другом, как это бывает всегда, когда происходят действительно важные вещи. Он сказал “алло” и подождал. Мозг его еще какое-то время дремал, пока на том конце провода, видимо, решали, что сказать, затем в голове его наконец что-то щелкнуло, все нервы напряглись, потому что на той стороне провода по-прежнему молчали и звонивший наверняка был Коко. О, Боже, что за момент! Он чувствовал, как на том конце провода Коко не решается заговорить. Коко необходимо было поговорить с ним и только страх удерживал его. Это походило на момент, когда чувствуешь на леске тяжесть и понимаешь, что попалось что-то крупное.

– Я хочу поговорить с тобой, – произнес Гарри. Он чувствовал, что на той стороне провода царит возбуждение и ожидание. Если бы у него было не совсем в порядке сердце, сейчас оно бы просто-напросто взорвалось. А Коко мягко, почти неохотно положил трубку – Гарри слышно было его молчаливое сожаление, одолевавшая его необходимость поговорить, потому что в такие моменты начинаешь слышать все, все начинает как бы говорить. Гарри тоже положил трубку, точно зная, что Коко позвонит еще. Теперь Гарри был для него как бы наркотиком, приверженности к которому он не в силах был сопротивляться.

А обстоятельства складывались практически идеально. Майкл Пул и Тим Андерхилл, которые, по мнению Гарри, оказались в этой истории классическими образцами пятого колеса в телеге, были на Западе, разыскивая там какой-нибудь табель Виктора Спитални или что-нибудь в этом роде, а Гарри же был здесь, в самом центре событий.

Сегодня он заманит Коко в “мясорубку”.

Гарри принял душ и оделся в самую удобную одежду – единственную пару джинсов, черный свитер с узким горлом, черные кроссовки. Наручники он повесил на ремень, который был закрыт свитером. Нож, как маленький спящий хищник, притаился в его боковом кармане.

Гарри лениво добрел до телевизора и включил канал “Эн-Би-Си”. Джейн Поули и Брайан Гамбл улыбались друг другу, отпустив очередную шутку. Через год они будут произносить егоимя, улыбаться ему,произносить его имя с удивлением и восхищением... Вместо Джейн и Брайана на экране появилась симпатичная молоденькая дикторша, которая пожелала ознакомить их с местными новостями. Темные брови, влажные полные губы, напряженный зовущий взгляд, а котором светились одновременно ум и модная в последнее время на телевидении сексуальность, – все на нью-йоркский манер. Гарри положил руку между ног и наклонился поближе к экрану, представляя себе, что сказала бы эта девушка, если бы знала о нем, и что он сделал бы...

Он подошел к окну и стал глядеть вниз на несчастных рабов, страдающих за зарплату, которые группами по двое-трое выходили из здания, где находилась его квартира. Одна девушка выскользнула из здания и свернула на Десятую авеню, ежась от холодного ветра. Ну же, телефон, звони! Девушка, идущая по Десятой авеню, сверху казалась совсем крошечной, и тем не менее она шла на паре хорошеньких ножек и под пальто ее двигался туда-сюда весьма аппетитный зад. А та девица – звезда Четвертого канала, Джейн Хэнсон – миллионы мужиков мечтают о ней, о том, чтобы встретить хоть что-то похожее, но когда все это закончится, она будет говорить только о нем. Пройдет не так уж много времени – и он будет мелькать на экранах телевизоров, его пригласят в Рокфеллеровский Центр – фокус не в том, чтобы знать, где это находится, а в том, чтобы тебя туда пригласили. Над миром плохооплачиваемых рабов высился мир, напоминавший гигантскую вечеринку, полную знаменитых людей, которые знают друг друга. И если тебя пригласили всего один раз, то и ты становишься членом этой партии. И ты наконец получаешь как бы новую семью, такую, которую заслуживаешь. Перед тобой открываются все двери, тебе предоставляются неслыханные возможности – ты наконец в том мире, к которому принадлежишь.

Ведь когда Гарри было двадцать лет, его фото красовалось на обложках “Тайм” и “Ньюсуик”.

Гарри прошел в ванную и уложил волосы перед зеркалом. Затем он съел пачку вишневого йогурта. Около половины одиннадцатого, смотря уже канал “Си-Эн-Эн”, Гарри съел притку шоколада и еще шоколадное пирожное, взяв все это из запасов, хранившихся у него в кухонном столе. У него мелькнула было шальная мысль немного выпить, но Гарри тут же почувствовал отвращение к мужчине, который стал бы пить перед столь ответственной миссией.

Затем Гарри переключил телевизор на один из регулярных каналов, убрал звук, включил радио и настроил его на канал новостей.

Около двенадцати тридцати Гарри позвонил в ресторан “Биг Вок”, на другой стороне Десятой авеню, и заказал порцию свиного соте с кунжутной лапшой.

Программы сменялись одна за другой, Гарри уже плохо понимал, что смотрит и едва ощущал вкус китайской пищи, которую отправлял себе в рот.

В два тридцать он резко вскочил со стула и включил автоответчик. День проходил. Ничего так и не случилось: ребенок утонул в реке Гарлем, другого жестоко избил его отчим, а затем засунул в духовку и сжег, тридцать детей из Калифорнии утверждают, что их развратили в детском саду. “Маленькие противные лгунишки”, – подумал Гарри. На следующий день объявятся еще двадцать малолеток, которые станут утверждать, что их учитель вытаскивал из штанишек их члены или же демонстрировал им свои. Половина из них наверняка только и мечтали о том, чтобы он это сделал, спрашивали, можно ли им поиграть с этой штукой. Маленькие девочки из Калифорнии, которые уже пользуются косметикой и носят в ушах длинные ниточки сережек, маленькие упругие попки под детскими джинсами...

Землетрясение, пожар, железнодорожная катастрофа, лавина... Интересно, сколько всего народу погибло? Тысяча? Две? В четыре тридцать он почувствовал, что больше не может, проверил свой автоответчик, чтобы убедиться, что он в порядке, одел пальто и шляпу и вышел прогуляться. Был обычный день, которые часто выпадают в конце февраля, – сырой воздух проникал через одежду и пробирал до костей. И все-таки Гарри почувствовал себя лучше – этот психованный негодяй обязательно позвонит! Что ему еще остается?

Гарри очень быстро шел вверх по Девятой авеню. Он двигался быстрее, чем все остальные прохожие. Время от времени кто-нибудь оглядывался на Гарри с выражением тревоги и беспокойства на лице, и тогда он понимал, что громко разговаривает сам с собой.

– Нам пора уже поговорить. У нас есть, что сказать друг другу. Я хочу помочь тебе. В этом смысл жизни каждого из нас.

– Мы нужны друг другу, – сообщил Гарри удивленному мужчине, сажающему свою девушку в такси на Двадцать восьмой улице. – Ты можешь даже назвать это любовью.

На углу Тридцатой улицы он наскочил на небольшой кондитерский магазинчик и купил плитку “Марса”. В духоте магазина его немного затошнило. Пот каплями стекал по лбу. Ему необходимо было выйти наружу, необходимо было двигаться. Гарри дал две монетки по двадцать пять центов человеку за прилавком и ждал, обливаясь потом, когда тот сдаст сдачу. Толстяк хмуро взглянул на Гарри – казалось, что мешки под его глазами набухли еще больше, потемнели и могут вот-вот взорваться. И тут Гарри понял, что он дал ему ровно столько, сколько стоит теперь плитка шоколада, и ни центом больше. Шоколадки больше не стоят уже больше ни десять, ни пятнадцать центов или сколько он там думал? И он наверняка знал это, ведь дал же он продавцу точную сумму. Гарри повернулся и вышел обратно на свежий холодный воздух.

“Ты как будто выбежал из пещеры”, – сказал сам себе Гарри Биверс.

Судьба Гарри была где-то рядом, выделяя его из всех, делая одним из немногих приглашенных. А почему еще, люди, встречающиеся на его пути, так ненавидят его, так завидуют ему, стараются превзойти?

“Ты выбежал из пещеры, чтобы найти нас. И с тех пор все время пытаешься забраться обратно. Ты хотел стать частью этого всего”.

Гарри слышал, как учащенно бьется его пульс, горит кожа, дрожит все тело, как у молоденького жеребца.

“Ты видел, ты слышал, ты чувствовал это, и ты знал, что находишься в центре собственной жизни. И я необходим тебе, чтобы вернуться туда”.

Гарри остановился на углу Гудзон и еще какой-то улицы. Ему сигналили машины и по всему телу как будто проходил электрический разряд. На другой стороне улицы светился длинный вертикальный знак “Таверна Белая Лошадь”.

“Чтобы вернуться туда”.

Гарри вспомнил электрический разряд, который проходил по его телу, когда он стоял, направив автомат на притаившихся молча детей, которых жители Ан-Лат, должно быть, вынесли потом через задний вход в пещеру. Он помнил: он стоял в центре какого-то фосфорического мерцания. Их большие глаза, их руки, протянутые к нему. И он в два раза больше любого из них, взрослый мужчина-американец. И он знает только то, что знает. Что он может сделать все, действительно все, что пожелает, в этот звездный, богоподобный момент своей жизни. Чувство было близким к тому, что испытываешь, занимаясь сексом.

И пусть кто-нибудь скажет, что это плохо, – просто их там не было. Как это может быть плохо, когда так громко говорит твое тело?

Просто иногда на человека снисходит благословение свыше. Иногда человек как бы касается изначальной силы.и чувствует, как она овладевает всем его телом, иногда – может быть, раз в жизни – ты чувствуешь, что в недрах твоей плоти заключены целые миры, которые готовы излиться оттуда, потому что в этот момент, что бы ты. ни делал, это не может быть плохо.

Жизнь его наконец завершила полный цикл. “Я чуть не рассмеялся в голос”, – подумал Гарри и немедленно рассмеялся в голос. Они с Коко опять вернутся туда, в пылающий центр их жизней. И когда он выйдет из пещеры на этот раз, он будет настоящим героем.

В состоянии экзальтации Гарри повернул обратно и пошел домой.

2

К шести часам Гарри, однако, почувствовал, что энергия начинает покидать его, перерождаясь в злость и сомнение. Почему он сидит здесь, посреди разгромленной квартиры в костюме Человека, Готового Действовать? Кого он пытается обмануть? Он живет уже достаточно долго, чтобы понять наконец, что случалось с лучшими, счастливейшими моментами и состояниями его жизни, когда преследуемые цели откладывались в сторону. Мир окрасился черной краской. Гарри знал, что это не имеет ничего общего с послетравматической депрессией или с чем-нибудь еще, чему бывают подвержены люди гораздо более слабые, чем он. Чернота была просто внутри него, была частью того, что все время пыталось отстранить его. В такие времена все, чего он хотел, что было ему необходимо и что, он точно знал, он обязательно должен получить, начинало отодвигаться куда-то во все более и более расплывчатое будущее, а сам Гарри казался не более чем фасадом, изображающим стабильность и компетентность на фоне царящего внутри хаоса. Однажды Гарри попал под суд по обвинению в убийстве гражданских лиц, и весь белый свет подошел довольно близко к тому, чтобы объявить его сумасшедшим, – то, что для Гарри было полно сознанием собственной правоты, решили объявить преступлением. Демоны подобрались на этот раз совсем близко – Гарри слышал, как они хихикают, видел красный блеск их глаз, чувствовал страх и пустоту, которую они несли с собой. Демоны знали его секрет.

Если Коко зовет его к себе, значит, сам этот мир вновь существует в своем естественном виде: центр мира – это центр мира, со всеми его непостижимыми секретами, а та сила, от имени которой чувствовал и действовал Гарри Биверс, будет освещать теперь остаток его жизни и приведет его наконец туда, где ему надо было быть. А иначе зачем же еще появился Коко?

Коко снова появился в этом мире, чтобы сдаться Гарри Биверсу, думал он, мысленно выводя это предложение в своем мозгу и наблюдая вполглаза, как мужчина, казавшийся грязно-коричневым от покрывавшей его лицо косметики, пытается предсказать погоду на ближайшие несколько дней.

В десять часов он прослушал по радио повторение все тех же новостей: землетрясение, наводнение, мертвые дети – несчастье скакало по всей планете, как гигантская черная птица, которая то касалась земли тяжелым когтем в одном месте, то одним взмахом крыла сносила целое здание в другом, невидимая, всегда в движении.

Через полчаса одно из крыльев этой птицы, казалось, просвистело прямо у него над головой. Гарри сдался и решил сделать себе выпивку – всего одну порцию, чтобы успокоить нервы. Он как раз наливал в бокал водку, когда зазвонил телефон, и Гарри от неожиданности пролил немного на стол. Он поспешил в гостиную и оказался там как раз в тот момент, когда Майкл Пул начал наговаривать свое сообщение на автоответчик.

“Останьтесь там еще хотя бы на пару дней”, – мысленно взмолился Гарри, но тут же услышал, как голос Пула сообщает ему, что они возвращаются на следующий день таким-то рейсом в такой-то час. Затем Пул заговорил о том, что пора обратиться в полицию. Голос Майкла был серьезным, озабоченным и одновременно добрым, но в его звучании Гарри слышались отзвуки крушения всех его надежд.

Чуть позже, вечером, Гарри проголодался, но ему непереносима была мысль о том, чтобы съесть хотя бы еще немного китайской пищи, И такой же тошнотворной казалась мысль о том, что Майкл Пул и Тим Андерхилл, которые, как ему кажется, оба давно забыли, что такое секс, были сейчас с Мэгги Ла – только он знал, что делать с такой девушкой, как она. Чувства Гарри были настолько странными, что причиняли боль. Он подошел к холодильнику, почти со злостью думая о Мэгги Ла, и обнаружил внутри пару яблок, несколько морковок и кусок сыра, который уже начал засыхать и становиться несъедобным.

Гари почти что с отвращением положил все это на тарелку и отнес в гостиную. Если ничего не произойдет – если интуиция Гарри подвела его, – то ему придется отправиться в аэропорт, попытаться перехватить там Майкла Пула – может быть, удастся послать его на пару дней еще куда-нибудь.

Поздно ночью Гарри сидел перед телефоном и автоответчиком, потягивая выпивку и тупо глядя на красный огонек, означающий, что автоответчик включен. В лучах серебристого света, пробивавшегося из окна, все выглядело как бы парящим в воздухе... сколько раз вот так приходилось Гарри неподвижно ждать чего-то в джунглях, когда весь мир как бы застыл вокруг.

Тут телефон зазвонил и красный огонек начал мигать. Гарри протянул руку и стал ждать, пока звонивший назовется. Зашуршала пленка, но на той стороне провода по-прежнему молчали. Гарри поднял трубку и произнес:

– Я здесь.

И тут он понял: Коко ждет, что он скажет что-то еще.

– Поговори со мной, – сказал Биверс. Опять шипение пленки.

– От начала к концу и обратно. Разве не так? Ведь ты написал это? Я знаю, что ты имел в виду. Я знаю – ты хочешь опять вернуться к началу.

Гарри показалось, что он услышал легкий вздох.

– И вот как мы это сделаем, – продолжал он. – Я хочу встретиться с тобой в одном месте, в безопасном месте. Называется Колумбус-парк. Это справа от Чайна-таун. Оттуда мы можем перейти улицу и оказаться в здании уголовного суда, где ты тоже будешь в полной безопасности. Я знаю там многих людей. Эти люди доверяют мне. Они сделают все, что я скажу. Я отведу тебя в отдельную комнату. Ты сможешь сесть. И все будет закончено. Ты слышишь меня?

Тишина и шипение.

– Но я хочу быть уверен, что и я тоже в безопасности. Я хочу видеть, как ты сделаешь все, о чем я прошу. Поэтому ты должен пойти в Колумбус-парк определенной дорогой, а я буду наблюдать за тобой. Я хочу видеть, что ты четко выполняешь мои требования. Я хочу видеть, что ты делаешь именно то, о чем я попросил.

Когда от Коко не послышалось в ответ ни слова, Гарри сказал:

– Завтра днем, без десяти три, ты должен начать свой путь с Боуэри, с северной части Конфуциус-Плаза. Зайди в арку посредине квартала, что между Вайард-стрит и Кэнел-стрит, и выйди на Элизабет-стрит. Поверни налево и дойди до Вайард-стрит. Иди по ней к западу, пока не окажешься у Малберри-стрит. Через улицу увидишь Колумбус-парк. Перейди улицу и войди на территорию парка. Пройди по дорожке и садись на первую скамейку. Ровно через две минуты я войду в парк через южный вход и присоединюсь к тебе. И все будет кончено.

Гарри глубоко вздохнул. Он чувствовал, как покрывается потом. Он хотел сказать что-то еще – что-нибудь вроде: “Нам обоим это нужно”, но на другом конце провода повесили трубку и раздались гудки.

Гарри еще долго сидел в темноте. Затем он включил настольную лампу и набрал номер десятого полицейского участка. Не называясь, он оставил для лейтенанта Мэрфи сообщение, что Тимоти Андерхилл прибывает в аэропорт “Ля-Гардиа” в два часа следующего дня рейсом из Милуоки.

Этой ночью он долго лежал с открытыми глазами, даже не пытаясь уснуть.

3

Преступление и смерть окружали слона, преступление и смерть составляли атмосферу, сквозь которую он двигался. Из них состоял сам воздух, который он вдыхал в свои легкие. Коко знал одно: даже когда ты идешь по городу, джунгли смотрят на тебя, следят за каждым твоим шагом. Нет джунглей кроме джунглей, и они растут прямо посреди тротуаров, за окнами и дверьми. И птицы кричат прямо посреди потока уличного движения.

Если бы он смог подняться к пожилой леди на Уэст Энд-авеню, она одела бы его в красивую одежду и приручила бы, облегчив его сердце. Но швейцар Пилофейдж не пустил его, и страшные звери стали скалиться, показывать зубы, и сердца его никто не облегчил. Дверь открылась и...

Дверь открылась, и в комнату проскользнул Мясник Кровь. И здесь же был демон Неудачи, а рядом с ним летучая мышь с проволочными волосами – Страх.

Коко сидел один в своей комнате, своей келье, своем яйце, своей пещере. Зажегся свет, и яйцо-келья-клетка поймала его и стала отражать от стенки к стенке, так чтобы не ускользнуло ни лучика, потому что Коко нужна была каждая крупинка.

Пламя плясало по полу комнаты Коко, но не причиняло ему вреда. Мертвые дети толпились вокруг и что-то кричали, другие кричали, казалось, изнутри стен. Рты их были широко открыты, локти прижаты к бокам. Дети издавали почти что львиный рык, потому что они жили в пещере, как и он жил в пещере, от конца к началу и обратно.

Дверь открылась и...

Запрыгал огонь, раздуваемый ветром.

– Пощади мою жизнь, —кричали дети на языке летучих мышей.

Генерал Пилофейдж позировал для портрета художнику Юстинену. Генерал выглядел величественно и красиво, держа в одной руке шляпу с плюмажем. Лейтенант стоял в углу пещеры, вовсе не великолепный и не красивый, держа перед собой доску для серфинга. Свою лопатку. И девочка на аллее на Фэт Понг-роуд смотрела на него и знала.

Хотите знать, что такое тьма?

Задний проход самого Дьявола, вот что такое тьма. Коко вошел в пещеру и в задний проход Дьявола, и он встретил там лейтенанта Гарри Биверса, держащего перед собой доску для серфинга, лопатку, оружие. Его хватали, в него стреляли, он сам стрелял. Вам хочется кусок всего этого? Лейтенант с выпирающим из штанов членом и с горящими глазами. Затем Дьявол зажал себе нос, закрыл глаза, заткнул уши, и вечность грянула, подобно грому, вечность мгновенно вступила в свои права, от начала к концу и обратно. Женщина появилась из Никарагуа, дала жизнь ребенку и умерла посреди черного облака, голая и покрытая замерзшей грязью.

При мысли о Гарри Биверсе дети заскулили и стали обнимать друг друга. Исходившее от них зловоние становилось все сильнее.

Добрый день, джентльмены, и добро пожаловать в задний проход Дьявола. Сейчас никакое время никакого числа никакого года. Сейчас вы окажетесь у арки на Боуэри и вам предстоит вновь увидеть слона.

4

Когда Варвар лег в постель, он не мог уснуть. Несогласие и неудача поселились в Селествилле. За окнами его шептались демоны. Когда Генерал Пилофейдж открыл рот, оттуда посыпались змеи и летучие мыши.

Мы вернули каждого на его путь, вернули каждого на его путь. Тапитор, Капулос, Барбаколь, Джустинен, Дуламор, Путифур. Хатчибомбитар, которого ребенок, заключенный внутри Варвара, любил больше всех, в красной рубашке и клетчатой кепке, с массивными плечами и широкой спиной – дворник, человек, у которого никогда не было никаких амбиций, призванием которого было содержать улицы в чистоте, добрый, честный человек, который выметал, выметал и выметал грязь.

5

В середине ночи он услышал за окном хлопанье крыльев, которые принадлежали не птицам, как ему показалось вначале, а черным ужасным созданиям в два раза больше летучих мышей. Эти чудовища вылетели из недр земли, чтобы найти его, и они будут долго биться

о стекло, прежде чем улетят и вернутся обратно в землю. Никто больше не видит и не слышит их, никто не способен видеть их и слышать. Гарри и сам никогда не видел их. С того места, где стояла его кровать, в маленьком алькове рядом с ванной, окна вообще не было видно. Гарри долго лежал в темноте, прислушиваясь к настойчивому шуршанию крыльев. Наконец он начал стихать. Одна за другой твари возвращались к зияющей в земле дыре, где они сшибали друг друга, пытаясь первыми попасть внутрь, толкаясь, кусаясь и с мечтательным видом слизывая кровь друг друга. Гарри слышал, как их становилось все меньше и меньше, не считая тех, которые продолжали остервенело биться о стекло. Вскоре и эти сдались. До утра оставалось всего несколько часов.

В результате он поспал час или два, а когда проснулся, то, как всегда, чудовища показались ему нереальными. В свете наступившего утра было очень легко считать их плодом воображения. Они прилетали по ночам. Четыре или пять ночей после того, как он демобилизовался, чудовища были реальными. Он знал, что может увидеть их, если осмелится взглянуть.

Но у них опять ничего не вышло, и в девять часов Гарри встал с постели, чувствуя себя одновременно усталым и полным новых сил. Он долго и с удовольствием мылся под душем, затем надел те же джинсы и свитер, что и вчера, но под свитер – чистую накрахмаленную рубашку.

Когда Гарри посмотрел на себя в зеркало возле кровати, то подумал, что выглядит как один из “коммандос”, зеленых беретов. Он выпил две чашки кофе и вспомнил, как он чувствовал себя иногда по утрам в Кэмп Крэнделл, прежде чем отправляться на патрулирование. Горечь кофе, тяжесть автоматического пистолета у бедра. Иногда в таких случаях у него было так тяжело на сердце, кожа покрывалась мурашками, ему казалось тогда, что он обретает слух и зрение орла. Он остро видел цвет каждой палатки, пыль на дороге, блеск проволоки, натянутой по периметру. В воздухе висела туманная призрачная дымка. Кроме запахов мужского тела и оружейной смазки, он чувствовал резкий аромат зелени, тонкий и одновременно острый, как лезвие бритвы. Для Гарри это был основной запах Вьетнама. В Я-Тук он схватил за плечо старуху и развернул ее к себе, выкрикивая какой-то вопрос, которого сейчас не помнил, и за грубым запахом дыма от тела ее пахнуло все тем же острым зеленым ароматом.

“Если женщина пахнет так, – подумал Гарри, – она может вонзить в тебя когти, и тебе не увернуться”.

Гарри выпил еще чашку кофе, сидя на раскладной кушетке, и постарался представить себе каждый шаг на пути к встрече с Коко под аркой на Боуэри-стрит. В час сорок пять он возьмет такси на углу Боуэри-стрит и Кэнел-стрит. Будет как раз около двух, и лейтенант Мэрфи со своими помощниками как раз будет встречать рейс из Милуоки в аэропорту “Ля-Гардиа”. В Чайна-таун будет стоять холодная и серая зимняя погода, и людей на улицах будет немного. Гарри собирался пройти через Боуэри и встать на островке посреди дорожной развязки к северу от Конфуциус-Плаза, чтобы просмотреть квартал, посреди которого находится арка. Он представил себе этот длинный квартал, отделанные плиткой фасады ресторанов с огромными окнами.

Несколько мужчин и женщин спешат мимо в своих тяжелых пальто. Если Спитални решит спрятаться в дверном проеме или за окнами ресторана, Гарри увидит его и немедленно ретируется в Конфуциус-Плаза, где подождет, пока Спитални поймет, что что-то идет не так, и тогда его охватит паника. А когда Спитални выйдет из укрытия, Гарри последует за ним и покончит с ним, как только они окажутся в безлюдном месте. Если же он не увидит Спитални, который притаился, чтобы напасть на него – а скорее всего, так и будет, – Гарри собирался перейти через Боуэри и быстро пройти через арку, просто чтобы убедиться, что лестница не закрыта и ничем не блокирована. Если под аркой что-нибудь будет не так, то Гарри придется последовать за Спитални на Элизабет-стрит и подобраться к нему поближе, прежде чем тот попадет на Вайард-стрит. Элизабет-стрит была для Гарри запасным путем к отступлению – мало ресторанов, в основном мрачного вида помещения, сдаваемые в аренду. Но если все пойдет так, как рассчитал Гарри, то он вернется назад через Боуэри и спрячется среди деревьев и скамеек у основания Конфуциус-Плаза. Там он дождется, пока до времени, назначенного им Коко, останется не больше пятнадцати минут, затем перейдет через Боуэри еще один, последний раз, опять пройдет через арку на Элизабет-стрит, чтобы убедиться, что там все спокойно, и будет ждать Коко на лестнице.

Сидя на кушетке с чашкой теплого кофе в руках, Гарри ясно видел перед собой кафельный пол, ведущий к широкому выходу из-под арки. Гарри сможет увидеть при естественном свете, падающем с улицы, всех, кто проходит мимо, – когда они будут заворачивать к входу, их будет видно, как если бы он направил на них прожектор. Кожа Виктора Спитални наверняка успела потемнеть от стольких лет жизни под солнцем Сингапура, на лице его будут глубокие морщины, а волосы остались по-прежнему черными. А в карих глазах – все то же выражение грустно-вопросительное выражение, что и во время военной службы.

Гарри мысленно увидел, как он поднимается молча по лестнице, как только Спитални войдет в арку, осторожно ступая по плиткам пола, чтобы подобраться к нему сзади. Он медленно достанет из кармана нож. Спитални немного помедлит, прежде чем выйти из-под арки, так же как и перед тем, как войти в нее. Напряженный, зажатый внутри своих уродливых одежд, внутри своего сумасшествия, он на несколько секунд окажется незащищенным. И Гарри сделает ему левой рукой стальной зажим и втащит Спитални обратно под арку.

Гарри поднес к губам чашку кофе и очень удивился, когда оказалось, что тот остыл. Потом он усмехнулся – чудовища пришли за Виктором Спитални.

Не в силах больше бороться с голодом, Гарри спустился в магазинчик на Девятой авеню и купил сэндвич с куриным салатом и банку “пепси”. Но, вернувшись в квартиру, он смог съесть только половину сэндвича – горло его как бы сжалось и отказывалось проглотить еще хотя бы кусок. Гарри завернул оставшуюся половину в бумагу и положил в холодильник.

Все, что он делал, казалось сегодня особенным, преисполненным значения, как сцены из фильма.

Когда Гарри вышел из кухни в комнату, заключенные в рамки обложки журналов как бы прыгнули ему в глаза, и показалось, что зазвучала громкая музыка. Его лицо, его имя. От этого захватывало дух.

6

Прежде чем спуститься вниз и поймать такси, он налил себе глоток “Абсолюта”. Водка была прямо из морозилки и проскочила в горло, как пуля, отлитая из ртути. Пуля замораживала все, чего касалась, но тут же испарилась, как только попала в тепло желудка. Гарри закрыл бутылку и поставил обратно в морозилку.

Стоя один в лифте, Гарри достал из кармана расческу и пробежался ею по волосам.

Снаружи, на Девятой авеню, Гарри поднял руку, и такси, вывернув с середины улицы, остановилось рядом. Дверь открылась с ясно слышным щелчком. Все, что произойдет дальше, должно было стать последовательной цепочкой событий. Гарри залез на заднее сиденье и дал указания водителю.

И машина поехала вниз по Девятой авеню, Гарри ясно видел все, что происходит, как бы со стороны. В окне такси отражалось небо, покрытое тяжелыми облаками. Над крышей Гарри услышал вдруг хлопанье крыльев.

* * *

Он вышел из такси на пустынный тротуар и поглядел через забитую машинами Кэнел-стрит на квартал, в котором находилась арка. Толпа людей с детьми, несущих тяжелые сумки с покупками, как раз свернула с Кэнел-стрит на Боуэри. Пока Гарри наблюдал за ними, еще одна группа, на сей раз состоящая из молодых китайцев в строгих костюмах и пальто, вышла из здания Манхэттенского Сберегательного банка и тоже свернула на Боуэри. Через несколько секунд за этой группой последовала следующая. Все они проследовали мимо арки, даже не взглянув в эту сторону. Неожиданно все меры предосторожности оказались бессмысленными. Он пришел на час раньше, а требовалось всего-то перейти через улицу и спрятаться на лестнице под аркой.

Гарри ссутулился. Он представлял себе все, что должно произойти, и это как бы помогало выполнять намеченное. Приготовления сами по себе были частью пленения Коко, важным звеном в цепи событий.

Гарри нырнул в просвет между машинами и приступил к выполнению Второй стадии своего плана, местом действия которой был островок безопасности посреди транспортной развязки к северу от Конфуциус-Плаза. Он мог видеть отсюда весь квартал между Кэнел-стрит и Вайард-стрит, но и сам был открыт для взгляда любого, кому пришло бы в голову посмотреть в эту сторону. Китайские бизнесмены ждали, пока можно будет перейти Вайард, а семейство с детьми и покупками как раз семенило мимо арки. Никто не стоял, притворяясь, что изучает меню какого-нибудь ресторана, за окнами тоже никого не было видно.

Когда переключился светофор, Гарри быстро перебежал через Боуэри и нырнул под арку, разом оказавшись на Третьей стадии.

Здесь было еще лучше, чем запомнилось Гарри. Темно и так спокойно, что даже не верилось. Одна пожилая леди бродила между магазинами. Сегодня покупателей было даже меньше, чем видел Гарри два дня назад. Лестница на нижний уровень была почти невидимой, а когда Гарри взглянул вниз, он с радостью заметил, что лампочка внизу лестницы перегорела и никто не потрудился ее заменить. Нижний уровень лавки был освещен только тусклым светом, падавшим из окошка парикмахерской.

Гарри быстро окинул оценивающим взглядом дальний конец прохода. Костлявый китаец в пижаме удивленно взглянул на него из окна жилого дома, прежде чем отойти вглубь комнаты.

Четвертая стадия началась у подножия Конфуциус-Плаза. Несколько китайцев в пальто с подложными плечами прошли через площадь перед зданием и вошли внутрь. Они не обратили на него никакого внимания. С полдюжины бетонных скамеек стояли на площадке среди деревьев и клумб. Гарри выбрал одну из них, с которой лучше всего было видно арку.

Время от времени прямо перед ним останавливались грузовики, которые заслоняли вид, а один раз какой-то фургон встал прямо рядом с аркой. Ожидая, пока тот уедет, Гарри посмотрел на часы и увидел, что уже двадцать минут третьего.

Он потянулся в карман проверить нож. Карман показался пустым. Гарри порылся в нем получше. Нож все еще пытался его обмануть. Пот начал выступать на лбу Биверса. Он сорвал перчатку с правой руки и как следует обшарил карман – нож исчез.

Люди, проезжавшие мимо в машинах, показывали на него пальцами и смеялись, продолжая свой путь на вечеринки, приемы, интервью.

Гарри тщательно ощупал карман и обнаружил дыру в подкладке. Конечно, его карманы были дырявыми! Пальто было лет восемь, так чего же еще ожидать? Нож был теперь внутри, бесполезный, как зубная щетка, в данных обстоятельствах. Гарри пододвинул его вдоль подкладки, пока тот не оказался настолько близко к дырке, что Гарри смог просунуть туда пальцы и поймать его. Шов распоролся дальше, и дыра увеличилась. Он покрепче схватил нож, вытянул его и переложил в левый карман.

Пальто, которому восемь лет! Он чуть не потерял все из-за пальто, которому восемь лет!

Гарри вновь уселся на скамейку, сунул руку в левый карман и сжал ее вокруг рукоятки ножа. Гарри отер пот со лба, надел обратно перчатку и сложил руки на коленях.

Грузовики, машины, такси катились мимо по Боуэри. Большая группа хорошо одетых китайцев прошла мимо арки. Наблюдая за ними, Гарри подумал вдруг с ужасом, что кто угодно может проникнуть в арку с Элизабет-стрит, пока он наблюдает с этой стороны.

Но Коко был солдатом, и он станет следовать приказам.

Китайцы дошли до Вайард-стрит и распрощались, маша и улыбаясь друг другу.

Гарри вдруг неожиданно пришло в голову, что он сидит здесь, на бетонной скамейке, сжимая в руках нож, не для того, чтобы взять кого-то в плен, а для того, чтобы убить его, и он рассчитывает, что сумеет таким образом прославиться. Идея эта показалась вдруг такой же жестоко бесплодной, как и вся его жизнь. На какой-то момент Гарри Биверс почувствовал, что он лишь всего-навсего одинокий человек среди миллионов других людей, одинокая фигура на скамейке. Он мог встать, бросить нож в кусты, уйти и сделать – что?

Он оглядел свое тело, облаченное в просторные и темные непривычные для него одежды, одежды человека действия, и это простое доказательство его уникальности дало ему возможность вновь вернуться в мир собственных фантазий. Его богатая событиями судьба опять распахнула Гарри свои объятия.

В два тридцать Гарри решил изменить свой план и ждать оставшееся время на лестнице. Никогда не помешает прийти на место пораньше. К тому же это означает, что он сможет видеть и тех, кто входит под арку с другой стороны.

Гарри встал. Теперь он держался прямо, голова была высоко поднята, выражение лица нарочито равнодушное. Гарри Биверс был как бы заперт на замок. Он был застегнут на все пуговицы, крепко запакован. Гарри дошел до тротуара. Нервы его были предельно напряжены. Сзади застучали женские каблучки и молоденькая китаянка подошла к светофору, около которого стоял Гарри. Когда девушка посмотрела на Биверса – симпатичная молоденькая девушка с шелковистыми китайскими волосами, в солнцезащитных очках даже в такой день, как этот, – он явно понравился ей, явно заинтересовал ее. Светофор переключился, и они вместе ступили на мостовую. Посреди дороги девушка вдруг как-то вопросительно взглянула на Гарри. На другой стороне улицы девушка свернула к Вайард-стрит.

Гарри быстро нырнул в темноту под аркой. С дальнего конца послышались тихие голоса и звуки шагов, шагов трех человек. Гарри осторожно отошел под прикрытие стены и сделал вид, что изучает плакат, приклеенный на стену. Три раскормленных школьницы-подростка вынырнули из-за угла арки. Гарри отметил, что они мельком взглянули в его сторону, так, скосили глаза, и он попытался себе представить, что подумала про него каждая девочка. Девочки были в коричневых брюках и с рюкзаками. Они медленно прошли через арку и свернули, все еще делая вид, что они не замечают Гарри.

Гарри проверил оба прохода – арка была свободна – и направился к лестнице. Перегоревшую лампочку конечно же не заменили. Гарри быстро спустился на несколько ступенек вниз, затем спокойно прошел остальные ступеньки. Гарри расстегнул пальто. Он стянул перчатки и рассовал по карманам. Нож неприятно уперся Гарри в ребро, когда он повернул к выходу из-под арки.

И тут из темноты высунулась рука, которая сделала ему стальной зажим. Кто-то, стоящий сзади, лишил Гарри равновесия и быстро засунул ему в рот кляп. Гарри стал искать в кармане нож, но рука ловила только перчатку... Затем он вспомнил, что ищет не в том кармане. А еще через секунду Гарри опрокинулся навзничь, и для ножа стало уже слишком поздно. Он услышал, как ударились о лестницу наручники.

35

“Мясорубка”

1

Мэгги первой заметила полисмена и спросила Майкла, что, по его мнению, случилось. Они были на полпути к терминалу, а двое офицеров полиции появились как раз в освещенном квадрате, где заканчивался их лайнер.

– Не знаю, – сказал Майкл. – Может быть...

Он оглянулся, и увидел, что Тимоти Андерхилл только еще подходит к трапу. Между ним и первой ступенькой было еще человек шесть. Мэгги взяла Майкла за локоть и остановилась. Майкл снова посмотрел вперед и увидел огромного детектива из отдела по расследованию убийств, лейтенанта Мэрфи, который зло смотрел на него, стоя рядом с двумя другими полицейскими.

– Не обращайте внимания, – произнес Мэрфи, и люди в форме рядом с ним положили руки на кобуру, но доставать оружие не стали. – Продолжайте движение.

Люди впереди Майкла и Мэгги остановились, и теперь путь от самолета был буквально забит пассажирами. Мэрфи помахал пассажирам, которые уже успели пройти вперед, чтобы те продолжали свой путь, и все опять двинулись к терминалу. Мэгги крепко вцепилась в руку Пула.

– Все продолжаем движение, – громко объявил Мэрфи. – Продолжаем движение и сохраняем спокойствие.

Несколько секунд было тихо. Затем гомон недоумевающих голосов заполнил тоннель.

– Нужно спокойно пройти через терминал, – сказал Мэрфи. Пул опять оглянулся на Андерхилла, который, хотя и побледнел, продолжал двигаться вслед за остальными пассажирами. Какая-то женщина вскрикнула при виде полисмена.

Мэрфи тоже не отрывал глаз от Андерхилла, и когда Майкл и Мэгги зашли наконец под крышу терминала, лейтенант, не глядя на них сказал:

– Уберите их в сторону.

Один из полисменов взял Майкла за руку, за которую не держалась Мэгги, и потянул его к окошку рядом с турникетом. Другой полицейский попытался оторвать от него Мэгги, но она не отпускала руку Майкла, так что Пул, Мэгги и двое полицейских, напоминая краба, пробрались через толпу к свободному пространству около окошка. Проход в турникете был перегорожен веревкой, за которой стояла стена людей, глядя на всю эту сцену. Двое полицейских в форме с карабинами стояли позади Мэрфи, так что их не было видно пассажирам.

Когда Тимоти Андерхилл миновал проход, Мэрфи выступил вперед, зачитал ему обвинение в убийстве Энтони Пумо и напомнил о его правах и обязанностях, поглядывая в белый листок, который он достал из кармана. Полицейские, которые до этого тащили Майкла и Мэгги, ощупали сначала бока и грудь, а затем ноги Андерхилла. Тим нашел в себе силы улыбнуться.

– Мы собирались позвонить вам, как только прилетим, – сказал Майкл, но Мэрфи не обратил на его слова никакого внимания.

Остальные пассажиры медленно двигались к веревке. Большинство из них оглядывалось, стараясь не пропустить подробности. Экипаж самолета сбился в кучку и перешептывался. Почти все пассажиры, дойдя до веревки, остановились, поставили на землю багаж и стали наблюдать за происходящим.

Лицо Мэрфи сделалось багрово-красным. Он обернулся и закричал:

– Очистить, очистить этот участок!

Непонятно было, орет ли он на толпу или на полицейских.

– Пройдите, пожалуйста, на ту сторону заграждения, – сказал молодой детектив, этакий полицейский денди в темно-синем костюме и мягкой шляпе с большими полями, одежда которого невольно являла собой контраст с поношенным пальто и широкополой шляпой Андерхилла. Большинство пассажиров подняли с земли багаж и двинулись в сторону прохода через веревки. Терминал напоминал теперь какую-нибудь вечернику в большом доме.

– Лейтенант, – сказал Пул. Мэгги подняла на Майкла глаза, и он кивнул.

– Держите свой рот на замке, доктор Пул, – сказал Мэрфи. – Я арестовываю также вас и эту девушку, так что у вас будет время рассказать мне все, что вы хотите.

– Что, по-вашему, мы делали в Милуоки? Не могли бы вы ответить на этот вопрос?

– Я не собираюсь думать, что вы делали где бы то ни было.

– Неужели вы думаете, что Мэгги Ла отправилась бы куда-либо в компании убийцы Тино Пумо? Неужели это кажется вам разумным?

Мэрфи кивнул “денди”, и тот надел на Андерхилла наручники.

– Тим Андерхилл был в Бангкоке, когда убили Тино Пумо – проверьте по спискам пассажиров авиалиний. Мэгги не могла больше хранить спокойствие.

– Я виделачеловека, который убил Тино. Он был абсолютно не похож на Тимоти Андерхилла, лейтенант. Кто-то одурачил вас. Как вы узнали, что мы прилетим этим рейсом?

– Мы получили анонимное сообщение, – лицо Мэрфи было все того же багрового оттенка, который оно приобрело перед тем, как он взорвался.

– Гарри Биверс, – сказал Пул, взглянув на Мэгги.

– Посмотрите мой паспорт, лейтенант, – спокойно и рассудительно произнес Андерхилл. – Он со мной. В одном из карманов пальто.

– Возьми его паспорт, – приказал Мэрфи своему помощнику, который засунул руку в один из карманов бесформенного пальто Тима и достал оттуда зеленый прямоугольничек, оказавшийся паспортом.

– Открой его, – велел Мэрфи.

Молодой детектив подошел ближе к Андерхиллу. Он открыл паспорт и пробежал глазами по страницам. Записей в паспорте Тима было множество. “Денди” нашел последнюю страницу, изучал ее несколько секунд, затем передал книжечку Мэрфи.

– Я вернулся вместе с Биверсом и доктором Пулом, – сказал Тим. – Групповое убийство – один из тех грехов, которых нет на моей совести.

“Групповое убийство, групповое убийство”, – эхом отозвалась толпа, стоящая за веревками.

Когда Мэрфи увидел паспорт Андерхилла, лицо его покраснело еще больше. Он стал листать страницы назад, надеясь увидеть отметку о еще одном приезде в Америку. Наконец он опустил паспорт, обернулся и взглянул на толпу. Люди толпились у веревок, а по другую сторону среди пластиковых кресел одиноко стоял полицейский. Мэрфи долго ничего не говорил. Сверкнула вспышка – кто-то из туристов сделал фотографию.

– Вам все равно надо многое объяснить, – сказал наконец лейтенант.

Он положил паспорт в свой карман и велел надеть наручники на Майкла и Мэгги.

– Этот человек, Андерхилл, вернулся в Америку тем же рейсом, которым летели вы, Биверс и Линклейтер? Пул кивнул.

– И вы предпочли не сообщать мне об этом. Вы сидели у меня в кабинете и решили отправить меня в погоню за другим человеком.

– Мне очень жаль.

– И все равно вы расклеили все эти плакаты по Чайна-таун?

– Коко пользовался именем Андерхилла.

– Вы хотели найти его сами. – Казалось, Мэрфи только сейчас понял, в чем дело.

– Гарри Биверс замышлял что-то в этом роде. А мы просто были вместе с ним.

– Вы просто были вместе, – покачал головой Мэрфи. – А где сейчас Биверс?

– Мики! – послышалось из толпы за веревками.

– Конор Линклейтер собирался встречать нас, – пояснил Майкл. Мэрфи повернулся к одному из полицейских в форме и сказал:

– Приведите его сюда.

Полисмен направился к проходу и дошел до него как раз в тот момент, когда Конору и Эллен Войцак удалось пробиться через толпу.

– Приведите их, – повторил Мэрфи, делая шаг в сторону толпы, которая отпрянула назад.

– Мы были в Милуоки, чтобы посмотреть, не удастся ли нам догадаться, где искать Коко, – крикнул ему вслед Пул. – А вместо этого мы узнали, кто такой Коко. Если вы разрешите мне достать кое-что из багажника моей машины, я покажу вам, о чем идет речь.

Мэрфи обернулся и зло поглядел на Майкла и Мэгги, а затем, с еще большим отвращением, на Тима Андерхилла.

– Эй, вы не можете арестовать этих людей, – сказал Конор. – Вам нужен парень по имени Виктор Спитални – его они и проверяли...

– Нет, – сказал Пул. – Нет, Конор, это не Спитални.

Конор остолбенело молчал несколько секунд, затем подошел к Мэрфи, протягивая ему руки.

– Наденьте наручники и на меня, – сказал он. Эллен Войцак издала при этом какой-то непонятный звук, напоминавший одновременно смешок и стон. – Я не собираюсь увиливать. Я делал все то же, что эти люди. Давайте, надевайте.

– Замолчи, Конор, – сказала Эллен.

У Мэрфи был такой вид, словно больше всего ему сейчас хочется закрыть лицо руками. Все остальные полицейские смотрели на него, как на раненое, но все еще опасное животное.

Наконец Мэрфи показал на Мэгги, Пула и Андерхилла.

– Этих троих отправьте со мной, – сказал Мэрфи и двинулся в сторону толпы с решимостью быка, выходящего на арену. Засверкали фотовспышки. Как только лейтенант дошел до прохода в веревках, толпа расступилась перед ним.

– Посадите их в машину лейтенанта, – велел “денди”. – А я возьму с собой Гарри Трумэна.

* * *

Все еще красный как рак, но постепенно успокаивающийся Мэрфи снял с друзей наручники, прежде чем они уселись на заднее сиденье его машины. Один из полицейских уселся за руль, и когда они въехали на Уайтстоун-бридж, Мэрфи сел к ним вполоборота, чтобы слышать, что они говорят. Каждые несколько секунд трещало радио, дуло сквозь плохо закрытые окна. Другой полицейский вел машину Пула, которую забрали со стоянки перед аэропортом.

– Вы догадались в самолете? – спросил Мэрфи. Он уже не был так рассержен, как в здании терминала, но все еще подозрителен.

– Да, пожалуй, – ответил Майкл. – Думаю, до этого момента мы с Мэгги все еще считали, что ищем Виктора Спитални. Думаю, я уже знал правду, но не видел ее. У нас были все необходимые доказательства, все кусочки картинки, но они еще не были сложены вместе.

– Пока я не упомянула о Варваре, – сказала Мэгги. – И тогда мы оба вспомнили.

Пул кивнул. Он не собирался рассказывать полиции о своем сне, в котором Робби освещал фонарем его путь по темной дороге.

– Что вы вспомнили?

– Песню, – пояснила Мэгги. – Майкл рассказал о том, что сообщили ему хозяин дома в Сингапуре и стюардесса, и я поняла, что они слышали.

– Хозяин дома в Сингапуре? Стюардесса? Пул рассказал о Лизе Майо и хозяине дома в Сингапуре, гдеубили Мартинсонов.

– Тот человек в Сингапуре слышал, как Коко напевает что-то вроде “рип-э-рип-э-рип-э-лоу”. И Лиза Майо слышала, как пассажир, сидевший рядом с Клементом Ирвином, бормотал что-то в этом роде. Они оба слышали одно и то же, но оба неправильно разобрали слова.

– А я вспомнила, что это, – сказала Мэгги. – Песня слонов. Из “Варвара-короля”. Вот она – посмотрите.

Пул передал через спинку сиденья книгу, которую взял из багажника своей машины.

– Что это, черт возьми, такое? – удивился Мэрфи.

– Таким образом Коко выбрал себе имя, – пояснил Андерхилл. – Думаю, есть и другие значения у слова “Коко”, но это главное.

Мэрфи поглядел на страницу, на которой была открыта книга.

– Так он получил свое имя?

– Прочитайте слова, – посоветовал Пул и ткнул пальцем в то место, где была напечатана песня:

“Патали ди ропата Кромда кромда рипало Пата пата Ко ко ко”

Мэрфи прочитал слова.

– И тогда мы все поняли, – продолжал Майкл. – Это был Денглер. Наверное, мы знали задолго до этого. Мы, возможно, догадались, как только вошли в дом его матери.

– Весьма серьезное обоснование для вашей теории, – сказал Мэрфи. – Рядовой первого класса Мануэль Ороско Денглер мертв с тысяча девятьсот шестьдесят девятого года. Армейская полиция провела опознание, результаты которого не подлежат сомнению. А после того, как тело опознали, его отправили на родину Денглера для захоронения. Не думаете ли вы, что его родители приняли бы чужое тело?

– Его отец был уже мертв, а мать – сумасшедшая настолько, что вполне могла бы принять и тело обезьяны, если бы его прислали. К тому же тело было сильно изуродовано, а армейская полиция настоятельно посоветовала ей не сомневаться в результатах опознания, – сказал Пул. – Она наверняка и не взглянула на тело.

– Так чье же это было тело? – спросил Мэрфи. – Какого-то там чертова неизвестного солдата?

– Виктора Спитални, – сказал Андерхилл. – Первой жертвы Коко. Я написал для него заранее целый сценарий, гдекак бы объяснил, что и как надо делать. Это была история, которую я называл тогда “Негодяй в бегах”. Денглер сделал так, что Спитални последовал за ним в Бангкок, убил его, поменял местами таблички с именами и подменил документы, убедился, что тело изуродовано в достаточной степени и никто никогда не опознает его, а затем испарился посреди заварушки.

– Вы хотите сказать, что вложили эту мысль в его голову? – спросил Мэрфи.

– Если бы я не рассказал эту историю, он бы придумал что-нибудь еще, – сказал Андерхилл. – Но я думаю, что он использовал мое имя именно потому, что это я подсказал ему способ убить Спитални и дезертировать. Он пользовался моим именем во многих местах и это породило самые ужасные слухи обо мне.

– Но почему он это сделал? – недоумевал Мэрфи. – Зачем, как вы думаете, он убил этого Спитални? Чтобы дезертировать под чужой фамилией?

Пул и Андерхилл переглянулись.

– Это только часть его побудительных мотивов.

– Это их существенная часть, – сказал Пул. – А про остальные мы толком ничего не знаем.

– Что это за остальные мотивы? – спросил Мэрфи.

– Это имеет отношение к одному событию, случившемуся на войне, – пояснил Майкл. – Там было только три человека – Денглер, Спитални и Биверс.

– А теперь расскажите мне о негодяе в бегах, – сказал Мэрфи.

2

Человек с глубокими морщинами на лбу и сознанием непоколебимости собственной правоты на лице вскочил со стула в холле перед кабинетом лейтенанта Мэрфи, как только Пул, Андерхилл, Мэгги Ла и сам лейтенант поднялись по лестнице. В углу его рта висела потухшая сигарета. Мужчина удивленно взглянул на них, отошел в сторону, вынул изо рта сигарету и попытался заглянуть за спины поднимавшихся по лестнице. Снизу действительно раздавались голоса следующей группы вошедших. Тогда человек засунул руки в карманы и кивнул Мэрфи. Он с явным нетерпением ожидал, когда же поднимутся по лестнице остальные.

Эллен Войцак, Конор Линклейтер и молодой детектив в синем костюме и шляпе дошли наконец до второго этажа и повернули к кабинету Мэрфи. Тогда человек сказал: “Эй” и перегнулся через перила, чтобы посмотреть, не идет ли следом кто-нибудь еще.

– И где же он? – удивленно спросил мужчина. Мэрфи пропустил своих спутников в кабинет и махнул мужчине рукой, предлагая присоединиться к ним.

– Мистер Партридж? Заходите, пожалуйста.

Сначала Пул подумал, что этот человек – еще один полицейский, но теперь увидел, что это не так. Мужчина выглядел очень злым, как если бы кто-то залез к нему в карман.

– В чем дело? – возмущался он. – Вы сказали, что он здесь будет, но его здесь нет.

Мэрфи вышел из кабинета и держал перед мистером Партриджем открытую дверь. Тот пожал плечами и пошел по коридору в сторону кабинета. Когда он вошел туда, то так обвиняюще взглянул на Пула и остальных, как будто обнаружил их в собственной гостиной. Одежда мистера Партриджа была мятой, неприятные сине-зеленые глаза выпучены, кожа на лице с крупными чертами висела складками.

– И что теперь? – он вновь пожал плечами.

– Садитесь, пожалуйста, – сказал Мэрфи.

Его молодой помощник принес из соседнего кабинета с картотекой несколько складных стульев и начал их раскладывать. Когда все уселись, Мэрфи облокотился о край стола и сказал:

– Этот джентльмен – мистер Билл Партридж. Он один из управляющих в мужском общежитии Христианского Союза, и я попросил его сегодня к нам присоединиться.

– Да, а теперь мне надо уходить, – угрюмо пробурчал Партридж. – У вас ничего для меня нет, а у меня полно работы.

– Одну из комнат, находящихся в ведении мистера Партриджа, сдали человеку, назвавшемуся Тимоти Андерхиллом, – продолжал Мэрфи, проявляя куда больше терпимости, чем только что в аэропорту.

– Который удрал, – продолжил фразу лейтенанта мистер Партридж. – И который учинил разгром в своей комнате. Я не знаю, кто именно, но один из вас, джентльмены, должен мне за аренду и ремонтные работы.

– Мистер Партридж, – сказал Мэрфи. – Видите ли вы проживавшего в вашем общежитии человека, называвшего себя Тимоти Андерхиллом, в этой комнате?

– Вы прекрасно знаете, что нет.

– Спасибо, что пришли, мистер Партридж. Мне жаль, что мы оторвали вас от исполнения служебных обязанностей, но я попросил бы вас пройти к нашему художнику и помочь ему в составлении фоторобота. Если вам кажется, что полицейский департамент вам что-то должен, можете попытаться представить счет.

– Вы отлично работаете, – сказал Партридж, выходя из кабинета.

– Мистер Партридж, а что сделал этот человек со своей комнатой? – закричал ему вслед Пул.

Партридж обернулся к нему и нахмурился.

– Пусть этот коп вам все расскажет.

И он вышел, не потрудившись закрыть за собой дверь. Молодой детектив сделал это за него. Возвращаясь на свое место рядом со столом, он улыбнулся Мэгги. У детектива было приятное широкое лицо, под густыми усами сияли ослепительно белые зубы.

Мэрфи угрюмо взглянул на Андерхилла, который сидел на стуле в складках своего огромного пальто, держа в руках шляпу.

– Этот человек, конечно же, был здесь, чтобы опознать вас. Тимоти Андерхилл снял комнату в Христианском Союзе вечером того дня, когда в аэропорту был убит Клемент Ирвин. Кстати, в списках прибывающих в Америку за январь нет Тимоти Андерхилла, так что мы знаем, что он путешествовал под чужим именем. Мы, конечно же, закончили проверку, не дойдя до того числа, когда сюда прилетели вы трое вместе с Гарри Биверсом, потому что знали, что к тому моменту наш парень был уже здесь. – Лейтенант покачал головой. – Партридж позвонил нам, как только заглянул в комнату Андерхилла. И когда мы приехали туда, то сразу поняли, что нашли его. Оставалось ждать. – Мэрфи достал из среднего ящика стола какую-то папку. – Но после того, как мы прождали всю ночь, нам пришло в голову, что он, наверное, объявился сразу же после нашего приезда и увидел патрульные машины. Это означает, что мы разминулись с ним буквально на пару минут. Теперь взгляните на фотографии комнаты.

Мэрфи достал из конверта несколько снимков, сделанных “поляроидом”, и передал их своему помощнику. Тот, опять улыбнувшись, подошел прямо к Мэгги и вручил ей фотографии.

Мэгги тоже улыбнулась и передала фотографии Майклу, даже не взглянув на них.

Стены комнаты выглядели ужасно – газетные вырезки и фотографии, наклеенные поверх каких-то беспорядочных полосок, намалеванных красной краской. На других фотографиях видна была висящая на стене черно-белая фотография Тино Пумо, вырванная из газеты. На третьей фотографии стало наконец можно различить, что же нарисовано красной краской. У Пула перехватило дыхание. Это было довольно грубое, но вполне понятное изображение голов и тел множества детей. Их грудные клетки были разорваны, головы висели на безжизненных шеях. Несколько детей были голыми, и на фотографии ясно видны были раны на их телах.

На другой стене было крупными буквами намалевано: “СПЯЩЕЕ ГОРЕ, РАВНОДУШНОЕ КО ВСЕМУ” и “ЧЕЛОВЕК, ОТВЕРГАЕМЫЙ И ПРЕЗИРАЕМЫЙ, ЧЕЛОВЕК, ЗНАКОМЫЙ С ГОРЕМ”.

Пул передал фотографии Андерхиллу.

– Есть еще одна причина, почему я встречал вас в аэропорту, – сказал Мэрфи. Он достал из папки копию отпечатанного на машинке письма и передал молодому детективу. – На сей раз отдайте это, пожалуйста, доктору Пулу, Далтон.

Далтон вновь обаятельно улыбнулся Мэгги и передал бумагу Майклу.

– Полиция Сент-Луиса нашла это в его столе.

Так вот как он убеждал журналистов приехать к нему – Гарри Биверс был прав. Пул очень медленно прочитал письмо:

“Дорогой мистер Мартинсон,

Я понял, что не могу больше молчать, скрывать правду о событиях, происшедших в деревне Я-Тук – в одном из мест дислокации частей Первого Корпуса...”

До Майкла дошло, что Мэрфи говорит что-то о квартире Роберто Ортиза. Он поднял глаза. Лейтенант держал в руках еще один листок с печатным текстом.

– Идентичен тому, что нашли у Мартинсона, если не считать того, что здесь он приглашает Ортиза по некоему адресу на... – Лейтенант взглянул на листок. – ...Плантейшн-роуд в Сингапуре. Там и нашли его тело.

– Нашли только эти два письма?

Мэрфи кивнул.

– Остальные, наверное, сделали так, как он просил, и уничтожили письма. Как бы то ни было, эти письма и комната в общежитии и послужили причиной того, что мы так заинтересовались вами, мистер Андерхилл.

– У вас есть какие-либо предположения относительно автора анонимного звонка?

– А у вас? – ответил вопросом на вопрос Мэрфи.

– Майкл, Конор и я думаем, что это наверняка Гарри Биверс.

– Но если это он надоумил ваших друзей врать мне о том, где вы находитесь, то зачем ему могло понадобиться посылать меня арестовывать вас?

– Знаешь, почему этот придурок позвонил в полицию? – сказал Конор Майклу. – Он собирался встретиться с Коко и хотел убрать вас со своего пути.

– Так где же Биверс сейчас? Пытается сам схватить этого типа?

Все молчали.

– Соедините меня с Гарри Биверсом, – велел Мэрфи, и, послав Мэгги прощальный взгляд, Далтон вышел из комнаты.

– Если вы опять что-то от меня скрываете, то могу вам обещать – я сделаю так, что вы очень сильно об этом пожалеете. Они сидели молча, пока не вернулся Далтон.

– Биверс не отвечает на звонок. Я наговорил ему на автоответчик, чтобы он позвонил вам сразу же, как вернется, и послал машину к нему домой, на случай, если он там.

– Думаю, на сегодня наши дела закончены, – сказал Мэрфи. – И я по-настоящему надеюсь, что закончил свои дела с вами, джентльмены. Всем вам крупно повезло, что вы не оказались в тюрьме. А теперь я прошу уйти с моего пути и не мешать работать.

– Вы собираетесь в Чайна-таун? – спросил Майкл.

– Это не ваше дело. Вы найдете свою машину перед участком, доктор Пул.

– В Чайна-таун есть пещеры? – спросил Андерхилл. – Что-нибудь, что могло бы напоминать пещеру?

– Нью-Йорк полон пещер, – ответил Мэрфи. – А теперь уходите отсюда. Идите домой и сидите там. А если что-нибудь услышите от Денглера, звоните мне. Немедленно.

– Я не понимаю, что происходит? – сказал Конор Линклейтер. – Денглер? Может, кто-нибудь расскажет мне все, что я пропустил?

Андерхилл притянул Конора к себе и зашептал что-то ему на ухо.

– Прежде чем вы уйдете, хочу предложить вам кое-что, – продолжал Мэрфи. Он стоял около стола и лицо его напряглось от попытки скрыть гнев, который душил его. – В будущем, когда вы наткнетесь на что-нибудь важное для этого дела, не надо посылатьэто мне. А теперь, пожалуйста, не мешайте мне работать.

Лейтенант вышел из кабинета, Далтон последовал за ним.

– Мики, что же это? Денглер? – беспомощно бормотал Конор. Полицейский в форме появился на пороге кабинета и мягко напомнил им, что пора уходить.

3

– Я должен позвонить Джуди, – сказал Майкл, когда они вышли из участка. – Нам нужно разобраться во многих вещах.

Мэгги предложила ему позвонить из “Сайгона”. Пул взглянул на часы – ровно четыре.

– Гарри любил этот бар, – сказал Конор, обращаясь к Эллен. – Он проводил там почти весь день.

– Ты говоришь о нем так, будто он мертв, – заметила Эллен.

– Я думаю, мы все боимся именно этого, – сказал Андерхилл. – Майкл ведь сказал ему, что наш самолет прилетает в два, и я пари готов держать, что он умудрился каким-то образом назначить встречу с Коко приблизительно на это время. Так что прошло два часа. Если Денглер позвонил Гарри, потому что решил объявиться, а тот придумал какую-нибудь западню, что Гарри сделал наверняка, то, наверное, теперь уже никто не сможет его спасти.

– Теперь-то вы можете мне объяснить, почему Денглер? – настаивал Конор.

– Сначала надо выпить, – сказал Тим Андерхилл. – Конечно, вам, а не мне.

Пул открыл машину. Мэгги остановилась рядом с ним.

– В этой части города есть один человек, которого я бы очень хотела, чтобы вы повидали. Это мой крестный. – Майкл удивленно посмотрел на девушку, но она только улыбнулась и сказала. – Неужели мы действительно втиснемся все вместе в твою машину?

И им это удалось.

Так как Майклу надо было следить за дорогой, рассказ о путешествии в Милуоки начал Андерхилл. Тим всегда был хорошим рассказчиком, и пока они доехали до Седьмой авеню Майкл вновь побывал в убогой кухне семейства Спитални, увидел как бы воочию, как Джордж пытается соблазнить Мэгги Ла с помощью старой фотографии. Затем он вспомнил разъяренного водителя, лупящего автобус ободом колеса, сугробы, напоминающие горные хребты, “хорошенькую муфточку Китти” и газовые факелы Долины, запах кипящего масла “Вессон”, собачьи глаза Хельги Денглер и маленького М.О.Денглера, стоящего над телом оленя, которого он только что ободрал и выпотрошил.

– Майкл!!! – закричала Мэгги.

Он успел вовремя вывернуть руль, и они все-таки не врезались в едущее рядом такси.

– Извините. Мои мысли опять вернулись туда, в этот ужасный дом. И я считаю, что мы не должны сдаваться, пока есть хоть какой-то шанс, что Гарри жив.

– И Денглер тоже, – сказал Андерхилл. – Мэрфи сказал, что Нью-Йорк полон пещер. Мэгги, ты, наверное, сможешь вспомнить в Чайна-таун что-нибудь, напоминающее пещеру?

– Боюсь, что нет, – сказала Мэгги. – Или только сходство будет очень отдаленным. Я ходила в одно такое место с Пумо. Это была арка. Думаю, что это напоминало пещеру больше всего, что можно увидеть в Чайна-таун.

Пул спросил, где это.

– Рядом с Боуэри, около Конфуциус-Плаза.

– Давайте поедем туда и посмотрим, – предложил Андерхилл.

– Тебе этого хочется? – спросил Пул.

– А тебе нет?

– Хорошо, – согласился Майкл.

– Теперь вам уже нельзя сдаваться, доктор Пул, – улыбнулась Мэгги. – Вы ели жуткую вонючую колбасу на кухне Джорджа Спитални. Вы выдержали бифштекс “Салсбери” в ресторане “Тик-Ток”.

– И вообще я авантюрист, – закончил за нее Майкл. – Конор? Эллен?

– Поезжай, Майкл, – сказала Эллен. – Мы тоже примем участие.

– Сразу видно, что эта женщина никогда не встречалась с Гарри Биверсом, – пробормотал Конор.

* * *

Когда Майкл, проехав Малберри-стрит, выехал на гораздо более оживленную Кэнел-стрит, Андерхилл выглянул в окно и сказал:

– Смотрите-ка, наши друзья действуют.

Пул взглянул в боковое окно на Чайна-таун. В конце Малберри-стрит крутились мигалки на крышах полицейских машин, стоящих у тротуара, отражаясь в окнах магазинов на Вайард-стрит. Пул увидел группу полицейских, которые шли чуть ли не строевым шагом.

– Они найдут его, – сказал Конор, и голос его звучал так, будто он пытается заставить прежде всего себя самого поверить в это. – Посмотрите, сколько там копов. А ведь вовсе не обязательно, что Гарри действительно решил сыграть с Коко какую-то шутку.

Теперь они проезжали мимо Мотт-стрит.

– Мне ничего не видно, – сказал Пул.

– Похоже, что два копа заходят во все двери, в одну за другой, – сказал Андерхилл. – Но ведь у нас действительно нет никаких доказательств того, что Гарри здесь, как и того, что он решил обмануть одновременно нас и Денглера.

– Он хотел, чтобы Мэрфи остановил нас, прежде чем мы успеем выбраться из аэропорта, – сказал Пул, опять глядя в сторону, на сей раз на Элизабет-стрит, которая была более пустынной, чем все остальные. – Это многое доказывает. Он хотел убрать нас со своего пути.

Пул свернул вместе с остальными машинами к белой громаде Конфуциус-Плаза.

– Вон там, – показала Мэгги на дальний конец улицы. Пул оглядел то место, о котором шла речь, и заметил проход в ряду магазинов и ресторанов вдоль Боуэри. Свет проникал в отверстие футов на пять, а затем превращался в тень. Мэгги была права. Это действительно выглядело как пещера.

Пул нашел место для парковки около рыбного рынка на Дивижн-стрит. Выбравшись из машины, они увидели на заледеневшем тротуаре замерзшие рыбьи внутренности.

– Давайте постараемся не попадаться на глаза Мэрфи. После того, как мы проверим арку, отправимся в “Сайгон”, и там я смогу начать решать очень сложный вопрос – где мне жить.

Они начали пробираться к Боуэри, прячась от ледяного ветра, дующего с другой стороны башен Конфуциус-Плаза. С Вайард-стрит на Боуэри свернул полицейский, и Майклу подумалось, что ему вовсе не хочется, чтобы полицейский вошел в арку. У Мэрфи и остальных полицейских были Малберри-стрит, Мотт-стрит, Пелл-стрит, а все, что нужно было Майклу, – эта арка.

Полицейский двигался прямо на них, и Майкл узнал его – это был тот толстяк с короткой шеей, что провожал Майкла в кабинет Мэрфи, когда тот явился на опознание. Но полицейский совершенно равнодушно взглянул на Майкла и перевел глаза на ноги Мэгги. Затем он повернулся к ним спиной и зашагал в обратную сторону.

Мэгги вздохнула с облегчением.

Пул смотрел, как полицейский удаляется вниз по Вайард-стрит, подходит к патрульной машине, рядом с которой группа его товарищей, стоя вокруг ничего не понимающего офицера, глазела на витрину бакалейной лавки.

Через несколько секунд пятеро друзей оказались перед аркой. Мэгги сделала шаг вперед, и, войдя под арку, друзья растянулись цепочкой, чтобы хорошо видеть, что происходит по обе стороны.

– Хотелось бы лучше знать, что мы, собственно, ищем, – сказал Андерхилл. Он двигался вперед очень медленно, как будто пытаясь разглядеть каждый сантиметр пола.

– Там внизу еще один этаж, – сказал Конор, который обследовал вместе с Эллен правую сторону “пещеры”. – Когда закончим здесь, надо будет проверить там.

– Я не понимаю, зачем мы все это делаем, – сказала Эллен. – Не думаете ли вы, что ваш друг вполне мог договориться встретиться с Коко – с этим Денглером – в парке или где-нибудь на углу. Или в офисе?

Пул кивнул, глядя на запылившееся в витрине женское нижнее белье.

– Если он просто хотел с ним встретиться, то так бы и поступил. Но ведь мы говорим не о ком-нибудь, а о Гарри Биверсе. – Майкл прошел мимо плакатов, рекламирующих рок-клуб, и обернулся к Конору, который как раз перегнулся через перила лестницы, обнимая одной рукой за плечи Эллен Войцак.

– И Пропащий Босс не станет затевать чего попроще, – поддержал его Конор. – Он выработает какой-нибудь хитрый план. Договорится с ним встретиться в одном месте, чтобы на самом деле встретиться в другом. Он захочет захватить Коко врасплох.

Они завернули за угол внутри арки и теперь стояли и смотрели на серую и унылую Элизабет-стрит.

– Можно предположить, что Коко наконец ответил на объявления Биверса, – сказал Пул. – Это не так уж невероятно.

– Тино всегда отвечал на мои объявления, – вставила Мэгги.

– Наверное, потому Гарри и пришла в голову подобная идея, – сказал Майкл.

– Хорошо, но почему он должен был захотеть встретиться с Коко в пещере? – настаивала Эллен. – Ведь мы здесь поэтому, не так ли? Потому что Мэгги сказала, что в этом месте есть что-то похожее на пещеру? – Она взглянула по очереди на каждого из трех мужчин, но ни от кого не получила ответа. – Я хочу сказать, разве не больше было бы смысла в том, чтобы заставить его пройти мимо какого-то определенного здания и выскочить на него оттуда или что-то в этом роде?

– Гарри Биверс однажды пережил то, что считает своим звездным часом, именно в пещере, – сказал Андерхилл. – Он вошел внутрь, а вышел знаменитым. И вся его жизнь переменилась.

– Давайте проверим лестницу, – предложил Конор. – А потом можем отправляться в “Сайгон” и ждать вестей от Мэрфи.

Пул кивнул. Ему тоже начинала казаться сомнительной вся их затея. Рано или поздно полиция обнаружит труп Биверса в какой-нибудь арендованной комнате. Во рту у него будет карта, а лицо будет изуродовано.

– Разве здесь не должно быть второй лампочки? – послышался голос Мэгги.

Они стояли на верхней ступеньке лестницы и вглядывались в темноту.

– Перегорела, – сказал Конор.

Слабый свет пробивался на нижний этаж арки из окна парикмахерской. Чуть дальше в плитах пола тускло отражался свет из магазинчика.

– Нет, ее вывинтили, – сказала Мэгги. – Посмотрите.

Она показала на пустой патрон, свисающий с потолка в самом низу лестницы.

– Вывинтили потому, что она перегорела, – сказал Конор.

– Тогда что это такое?

В углу на последней ступеньке виднелся небольшой металлический цилиндрик.

– Мне кажется, похоже на основание лампочки, – сказала Эллен Войцак. – Итак, кто-то...

– Не кто-то, – прервал ее Майкл Пул. – Гарри. Он покончил с лампочкой, чтобы его нельзя было увидеть. Давайте спустимся и посмотрим.

Растянувшись цепочкой по верхней ступеньки, друзья начали спускаться вниз, ступая почти что в ногу. Гарри Биверс спрятался на этих ступеньках, после того, как организовал для них встречу в аэропорту с полицией. И что же случилось дальше?

– Это целая лампочка, – сказала Мэгги. Она поднесла лампочку к уху и потрясла. – И ничего не болтается внутри.

– Что ж, а теперь взгляните сюда, – послышался голос Конора. Майкл оторвал глаза от лампочки и увидел, что Конор держит в руках блестящие новенькие наручники.

– Вот теперь я начинаю верить во все это, – сказала Эллен Войцак. – Давайте отвезем эти наручники Мэрфи, и пусть он вернется сюда вместе с нами.

Эллен обняла себя руками за плечи и придвинулась поближе к Конору.

– Я думаю, он бросит нас всех за решетку, если еще раз увидит в своем участке, – сказал Конор. – Но это купил Биверс, ведь так?

Пул и Андерхилл кивнули.

– Я хочу кое-что выяснить, – сказала Мэгги.

Она спустилась до конца лестницы, по-прежнему держа в руках лампочку. Пул видел, как девушка вошла в парикмахерскую.

– Я думаю, что лампочку вывинтил Денглер, – сказал Конор. – Готов спорить, что когда Гарри пришел сюда, Денглер уже ждал его. И уволок куда-то, а это означает, что они где-нибудь недалеко.

Мэгги вышла из парикмахерской. Вид у нее был очень возбужденный.

– Они виделиего! Парикмахеры заметили, что лампочка погасла – как они думали, перегорела – сегодня днем. А потом они видели белого человека, стоящего на лестнице. И решили, что это полицейский.

– Забавно, – сказал Пул. – Гарри всегда хотел, чтобы его принимали за детектива.

– Это был не Гарри, – сказал Андерхилл. – Они видели Денглера.

– Парикмахеры сказали о нем еще что-нибудь?

– В общем, нет. Они сказали, что мужчина стоял здесь довольно долго, и они успели забыть о нем, а когда снова посмотрели в окно, его уже не было. Драки или чего-нибудь в этом роде они не видели.

– Я и не думал, что им удастся это заметить, – сказал Пул. – Если бы вы захотели бесшумно вывести кого-то из арки, куда бы вы пошли?

– Туда, – Эллен Войцак протянула руку в сторону Элизабет-стрит.

– Я тоже, – Пул поднялся обратно по лестнице впереди остальных.

– Что ты собираешься делать, Майкл? – крикнула Эллен ему вслед.

– Посмотреть еще раз. Если Денглер выволок Гарри на улицу, может, из карманов выпало что-нибудь еще. Возможно, у Гарри текла кровь. Ведь учитывая то, что он собрался сделать, Гарри вряд ли пришел на встречу безоружным. Так что тут должно быть что-нибудь еще.

Майкл знал, что это практически безнадежно. Коко мог просто всадить в Биверса нож и дотащить его безжизненное тело всего-навсего до машины. А все, что мог уронить Гарри – спичечный коробок, бумажку, шарф, – вполне могло сдуть ветром.

– Что мы ищем? – спросила Мэгги, когда они вышли на пустынный тротуар Элизабет-стрит.

– Все, что мог уронить Гарри Биверс, – Майкл медленно двигался вдоль по улице, пристально вглядываясь в тротуар. – Конор, ты не посмотришь на середине улицы? Тим, что-нибудь может оказаться и на противоположном тротуаре.

– Конор! – воскликнула вдруг Эллен. Тим Андерхилл покорно кивнул, взмахнул полами своего длинного пальто и перешел на другую сторону.

– Конор? – повторила Эллен.

Конор приложил палец к губам и вышел на середину улицы. Пул прохаживался туда-сюда по тротуару, надеясь найти хоть что-нибудь, что могло бы навести на мысль о том, что вообще случилось с Биверсом. Глядя себе под ноги в поисках того, чего там явно не было, он услышал, как Мэгги Ла сказала что-то Андерхиллу, а затем захихикала.

– Черт возьми, – произнесла Эллен, выходя на середину улицы вслед за Конором. – Если мы найдем здесь отрезанные пальцы или другие части тела, надеюсь, вы не будете против, если я заору во все горло?

Все, что удалось обнаружить Майклу на тротуаре, это две монетки по одному пенсу, пакет из-под попкорна и полиэтиленовый флакон из-под каких-то капель. Впереди на тротуаре был разодранный черный детский ботинок и какой-то комок грязи, в котором Пул, приглядевшись, распознал мертвого воробья. Более двух часов назад Коко заманил Гарри Биверса в устроенную им “мясорубку”. Вполне возможно, Биверс уже мертв. И то, что он делал сам и заставил делать других, было простым донкихотством. И все же Майкл чувствовал во всем теле какое-то возбуждение, как бы ожидание чего-то. Они были правы насчет этой арки. Действительно, они стоят сейчас на том месте, где всего два часа назад пересеклись пути Гарри Биверса и М.О.Денглера. Он проделал путь в сотни миль, чтобы подобраться так близко к Коко. Все его тело гудело при мысли, что придется обратиться за помощью к лейтенанту Мэрфи и молодому полицейскому с толстой шеей.

– Майкл? – тихо позвала его Мэгги с другой стороны улицы.

– Я знаю, я знаю, – сказал Пул. Ему хотелось броситься на тротуар и начать разрывать асфальт ногтями, крушить бетон до тех пор, пока он доберется до Гарри Биверса и Коко.

Если бы он это сделал, если бы он мог это сделать, если бы он знал, где копать и имел силы и решимость начать, может, ему удалось бы спасти достойную насмешки и сожаления жизнь Гарри Биверса.

– Майкл? – вслед за Мэгги окликнула его Эллен. Пул сжал руки в кулаки и поднес их к лицу. Он едва видел их. Затем он обернулся и мутными глазами посмотрел на Элизабет-стрит и увидел напоминающую бредущего быка массивную фигуру в синем пальто.

– Иди обратно, – сказал он. – Прячься. Не убегай, но исчезни из виду.

– Что... – начала Эллен, но Конор схватил ее за руку и потащил вниз по улице. Пул покачал головой и вернулся к входу в арку, пытаясь изобразить из себя добропорядочного горожанина на пути домой. Он почувствовал, что полицейский смотрит на него, и шмыгнул в арку. Пул услышал какой-то странный звук, и только через несколько секунд понял, что Конор свистит. Как только он оказался под аркой, Майкл, распластавшись по стенке, как можно осторожнее выглянул наружу. Коренастый молоденький полицейский все еще смотрел в его сторону. Вид у него был озадаченный. Пул посмотрел через улицу, но Мэгги и Андерхилл успели укрыться, очевидно, в одном из домов.

Полисмен положил руку на бедро – что-то ему явно не нравилось. Может, подумал Майкл, он узнал Конора, Мэгги и его? Выглядел он так, будто пытается сообразить, что делают они все трое на Элизабет-стрит. Он поглядел на Вайард-стрит, где патрулировал еще один полицейский, затем сделал шаг в сторону арки. Пул затаил дыхание и поглядел в другой конец улицы. Конор и Эллен Войцак вполне успешно имитировали парочку туристов, случайно забредшую в этот малоперспективный район. Молодой полицейский посмотрел назад, затем повернулся и пошел к патрульной машине.

– Черт побери, – выругался Майкл.

Он снова услышал свист и подумал, что теперь Конор, похоже, увлекся имитацией Гарри Купера. Пул взглянул еще раз через улицу и увидел Тима Андерхилла, напоминавшего пугало в своем потертом широком пальто и широкополой шляпе, под аркой входа в один из жилых домов. Мэгги Ла стояла чуть позади него, а за спиной девушки Майкл разглядел небольшой внутренний дворик. Глаза Мэгги были широко открыты. Тим делал Майклу знаки, приглашая присоединиться к ним. При этом он напоминал уличного регулировщика.

Молодой полицейский стоял в конце улицы и ждал кого-то, проявляя не меньше нетерпения, чем размахивающий руками Тим Андерхилл. Затем полицейский весь как-то выпрямился и подобрался, и в конце улицы показался Далтон.

Пул поглядел в другой конец квартала – Конор и Эллен Войцак исчезли за углом. Далтон видел перед собой пустую улицу.

Несколько секунд молодой полицейский что-то говорил ему, но единственной реакцией Далтона было то, что он еще раз недоверчиво оглядел Элизабет-стрит.

Майкл дорого бы дал за то, чтобы услышать, о чем они говорят.

“Ты уверен, что видел их? Тех самых?”

“Да, конечно. Они были здесь”.

И что сказал Далтон после этого: “Сейчас вернусь сюда с лейтенантом Мэрфи”? или же “Смотри в оба, пока мы покончим с Малберри-стрит”?

Что бы то ни было, Далтон вновь исчез из виду, то ли предоставив Толстую Шею самому себе, то ли отправившись за лейтенантом Мэрфи. Толстая Шея повернулся к Майклу спиной и уставился на толпу китайцев на Вайард-стрит. Он вздохнул так тяжело, что Пулу был почти что слышен этот вздох.

Пул снова взглянул через улицу. Андерхилл был возбужден до предела, а Мэгги смотрела на него широко открытыми глазами, в которых Майкл ничего не мог прочитать. Молодой полицейский не изменил своей позы, когда Пул вышел из-под арки. Теперь Элизабет-стрит казалась ему очень широкой. Пул старался двигаться как можно быстрее, надеясь, что не наделает шума, задев какой-нибудь камень. Ветер, казалось, свистел вокруг него. Наконец он добрался до противоположного тротуара. Плечи Толстой Шеи, как показалось Майклу, начали медленно поворачиваться в его сторону. Движение их было таким медленным и неуклюжим, что напомнило Майклу какую-то огромную машину. Он пролетел последние несколько ярдов через тротуар и оказался под прикрытием арки, где стояли Тим и Мэгги.

– Возможно, он видел меня, – выдохнул Пул. – Так в чем дело?

Андерхилл молча прошел через арку во внутренний дворик, в который выходили задние стены соседних домов, высокие и грязные. В воздухе висел запах пота и грязи, казавшийся на морозе каким-то странным, как будто пришедшим не отсюда.

– Мы увидели это случайно, – сказал Андерхилл.

Он двигался в сторону одного из входов. Рядом с грубой облезлой дверью первого этажа и лестницей был полукруглый колодец, который позволял предположить, что под первым этажом был хотя бы еще один.

Пул знал, что находится в этом колодце. Тим Андерхилл встал рядом с дверью, ведущей внутрь дома. Майкл угрюмо взглянул на то, что находилось в колодце. Он надеялся, что это будет не тело Биверса, но там было именно оно. Коко выволок Гарри Биверса из “пещеры”, протащил его через эту арку, а затем перерезал горло своей очередной жертвы. Проделав все операции, являвшиеся его своеобразной подписью, он опустил тело в окно-колодец, а затем испарился.

В первый раз Пул по-настоящему испугался за свою жизнь. Он подошел к колодцу и поглядел вниз.

Он был настолько уверен в том, что увидит, что сначала не увидел вообще ничего. Задняя стенка колодца была высотой футов шесть-семь. Под ней виднелся выкрашенный черной краской пол небольшого пятачка перед окном. На грязном бетоне валялись пожелтевшие куски бумаги и банки из-под пива. Тела не было. Майкл взглянул в лицо Андерхиллу, затем Мэгги. Оба смотрели на него с выражением тревоги и беспокойства. Наконец Мэгги показала в один из углов, где стенка колодца примыкала к стене здания.

Блестящий стальной нож лежал на куче старой бумаги. Лезвие его было покрыто слоем свежей крови. Пул поднял глаза и увидел Конора и Эллен, которые приближались к ним, пройдя через другую арку в западной стене того же здания. Они свернули за угол на Мотт-стрит и просто нырнули в первый же проход, который увидели.

– Я думаю, лейтенант Мэрфи идет за нами по пятам, – сказал он. – Давайте войдем в здание.

– Не надо, – сказала Мэгги. – Майкл...

– Я знаю Денглера. А Мэрфи – нет. Возможно, Биверс еще жив.

– Ты, возможно, знаешь Денглера, – сказала Мэгги. – Но как насчет Коко?

Это был замечательный вопрос, и ответ, который немедленно пришел в голову Майклу Пулу, был настолько иррационален, что он немедленно прогнал его прочь, даже не успев сформулировать. “Коко мой, – захотелось ему сказать. – Он принадлежит мне”.

– Возможно, он ушел уже очень давно, Мэгги, – сказал Андерхилл тихим, спокойным голосом. – Я пойду с тобой, Майкл.

– Если Мэрфи придет сюда до того, как мы вернемся, скажите ему, где мы. – Пул открыл скрипучую грубую деревянную дверь, выкрашенную темно-зеленой краской, которая действительно оказалась входом в дом. В конце длинного коридора была еще одна лестница, которая уходила в темноту подвального этажа. Слева от Майкла была дверь в одну из комнат. Пул постучал в дверь, подумав, что жилец этой комнаты должен был бы слышать то, что происходило практически под его дверью. Он постучал еще раз, но никто не открывал.

– Давай осмотрим здание, – сказал Майкл Андерхиллу.

– Я тоже здесь, – раздался за его спиной голос Конора. Пул оглянулся и увидел, что Конор пытается отцепить от своей руки пальцы Эллен.

– Будет безопаснее, если мы пойдем все вместе, – сказал он.

Мэгги обняла Эллен, которая была намного выше ее.

Пул направился к лестнице. На несколько секунд он остановился и взглянул вверх. Лестница поднималась на шесть-семь пролетов. Затем он начал спускаться вниз. Как только голова Майкла оказалась ниже уровня первого этажа, на лестнице стало темно, как в могиле. Стены были холодными и сырыми. За спиной Майкла спускались Тим и Конор. Так тихо, что ему по-прежнему было слышно, как нетерпеливо переминаются с ноги на ногу на площадке первого этажа Мэгги и Эллен. Пул медленно скользил вниз. Воздух становился все холоднее. Андерхилл наверняка был прав: Коко, который когда-то любил “Варвара”, улетучился много часов назад, и где-то там внизу, в холодной грязной комнате, они найдут мертвое тело Гарри Биверса. Пулу хотелось обнаружить его до прибытия полиции. Он знал, что Биверсу будет уже все равно, но считал, что должен ему хотя бы это.

Наконец Пул увидел желтый свет, выбивающийся из-под двери внизу лестницы. Он перегнулся через перила и поглядел наверх. В конце лестницы мерцал молочно-белый свет.

Он спустился наконец на нижнюю площадку. Через дыру в стене виден был кусок стены комнаты, выкрашенный той же зеленой краской, что и лестница. Он был разрисован красным и черным.

Конор или Тим тронул его сзади за плечо. Майкл увидел темное кровяное пятно на площадке перед дверью.

Пул слабо толкнул дверь. Холод, царивший внутри комнаты, надвинулся на Майкла. Внутри комнаты было довольно светло, но свет этот казался каким-то неподвижным. Гарри Биверс сидел, привязанный к стулу, лицом к двери. Тело его обвисло, его поддерживали только веревки. Кровь стекала по щеке Гарри, пропитывая тряпки, которыми был заткнут его рот, и текла ниже, за горло свитера. Сначала Пул заметил, что левое ухо Биверса отрезано, а значит, он должен быть мертв. Но потом глаза Гарри вдруг широко открылись. В них были боль и ужас.

Пол вокруг стула был залит кровью. Стены были разрисованы и исписаны. Худощавый человек сидел, скрестив ноги, на полу, спиной к ним, сосредоточенно смотря на размалеванные стены. Прямо перед ним было довольно грубое и примитивное изображение вьетнамской девочки, которая шла, протягивая руки вперед, одновременно крича и улыбаясь.

Пул слабо отдавал себе отчет в том, что он чувствует и почему – слишком много грусти было во всей этой сцене. Коко, которым действительно был М.О.Денглер, вернее, человек, когда-то бывший М.О.Денглером, сам казался похожим на ребенка. Пул не знал, что собирается сказать ему, тем не менее он позвал:

– Мэнни.

М.О.Денглер повернул голову и посмотрел на него.

4

Пул шагнул внутрь ледяной зеленой комнаты. До сих пор какая-то часть его все-таки отказывалась верить, что Коко действительно был М.О.Денглер, несмотря на все, что он говорил Андерхиллу и Мэгги. Сейчас он даже приблизительно не представлял себе, что собирается делать. Слишком тяжело было примириться с мыслью, что Денглер захочет нанести ему вред. Гарри Биверс промычал что-то сквозь кровавые тряпки. Пул слышал, как входят в комнату и становятся по обе стороны от него Тим Андерхилл и Конор Линклейтер.

Казалось, что Денглер совсем не постарел. При взгляде на него Майкл чувствовал себя старым, абсолютно не в форме и почти что развращенным, испорченным приобретенным за эти годы опытом. Ему было почти что стыдно перед Денглером.

Поверх умного девятнадцатилетнего лица Денглера Майкл видел, что то, что он принял поначалу за узор, состоящий из волн, на самом деле состояло из ряда детских головок. Тела детей были нарисованы не полностью. Руки некоторых были подняты, другие же протягивали их вперед. То здесь, то там мелькали пятна красной краски. Молодое лицо Денглера было поднято к Майклу, губы слегка приоткрыты, как будто он собирался сказать: “Я был прав насчет Бога” или “Что бы там ни было, это было очень давно”.

На боковой стене были намалеваны большими черными буквами те же слова, что Майкл видел на снимках в полицейском участке, – “СПЯЩЕЕ ГОРЕ, РАВНОДУШНОЕ КО ВСЕМУ” и “БОЛЬ – ИЛЛЮЗИЯ”.

Пул заметил все это в считанные доли секунды. Он все понял. Он был сейчас вне пространства, не находился ни в каком конкретном месте. Он был снова там. Это здесь Коко жил все это время, в этих подземных лабиринтах, где дважды побывали они с Андерхиллом.

Пул хотел сказать, что он находится здесь, чтобы помочь Коко.

Денглер улыбался ему улыбкой своей чудом сохранившейся юности.

“Ты был плохим, – казалось, спрашивает взгляд Денглера. – Если нет...”

Гарри Биверс снова застонал, глаза его закатились.

– Я здесь, чтобы помочь, – начал Майкл, но слова как будто ускользали от него, словно ему снился один из тех снов, где каждый шаг, каждое движение требуют колоссального усилия.

– Пойдем с нами, Денглер, – произнес Конор. – Ведь тебе этого хочется.

Улыбающийся ребенок с протянутыми руками, казалось, сделал несколько шагов к Майклу, как будто бы из глубины темного сарая. И на какую-то секунду Пулу послышался в воздухе шелест огромных крыльев.

– Встань и пойдем с нами, – продолжал Конор, выступая вперед и протягивая Денглеру руку.

Биверс застонал от боли и гнева.

И в этот момент Пул услышал шаги множества людей, спускавшихся по железной лестнице. Он в ужасе поглядел на спокойное пустое лицо Денглера.

– Стоп! – закричал Майкл. – Мы все живы. Не ходите дальше!

Как только Майкл кончил кричать полицейским, он заметил, что Денглер быстро и плавно поднялся с пола. В руке его был длинный нож.

– Денглер, положи нож, – сказал Андерхилл.

Когда Денглер встал и придвинулся к лампе, освещавшей комнату, поражающая взгляд невинность и молодость его лица испарились, как мираж. Он разбил лампочку рукояткой ножа, и в комнате стало темно, как в шахте. Пул инстинктивно кинулся на землю.

– У вас там все в порядке? – кричали с лестницы.

– Денглер, где ты? – прошептал Андерхилл. – Давай выберемся из всего этого живыми, хорошо?

– У меня есть работа, которую я должен сделать, – ответил голос, который Майкл не сразу узнал. Казалось, что он исходил из каждой точки внутри комнаты.

– Кто внутри? – кричал лейтенант Мэрфи. – Я хочу знать, кто там и слышать голос каждого.

– Пул, – отозвался Майкл.

– Андерхилл.

– И Линклейтер. Здесь еще Биверс, но он ранен и во рту у него кляп.

– Кто-нибудь еще? – прокричал лейтенант.

– О, да, – раздался спокойный тихий голос.

– Лейтенант, – прокричал Пул. – Если вы ворветесь сюда с оружием, мы все умрем. Поднимитесь обратно по ступенькам и дайте нам выйти. Для Биверса понадобится “скорая помощь”.

– Я хочу, чтобы вы выходили поодиночке, – послышалось в ответ. – Каждого встретит полицейский и проводит до лестницы. Я могу послать парламентера, если тот, кто держит вас там, согласится иметь с ним дело.

Пул оперся рукой о пол, чтобы поддержать тело. Здесь пол был также холодным и сырым, даже липким. Пул понял, что поставил руку на кровь Гарри Биверса. Жалобный стон, почти вой, звучал во всей комнате, отражаясь от стен.

– Мы не заложники, – крикнул Пул. – Просто мы находимся тут в полной темноте.

– Пул, мне надоело сегодня разговаривать с вами, – ответил Мэрфи. – Я хотел бы услышать этого Коко. Когда мы вынем вас оттуда, доктор Пул, вот тогда я захочу поговорить с вами. Тогда у меня будет, что сказать вам, и немало. – Голос Мэрфи стал громче. – Мистер Денглер! Вы в полной безопасности до тех пор, пока точно выполняете все мои указания. Я хочу, чтобы вы выпустили по одному всех, кто находится в комнате. Затем я хочу, чтобы вышли вы сами. Вам понятно?

Денглер повторил в ответ то, что уже сказал, погружая комнату в темноту:

– У меня есть работа, которую я должен выполнить.

– Это замечательно, – ответил Мэрфи. Затем Пул услышал, как он говорит одному из полицейских: – “У меня есть работа, которую я должен выполнить”. Что бы это могло означать?

Тихий голос зашептал Пулу прямо в ухо так неожиданно, что он чуть не подскочил:

– Скажи им, чтобы они поднялись обратно по лестнице.

– Он говорит, что вы должны подняться обратно по лестнице, – крикнул Майкл.

– Кто это?

– Пул.

– Я так и знал, – сказал Мэрфи. – Если мы поднимемся, он вас выпустит?

– Да, – опять прошептал голос.

– Да! – крикнул Пул. Он не услышал ни звука, когда Денглер подобрался к нему. А теперь он опять слышал хлопанье крыльев, который напоминал непрекращающийся гомон сотни людей, толпящихся вокруг. Пахло кровью.

– Еще какие-нибудь условия? – спросил Мэрфи.

– Все полицейские должны выйти во двор, – прошептал голос теперь уже прямо в лицо Майклу.

– Он хочет, чтобы все полицейские вышли во двор.

– Если заложники будут освобождены, его просьбу удовлетворят, – ответил Мэрфи.

– Конор, с тобой все в порядке? – спросил Майкл.

Ответа не последовало. Остальные мертвы, а он один на один с Коко вне времени и пространства. Он лежит в луже крови своего товарища, а Коко кружит вокруг него, как стая птиц или летучих мышей.

– Конор?

– Я, – раздался голос Линклейтера, немного успокаивая Майкла.

– Тим?

Опять никакого ответа.

– Тим!

– С ним все в порядке, – прошептал голос. – Просто он молчит.

– Тим, ты слышишь меня?

Правую сторону тела Майкла пронзила горячая боль. Он потянулся рукой к тому месту, откуда она исходила. Крови не было, но в одежде был глубокий ровный разрез.

– Я ходил на Маффин-стрит, – сказал он. – Я говорил с твоей матерью. Хельгой Денглер.

– Мы называем ее Мрамор, – раздался шепот откуда-то справа.

– Я знаю все о твоем отце – о том, как он умер.

– Мы называем его Кровь, – теперь шептали с того места, гдеМайкл в последний раз видел Конора.

Пул все еще прижимал руку к боку. Теперь он чувствовал, как из дыры в пальто начинает сочиться кровь.

– Спой мне песню слонов.

Из разных концов комнаты послышался речитатив без мелодии, музыка, не похожая ни на что в этом мире, музыка Нигде, музыка Никогда. Иногда она звучала так, будто где-то далеко разговаривают или плачут дети. На стенах были нарисованы мертвые дети. Майкл ясно понял, что чьи бы голоса ему ни слышались, на самом деле он один на один с Коко, а весь остальной мир находится по другую сторону реки, которую никому еще не удавалось пересечь живым.

Вместе с песней Коко Пулу слышны были шаги полицейских, удаляющихся вверх по лестнице. Бок тянуло и жгло, и он чувствовал, как кровь сочится сквозь одежду. Комната раздвинулась до размеров целого мира, и он был в этом мире один с Коко и мертвыми детьми.

Наконец раздался голос Мэрфи, который, судя по потрескиванию, кричал в мегафон:

– Мы во дворе. И останемся тут, пока трое заложников и ты не выйдут через дверь. Что нам делать дальше?

– Ни одна часть животного не должна пропасть даром, – просипело что-то рядом с Майклом.

– Ты хочешь, чтобы я сказал ему, что ни одна часть животного не должна пропасть даром? Но он все равно не услышит меня.

– Он прекрасно тебя слышит, – вновь послышался леденящий душу шепот.

Тогда Пул понял.

– Это было девизом мясной лавки, так? “Агнец Божий Денглера”. Держу пари, это было написано прямо под названием: “У нас ни одна часть животного не пропадает даром”.

Внезапно умолкли и голоса полицейских, и крики детей, и песня. Пул почувствовал, как зло сгущается, концентрируется в холодном мертвом воздухе вокруг его тела, и сердце его чуть не замерзло. Он услышал шорох тяжелых одежд – должно быть, Андерхилл двинулся к двери. Коко всадит в него свой нож еще раз, Майкл знал это. И на этот раз Коко убьет его. И срежет с черепа все лицо, как он сделал это с Виктором Спитални.

– Ты думаешь, он убил твою настоящую мать? – прошептал Майкл. – Думаешь, что он назначил Росите Ороско встречу у реки и убил ее там? Я думаю, именно так он и сделал.

Низкий голос произнес что-то непонятное где-то далеко слева от Пула. Это больше напоминало вздох.

– Конор?

– А.

– Ты ведь тоже знал это? – Майклу хотелось плакать, но теперь уже не от страха. – Никто не говорил тебе, но ты всегда знал. – Майкл почувствовал, как его полу замороженное сердце начинает отходить. Прежде чем Коко убьет их или прежде чем сюда ворвется полиция и перестреляет всех, он должен сказать все это.

– Через десять дней после твоего рождения Карл Денглер встретился с Роситой Ороско на берегу реки. Была середина зимы. Он забил ее до смерти, а потом раздел тело до гола и оставил лежать на берегу. Он надругался над ее телом после убийства? Или до? А потом он приходил в твою комнату, когда ты был маленьким мальчиком, и делал с тобой то же самое, что сделал с ней. Ночь за ночью.

– Что происходит? – донесся усиленный мегафоном искаженный голос Мэрфи.

– Ночь за ночью, – повторил Пул. – Тим каким-то образом знал это все. Не зная ничего о том, что случилось на самом деле, он чувствовал это, он чувствовал все. Взглянув на тебя один раз, Тим уже знал всю твою жизнь.

– Андерхилл выйдет первый, – прошептал Коко позади Пула. Нож скользнул под ухо Пула, дети завопили и запросили о пощаде. – Сначала Андерхилл. Потом ты. Потом Линклейтер. Я выйду последним.

– Я ведь прав, да? – спросил Пул. Голос его дрожал, и он знал, что Коко не ответит ему – потому что не было необходимости в ответе.

– Андерхилл выходит первым! – крикнул Майкл. Через секунду он услышал потрескивающий голос Мэрфи, доносящийся до него с другой стороны огромной бурлящей реки. Мэрфи ничего не знал о реке, которая окружала мир Нигде, отрезая его от всего остального мира.

– Пусть выходит, – кричал Мэрфи.

Гарри Биверс издал звук, похожий на крик животного, попавшего в ловушку, и забился в своих путах.

Если Андерхилл жив, подумал Майкл, то Коко высылает его первым, потому что хочет дослушать ту замечательную историю, которую рассказывает ему Пул. А Мэгги Ла находится по ту сторону реки, и Майкл никогда не увидит ее, потому что здесь, на этой стороне, был островок мертвых.

– Иди, Андерхилл, – сказал Пул. – Поднимайся по лестнице.

Голос его звучал странно, как никогда.

Дверь со скрипом отворилась, и изумленный Майкл увидел широкую спину Тима Андерхилла, выходящего наружу. Послышались медленные шаги вверх по ступеням.

– Аллилуйя, – произнес Майкл. – Кто теперь? Но он слышал только стоны и всхлипы, как будто где-то вдалеке опять заплакали дети.

– Ведь то же самое случилось в пещере, правда? – сказал он. – Господи, помоги Гарри Биверсу!

– Выпускайте следующего, – трещал голос Мэрфи.

– Кто следующий? – спросил Пул.

– Здесь все теперь по-другому, – прошептал Конор. Майкл тут же почувствовал, насколько он прав. Ощущение движения вокруг больше не было: холодный воздух казался абсолютно пустым. Они просто стояли посреди темной комнаты в подвале – не было ни плачущих в отдалении детей, ни хлопанья крыльев.

– Давай выйдем вместе, – предложил Майкл.

– Нет, ты первый, – сказал Конор. – Хорошо, Денглер?

В ответ раздались протестующие стоны Гарри Биверса.

– Я буду прямо за тобой, – продолжал Конор. – Денглер, мы выходим.

Пул начал двигаться в направлении расплывчатых очертаний двери. У него было такое чувство, будто на руках и ногах висит по гире. От каждого шага жутко ныла рана в боку. Он чувствовал, как кровь вытекает из его тела, заливая пол.

И тут Пул вдруг понял, что случилось – Денглер перерезал себе горло. Вот почему перестали звучать голоса. Денглер убил себя, и теперь его тело лежит в темноте на холодном полу.

– Очень скоро кто-нибудь спустится сюда, чтобы помочь тебе, Гарри, – сказал Майкл. – Мне очень жаль, что я прислушивался к тому, что ты говорил мне.

Стоны и всхлипы.

Пул дошел до двери, толкнул ее и перешел из абсолютной темноты в чуть менее густую. Он стоял на площадке. Здесь казалось очень темно, когда они спускались по лестнице, но не сейчас. Поглядев вверх, Майкл увидел двух полицейских, смотрящих на него сверху вниз. Он подумал о бедном сумасшедшем Денглере, который лежит мертвый или умирающий внутри темной комнаты, и о Гарри Биверсе. Он никогда больше не хочет встречаться с Гарри Биверсом.

– Мы идем, – произнес Майкл, не узнавая собственного голоса. Майкл с трудом поплелся вверх по лестнице. Как только он вышел на достаточно освещенное место, он осмотрел собственный бок. Он с трудом держался на ногах, хотя понимал, что рана была не такой серьезной, как могла бы. Коко хотел ранить его серьезнее, хотя и не убить, но толстое пальто ослабило удар.

– Денглер зарезался, – сказал Майкл.

– Угу, – подтвердил за его спиной Конор.

Пул взглянул через плечо и увидел, что Конор поднимается вслед за ним. Глаза у него были размером с тарелку для супа. Майкл снова стал пониматься по лестнице.

Когда он дошел наконец до верха, один из полицейских спросил, все ли с ним в порядке.

– Я не так уж плох, но тоже воспользуюсь “скорой помощью”.

Далтон просунул голову в дверь и сказал:

– Помогите этому человеку выйти наружу.

Один из офицеров обнял Пула рукой за плечи и помог ему выбраться во двор. На воздухе было гораздо теплее, а обшарпанный внутренний дворик показался Пулу по-настоящему красивым. Мэгги вскрикнула при его появлении, Майкл повернулся на звук, едва замечая огромную фигуру стоящего с опущенной головой Тима Андерхилла. Мэгги и Эллен Войцак стояли в дальнем углу красивого маленького дворика, будто бы заснятого на пленку превосходным фотографом. Обе женщины тоже были красивы – очень красивы, хотя и абсолютно разной красотой. Пул чувствовал себя как человек, которому только что сняли с глаз повязку, отменив смертный приговор. Лицо Эллен просияло, как только она увидела Конора.

– Отведите его в “скорую”, – велел Мэрфи, опустив мегафон. – Денглер и Биверс все еще там?

Пул кивнул. Вскрикнув еще раз, Мэгги подбежала к Майклу и обвила его шею руками. Она что-то очень быстро говорила, но Майкл не мог разобрать слов. Вряд ли они были на английском, но Майклу вообще не надо было знать их, чтобы понять, что хочет сказать девушка. Он поцеловал Мэгги в висок.

– Что случилось? – спросила она. – Где Денглер?

– Я думаю, он зарезался, – сказал Майкл. – Думаю, Денглер мертв.

– Отведите его в скорую, – повторил Мэрфи. – Отвезите его в больницу и останьтесь там вместе с ним. Райан, Пиблз, спуститесь вниз и посмотрите, что там с остальными.

– Гарри? – Мэгги вопросительно взглянула на Майкла. Эллен Войцак обнимала Конора, который стоял неподвижно, как статуя.

– Еще жив.

Толстошеий полицейский подошел к Майклу с выражением тупого удовлетворения на лице и повел его к арке, выходящей на Элизабет-стрит. Пул посмотрел на Андерхилла, который все еще стоял, привалившись к стене, рядом с полицейским, который, видимо, вывел его наружу. Андерхилл тоже был не в себе, но совсем по-другому, чем Конор Линклейтер. Его шляпа была надвинута на глаза, горло завязано платком, воротник пальто поднят.

– Тим? – позвал Майкл.

Андерхилл отошел на несколько шагов в сторону от полицейского, но так и не поднял глаза на Пула.

Он был маленьким,разглядел наконец-то Пул. Это был маленький, карманный Андерхилл. Конечно, люди не уменьшаются так ни с того ни с сего. За секунду до того, как Майкл понял, в чем дело, он увидел ряд безукоризненно белый зубов, блеснувших в почти неземной улыбке под воротником пальто Андерхилла.

Тело его заледенело. Хотелось вопить, кричать. Широкая река вновь отрезала его от всего остального мира, опять заплакали дети.

– Майкл, – Мэгги вопросительно смотрела на него.

Майкл показал пальцем на фигуру, закутанную в пальто Андерхилла.

– Коко, – смог наконец-то выкрикнуть он. – Вот он. На нем...

В руке усмехающегося “Андерхилла” как бы материализовался длинный нож. Он прыгнул на стоящего рядом полицейского, заломил ему руку и вонзил нож глубоко в спину.

Пул перестал кричать.

Прежде, чем кто-либо успел двинуться, мужчина в длинном пальто исчез через арку на Элизабет-стрит. Полисмен, которого он ударил, медленно осел на кирпичи с пустым окаменевшим лицом. Только тут Мэрфи наконец сдвинулся с места и послал четырех человек в погоню за Коко, а затем велел отнести раненого офицера в машину “скорой помощи”. Мэрфи в последний раз окинул разъяренным взглядом двор и выбежал через арку.

– Я не могу ждать, – сказал Майкл, когда один из полицейских попытался подтолкнуть и его к арке, за которой стояла машина. – Я должен увидеть Андерхилла.

Полисмен смущенно посмотрел на него.

– Ради Бога, вынесите его из подвала.

– Майкл, – взмолилась Мэгги. – Тебе необходимо в больницу. Я поеду с тобой.

– Все не так ужасно, как кажется на первый взгляд, – постарался успокоить ее Майкл. – Но я должен видеть, что случилось с Тимом.

Хотя Тим и мертв. Коко тихо убил его, взял пальто и шляпу и в темноте выскользнул из подвала.

– О, нет, – воскликнула Мэгги.

Она уже кинулась было бежать в сторону двери, но Пул схватил ее за руку, а затем и Далтон преградил ей путь.

– Спустись туда, Далтон, – сказал Майкл. – Оставь в покое мою девушку и иди вниз, посмотри, не можешь ли ты помочь чем-нибудь Тиму. Или я превращу тебя в живую кучу дерьма.

В боку горело и дергало. Со стороны улицы доносились крики и топот бегущих ног.

Далтон медленно двинулся в сторону арки, но затем передумал и направился к выходу из здания.

– Джонсон, давайте посмотрим, что задержало остальных.

Один из полицейских поспешил за ним.

– Я действительно именно это имел в виду, – бормотал Майкл. – Кучу шевелящегося дерьма.

Эллен и Конор двинулись через двор к Пулу и Мэгги.

– Он ушел, Мики, – сказал Конор, сам, казалось, не веря собственным словам.

– Они догонят его. Не может быть, чтобы он смог всех обмануть.

– Мне очень жаль, Мики.

– Ты вел себя прекрасно, Конор. Ты вел себя лучше, чем любой из нас.

Конор покачал головой.

– Тим не издавал ни звука. Я думал...

Пул кивнул. Ему тоже не очень хотелось говорить на эту тему.

– Он сильно порезал тебя?

– Не слишком сильно. Но думаю, мне лучше сесть.

Майкл, скользя по стене, опустился на кирпичи. Мэгги поддерживала его за один локоть, а Конор за другой. Усевшись, Майкл почувствовал, что его кидает в жар. Он попытался расстегнуть пальто, но от этого бок пронзила сильная боль. Он как бы со стороны услышал собственный стон.

Мэгги опустилась рядом с ним на колени и взяла его за руку.

– Просто царапина. Плюс легкий шок.

Девушка сжала его руку.

– Со мной все в порядке, Мэгги, – сказал Майкл. – Просто немного жарко.

Он нагнулся вперед, и девушка помогла ему стащить пальто с плеч.

– Выглядит намного страшнее, чем на самом деле. А вот полицейского ранили серьезно. – Он оглянулся, пытаясь отыскать глазами полицейского, которого ранил Коко. – А где же он?

– Его уже давно унесли.

– Он мог идти?

– Он был на носилках, – ответила Мэгги. – Не хочешь перебраться в “скорую”? Там стоит еще одна.

С лестницы послышался тяжелый топот сапог.

Через секунду два полицейских вынесли из здания Гарри Биверса. Половина головы Гарри была обернута белой тряпкой и выглядел он как жертва жестокой уличной потасовки. Биверс не мог идти сам, он как бы висел между двумя полицейскими.

– Где он? – спросил Гарри срывающимся голосом, в котором слышалась боль.

Майкл подумал, что он говорит о Коко и улыбнулся – что ж, Гарри имел право задать этот вопрос.

– Где этот ублюдок?

Напряженные несчастные глаза Гарри Биверса остановились, однако, на Майкле. В них читалась горечь.

– Ублюдок! – повторил Биверс. – Это ты все просрал. Что, по-твоему, ты пытался там сделать. Добиться того, чтобы всех убили?

Он попытался даже, как ни трудно было в это поверить, освободиться от полицейских и подойти к Майклу.

– Почему ты думаешь, что можно все свалить на меня? Ты все испортил, Пул, ты все испортил. Он был почти у меня в руках, а ты дал ему убежать.

Пул перестал обращать внимание на вопли Гарри. В дверях появились Далтон и еще один полицейский, которые тащили Тима Андерхилла. Лицо Тима было синим, зубы стучали так, что можно было почти что слышать это. Половина свитера его была разрезана, и всю левую часть тела заливала кровь – совсем как у Майкла. Он выглядел так, будто кто-то пытался разрезать его тело пополам.

– Что ж, Майкл, – пробормотал он, когда его проносили в дверь.

– Что ж, Тимоти, – отозвался Майкл. – Почему ты не издал ни звука там, пока Денглер стаскивал с тебя одежду?

– Посадите меня рядом с Пулом, – сказал Андерхилл, и Далтон вместе с другим полицейским аккуратно пронесли его через двор и опустили на кирпичи. Другой полицейский, которому подал знак Далтон, подбежал к ним с улицы, неся в руках одеяло, которое он обернул вокруг широких плеч Андерхилла.

– Он завязал мне что-то вокруг рта, – сказал Тим. – Я думаю, это была рубашка Биверса. На старом добром Гарри была рубашка, когда его вынесли?

– Не могу сказать.

Через арку во двор вбежал лейтенант Мэрфи. Оба раненых подняли на него глаза. Лицо лейтенанта по-прежнему было красным, но не столько от гнева, сколько от долгого бега – типичное ирландское лицо, как подумал Пул. К тому времени, как Мэрфи исполнится шестьдесят, оно всегда будет именно такого цвета. Когда детектив увидел лежащих на земле Пула и Андерхилла, он закрыл глаза, и рот его превратился в безгубую прямую линию.

– Вы сможете достать еще одну “скорую помощь” для этих двух идиотов? – спросил он. – Здесь все-таки не полевой госпиталь.

– Доктор Пул не желал уезжать, пока не вынесут мистера Андерхилла, – объяснил Далтон. – А когда вынесли Биверса, он стал кричать, что засудит всех и каждого, если его немедленно не заберут. Так что...

Мэрфи угрюмо взглянул на него.

– Сэр, – произнес Далтон и удалился сквозь арку.

– Вы поймали его? – спросил Пул.

Мэрфи проигнорировал вопрос, он подошел к двери и заглянул внутрь, как будто желая проверить, не остался ли там кто-нибудь еще. Затем он заглянул в колодец.

– Положите этот нож в пакет, – велел Мэрфи одному из полицейских в форме.

– Так поймали?

Мэрфи продолжал игнорировать Майкла.

Через несколько секунд послышался вой сирены “скорой помощи”, который становился все громче и громче, пока, доехав до арки, его не выключили.

Далтон опять зашел под арку и спросил друзей, нужны ли им носилки.

– Нет, – ответил Пул.

– Разве? – удивился Андерхилл. – А что, носилки нынче в дефиците?

– Что случилось с полицейским, которого ранил Денглер? – спросил Майкл.

Далтон и его напарник опять помогли ему подняться на ноги, Мэгги суетилась рядом, поглаживая и успокаивая Майкла.

– Он умер на пути в больницу, – сказал Мэрфи. – Только что сообщили.

– Мне очень жаль, – сказал Пул.

– Почему же? Ведь это не вы его зарезали, правда?

Лицо Мэрфи снова вспыхнуло, он подошел к кирпичам и встал перед Пулом.

– Мы упустили вашего друга Денглера, – произнес лейтенант. Брови его почти встречались на переносице, между ними была сердитая вертикальная складка на лбу. – Он скинул на углу пальто и шляпу и припустил по Мотт-стрит, прямо как кролик. Мы думаем, он забежал в какое-то здание. Но мы поймаем его, Пул. Можете не волноваться на этот счет. Он не уйдет далеко. – Мэрфи отвернулся, потирая рукой подбородок. – Я навешу вас и вашего приятеля в больнице.

– Мне жаль, что умер один из ваших людей, вовсе не потому, что я имею к этому какое-то отношение.

– Господи Иисусе, – воскликнул Мэрфи, отворачиваясь и направляясь к арке.

– Некоторые люди не понимают, что такое сочувствие, – сказал Андерхилл Майклу, когда их вели к “скорой помощи”.

5

Пулу и Андерхиллу наложили швы в палате “скорой помощи”. Молодой врач с детским лицом сказал, что раны их “косметические”, имея в виду, что хотя на теле и останутся шрамы, настоящей опасности для здоровья все это не представляет. То есть он сообщил то, что Майкл давно уже понял сам. После того, как раны были обработаны, друзей перевели в палату на двоих и сообщили, что они проведут здесь ночь под охраной полицейского, который ехал с ними в машине. Фамилия офицера была Ледонне, у него были аккуратно подстриженные усы и добрые глаза.

– Я буду за дверью, – сообщил Ледонне.

– Нам нет необходимости проводить всю ночь в больнице, – запротестовал Майкл.

– Лейтенант предпочел бы, чтобы было именно так, – ответил Ледонне, и Майкл понял, что это был лишь вежливый способ сообщить им, что у них нет выбора и хотя бы одну ночь придется провести здесь.

Часа через три после того, как друзей перевели в палату, появилась Мэгги Ла в сопровождении Конора и Эллен. Они описали, как провели предыдущие три часа с лейтенантом Мэрфи. Лейтенант достаточное количество раз прослушал историю о том, как они попали в дом на Элизабет-стрит, чтобы сделать вывод, что они невиновны ни в каких преступлениях, кроме собственной глупости, и в конце концов Мэрфи так и не предъявил никаких обвинений.

Мэгги также рассказала Майклу и Тиму, которые были немного не в себе от наркотиков, что Коко удалось оторваться от полиции в Чайна-таун, но Мэрфи уверен, что его поймают до захода солнца.

Затем Мэгги осталась, а Конор и Эллен заторопились на метро. Эллен поцеловала обоих мужчин, и ей пришлось почти силой проталкивать в дверь Конора. Пул подумал, что, возможно, Конор не отказался бы, чтобы ранили и его тоже, лишь бы оказаться в компании друзей.

– А что они сделали с Биверсом? – спросил Майкл у Мэгги.

– Он тремя этажами выше. Хочешь увидеться с ним?

– Не думаю, чтобы мне когда-либо захотелось увидеться еще раз с Гарри.

– Он потерял ухо, – напомнила Мэгги.

– У него осталось другое.

Свет в госпитале приглушили, он был теперь каким-то призрачным. Пул вспомнил сероватый свет наверху, у лестницы здания, когда на нее смотришь из подвала.

Пришла сестра и сделала еще один укол, хотя Майкл не давался ни в какую и говорил, что это не нужно.

– Я и сам, знаете ли, врач, – говорил он.

– Нет, только не сейчас, – сказала медсестра, всаживая иглу в его ягодицу.

Затем они с Тимом некоторое время разговаривали о Генри Джеймсе. Позже из всего этого невнятного разговора Пул помнил только, как Тим рассказал ему о сне, который приснился Джеймсу уже в пожилом возрасте, – что-то громадное и устрашающее попыталось проникнуть в комнату писателя, но в конце концов тот опомнился, сам атаковал врага и с позором изгнал его.

В этот день или на следующий Мэрфи опять захочет повидаться с ними, и не меньше чем на двадцать четыре часа. Джуди Пул объявилась и встала в дверях комнаты как раз перед самым концом приемных часов. За спиной жены стояла Пэт Колдуэлл.

Ему всегда нравилась Пэт Колдуэлл, но он никак не мог вспомнить, всегда ли ему нравилась собственная жена.

– Я не войду, пока эта персона не выйдет отсюда, – заявила Джуди.

“Этой персоной” была Мэгги Ла, которая немедленно начала собирать вещи.

Майкл сделал ей знак прекратить.

– В таком случае ты не войдешь, – сказал он Джуди. – Но мне будет очень жаль.

– Вы не сходите повидаться с Гарри? – спросила Майкла Пэт. – Он говорит, что ему многое требуется обсудить с вами двумя.

– Мне не очень хочется прямо сейчас разговаривать с Гарри Биверсом, – сказал Майкл. – А тебе, Тим?

– Майкл, ты что, не собираешься избавиться от этой девицы? – спросила Джуди.

– Не думаю, чтобы я собирался это сделать. Зайди сюда, чтобы мы могли говорить нормальным тоном, Джуди.

Джуди повернулась к нему спиной и пошла вниз по коридору.

– Довольно забавно лежать в больнице, – сказал Майкл. – Вся твоя жизнь проходит перед тобой, как будто заново.

Позже, тем же вечером, когда действие наркотиков прекратилось ровно настолько, что Пул начинал чувствовать боль раны, в палату вошел лейтенант Мэрфи. Он улыбался и выглядел спокойным, идеально владеющим собой человеком, которым так восхищался Гарри Биверс на похоронах Тино Пумо.

– Ну что ж, вы сейчас вне опасности, так что я пошлю Ледонне отдохнуть домой. Утром вы сможете выписаться отсюда.

Он переминался с ноги на ногу, явно не зная, как именно сообщить им о том, что он знал. В конце концов он решил, что для этого вполне подойдет некая смесь оптимизма и агрессии в голосе.

– Теперь он наш. Благодаря вам двоим и Гарри Биверсу нам не удалось схватить его в Чайна-таун, но я говорил, что мы его поймаем, и скоро так и будет.

– Вы знаете, где Денглер? – спросил Тим. Мэрфи кивнул.

– Ну и где же? – спросил Пул.

– Вам не надо этого знать.

– Но вы не можете задержать его сейчас?

Мэрфи покачал головой.

– Он почти уже задержан, он даже лучше, чем просто задержан. Вы можете за него не беспокоиться.

– Я и не беспокоюсь, – сказал Майкл. – Он в самолете?

Мэрфи удивлено взглянул на Пула, затем кивнул.

– Вы послали людей в аэропорт?

Теперь Мэрфи начинал выглядеть раздраженным.

– Конечно послали. Я расставил людей на каждой станции метро, которой он мог воспользоваться, на каждой автобусной остановке, а также в “Кеннеди” и “Ля-Гардиа”. – Лейтенант прочистил горло. – Но он умудрился пробраться через турникет “Нью-Орлеанз”, прежде чем его опознали. К тому времени, когда мы сообразили, каким именем он может воспользоваться и куда направляться, Коко уже сел в самолет. Но сейчас он еще на борту. И для него все кончено.

– Куда он летит?

Мэрфи решил наконец сказать им.

– В Тегусиальпу.

– Гондурас, – сказал Пул. – Почему Гондурас? А, Роберто Ортиз. Вы проверили список пассажиров и нашли его имя. У Денглера до сих пор есть паспорт Роберто Ортиза.

– Я ведь не должен отчитываться перед вами, правда? – сказал Мэрфи.

– Скажите мне только, что на этот раз вы его не упустите.

– Из самолета выйти невозможно. Не думаю, чтобы он собирался повторить подвиг Купера. А когда через полчаса самолет приземлится в Тегусиальпе, там его ждет целая армия. Эти люди в Гондурасе, они хотят быть нашими друзьями. Стоит нам поднять палец, как они уже готовы прыгать. Его схватят так быстро, что он даже не успеет ступить на землю. – Мэрфи улыбнулся. – Мы уже не упустим его. Возможно, он, как вы говорите, негодяй в бегах, но на этот раз он бежит прямо в ловушку. – Мэрфи кивнул, прощаясь с друзьями, и отправился к двери, но по дороге его посетила еще одна мысль, и он обернулся. – Утром я расскажу вам, как все прошло. К тому времени нашего мальчика уже будут везти обратно сюда. – Ухмылка. – В цепях. И, возможно, с парочкой синяков и без парочки зубов.

После того, как лейтенант вышел, Андерхилл произнес:

– Вот он, идол Гарри Биверса.

Пришла медсестра и сделала им еще по одному уколу.

Пул заснул, беспокоясь о своей машине, которую он припарковал на стоянке на Дивижн-стрит.

Как только Пул проснулся на следующее утро, он позвонил в Десятый участок. На столике рядом с кроватью Майкла стояла ваза с ирисами и калами и лежала его книга “Послы”, а также две книжки про Варвара. Ночью Мэгги удалось вызволить со стоянки его машину.

Майкл спросил полицейского, который взял трубку, собирается ли лейтенант Мэрфи посетить сегодня больницу Сен-Винсент.

– Насколько я знаю, у него не было таких планов, – ответил полицейский, – но, возможно, вам просто надо спросить кого-нибудь другого.

– А сейчас лейтенант на месте?

– Лейтенант на совещании.

– Гондурасская полиция арестовала Денглера? Вы можете сказать мне хотя бы это?

– Извините, но я не могу дать вам подобной информации. Вам надо поговорить с лейтенантом.

Полицейский повесил трубку.

Через некоторое время врач пришел выписывать их. Он сказал, что пришла девушка, которая принесла им одежду. После того, как вышел врач, медсестра внесла два коричневых пластиковых мешка, в каждом из которых лежало чистое нижнее белье, носки, рубашка, свитер и джинсы. Одежда Андерхилла была взята из его комнаты в “Сайгоне”, в мешке Майкла были абсолютно новые вещи. Мэгги подбирала размеры наугад, поэтому ворот рубашки Майкла был на размер меньше, а пояс джинсов – на размер больше, но тем не менее одежду вполне можно было носить. На дне сумки Майкл обнаружил записку:

“Я не смогла купить тебе пальто, потому что кончились деньги. Доктор сказал, что вас выпишут в девять тридцать. Не мог бы ты заехать в “Сайгон”, прежде чем отправиться туда, куда ты собираешься отправиться? Твоя машина стоит в гараже через улицу. С любовью. Мэгги”.

К записке был приложен жетон из гаража.

– У нас нет пальто, – сказал Майкл. – Мое испорчено, а твое, наверное, является вещественным доказательством. Но ничего, мы добудем какую-нибудь одежду. В больницах часто что-нибудь остается.

В кассе они подписывали один документ за другим, затем молоденький кладовщик, местный Уилсон Мэнли, снабдил их, как и предполагал Майкл, пальто, которые принадлежали двум одиноким пожилым джентльменам, умершим на прошлой неделе.

– Они конечно очень ветхие, – сказал кладовщик. – Вот если бы вы могли подождать пару дней, возможно, появилось бы что-нибудь поприличнее.

Андерхилл в своем грязном длинном пальто напоминал браконьера. Пулу досталось ветхое пальто с вельветовым воротником, в котором у него был вид бродяги.

Когда они забрали “Ауди”, Пул некоторое время неподвижно сидел за рулем, прежде чем вывести машину на Седьмую авеню. Бок его болел, от пальто пахло дешевым вином и сигаретным дымом. Майкл понял вдруг, что он не знает, куда ехать. Может быть, он будет сидеть за рулем вечно. Он остановился на первом светофоре и понял, что может ехать куда угодно. Сейчас он не был ни врачом, ни мужем, ни кем бы то ни было для Мэгги Ла, единственное, за что он отвечал в настоящий момент, – это машина, за рулем которой он сидел.

– Ты отвезешь меня в “Сайгон”? – спросил Андерхилл.

– Да, – сказал Майкл. – Но сначала надо нанести визит нашему любимому полицейскому.

6

Лейтенант Мэрфи не смог принять их сразу. Лейтенант Мэрфи велел передать им, что они могут подождать, если хотят, но дела, относящиеся к другим расследованиям, требуют его непременного участия. Нет, у него нет информации о дальнейшей судьбе разыскиваемого Денглера.

Молодой офицер, сидящий по ту сторону пуленепробиваемой перегородки, отказался пустить их внутрь участка и вообще избегал смотреть друзьям в глаза, предпочитая сделать вид, что он занят чем-то, находящимся на столе в глубине его кабинета.

– Они схватили Коко, когда он сошел с самолета? – настаивал Пул. – Он уже возвращается обратно в цепях и со свежими синяками?

Офицер не отвечал.

– Он ведь не смылся и на этот раз, правда? – Пул почти кричал.

– Мне кажется, что-то случилось во время полета, – едва слышно произнес полицейский.

После того, как друзья прождали полчаса, детектив Далтон сжалился над ними и провел их внутрь участка. Он привел их в комнату “Би” и сказал:

– Я постараюсь сделать так, чтобы он зашел сюда. Мне нравится это пальто, – ухмыльнулся Далтон Пулу.

– Готов поменяться на ваше, – ответил тот.

Далтон исчез. Через минуту-две распахнулась дверь и на пороге появился лейтенант Мэрфи. На коже его не было привычного румянца, плечи были опущены. Даже в шикарных усах лейтенанта, казалось, застыла усталость. Мэрфи кивнул Майклу и Тиму, уронил на стол папку, а собственное тело – в кресло.

– О’кей, – сказал лейтенант. – Я не хочу, чтобы вы думали, будто бы я вас избегаю. Просто не хотел звонить вам, пока не получу всей информации.

Он развел руками, как будто это было все, что он имел сказать.

– Самолет приземлился? – спросил Майкл. – Что он сделал – взорвал его?

Мэрфи заерзал на стуле.

– Да нет, самолет-то приземлился. И даже больше одного раза. В этом-то и проблема.

– Он совершил вынужденную посадку?

– Не совсем. – Теперь Мэрфи говорил очень медленно и явно неохотно, лицо его постепенно начинало приобретать багровый оттенок. – Обычно рейсы из Америки на Тегусиальпу делают посадку в Белизе. Там тоже ждали наши люди, на случай, если Денглер захочет что-нибудь выкинуть. Во всяком случае, так нас информировала полиция Белиза. – Пул наклонился вперед, собираясь что-то сказать, но лейтенант выставил вперед руку, призывая его к молчанию. – Самолет также обычно садится в месте под названием Сан Педро де Суда – это уже в Гондурасе. Там расставила своих людей уже гондурасская полиция. Они должны были проверять каждого, кто сходит с самолета. А теперь слушайте внимательно, доктор, я расскажу вам, что случилось. Между Сан Педро де Суда и Тегусиальпой есть еще одно место, где регулярно садятся самолеты. – Лейтенант попытался улыбнуться. – Аэропорт Голосон в небольшом приморском городишке под названием Ля Каиба. Самолет стоит там всего десять минут. И сходят там только местные пассажиры – у них билеты отличаются по цвету от билетов международных рейсов, так что их легко можно распознать. А местным пассажирам не надо проходить через таможню, иммиграционный контроль и все эти штуки. В Голосон поставили двух гондурасских полицейских, но они никого не заметили, кроме местных пассажиров.

– Но когда самолет приземлился в Тегусиальпе, Денглера не было, – закончил за лейтенанта Пул.

– Правильно. Таким образом получается, что Коко не сходил нище вообще. – Лейтенант потянул носом воздух. – Что это за запах?

– Полицейский внизу сказал нам, что в аэропорту что-то случилось, – сказал Авдерхилл. – Я не могу припомнить, чтобы что-то случилось в Кеннеди.

Мэрфи посмотрел на него безо всякого выражения.

– Да, произошло кое-что, если это можно назвать простым происшествием. Когда команда проверяла самолет, они обнаружили одного пассажира, который не покинул своего места. Он спал, закрывшись журналом. Только когда они сняли журнал и тряхнули пассажира за плечо, они обнаружили, что он мертв. Сломана шея. – Мэрфи покачал головой. – Мы до сих пор ожидаем результатов опознания.

– Так что Коко может быть где угодно, – подвел итог Пул. – Вы это хотите сказать? Он мог улететь куда-нибудь еще, как только сошел с самолета.

– Что ж, сейчас у нас полицейские наряды в аэропорту Голосон, – сказал Мэрфи. – То есть это у них там полицейские наряды. – Лейтенант отодвинулся от стола и встал. – Думаю, это все, что я имею сказать вам, джентльмены. Буду держать с вами связь. – Он направился к двери.

– Другими словами, никто не нашел его до сих пор. И мы даже не знаем, каким именем он теперь пользуется.

Мэрфи открыл дверь.

– Я позвоню вам, как только у меня появится новая информация. И он вышел.

Буквально тут же в комнате появился Далтон, как будто все это время стоял за дверью и ждал подходящего момента.

– Теперь вам все известно? – сказал он. – Я провожу вас вниз. Вам не о чем беспокоиться, ребята. Его ищет полиция всего Гондураса. А в Гондурасе готовы выше головы прыгнуть, чтобы только оказать нам услугу, можете мне поверить, так что через день-два наш парень будет за решеткой. Я рад, что ваши раны оказались не слишком серьезными. Эй, доктор, скажите вашей хорошенькой подружке, что если ей когда-нибудь надоест...

Они вышли на тротуар в своих облезлых пальто, принадлежавших умершим старикам.

– Как там в Гондурасе? – спросил Пул.

– Разве ты не слышал? – сказал Андерхилл. – Нас там любят.

Часть восьмая

Тим андерхилл

А что случилось потом?

Ничего.

Не случилось ничего.

Прошло два года с того дня, когда мы с Майклом Пулом вышли из полицейского участка и отправились в “Сайгон”, ресторан покойного Тино Пумо. И ничего больше не было слышно о Коко или о М.О.Денглере или как он там называет себя теперь. Бывают времена – времена, когда все в моей жизни идет как по маслу, – когда я знаю, что он мертв.

Ведь нет никакого сомнения, что Коко искал смерти. Я думаю, он считал, что освобождает свои жертвы от устрашающего ощущения вечности, которое окружало его самого, дарует им настоящую свободу. “Я – Эстергаз”, – написал он на карте, которую оставил в лесу для Майкла. И он наверняка хотел сказать, что то, что случилось однажды на берегу реки Милуоки, продолжало и продолжало случаться с ним, сколько он ни убивал, чтобы заставить это остановиться. “С начала до конца и обратно” – наверняка это означало вечность, которая сделалась невыносимой для человека, заключенного внутри ее.

Лейтенант Мэрфи в конце концов прислал Майклу Пулу фотографии, которые нашли в комнате общежития Христианского союза, которая служила Коко временным убежищем. Это были фотографии убийц и маньяков, осужденных или обвинявшихся в совершении серии убийств. Денглер вырезал это все из журналов и газет. Тед Банди, Жуан Корона, Джон Уэйн Гейси, Уэйн Уильямс, Дэвид Берковец – над головой каждого Денглер нарисовал круглое золотистое колечко – нимб. Они были посланцами вечности, и иногда, в наихудшие моменты своей жизни, я думаю, что и нас, бойцов взвода Гарри Биверса, Денглер видел в таком же свете – как падших ангелов, которых надо перевести из одной бесконечности в другую.

“У меня есть работа, которую я должен сделать”, – сказал Коко в комнате в подвале на Элизабет-стрит, и то, что мы не слышали ничего ни от него, ни о нем, вовсе не означает, что его работа уже сделана или что он перестал ее выполнять.

Через год после того, как Коко исчез в Гондурасе, я закончил книгу, которую начал писать. Мои прежние издатели из “Гладстон Хаус” напечатали ее под названием “Тайный огонь”. Отзывы были замечательные, продавалась книга чуть хуже, но достаточно хорошо для того, чтобы я мог существовать на эти деньги, пока пишу свою “невыдуманную историю” о М.О.Денглере и Коко. Теперь-то мне стало понятно, что я не могу написать эту книгу – я не знаю, что такое “невыдуманная история”. Нельзя привязать орла к лошади, идущей за плугом, без того, чтобы заставить страдать их обоих.

Но как только я смог себе это позволить, я купил себе билет на тот же рейс в Тегусиальпу, с которого исчез Коко, пока нас с Майклом Пулом зашивали и пичкали наркотиками в больнице. И тем же зрением сочинителя, каким я все время видел девочку, которую Коко пытался убить в Бангкоке, я увидел и то, что случилось во время полета.

Вот одна из версий того, как Коко мог оказаться в Гондурасе.

Самолет довольно небольшой и такой старый, что все в нем скрипит и потрескивает. Американцев на борту довольно мало. У пассажиров из Центральной Америки черные волосы и кирпичного цвета лица. Они разговорчивы и весьма эксцентричны, и я думаю, что Коко сразу почувствовал себя среди них как дома. Он тоже вышел из подвала, он тоже оставил позади себя детей Я-Тук и девочку из Пэтпонга, и теперь в нем звучит совсем другое. Я думаю, что, закрыв глаза, он видит просторный дом в солнечном городке, но затем он видит в этом домике трупы убитых и умирающих. Трупы лежат вперемежку на ступенях Собора, руки их вывернуты, пальцы скрючены, а глаза все еще открыты, глаза смотрят. Солнце очень близко и его огромный раскаленный добела диск напоминает нимб. Кругом летают мухи. Коко прошибает пот – он представляет себе, как стоит, обливаясь потом, посреди двора и кожа его трескается от жара.

Когда самолет приземляется в Белизе, два человека выходят, исчезают в проеме солнечного света, который тут же поглощает их. Пассажирам видно, как возле задней части самолета два человека в коричневой форме достают из открытого люка чемоданы сошедших. Белый бетон и слепящий, палящий свет.

Через пятнадцать минут они уже снова в мире над мирами, над облаками и дождем, где Коко чувствует себя свободным от земного притяжения и близким – к чему? К Богу, бессмертию, вечности? Может, ко всему этому сразу. Когда он закрывает глаза, то видит широкую улицу со множеством кафе. Рядом с белыми столами – ряды пустых белых стульев под разноцветными солнечными зонтиками. В дверях кафе стоят официанты в черных брюках и белых жилетах. Потом в мозгу его снова начинает звучать музыка вечности, он видит окровавленные тела, лежащие на стульях, мертвых официантов у дверей, кровь бежит по их вспоротым животам и стекает на мостовую...

Он видит голых смуглых детей, крестьянских детей с широкими спинами, сгоревших в яме.

Образы проплывают беспорядочно, не вызывая никаких эмоций, как на кинопленке.

“У меня есть работа, которую я должен сделать”.

Когда они приземляются в Сан Педро де Суда шестеро молчаливых женщин и мужчин пробираются к выходу, неся в руках корзины ручной клади и бутылки свободного от пошлины виски. Галстуки мужчин сбились на строну, лица их лоснятся от пота. Когда они говорят, то подвывают, как собаки, потому что они произошли от собак, как другие происходят от обезьян, а третьи от крыс и мышей. От пантер и других хищников семейства кошачьих. От козлов, змей и лишь очень немногие – от слонов и лошадей. Коко смотрит в окно на унылое бюрократическое здание терминала. Выгоревший флаг скучно висит на шпиле над крышей.

Не здесь.

После того, как группа пассажиров покидает самолет, мужчина с оранжевым посадочным талоном в руках проходит вдоль рядов и садится в последнем. Он – гондурасец, житель Сан Педро де Сулы, в плохо сидящем на нем спортивном пиджаке и шоколадно-коричневой рубашке. Оранжевый корешок его посадочного талона доказывает, что он наверняка местный житель.

Перед тем, как взлетел самолет, Коко встает, кивает стюардессе, которая не обращала на него в течение всего полета никакого внимания, проходит вдоль рядов и садится рядом с новым пассажиром.

– Буэн диа, – говорит гондурасец, и Коко улыбается и кивает. Через секунду самолет начинает отъезжать от этого убийственно скучного терминала. Дрожа и дребезжа, самолет отрывается от земли и вскоре снова оказывается в мире без времени. У Коко есть двадцать минут до того момента, когда они снова коснутся земли. И в какой-то момент, наверное, когда стюардесса уходит в туалет или в кабину пилотов, Коко встает, загораживая собой проход. Кровь его гудит, он чувствует, как внутри растет сладкое, побуждающее к действию чувство. Вечность затаила дыхание. Коко улыбается и показывает на пол.

– Это не вы уронили деньги?

Мужчина в спортивном пиджаке сначала поднимает взгляд на Коко, а потом нагибается, чтобы взглянуть себе под ноги. Коко подходит к нему вплотную, смыкает руки у него на горле и резко сворачивает на бок голову жертвы. Раздается треск позвонков, но слишком тихий, чтобы его можно было расслышать за гулом моторов. Коко садится рядом с трупом. Дальнейшие чувства Коко для меня непроницаемы. Есть один вопрос, который гражданские лица на протяжении многих веков задают военным: что чувствуешь, убивая человека?Но чувства Коко в этот момент слишком личные, они слишком сильно привязаны к ужасной истории Коко, а это тьма, это мгла, непроницаемая для глаза.

Можно сказать: он слышит, как душа мертвого человека отлетает на небеса, и это заблудшая, несчастная душа, которая радуется обретенной свободе.

Или давайте скажем так: Коко смотрит сквозь крышу самолета и видит на небесах своего отца, садящего на золотом троне в зените славы. Отец кивает ему строго, но одобрительно.

Или: он мгновенно чувствует, как сущность убитого им человека проникает в него через глаза, уши, рот, отверстие на конце члена, как будто Коко съел этого человека; память вспыхивает в мозгу Коко, он видит перед собой семью и узнает своего брата, свою сестру.

Он видит белый домик на грязной улочке, рядом с которым стоит небольшая машина...

Он ощущает запах жареных черепах...

Достаточно.

Коко берет оранжевый талон из кармана мужчины и заменяет его своим. Потом он лезет в карман пиджака убитого и вытаскивает его бумажник. Пальцы его дрожат от нетерпения – скорее узнать, кто он теперь, кого он проглотил и кто теперь живет внутри него, как его новое имя. Затем он накрывает лицо убитого мужчины журналом и складывает его руки на коленях. Теперь мертвый мужчина как будто спит, и стюардесса не станет будить его до тех пор, пока все остальные не покинут самолет.

Самолет начинает снижаться, приближаясь к крохотному аэропорту Ля Каибы...

Через несколько минут он сойдет в Ля Каибе.

Представьте себе, что мы не в Центральной Америке, а во Вьетнаме. Сейчас сезон дождей, и внутри палаток в Кэмп Крэнделл шкафчики солдат покрыты капельками влаги. В воздухе висит сладкий дымок марихуаны и звуки музыки, которую мы слушаем. Спэнки Барредж, который теперь работает консультантом по реабилитации от наркотиков в Калифорнии, меняет пленки на своем большом катушечном магнитофоне “Сони”, купленном в Сайгоне, в городе Сайгоне, а не в ресторане. В большой зеленой сумке, стоящей в ногах Спэнки, лежит тридцать или сорок катушек пленки с записями друзей Барреджа из Литл Рок, Арканзас. Почти на всех пленках – джаз, картонные коробки надписаны от руки: Эллингтон, Бейзи, Паркер, Роллинз, Колтрейн, Клиффорд Браун, Петерсон, Татум, Ходжес, Уэбстер.

Это палатка единомышленников и здесь всегда играет музыка. М.О.Денглера и меня пускают сюда потому, что мы любим джаз, но на самом деле Денглера, которого обожает весь взвод, пускали бы сюда в любом случае.

Здесь музыка звучит совсем иначе, чем в другом мире, здесь она говорит совсем о других вещах и слушать ее надо как можно внимательнее.

Спэнки Барредж очень хорошо знает все свои пленки. Он помнит, где начинается практически каждая песня, и может найти любой кусок, просто мотая катушку от начала к концу и обратно. И память позволяет ему включать подряд одну и ту же песню, но в разном исполнении. Спэнки нравится делать это. Он может поставить “Солнечную сторону улицы” сначала в исполнении Татума, потом Диззи Гиллеспи и Сонни Роллинза, “Индиану” Стена Гетца, а потом песню с теми же словами, но другой мелодией под названием “Донна Ли” в исполнении Чарли Паркера. У него версий наверное пять “Звездной пыли”, не меньше шести “На какой высоте луна”, дюжина блюзов, каждый из которых, как вода, взятая из одного и того же колодца, но разная на вкус.

Спэнки всегда возвращается к Дюку Эллингтону и Чарли Паркеру. И я сидел возле колонок “Сони” рядом с М.О.Денглером наверное раз двадцать, когда Спэнки ставил вслед за “Коко” Дюка Эллингтона песню Чарли Паркера с тем же названием. С тем же названием...

– ...но такие разные, – говорит Спэнки. И он крутит пленку, пока на счетчике не появляется нужный номер, почти не глядя на сам счетчик, затягивается длинной сигаретой и нажимает “стоп” или “пуск”.

Вот, что мы слушали во Вьетнаме, прежде всего “Коко” Эллингтона.

Это музыка-угроза, это музыка всего мира, означающая, что внутри нее весь мир. Нежный баритон саксофона, звуки тромбона, ускользающая нелегкая мелодия. Тромбоны напоминают человеческие голоса. Звуки выпрыгивают из колонок и подбираются к тебе, как подбирался в ночи твой сумасшедший отец. Пианино звучит аккордами ночного кошмара, но его почти заглушает остальной оркестр. А в самом конце бас Джимми Блантона прорывается, как взломщик, сквозь все остальные звуки. И нам даже не приходит в голову, что во всех этих угрозах есть что-то театральное, почти что комическое.

– Хорошо, – говорит Спэнки. – Теперь Чарли.

Он снимает катушку с записью Эллингтона и вставляет Паркера. Опять крутит пленку, добирается до нужного числа на счетчике, опять почти не глядя. Спэнки итак знает, когда будет “Коко”. “Стоп”. “Пуск”.

И мы оказываемся в новом мире, таком же угрожающем, но более новом – в мире, который еще только наносят на карту. Этот “Коко” был записан в сорок пятом году, через пять лет после Эллингтона, когда модернизм уже добрался и до джаза. “Коко” Паркера был написан на основе песни “Чероки” английского джаз-мена Рея Нобла, хотя вы бы никогда об этом не догадались, если только не услышали случайно обе мелодии подряд. Сначала идут вступительные аккорды, очень сложные и сильные, затем начинается главная тема, которая является как бы абстракцией на тему “Чероки”, лишенная всяческой сентиментальности, подобно портрету Доры Маар кисти Пикассо или фотографиям Гертруды Стайн. Это не есть музыка целой группы, как у Эллингтона, она глубоко индивидуальна. После того, как отыграли основную тему, Паркер начинает петь. Весь первый куплет слушателей не покидает чувство, будто началось наконец то, чего они так долго ждали, к чему готовились.

Потому что Чарли Паркер начинает петь сразу, в одно мгновение. Его пение, его инструмент и воображение звучат в унисон. Песня льется сплошным потоком, Паркер делает продуманные паузы в начале каждой строки, в одной из которых поется: “У меня есть работа, которую я должен сделать”. Он тут же повторяет эту фразу еще раз, гораздо сильнее и с новой интонацией, так что теперь она звучит так: “У меня есть РАБОТА, которую я должен сделать”. И все время, пока звучит его соло, он продолжает играть. Ритм музыки напряженный, волнующий.

Затем происходит совершенно поразительная вещь. Когда Паркер доходит до середины песни, вся звучащая в ней угроза вдруг испаряется, и теперь это уже песнь сияющей славы. Паркер меняет ритм, он делается как бы более настойчивым, нетерпение переходит в грацию, в плавный ход его собственных мыслей, которые начинают теперь напоминать произведения Моцарта своей красотой и спокойствием.

То, что делает Чарли Паркер в середине “Чероки”, напоминает мне сон Генри Джеймса – тот самый, о котором я рассказывал Майклу в больнице. В дверях его спальни вырастает темная фигура. Джеймс в ужасе пытается закрыть дверь перед ее носом. Надвигающаяся угроза. Во сне Джеймс делает очень необычную вещь. Он сам нападет на своего врага, распахнув настежь дверь. Фигура уже скрылась из вида, теперь это только темное пятнышко вдали. Это был сон триумфа, сон торжества славы.

Вот что слушали мы в шестьдесят восьмом году в палатке посреди военного лагеря во Вьетнаме. М.О.Денглер, Спэнки Барредж и я, можно сказать... что мы слушали сам страх, разгаданный мастером.

Понимаете, я хорошо помню старого М.О.Денглера, помню человека, которого мы любили. В подвале на Элизабет-стрит, если бы от меня зависело, убить его или дать ему уйти и если бы это не было единственным способом сохранить собственную жизнь, я бы отпустил его. Он хотел сдаться. Он хотел сдаться, и если бы Гарри Биверс не предал его, возможно, он подошел бы чуть ближе к миру нормальных людей. Я верю в это, потому что я должен в это верить, а еще потому, что там, в подвале, Коко мог легко убить всех нас. Но он этого не сделал. Он подошел достаточно близко к миру людей, чтобы оставить нас в живых. У него была работа, которую он должен сделать, работа, которую он должен сделать, и, возможно, эта работа состояла в том, чтобы...

Я не могу пока этого сказать.

Через шесть месяцев после нашего счастливого освобождения из комнаты на Элизабет-стрит Гарри Биверс въехал в шикарный новый отель, только что открывшийся на Таймс-сквер, – один из этих новых отелей с зимним садом и водопадом. Ему дали ключи от заказанного номера, он поднялся в стеклянном пузыре лифта на свой этаж, дал швейцару, который нес его чемодан, десять долларов на чай, запер дверь, открыл чемодан и выпил прямо из горлышка почти целую бутылку водки, которая была одной из двух вещей, лежавших внутри. Затем он разделся, лег в кровать. Какое-то время Гарри мастурбировал, затем достал из чемодана полицейский револьвер тридцать восьмого калибра, который был еще одним предметом, принесенным Гарри в чемодане из его квартиры, приставил дуло к виску и нажал на курок. Он умер четыре часа спустя. На простыне рядом с головой Гарри была найдена игральная карта. Думаю, ее вышибло выстрелом изо рта Гарри. Жизнь сделалась для Биверса бессмысленной и он решил выбросить ее.

Гарри открыл дверь и отступил, пропуская черную фигуру внутрь. У него не было работы, кончались деньги, а воображение жестоко подвело его. Иллюзии Гарри были всем, что отпустил ему Господь Бог на этом свете, и теперь он чувствовал себя нищим.

Возможно, находясь в таком же отчаянии, как и Гарри, Коко когда-то тоже открыл дверь и впустил внутрь темную фигуру.

Майкл Пул каждый день отправляется в Бронкс, где ведет практику, которую сам называет “медициной на линии огня”. Мэгги слушает курс в Нью-йоркском университете, и хотя у нее вид человека, который четко видит поставленную перед собой цель, она никогда не говорит о своих планах. Майкл и Мэгги выглядят очень счастливыми. В прошлом году мы построили для них квартирку над антресолями Тино Пумо, где теперь живем мы с Винхом и Хелен. Я веду среди этих людей спокойный, размеренный образ жизни. Иногда в шесть часов я спускаюсь в бар, чтобы выпить порцию виски с Джимми, братом Мэгги, который по-прежнему стоит за стойкой “Сайгона”. Джимми – по-настоящему беспутный юноша, и теперь, когда я встречаю столько беспутных людей, но сам уже не являюсь одним из них, я испытываю перед Джимми чуть ли не благоговение.

Я думаю, что Коко хотелось уехать в Гондурас – Центральная Америка звала его. Возможно, из-за Роситы Ороско, возможно, потому что он думал, что там сможет найти свою смерть. В Гондурасе нетрудно найти способ умереть. Возможно, это с ним и случилось, и уже два года Коко лежит в вырытой наспех могиле, застреленный полицейским, или шайкой воров, или добровольным патрулем, а может, каким-нибудь пьяным фермером или же испуганным мальчишкой с ружьем. У него была работа, которую он должен был сделать, и, возможно, этой работой было найти собственную смерть. Может, на этот раз толпа добралась до него, разорвала в клочки его тело и втоптала в грязь.

СТОП. ПУСК.

Я пошел в “Нью Орлеанз” и постоял перед кассой, в которой человек, называвший себя Роберто Ортизом, купил билет в один конец до Тегусиальпы. Я тоже купил билет до Тегусиальпы. Через два часа я сел в небольшой самолет, а еще через три мы приземлились в Белизе. Когда двое пассажиров покинули самолет, в салон хлынула снаружи палящая жара; когда люди в коричневой форме открыли люк багажного отсека, чтобы выдать вещи сошедшим пассажирам, неприятный яркий свет осветил бетон аэродрома и кабину пилотов. Самолет опять задраили, и мы полетели в Сан Педро де Сула, где я увидел напоминавший небольшую коробку терминал с выгоревшим флагом на шпиле. Гондурасцы с оранжевыми посадочными талонами входили в самолет. Мы снова поднялись в воздух и практически тут же приземлились в Ля Саибе.

Я снял с полки свою сумку и прошел вперед по салону. Равнодушная ко всему стюардесса открыла люк, и я сошел по трапу в тот мир, который выбрал для себя Коко. Жара, пыль и какой-то абсолютно неподвижный свет. Рядом, на платформе, напоминавшей пристань, стояло низенькое дощатое зданьице. Это и был терминал. Коко прошел по этой дороге, а теперь ее миновал я, чтобы, поднявшись по деревянным ступенькам, пройти через здание.

Темноволосые девушки в синей авиационной форме сидели на упаковочных ящиках, вытянув перед собой красивые длинные ноги. Коко тоже проходил мимо отдыхающих девушек. Молоденький солдатик в форме с карабином чуть не больше его самого едва взглянул на него. Его скука сидела в нем слишком глубоко, чтобы зрелище белого американца могло хоть как-то затронуть его. Он даже не посмотрел на мой посадочный талон. Его презрение к гринго было непоколебимо – он не видел нас в упор. Интересно, оглядывается ли Коко сейчас назад? И если да, то что он там видит? Ангелов, демонов, слонов в шляпе? Думаю, он видит широкую многообещающую пустоту, среди которой начнут наконец заживать его раны. Пройдя мимо солдата, я оказался в небольшом предбаннике и открыл дверь, ведущую отсюда в сам терминал.

Это был длинный, жаркий, переполненный людьми зал. Все места были заняты, повсюду сидели толстые шоколадные мамаши с толстыми шоколадными младенцами. Латиноамериканцы в широкополых шляпах стояли у пыльной стойки бара, несколько молодых солдат с пустыми глазами зевали и потягивались, несколько бледно-розовых американцев смотрели куда-то по сторонам. Нас здесь уже нет, мы испарились, исчезли.

Впереди меня, и во времени и в пространстве, Коко прошел через терминал аэропорта “Голосон” и вышел на яркое солнце. Он моргает, он улыбается. Солнечные очки? Нет, пока нет. Он улетал в слишком большой спешке, чтобы подумать об очках. Я вынимаю из кармана свои очки с круглыми темными линзами и надеваю их. Картина слегка темнеет, но я по-прежнему вижу именно тот пейзаж, который привлек Коко. Он уходит от терминала легко, расслабленно, не оглядываясь назад. Он не знает, что через год я буду стоять здесь и смотреть на ту же широкую проселочную дорогу, по которой он так уверенно шагает сейчас. Перед нами довольно плоский равнинный пейзаж, земля Нигде, очень зеленая и очень жаркая. Примерно в миле от нас над равниной возвышаются поросшие редкими деревцами холмы.

Я думаю о Чарли Паркере, поддавшемуся окружавшим его обстоятельствам. Я думаю о старом толстом Генри Джеймсе, который распахивает настежь дверь и бросается на обидчика. Хотелось бы мне наполнить страницы своей книги той радостью, которую рождают во мне подобные образы. Под палящей жарой протягивают свои почти безлиственные ветки кусты джакаранды. Это лес земли Нигде, он не имеет значения сам по себе – просто лес, который растет на низких холмах, и в сторону которого движется тоненькая человеческая фигурка, делая шаг за шагом.

Тайна

Пока существуют потребности существует воображение.

Карлос Фуентес

Человеческое общество построено на соучастии в одном большом преступлении.

Фрейд, Питер Гай

С самого начала необходимо уяснить для себя, что острова Милл Уолк не существует ни на одной карте. К востоку от Пуэрто-Рико разбросаны, подобно обрывкам недосказанной фразы, крошечные Кулербские острова и Вегас, за ними еще несколько пятнышек — Вирджинские острова — остров Святого Фомы, Тортола, остров Святого Иоанна, Вирджин Горда, Анедага. Потом, словно послесловие — Ангвилла, острова Святого Мартина, Святого Варфоломея, Святого Юстаса, Святого Киттса, Редондо, Монсеррат и чуть к югу — Антигуа. Дальше острова напоминают уже камушки в прозрачном ручье — Гваделупа, Доминика, Мартиника, острова Святой Люсии и Святого Винсента, Барбадос, крошечные Гренадины и зеленый бугорок Гренады, изумруд размером с ноготь на мизинце куклы, а потом, до Тобаго и Тринидада — сине-зеленый простор океана, и так до самой Южной Америки, а это уже другой мир. Никаких больше недосказанных фраз и послесловий — просто другой образ мыслей.

Точнее, континент других чувств, более глубоких, чем все известные нам.

Так вот, в одном из домов на острове Милл Уолк по ступенькам, ведущим в подвал, быстро бежит, спасаясь от истошных криков своей матери, маленький мальчик. Бежит он так быстро, что забывает закрыть за собой дверь, и крики проникают в подвал вслед за ним, заполняя собой воздух, лишая его кислорода. Ему жарко, эти заставляют мальчика чувствовать себя виноватым, хотя и неизвестно, в каком преступлении — может быть, только в том, что он ничего не может сделать, чтобы заставить мать замолчать.

Добежав до нижней ступеньки, мальчик спрыгивает на бетонный пол, закрывает уши руками и бежит между продавленной зеленой кушеткой и деревянным креслом-качалкой к старому, видавшему виды верстаку, стоящему вплотную к стене. Верстак, так же как и мебель, принадлежит его отцу, и, хотя на нем полно инструментов — отвертки и молотки, рашпили и напильники, жестянки, полные гвоздей, тиски и плоскогубцы, лобзики и пилы, а также ручная дрель, долото, рубанок и стопка наждачной бумаги, — все же на этом верстаке ни разу ничего не смастерили и не починили. На всем лежит толстый слой пыли. Мальчик быстро ныряет под верстак и прислоняется спиной к стенке. Затем он осторожно отнимает руки от ушей. Одна секунда тишины перетекает в другую. Теперь он может дышать. В подвале прохладно и тихо. Мальчик садится прямо на пол и закрывает глаза.

Мир остается таким же — прохладным, темным и беззвучным.

Тогда он снова открывает глаза и видит прямо перед собой картонную коробку, стоящую в тени верстака, так что ее совсем не видно с другой стороны. Коробка также покрыта толстым слоем пыли. Пыли так много, что, пробегая, мальчик оставил на ней следы — они напоминают неровные строчки, кое-где стертые ластиком, здесь можно разглядеть запятые, восклицательные знаки, слова на непонятном языке. Сквозь пляшущую перед ним пыль мальчик тянется к коробке, открывает крышку и видит, что коробка почти пуста, если не считать стопки старых газет, лежащих на самом дне. Мальчик поднимает верхнюю газету и удивленно смотрит на заголовок. Он уже умеет читать, хотя и не пошел еще в первый класс. Он видит в заголовке смутно знакомое имя. «В озере найдено тело Джанин Тилман».

Тилман — фамилия их соседей, но имя Джанин звучит для мальчика так же загадочно, как и слова «в озере найдено тело». Заголовки следующей газеты тоже набраны огромными буквами. «Местного жителя обвиняют в убийстве миссис Тилман». И следующая, последняя газета сообщает, что «тайна оказалась трагедией». Здесь мальчик не понимает уже почти ни слова. Он разворачивает газету и кладет ее перед собой на пол. Время от времени в тексте мелькают знакомые слова — «тень», «жена», «дети». Но никто из людей, изображенных на фотографиях, мальчику не знаком.

Постепенно мальчик разворачивает все газеты и видит в одной из них фотографию женщины, смутно напоминающей его мать. «Наверное, ей понравится эта фотография, — думает мальчик, — надо отнести ей в подарок эти интересные старые газеты и сказать, что я нашел их под верстаком».

Мальчик кое-как собирает газеты с пола, вылезает из-под верстака и идет к выходу, несколько страниц падают и остаются лежать на полу, но он не останавливается, чтобы поднять их. Мальчик карабкается по ступенькам в кухню, затем идет по коридору в комнату матери.

Она стоит перед ним в своей синей ночной рубашке, волосы ее растрепаны, а глаза — где-то, не здесь, словно это только кажется, что она смотрит ими наружу, а на самом деле взгляд обращен внутрь.

— Ты что, не слышал меня?

Мальчик качает головой.

— Ты не слышал, как я звала тебя?

— Я был в подвале, — мальчик подходит к матери. — Посмотри, что я нашел, — это тебе.

Мать медленно подходит к нему.

— Тебе не следовало от меня прятаться.

Она берет из рук мальчика подарок, и он тут же понимает, что это вовсе не подарок, а ужасная, чудовищная ошибка. На пол падают еще несколько страниц. Мать подносит газеты к глазам. Теперь уже не только глаза, но и все лицо матери словно обращено внутрь, словно она одержима каким-то невидимым, но могущественным демоном. Она роняет газету и бежит, пошатываясь, в сторону кухни. Лицо ее смеется, но изо рта вырывается не смех, а чудовищный, нечеловеческий крик. Она опускается на стул и роняет голову на руки.

Часть первая

Смерть Тома Пасмора

1

В середине пятидесятых светлым июньским днем Том Пасмор, десятилетний мальчик с кожей такого цвета, словно он появился на свет с двухнедельным загаром, выпрыгнул из фургона молочника и обнаружил, что находится в совершенно незнакомой части Милл Уолк. С самого утра, когда он проснулся от криков, раздававшихся из спальни матери, в нем жило чувство нависшей опасности. Он проходил с этим чувством весь день, который и без того был довольно неспокойным, а сейчас, помахав на прощанье водителю фургона, вдруг почувствовал, что ощущение тревоги усилилось, оно напоминало яркий свет, бьющий в глаза. Том подумал было, не вскочить ли ему обратно в фургон, но тот уже мчался вниз по Калле Бурле. Том пристально вглядывался сквозь легкую дымку в улицу, по которой двигались в два ряда велосипедисты, конные упряжки и автомобили. Было уже далеко за полдень, и солнечный свет окрашивал все кругом в розоватые тона, вдруг напомнившие мальчику картинки из книжек с комиксами, на которых изображались обычно взрывы и пожары.

В следующую секунду сцена, за которой наблюдал Том, исчезла, почти померкла перед другой, исполненной величайшего смысла и почти невыносимой для глаз красоты. Словно под внешней оболочкой, доступной его глазу, вдруг пришли в движение какие-то неведомые механизмы. На несколько секунд Том застыл, как завороженный, не в силах пошевелиться. Казалось, что сама природа проснулась и проявила свою сущность.

Том стоял, освещенный лучами красного света, в облаке пыли, поднимавшейся от дороги.

Он привык к более спокойным улицам восточной части острова, и, возможно, призрак таинственной силы, разлитой в воздухе, почудился ему благодаря тому, что он попал на Калле Бурле, так не похожую на его родную Истерн Шор-роуд. То, на что смотрел сейчас Том, было для него словно другим миром, который он никогда не видел раньше. Он не имел ни малейшего представления ни о том, как попасть обратно на восток острова, ни о том, почему он, собственно, разыскивает в этой части города засевший у него в голове адрес. Постепенно до него снова стали долетать звуки оживленной улицы — велосипедные звонки, похожие на стрекот кузнечиков, цокот лошадиных копыт. Только теперь Том понял, что стоит, затаив дыхание, а глаза его застилают слезы. В дальнем конце улицы покачивался на козлах водитель фургона, на котором приехал сюда Том. Позвякивание молочных бутылок сливалось с общим гамом. Так что же произошло несколько секунд назад? Где он был? В другом мире? Или за призрачной оболочкой этого мира?

Том пристально вглядывался в оживленную улицу и пытался понять, чего именно он с тревогой ожидал весь день. Может, именно этого? Его словно толкнули — вытолкнули за рамки привычной реальности. На две секунды, которые показались ему вечностью, — ровно настолько, сколько все дрожало и расплывалось у него перед глазами, — он очутился в другом мире, лежащем за пределами того, в котором он жил.

Улыбнувшись, Том подумал, что все это немного напоминает романы Жюля Верна и Роберта Хайнлайна. Он отступил на шаг назад и поглядел на восток. Широкая оживленная улица была забита лошадьми и всевозможным транспортом, большую часть которого составляли велосипеды. Все это двигалось сквозь пелену света и пыли.

Том вдруг понял, что раньше просто не представлял себе, что значат на самом деле слова «час пик». На Истерн Шор-роуд часом пик называли время, когда по улице могут проехать машина-другая и играющим на мостовой детям придется уступать им место. Однажды Том видел, как врезались друг в друга два велосипедиста и по красным кирпичам мостовой разлетелось ослепительно белое белье, которое вез из прачечной один из них. Это и было в представлении Тома часом пик. Конечно, мальчику приходилось бывать в офисе отца в деловой части города, он видел движение на Калле Хоффманн, и еще он ездил с родителями в гавань Милл Ки, и они двигались в ряду небольших автобусов, машин и экипажей по обсаженной пальмами дороге, а в самой гавани он видел множество машин, ожидавших клиентов, которых требовалось отвезти в один из отелей — «Форшеймер» или «Сент Алвин». (Строго говоря, на Милл Уолк не было отелей для туристов. В «Форшеймере» останавливались в основном банкиры и всякие денежные шишки, а «Сент Алвин» давал приют бродячим музыкантам вроде Гленроя Брейкстоуна и неподражаемых «Тагетс», а также игрокам и другой публике подобного рода.) Но все же Том никогда не бывал в деловой части города ближе к концу дня и никогда не видел такого огромного потока транспортных средств, движущихся навстречу друг другу в противоположных направлениях, но в основном на запад — в сторону Шурц-бэй и Бухты Вязов. Это выглядело так, словно все жители острова внезапно решили собраться в одном конце Милл Уолк. На секунду Тома охватила паника, и каким-то странным образом это было тесно связано с тем, что он только что пережил. Он испугался, сумеет ли найти дорогу домой.

Но ему вовсе не хотелось возвращаться, по крайней мере до тех пор, пока не найдет нужный ему дом. Тому казалось, что ему вот-вот попадется какой-нибудь милый общительный человек вроде кучера молочного фургона, который пригласил Тома забраться внутрь, несмотря на то, что на фургоне висел знак «Перевозка пассажиров запрещена», и всю дорогу расспрашивал, есть ли у него девочка — Том был крупным мальчиком и выглядел скорее на тринадцать, чем на десять лет. Чувство тревоги не покидало его весь день, не давало прочесть больше двух страниц подряд, гнало из спальни в гостиную, а затем к входной двери. Наконец ему удалось немного успокоиться, меряя шагами лужайку перед домом и гадая про себя, не случится ли сегодня что-нибудь интересное — может, Сэм Тилман снова налетит на Дженни Лангенхайм или, как два дня назад, на их улицу забредет выживший из ума пьяница, который будет орать и бросаться в окна камнями.

Странно, но хотя чувство торжественной гордости, охватившее его на несколько секунд, уже исчезло, другое чувство, появившееся вместе с ним, было по-прежнему таким же сильным.

Его толкали, его двигали куда-то.

Том решил осмотреться в незнакомом месте и обнаружил, что стоит между двумя массивными деревянными зданиями, за каждым из которых виднелась лужайка, а чуть дальше — ряд домов на другой улице. Та, вторая улица, по обе стороны которой росли раскидистые вязы, казалась такой же тихой и спокойной, как Истерн Шор-роуд. Дома, стоявшие под вязами, были не такого внушительного вида, как на Калле Бурле. Том сразу понял, что вторая улица была для него запретной территорией. Он точно знал это, как если бы вокруг улицы были натянуты цепи или здесь висел знак, приказывающий держаться подальше, потому что, если он ступит на эту улицу, разверзнутся небеса и его поразит молния.

Воображаемый свет, освещавший его лицо, становился ярче и горячей. Теперь Том не сомневался, что не зря проделал свой путь через весь город. Он шагнул в сторону и увидел на запретной улице двухэтажный деревянный домик, выкрашенный сверху в темно-коричневый цвет, а снизу — в кремово-желтый.

Два дня назад Том сидел в гостиной в полосатом шезлонге и читал Жюля Верна. Он всегда находил успокоение в воображаемой, зато полной безопасности слов, собранных в предложения и абзацы. Слова стояли на месте и в то же время двигались, все время менялись, оставаясь всегда одинаковыми, открытыми для него. Это был выход, это была настоящая безопасность.

Вдруг раздавшийся снаружи звук заставил Тома вскочить с шезлонга — что-то с глухим звуком ударилось о стену дома. Затем он услышал голос, невнятно бормочущий ругательства.

— Мерзавец. Дерьмо собачье! — о стену ударился еще один камень.

Том быстро подбежал к окну, непроизвольно держа пальцем в книге то место, на котором закончил читать. На тротуаре напротив дома стоял, пошатываясь, коренастый мужчина с редеющими каштановыми волосами. У ног его лежал холщовый мешок, полный камней. Мужчина держал в каждой руке по булыжнику размером с бейсбольный мяч.

— Так поступить со мной! — вопил он. — Думаешь, с Уэнделлом Хазеком можно обращаться как с кучей дерьма?

Он резко повернулся и чуть было не упал. Потом опустил руки и согнул плечи, напоминая при этом обезьяну, и стал буравить глазами два дома, стоявшие напротив, — оба с высокими колоннами, круглыми башенками и двойными парапетами. Один из них, дом Джейкобсов, сейчас пустовал, так как мистер и миссис Джейкобс отправились на лето на континент. Другой дом занимал Леймон фон Хайлиц, загадочный и угрюмый пожилой джентльмен, вокруг которого витали отзвуки какого-то давнего скандала. Мистер фон Хайлиц всегда носил перчатки — светло-серые или лимонно-желтые, менял костюмы пять-шесть раз в день и никогда в жизни не работал ни одного дня. Он всегда быстро выскакивал на крыльцо, когда требовалось прогнать соседских мальчишек, которым пришло в голову наступить хотя бы на краешек его газона.

Нарушитель спокойствия кинул один из камней в дом фон Хайлица. Камень ударился о стену всего в нескольких дюймах от зарешеченного окна. Тому показалось, что фон Хайлиц вот-вот материализуется из воздуха, размахивая кулаком в серой лайковой перчатке.

Человек, стоявший внизу, мотнул вдруг головой, словно сгоняя муху, попятился назад и нагнулся за новым камнем, то ли забыв о том, который держал в левой руке, то ли посчитав, что одного недостаточно. Он засунул руку в холщовый мешок и стал шарить там, очевидно подыскивая булыжник подходящего размера. На мужчине были застиранные брюки и рубашка цвета хаки, расстегнутая до самого живота. Лицо и шея его были покрыты загаром, а живот — абсолютно белый. Нарушитель спокойствия потерял вдруг равновесие и упал, ударившись лицом о тротуар. Когда он сумел наконец подняться на колени, нижняя часть его лица была залита кровью. Теперь он смотрел на дом Тома. Мальчик испуганно отшатнулся от окна.

Дедушка Тома, Гленденнинг Апшоу, самая внушительная личность из всех, кого ему приходилось когда-либо видеть, одетый в неизменный черный костюм, прошел вниз по лестнице, не замечая внука, и захлопнул за собой входную дверь. Каким-то непонятным образом Том знал, что нарушитель спокойствия пришел именно к его дедушке и только он может разговаривать с этим человеком. Вскоре дедушка появился на улице и, опираясь на зонт, служивший ему тростью, пошел по мостовой туда, где стоял Уэнделл Хазек. Человек что-то прокричал дедушке, но тот ничего не ответил. Нарушитель спокойствия швырнул камень в розы, посаженные Глорией Пасмор, и снова упал как раз в тот самый момент, когда Гленденнинг Апшоу подошел к тротуару. К великому изумлению Тома, дедушка поднял человека с земли, стараясь не выпачкать костюм его кровью, и встряхнул, точно сломанную игрушку. Из окна наверху донеслись бессвязные крики матери Тома, но вдруг они резко смолкли, словно только сейчас Глория неожиданно поняла, что ее слышно на всю улицу. Отец Тома, Виктор Пасмор, спустился вниз, встал рядом с сыном у окна и стал спокойно смотреть на происходящее, не обращая внимания на сына. Том выскользнул из гостиной, все еще сжимая в руке «Путешествие к центру земли», пробежал по пустому коридору и вышел на улицу. Он боялся, что дедушка убил нарушителя спокойствия ножом дяди Генри, который всегда носил в кармане брюк.

Стояла обычная для этих мест июньская жара, температура достигала, должно быть, девяноста градусов. Том быстро пошел по тропинке к улице, и тут оба — нарушитель спокойствия и Гленденнинг Апшоу — удивленно посмотрели на него. Затем дедушка сделал Тому знак, чтобы он уходил отсюда, и отвернулся, а второй человек, Уэнделл Хазек, снова согнув плечи, продолжал в упор смотреть на мальчика. Дедушка Тома потянул его за собой, но тот вырвался.

— Ты ведь знаешь меня, — сказал он. — Или станешь делать вид, что это не так?

Гленденнинг Апшоу довел незнакомца до конца квартала, и оба они исчезли за поворотом. Том оглянулся на дом и увидел, что отец укоризненно покачивает головой. Из-за угла Истерн Шор-роуд и Ан Дай Блумен снова появился дедушка, задумчиво покусывающий на ходу нижнюю губу. Походка его была такой решительной, словно он только что отправил нарушителя спокойствия за пределы этого мира. Подняв глаза, он увидел Тома и слегка нахмурился.

Войдя в дом, Гленденнинг не произнес ни единого слова. Они с Виктором молча поднялись наверх, и как только за ними закрылась дверь спальни его матери, Том пробрался в кабинет, взял телефонный справочник Милл Уолк и листал его до тех пор, пока не нашел имя Уэнделла Хазека. Сверху слышны были громкие голоса. Тому удалось разобрать только одно слово, произнесенное дедушкой, — «наш». Или «нас»? Или «час»?

2

Том услышал вдруг звук, напоминающий крик животного, и уже через секунду усомнился, слышал ли он его на самом деле. Крик по-прежнему звучал у него в голове, но внутри, а не снаружи, потому что такой тихий звук вряд ли удалось бы расслышать за шумом и грохотом Калле Бурле.

Тому вдруг очень захотелось домой. И в самом деле, что он делает тут, в совершенно незнакомом районе? Уличное движение лишало его возможности попасть на другую сторону улицы. В те годы на Милл Уолк еще не было светофоров, а машины и другой транспорт тянулись в обе стороны, насколько мог видеть глаз. Чтобы перейти через улицу, Тому придется ждать, пока закончится час пик, а к тому времени наверняка уже почти стемнеет.

И тут он услышал настоящий, реальный звук, который окружал, словно мембрана, все звуки улицы. Крик растворился внутри себя самого и постепенно стих. Он напомнил Тому животное, которое, начав с хвоста, пожирает себя целиком.

Затем крик снова вернулся — он висел, словно розовое облако, над кварталом, простиравшимся за Калле Бурле. Облако вдруг рассыпалось на множество мелких точек, а потом превратилось в яркую нить, плывущую над крышами домов.

Засунув руки в карманы белых хлопчатобумажных брюк, Том двинулся в восточном направлении. Рубашка, прилипшая к спине, была вся в серых пятнах, оставшихся от молочных бутылок.

За домами на Калле Бурле проглядывала то здесь, то там запретная улица. Между двумя большими домами из красного кирпича он снова увидел желто-коричневое здание, а рядом — еще одно, поменьше, сложенное из необработанного известняка, между плитами которого виднелись серые полоски раствора. Том обнаружил, что стоит перед деревянным домом, разукрашенным подобно часам с кукушкой. Он пошел дальше, все время глядя в просветы между домами на соседнюю улицу. Теперь он разглядел довольно высокое двухэтажное здание с грязными стенами из бледно-желтого кирпича. Разбитое окно на первом этаже было заменено куском грязного картона. На секунду шум улицы затих за его спиной, и Том сумел расслышать клекот гуляющих во дворе здания кур.

Розовое облако плыло над крышами домов, то собираясь в шар, то вытягиваясь в тонкую линию.

За спиной снова загудели автомобили, зацокали по земле подковы, защелкали кнуты.

Том свернул в сторону, чтобы обойти угрюмое готическое здание с башенкой. Занавеска на одном из окон зашевелилась, и ему показалось, что оттуда выглядывает напоминающее череп лицо, обрамленное седыми волосами. Но человек тут же отошел от окна, превратившись в расплывчатое серое пятно.

Тонкие серые пальцы исчезли, и занавеска упала. Том подумал вдруг, хотя мысли не вполне успели сложиться в слова, что существует сейчас не в реальной жизни, а в каком-то ужасном, похожем на ночной кошмар мире, откуда необходимо выбраться как можно скорее, если он не хочет остаться в нем навсегда.

И тут снова раздался крик, и на этот раз у Тома не осталось никаких сомнений: он доносится с небольшой улочки, видневшейся за домами Калле Бурле.

Дойдя до конца квартала, он понял наконец, что слышит крики раненой собаки. Она выла и скулила одновременно, и над ней поднималось еще одно облако розового пара.

Странно, подумал Том, но крик собаки очень напоминает детский плач.

3

На углу Том остановился, чтобы взглянуть на название перпендикулярной Калле Бурле улицы. «Таунсенд» — было написано на табличке. Том совсем не знал этого района и даже не подозревал о существовании зеленой поляны с небольшой эстрадой, качелями, каруселями, раскидистыми зелеными деревьями и несколькими клетками с измученными животными, находившейся всего в полумиле от Калле Бурле. Водитель молочного фургона очень удивился бы, узнав, что кто-то из жителей Милл Уолк никогда не слышал о Парке Гете.

Том свернул за угол и увидел на противоположной стороне зеленый металлический треугольник с надписью «Сорок четвертая улица», сделанной ослепительно белой краской. В той части Милл Уолк, которую знал Том, улицы имели красивые, звучные имена, а это название вдруг показалось ему каким-то зловеще безликим.

Несчастное существо стонало и всхлипывало, словно задыхаясь.

Том увидел распростертое в пыли волосатое существо, удивительно напоминавшее человека. Вокруг шеи его была обернута толстая цепь, а окровавленные ногти впивались в землю.

Желудок его вдруг больно сжался, и Тома чуть не стошнило прямо на тротуар. Он схватился за живот и сел прямо на траву газона, разбитого перед угловым домом. Тому вдруг показалось, что существом, которое пригрезилось ему, был он сам. Сердце его затрепетало, как испуганная птица, бьющаяся о прутья клетки.

За спиной мальчика хлопнула дверь, и, обернувшись, он увидел толстую пожилую женщину, которая внимательно разглядывала его, стоя на крыльце.

— Убирайся с моего газона. Быстро. Это нарушение границ частного владения. Я этого не потерплю! — у женщины был сильный немецкий акцент, благодаря которому каждое произнесенное ею слово било по барабанным перепонкам Тома, словно брошенный с силой кирпич. Она напомнила Тому Леймона фон Хайлица.

— Мне стало дурно, и я... — начал было Том.

Кровь бросилась старухе в лицо.

— Ты врешь! Ты все врешь! — вопила она. — Убирайся отсюда.

Она начала спускаться по ступеням.

— Убирайся, понял? Я не позволю тебе топтать мою траву, ты, подонок, убирайся, откуда пришел...

Том успел вскочить на ноги и быстро отошел к противоположному краю тротуара.

— Иди, откуда пришел, — орала старуха, надвигаясь на Тома. Синий халат зловеще развевался вокруг ее грузного тела. Том испуганно пятился от нее в сторону запретной улицы.

Теперь женщина стояла на самой границе своих владений, носки ее домашних туфель были уже на тротуаре. Рука с вытянутым указательным пальцем указывала в сторону перекрестка Сорок четвертой улицы и той, другой, куда Тому ни в коем случае нельзя было попасть, хотя он и не мог бы сказать, почему именно.

Том повернулся и побежал. Он хотел добежать до Калле Бурле, но как только свернул, на ведущую туда улицу, сзади раздался истошный вопль:

— Тебе не удастся проникнуть в мой двор с другой стороны! Хочешь, чтобы я позвала полицию?

Том оглянулся и увидел, что старуха бежит за ним. Пришлось отказаться от мысли свернуть на улицу, ведущую к Калле Бурле, и бежать дальше по Сорок четвертой.

Тут старуха выкрикнула фразу, смысла которой Том не понял. Впрочем, он не был уверен, что правильно расслышал слова.

— Уличный мальчишка! — кричала она. — Глупый уличный мальчишка.

На углу Сорок четвертой и улицы Таунсенд Том снова оглянулся. Старуха стояла на углу. Она тяжело дышала и продолжала вопить:

— Подонок. Все вы такие — уличные мальчишки.

— Да, да, — покорно произнес Том. Сердце его по-прежнему сильно билось.

— Вот погоди, узнаю, где ты живешь — не унималась старуха.

Том свернул направо, в следующий квартал, и старуха скрылась за углом дома.

Безоблачное, словно покрытое голубой эмалью небо, начинало постепенно желтеть. Вскоре оно станет совсем желтым, потом — на несколько секунд — пурпурно-алым, и только после этого наступит наконец темнота.

Том заставил себя бежать быстрее. И тут впереди снова раздался вой несчастной собаки. Том застыл на месте. Том оглянулся. Окна домов, стоящих по обе стороны улицы, были наглухо зашторены и смотрели на него равнодушным, невидящим взглядом. В это время года почти все обитатели Милл Уолк держали окна открытыми целый день, чтобы в них беспрепятственно проникал свежий морской ветерок. Только мистер фон Хайлиц всегда держал окна закрытыми и зашторенными. Даже те, кто жил в «местных» домах, куда более прохладных, чем здания, построенные по европейскому или американскому образцу, летом никогда не закрывали окна.

«Ну конечно, — подумал Том, — они закрыли окна, чтобы не слышать криков несчастного создания».

Том снова сделал шаг вперед, но собака вдруг завыла так пронзительно, что куры по дворе одного из домов захлопали крыльями и испуганно закричали. Том подумал, что сейчас растает от страха и превратится в мокрое пятно на тротуаре. Он не мог двигаться дальше. Оставалось только надеяться на то, что старуха, решив, что он убежал, успела вернуться в свой дом. Том повернул назад.

И чуть не подпрыгнул от неожиданности, потому что в пяти-шести футах от него стоял подросток, примерно одного с ним роста, застывший с поднятой в воздух ногой. Мальчишка, который явно следил за Томом, выглядел таким же обескураженным, как и его добыча. Он удивленно смотрел на Тома.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Стой, где стоишь.

4

— Что? — переспросил Том, делая шаг назад.

Мальчишка смотрел на него безо всякого выражения на болезненно желтоватом лице, которое было абсолютно неподвижно, если не считать глаз. На лбу его, под шапкой черных волос, виднелась целая россыпь прыщей. Еще один огромный прыщ украшал его щеку между левым уголком рта и подбородком. Парню было на вид лет тринадцать, но у него уже было лицо взрослого человека, с которым он проживет всю свою жизнь. Но больше всего Тома поразили его бегающие черные глазки.

— Эй, не рыпайся, — облизывая губы, мальчишка изучал белые брюки и застегнутую на все пуговицы белую рубашку Тома.

Тот отступил на несколько шагов.

— Почему ты крался за мной? — спросил он.

— А ты не знаешь, да? Ну конечно, ты понятия не имеешь, в чем дело. — Он снова облизал губы.

— Я понятия не имею, о чем ты говоришь, — сказал Том. — Единственное, чего мне хочется сейчас, это вернуться домой.

— Хм, — парень недоверчиво покачал головой. Взгляд его упал на что-то за спиной Тома, и черты лица вдруг смягчились.

— Хорошо, — сказал он.

Том оглянулся и увидел за спиной девочку, которая, судя по всему, шла к ним с того места, откуда раздавались душераздирающие звуки Прямые черные волосы, свободно падавшие на ключицы, вздрагивали при каждом ее шаге. На девочке были черные велосипедные шорты и черная футболка без рукавов, на лице — темные очки, а на ногах — что-то вроде балетных тапочек. Она была лет на пять старше мальчишки и казалась Тому совсем взрослой. Он вдруг понял, что девочке нет никакого дела до брата и еще меньше — до него. Она шла к ним через улицу, от угла желто-коричневого здания. У окна на втором этаже стоял, облокотившись о подоконник, полный мужчина с короткой стрижкой.

Губы девушки, накрашенные очень темной помадой, скривились в издевательской усмешке.

— Ну-ну, — сказала она. — И что же ты собираешься делать теперь, Джерри Фэари?

— Заткнись, — сказал в ответ мальчишка.

— Бедный Джерри Фэари.

Девочка подошла достаточно близко и теперь рассматривала Тома с таким видом, словно он был комочком грязи на стекле под микроскопом.

— Так вот как, значит, выглядят мальчики с Истерн Шор-роуд.

— Заткнись, Робин, — снова потребовал мальчишка.

Робин слегка приспустила очки и теперь смотрела на Тома смеющимися темными глазами. На секунду Тому показалось, что она хочет залепить ему пощечину. Но вместо этого она поправила очки и спросила брата:

— Что ты собираешься с ним делать?

— Я не знаю, — сказал Джерри.

— О, а вот и тяжелая кавалерия, — сказала Робин, глядя через плечо брата. Джерри сделал шаг в сторону, и Том увидел, что из-за угла дома вышел толстый угрюмого вида парень в полосатой футболке и новых джинсах, закатанных почти до колена, а вслед за ним другой — чуть пониже и тощий, как скелет. На нем была рубашка на несколько размеров больше, так что плечи ее были почти у локтей мальчика, а тонкая шея торчала из непомерно широкого воротника.

Тощий мальчишка улыбался во весь рот.

— От них, похоже, будет толк, — заметила Робин.

— Уж побольше, чем от тебя, — огрызнулся Джерри.

— Но скажите же мне, что происходит, — потребовал Том.

— И ты тоже заткнись, — прикрикнул на него Джерри. Он быстро заморгал. — Так ты хочешь знать, что происходит? А почему бы тебе не рассказать мне об этом, а? Что ты здесь делаешь?

Том открыл было рот, но тут вдруг понял, что у него нет ответа на этот вопрос.

— А? А? Так что же? — Джерри снова облизал губы. — Так скажи мне, хорошо?

— Я просто...

Джерри бросил на него взгляд, полный такой ярости, что слова застыли у него в горле.

Робин с отвращением поморщилась и сделала шаг назад.

— Я иду домой, — сказал Том, делая шаг назад. Джерри снова сверкнул на него глазами, рука его мелькнула в воздухе, и, прежде чем Том успел сообразить, что происходит, он получил сильный удар в грудь, который чуть не сбил его с ног. И, прежде чем Том успел опомниться, Джерри размахнулся еще раз и ударил его по уху.

Том быстро повернулся на одной ноге и изо всех сил ударил Джерри в лицо. Кулак его угодил прямо в нос, который хрустнул, ломаясь, и по лицу парня побежала кровь.

— Ты, дерьмо! — закричала его сестра.

Джерри отнял руку от лица и двинулся на Тома. Кровь из разбитого носа стекала на его футболку.

— Нэппи! Робби! Хватайте его! — кричал Джерри.

Том перестал вдруг пятиться назад. Он разозлился настолько, что готов был сразиться со всей компанией. Он сжал руки в кулаки и тут увидел, что в глазах Джерри забрезжило сомнение. Он снова ударил, почти не целясь, и на этот раз удар пришелся на адамово яблоко Джерри. Тот упал на колени.

Толстый парень с закатанными джинсами, быстро бежал к ним через улицу, доставая на ходу нож. У худого мальчишки тоже был нож с длинным узким лезвием, в котором отражалось низкое предзакатное солнце. Том отпрыгнул назад, повернувшись в воздухе, и побежал.

Сзади послышались удивленные вопли. Когда Том поравнялся с желто-коричневым домом, дверь его открылась, и на пороге появился мужчина, стоявший до этого у окна. Лицо его было таким же плоским, как у Джерри. Он знаками показывал преследователям Тома, что следует поторопиться, схватить его, разделаться с ним.

Мир по ту сторону этого...

Тому удалось набрать скорость. Парни за его спиной кричали, чтобы он остановился: они, мол, не причинят ему вреда, только поговорят с ним, пусть посмотрит, они уже убрали ножи, и можно поговорить спокойно.

Так в чем же дело, почему он не останавливается? Или он слишком испуган, чтобы поговорить с ними?

Оглянувшись, Том с удивлением обнаружил, что тощий парень стоит посреди улицы и злорадно ухмыляется. Но толстый мальчишка в закатанных джинсах продолжал преследовать его. Человек, в котором Том без труда узнал нарушителя спокойствия, кидавшего камнями в их дом, сошел со ступенек и направился к своему сыну, которого Том не мог видеть за фигурой бегущего парня. Толстый парень бежал в его сторону, по-прежнему размахивая ножом, и вид у него был не слишком дружелюбный. Огромный живот мальчишки колыхался при каждом шаге, глаза превратились в две узкие щели, и он так сильно вспотел, что капли пота разлетались вокруг его разгоряченного лба. Тут тощий мальчишка тоже бросился бежать, быстро догоняя своего приятеля и приближаясь к Тому.

Солнце садилось, и воздух успел окраситься в пурпурно-алый цвет. Добежав до следующего угла, Том вдруг со всей ясностью увидел белую надпись на табличке с названием — «улица Ауэр». Слово поразило его полным отсутствием значения.

Ауэр.

Наш.

Час[1].

5

Том свернул за угол и увидел впереди движущийся поток на Калле Бурле. Облако пыли над дорогой было теперь темно-бордовым. Фары машин, фонари на велосипедах и повозках плыли в воздухе, подобно стайке светлячков. Вдруг послышалось жалобное конское ржание.

Один из преследователей Тома уже завернул за угол, а за ним, гораздо быстрее, чем ожидал Том, показался второй. Тощий мальчишка обогнал толстого и был теперь всего в пятнадцати ярдах сзади. Он бежал, высоко поднимая ноги и руки, в одной из которых сверкал нож. Расстояние между ними быстро сокращалось. Мальчишка был настолько уверен, что догонит Тома, что позволил себе притвориться, будто его сбивает с ног ветер и на несколько секунд остановиться. Высокомерие его пугало Тома даже больше, чем блестящее лезвие ножа — казалось, парень считает себя абсолютно непобедимым. Он вот-вот догонит Тома, и к тому времени успеет стемнеть уже ровно настолько, что люди, выглядывающие из окон, чтобы понять, что означает вся эта беготня, не смогут разглядеть, что произойдет дальше.

У Тома закололо в боку.

На Углу улицы Ауэр и Калле Бурле ему придется выбирать, куда повернуть, но в любом случае тощий мальчишка обязательно его догонит. Звук его шагов раздавался так близко, что Тому страшно было оглянуться. Он не успел решить, куда лучше свернуть, и, добежав до угла, побежал дальше, вперед.

Вытянув вперед руки, он полетел с тротуара в самую гущу движущегося потока. Вокруг гудели машины, какой-то мужчина кричал что-то неразборчивое. Преследователь Тома, успевший выбежать на перекресток, тоже закричал. Том увернулся от заднего колеса велосипеда и успел увидеть, что сзади на него надвигается лошадь. Еще один велосипедист, ехавший прямо на него, сумел отклонить свой велосипед, словно циркач во время представления, но не успел выровнять его, и упал, ударившись плечом о землю. Лицо велосипедиста выражало при этом крайнюю сосредоточенность, словно он просто пытается решить интересную трудную задачу. Велосипед отлетел в другую сторону, и прямо перед Томом выросла лошадь, размером с гору, состоящая из кожи и волос. Том кинулся влево. Лошадь в панике рванула вперед, и колеса экипажа, который она тащила, переехали несчастного велосипедиста. Том слышал кругом визг резины и грохот металла, потом перед ним неожиданно открылось ярко освещенное пустое пространство, и он тут же кинулся туда. Дважды прогудел автомобильный гудок, и, повернув голову, Том увидел надвигающиеся на него, как в замедленной съемке, фары. Том вдруг понял, что не в силах больше пошевелиться. Он ясно видел между фарами металлическую решетку, а под ней полированную полоску бампера. Над бампером и решеткой едва проступало за ветровым стеклом лицо водителя.

Том знал, что машина вот-вот собьет его, но все равно не мог двигаться. Он не мог даже дышать. Фары становились все больше, расстояние между Томом и машиной сокращалось. По телу его словно пропустили холодную волну электрического тока. Он мог только стоять и смотреть, как машина подъезжает все ближе и ближе, пока она наконец не ударила его.

И когда машина ударила его, с Томом начали происходить события, которых невозможно было избежать.

Волна тупой боли захлестнула его в тот самый момент, когда колесо машины врезалось в его ногу, сломав головку бедра и тазовые кости. Голова его разбилась о решетку, и глаза стала заливать кровь. Он тут же потерял сознание, тело его повисло на секунду на решетке и начало медленно сползать вниз. Еще две-три минуты оно висело на колесе, пока машина крутилась среди падающих велосипедов и шарахающихся лошадей. Плечо его треснуло, а сломанная кость правой ноги вылезла наружу, прорезав мышцы и кожу, словно острый поварской нож. Только через пятьдесят футов машина смогла наконец остановиться, а испуганные кони успели либо успокоиться, либо убежать. Тело Тома сползло с бампера на землю.

Содержимое его желудка и мочевого пузыря непроизвольно вылилось наружу.

Водитель открыл дверцу и выпрыгнул из машины. И в какую-то долю секунды, пока водитель с перекошенным от ужаса лицом добежал до передней части машины, с Томом Пасмором произошло еще одно событие, самое неизбежное из всего, что случилось за последние шестьдесят секунд. Сердце его остановилось, не выдержав волны боли и шока, и Том умер.

Часть вторая

Ранняя скорбь

6

Том почувствовал небывалую легкость и ощущение полной гармонии и понял, что не испытывает больше боли. Какая-то сила давила его к земле, эта сила безнадежно пыталась вернуть его в тесную оболочку. Но чувство легкости и свободы от земного притяжения мягко, но неумолимо тянуло его вверх. Крючки, глаза и липкие пальцы, пытавшиеся удержать его, один за другим повисали в воздухе, словно нити. Они натягивались все туже и туже, и Том вдруг испугался, что поддастся им — на него накатила вдруг волна жгучей любви ко всему, что он покидал. Путы вдруг отпустили его с тихим, едва слышным звуком, и любовь ко всему земному охватила его с новой, небывалой силой. И, потеряв земную сущность, Том понял, что любовь — по сути то же самое, что горе и потеря.

Слезы омыли его глаза, и Том увидел, как где-то внизу люди склоняются один за другим над тем, что было когда-то его телом. Вокруг собравшихся у тела людей царила атмосфера хаоса. Покореженные велосипеды валялись на земле, точно раздавленные насекомые. Перевернутые экипажи лежали среди разорванных мешков с зерном и цементом. Лошадь пыталась подняться на ноги посреди белого облака рассыпанной муки, еще одна пыталась пробраться к свободному участку дороги. Машины с покореженными капотами, оторванными глушителями, машины с сияющими хромированными деталями, с изящными металлическими фигурками танцующих женщин на капотах стояли в беспорядке, светя фарами во все стороны. Фары освещали новых и новых людей, спешащих к месту, где лежал раздавленный мальчик, тело которого он только что покинул, и к телу того, другого человека, погибшего под колесами экипажа.

А потом мир стал постепенно невидимым, и Том понял, что это — именно то состояние, к которому приходит в конечном итоге все живое.

Он увидел в толпе, стоявшей на тротуаре, двух подростков. Только что он бежал от них, испытывая смертельный страх, — как странно было вспоминать об этом сейчас! Они ведь не были злыми, вовсе нет. Том не мог читать их мысли, но он точно знал, что эти двое, Нэппи и Робби, один из которых был настолько полным, что грудь его висела, почти как у женщины, а другой худой, как голодная собака, жили на самом краю большого облака ошибок и замешательства и с каждым днем погружались в это облако все сильнее и сильнее. И вдруг Том понял, что они сами создавали это облако, принимая неправильные решения, подобно тому, как осьминог выплевывает чернильную жидкость.

Если бы они догнали Тома, их ножи проткнули бы его грудь, горло, а парни наслаждались бы его страхом, но даже тогда где-то в глубине души им было бы стыдно, и из этого стыда появился бы еще один из тысячи слоев, составлявших чернильное облако... и тут Том почувствовал — или увидел — что-то настолько ужасное, что поспешил отвернуться...

...и увидел, что кто-то накрыл его тело старым солдатским одеялом, а несколько мужчин повернули головы туда, откуда должна была появиться машина скорой помощи, за рулем которой — Том точно знал это — будет сидеть заядлый курильщик по имени Эсмонд Уолкер. Сейчас скорая помощь была в двух с половиной милях отсюда, на Калле Бавариа, она мчалась сквозь поток уличного движения с включенной сиреной, и Том слышал эту сирену и знал, что мужчины, стоящие над его телом, тоже услышат ее ровно через восемь минут...

...восемь минут...

Том смотрел на тело, которое принадлежало ему еще недавно, со смешанным чувством удивления, любви и жалости. Его земная оболочка была такой юной и невинной. Он так серьезно относился к своей жизни, и его домашние наверняка будут тосковать по нему, друзьям будет не хватать его, и какое-то время в мире будет существовать дыра на том месте, где раньше был он.

Но чувство небывалой легкости и гармонии уносило его все дальше от земли. Ему по-прежнему отчетливо видна была вся картина происходящего. В центре ее лежали два трупа — его и человека, раздавленного экипажем. К месту аварии постепенно съезжались полицейские — некоторые в машинах, другие на велосипедах. Они пытались оттеснить толпу и кричали:

— Отойдите. Ему не хватает воздуха. К Тому по-прежнему тянулась от земли едва различимая нить. То была нить поступков, которые он успел совершить и которые совершил бы, если бы остался жив. И нить эта постепенно растворялась, исчезала из мира реальности.

Том видел себя лежащим среди толпы и света фар и одновременно бегущим дальше на восток, как он бежал бы, вероятно, если бы удалось благополучно пересечь Калле Бурле. Том видел, как прибегает домой к разгневанным родителям... а потом видел другого, повзрослевшего Тома Пасмора, стоящего на ступеньках школы танцев мисс Эллингхаузен рядом с красивой девушкой по имени Сара Спенс, — тот, взрослый Том поднимает голову, и на лице его написаны чувства, которых не в силах понять сегодняшний Том. Спускаясь со ступенек, он исчезает, и на смену ему появляется другая картина. Теперь Том, успевший стать еще старше, сидит в обшарпанном номере отеля «Сент Алвин» и читает книгу под названием «Попытки стать невидимым» — какое забавное название. Но почему он сидит в отеле, а не в доме на Истерн Шор-роуд? И вообще, что все это такое — что-то вроде фантомных болей? Тоски по непрожитому будущему?

С момента его смерти прошло всего три минуты — не больше, чем длится песня, передаваемая по радио, которое обычно слушает его мать — чуть склонив голову, прикрыв глаза, овеваемая сигаретным дымом.

Толпа, собравшаяся на Калле Бурле, обсуждает причины аварии.

— Велосипед опрокинулся. Я видел, как это произошло. Лошадь прошлась копытами прямо по его голове. А мальчик выбежал вон оттуда — кто-то толкнул его.

«Нет, — мысленно возмутился Том, — все было совсем не так».

Музыка начала играть несколько минут назад, но Том услышал ее только сейчас: это была какая-то песня — он не знал ее названия, которую исполнял оркестр, состоящий в основном из саксофонов и труб, а потом на сцену вышел певец в черном галстуке-бабочке, он встал перед микрофоном и все им объяснил.

В конечном итоге музыка объяснила все.

Двери домов, выходящих на Калле Бурле, были открыты, и их обитатели наблюдали за происходящим стоя на крыльце или на дорожках, пересекающих их лужайки. Толстая старуха в синем халате показывала пальцем в сторону газона сбоку от своего дома.

— От этих уличных мальчишек всегда одни беды. Я напугала его, заставила убежать. А другие мальчишки? Кто знает что-нибудь о них?

Том посмотрел в ту сторону, куда она указывала, — на Сорок четвертую улицу. На Сорок четвертой улице двери домов были закрыты, и только на крыльце одного из них — желто-коричневого — сидел пьяный толстяк, который курил трубку и думал, что ему делать дальше.

Скорая помощь Эсмонда Уолкера свернула с Калле Бавариа возле Парка Гете и теперь ехала мимо застрявших машин по периметру пробки, возникшей в результате аварии. Мистер Уолкер проехал мимо фургона, набитого консервами, слегка задел машину, доставляющую продукты из «Остенд-маркет», и переключил сирену в другой режим — теперь вместо протяжного воя она издавала отдельные визгливые звуки: «бип-бип-бип». Затем он объехал двух велосипедистов, которые смотрели на его машину так, словно он был виноват, что не может двигаться быстрее, выбросил докуренную сигарету и продолжал медленно двигаться мимо машин и фургонов, берущих в сторону, чтобы дать ему дорогу.

Со своего места над всем этим хаосом Том слышал, как изменился сигнал сирены, и звук этот словно задел его, потому что звучащая вокруг музыка стала громче, заполнила собой все окружающее его пространство. Трубы звали его, а картинка внизу постепенно гасла, пока не исчезла вообще.

«Так вот как это бывает», — подумал Том, устремляясь вниз по темному тоннелю к маячившему впереди яркому свету. Он не шевелил ни руками, ни ногами, и в то же время не мог сказать, что его несет какая-то сила. Том просто летел, стоя в полный рост, словно под ногами у него была невидимая дорога. Музыка окружала его, подобно тихому жужжанию или едва различимому щебетанью птиц, а воздух нес его и музыку вперед, к мерцающему в отдалении свету.

Тоннель незаметно расширился, и теперь Том двигался вперед среди скопища теней, излучавших участие и обещавших защиту — он знал, что уже видел когда-то всех этих людей, там, в прошлой жизни, и хотя не мог узнать их сейчас, был рад повстречаться с ними вновь.

Все тело его было полно света, и Томом владело сейчас то же чувство, которое он испытал впервые, выпрыгнув из молочного фургона, — сладкое чувство абсолютной правильности всего происходящего. Все тревоги были отброшены прочь, и он никогда больше не встретится с ними вновь. Наслаждаясь этим чувством, он двигался в толпе теней к яркому свету и думал о том, что внутри его всегда жили в той или иной форме те же ощущения, просто он не замечал их раньше. Они были самой сокровенной частью его жизни, самой значительной, и в то же время незамеченной и непонятой. Он доверял этим чувствам, но никогда не полагался на них. Чувства эти порождались неясным светом, исходившим из самого центра его существования, и только теперь он узнал наконец, что этот свет действительно существует, потому что сейчас он двигался к этому свету вместе с людьми, которые любили его и желали ему мира и покоя в его новом состоянии, к которому он стремился все сильнее и сильнее. С каждым дюймом на пути к свету понимание становилось все более полным, и теперь он стремился туда, как голодный человек к накрытому столу.

Но тут длинная нить, простиравшаяся из прошлой жизни, снова захватила его, подобно крючку, и Том перестал двигаться. Его обвила еще одна нить. Люди, желающие ему добра, постепенно удалялись. Том почувствовал, что не попадет к накрытому столу чистоты чувств и понимания, который ждал его вдали. Теперь его тащили назад по тоннелю, как упирающуюся собаку, и свет постепенно мерк вдали.

Потом, когда Тома быстро протащило мимо места, с которого он наблюдал за происходящим на земле, он увидел человека в белом халате, убирающего лесенку в машину скорой помощи. Дорожную пробку почти ликвидировали, повозки и велосипеды снова двинулись мимо машины скорой помощи на запад, в направлении Бухты Вязов, но на тротуаре у места аварии по-прежнему толпились люди.

Руки, глаза, крепкие нити так властно тащили Тома назад, в его покалеченное тело, что он едва мог дышать, не то что сопротивляться. Он почувствовал себя так, словно ударился головой о бетонную плиту. Все, что произошло с Томом с того момента, когда он выпрыгнул из молочного фургона, начисто стерлось из его памяти. Несколько секунд ему еще казалось, что он слышит тихую музыку. В глаза ему бил свет мигалки, вращающейся на крыше скорой помощи.

Тома захлестнула новая волна боли, и он потерял сознание.

7

Том проснулся в комнате с белыми стенами и посмотрел сквозь спутанные провода и резиновые трубки на лица склонившихся над ним людей. Родители Тома смотрели на него так, словно впервые видели. В воздухе стоял странный едкий запах, и каждая часть его тела была полна нестерпимой боли. Том снова потерял сознание.

* * *

Когда он очнулся в следующий раз, боль, притаившаяся в самом центре его тела, снова набросилась на него. Все тело его казалось изломанным, правая нога просто вопила от боли, правая рука и плечо тихо ныли. Он снова смотрел на незнакомый потолок сквозь переплетение трубок и проводов и думал о том, что он, кажется, шел куда-то — куда? — когда новая волна боли захлестнула его. Том услышал, как кто-то стонет. Ведь он почти нашел то самое место, и вся эта боль просто не могла принадлежать ему. Затем Том с ужасом подумал о том, как сильно должно быть покалечено его тело, если он чувствует такую боль, и только тут смутно вспомнил, что с ним произошло что-то ужасное. Он увидел свое тело, распростертое посреди мостовой, и, словно из какой-то неведомой пещеры, на него обрушилась темнота. Том попытался поднять голову. Темнота висела над ним несколько секунд, но, открыв глаза, он увидел все тот же потолок, те же трубки и провода. Тогда Том решился опустить глаза и посмотреть на собственное тело.

На кровати лежало что-то большое и белое. Тома снова охватил ужас. Значит, нижнюю часть его тела отрезали и заменили на какой-то посторонний предмет! Но тут он увидел, что из этого предмета торчит его левая нога. А рядом возвышался гладкий белый холм — Том понял, что это гипс, доходивший до середины его груди. Он был в больнице. У Тома возникло вдруг ужасное предчувствие, и он попытался нащупать рукой половые органы.

От резкого движения плечо его обожгло новым приливом боли. Правая рука, тоже закатанная в гипс, лежала на груди Тома. Том заплакал. Словно сама собой его левая рука, каким-то чудесным образом оказавшаяся не в гипсе, поползла по холодной белой корке, покрывавшей большую часть его тела, и остановилась между ног. Под пальцами была гладкая поверхность, словно у пластмассовой куклы. Из отверстия, проделанного в гипсе чуть выше его ног, торчала пластиковая трубка. Значит, он лишился половых органов. Чувство облегчения, которое он испытал только что, поняв, что находится в больнице, сменилось горькой иронией — он был в больнице, потому что только здесь могло находиться то бесформенное, бесполое существо, в которое он превратился. Он будет лежать здесь всю жизнь.

Под охватившей его болью, пронзавшей бедра, мошонку и правую ногу, существовал еще один уровень боли, притаившейся, подобно акуле, выжидающей момент для нападения. Боль эта, напав, способна была заслонить собой окружающий мир. Испытав ее однажды, он никогда уже не сможет стать прежним. Боль отрежет его от самого себя и от всего, что он знал раньше. Том ждал, когда притаившаяся в самом центре его тела боль поднимется выше и захватит его целиком, но она все не подступала, словно ленясь двигаться и предпочитая оставаться молчаливой угрозой.

Том повернул голову и попытался оглядеться по сторонам, плечо его "снова заныло в ответ. Он опустил левую руку, по-прежнему зажатую между ног, чуть ниже, туда, где должен был находиться его пенис, и нащупал там нечто, испускающее мочу, — Том не мог даже представить себе, как это выглядит. На уровне его головы на другом конце простыни виднелись три ряда металлических трубок в том месте, где кончалась кровать. А рядом с кроватью, на белом столике стоял стакан воды, из которого торчала странного вида трубочка. В стоявшем рядом кресле лежала соломенная сумка его матери. Дальше, за открытой дверью, виднелись белые стены коридора. Тому захотелось вдруг закричать: «Я здесь! Я жив!»

Но горло его отказывалось издавать какие-либо звуки. Мимо открытой двери сновали по коридору врачи и медсестры. Том вспомнил, что только что видел стакан воды и снова посмотрел на него. Вода! Он потянулся к стакану левой рукой и в тот самый момент, когда коснулся пальцами столика, вдруг услышал сквозь открытую дверь голос матери:

— Прекрати! — кричала она. — Я не могу больше этого выносить!

Рука Тома дрогнула, и стакан с водой опрокинулся прямо на стопку лежащих рядом книг. Вода стекала со стола и падала на пол серебристыми каплями.

— Я терплю это всю жизнь! — кричал за дверью его отец.

Тут боль, таившаяся в центре его тела, открыла свою огромную пасть, чтобы поглотить его. Едва слышно вскрикнув, Том снова лишился сознания.

* * *

Когда он снова открыл глаза, над ним склонилось одутловатое лицо с тяжелым подбородком. В глазах его застыл немой вопрос.

— Что ж, молодой человек, — произнес доктор Бонавентуре Милтон. — Такое ощущение, что ты выныриваешь на поверхность, чтобы набрать воздуху. Тут кое-кто хотел бы поговорить с тобой.

Голова исчезла, а на месте ее возникли лица родителей Тома.

— Привет, сынок, — сказал отец, а мать сказала:

— О, Томми!

Виктор Пасмор быстро взглянул на жену, а потом снова повернулся к сыну.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.

— Тебе необязательно отвечать, — вмешалась Глория. — Теперь ты будешь быстро поправляться, мой мальчик. — Глаза Глории наполнились слезами. — О, Томми, мы были так... ты не вернулся домой, и когда мы узнали... но доктора говорят, что ты поправишься...

— Конечно, он поправится, — сказал отец. — А это что еще за ерунда, — он заметил лужу на полу.

— Вода, — выдавил из себя Том.

— Ты свалил стакан со столика, — сказал отец. — А звук был такой, словно ты вышиб окно бейсбольным мячом. Но тебе удалось привлечь наше внимание.

— Он хочет пить, — сказала Глория.

— Я — его лечащий врач, и сам схожу за другим стаканом, — послышался голос доктора. Том услышал, как он выходит из комнаты.

На секунду в палате воцарилось молчание.

— Перестань бить стаканы, — произнес наконец Виктор. — А то мы разоримся на стекле.

Глория залилась слезами.

Виктор Пасмор нагнулся поближе к сыну — от него пахло одеколоном, табаком и алкоголем.

— Тебя здорово тряхнуло, Том, но сейчас все под контролем, сынок. — Он пожал плечами.

Том заставил себя выдавить несколько слов:

— Мои... я?..

— Ты попал под машину, — сказал отец.

И тут Том вспомнил надвигающиеся на него решетку и бампер.

— С трудом выбил новый стакан, — пожаловался, входя в палату, доктор Милтон. Он встал рядом с Виктором и взглянул на Тома. — Кажется, нашему пациенту пора немного отдохнуть, не так ли? — сказал он, держа стакан около губ Тома и осторожно всовывая ему в рот изогнутую пластиковую трубочку.

Вода, вливаясь в его горло, словно жидкий шелк, наполнила Тома запахами земляники, молока, меда, воздуха, солнца. Он набрал в рот воды и разжал губы, чтобы вздохнуть, но тут доктор вынул соломинку из его рта.

— Пока хватит, сынок, — сказал он.

Прежде чем уйти, Глория погладила левую руку Тома.

* * *

Через какое-то время — через час, а может, через день — Том открыл глаза и тут же подумал, что, наверное, еще спит, таким странным показалось ему то, что он увидел. А увидел он тощую фигуру своего эксцентричного соседа по Истерн Шор-роуд — Леймона фон Хайлица, плавно надвигавшегося на него из дальнего угла комнаты. Мистер фон Хайлиц был одет в один из своих безукоризненных костюмов — светло-серый в тонкую полоску и бледно-желтый жилет с широкими отворотами, а в левой руке держал перчатки того же цвета. Да, наверное, это был ночной кошмар, потому что за спиной пожилого джентльмена стояла кромешная тьма. Мистер фон Хайлиц подошел к кровати и подмигнул Тому, который боялся, что сейчас он начнет размахивать кулаком и кричать.

Но ничего такого не произошло. Мистер фон Хайлиц, за спиной которого по-прежнему маячила тьма, погладил Тома по руке и посмотрел на него с куда большим состраданием, чем доктор Бонавентуре Милтон.

— Я хочу, чтобы ты поправился, Том Пасмор, — прошептал он, склоняясь над Томом, и тот разглядел среди морщин, прорезающих его лоб, те же темные тени, что и за спиной пожилого джентльмена. Седые волосы фон Хайлица тускло поблескивали. — Помни об этом, — прошептал он, и, отступив во тьму, которая, казалось, ждала его, исчез так же неожиданно, как и появился.

* * *

Небольшое окошко напротив кровати Тома было просто дырой, проделанной в грязно-белой стене. На стекле, вставленном в окно, виднелись следы старых пятен. Под потолком висела грязная паутина. Иногда она каким-то непонятным образом исчезала, а через несколько дней появлялась снова. Рядом с кроватью стоял столик со стаканом воды и книгами Тома. Под днищем столика был специальный поднос, который выдвигали, когда Тому надо было поесть. Возле двери стояли два зеленых пластиковых стула. Чуть подальше столика стоял специальный кронштейн, к которому крепились всевозможные емкости с растворами, которыми подпитывали Тома. Через открытую дверь Тому виден был больничный коридор, выложенный черными и белыми плитками, по которому сновали туда-сюда врачи, медсестры, нянечки, санитарки, уборщицы, посетители и ходячие пациенты. Даже когда дверь была закрыта, Том всегда чувствовал за стеной движение, кроме тех моментов, когда его особенно сильно одолевала боль.

В больнице было почти так же шумно, как в литейном цехе. Уборщики целыми днями мели коридоры, переговариваясь друг с другом и слушая на полную громкость радиоприемники. Тележки их грохотали, а металлические детали швабр громко скребли пол. Кто-то все время возил по коридору белье в прачечную, кто-то громко приветствовал посетителей, но чаще всего Том слышал чьи-нибудь крики или стоны. В то время, когда разрешено было посещение больных, целые толпы их родственников переговаривались в коридоре фальшиво бодрыми голосами, а дети бегали с громкими криками из одного конца в другой.

Но Том жил в мире физической боли и постоянной необходимости бороться с этой болью. Каждые три часа в палату заходила медсестра с белым пластиковым подносом, с которого она брала еще у дверей стаканчик, предназначенный Тому, а подойдя к кровати, подносила этот стаканчик к его губам. Затем наступил ужасный период, когда сладкая маслянистая жидкость, налитая в стаканчик, перестала ему помогать. В этот период одна из медсестер — чаще всего это была Нэнси Ветивер или Хэтти Баскомб, садилась рядом, брала его за руку и гладила по волосам.

И крошечные крупицы их сочувствия и сострадания немного усмиряли его боль.

Через минуту или две боль, поднимавшаяся из самой глубины его существа, начинала сдаваться, подобно огромному зверю, которому захотелось вдруг спать, а потом постепенно притуплялась в отдельных частях его израненного тела.

Однажды, когда Том лежал в больнице уже третью неделю, доктор Милтон зашел в палату, когда он разговаривал с Нэнси Ветивер, одной из своих любимых медсестер. Нэнси была высокой блондинкой двадцати шести лет с близко посаженными карими глазами и глубокими складками в уголках рта. Нэнси держала Тома за руку и рассказывала ему о том, как жила на первом курсе в общежитии Шейди-Маунт и там давали пищу, от которой ее всегда тошнило. Том надеялся вытянуть у Нэнси какую-нибудь информацию о ночной медсестре, Хэтти Баскомб, которую немножко побаивался, но тут Нэнси взглянула через плечо и увидела входящего в палату доктора. Она крепко сжала руку Тома.

Взгляд доктора Милтона упал на их сплетенные руки, и Том увидел, как он нахмурился. Нэнси осторожно отпустила руку Тома и медленно встала.

Доктор Милтон потер ладонью двойной подбородок и неприязненно взглянул на Нэнси, прежде чем повернуться к Тому.

— Сестра Ветивер, не так ли? — уточнил он.

На груди Нэнси висела табличка с именем, и Том не сомневался, что доктор наверняка встречался с ней раньше.

— Да, — сказала девушка.

— Разве в ваши обязанности не входят более важные вещи?

— То, что я делаю сейчас, — очень важная вещь, доктор Милтон, — сказала Нэнси.

— Так вы считаете — как бы это лучше сформулировать, — что полезно в медицинском отношении жаловаться этому мальчику из хорошей — из очень хорошей семьи — на баранину, которую вам давали в общежитии для медсестер?

— Именно так я и считаю, доктор, — Нэнси не собиралась сдаваться.

Несколько секунд врач и медсестра молча смотрели друг на друга. Потом доктор Милтон, видимо, решил, что не стоит тратить время на обсуждение вопросов медицинской этики с подчиненными. Он тихо вздохнул.

— Я попросил бы вас подумать о том, скольким вы обязаны этому заведению, — сказал он усталым голосом, словно произносил эту фразу несколько раз в день. — В этой палате лежит очень важный пациент, — он дружелюбно улыбнулся Тому. — И мне надо сейчас им заняться, сестра Ветивер. Дедушка этого мальчика, мой друг Глен Апшоу, по-прежнему один из членов больничного совета. Может быть, вы будете настолько добры и позволите мне приступить к осмотру?

Нэнси отошла от постели Тома, и доктор Милтон склонился над ним.

— Сегодня мы чувствуем себя лучше, правда? — спросил он.

— Думаю, да, — сказал Том.

— Как твои боли?

— Иногда они очень сильные.

— Ты очень скоро встанешь на ноги, — заверил его доктор. — Природа — великий доктор. Думаю, надо увеличить тебе дозу лекарств. — Он выпрямился и снова посмотрел на Нэнси. — Может быть, нам стоит увеличить дозу лекарств, как вы считаете?

— Над этим стоит подумать, сэр, — сказала Нэнси.

— Что ж, очень хорошо, — он похлопал ладонью гипс на ноге Тома. — Так и знал, что мне полезно будет зайти сюда и поболтать с мальчиком. Да, очень полезно. Все идет как надо, сестра?

Нэнси улыбнулась доктору, лицо ее едва уловимо изменилось — стало старше и чуть грубее, циничнее. Теперь оно казалось Тому менее красивым, но более внушительным.

— Конечно, — произнесла Нэнси и взглянула на Тома. И глядя в ее глаза, он вдруг понял: все, что говорил сейчас доктор Милтон, не имеет ровно никакого значения.

— Сейчас запишу новые назначения в его карточку, — сказал доктор, доставая ручку.

Затем он положил карточку в ногах кровати Тома, бросил на Нэнси взгляд, полный значения, непонятного Тому, и сказал. — Можешь сказать своему дедушке, что лечение протекает нормально, восстанавливаются мозговые рефлексы и все такое. Ему это будет приятно. — Милтон поглядел на часы. — Надеюсь, ты хорошо ешь. Здесь ведь не дают баранину, правда, сестра? Ты должен есть, понимаешь? Должен помогать матери-природе. Хорошая сытная пища — лучшее лекарство в твоем теперешнем состоянии, — снова взгляд на часы. — Боюсь, мне пора идти — у меня важная встреча. Я рад, что мы уладили это маленькое недоразумение, сестра Ветивер.

— Мы все этому рады, — сказала Нэнси.

Доктор Бонавентуре Милтон лениво поглядел на медсестру, чуть улыбнулся, словно и это было ему в тягость, и, кивнув Тому, вышел из палаты.

— Да, сэр, — задумчиво произнесла Нэнси себе под нос.

И Том окончательно понял, что представляет собой доктор Милтон.

* * *

Потом были осложнения с ногой Тома, которая стала вдруг такой легкой, почти невесомой, словно в нее накачали гелий, и казалось, что она вот-вот разорвет гипс и поднимется в воздух. Том старался не обращать внимания на эти новые ощущения, но в течение недели они стали частью невыносимой боли, которая угрожала затопить весь мир, и он почувствовал потребность рассказать об этом кому-нибудь. Нэнси Ветивер посоветовала ему сказать все доктору Милтону, действительно сказать ему, так, чтобы он не мог не обратить внимания на его жалобы. Хэтти Баскомб выразилась решительнее:

— За ужином постарайся припрятать нож и, когда старина Бонни начнет хлопать тебя по гипсу и говорить, что тебе только кажется, будто нога болит, достань этот нож и воткни в его жирную лапу.

Тому давно казалось, что Хэтти Баскомб — второе я Нэнси Ветивер, он давно уже понял, что у каждого человека есть обратная сторона, принадлежащая ночи.

Как и предполагала Хэтти, доктор Милтон только посмеялся над рассказами Тома про «легкую боль» и про «легкость» в ноге. Даже родители не поверили ему, они просто не могли поверить, что их глубоко уважаемый Бонавентуре Милтон может ошибаться (не говоря уже о хирурге — докторе Ботсуике — еще одной непогрешимой личности), и, кроме того, не хотелось верить, что Тому может понадобиться еще одна операция. Тому тоже не хотелось снова попасть на операционный стол — он хотел только, чтобы врачи разрезали гипс и выпустили воздух. Поэтому воспалительный процесс под гипсом продолжался и продолжался, и когда Нэнси и Хэтти привели наконец доктора Ботсуика осмотреть его ногу, тот сказал, что Тому требуется новая операция, и не только, чтобы вылечить воспаление, но и чтобы заново сложить неправильно сросшиеся кости ноги. Это означало, что сначала они должны снова сломать ее — для Тома это было все равно, что снова оказаться на Калле Бурле.

Хэтти Баскомб склонилась к нему из ночной тьмы и тихо сказала:

— Ты — ученик, а здесь твоя школа. Уроки даются тебе тяжело, очень тяжело, но ты должен их выучить. Многим людям не удается узнать то, что узнаешь ты, пока они не станут старше. Ты запомнишь на всю жизнь, что никогда нельзя чувствовать себя в безопасности. Ничто хорошее не длится долго. Мир наполовину состоит из ночи. Независимо от того, чей ты внук.

Мир наполовину состоит из ночи — это Том уже знал.

* * *

Том провел в больнице Шейди-Маунт все лето. Родители навещали его нерегулярно, и постепенно Том привык к этому и не ждал от них ничего другого. Они считали, что их визиты только расстраивают сына и не способствуют его выздоровлению. Поэтому они предпочитали присылать ему книги и игрушки, и если игрушки либо ломались у него в руках, либо были абсолютно бесполезны для ребенка, прикованного к постели, то книги, все как одна, доставляли ему массу удовольствия. Когда родители все же появлялись в палате Тома, они казались ему немного постаревшими и успокоившимися — пришельцами из прошлой жизни. Говорили они обычно только о том, что пережили в день аварии.

Один раз его пришел навестить дедушка. Он стоял возле кровати Тома, опираясь на зонт и смотрел на внука угрюмо и недоверчиво. Том вспомнил, что ему знакомо это неприязненное выражение лица — он давно знал, что дедушка недолюбливает его.

Том, что — убегал от кого-то?

Нет, конечно, нет, с чего бы ему убегать?

У него ведь нет друзей на той улице, правда? Может быть, он хотел добраться до Бухты Вязов? Двое мальчиков из его класса жили в Бухте Вязов, так, может быть, Тому пришло в голову пойти туда пешком, чтобы повидать их?

Том вспомнил, что не вернется больше в свой класс, потому что ему придется пропустить начинающийся учебный год.

— Может быть, — сказал он. — Я не помню, я просто не помню.

Хотя на самом деле он смутно помнил день аварии, помнил молочный фургон с надписью «Перевозка пассажиров запрещена» и водителя, который всю дорогу расспрашивал его о девочках.

Итак, кого же он все-таки собирался повидать? Память Тома отчаянно сопротивлялась, настойчивые вопросы дедушки были подобны сыплющимся на него ударам.

Но почему авария произошла на Калле Бурле, в восьми милях от Бухты Вязов? Он что, ехал автостопом?

— Почему ты задаешь мне все эти вопросы? — пробормотал Том и залился слезами.

За дверью послышались шорохи и вздохи — персонал больницы собрался посмотреть на его знаменитого дедушку.

— Ты должен держаться своей части города, — сказал дедушка, и за дверью раздались одобрительные возгласы.

В конце августа Тома пришла навестить девочка по имени Сара Спенс. Он отложил книгу, которую читал перед ее приходом, и удивленно посмотрел на Сару. Сара, похоже, тоже была немного удивлена тем, что оказалась в больничной палате и, прежде чем подойти к кровати Тома, она с интересом осмотрела все вокруг. Том подумал, что действительно очень странно, что он находится сейчас здесь в таком состоянии — на несколько секунд он стал вдруг прежним Томом Пасмором, и, когда увидел, как Сара с несчастным видом осматривает его гипс, ему показалось вдруг смешным, что девочка так расстроилась.

Сара Спенс была его подругой с самых первых школьных дней, и, встретившись с ней глазами, Том почувствовал, что возвращается к жизни. Сара поборола наконец охватившее ее смущение, и Том понял, что, в отличие от мальчиков, которые приходили его навестить, ей не страшно смотреть на следы его травм. Рана на голове Тома успела зажить, с правой руки сняли гипс, и сейчас он выглядел почти как раньше.

Прежде чем заговорить, они внимательно рассматривали друг друга, и Том увидел, что Сара очень повзрослела за лето — перед ним стояла уже не девочка, а маленькая женщина, которая прекрасно понимала, что лицо и тело ее сильно изменились за последние месяцы.

— О, Боже, — произнесла наконец Сара. — Вы только посмотрите на этот гипс!

— Я и так смотрю на него целыми днями, — ответил Том.

Улыбнувшись, Сара подняла глаза.

— О, Том, — сказала она, и на мгновение Тому показалось, что сейчас она возьмет его за руку или погладит по щеке, или поцелует, или разразится слезами — или сделает все это одновременно. И Тому так сильно захотелось, чтобы Сара коснулась его, что у него закружилась голова. А Сара никак не могла понять, что же ей хочется сейчас сделать, как лучше выразить охватившую ее нежность и скорбь. Сара подошла поближе и уже почти что протянула руку, чтобы коснуться его, но тут увидела, какой бледной стала его кожа, она казалась просто серой под золотистым налетом привычного загара. И Том Пасмор, ее старый школьный друг, вдруг показался Саре совсем чужим, словно она видела его впервые. Том похудел, лицо его стало костлявым, и, хотя Сара понимала, что перед ней маленький мальчик, под глазами его были безобразные темные круги, совсем как у старика. Но через несколько секунд лицо Тома снова обрело привычные очертания, и теперь перед Сарой лежал уже не маленький мальчик с глазами старика, а симпатичный подросток, парень, который нравился ей больше всех в классе, друг, с которым они провели вместе столько времени, разговаривая и играя — но все же Сара успела непроизвольно сделать несколько шажков назад и сложить руки на груди.

Им вдруг стало неловко в присутствии друг друга. Том почувствовал, что должен немедленно сказать что-то, все равно что, чтобы Сара не выбежала из комнаты.

— Ты знаешь, сколько я уже лежу здесь? — спросил он, и тут же пожалел об этом, потому что фраза прозвучала так, словно он обвиняет Сару в том, что она так долго не приходила. — Я лежу здесь вечно, — он словно пытался одним предложением рассказать Саре обо всех изменениях, происшедших внутри него.

— Я узнала об аварии только вчера, когда мы вернулись с севера, — казала Сара.

— С севера, — Том прекрасно понимал, что Сара имеет в виду не северную часть Милл Уолк, а северные американские штаты. Родители Сары, как и многие другие обитатели восточной части острова (Пасморы были исключением из правила), владели собственностью в Северном Висконсине и обычно проводили лето в деревянном домике на берегу живописного озера. В конце июня семейство Редвингов — один из самых влиятельных кланов Милл Уолк — первым перебиралось на озеро Игл-лейк.

— Мама встретила в Остенд-маркет миссис Джейкобс, и та рассказала ей, что с тобой случилось. Тебя ведь сбила машина?

Том кивнул. Он знал, что на языке у Сары вертится множество вопросов, которые она не решается задать.

Что ты чувствовал при этом?

Помнишь ли ты что-нибудь?

Тебе было очень больно?

— Как это произошло? — спросила вместо этого Сара. — Ты перебегал улицу перед машиной?

— Кажется, я выбежал на Калле Бурле. Был час пик и... — Том пожал плечами: он не помнил ничего из событий того дня, кроме надвигающейся на него машины.

— Как ты мог так глупо попасть в аварию? Что же ты собираешься делать дальше? Нырять в пустой бассейн?

— Думаю, теперь самым отчаянным моим поступком будет попытка встать с этой кровати.

— И когда это произойдет? Когда ты будешь дома?

— Не знаю.

На лице Сары отразилось почти взрослое беспокойство и отчаяние.

— Но как же ты пойдешь в школу, если тебя не выпишут? — Том ничего не ответил, и отчаяние, написанное на лице Сары, сменилось сначала смущением, а затем недоверием. — Так значит ты не пойдешь в школу?

— Я не могу, — сказал Том. — Мне придется пропустить целый год. — Он снова чувствовал себя подавленным. — Врачи говорят, что ближайшие восемь недель я не смогу даже встать с кровати. А когда я наконец попаду домой, то буду лежать на той же больничной койке, только у нас в гостиной. Так как же я могу пойти в школу, Сара? Ведь я не могу даже встать с кровати. — Боль постепенно возвращалась, и теперь Том почти кричал. Он ненавидел себя за то, что издает в присутствии Сары подобные звуки. У Сары Спенс был такой вид, словно она жалела о своем приходе в больницу, и она была права — ей не было места в этих стенах. Сара была лучшим другом Тома, хотя он понял это только сейчас, но теперь между ними лежала пропасть.

Сара не выбежала из комнаты, но для Тома было только мучительнее сознавать, что она смотрит, как он вытирает глаза и нос. Сара невнятно бормотала, что все будет в порядке. Том смотрел, как она постепенно удаляется в царство равнодушного дневного света, вежливо пытаясь спрятать ужас, который испытывает при виде его боли и гнева. Сара не знала самого главного — она не знала, что между ног Тома не осталось ничего, кроме трубочки для вывода мочи, — это было настолько ужасно, что сам Том не мог думать об этом больше нескольких секунд. Левая рука Тома непроизвольно нащупала гладкую, поверхность гипса между ног. У тебя, наверное, все чешется под гипсом, — сказала Сара, и Том отдернул руку, словно гипс был раскален докрасна.

Сара сидела в палате, пока не закончилось время, отведенное для посетителей. Она рассказывала Тому о своем новом щенке по имени Бинго, о том, чем занималась «на севере», как кузен Фрица Редвинга по имени Бадди взял моторную лодку и выехал на середину реки, чтобы попробовать глушить рыбу динамитом. В голосе ее звучали доброта и смущение, сочувствие и симпатия и множество других чувств, которые Том не мог — или не хотел — назвать словами. Через полчаса в палату зашла Нэнси Ветивер и сообщила Саре, что ей пора уходить.

— Я и не знала, что у тебя такая хорошенькая подружка, — сказала Нэнси. — Я, кажется, ревную.

Сара густо покраснела и потянулась за сумочкой. Уходя, она пообещала, что скоро придет снова, и улыбнулась Тому одними глазами, стараясь не замечать стоящую рядом Нэнси. Но больше Сара ни разу не приходила к нему больницу.

* * *

Через два дня дверь его палаты открылась, и Том поднял глаза от книги в надежде увидеть Сару Спенс. Но с порога ему улыбался Леймон фон Хайлиц. Пожилой джентльмен без слов понял, в чем дело.

— Ты, кажется, ждал кого-то другого, — сказал он. — Но это всего-навсего твой капризный старый сосед. Мне уйти? Ты хочешь побыть один?

— Нет, нет, пожалуйста, заходите, — как ни странно. Тому приятен был его визит. Мистер фон Хайлиц был одет в синий костюм и двубортный жилет, в петлице торчала ярко-красная роза, а на руках красовались перчатки того же цвета. Он выглядел немного глупо, но вместе с тем очень элегантно. И Тому вдруг захотелось выглядеть точно так же, когда он достигнет того же возраста. Тут в памяти его всплыло вдруг смутное воспоминание, и Том удивленно посмотрел на мистера фон Хайлица, который ответил на его взгляд дружелюбной улыбкой, словно снова понял состояние Тома без единого слова.

— Вы уже приходили навестить меня, — сказал Том. — Это было давно.

— Да, — подтвердил фон Хайлиц.

— Вы сказали... вы сказали, чтобы я запомнил ваш визит.

— И ты его запомнил. А теперь я пришел опять. Насколько я понимаю, тебя скоро перевезут домой, но я подумал, что ты с удовольствием прочтешь пару книг, которые я захватил для тебя из дому. Я не обижусь, если они тебе не понравятся. Но ты должен попробовать.

И в руках его появились, словно сами собой, две книги — «Пестрая лента» и «Убийства на улице Морг». Фон Хайлиц протянул книги Тому: «Я надеюсь, ты будешь настолько любезен нанести мне визит, когда окончательно поправишься».

Том растерянно кивнул, и фон Хайлиц тихо выскользнул из комнаты.

— Кто это, черт возьми, был? — спросила его Нэнси Ветивер. — Дракула?

* * *

Тома выписали из больницы тридцать первого августа. В гостиной для него поставили больничную койку. Гипсовый панцирь заменили другим, поменьше, который покрывал его ногу от колена до бедра. Оказалось, что он вовсе не лишился половых органов. Через несколько дней после выписки Тома пришла навестить Нэнси Ветивер. Сначала Тому показалось, что она принесла с собой всю суету покинутой им больницы. Нэнси рассказывала ему истории про других медсестер и больных, которых знал Том, и истории эти увлекали его гораздо больше, чем рассказы Сары Спенс о каникулах в Висконсине. Хэтти Баскомб обещала наслать на Тома проклятие, если он не придет ее навестить.

Вскоре вернулась из «Остенд-маркет» Глория Пасмор, которая чувствовала себя сегодня лучше, и поэтому отправилась заказать продукты, пока Нэнси сидела с Томом. Глория была так убийственно вежлива с Нэнси, что той сразу сделалось неловко, особенно когда ее стали спрашивать о происхождении и образовании. Том впервые заметил, что Нэнси не очень грамотно разговаривает и иногда смеется над вещами, которые вовсе не кажутся такими уж смешными. Спустя несколько минут мать Тома почти что указала Нэнси на дверь, весьма неискренне поблагодарив ее за все, что та сделала для ее сына.

Закрыв за Нэнси дверь и вернувшись в гостиную, Глория сказала:

— Медсестрам ведь не надо давать на чай? Мне кажется нет.

— О, мама, — только и смог произнести Том, прекрасно понимая, что Нэнси Ветивер вынесен приговор.

— Эта девушка показалась мне очень тяжелым человеком, — сказала Глория. — А я всегда немного побаивалась тяжелых людей.

Часть третья

Ненависть и спасение

8

Когда позже, став взрослым, Том Пасмор вспоминал тот год, который провел один дома, он не мог четко представить себе лица всех сиделок, которых нанимали, потом увольняли и прогоняли вон. Он не мог также вспомнить всех учителей, которые пытались заставить его прервать чтение и выучить уроки. Родители проводили с ним не слишком много времени, и единственное, что Том помнил четко, это как он лежал один в пустой гостиной и читал. Год этот можно было условно поделить на три части: когда он лежал в постели, когда ездил в инвалидном кресле и когда начал передвигаться на костылях. За этот год Том перечитал все книги в доме и все книги, которые приносил его отец из городской библиотеки. Том читал все без разбора, не пытаясь оценивать прочитанное, а иногда даже не понимая смысла. Он перечитал старые детские книжки, прочел любимых авторов отца — Зейна Грея, Эрика Амбера и Эдгара Райса Берроуза, потом книги Глории Пасмор — С.С.Вандайна, Е.Филлипса Оппенгейма, Майкла Арлена, Эдгара Уоллеса и «В поисках Брайди Мерфи». Он прочитал Сакса Ромера, Х.Ф.Лавкрафта и «Мифологию Булфинча». Потом пошли романы про собак Алберта Пейзона Терхуна и про лошадей — Уилла Джеймса, «Зов свободы», «Черная красота» и «Лягушка» полковника С.П.Микера и роман о Галилее какого-то венгерского писателя. Потом Том стал читать романы о гонщиках, особенно ему понравились «Уличные гонки», где мальчик погибал в автомобильной катастрофе. А когда отец стал приносить книги из библиотеки, Том жадно глотал все — Агату Кристи, Найо Марша, Дэшилла Хэммета и Раймонда Чандлера. Он прочел книгу «Корпорация убийц» о карьере Луиса «Лепке» Бучалтера и Эйба Рилза. А однажды раздраженный до предела Виктор Пасмор появился в гостиной с полной сумкой книг, которую вручил ему во дворе и велел передать Тому Леймон фон Хайлиц. Это были романы Рекса Стаута о Ниро Вульфе, и Том прочел их, не отрываясь, один за другим. Он прочитал примерно треть Библии и половину пьес Шекспира, потом увлекся приключениями Шерлока Холмса, Ричарда Хэнни и лорда Питера Уимси. Затем были «Юрген», «Первый» и «Слан», а потом, — бесчисленное количество романов, в которых молоденькие гувернантки приезжали в старинные французские поместья и влюблялись там в молодых дворян, которые вполне могли оказаться контрабандистами, но почему-то не оказывались.

Том прочитал «Дракулу», «Высоты Вазеринга» и «Холодный дом», после чего пристрастился к Диккенсу и стал читать подряд все его романы — «Большие ожидания», «Записки Пикквикского клуба», «Мартин Чаззлуитт», «Домби и сын», «Тайна Эдвина Друда», «Наш общий друг», «Повесть о двух городах». Потом по совету озадаченного библиотекаря Том перешел от Диккенса к Уилки Коллинзу и буквально проглотил в один присест «Лунный камень», «Без имени», «Армадейл» и «Женщину в белом». Потом, тоже по рекомендации библиотекаря, он увлекся произведениями Эдит Уортон, но быстро переключился на Марка Твена, Ричарда Генри Дана и Эдгара Алана По. Затем Том прочитал, хотя уже и не так быстро, «Замок Отранто», «Монаха» и «Великую книгу ужасного и сверхъестественного». Мистер фон Хайлиц снова остановил на улице его отца и передал Тому еще несколько книг — «Дом стрелы», «Последнее дело Трента» и «Несносный Фэррар».

До того, как Том попал в аварию, книги были для него возможностью ускользнуть из мира обыденности, теперь же в них была вся его жизнь. Иногда — очень редко — к Тому заходили бывшие одноклассники, и во время этих визитов Том узнавал, что время за стенами его дома вовсе не остановилось — Бадди Редвингу подарили на день рождения «корвет», а Джеми Тилмана исключили из Брукс-Лоувуд за то, что он курил за школьной сценой, футбольная команда выиграла восемь игр подряд, а баскетбольную преследовала полоса неудач. Но друзья заходили редко и уходили довольно быстро, и Том, которого гораздо больше, чем школьные сплетни, интересовал огромный мир за пределами Истерн Шор-роуд и Милл Уолк, читая книги, забывал о своих увечьях и о своем одиночестве. Погружаясь в книги, он оставлял позади свое немощное тело и бесполезный гнев и бродил по лесам и городам в компании героев и героинь, которые жили ради денег, ради любви, ради мести, которые убивали, воровали, спасали Англию от заговоров, пускались в опасные путешествия и преследовали, словно тени, своих двойников по туманным улицам Лондона прошлого века. Он ненавидел свое тело и инвалидную коляску, хотя плечи и руки его стали мускулистыми, как у штангиста, а когда встал наконец на костыли, молча проклинал неуклюжую имитацию ходьбы, в которой вынужден был участвовать: настоящая жизнь — его настоящая жизнь — проходила на страницах сотен романов, прочитанных за этот год. Все остальное было сплошным ужасом — бесконечные падения, ползание на четырех точках, крики раздраженных учителей, а главное, сны — по ночам ему снились лужи крови, расплющенные или расчлененные тела.

Через год после аварии Том отбросил костыли и стал снова учиться ходить самостоятельно. К тому времени Том Пасмор очень сильно отличался от мальчика, который выпрыгнул год назад из молочного фургона.

И Том, и его родители объясняли изменения, происшедшие в его характере, чтением книг. Родителям Тома казалось, что странноватый, почти незнакомый мальчик, который бродит по дому, держась за столы и стулья, подобно полуторагодовалому ребенку, сознательно отдалился от реальной жизни, выбрал для себя мир теней, мир таинственного и непознанного.

Сам Том считал совсем иначе — он был уверен, что только за этот год понял, что такое настоящая жизнь, чтение не только спасло его от безумия, вызванного гневом и скукой, оно помогло ему бросить взгляд на взрослую жизнь — он словно был невидимым участником сотен драм и, что гораздо более важно, слышал тысячи разговоров, узнал множество оценок тех или иных событий, наблюдал человеческую глупость, жестокость, хитрость, дурные манеры и двуличие, которые почти всегда осуждались. К тому же он проникся красотой английского языка, ощущением его корней, и в голове Тома навсегда засела мысль, что красноречие само по себе является благом и добродетелью. И еще — он стал лучше понимать мотивы, двигавшие поступками людей. Книги, которые читал Том, и были для него настоящим образованием, гораздо в большей степени, чем уроки приходящих учителей. Иногда во время чтения Тому становилось вдруг жарко, ему казалось, что герои, действующие в книге, вот-вот сделают великое открытие, которое будет принадлежать и ему, — откроют царство скрытого смысла, таящегося за оболочкой видимого мира.

Поступив в высшую школу Брукс-Лоувуд, Том способен был заставить половину класса содрогаться от смеха репликой, которую вторая половина обычно не понимала или не хотела понимать. Том вскакивал с места, слыша громкие звуки, и надолго уходил в себя — окружающие называли такие периоды «трансами». У него была репутация «нервного» мальчика, потому что он никогда не сидел спокойно более нескольких секунд — тут же начинал дергаться, потирать подбородок или болтать с кем-нибудь, кого угораздило оказаться рядом. Тома мучили кошмары, и иногда он ходил во сне. Если бы Том действительно учился в школе так хорошо, как должен был, судя по показателям его тестов, его эксцентричное поведение списали бы на причуды интеллектуально одаренной личности, и совет попечителей школы наверняка предложил бы ему поступить в медицинский колледж — на Милл Уолк вечно не хватало врачей. Но Том не хотел учиться, поэтому его считали странным мальчиком, и поэтому он получал от опекунского совета лишь брошюры с предложением третьесортных колледжей в южных штатах.

Девять месяцев, проведенных в инвалидной коляске, не прошли даром — у Тома были широкие плечи и развитые бицепсы, которые не исчезли даже тогда, когда тело его выросло до шести футов четырех дюймов. Баскетбольный тренер, пребывавший в отчаянии после нескольких неудачных сезонов, организовал встречу с Томом и его отцом в присутствии директора школы, который давно втайне считал Тома Пасмора симулянтом. Том вежливо отказался иметь что-либо общее со спортивными командами школы.

— Я вырос таким высоким по чистой случайности, — заявил Том в кабинете директора троим мужчинам с непроницаемыми каменными лицами. — Почему бы вам не представить себе, что я ровно на фут короче?

Том не имел в виду ничего плохого, но тренеру показалось, что Том издевается над ним, директор тоже почувствовал себя оскорбленным, а Виктор Пасмор пришел в ярость.

— Будь любезен разговаривать по-человечески! — пророкотал он. — Ты должен участвовать в жизни школы! Ты не можешь больше целыми днями сидеть в своей берлоге!

— Звучит так, словно баскетбол стал обязательным школьным предметом, — тихо, словно самому себе, сказал Том.

— Для тебя — да! — не унимался отец.

И тогда Том бросил реплику, которая привела в ярость всех присутствовавших в кабинете директора.

— Я ничего не знаю о баскетболе, кроме того, что прочитал у Джона Апдайка. Кто-нибудь из вас читал «Кролик, беги!»

Конечно, никто из них не читал Апдайка — тренер вообще подумал, что речь идет о какой-нибудь книге про животных.

Том прозанимался баскетболом примерно месяц. Тренер быстро обнаружил, что его новый игрок просто не способен удержать мяч или отдать пас, не говоря уже о том, чтобы забросить мяч в корзину. Он не смог запомнить даже названия баскетбольных позиций. Тому удалось заинтересовать одного из своих друзей, Фрица Редвинга, романом «Кролик, беги!», описав ему сцену орального секса, встречающуюся на страницах книги. Книга, взятая в аптеке Ан Дай Блумен (ни один Редвинг никогда не заплатил бы деньги за такую смешную вещь, как книга), так поглотила Фрица, что это вызвало беспокойство у его родителей, и через три дня, взяв из рук сына книжку, они с ужасом и удивлением обнаружили, что она открыта именно на том абзаце, который описал Фрицу Том Пасмор.

Редвингам было бы намного легче, если бы они застали сына за занятием теми самыми вещами, которые описывались в книге. Но то, что Фриц читал об этом, было просто ужасно. Сексуальные эксперименты можно было бы отнести за счет переходного возраста, но читать о таком — это уже попахивало извращением. Фриц тут же признался, что узнал об этой книге от Тома Пасмора. И поскольку Редвинга были самой богатой, влиятельной и уважаемой семьей на Милл Уолк, репутация Тома были серьезно запятнана. Его считали теперь не вполне благонадежным.

Том предпочитал быть именно таким, каким его считали. Его вовсе не прельщала перспектива стать жалким подобием одного из Редвингов, хотя именно такой была заветная мечта почти всех членов высшего общества Милл Уолк. Благонадежность Редвингов состояла в отсутствии мыслей и приверженности привычкам, которые выдавались почему-то за единственно возможную манеру поведения, хотя на самом деле это были просто хорошие манеры и не более того.

Настоящий представитель их круга обязательно опаздывал на пять минут на деловые встречи и на полчаса — на вечеринки, старался как можно лучше играть в теннис, поло и гольф. Пил виски, джин, пиво и шампанское — поскольку мало что знал о других спиртных напитках; носил шерсть зимой и хлопок летом. (Признавая при этом одежду определенных фирм) Они улыбались и обменивались последними шутками, никогда не высказывали прилюдно своего неодобрения по тому или иному поводу и никогда ничего не хвалили. Они делали деньги (или жили на проценты, как в случае с Редвингами), но считали дурным тоном обсуждать это. Они скупали произведения искусства, но не носились с ними, как с писаной торбой, — картины, в основном пейзажи и портреты, предназначались для того, чтобы украшать стены, подниматься в цене и свидетельствовать о хорошем вкусе своих владельцев. (Когда Редвинги или другие члены их кружка решали подарить «что-нибудь из искусства» музею Милл Уолк, они обычно требовали, чтобы зал, где повесят картины, сделали точной копией с их гостиной, иначе картины не будут смотреться). Они читали романы, предназначенные для удовольствия женщин во время летнего отдыха, поэзия существовала в их жизни либо в виде безукоризненно зарифмованных детских стихов, либо в виде длинных произведений, содержание которых было многозначительно и туманно. «Классической» музыкой считались хорошо знакомые всем мелодии, под которые они обычно веселились и появлялись на людях в своих лучших костюмах и платьях. Они старались, пока было возможно, закрывать глаза на любые неудобства, которые приходилось иногда испытывать. Эти люди проводили лето в Европе, где в основном ходили по магазинам, на курортах Южной Америки, где ходили по другим магазинам, или «на севере», лучше всего на озере Игл-лейк, где пили пиво, ходили на рыбалку, устраивали роскошные пиршества и заводили интрижки с чужими женами и мужьями. Никто из них не знал иностранных языков — сама идея казалась им просто смешной, однако здесь вполне допускались зачаточные знания немецкого языка, на котором говорил дедушка, владевший когда-то собственностью на востоке острова и сумевший нажить на ней состояние. Дети их посещали школу Брукс-Лоувуд, участвовали по возможности во всех спортивных состязаниях, игнорировали или высмеивали некрасивых и непопулярных учеников, презирали бедных и коренное население острова, считали все части Восточного полушария кроме Игл-лейк и его окрестностей глухой провинцией. После школы они отправлялись в колледж, где шлифовались их хорошие манеры, при этом они не позволяли испортить себя интересными, но не имеющими значения для жизни на Милл Уолк идеями и воззрениями, а потом возвращались на остров, чтобы жениться и продолжить свой род, а также наживать и проживать богатство. Никто из них не выказывал на людях беспокойства и ни разу не произносил ничего такого, чего окружающие не слышали бы раньше. Они становились членами клуба основателей, яхт-клуба, одного или обоих существующих на острове кантри-клубов, оставаясь при этом членами клуба выпускников своего колледжа и, если речь шла о молодых бизнесменах, вступали в клуб организации Кивание, чтобы не показаться снобами. И, конечно же, все они принадлежали к англиканской церкви.

Что касается внешности, это были обычно молодые люди выше среднего роста с белокурыми волосами, голубыми глазами и безукоризненными зубами. (Хотя сами Редвинги были низенькими, коренастыми, темноволосыми и с большими щелями между зубов).

Один из многочисленных членов семейства Редвингов попытался когда-то ввести на острове новое развлечение — псовую охоту на лис, но у него ничего не получилось. На острове не было лисиц, а местные хорьки и дикие кошки быстро научились убегать от завезенных на Милл Уолк борзых, изнывающих от жары в непривычном климате. Поэтому увлечение охотой свелось постепенно к посещению Охотничьего бала, на который мужчины являлись в кожаных сапогах и розовых охотничьих куртках. Попытка внедрить этот обычай ясно показывает, что члены высшего общества Милл Уолк были преимущественно англофилами, хотя выражалось это в основном в пристрастии к пышным драпировкам, тканям в цветочек, консервативной манере одеваться, кожаной мебели, стенам, отделанным деревянными панелями, маленьким собачкам, званым обедам, на которых обязательно подавали дичь, «красноречивым» портретам любимых зверюшек, а также в полном равнодушии ко всему, что касалось интеллектуальной жизни, жизнерадостном бескультурье, врожденном чувстве собственного превосходства над окружающими и прочих подобных вещах. И конечно, они считали, что все части Милл Уолк, кроме восточной, где жили Редвинги, их родственники, друзья и знакомые, и, пожалуй, Бухты вязов, хотя она и находилась к западу от гольф-клуба Глен Холлоу, не принадлежат к цивилизованному миру. Частью этого мира признавались также Бермуды, Мастик, Чарльстон, определенные части Бразилии и Венесуэлы — особенно те, где отдыхали обычно Редвинги, — некоторые районы Ричмонда, Бостона, Филадельфии, Нью-Йорка и Лондона, Игл-лейк, горы Шотландии и Аляска, где находился охотничий дом Редвингов. Представители их круга имели право доехать в любое из этих мест, но считалось опасным вольнодумством оказаться в каком-нибудь из мест, не включенных в этот список, олицетворявших для любого здравомыслящего человека все, к чему стоит стремиться в этой жизни.

Все, к чему должен стремиться благонадежный юноша.

9

Том стал интересоваться убийствами, которые случались иногда на Милл Уолк, он вырезал и хранил вырезки из журнала «Свидетель», в которых сообщалось об этих убийствах. Он не мог бы сказать, почему так интересуется этим, но после каждого убийства, совершенного на природе или в помещении, оставалось тело, безвременно оставленное душой, тело, которое при других обстоятельствах осталось бы полным жизни.

Глория была очень удручена, когда нашла альбом с этими вырезками, который выглядел вполне обычно — обложка из коричневого картона, толстые желтые страницы, — и это покоробило Глорию еще больше: в таком альбоме должны были храниться этикетки от спичечных коробков или фотографии из летнего лагеря, а вместо этого она увидела там вырезки с чудовищными заголовками: «Тело найдено в грузовике», «Сестра министра финансов убита при попытке ограбления». Она хотела унести альбом из комнаты Тома и отругать его за пристрастие к подобным вещам, но потом решила притвориться, что не видела его, и оставить все как есть. В конце концов альбом Тома был всего лишь, одной из многих вещей, которые угнетали, тревожили или расстраивали Глорию Пасмор.

Большая часть убийств, случавшихся на Милл Уолк, были такими же обыденными, как альбом, в который Том складывал вырезки с сообщениями о них. Фермера, разводившего свиней, ударили кирпичом по голове и бросили в загон для скота, где он был затоптан и наполовину съеден собственными домашними животными. «Свидетель» назвал это: «Жестокое убийство фермера с Центральных равнин». Спустя два дня в газете появилось сообщение о том, что сестра фермера созналась в убийстве: «Он сказал, что собирается жениться и я должна покинуть ферму, где родилась и выросла».

В старой части города убит при попытке ограбления местный бармен. Один брат убил другого в канун Рождества — «Спор из-за Деда Мороза привел к смерти». Темнокожая женщина заколота в своей хижине на Могром-стрит — «Сын убивает мать из-за денег, спрятанных в матраце, — более трехсот тысяч долларов!»

Глория решила исповедаться в своих бедах человеку, готовому к сочувствию.

Учитель английского языка Брукс-Лоувуд Деннис Хэндли, мистер Хэндли, или просто «старик Хэнд», как звали его между собой ученики, приехал на Милл Уолк после университета, прельстившись солнечным пейзажем, жалованьем, способным обеспечить вполне приличное существование, квартирой с видом на океан и относительно спокойной жизнью. Поскольку мистер Хэндли любил свою работу, рад был вырваться из школы в Нью-Гемпшире, где царили чересчур строгие нравы, был человеком спокойным и дружелюбным и практически не знал, что такое сексуальное желание, жизнь на острове была как раз для него. Он считал, что плата за квартиру могла бы быть и поменьше, но во всем остальном жизнь в тропиках устраивала его целиком и полностью.

Когда Глория Пасмор рассказала ему об альбоме с газетными вырезками, Деннис согласился поговорить с мальчиком. Он не мог бы объяснить, почему, но пристрастие Тома к подобным вещам казалось ему нездоровым. Конечно, вырезки могли быть материалом для будущих рассказов, но от всего этого веяло какой-то извращенной, болезненной одержимостью. Ведь Том Пасмор не собирается писать криминальные романы или детективы? И Деннис пообещал Глории, которая выпила в тот день на два коктейля больше, чем обычно, что попытается что-нибудь выяснить.

Незадолго до этого Деннис сказал Тому, что еще в университете начал собирать редкие издания книг некоторых авторов — Грэма Грина, Генри Джеймса, Ф.Скотта Фицджеральда — и если Том захочет полистать эти книги, он может прийти в любое время. В пятницу, на следующий день после разговора с Глорией Пасмор, Деннис спросил Тома, не хочет ли он зайти к нему после школы, чтобы ознакомиться с книгами и, если ему захочется, взять что-нибудь почитать. Деннис сказал, что сам отвезет Тома к себе, а потом домой, и Том с удовольствием согласился.

Они встретились перед кабинетом Денниса и спустились, пробираясь сквозь толпу мальчишек, по широкой деревянной лестнице, мимо витража с изображением герба Брукс-Лоувуд. Деннис был очень популярен среди учеников, поэтому многие останавливались, чтобы поговорить с ним, пожелать ему приятного уик-энда, а некоторые даже здоровались с Томом, почти не глядя при этом в его сторону. Если не считать здорового цвета лица, Тома вряд ли можно было назвать красавцем, хотя в нем и было более шести футов роста. У него были такие же шелковистые белокурые волосы, как у матери, и плечи его красиво проступали под помятым твидовым пиджаком (В этот период жизни Тома абсолютно не волновало, что он надел на себя утром — он просто не замечал этого). На первый взгляд он напоминал очень молодого профессора колледжа. Некоторые здоровались с ним, остальные же вели себя так, словно Том был пустым местом. Они стояли посредине лестницы, пока закончившие учиться мальчики спускались вниз, и Деннис объяснял Уиллу Тилману задание на выходные, внимательно разглядывая Тома, на лице которого играли разноцветные блики, отбрасываемые цветными стеклами витража. Деннис видел, что Том старался изо всех сил слиться с толпой — он словно заставлял себя быть одним из учеников. И, несмотря на общительность и чувство юмора, которые всегда отличали Тома, Деннису вдруг стало неприятно стоять с ним рядом.

Вскоре они вышли из школы и оказались на стоянке, где Деннис обычно ставил свой черный «корвет» с откидным верхом, который выглядел немного высокомерно среди потрепанных пикапов, старых велосипедов и напоминавших подводные лодки «седанов», на которых ездили остальные преподаватели. Тому пришлось сложиться пополам, чтобы поместиться в машине, колени его оказались примерно на уровне носа. Он улыбнулся, и улыбка тут же сгладила неприятное впечатление, возникшее у Денниса несколько минут назад. Улыбнувшись в ответ, Деннис сообщил Тому, что он, наверное, самый высокий пассажир, которого ему приходилось возить в своей машине.

Выезжая на Скул-роуд, Деннис прибавил скорость. Ветер трепал волосы и галстук Тома, и у учителя было такое чувство, словно он посадил рядом с собой на сиденье добродушного большого пса.

— Тебе, наверное, тесно, — сказал он. — Можешь подвинуть сиденье назад.

— Я уже подвинул, — улыбнулся Том. Сейчас он был похож на циркового акробата.

— Потерпи, осталось недолго, — успокоил его Деннис, сворачивая на Калле Бергофштрассе.

Они проехали мимо дорогих магазинов и оказались на Калле Дроссельмейер с четырехполосным движением, миновали новый торговый центр «Дос де Майо» и статую Дэвида Редвинга, первого премьер-министра Милл Уолк, оставили позади несколько кузниц, палаток предсказателей судьбы, автомастерских и магазинчиков, где продавали питонов и гремучих змей. Они двигались, как обычно, в потоке велосипедов и конных упряжек. Дорога их вела мимо консервной фабрики и сахарного завода дальше на юг, через район под названием Уизел Холлоу, где была убита собственным сыном женщина, «спавшая на королевских сокровищах» («Свидетель»).

Деннис свернул на Маркет-стрит, умело объехал фургоны с продовольствием, припаркованные перед «Остенд-маркет», вылетел на последних секундах желтого света на Калле Бурле и после этого свернул наконец на запад.

— Где вы живете? — спросил Том.

— Рядом с парком.

Том кивнул, считая, что речь идет о парке на берегу океана, и Деннис, должно быть, решил заехать по дороге домой в какой-нибудь магазин.

— Готов спорить, это мама попросила вас поговорить со мной, — сказал он.

Деннис повернул голову и удивленно посмотрел на своего ученика.

— Почему ты так думаешь?

— Вы знаете почему.

Деннис не знал, что ответить Тому. Он должен был либо признаться, что Глория Пасмор рассказала ему об альбоме с газетными вырезками, и тем самым дать Тому понять, что мать рылась в его вещах, или же отрицать, что Глория как-то причастна к их сегодняшней поездке и предстоящему разговору. Если он станет все отрицать, то вряд ли сможет потом упомянуть об альбоме с вырезками. К тому же Деннис понимал, что, отрицая участие Глории, будет выглядеть глупо, а это было против его правил. И он, безусловно, отстранится от Тома, невольно встав на сторону его родителей, а это тоже не в его правилах.

Следующая фраза Тома только усилила его замешательство.

— Мне жаль, что вы так расстроились из-за моего альбома, — сказал он. — Конечно, это не может вас не волновать.

— Что ж, я... — Деннис замялся, не зная, что сказать дальше. Он вдруг почувствовал себя виноватым, а Том был достаточно смышленым мальчиком, чтобы это не заметить.

— Расскажите мне о ваших книгах, — попросил Том. — Мне нравятся редкие издания и все такое.

Облегченно вздохнув, Деннис начал рассказывать о своей главной удаче — о том, как нашел в букинистическом магазине в Блусбери рукопись «Потерь при Пойнтоне».

— Как только я зашел в этот магазин, у меня тут же возникло чувство, что я найду там что-то необычное, — сказал Деннис. — Я не мистик и не очень-то верю в предчувствия, но, войдя в тот магазин, я почувствовал, что мною овладела какая-то неведомая сила. Я сразу вспомнил сцену из «Золотого котла» Генри Джеймса, когда Шарлотта и принц заходят в антикварный магазин, чтобы купить Мэгги свадебный подарок — ты ведь читал эту книгу?

Том кивнул. Он внимательно выслушал перечень книг, выставленных на продажу в антикварном магазине, описание его владельца и мистического чувства Хэндли, которое усиливалось по мере того, как он переходил от полки к полке, о восторге, охватившем его, когда он набрел в задней части магазина на стеллаж со старыми книгами и наконец обнаружил на нижней полке между атласом и словарем ящичек с отпечатанными на машинке листами. Деннис открыл ящик, почти догадываясь, что увидит внутри.

— Страницы начинались с середины книги. Прочтя несколько предложений, я сразу догадался, что передо мной — «Потери при Пойнтоне». Эта книга была самой первой, которую Джеймс диктовал, причем диктовал не всю, а только часть. У него стала болеть рука, и он нанял секретаря по имени Уильям Макалпин. Я сразу понял, что нашел рукопись, отпечатанную Макалпином позже, в которую он включил также главы, написанные Джеймсом от руки, чтобы послать ее издателям. Я никогда не смогу это доказать, но мне и не хочется это доказывать. Я и так знаю, что именно нашел. Я отнес рукопись владелицу магазина, дрожа, как осиновый лист, и он продал мне ее за пять фунтов, очевидно, решив, что я сумасшедший, которому все равно, что покупать. Он, конечно же, решил, что я покупаю рукопись ради ящичка.

Деннис сделал паузу — отчасти потому, что на этом месте слушатели обычно начинали хохотать, но еще и потому, что давно не пересказывал никому эту историю, и теперь на него снова нахлынули чувства, испытанные в тот день — триумф и бесконечное ликование.

Слова Тома вернули его на землю.

— Вы читали об убийстве Мариты Хасслгард — сестры министра финансов? — Том снова повернул разговор в прежнее русло.

— Конечно, читал, — ответил ему Деннис. — Ведь не думаешь же ты, что я живу, засунув голову в мешок. — Он взглянул на Тома с некоторым раздражением. Мальчик успел положить ноги на приборный щиток и теперь посасывал шариковую ручку, держа ее наподобие сигары. — Но оказалось, тебе неинтересно, о чем я говорю.

— Мне очень интересно все, что вы говорите. Так что же, по-вашему, с ней случилось?

Деннис вздохнул.

— Что случилось с Маритой Хасслгард? Ее убили по ошибке. Нападавший считал, что в машине находится ее брат. Это ведь случилось поздно ночью. Обнаружив ошибку, убийца засунул ее тело в багажник и быстро покинул остров.

— Значит, вы согласны с тем, что написано в газетах?

Большинство жителей Милл Уолк придерживались теории, пересказанной только что Деннисом Хэндли. Та же версия была изложена на страницах «Свидетеля».

— В общем, да. Думаю, да, — сказал Деннис. — Я не помню точно, что написано в газете, но, думаю, они правы. Но не можешь ли ты сказать мне, какое отношение имеет убийство этой женщины к находке рукописи «Потерь при Пойнтоне».

— А как вы думаете, откуда появился этот убийца?

— Наверное, его нанял кто-нибудь из политических противников Хасслгарда — из тех, кто против его политики.

— Каких-то определенных политических действий?

— Это может быть все что угодно.

— А вам не кажется, что теперь ему надо быть бдительнее — нанять охрану и все такое?

— Что ж, попытка убить министра провалилась, убийца скрылся. Полиция ищет его, и, когда найдет, он обязательно расскажет, кто его нанял. Если кому-то и надо чего-то бояться, так это человеку, заплатившему убийце.

Все это, конечно же, были прописные истины.

— Но почему, как вы думаете, он засунул тело сестры министра в багажник?

— О, какая разница, куда он засунул несчастную Мариту. Это ведь не играет роли. Убийца заглянул в машину и увидел, что убил сестру предполагаемой жертвы. Тогда он спрятал тело в чемодан. Но тебе не кажется, что мы обсуждаем слишком уж мрачные вещи?

— А вы не помните, что это была за машина?

— Конечно помню — «корвет», точно такой же, как этот. Надеюсь, мы покончили наконец с этим вопросом.

Наклонившись к Деннису, Том вынул изо рта ручку.

— Почти покончили. Марита была крупной женщиной, не так ли?

— Я не вижу смысла продолжать...

— У меня осталось всего два вопроса.

— Честное слово?

— Вот первый. Откуда, по-вашему, женщина, убитая в Уизел Холлоу, взяла деньги, которые она спрятала под матрац?

— А второй?

— Откуда, по-вашему, взялось то, чувство, которое охватило вас на пороге антикварного магазина, — чувство, что вы обязательно найдете что-то важное.

— Мы ведем разговор или просто фантазируем на свободную тему?

— Вы хотите сказать, что не знаете, откуда взялось это чувство?

Деннис только покачал в ответ головой.

Впервые с тех пор, как они свернули на Калле Бурле, Том обратил внимание на окружавшие их высокие дома.

— По-моему, мы едем вовсе не к парку на берегу.

— Я живу вовсе не у парка на берегу — с чего ты взял? А, — Деннис улыбнулся Тому. — Я живу возле другого парка — Парка Гете. Рядом с кварталами, где раньше торговали рабами. Девяносто процентов домов в этом районе построены в двадцатые или тридцатые годы. Это добротные солидные дома с крылечками, арками и другими интересными деталями. Люди напрасно недооценивают этот район. — К Деннису вновь вернулось хорошее расположение духа. — Не знаю, почему бы школе Брукс-Лоувуд не открыть здесь свой филиал.

Том медленно повернул голову и заглянул в лицо Деннису.

— Хасслгард не учился в Брукс-Лоувуд.

— Знаешь, я никак не могу понять, какое это имеет отношение к убийству его сестры, — выражение лица Тома почему-то вызвало у Денниса смутную тревогу. Взгляд мальчика словно обратился вдруг внутрь, а кожа стала бледной, почти серой, под покрывавшим ее загаром.

— Не хочешь отдохнуть немного? — спросил Деннис. — Я могу остановиться у парка — посмотрим на зиггураты.

— Мне нельзя дальше, — сказал вдруг Том.

— Что?

— Сверните к тротуару и высадите меня здесь. Меня немного тошнит. Не беспокойтесь обо мне. Пожалуйста.

Деннис остановил машину. Том наклонился вперед и положил голову на приборную панель.

— Ты что, действительно думаешь, что я брошу тебя здесь одного? — удивился Деннис.

Том потерся лбом о панель. Жест этот был таким детским, что Деннису тут же захотелось погладить мальчика по волосам.

— Ну, конечно же, нет, Том. Я довезу тебя до своего дома, и ты полежишь немного.

Он помог Тому откинуться назад и положить голову на спинку сиденья. Глаза его напоминали сейчас два блестящих камушка.

— Поедем ко мне, — сказал Деннис.

Том медленно покачал головой и закрыл лицо руками.

— Не могли бы вы отвезти меня в другое место? Деннис удивленно поднял брови.

— В Уизел Холлоу.

Том внимательно посмотрел на Денниса, и у того возникло вдруг ощущение, что он разговаривает не с семнадцатилетним подростком, а с сильным взрослым человеком. Он повернул ключ и снова завел мотор.

— В какое-то определенное место в Уизел Холлоу? — спросил он.

— На Могром-стрит.

— Могром-стрит, — машинально повторил Деннис. — Что ж, это, пожалуй, не лишено смысла. В какое-то определенное место на Могром-стрит?

Том закрыл глаза, и Деннису показалось даже, что он задремал.

Культура и цивилизация коренного населения Милл Уолк практически исчезла к началу восемнадцатого века. Единственное, что от нее осталось, не считая самих туземцев с бессмысленными лицами и гнилыми зубами, — это две зиггураты на открытом поле, где устроили потом Парк Гете. На основании одной из пирамид было написано: «Могром», на другой — «Рамбишур». Хотя никто давно не помнил значения этих загадочных слов, местные жители относились к ним с огромным уважением. В одном конце Уизел Холлоу находилась Могром-стрит, пересекавшая Калле Рамбишур, в другом — кафе «Могром» и пицца «Рамбишур». «Скобяные товары Рамбишур» и «Кузница Могром» соседствовали с «Ломбардом Рамби-Мог». На Калле Рамбишур находилась школа для детей туземного происхождения под названием «Зиггурата», аптека «Зиг-Рам», книжный магазин Могром и магазин «М-Р — искусственные конечности».

Деннис молча проехал вверх по Калле Бурле, свернул на Маркет-стрит и снова проехал мимо «Остенд-маркет», затем миновал небольшой подъем, известный под названием Стрелка Форшеймера. Сбоку от дороги виднелись серые контуры консервной фабрики Редвингов и сахарного завода Тилманов. Уизел Холлоу лежал в низине, за высоким холмом. Том по-прежнему сидел с закрытыми глазами. Деннис направил машину к Могром-стрит.

— Ну что ж, — Том резко выпрямился, словно кто-то невидимый потянул за ниточку, привязанную к его голове. Он весь дрожал от нетерпения. Деннису показалось, что, если он не прибавит скорость, Том выпрыгнет из машины.

Могром-стрит начиналась у подножья холма, пересекала Калле Рамбишур и вела к самому центру Уизел Холлоу. Западный конец улицы терялся среди трущоб, состоявших из хижин, а то и навесов из старых одеял, натянутых на деревянные столбы. Изредка здесь попадались более добротные дома, сложенные из розового или белого камня, но гораздо больше было домиков, сложенных из прислоненных друг к другу фанерных листов. В двух кварталах от дороги посреди улицы лежала, тяжело дыша, большая черная собака. Козы и куры гуляли по пожухлой траве между покореженными машинами и разрушенными загонами для скота. Деннис тщетно пытался сосредоточиться на мелодии рок-н-ролла, звучащей из динамиков.

Том наклонился вперед и внимательно рассматривал номера домов.

— Поверните направо, — попросил он.

— Ты хоть понимаешь, что я понятия не имею, что происходит?

— Поезжайте помедленнее.

Деннис повиновался. Том внимательно изучал дона и хижины на ближайшей к нему стороне улицы. Одна из коз повернула голову в их сторону, а куры беспокойно забегали по траве. Машина доехала до перекрестка с написанным от руки указателем «Калле Фридрих Хасслгард». Рядом со знаком вдруг выросли словно из-под земли двое туземных ребятишек с грязными личиками — один был одет к коричневые шорты и держал в руках игрушечное ружье, другой — абсолютно голый. Они угрюмо и в то же время дерзко рассматривали машину Денниса.

— Следующий квартал, — сказал Том.

Деннис медленно повел машину мимо не сводящих с него глаз ребятишек. Собака равнодушно подняла голову. Деннис объехал пса, который, тяжело вздохнув, принял прежнюю позу.

— Стоп, — сказал Том. — Приехали.

Деннис остановил машину. Том наклонился в сторону, чтобы лучше разглядеть деревянный домик. От рифленой жестяной крыши исходил жар. Домик казался пустым.

Том открыл дверцу машины и пошел к дому. Деннис ожидал, что Том заглянет в окно, прежде чем войдет в дверь, но мальчик скрылся за углом дома. Сидя за рулем «корвета», Деннис чувствовал себя чересчур заметным. Ему было жарко. Ему показалось вдруг, что кто-то карабкается сзади на машину, но, высунув голову в окно, он увидел что это просто собака во сне скребет землю задними лапами. Деннис посмотрел на часы — с того момента, когда Том исчез за углом дома, прошло четыре минуты. Он закрыл глаза и застонал. Но тут снова раздался шелест травы и, открыв глаза, Деннис увидел Тома Пасмора, идущего обратно к машине.

Том шел очень быстро, и на лице его ничего нельзя было прочесть. Он снова сложился пополам и упал на сиденье рядом с Деннисом, ни разу не взглянув на него.

— Заверните за угол, — сказал он.

Деннис включил зажигание, отпустил сцепление, и машина двинулась вперед.

Из домика напротив доносилась мелодия «Ла бамбы», и Деннис подумал вдруг, как здорово было бы сейчас растянуться на диване и сделать хороший глоток джина с тоником.

— Поезжайте вон туда, — командовал Том. — Помедленнее.

Деннис свернул на узенькую улочку.

— Стоп, — сказал Том. Они подъехали к полуразрушенной стене, и Том высунулся из машины, пристально вглядываясь в высокую желтую траву, растущую по другую сторону. — Дальше! — Машина снова двинулась вперед, и через несколько метров оказалась перед зелеными дверями конюшни, переоборудованной в гараж. Два затянутых паутиной пыльных окошка уныло глядели на узкую улицу.

— Здесь! — Том выскочил из машины. Приставив ладони к стеклу, он заглянул в одно из окон, потом в другое, потом снова в первое. Затем Том выпрямился и закрыл лицо руками.

— Теперь наконец все? — спросил Деннис.

Том вернулся в машину.

— Я везу тебя домой!

— Мистер Хэндли, вы должны повозить меня по кварталу. Мы должны прочесать все улицы в этой части Уизел Холлоу.

«Нет, я должен отвезти тебя домой!» — ясно звучало в мозгу Денниса, но вместо этого он произнес:

— Что ж, если хочешь... — и «корвет» двинулся дальше.

Они свернули еще на одну улочку, где рядом с хижинами стояли ржавеющие машины, а за высохшими желтыми газонами виднелось несколько домов побольше. Козы равнодушно щипали травку рядом с палатками из старых одеял. Том пробормотал что-то невнятное, напоминавшее кошачье мяуканье. В двадцати ярдах впереди, по другую сторону улицы стоял точно такой же черный «корвет», как у Денниса, почти незаметный под кучей мусора — консервные банки, пустые бутылки, гниющая луковая шелуха, кусочки облепленного мухами мяса. Из-под всего этого выглядывала отполированная до блеска машина.

— Высадите меня здесь, — Том открыл дверцу, прежде чем Деннис успел остановить машину.

Том подбежал к «корвету» и положил руки на капот.

На секунду — на одну секунду, показавшуюся ему бесконечно долгой, — Тома посетило чувство, напоминавшее дежа вю, скорее это было даже эхо настоящего чувства. Тому показалось, что он стал невидимым, несуществующим для мира реальных вещей и вступил в мир, где каждая деталь была преисполнена великого смысла — он словно проник под кожу этого мира. Это сладкое и одновременно тревожное чувство было хорошо знакомо Тому. Том медленно двинулся к окну рядом с местом водителя. Окно было сплошь в трещинах. Нагнувшись, он разглядел посредине аккуратное пулевое отверстие диаметром около дюйма. Место водителя было заляпано кровью, тонкая кровяная пленка покрывала также соседнее сиденье.

Том обошел машину и, повозившись немного с багажником, наконец открыл его. Внутри тоже было море крови, но немного меньше, чем на сиденьях. И тут Том увидел тело, втиснутое в крошечное пространство багажника. Он подошел к двери со стороны пассажирского места, открыл ее и опустился на колени. Затем провел пальцами по гладкой черной коже сиденья. На землю посыпались коричневые хлопья засохшей крови. Он снова стал шарить по сиденью и вскоре нашел у самой двери, под вспоротой обшивкой, кусочек ваты, пропитанной кровью. Том просунул палец под обшивку и нащупал внутри округлую металлическую поверхность.

Он с шумом выдохнул воздух и поднялся на ноги. Тело его было сейчас необычайно легким, словно он мог бы подниматься все выше и выше, навсегда покидая эту землю. Призрачное сияние окутало вдруг ржавые колеса, лежащие во дворе дома напротив, и старый зеленый «седан», стоявший чуть ниже по улице. Том поглядел на Денниса Хэндли, вытиравшего лоб белым носовым платком, и лицо его расплылось в улыбке. Он пошел к машине Денниса — собственные ноги казались Тому необычайно длинными. И тут внимание его привлекло движение там, где он вовсе не ожидал его увидеть, и Том резко повернул голову, чтобы взглянуть на «седан», припаркованный у противоположной стороны улицы. Из заднего окна машины на него глядело лицо Леймона фон Хайлица. Глаза их встретились, и оба тут же поняли друг друга без слов. Фон Хайлиц приложил к губам палец в перчатке.

* * *

Деннис Хэндли отвез своего лучшего и самого загадочного ученика домой, время от времени неуверенно задавая ему вопросы и получая на них невнятные, односложные ответы. Том выглядел бледным и усталым, и у Денниса возникло странное чувство, словно он бережет себя для еще одной попытки. Когда он попытался представить себе, в чем могла бы состоять эта попытка, перед глазами возникла картина Тома Пасмора, сидящего перед старым «ундервудом» — таким же, как тот, на котором Деннис печатал отчеты в конце семестра — и печатающего одним пальцем посередине чистого листа — «Дело об окровавленном сиденье». Через десять минут «корвет» свернул с Ан Дай Блумен на Истерн Шор-роуд, и через несколько секунд Деннис уже сидел в машине один, наблюдая за высокой плечистой фигурой Тома, движущейся к дверям дома Пасморов.

Проехав полпути до дома, Деннис вдруг заметил, что превысил предел скорости миль на двадцать. Он чуть не сбил велосипедиста и только тогда понял вдруг, что им движет сейчас бессильный гнев.

Недели через две Деннис встретил на обеде у Тилманов изрядно подвыпившую Глорию Пасмор и заверил ее, что настроение Тома не вызывает серьезного беспокойства. Это просто очередная фаза переходного возраста. И он вовсе не пытается дорасследовать убийство сестры министра финансов, нет, Тома вообще не интересуют подобные вещи.

10

Том Пасмор действительно провел тот вечер за пишущей машинкой. Только это был не «ундервуд», а маленькая портативная «Оливетти», которую, вняв настоятельным просьбам Тома, родители подарили ему год назад. Но то, что печатал Том, было вовсе не началом любительского детективного романа. Это было письмо, адресованное капитану Фултону Бишопу, детективу, чье имя упоминалось в «Свидетеле». Он начал писать письмо еще до обеда, но весь вечер переписывал и переписывал его заново. Под письмом стояла подпись: «Друг».

Когда Том сложил письмо и положил его в конверт, было уже девять часов вечера. Пока он печатал, дважды звонил телефон, но Том не стал прерывать работу. Он слышал краем уха, как хлопнула входная дверь, потом отъехала машина — значит, дома остался только один из его родителей. Том подумал, что у него есть прекрасная возможность выскользнуть из дома, не отвечая ни на чьи вопросы. Но на всякий случай он все же засунул конверт с письмом между страницами «Женщины в озере» и, взяв книгу под мышку, вышел из комнаты.

С лестницы видно было, что в гостиной горит свет, а дверь комнаты, находившейся с другой стороны, плотно закрыта. Тому слышны были громкие голоса.

Он тихо двинулся вниз по лестнице, но, не успев спуститься, услышал, как дверь библиотеки с грохотом распахнулась и на пороге, в облаке сигаретного дыма, появился его отец.

— Ты думаешь, я глухой? — спросил он. — И не слышу, как ты крадешься по лестнице, словно монах в бордель?

— Я просто хотел выйти ненадолго.

— Что тебе понадобилось среди ночи на улице?

Сегодня Виктор Пасмор успел пересечь черту, за которой человек бывает уже не просто сильно пьян, а пьян еще сильнее. Это означало, что добродушное веселье уступило место угрюмой злобе.

— Я должен отнести эту книгу Саре Спенс, — он протянул книгу отцу, который посмотрел на обложку и снова перевел глаза на сына. — Она просила занести ее, как только я сделаю домашнее задание.

— Сара Спенс, — задумчиво повторил Виктор. — Вы были когда-то большими друзьями.

— Это было очень давно, папа.

— Ну что ж... иди, — Виктор оглянулся. В библиотеке работал телевизор, из динамиков которого доносились крики и пальба. — Надеюсь, ты сделал домашнее задание?

— Да.

Виктор подвигал челюстями, словно собираясь с мыслями, чтобы спросить что-то еще, и снова заглянул в библиотеку, напоминавшую пещеру, освещенную изнутри голубым светом.

— Зайди на секунду сюда, хорошо, — произнес он наконец. — Я не хотел ничего говорить тебе об этом, но...

Том последовал за отцом. Виктор подошел к столику, рядом с которым сидел, и взял с него недопитый стакан. На экране телевизора появилась улыбающаяся женщина, державшая в руках огромный флакон с жидкостью для мытья посуды. Виктор сделал несколько больших глотков из стакана, сел в кресло и стал внимательно вглядываться в телевизор.

— Несколько часов назад у меня был странный телефонный разговор. С Леймоном фон Хайлицом. Это говорит тебе о чем-то?

Том молчал.

— Я жду ответа.

— Я ничего не знаю об этом звонке.

— Как ты думаешь, чего хотел этот старый мошенник? С тех пор, как умерла мать Глории и мы переехали в этот дом, он не звонил сюда ни разу.

Том пожал плечами.

— Наверное, он хотел пригласить нас на обед.

— Насколько я знаю, Леймон фон Хайлиц никого и никогда не приглашает на обед. Он сидит весь день в своем огромном доме и меняет костюмы, прежде чем выйти в сад полоть одуванчики — я знаю, потому что сам видел это — и единственный раз он повел себя как человек, когда передал тебе в больницу книги, после того как ты попал в аварию. И то, на мой взгляд, эти книги принесли тебе больше вреда, чем пользы, — Виктор Пасмор снова поднес стакан к губам, глядя на сына поверх его кромки, словно бросая Тому вызов.

Мальчик молчал.

Виктор опустил стакан и облизал губы.

— Знаешь, как его называли раньше? Мистер Тень. Потому что он ведь не существует на самом деле. С ним что-то не так. Некоторых людей все время сопровождает дурной запах — ты знаешь, о чем я говорю. В один прекрасный день у тебя будет собственное дело, сынок. Я понимаю, для тебя это будет шоком, но придется самому зарабатывать себе на жизнь. И ты должен знать, что некоторых людей нужно стараться избегать. Леймон фон Хайлиц не работал ни одного дня в своей жизни.

— А зачем он звонил?

Виктор снова повернулся к телевизору.

— Он хотел пригласить на обед тебя. Я сказал старику, что ты сам примешь решение. Не хотелось сразу посылать его к черту. Пройдет недели две — и он забудет об этом.

— Я подумаю об этом, — сказал Том, направляясь к двери.

— Мне кажется, ты не расслышал то, что я сказал. — Я не хочу, чтобы ты имел что-то общее с этим мошенником. И твой дедушка скажет тебе то же самое.

— Думаю, мне пора идти, — сказал Том.

— Запомни, что я сказал.

На улице было темно и душно. Рядом с Томом вдруг возникла из темноты большая черная кошка Лангенхаймов по имени Коразон.

— Кори, Кори, Кори, — позвал ее Том и наклонился, чтобы погладить животное по мягкой шелковистой спинке. Том почесал ее за ухом, а Коразон подняла на него загадочные желтые глаза и пошла впереди по дорожке, гордо подняв свой пушистый хвост. Они дошли до тротуара, и кошка остановилась рядом с ним в круге яркого света. Том пошел в сторону Ан Бай Блумен, которая вела в сторону Седьмой улицы, на которой жили Спенсы. Они занимали испанскую виллу на тридцать комнат с внутренним двориком, фонтаном и часовней, которую давно превратили в небольшой кинозал. Коразон подняла голову, и в свете уличного фонаря прозрачные глаза ее показались Тому полными тайны. Она плавной походкой перешла через улицу и исчезла между домами Джейкобсов и Леймона фон Хайлица.

Том сглотнул слюну. Он посмотрел на письмо, торчащее из книги, которую он держал в руках, потом на зашторенные окна мистера фон Хайлица. Весь вечер перед ним маячил призрак бледного лица фон Хайлица, понимающе глядящего на него с заднего сиденья брошенного зеленого «седана».

Том шагал по Ан Дай Блумен, через островки яркого света, напоминавшие по форме песочные часы, пока не оказался перед красным почтовым ящиком. Тогда он достал из книги длинный белый конверт.

Адрес, напечатанный на конверте: «Капитану Фултону Бишопу, центральное отделение полиции, отдел расследования убийств, Армори-плейс, Милл Уолк, район один», выглядел удивительно внушительным. Том просунул конверт в прорезь ящика, затем снова вынул уголок письма и, помедлив несколько секунд, решительно втолкнул его внутрь, коснувшись пальцами теплого металла. Только теперь он отпустил конверт и услышал, как он с шелестом опустился на груду писем, уже лежавших в почтовом ящике.

Тому стало вдруг не по себе. Он оглянулся и посмотрел на пересечение Ан Дай Блумен и Седьмой улицы, где стояла, почти невидимая среди ветвей растущей рядом огромной бугонвилии, деревянная телефонная будка. Том медленно пошел вниз по улице.

Внутри будки стоял тяжелый терпкий аромат все той же бугонвилии. Том помедлил несколько минут, проклиная себя за то, что у него никогда не хватит смелости свернуть на Седьмую улицу и позвонить в звонок дома Сары Спенс, затем снял трубку и набрал телефон справочной службы Милл Уолк. Оператор сообщил ему, что на имя Леймона фон Хайлица зарегистрировано четыре номера. Какой именно ему нужен — на Калле Ранелах, на Истерн Шор-роуд или...

— На Истерн Шор-роуд, — оборвал его Том. Он запомнил номер и быстро набрал его. В трубке дважды прогудело, а потом Тому ответил удивительно молодой голос.

— Возможно, я не туда попал, — сказал Том. — Мне хотелось бы поговорить с мистером Леймоном фон Хайлицом.

— Это ты, Том Пасмор? — спросил голос.

— Да, — сказал Том так тихо, что сам едва мог расслышать собственный голос.

— Похоже, твой отец не хочет, чтобы ты принял мое приглашение на обед. Ты звонишь из дома?

— Нет, с улицы, из автомата.

— Того, что за углом?

— Да, — прошептал Том.

— Тогда увидимся через несколько секунд, — в трубке раздались гудки.

Том повесил трубку автомата на рычаг, чувствуя, как растет его страх, и вместе с тем ощущая небывалый прилив жизненных сил.

Из закрытых бутонов бугонвилии проникал наружу божественный запах, ящерицы и саламандры носились по траве в тени большого дома.

Том вернулся на Истерн Шор-роуд и свернул налево. Внизу за домами, ритмично разбивались о берег волны прибоя. Вслед за Томом на Истерн Шор-роуд свернул дребезжащий конный экипаж. Серая ливрея делала кучера, сидящего на козлах, почти невидимым, гнедые кони с холеными гривами и играющими под кожей мускулами, напоминали близнецов. Экипаж проехал мимо Тома Пасмора, как ни странно, почти бесшумно, словно сказочная карета из сновидения, но карета эта казалась такой реальной, словно это не она, а Том существует во сне. Экипаж свернул за угол и подъехал к апартаментам Редвингов.

За занавесками окон Леймона фон Хайлица мелькнул свет.

Поравнявшись с дверью, Том вдруг заколебался. Ему очень хотелось быстро перебежать через улицу и поскорее запереть за собой дверь собственной комнаты. На какую-то долю секунды он пожалел о том, что сделал сегодня, сидя в машине Денниса Хэндли. В этот момент он готов был сдаться и вернуться домой, предпочесть то, что он уже знает, страшной тайне того, что от него пока еще скрыто. В такие моменты многие люди поворачиваются спиной к тому, что не успели узнать: слишком велик оказывается их страх перед риском и опасностью. Они говорят тайне «нет». Том Пасмор тоже хотел сказать «нет», но вместо этого он поднял руку и постучал в дверь.

Конечно, делая это, он плохо отдавал себе отчет в том, что с ним происходит.

Дверь отворилась почти мгновенно, и на пороге возникла фигура Леймона фон Хайлица, словно ждавшего все это время, какое же решение примет Том.

— Хорошо, — сказал Леймон фон Хайлиц. Глаза их встретились, и только сейчас Том вдруг понял, что старик был почти одного с ним роста. — Очень хорошо. Добро пожаловать в мой дом, Том Пасмор.

Он отошел в сторону, и Том переступил порог.

На секунду Том застыл от изумления не в силах произнести ни слова. Он ожидал увидеть за дверью интерьер, привычный для богатых домов Истерн Шор-роуд. В просторной прихожей непременно должны были быть двери, ведущие в гостиную с диванами, столиками, креслами, возможно, роялем, за которой располагалась обычно еще одна гостиная, поменьше и обставленная не столь помпезно, для приема близких друзей. Еще одна дверь обычно вела в просторную столовую, украшенную семейными портретами (хотя люди, изображенные на этих портретах, как правило, не являлись предками хозяев дома). Сбоку должна быть небольшая дверца, ведущая в бильярдную, отделанную панелями из ореха или розового дерева. Еще одна дверь ведет в кухню. В доме допускалось также наличие библиотеки, небольшой художественной галереи и даже оранжереи. Непременным атрибутом являлась также огромная лестница, ведущая на второй этаж, к спальням и гардеробным, и еще одна, поменьше, в конце которой находились комнаты для слуг. Вся обстановка, персидские ковры, скульптуры и картины в массивных рамах, словно излучающие собственный свет, обилие драпировок, модные журналы — все это должно было создавать впечатление роскоши, на которую не поскупились потратить огромные деньги.

Дом Леймона фон Хайлица не имел ничего общего с остальными домами на Истерн Шор-роуд.

Сначала Тому показалось, что он попал на склад, приглядевшись, он понял, что перед ним некое странное сочетание мебельного магазина, кабинета и библиотеки. Прихожая отсутствовала, большую часть перегородок снесли, так что входная дверь открывалась в одну огромную комнату, в которой стояло великое множество ящичков для картотеки, несколько письменных столов, на некоторых из них валялись в беспорядке книги, на других же — ножницы, клей и газетные вырезки. Диваны и кресла стояли почти в полном беспорядке по всей комнате и были по большей части завалены газетами. То здесь то там попадались старинные торшеры и низкие лампы, которые используют обычно в библиотеках. Одни из них горели ярко, как звезды, другие светились загадочным приглушенным светом. В дальнем конце этой удивительной комнаты, вплотную к стене, отделанной панелями из красного дерева, красовался большой обеденный стол в стиле «шератон», покрытый льняной скатертью. На столе рядом со стопкой книг стояла открытая бутылка красного бургундского. Приглядевшись, Том заметил рядом со столом стеллаж с книгами, и только тогда понял, что по крайней мере четверть комнаты заставлена книгами, которые находились в высоких деревянных стеллажах, поднимавшихся до потолка. Перед стеллажами стояли библиотечные стулья, кожаные диваны или журнальные столики с бронзовыми лампами под зелеными абажурами. Стены книг перемежались теми же деревянными панелями, что виднелись за обеденным столом. На этих узких промежутках стены висели картины. Том узнал в одной из них пейзаж Моне, а в другой — танцовщицу Дега. (Там висели также не узнанные Томом картины Боннара, Вюлларда, Поля Рэнсона, Мориса Дени и карандашный рисунок Джо Брейнарда с изображением цветов).

Куда бы ни падал его взгляд, везде Том видел что-нибудь новое. На одном из столов стоял огромный глобус на подставке, возле шкафчика с картотекой — велосипед какой-то сложной, не вполне понятной конструкции, между двух других шкафчиков качался гамак. На огромном столе в дальнем конце комнаты стояла самая впечатляющая стереосистема, которую Тому приходилось видеть. В каждом углу комнаты виднелись высокие стереоколонки.

Изумленный всем увиденным, Том повернулся к мистеру фон Хайлицу, который стоял, скрестив руки на груди, и дружелюбно улыбался, глядя на мальчика. На Леймоне фон Хайлице был голубой льняной костюм с двубортным жилетом, бледно-розовая рубашка, темно-синий шелковый галстук и бледно-голубые перчатки, застегивающиеся на запястьях. Его седые волосы, зачесанные назад, были по-прежнему густыми, но на лице появилась сеть морщинок, которых не было несколько лет назад, когда он приходил в больницу. Том подумал, что пожилой джентльмен выглядит безукоризненно и в то же время немного по-дурацки. Затем он подумал, что подобрал неверное слово — нет, Леймон фон Хайлиц вовсе не выглядел по-дурацки, весь его облик был полон скрытого достоинства. Он и не мог быть другим. Он всегда был именно таким. Он был...

Том открыл было рот, но тут же понял, что не знает, что сказать. Морщинки вокруг рта и вокруг глаз фон Хайлица стали глубже. Он улыбался.

— Кто вы? — наконец выдавил из себя Том.

Старик поднял подбородок с таким видом, словно ожидал от Тома большего.

— Я думал, что ты знаешь — после того, что видел сегодня утром, — сказал он. — Я — любитель преступлений.

Часть четвертая

Мистер Тень

11

— Конечно, это звучит немного абсурдно, — произнес Леймон фон Хайлиц несколько минут спустя. — Правильнее, пожалуй, будет назвать меня детективом-любителем, который увлекается расследованием убийств, но у меня есть кое-какие претензии к подобной формулировке. Я не могу назвать себя частным детективом, потому что давно уже не получаю деньги от клиентов. К тому же меня интересует только один вид преступлений. Глупо было бы отрицать, насколько силен этот интерес — мною владеет настоящая страсть, — но эта страсть — мое личное дело...

Том отхлебнул кока-колы, которую фон Хайлиц налил для него в бокал из такого тонкого хрусталя, что он казался почти невесомым.

Мистер фон Хайлиц сидел, слегка наклонившись вперед, на стуле возле обеденного стола. Спина его была абсолютно прямой, а в руке, затянутой в перчатку, старик вертел такой же бокал, как у Тома.

— Ты в чем-то похож на меня, — произнес он странным, дрожащим голосом. Том подумал, что у сидящего напротив человека очень добрые глаза. — Ты помнишь нашу встречу, когда ты был еще ребенком? Я не имею в виду те времена, когда гонял тебя и других мальчишек со своей лужайки, хотя по этому поводу хочу сказать тебе, что я просто не мог позволить...

— Чтобы мы заглядывали в ваши окна?

— Именно так.

— Потому что, придя домой, мы стали бы говорить о том, что увидели? А вы считали...

Фон Хайлиц ждал, пока Том закончит фразу. Но Том явно не мог найти нужные слова, и старик сделал это за него:

— Что моя репутация в этом районе и так оставляет желать лучшего?

— Что-то в этом роде, — пробормотал Том.

Мистер фон Хайлиц снова улыбнулся.

— Тебе никогда не казалось, что люди часто принимают воображение за ум. А воображение неизменно приводит... — Он вдруг запнулся и поднял бокал. — Что ж, теперь ты, по крайней мере, знаешь, почему я стал известен в округе как человек злой и брюзгливый. Но мне интересно, помнишь ли ты нашу самую первую встречу, когда я обратил внимание именно на тебя. Это было в важный для тебя день.

Том кивнул.

— Вы пришли ко мне в больницу и принесли книги, — он улыбнулся. — Про Шерлока Холмса. И «Убийства на улице Морг».

— Мы виделись и раньше, но сейчас это неважно, — прежде чем Том успел его о чем-то спросить, фон Хайлиц заговорил снова. — И, конечно, мы виделись сегодня днем. Ты ведь знаешь, кто убил мисс Хасслгард?

— Ее брат.

Мистер фон Хайлиц кивнул.

— И, конечно же, она сидела на пассажирском сиденье «корвета», когда он это сделал.

— И положил ее тело в багажник, потому что ему надо было доехать до Уизел Холлоу, — подхватил Том, — а Марита была такой крупной, что кто-нибудь мог бы увидеть труп в окно машины. Хасслгард родился в Уизел Холлоу, не так ли?

— И как ты все это вычислил?

— Мне помог «Свидетель», — ответил Том. — Я давно уже обо всем догадывался, но сегодня утром вспомнил: в одной из статей говорилось, что Хасслгард ходил в...

— Школу Зиггурата. Очень хорошо.

— А кто та женщина, которая спрятала деньги по его просьбе?

— Это была его тетушка.

— Я думаю, Хасслгард украл — растратил, как вы это называете, — эти деньги. Или получил их в качестве взятки...

— ...и Марита узнала об этом...

— Она наверняка видела, как он брал деньги, и поэтому считала, что тоже имеет на них право.

— ...и потребовала половину или какой-то процент, а брат предложил ей сесть в машину...

— Или она сама уселась на сиденье и потребовала, чтобы он отвез ее туда, где прячет деньги.

— А Хасслгард нагнулся к окошку со стороны водителя и выстрелил Марите в голову. Потом закрыл окно и прострелил его, чтобы все решили, что Марита была за рулем. А тело положил в багажник и поехал в Уизел Холлоу. Там он бросил машину и вернулся домой. А неделю спустя пожилая женщина была убита из-за этих денег.

— И деньги конфисковало правительство Милл Уолк, так что теперь они снова попадут к Фридриху Хасслгарду, министру финансов.

— А чего вы ждали там сегодня днем? — спросил Том.

— Смотрел, кто придет к брошенному «корвету». Фридрих Хасслгард обязательно должен был появиться там, чтобы выковырять из дверцы первую пулю.

— И что бы вы сделали, если бы он пришел?

— Просто наблюдал бы за ним.

— И пошли бы после этого в полицию?

— Нет.

— И даже не написали бы туда обо всем, что видели? Фон Хайлиц склонил голову на бок и посмотрел на Тома так, что мальчик сразу почувствовал себя неуютно. Взгляд старика словно проникал в самую глубину его мозга, читая все его тайны и секреты.

— Ты написал Фултону Бишопу, не так ли? Том удивился, заметив, что старик смотрит на него с нескрываемым раздражением.

— А что? Что я сделал не так?

— Что твой отец сказал тебе обо мне? — вдруг резко спросил фон Хайлиц. — Когда сообщил, что я звонил? Ведь он наверняка не посоветовал тебе со мной общаться?

— Да... действительно не посоветовал. Сказал, что лучше вас избегать!. Сказал, что вы приносите неудачу, и еще — что раньше вас называли «Мистер Тень».

— Это из-за моего имени.

Том судорожно пытавшийся сообразить, что вдруг вызвало неудовольствие пожилого джентльмена, не понял последней фразы.

— Ты слышал о Леймоне Крэнстоне? — спросил фон Хайлиц. Том удивленно поднял брови.

— О, Боже, — вздохнул старик. — Давным-давно, почти в доисторические времена, Леймон Крэнстон был героем радиосериала под названием «Мистер Тень». Но твой отец имел в виду совсем не это, когда не советовал тебе со мной общаться. — Старик пригубил вина и снова с недовольным видом посмотрел на Тома. — Когда мне было двенадцать лет, моих родителей убили. Жестоко убили. Вернувшись из школы домой, я обнаружил их трупы. Отец лежал в своей комнате. В него выстрелили несколько раз, и там было просто море крови. Мать настигли в кухне возле задней двери. Она, очевидно пыталась убежать. Я подумал, что мать, возможно, еще жива, и перевернул ее тело. Руки мои тут же оказались в крови. Ей выстрелили в грудь и в живот. Пока я не перевернул ее тело и не увидел, что с ней сделали, я не замечал огромной лужи крови на полу.

— Убийц нашли?

— Я нашел их спустя много лет. А тогда этот дом закрыли, а я отправился жить к дяде и тете, пока полиция расследовала убийство родителей. Ты вряд ли знаешь, что мой отец был министром внутренних дел в правительстве Дэвида Редвинга сразу после того, как Милл Уолк получил независимость. Он был очень важной персоной. Не такой важной, как сам Дэвид Редвинг, но тоже очень важной. Поэтому следователи старались вовсю. Но расследование быстро зашло в тупик. Словно желая загладить неспособность найти и покарать его убийц, отца наградили посмертно Медалью доблести Милл Уолк. Она лежит у меня где-то здесь, в ящике одного из письменных столов — могу как-нибудь показать тебе. — Теперь фон Хайлиц смотрел не на Тома, а словно куда-то внутрь себя.

— Я ждал почти десять лет, — наконец произнес он. — Я унаследовал этот дом и все, что в нем было. Закончив Гарвард, я приехал сюда жить. У меня было достаточно денег, чтобы не беспокоиться о них до конца жизни. И я никак не мог решить, чем же заняться дальше. Я мог бы открыть свое дело. Если бы я был другим человеком, я бы попробовал себя на ниве политики. В конце концов мой отец ведь был местным святым, мучеником от политики. Но у меня была другая цель, и я посвятил себя ей целиком и полностью. Я быстро обнаружил, что полиции мало что удалось выяснить по поводу убийства родителей. Тогда я решил воспользоваться единственным, чтобы было мне доступно, — газетами. Я достал полную подшивку «Свидетеля». Я досконально изучил все, что произошло в то время, — передачу собственности, сделки, связанные с землей, сообщения о прибытии теплоходов, репортажи из залов суда, некрологи. У меня было столько материала, что пришлось переделать интерьер дома, чтобы было где все это хранить. Я искал в газетах схему, которую не мог найти никто, кроме меня. И спустя три года я начал находить то, что искал. Это была самая утомительная и самая безнадежная работа из всех, что мне приходилось делать. Но она принесла мне настоящее удовлетворение. Я чувствовал, что не просто расследую убийство родителей, а спасаю собственную жизнь. Наконец внимание мое сосредоточилось на одном человеке. Это был бывший сотрудник секретной полиции, который ушел на покой, когда это ведомство было распущено. У него были дома на острове и в Чарльстоне, поэтому он часто уезжал с Милл Уолк. Человек, убивший моих родителей, выглядел вполне обыкновенно. Вполне сошел бы за дельца, заработавшего на спекуляциях собственностью столько денег, что мог позволить себе посвятить остаток жизни игре в гольф. Сначала я думал, что должен убить его, но быстро понял, что убийца из меня не получится. Я вернулся на Милл Уолк и поделился результатами своего расследования с министром национальной безопасности Гонзало Редвингом, который был когда-то другом моего отца. Неделю спустя убийца вернулся на остров, чтобы принять участие в заседании благотворительного комитета, и был арестован прямо в порту. Его судили, приговорили к смерти и вскоре повесили. — Мистер фон Хайлиц повернулся к Тому, но тот не мог разглядеть выражения его лица. — Наверное, это должно было стать для меня моментом триумфа. Я понял наконец, кто я есть. Понял, чему должен посвятить жизнь. Я был детективом-любителем — любителем преступлений. Но вскоре мой триумф обернулся моим позором. За те месяцы, что прошли между арестом и казнью, убийца, казалось, ни на секунду не раскрыл рта. Он умудрился обвинить отца в его же собственном убийстве.

— Как это? — удивленно спросил Том.

— Конечно же, он не утверждал, что отец хотел, чтобы его убили. Этот человек рассказал, что мой отец был связан с преступной организацией, действовавшей на острове в период борьбы за независимость. Он был активным участником всех их махинаций. Они наживались на перераспределении налогов и доходов от торговли сахаром, на строительстве дорог и вывозе мусора, на водном транспорте, банках и крупных проектах, которые осуществлялись в то время. И во всех этих чудовищных злоупотреблениях участвовал мой отец. Если верить убийце, он попытался надуть членов организации, хотел уменьшить их долю в доходах, и они наняли этого человека, чтобы он убил отца. Все должно было выглядеть как попытка ограбления.

— Но кто именно его нанял?

— Он так никогда и не узнал этого. Они публиковали свои инструкции в отделе частных объявлений «Свидетеля», а деньги переводили на счет в швейцарском банке. В общем, убийца обвинял во всех смертных грехах высшие чины правительства Милл Уолк, и чем больше он говорил, тем большую ярость это вызывало — он явно пытался обвинить весь белый свет, чтобы хоть немного уменьшить собственную вину. О секретной полиции, в которой он служил, давно ходили самые нелестные отзывы, поэтому ее и распустили вскоре после предоставления независимости. После того, как опубликовали все признания убийцы, против него ополчились все — даже те, кто считал, что во всех его историях есть доля правды. Исповедь этого человека обернулась против него. Мне тоже досталось, как человеку, действия которого повлекли за собой его арест.

— Тогда почему?

— Почему я веду на склоне лет такой странный образ жизни? Почему недоволен тем, что ты написал письмо капитану Бишопу?

— Да, — кивнул Том.

— Прежде всего я хочу знать, подписал ли ты свое письмо? Том покачал головой.

— Так это была анонимка? Умный мальчик! Только не удивляйся, если полиция не предпримет никаких шагов. Ты знаешь то, что знаешь, и этого достаточно.

— Но ведь, получив письмо, полиция наверняка захочет повнимательнее осмотреть брошенную машину. А когда они найдут вторую пулю, то сразу поймут, что Хасслгард сказал им неправду.

— Капитан Бишоп и так знает, что он сказал неправду.

— Не может быть!

— Вскоре после казни убийцы моего отца я обнаружил, что, кроме одной небольшой детали, все, что говорил этот человек, было правдой. Убийство моего отца заказал кто-то из высших чинов правительства Милл Уолк. Коррупция стала фактом жизни нашего острова.

— Да, но это было много лет назад, — сказал Том.

— Около пятидесяти лет назад. С тех пор на Милл Уолк изменилось многое, очень многое. Но Редвинги по-прежнему имеют огромное влияние.

— Но они больше не члены правительства, — возразил Том. — Они занимаются бизнесом или просто ведут светскую жизнь. Некоторые из них способны только гонять на автомобилях и устраивать вечеринки, а другие настолько респектабельны, что вся их жизнь состоит из походов в церковь и сбора денег на благотворительность.

— Таковы наши лидеры, — сказал старик, загадочно улыбаясь. — Посмотрим, что будет дальше.

* * *

Несколько минут спустя Леймон фон Хайлиц встал из-за стола и подошел к одному из ящичков с картотекой. Том услышал, как он выдвигает металлический ящичек.

— Ты был когда-нибудь на озере Игл-лейк? — крикнул мистер фон Хайлиц. Из-за стопки газет, лежавшей на шкафчике, мальчику видна была только макушка пожилого джентльмена.

— Нет, — крикнул Том в ответ на его вопрос.

— Возможно, тебя заинтересует вот это, — старик появился из-за шкафчика, держа под мышкой книгу в кожаном переплете. — У меня есть охотничий домик на Игл-лейк. Конечно же, он принадлежал еще моим родителям. Мы проводили лето «на севере», как говорят на Милл Уолк. Так было в детстве. Вернувшись из Гарварда, я тоже бывал там, — он положил книгу на стол рядом с Томом и встал, склонившись, у него за плечом. Фон Хайлиц положил указательный палец на кожаную обложку, и, подняв глаза, Том увидел, что старик улыбается. — То, как ты говоришь, как ты чувствуешь, насколько я понимаю твои чувства, ведь ты не описал и половины того, что происходит у тебя в голове, — все это напомнило мне об этом деле. Это был третий или четвертый раз, когда я использовал свой метод, чтобы установить личность убийцы, и, наверное, первый раз, когда сделал свои наблюдения достоянием общественности.

— А сколько всего дел вы расследовали? — неожиданно заинтересовался Том.

Фон Хайлиц положил руку ему на плечо.

— Я давно потерял и счет. Думаю, более двухсот.

— Двухсот! И сколько же из них вы раскрыли? Старик не стал прямо отвечать на этот вопрос.

— Когда-то я провел очень интересный год в Новом Орлеане, расследуя серию отравлений среди преуспевающих бизнесменов. В результате меня тоже отравили, но я принял меры предосторожности и успел принять необходимую дозу противоядия, — фон Хайлиц чуть было не рассмеялся, взглянув на выражение лица Тома. — Правда, противоядие, к сожалению, не спасло меня от недельного пребывания в больнице.

— Вы пострадали всего один раз? — спросил Том.

— Однажды в меня стреляли — попали в плечо. Четыре раза приходилось стрелять мне. В штате Мэн здоровенный громила сломал мне руку, когда я фотографировал «мерседес-бенц», спрятанный в сарае за его домом. Еще двое мужчин бросались на меня с ножами — один в нескольких кварталах от того места, где мы виделись с тобой сегодня днем, другой в отеле под названием «Коссад Киз» в Бейкерсфилде, штат Калифорния. Однажды меня здорово избил человек, прыгнувший мне на спину в одной из узеньких улочек близ Армори-плейс, рядом с отделением полиции. А в городе Форт Уорт, Техас, один сенатор, убивший около дюжины проституток, чуть не угробил меня, ударив по затылку молотком. Он проломил мне череп, но я успел выписаться из больницы и прийти посмотреть на его казнь.

Фон Хайлиц потрепал Тома по плечу.

— Иногда бывает грустно обо всем этом вспоминать.

— А вы убивали кого-нибудь.

— Я убил одного-единственного человека — того, который сломал мне руку. Это было в сорок первом году. В конце любого расследования меня обычно одолевает депрессия, но в тот раз было хуже всего. Я вернулся на Милл Уолк с загипсованной рукой и месяца два отказывался отвечать на телефонные звонки и выходить из дому. Я почти ничего не ел. Это было что-то вроде нервного срыва. В конце концов я сам отправился в психиатрическую клинику и провел там еще два месяца. «Почему вы всегда носите перчатки? — спросил меня доктор. — Неужели этот мир кажется вам настолько грязным?» Я, помню сказал ему: «Я и сам такой же грязный, как этот мир. Может, это я не хочу загрязнять его своими прикосновениями». Однажды я поймал в зеркале свой взгляд и был поражен тем, что увидел, — передо мной было лицо взрослого человека, которым я успел стать незаметно для самого себя. Скоро депрессия потихоньку отпустила меня, и я вернулся сюда. А потом постепенно стал отказываться от дел, которые требовали выезда на континент. Через какое-то время скандал, связанный с убийцей моего отца, забылся, и я стал жить спокойно. Старик снял руку с плеча Тома и потянул к себе спинку его стула, чтобы заглянуть мальчику в лицо. — Несколько лет назад я увидел тебя в весьма неожиданном месте. И сразу понял, что когда-нибудь мы встретимся и между нами состоится такой вот разговор.

Фон Хайлиц быстро обошел вокруг стола и сел на свое место.

— Я хотел показать тебе первые страницы этой книги, а вместо этого заболтался над самым твои ухом, — сказал он. — Посмотри же, что там внутри, пока ты не заснул совсем.

Но Тому меньше всего хотелось сейчас спать. Он молча смотрел на сидящего напротив Леймона фон Хайлица, рука которого, затянутая в перчатку, медленно открывала кожаный переплет. Старик выглядел осунувшимся, черты его лица казались при мягком свете ламп как никогда благородными, седые волосы отливали серебром. Том вдруг осознал наконец в полной мере, что перед ним — вовсе не тень, а реальная личность. В нескольких ярдах от него сидел немного высокомерный, слегка поблекший и ставший ниже ростом в результате прожитых лет, великий детектив, человек, фигура которого стоит за тысячами романов, кинофильмов и театральных пьес. Он не выращивает орхидеи, не впрыскивает себе семипроцентный раствор кокаина, не произносит фразы типа: «Властители Афин!». Это просто старик, который редко выходит из дома. И всю жизнь Тома он жил в доме напротив.

Книга, лежавшая на столе, представляла собой более элегантную версию его альбома с газетными вырезками. Том прочел на странице слева огромный заголовок: «Исчезла из дома». Ниже следовал подзаголовок, набранный шрифтом поменьше: «Джанин Тилман, постоянно проживающую на Милл Уолк, последний раз видели в пятницу». Ниже следовала фотография эффектной блондинки в меховой шубе, выходящей из экипажа, запряженного четверкой лошадей. Волосы ее были зачесаны назад, а шею украшало бриллиантовое ожерелье. Женщина казалась богатой и холеной, она явно позировала для фотографии — широкая улыбка выглядела неестественно. Том сразу понял, что Джанин Тилман сняли в момент прибытия на благотворительный бал. Она напоминала его мать на старых снимках, сделанных в те времена, когда та была еще Глорией Апшоу, активным членом молодежной организации Милл Уолк. Том посмотрел на дату — семнадцатое июня двадцать пятого года.

— В тот год я приехал на Игл-лейк шестнадцатого июня, — сказал Леймон фон Хайлиц. — Джанин Тилман была первой женой отца нашего соседа, Артура Тилмана. Она исчезла в ночь с пятнадцатого на шестнадцатое. Артур обнаружил отсутствие жены, когда заглянул утром в ее спальню. Он послал людей по соседям, чтобы выяснить, не заезжала ли Джанин вечером к кому-нибудь из них, и узнал, что никого не видел ее с обеда у Лангенхаймов, который они давали за день до этого. Артур прождал жену весь день шестнадцатого июня, а потом сел на лошадь и поскакал в полицию ближайшего городка. Обрати внимание. Поначалу газетные статьи ничем не отличаются от обычной шумихи вокруг богатой женщины. Про эту молодую пару давно ходили слухи, что они спят в разных спальнях. — Фон Хайлиц ткнул пальцем в следующую страницу. — Вот это напечатали в тот день, когда я приехал. Артур Тилман сидел у меня на крыльце, а рядом лежал его любимый сеттер. Он знал, что я должен приехать, и сказал слугам, что сам выйдет прогуляться с собакой. Артур был человеком грубым и невоспитанным. Я еще не успел вылезти из экипажа, а он уже объявил мне, что я просто обязан помочь ему найти жену. — Заголовок следующей статьи гласил: «Происшествие выглядит все более таинственным». — Сказал, что прежде чем вернуться на Милл Уолк, я должен заехать в их дом в Майами, и вообще мне не следовало никому сообщать о своем приезде. Он считает полицейских Игл-лейк не компетентными, но не хочет, чтобы все знали о том, что он меня нанял. «Вы ведь мистер Тень, — Артур старался изо всех сил говорить потише — обычно он почти кричал на собеседника. — Вот я и хочу, чтобы вы, черт побери, вели себя как настоящая тень. Быстро найдите ее и сообщите об этом мне. Я хочу, чтобы вся эта шумиха поскорее затихла». Он заплатит столько, сколько потребуется. Затем Артур удивил меня — ему вдруг пришло в голову извиниться за то, что он лишает меня отпуска. Я сказал, что мне не нужны его деньги и я никуда не уеду с Игл-лейк, но готов посмотреть, чем могу быть полезен на месте. Артура не очень обрадовал такой ответ, но он не стал особо возражать. Мне сразу показалось, что он почти уверен: Джанин находится где-то рядом. В любом случае он успел уже пожалеть, что поднял панику, обратившись в полицию. Из-за всех этих продажных писак он не может высунуть носа из своего охотничьего домика — не стоило даже мечтать о том, чтобы появиться в клубе, а он уже устал оттого, что может говорить теперь только с собственными слугами и местным констеблем.

Том поглядел на фотографию Артура Тилмана, стоящего рядом с собственным домом, роскошным строением с двухъярусной лестницей. Это был дородный мужчина агрессивного вида в твидовом пиджаке и высоких сапогах, заляпанных грязью. В его суровом одутловатом лице едва-едва угадывались черты сына, который был теперь соседом Пасморов.

— Два дня спустя Кэтлин Даффилд, девушка из Атланты, которую готовили в жены Джонатану, кузену Ральфа Редвинга, ловила рыбу в северной, болотистой части Игл-лейк и зацепилась за что-то крючком. Джонатан хотел обрезать леску и перебраться в более интересное место — никто никогда не рыбачил в северной части озера. Но тамошний пейзаж казался Кейт более живописным. В общем, девушка продолжала тянуть, и в конце концов Джонатану пришлось спрыгнуть в воду, чтобы доказать своей невесте, что она пытается выловить всего-навсего затонувшую рыбачью лодку. Он проследил за леской под водой и обнаружил, что конец ее теряется среди водорослей. Рядом Джонатан обнаружил тюк из ткани, напоминающей старую занавеску. Он нырнул, чтобы рассмотреть его повнимательнее и, немного развернув ткань, обнаружил в ней тело Джанин Тилман.

Фон Хайлиц перевернул страницу, и Тому бросились в глаза следующие два заголовка: «Тело Джанин Тилман найдено в озере. Местный житель арестован по обвинению в убийстве». На фотографии были изображены трое полицейских в высоких сапогах и широких кожаных ремнях, стоящие на пирсе на фоне задней части охотничьего домика Тилманов. На втором снимке — что-то бесформенное, прикрытое белой простыней, а на третьем — человек с совиными глазами шел по освещенному вспышками коридору в сопровождении полицейских.

«Так вот как выглядит Игл-лейк», — подумал Том. Он вдруг представил себе, как Сара Спенс плывет по гладкой поверхности воды с распущенными волосами и блестящими глазами. Потом он вдруг понял, что уже видел все это раньше, тогда, давно, еще до аварии — даже контуры букв, которыми был набран заголовок, казались ему знакомыми.

— Человек, которого арестовали, Майнор Трухарт, был наполовину индейцем и работал проводником. Он прикармливал рыбу и разыскивал места, где водились крупные окуни, для некоторых жителей охотничьих домиков, в том числе для Тилманов. Трухарт жил в хижине с женой и детьми. Обычно он бывал трезвым только до полудня, а затем, выпив, становился или очень забавным или совершенно несносным, но его все равно нанимали каждое лето — это стало как бы традицией. Он немного повздорил с Джанин Тилман за день до ее исчезновения — от Трухарта пахло виски, и миссис Тилман прогнала его, но он стал доказывать, что его состояние не отразится на работе, и тогда Джанин вышла из себя. Дело происходило на пирсе Тилманов, и все соседи слышали, как она орала на проводника. Наконец он сдался и побрел прочь. Трухарт утверждал, что не помнит, что делал остаток дня. Он проснулся в пять часов утра где-то в лесу, страдая от чудовищного запоя. Полицейские обыскали его хижину и нашли под кроватью длинноствольный «кольт», который послали на экспертизу.

— Это был револьвер Трухарта? — спросил Том.

— Трухарт сказал, что у него есть оружие, но этот револьвер ему не принадлежит. Однако, он узнал его — некоторое время назад Трухарт продал этот револьвер судье Бейкеру, пожилому вдовцу, который каждое лето приезжал на Игл-лейк на две недели. Он увлекался стрельбой по мишеням. Жена Трухарта сказала, что через их дом прошло много оружия. Ее муж перепродавал пистолеты, и даже искал редкие экземпляры по просьбе коллекционеров. Но она не смогла опознать найденный револьвер. Том задумался, потом спросил:

— А она не смогла вспомнить имена клиентов, которым Трухарт поставлял оружие?

Леймон фон Хайлиц наклонился в кресле и одобрительно улыбнулся.

— Боюсь, этот человек был не из тех мужей, которые все рассказывают своим женам. Но я, конечно же, задумался над тем, что могло случиться с револьвером судьи Бейкера, особенно после того, как узнал, что судья отрицает факт покупки оружия. Если бы доказали, что он незаконно приобрел револьвер, Бейкер лишился бы своего места. Я много думал о том, мог ли местный проводник, разозлившись на поведение жены одного из клиентов, застрелить ее и сбросить труп в озеро.

— И что вы сделали дальше?

— Я поговорил с судьей Бейкером и его камердинером, Уэнделлом Хазеком, пареньком с западной части Милл Уолк. Поговорил с людьми в клубе. Потом пошел в редакцию «Игл-ривер газетт» и просмотрел подшивки за последние несколько месяцев. Я также имел беседу с местным шерифом, который знал мое имя из газет. И еще раз побеседовал с Артуром Тилманом.

— Тилман и был убийцей, — задумчиво произнес Том. — Он украл у судьи револьвер, застрелил жену, сбросил ее труп в озеро в том месте, где почти никто не бывал, а потом прокрался в хижину проводника и спрятал орудие убийства под кровать. Наверное, он содрал с окна одну из занавесок и завернул в нее труп.

— Представь теперь, в какой ситуации я оказался, — продолжал старик, не обращая внимания на слова Тома. — Прошел год с момента казни убийцы моих родителей. За несколько месяцев до этого я раскрыл, практически не прилагая усилий, одно небольшое дело — просто подметил любопытную деталь, связанную с обувью, которую носил один из участников событий в день убийства. Это добавило мне славы, но в то же время заставило почувствовать себя унылым и опустошенным. Я приехал на Игл-лейк, чтобы забыть обо всем остальном мире и попытаться решить для себя, чему я хотел бы посвятить остаток жизни. И тут я встречаю на пороге собственного дома довольно неприятного джентльмена с огромным псом, и он бросает мне в лицо информацию о новом убийстве и хочет купить мое время и внимание, то есть, фактически купить меня. «Вы мистер Тень, не так ли?» Мне сразу же захотелось на самом деле стать тенью, чтобы прокрасться мимо Тилмана и закрыть дверь перед его босом. Я так устал, что пообещал ему заняться этим делом, просто чтобы он скорее оставил меня в покое. Я был почти уверен, что жена сбежала от него. Выспавшись как следует, я решил не иметь ничего общего ни с кем из Тилманов. Просто не обращать внимания на эту историю.

— А потом было найдено тело, — вставил Том.

— И арестовали проводника. Артур Тилман тут же объявил, что не нуждается больше в моих услугах и не хочет, чтобы я продолжал расспрашивать соседей. Он особенно расстроился, когда узнал, что я разговаривал с Уэнделлом Хазеком, камердинером судьи Бейкера.

— Я же сказал, — радостно воскликнул Том. — Тилман хотел от вас избавиться. Он боялся того, что вы можете обнаружить.

— В общем, да. Помнишь, я сказал, что Тилман считал, что его жена находится где-нибудь поблизости?

— Конечно. Тилман знал, что она лежит на дне озера, завернутая в старую занавеску.

Фон Хайлиц улыбнулся и закашлялся.

— Возможно, — сказал он, отдышавшись. — По крайней мере это очень умное предположение.

Тому было очень приятно, что его похвалили.

— Вспомни о том, что Тилман считал меня частным детективом, но, в общем, человеком своего круга. Он не хотел признаваться постороннему человеку, что жена, возможно, сбежала от него. А когда ее труп обнаружили в озере, он перестал волноваться по поводу огласки, и теперь мне не от чего было его спасать. И он, конечно же, не хотел, чтобы мое расследование привело к еще более скандальным слухам и сплетням.

— При чем здесь слухи и сплетни? — удивился Том. — Ведь это он убил ее.

— Я уже просил тебя подумать, в какой ситуации я оказался, а теперь хочу, чтобы ты представил себе мое душевное состояние. Как только было найдено тело, все вокруг начало казаться мне совсем другим. Можно сказать, что я стал более восприимчивым, более заинтересованным, или что Игл-лейк стало более интересным. Но дело не только в этом. Озеро стало казаться мне более красивым.

— А как вам удалось заставить его сознаться? — Тому не терпелось услышать конец истории.

— Слушай меня. Разгадка — вовсе не главное в моем рассказе. Я описываю изменения, которые произошли в глубине моей души. Когда я прогуливался возле своего охотничьего домика и смотрел на озеро и другие дома, разбросанные по его берегам, на пирсы, на поленницы, сложенные во дворе поместья Редвингов, на высокие норвежские сосны и кряжистые огромные дубы, все это казалось каким-то... словно бы заряженным неведомой силой. Каждая частичка окружающей природы разговаривала со мной. Каждый листик, каждая сосновая иголка, каждая тропинка в лесу, птичий крик — все было живым, трепещущим, полным значения. Природа обещала мне что-то, звала к гармонии. Я знал больше, чем знал. За всем, что я видел, существовал другой, скрытый смысл.

— Да, — сказал Том, с удивлением глядя на свои руки, покрывшиеся вдруг гусиной кожей.

— Да, — повторил за ним мистер фон Хайлиц. — С тобой это тоже бывало. Я не знаю, как это назвать — обретением способности видеть по-другому? Зовом свыше?

Том неожиданно понял, почему Леймон фон Хайлиц всю жизнь носил перчатки, и чуть было не сказал об этом вслух.

Старик увидел, что Том смотрит на его руки, и сложил их перед собой на столе.

— Я прискакал на лошади к дому судьи Бейкера и увидел во дворе Уэнделла Хазека, который возился со стареньким «купе» судьи. Хазеку было тогда не больше восемнадцати лет, и он виновато посмотрел на меня, как только я спрыгнул с лошади. Парень не хотел терять работу и очень боялся, что я вытяну из него лишнюю информацию.

— И что же вы сделали? — Том не мог больше заставить себя посмотреть на руки фон Хайлица — он видел на них кровь его родителей, в которой испачкался много лет назад маленький мальчик, ставший теперь стариком с эксцентричными манерами.

— Я сказал Хазеку, что уже знаю о том, что Трухарт продал его боссу длинноствольный револьвер, а потом судья дал его зачем-то Артуру Тилману. Мне просто надо было узнать, по какой причине он это сделал. Я обещал ему — хотя и не вполне искренне, — что никогда не предам огласке информацию о незаконной покупке оружия судьей Бейкером. «Никто не узнает, что судья замешан в этом деле?» — спросил Хазек. «Никто», — сказал я. «Судья хотел избавиться от этого „кольта“. Его мушка была сбита, и пуля уходила влево. Бейкер просто выходил из себя, когда думал о том, что какой-то полукровка получил хорошие деньги за плохую пушку. Поэтому он продал револьвер мистеру Тилману, который стрелял так плохо, что не заметил дефекта».

— Вот здорово! — воскликнул Том. — Так вы поймали его! — Он рассмеялся. — Артур Тилман стрелял так плохо, что ему пришлось подкрасться к жене сзади и держать револьвер на расстоянии двух дюймов от ее затылка, чтобы не сомневаться, что пуля попадет в цель.

Старик улыбнулся.

— Артур Тилман не убивал свою жену, но настоящий убийца был бы вполне доволен, если бы я подумал именно так. Убийца знал, что у Артура существует прекрасный повод для убийства жены. Джанин не просто была неверна мужу, ее любовник считал, что она готова бросить Артура и жить с ним. И сам Артур думал, что она оставила его — убежала с другим мужчиной.

Второй раз за вечер Том был удивлен настолько, что почти лишился дара речи.

— Это и были те неприятности, которых боялся Тилман? — произнес он наконец.

Фон Хайлиц кивнул.

— Все, что мне оставалось сделать, — это узнать, кто из мужчин, отдыхавших в то время на Игл-лейк, отлучался из дому в тот день, когда исчезла Джанин. Я отправился в хижину Трухарта, чтобы узнать, не отменял ли кто-нибудь назначенной на тот день прогулки. Если бы это не сработало, пришлось бы опросить еще нескольких проводников. Но этого не потребовалось. Жена Майнора убиралась в охотничьих домиках почти всех клиентов своего мужа. Шестнадцатого июня она должна была работать в двух домах. Миссис Трухарт подошла к первому домику в восемь утра, но хозяин не открыл ей дверь. Женщина подумала, что он отсыпается после бурной ночи, и прошла через лес ко второму дому, где должна была убираться. В два она закончила работу и вернулась к первому домику. И снова никто не отозвался на ее стук и не вышел на ее крики. Тогда она решила, что хозяин уехал в город или по делам, не потрудившись предупредить ее об этом. Она нацарапала в записке, что придет на следующий день, и спокойно пошла домой. Когда миссис Трухарт пришла туда семнадцатого утром, хозяин открыл ей дверь и извинился. Вчера ему пришлось неожиданно уехать в Харли, городок в двадцати милях к югу. Он встал пораньше, чтобы успеть на поезд в шесть тридцать, и вернулся только вечером. Он заплатил женщине двойную плату за уборку и попросил никому не рассказывать о его неожиданном отъезде — он ездил договориться по делу о продаже недвижимости, которое предпочел бы сохранить пока в тайне.

— Но если этот человек собирался сбежать с Джанин Тилман, а вместо этого убил ее, то почему он сам уехал в тот день?

— Он никуда не уезжал. Хотя Артур Тилман решил, что это именно так. Миссис Трухарт, убираясь, нашла в мусорном ведре две пустые бутылки из-под виски, третья, отпитая наполовину, стояла на кухонном столе, во всех пепельницах было полно окурков. Этот человек заперся в собственном доме и напился до состояния полной невменяемости. К тому же он велел миссис Трухарт держаться подальше от комнаты для гостей, и она подумала, что там наверняка имеются следы пребывания женщины, и хозяин не хочет, чтобы она их видела. Он был сентиментальным человеком. Застрелив любовницу в затылок после того, как она отказалась с ним убежать, он оплакивал ее весь следующий день. Сентиментальность довольно часто становится маской для жестокости.

— Но кто это был? Как его имя?

— Антон Гетц.

Том был немного разочарован.

— Я никогда не слышал этого имени, — сказал он.

— Я знаю. Он был очень интересным человеком — немец, приехавший на Милл Уолк лет за пятнадцать до описанных событии и сумел нажить состояние. Он купил отель «Сент Алвин», потом вложил деньги в земли на западе Милл Уолк. Никогда не был женат. Безукоризненные манеры. Интересные истории из собственной жизни — большинство из них, на мой взгляд, были выдуманы. Гетц построил на углу Седьмой улицы огромный дом в испанском стиле — там живут сейчас Спенсы. Этот дом с его помпезной роскошью лучше всего отражал характер Гетца, — старик заглянул Тому в лицо и добавил: — Возможно, тебе все это кажется красивым. Это действительно красиво в своем роде. К тому же теперь мы привыкли к этому дому.

— У вас были какие-нибудь улики против Гетца?

— Да, конечно. Рано или поздно его бы все равно поймали, потому что весной, вскоре после того, как завязался их роман с Джанин Тилман, Гетц решил обновить интерьер охотничьего домика. Старые шторы были сложены в одном из строений во дворе дома. Пока Джанин не отказалась убежать с ним, Гетц мечтал о том, что она разведется и выйдет за него замуж, а затем они вместе вернутся на Милл Уолк. Джанин поддерживала его фантазии, но никогда не принимала их всерьез.

— Но откуда вы узнали, что у них был роман? Только потому что уборщица на застала Гетца дома наутро после исчезновения Джанин?

— Не только. Прошлым лето я зашел однажды вечером в клуб и на лестнице, ведущей в бар, чуть не столкнулся с Джанин. Она ничего не сказала, просто проскользнула мимо меня со смущенной улыбкой. Зайдя в бар, я увидел Гетца, сидящего за столиком перед двумя бокалами вина и полной пепельницей окурков. Он сказал, что случайно встретил в баре Джанин Тилман, и тогда я принял его историю за чистую монету. Но в то лето я ни разу не видел, чтобы эти двое разговаривали друг с другом, встречаясь на людях. Они вообще старались не сталкиваться. Я не придал бы этому значения, если бы не тот вечер в баре, когда они явно провели несколько часов в обществе друг друга. Поэтому мне пришло в голову, что эти двое лезут из кожи вон, чтобы не навлечь на себя подозрения.

Фон Хайлиц встал и начал ходить взад-вперед вдоль стола.

— На следующий день после того, как я разговаривал с миссис Трухарт, была намечена вечеринка в «Игл-лейк клуб». Конечно, ее отменили, но многие все равно собрались в клубе, чтобы обсудить последние события и выпить по бокалу вина. Скорее от нечего делать, чем по какой-либо другой причине. Я пришел в клуб часов в шесть. Мною все еще владело чувство, которое я только что попытался тебе описать — все кругом было полно таинственного, необъяснимого смысла. Но когда я поднялся наверх и увидел на террасе Антона Гетца, чувство это тут же сменила глубокая грусть. Несколько дней Гетц заказывал пищу в домик, избегая появляться на людях. Сейчас он сидел за столиком с Максвеллом Редвингом, сыном Дэвида, и одним из его кузенов. Максвелл был в то время патриархом клана Редвингов — это ему мы обязаны уходом их многочисленного семейства с политической арены. Он чем-то напоминал твоего дедушку. Честно говоря, я не был уверен, к кому относится моя грусть — к Гетцу, который лихорадочно старался выглядеть как ни в чем не бывало, или к самому себе — ведь история подходила к концу. Я подошел к стойке, заказал выпивку и смотрел на Гетца до тех пор, пока он не поднял голову и не встретился со мной взглядом. Я кивнул, и Гетц тут же отвел глаза. Я продолжал смотреть на него, и мне казалось, что я вижу перед собой всю его жизнь. Все чувства, владевшие мною в последние дни, замкнулись на этом несчастном человеке, который пытался поддержать беседу с Максвеллом Редвингом. Гетц снова поднял глаза, увидел меня и сделал большой глоток из бокала.

Наконец он извинился, встал из-за столика, подошел ко мне и встал рядом. Его буквально трясло от страха и волнения. Гетц ждал, что я ему скажу. Когда он вынул из пачки сигарету, я поднес ему зажигалку. Затянувшись, Гетц отступил на шаг назад и спросил:

— За кем вы охотитесь?

— За вами, — ответил я. — У вас в любом случае нет шансов: рано или поздно кто-нибудь задумается о происхождении занавески, в которую завернули труп. Они быстро выяснят, что вас не было в то утро среди пассажиров поезда на Харли. И наверняка найдется кто-нибудь, кто видел вас с Джанин. Потом обыщут вашу лодку и найдут там ворсинки от занавески или пятна крови, или несколько волосков Джанин. Кровь бросилась Гетцу в лицо. Он оглянулся и посмотрел на веранду, на болтающих друг с другом Редвингов. Потом резко выпрямился и спросил, что я намерен делать дальше. Я сказал, что собираюсь отвезти его в город и сделать так, чтобы Майнора Трухарта выпустили из тюрьмы. «Вы действительно тот самый мистер Тень?» — спросил он, а затем прошептал, повернувшись спиной к веранде и нагнувшись к самому моему уху: «Дайте мне всего одну ночь. Я обещаю, что не стану пытаться убежать. Просто хочу провести последнюю ночь на Игл-лейк». Ты ведь помнишь, он был очень сентиментален. И я решил подарить ему эти несколько часов, оставшихся до заката.

— Но почему? Почему вы это сделали?

— Возможно, это звучит странно, но я хотел дать ему время подумать о некоторых вещах, пока он был еще свободным человеком. О том, что сделал Гетц, знали только он и я, и это все меняло для нас обоих. До заката оставалось не больше двух часов, я собирался следить за домом Гетца на случай, если он все-таки решит убежать. Итак, я согласился. Покинув клуб, я быстро пришел к себе домой, спустился к пирсу, отвязал лодку и поплыл на другую сторону озера. Я решил, что мой небольшой подвесной мотор позволит мне добраться до места до возвращения Гетца. Но когда я был на середине озера, кто-то выстрелил в меня.

Том открыл рот от удивления. Он представил себе, как сидит в лодке посреди озера, а Антон Гетц стреляет в него.

— Пуля упала в воду примерно в футе от лодки. Проклиная себя за то, что позволил Гетцу разгуливать на свободе, я лег на дно лодки. Одежда моя тут же стала мокрой. Через несколько секунд раздался еще один выстрел. На этот раз пуля пробила борт лодки и пролетела в дюйме от моих волос. Я свернулся калачиком на дне лодки, не решаясь даже поднять голову. Лодка двигалась по кругу. Наконец я решился сесть и быстро направил лодку к причалу Гетца, стараясь оставаться в лежачем положении. Я заглушил мотор и выскочил из лодки, которая была уже примерно на четверть полна воды. Как только я вылез, она тут же начала тонуть. Я побежал к дому, чувствуя себя полным идиотом — Гетц не только чуть не убил меня, он наверняка успел убежать. Мне придется признаться в своей ошибке и убедить полицию начать его поиски. Но пока я доберусь до телефона, Гетц будет уже примерно в двадцати милях от дома.

Но Гетц никуда не убегал. Дверь его дома была открыта. Я вбежал внутрь и тут же упал на пол, ожидая нового выстрела. Тут я услышал, как что-то капает на деревянный пол. Подняв глаза, я увидел Гетца. Он висел на тонкой леске, привязанной к деревянной балке потолка, которая почти отрезала ему голову.

— Но ведь он мог убить вас! — воскликнул Том.

— Самое смешное, что ему не пришлось даже красть «кольт» у Артура Тилмана. Оружие лежало на столике в саду недалеко от пирса Тилманов в ту ночь, когда Гетц узнал, что Джанин не хочет убегать с ним. Когда она сказала, что не собирается уходить от мужа, он взял револьвер со столика и выстрелил ей в затылок. На следующий день Гетцу пришло в голову, что можно свалить вину на Майнора Трухарта, и после того, как миссис Трухарт ушла от порога его дома к другим клиентам, он, смертельно пьяный, пробрался в хижину проводника и бросил револьвер под кровать. Артур Тилман относился небрежно ко всему — начиная с оружия и кончая собственной женой.

— Но кто же тогда стрелял в вас? Ведь это мог быть только Гетц.

Мистер фон Хайлиц улыбнулся, затем сложил руки на затылке и зевнул.

— Примерно в сорока ярдах от жилища Тилманов находился домик твоего дедушки, и примерно на том же расстоянии в другую сторону — граница владений Редвингов. Прошел всего год с тех пор, как я помог арестовать убийцу своих родителей и он дал показания о коррупции на Милл Уолк. Конечно, это мог быть и Гетц. Он мог выстрелить в меня, бросить ружье в воду, а затем повеситься. Но Гетц был очень хорошим стрелком — он убил Джанин из неисправного оружия с расстояния тридцати футов.

Фон Хайлиц перевернул страницу альбома с вырезками.

«Загадка обернулась трагедией» — гласил заголовок следующей статьи в «Игл-лейк газетт». Две небольшие статьи по колонке каждая были озаглавлены: «проводник Трухарт вернулся к рыдающей жене и детям» и «Мистер Тень снова наносит удар». В середине страницы красовалась фотография удивительно красивого мужчины с ясными глазами и маленькими темными усиками. Под фотографией было напечатано: «Убийца Антон Гетц признается во всем частному сыщику за несколько минут до ужасного самоубийства». Рядом была другая фотография, поменьше, с которой смотрел на читателей стройный молодой человек в пиджаке со складками и клетчатой рубашке с расстегнутым воротом. Судя по выражению его лица, он явно предпочел бы, чтобы фотограф направил свой аппарат на другой объект. «Двадцатипятилетний детектив-любитель Леймон фон Хайлиц, известный также как „мистер Тень“, не стремится к популярности». Том смотрел на фотографию молодого человека, которым был когда-то его сосед, и ему снова казалось, что он уже видел все эти снимки и читал эти слова. Загадка. Обернулась. Трагедией. Слова эти были как-то связаны с образом его вечно несчастной матери.

Молодой Леймон фон Хайлиц носил короткую стрижку, хотя и не такую короткую, как было модно в школе Брукс-Лоувуд в конце пятидесятых, и у него были такие же высокие скулы и породистое лицо с ястребиным носом, как у сидящего напротив Тома старика. Лицо мужчины на фотографии казалось напряженным, он был словно живой сейсмограф — человек, чья повышенная чувствительность делала обычную повседневную жизнь почти невыносимой.

Том посмотрел на лицо пожилого джентльмена, дружелюбно глядящего на него поверх альбома, и вдруг почувствовал, что получил сегодня ключ к разгадке собственной жизни — увидел какой-то тайный знак, хотя и не успел понять его значения.

— Если хочешь, я разрешу тебе забрать это с собой, — сказал фон Хайлиц. — Мы провели вместе уже довольно много времени, и ты любезно выслушал поток моих воспоминаний о событиях далекого прошлого. В следующий раз говорить будешь ты.

Он захлопнул старый альбом и обеими руками протянул его Тому.

Они прошли через комнату к выходу. Тому очень хотелось задать фон Хайлицу еще один вопрос.

Старик отпер дверь, и Том с удивлением увидел снаружи знаковые дома Истерн Шор-роуд. История Джанин Тилман и Антона Гетца так захватила его, что он почти ожидал увидеть за дверью норвежские сосны и высокие дубы, воды озера и тропинки между домами с балконами и верандами.

— Знаете что, — Том вдруг понял, что констатирует факт, а вовсе не задает вопрос. — Сомневаюсь, что сериал «Мистер Тень» появился в двадцать пятом году. Готов поспорить, что эту программу назвали в вашу честь.

Леймон фон Хайлиц, улыбнувшись, закрыл дверь. Том поглядел на часы. Было уже почти одиннадцать. Он медленно пересек темную улицу и пошел в сторону дома.

12

Не понимая, что с этого дня начался новый период его жизни, Том Пасмор пролежал до часу ночи, листая альбом, переплетенный в толстую кожу. На каждой странице было по нескольку вырезок из самых разных газет, издававшихся в Новом Орлеане, Калифорнии, Чикаго, Сиэтле. Это были статьи об убийствах выдающихся деятелей, дешевых проституток, игроков, бездомных бродяг. Среди статей попадались время от времени телеграммы, адресованные Леймону фон Хайлицу, Истерн Шор-роуд, Милл Уолк.

«Хочу воспользоваться вашими услугами в деле чрезвычайной деликатности и огромной важности».

«Моего мужа подозревают несправедливо. Умоляю вас о помощи. Вы — наша последняя надежда».

«Если вы действительно так хороши, как о вас говорят, приезжайте немедленно».

Том рассматривал фотографии своего соседа в газетах из Луизианы, Техаса и Мэна — на этих последних рука фон Хайлица была в гипсе, а изможденное лицо выглядело белым, как мел. Снимок совершенно не гармонировал с полным триумфа заголовком: «Знаменитый сыщик разоблачает и убивает Убийцу из красного сарая!»

В каждой статье был описан триумф фон Хайлица — «Мистер Тень преуспевает там, где бессильна полиция», «Фон Хайлиц открывает старую тайну и находит убийцу», «Город дает банкет в честь победы мистера Тени». На этой фотографии молодой Леймон фон Хайлиц, как всегда безукоризненно одетый и немного высокомерный, глядел прямо перед собой с загадочной улыбкой, стоя у стола с запеченными свиными тушами и искрящимся в бокалах шампанским, вокруг которого собралось около ста человек. Мистер Тень старался избегать фотографов, но это не всегда ему удавалось. На всех фотографиях он выглядел так, словно в него целится целый взвод солдат. Фон Хайлиц арестовал или помог поймать Придорожного душителя, Сумасшедшего с Дип-ривер, Розу Шарона, Ужас с шоссе номер восемь. Отравитель Гудзонской равнины оказался молодым фармацевтом поэтичного вида, который испытывал сложные чувства в отношении шести молодых девушек, каждой из которых предлагал выйти за него замуж. Веселая вдова, похоронившая четверых здоровых мужей в результате несчастных случаев, была полной некрасивой женщиной лет шестидесяти, в которой не было ничего примечательного, кроме разве что цвета глаз — один был карий, другой голубой. Гинеколог с Парк-авеню по имени Латер Нелсон, оказался убийцей, писавшим в «Нью-Йорк Таймс» письма за подписью «Внук Джека-потрошителя». Монстром с автостоянки из Кливленда, штат Огайо, оказался Горацио М. Фетерстоун, управляющий региональным отделением фирмы, выпускающей поздравительные открытки, и отец девяти дочерей. И во всех случаях Леймон фон Хайлиц — «известный детектив-любитель, постоянно проживающий на острове Милл Уолк» «оказал местной полиции неоценимую помощь» или «помог собрать доказательства» или «с помощью безукоризненных логических построений вывел теорию, позволившую докопаться до истинного смысла цепи ужасных преступлений». — Другими словами, взял на себя работу полиции.

Том листал страницу за страницей, читая о разных делах фон Хайлица. Мистер Тень работал почти непрерывно в конце двадцатых и в тридцатые годы. В некоторых статьях о нем говорилось как о «прототипе самого знаменитого детектива из радиопостановки — мистера Тень».

Фон Хайлиц проводил свои исследования в гостиничных номерах, библиотеках и агентствах печати. Последняя фотография детектива, встречающаяся в альбоме, была помещена под статьей из «Сент-Луис пост диспэтч», озаглавленной так: «Известный сыщик работает в библиотеках, а не на улицах». С фотографии смотрел человек с седеющими волосами, сидящий за столом, заваленном стопками газет, книгами и коробками с бумагой. Если не считать перчаток на руках, элегантного костюма и высокомерного выражения лица, он напоминал утомленного работой школьного учителя.

Мистер Тень спешно покинул Сент-Луис, после того как раскрыл убийство пивовара и его жены, отказавшись давать интервью. («После триумфа дедуктивного метода эксцентричный сыщик исчезает из города»). Дальше шло несколько вырезок, в которых почти не упоминалось имя фон Хайлица.

В Боулдере, штат Колорадо, он раскрыл убийство известного писателя. Убийцей оказался литературный агент, взбешенный тем, что один из его самых выгодных клиентов решил впредь пользоваться услугами нью-йоркской фирмы. Полиция Боулдера сделала заявление, в котором благодарила за помощь «готового к сотрудничеству детектива-любителя». Не стоило особого труда догадаться, кто был этот сыщик-любитель, так же как и «анонимный помощник», помогавший полиции после того, как знаменитый киноактер был найден застреленным в спальне собственного дома в Лос-Анджелесе, а так же и «некое частное лицо», появившееся в Албани, штат Джорджия, и давшее несколько советов следователям по делу об убийстве целой семьи в городском парке.

В сорок пятом году «опытный детектив-любитель, предпочитающий сохранить свое имя в тайне», дал полиции Коксвилля сведения, необходимые для ареста почетного стипендиата местного университета по обвинению в убийстве троих однокурсников.

После сорок пятого года все вырезки носили один и тот же характер. Фон Хайлиц отказывался от приглашений к сотрудничеству как частных лиц, так и полиции. Вместо этого он отыскивал в газетах дела, которые его интересовали, и расследовал их на расстоянии. На телеграммах и письмах с мольбами о помощи — «Дорогой мистер фон Хайлиц, у меня есть основания полагать, что я тоже немного детектив, поскольку мне удалось обнаружить ваше убежище на острове...» — стояли пометки «ответа не будет» Если же у фон Хайлица вызывало интерес то или иное дело, как это было в случаях с Ужасом долины Фокс-ривер, Зверем с Ловерз-лейн и Татуированным убийцей, он писал письмо с просьбой выслать подшивку местных газет, а закончив расследование, писал письмо в полицию. «Некто за пределами штата живет нашими проблемами, — писал Остин Бир, шеф полиции из Гранд фоке, штат Небраска, после ареста пожилой женщины, убившей двух детей, ходивших в детский сад напротив ее дома. — Однажды мы получили письмо, в котором излагался новый взгляд на хорошо известные факты. Автор письма знал о нас все — он поднял дела многолетней давности об операциях с недвижимостью и выяснил, что миссис Рупперт имела претензии к семьям убитых детишек. Письмо направило следствие по новому пути. Должен сказать, что помощь незнакомого друга заставила меня поверить в существование добрых самаритян». Остин Бир упоминал также, что письмо было подписано инициалами Л.Ф.Х., которые никому ни о чем не говорили. Прошло двадцать лет с момента, когда деятельность фон Хайлица достигла пика-славы, и для миллионов американцев имя легендарного «мистера Тени» было Леймон Крэнстон, а не Леймон фон Хайлиц.

Перевернув несколько страниц, Том заметил, что статьи о раскрытых делах исчезли вовсе. Это немного смутило Тома. Альбом, который он листал, в общем, описывал путь мистера Тени от известности и славы к полной анонимности. Но на последних страницах не было даже намека на какие-либо дела. Вырезки на этих страницах были посвящены Милл Уолк, и источником их была в основном газета «Свидетель», но ни в одном из них не описывали никаких явных преступлений. Сначала Тому казалось, что вырезки подобраны безо всякой системы или, может быть, в поисках какой-то тайной связи, такой же призрачной, как его нынешнее существование.

Даже хронология была нарушена — некоторые из статей на последних страницах снова вернули Тома в двадцатые годы. Там были вырезки, рассказывающие об окончании строительства больницы Шейди-Маунт, «медицинского учреждения, способного соперничать с любой клиникой мира», как гордо именовал ее Максвелл Редвинг, первый председатель больничного совета. На фотографии наиболее уважаемые граждане Милл Уолк были засняты перед дверью больницы. Среди членов первого совета попечителей Том узнал два знакомых лица — доктор Бонавентуре Милтон во фраке, полосатом саржевом жилете и черном галстуке чем-то напоминал премьер-министра, Том отметил про себя, что двойной подбородок начал появляться у него еще в те годы. Между полным, низеньким Максвеллом Редвингом и безмерно довольным собой доктором Милтоном гордо возвышалась фигура дедушки Тома.

При виде его Том испытал смешанное чувство уважения и страха, почти ужаса, которое всегда вызывал у него Гленденнинг Апшоу. Лицо Глена, смотревшее на него с фотографии, было полно решимости расправиться с каждым, кто посмеет усомниться, что больница Шейди-Маунт — самое совершенное медицинское учреждение на свете. На фотографии дедушке было лет тридцать — значит, он только основал компанию «Милл Уолк констракшн» — и его огромное тело выглядело еще более сильны, чем на старых фотографиях в коридорах школы Брукс-Лоувуд, где Глен Апшоу был заснят в бытность первым учеником школы и капитаном футбольной команды. «Здесь есть все, чтобы удовлетворить потребность жителей острова в медицине», — хвастливо заявляла статья, хотя на самом деле новая больница была построена в основном для жителей восточной части острова. Врачи Шейди-Маунт оставляли менее значительных больных на попечение менее совершенного лечебного учреждения, Сент-Мэри Нивз, находящегося в западной части острова. Гленденнинг Апшоу стоял в ряду других попечителей в черном костюме — он начал одеваться во все черное задолго до рождения Тома, после смерти своей жены. Огромная ладонь его левой руки покоилась на львиной голове, украшавшей ручку его зонта. В правой руке мистер Апшоу держал черную широкополую шляпу.

Любой другой человек, неизменно одевавшийся во все черное, повязывавший черный галстук и опирающийся на черный зонтик, наверняка был бы похож на священника, и незнакомые люди на улице называли бы его «святой отец». Но Гленденнинг Апшоу никогда и никому не напоминал священника. Вид его наводил скорее на мысль о банковском хранилище или уродливом общественном здании. Вокруг него всегда была аура светскости, больших денег, шикарных номеров в первоклассных отелях, кают первого класса на океанских лайнерах, зверского аппетита, который он удовлетворял за закрытыми дверями. Рядом с ним другие мужчины, изображенные на фотографии, казались какими-то маленькими.

Том перевернул страницу.

Дальше в альбоме царил полный хаос. Объявления о прибытии теплоходов, светские приемы, некрологи — в одном из них сообщалось о смерти судьи Бейкера. Том удивленно смотрел на это имя, пока не вспомнил, что так звали человека, продавшего Артуру Тилману длинноствольный «кольт», из которого застрелили Джанин Тилман. Заседания правительства, выборы, продвижения по службе, объявления о помолвках и бракосочетаниях. Компания «Милл Уолк констракшн» построила на Майами больницу на пятьсот койко-мест. Там были фотографии родителей Тома — Виктора Пасмора и Глории Росс Апшоу, а также десятков других обитателей восточных районов острова их возраста и положения. Приемы в саду, приемы на лужайках, рождественские приемы, новогодние вечеринки, балы в кантри-клубе.

Том обнаружил еще одну фотографию, которую ему уже доводилось видеть раньше. Его мать, которой едва исполнилось к тому моменту двадцать лет, в красивом платье, вылезала из экипажа который привез ее в клуб основателей на благотворительный бал. Фотография Джанин Тилман напомнила ему именно этот снимок. И на той, и на другой красивая белокурая женщина выходила из экипажа. Улыбка Глории Пасмор была такой же неестественной, как и у Джанин Тилман, но она была на пятнадцать лет моложе, не так увешана драгоценностями и вид у нее был не такой холеный. Тому вдруг пришло в голову, что даже тогда, в молодости, еще будучи здоровой, мать его все равно была уязвимой и беззащитной. Том разглядел на фотографии Гленденнинга Апшоу, который склонился, подавая дочери руку. В черном фраке он сливался с фоном и был почти незаметен.

Леймон фон Хайлиц собирал вырезки о самых тривиальных событиях в жизни Милл Уолк в надежде, что рано или поздно это поможет ему найти отгадку. День за днем он плел свои сети и ждал, притаившись, словно паук. Последние десять страниц большого альбома были просто коллекцией разрозненных фактов.

Том перебирал вырезки, отыскивая знакомые имена. Семья Максвелла Редвинга поехала в Африку на сафари. Все вернулись целыми и невредимыми. Сын Максвелла, Ральф, объявил, что, так же как и его отец, лишен политических амбиций и собирается употребить свою энергию «в сфере частного бизнеса, где столь многое требует его внимания». При этом он утверждал, что деятельность его всегда будет направлена «на улучшение качества жизни нашего благословенного острова».

Компания «Редвинг холдинг» купила поместье судьи Бейкера под названием «Пальмы», находящееся в районе Милл Ки, которое было теперь слишком близко к разрастающимся кварталам бедноты, чтобы считаться фешенебельным. Здание переоборудовали изнутри и снаружи, а затем продали семейству Форшеймеров, которые использовали его под шикарный отель.

Максвелл Редвинг ушел с поста президента «Редвинг холдинг» и назначил своим преемником сына Ральфа. Человек по имени Уэнделл Хазек, служивший ночным охранником в «Милл Уолк констракшн» был ранен при попытке ограбления и удалился на покой с сохранением жалования на всю оставшуюся жизнь. Том долго пытался вспомнить, где уже слышал имя этого человека, и наконец вспомнил, что Уэнделл Хазек был шофером и дворецким судьи Бейкера, который рассказал фон Хайлицу о продаже револьвера.

Два дня спустя грабители были застрелены полицейскими, но похищенные деньги — а их было около трехсот тысяч долларов — так и не нашли.

В следующей статье говорилось о том, что фирма «Милл Уолк констракшн» объявила о застройке районов к западу от Бухты Вязов.

Продав свою компанию «Милл Уолк констракшн», Артур Тилман умер через два дня во сне, в окружении родных и близких, а также в присутствии доктора Бонавентуре Милтона.

Судья Бейкер, Уэнделл Хазек, Максвелл Редвинг и Артур Тилман — Том понял наконец, в чем дело. Фон Хайлиц отслеживал дальнейшую жизнь тех, кто был как-то связан с убийством Джанин Тилман. Это дело было важно для фон Хайлица не меньше, чем разгадка смерти родителей. Том вспомнил то, что случилось двадцать лет назад, и ему вдруг показалось, что это он прохаживается в окрестностях Игл-лейк в поисках улик. Неудивительно, что фон Хайлицу так хотелось дорасследовать это дело.

Том разделся, погасил свет и лег, решив про себя, что обязательно расспросит дедушку о Леймоне фон Хайлице и вообще о прежних днях Милл Уолк. Каким бы странным это ни казалось, но мистер Тень и его дедушка росли когда-то вместе.

Часть пятая

Клуб основателей

13

Внутренняя корреспонденция Милл Уолк обычно прибывала к адресату в тот же день, если письмо опустили утром, и на следующий день, если вечером. Том сказал себе, что в тот день, когда капитан Бишоп получит письмо, полиция уже не успеет ничего предпринять, и, возможно, пройдет около недели, прежде чем они сделают что-нибудь или опубликуют информацию об истинной картине убийства Мариты Хасслгард. К тому же была суббота, а значит, письмо попадет на стол капитана Бишопа не раньше понедельника. Ведь в выходные они наверняка не разбирают почту. И даже в понедельник его послание, возможно, пролежит полдня у секретаря, пока его отнесут в кабинет следователя. А может быть и так, что Бишоп вообще не работает по субботам или проглядывает почту, поступившую на его имя, только по вечерам.

— Знаешь, что я думаю, — сказал Виктор Пасмор. — Да проснись же, я с тобой разговариваю!

Том вздрогнул от неожиданности. Отец, сидевший напротив за обеденным столом, внимательно смотрел на него. Том даже не слышал, как он вошел в кухню. Теперь он пристально следил за сыном, рассеянно ковырявшим вилкой яичницу, которую он сам себе поджарил. Как у многих сильно пьющих людей, у Виктора почти не бывало запоев, вот и сейчас взгляд его казался вполне осмысленным, и Том прочел в глазах отца заботу и внимание, которые тот не слишком часто демонстрировал.

— Хорошо провел время вчера вечером? С дочкой Спенсов? — поинтересовался отец.

— Очень хорошо, — быстро ответил Том.

Виктор подвинул себе стул и сел.

— Спенсы — хорошие люди. Очень хорошие.

Том попытался вспомнить, видел ли он в альбоме фон Хайлица вырезки, касавшиеся родителей Сары. Пожалуй, нет. Тут он вспомнил еще одну вещь и, не успев подумать, стоит ли это делать, спросил:

— Ты знаешь что-нибудь о человеке, который построил их дом? Виктора, казалось, немного смутил вопрос сына.

— О человеке, который построил дом Спенсов? — переспросил он. — По-моему, не стоит тратить время на рассказы о всякой ерунде.

— Но ты ведь помнишь его?

— Боже мой, ты что, решил стать археологом? — Виктор сумел справиться с волнением и продолжал более спокойным голосом: — Кажется, это был какой-то немец. Это было еще до того, как я здесь появился. Он хотел обставить тут всех и каждого, и ему это удалось. Этот парень был проходимцем высшего класса. Он попал в беду, отдыхая на севере, и больше его никто никогда не видел.

— А почему ты сказал, что не стоит тратить времени на рассказы о нем?

Виктор наклонился вперед. Раздражение боролось в нем с соблазном порассуждать на умные темы.

— Ну хорошо, — сказал он. — Если Ты хочешь знать, я расскажу тебе. Что ты видишь, когда смотришь на дом, который он построил? Ты видишь доллары и центы. Горы долларов и центов. Билл Спенс начинал бухгалтером в фирме твоего дедушки, потом он удачно вложил свои сбережения и в результате достиг того положения, которое занимает сейчас. Так что сегодня уже не имеет значения, кто именно построил его дом.

— Так ты ничего не знаешь об этом человеке?

— Да ты не слушаешь меня! — завопил Виктор. — Все это тесно связано с тем, что я хочу сказать. Ты уже думал о том, чем собираешься заниматься после Тулейна?

— Пока что нет, — ответил Том. Он не любил разговаривать на эту тему. Давно было решено, что, закончив школу, он поступит в колледж, в котором учился его дед. Но о том, что будет дальше, он пока старался не задумываться.

— Так вот, послушай, что я тебе скажу, — продолжал Виктор. — Мой тебе совет — подумай о том, чтобы открыть собственное дело. Начни с нуля, сам по себе, и ты станешь когда-нибудь хозяином собственной жизни. Не застревай на острове, как это сделал я. — Виктор сделал паузу и посмотрел на свои руки, лежащие на столе. Голос его звучал теперь гораздо мягче, чем в начале разговора. — Твой дед изъявил желание помочь тебе основать дело.

— На континенте, — сказал Том.

Заглядывая в будущее, он всякий раз чувствовал внутри устрашающую пустоту. Отец его, казалось, давал советы совсем другому человеку, способному понять, какие возможности сулит открытие собственного дела.

— Твое будущее не здесь, — продолжал Виктор. — Ты можешь начать новую жизнь.

Он смотрел на сына так, словно сказал далеко не все, что мог.

— А как начинал ты? — спросил его Том.

— Мне помог Глен, — Виктор произнес эту фразу неприязненным тоном, означавшим, что разговор закончен, и, повернувшись, посмотрел в окно. Снаружи, посреди залитого солнечным светом двора, качались пурпурные цветы бугонвилии, слишком тяжелые для своих стебельков. — Точно так же, как он платил за медицинское обслуживание, когда ты был болен — после аварии. Еще он оплачивал преподавателей, ходивших к тебе на дом, и все такое прочее. Ты должен быть благодарен старику.

Том не мог бы сказать, к кому обращена последняя фраза Виктора Пасмора — к сыну или к нему самому. Благодарность казалась ему делом тяжелым и неприятным, вроде долгового обязательства, по которому никогда не сможешь расплатиться. Виктор отвернулся от окна, и Том заметил, что щеки его покрывала щетина — в выходные отец обычно не брился.

— Я пытаюсь поговорить с тобой серьезно, — сказал Виктор. — Уберечь от ошибок. Как ты думаешь, для выпивки еще слишком рано?

Отец Тома поднял густые брови и скорчил гримасу, опустив вниз уголки рта. При мысли о выпивке у него явно поднялось настроение.

— Подумай о том, что я сказал, сынок. Не надо... — Виктор встал и решительной походкой направился к бару. — Что-нибудь помягче, я думаю, можно, — бормотал он, обращаясь уже не к Тому.

* * *

Том провел весь следующий день бродя по дому. Он не мог усидеть на месте больше получаса. Он прочел несколько страниц какого-то романа, но буквы расплывались у него перед глазами, и в мозгу все время всплывала одна и та же картина: полицейский в форме кладет его письмо перед Фултоном Бишопом, тот смотрит на него и медленно берет в руки... или не замечает, не обращает внимания.

Том вместе с книгой переместился в гостиную. С другой стороны лестницы, из комнаты отца, как всегда упавшего в кресло перед телевизором, слышались крики болельщиков — сегодня играли «Янки». Том посмотрел на окна дома фон Хайлица. Интересно, его отец когда-нибудь советовал ему задуматься об открытии собственного дела? Том вскочил на ноги, дважды обошел гостиную. Скорее бы кончился бейсбол — тогда он сможет наконец переключить телевизор на местный канал и послушать выпуск новостей. Конечно, там ничего не скажут — как всегда, будут говорить о продаже церковных просвирок, счете местных спортивных состязаний, о строительстве новой автостоянки, оборудованной по последнему слову техники Том поднялся в свою комнату, опустился на колени и заглянул под кровать. Оплетенный кожей альбом был там, где он его оставил. Он услышал, как хлопнула дверь спальни родителей, и быстро выпрямился, чувствуя себя немного виноватым. Глория стала спускаться по лестнице. Том пошел за ней.

Он нашел мать в кухне. Глория смотрела с несчастным видом на кучу тарелок в раковине и пустые банки из-под пива, оставленные Виктором на столе. Глория успела уложить волосы, на ней была ночная рубашка и пеньюар того же персикового цвета — компромисс между одеждой и нижним бельем.

— Я помою, мам, — сказал Том, вдруг подумав, что, несмотря на все сложности и загадки их жизни, родители иногда кажутся ему маленькими детьми, о которых он должен позаботиться.

Глория смотрела прямо перед собой, словно не зная, что ей делать дальше. Она неуверенно подошла к столу.

— С тобой все в порядке? — спросил Том.

— Да, — голос Глории был таким же невыразительным, как ее лицо.

Том подошел к раковине и включил горячую воду. Глория подошла за его спиной к плите и поставила чайник. Том слышал, как она гремит чашками, открывает коробку с чаем. Ему казалось, что Глория двигается очень медленно, наблюдая одновременно за тем, как Том возится с грязными тарелками. Он слышал, как мать налила в чашку кипяток и со вздохом опустилась на стул. Не в силах больше выносить напряженную тишину, он сказал:

— Вчера мистер Хэндли пригласил меня после школы к себе домой, чтобы показать мне редкие книги. Но я думаю, на самом деле он хотел поговорить со мной.

Глория издала какой-то невнятный звук.

— Я подумал, что это ты попросила его. Из-за моего альбома. — Он отвернулся от раковины. Глория сидела над дымящейся чашкой, опустив голову, волосы закрывали ее лицо подобно ширме. — Тебе не о чем беспокоиться, мам.

— И где он живет? — вопрос явно казался Глории скучным, и она задала его, только чтобы заполнить паузу в разговоре.

— Около Парка Гете, но мы не доехали до его дома.

Глория подняла с глаз волосы и вопросительно посмотрела на сына.

— Мне стало нехорошо — затошнило, — объяснил Том. — Не мог ехать дальше. И мистер Хэндли отвез меня домой.

— Так ты был на Калле Бурле.

Том кивнул.

— Ведь это там ты попал в аварию. Наверное, ты понимаешь... неприятные воспоминания.

Том вздрогнул и чуть не выронил тарелку. Мать смотрела на него с выражением хмурого удовлетворения на лице.

— Не думай, что такие вещи проходят бесследно. Не проходят — уж я-то знаю.

Глория снова вздохнула, и Тому показалось, что она немного дрожит. Она схватилась за чашку обеими руками и опустила голову, так что волосы снова упали ей на лицо. Том по-прежнему не мог перевести дыхание. Он был потрясен словами матери. Перед глазами вдруг всплыл образ старухи, орущей ему: «Уличный мальчишка!» Том знал, что действительно видел эту женщину в день аварии. Тогда мир открылся перед ним и позволил заглянуть в свои сокровенные глубины, но лишь затем, чтобы снова закрыться. Он видел тогда далеко внизу эту самую старуху, гневно размахивающую кулаками.

Прежде чем Том понял, что Глория плачет, он успел вновь ощутить острый и волнующий отдаленный аромат того дня. И тут он заметил, что плечи матери вздрагивают.

Том подошел к ней, на ходу вытирая пальцы о брюки. Глория плакала почти бесшумно, и, когда Том подошел к ней, она поднесла к глазам платок и приказала себе успокоиться.

Том колебался: ему очень хотелось обнять мать, но он не был уверен, что Глория позволит прикоснуться к себе. Наконец он нежно опустил руку ей на шею.

— Я так страдала, когда это случилось, — всхлипывала Глория. — Ты обвинял в этом меня?

— Тебя? — Том подвинул стул и уселся рядом с матерью. По телу его прошла дрожь, когда он подумал, что мать впервые в жизни разговаривает с ним, как с равным.

— Я всегда была не очень хорошей матерью. — Глория вытерла глаза и посмотрела на Тома — взгляд ее был полон такого смысла и такого отчаяния, что мальчику на секунду показалось, будто он видит перед собой другую женщину, ту, которую видел очень редко: когда его мать действительно присутствовала в своей телесной оболочке, которая видела его, потому что способна была видеть то, что происходит вокруг.

— Я никогда не хотела, чтобы с тобой что-нибудь случилось, — сказала Глория. — Но не смогла защитить тебя, и тебя чуть не убили. — Она сжала платок в кулаке.

— В этом вовсе не было твоей вины, — заверил ее Том. — И вообще, это ведь было очень давно.

— Думаешь, это меняет дело? — Теперь Глория говорила немного раздраженно. Том почувствовал, что взгляд ее больше не фокусируется на нем — та, другая женщина, медленно угасала уступая место обычной Глории. Она попыталась сконцентрировать внимание. — Я помню, когда ты был маленьким, — Глория улыбнулась Тому самой настоящей улыбкой. Руки ее больше не дрожали. — Ты был такой хорошенький, что я могла растрогаться до слез, глядя на твое личико. Я все время смотрела на тебя, никак не могла оторваться, иногда мне казалось, что я прямо таю, глядя на тебя. Ты был само совершенство — ведь ты был моим ребенком. — Глория, словно стесняясь, коснулась руки Тома, но тут же быстро отдернула пальцы. — Быть твоей матерью казалось таким счастьем! У Тома было такое выражение лица, что Глории пришлось отвернуться и сделать глоток чаю, чтобы снова овладеть собой.

— О, мама, — хрипло произнес он.

— Не забывай того, что я сказала, — попросила Глория. — Потому что это — правда. Мне очень не нравится быть такой, какая я есть.

Том наклонился к матери — сейчас ему было просто необходимо, чтобы она обняла его или хотя бы коснулась. Но тело ее казалось жестким и несгибаемым, почти что злым, хотя Том знал, что сейчас она вовсе не злится.

— Мама?

Глория повернулась к сыну, и Том увидел ее напряженное лицо. К губам ее прилипла прядка волос. Она немного напоминала оракула, и Том замер, понимая, что сейчас мать скажет что-то очень важное.

Глория часто заморгала.

Хочешь знать кое-что еще? — спросила она.

Том молча смотрел на мать.

— Я очень рада, что ты не девочка, — сказала Глория. — Если бы у меня была дочь, я бы наверняка вырастила из нее маленькую сучку.

Том так резко вскочил на ноги, что чуть не опрокинул стул. Через несколько секунд его уже не было в комнате.

* * *

День близился к концу. Глория Пасмор провела большую часть времени в своей спальне, слушая любимые пластинки — Бенни Гудмана, Каунта Бейзи, Дюка Элингтона, Гленроя Брейкстоуна, «Таргетс». Она лежала на кровати с закрытыми глазами и курила одну сигарету за другой. Виктор Пасмор отошел от телевизора только один раз — чтобы сходить в ванную. Выйдя оттуда в четыре тридцать, он снова уселся в свое любимое кресло с откидывающейся спинкой и задремал, похрапывая, под аккомпанемент очередного бейсбольного матча. Том уселся на соседнее кресло и в течение получаса наблюдал, как люди, которых он совсем не знал, с зверским выражением лица пытаются изменить счет в пользу своей команды. Интересно, что делает сейчас Сара Спенс? И чем занят фон Хайлиц за зашторенными окнами своего странного дома?

В пять часов Том встал с кресла, чтобы переключить телевизор на программу местных новостей. Виктор рассеянно заморгал, поднес к губам стакан с желтоватой жидкостью, стоящий рядом с креслом, и спросил:

— А как же бейсбол?

— Давай посмотрим новости.

Виктор сделал глоток теплого виски с содовой, поморщился и снова закрыл глаза.

Заиграла громкая музыка, потом передали рекламу фирмы «Дипдейл истейтс», призывающую покупать коттеджи на озере Дипдейл, которое было «тем же Игл-лейк, только гораздо ближе и доступнее по цене».

Отец Тома снова тихо захрапел.

Мужчина с коротко стриженными белокурыми волосами и в очках с толстой оправой улыбнулся в объектив камеры и произнес:

— Приоткрыта завеса тайны над самым зверским убийством, которое помнят жители Милл Уолк, — смертью Мариты Хасслгард, единственной сестры министра финансов Фридриха Хасслгарда, имя которого также фигурирует в сегодняшних новостях.

— Хей! — Том выпрямился и буквально впился глазами в телевизор.

— Капитан полиции Фултон Бишоп сообщил сегодня, что анонимный источник снабдил полицию ценной информацией, ведущей к разгадке личности убийцы Мариты Хасслгард. Капитан Бишоп сообщил нашему корреспонденту, что предполагаемым убийцей является некий Фоксвелл Эдвардс, рецидивист, освобожденный из Лонг-Бей за день до убийства. — На экране появилась фотографии угрюмого широколицего человека с темными вьющимися волосами.

— Хей! — снова произнес Том, но на сей раз уже совершенно другим тоном.

— Что там такое? — пробормотал Виктор Пасмор.

— ...неоднократно судился за кражи со взломом, хулиганство и мелкие кражи. Последний раз Эдвардс был осужден за вооруженное ограбление. Предполагается, что он прячется в районе Уизел Холлоу. Полиция начала поиски. Водителям автомобилей и владельцам экипажей рекомендуется пользоваться для объезда Бигхэм-роуд, вплоть до поступления новых сведений. Все мы надеемся, что преступник будет пойман в ближайшее время, — диктор опустил глаза, перевернул страницу лежащего перед ним текста и снова посмотрел в камеру. — По сведениям информированных источников, убитый горем министр финансов Фридрих Хасслгард находится сейчас в штормовом море у западной оконечности острова. Около трех часов, узнав о том, что полиции удалось установить личность убийцы его сестры, министр сел на собственное судно под названием «Судьба Могром», чтобы обогнуть остров. Предполагают, что его настиг ураган, разбушевавшийся над районом Девилз-Пул. Радиосвязь с судном была нарушена вскоре после начала урагана, — диктор снова опустил глаза. — Через несколько секунд — обзор ситуации на дорогах, прогноз погоды Теда Везерхеда и новости спорта с Джо Раддлером.

— Вот и хорошо, — сказал Виктор. — Они добрались до него.

— Кто до кого добрался? — не понял Том.

Виктор начал поднимать спинку кресла.

— Ну того подонка, который пристрелил Мариту Хасслгард. А ты думал кого? Пора мне подумать об обеде — твоя мама не очень хорошо себя чувствует сегодня.

— А что ты думаешь о Хасслгарде?

— А чего о нем думать? Выскочки-туземцы вроде этого типа могут плавать где угодно, в любой шторм. Я помню, когда Хасслгард был зеленым юнцом, он мог проскочить на своей лодке в игольное ушко.

— Так ты знал его?

Если можно так выразиться. Он был одной из находок твоего дедушки. Глен вытащил его из Уизел Холлоу и помог начать карьеру. Давно, когда фирма застраивала западную часть острова, Глен помог таким образом нескольким туземным парнишкам, которые показались ему умными и способными, — они получили образование и нашли приличную работу.

Том проводил взглядом отца, направляющегося в кухню, затем повернулся к телевизору. Экран заполнила краснолицая физиономия Джо Раддлера.

— Здорово, болельщики! — агрессивность была визитной карточкой Джо. — Вот и весь спорт! — пророкотал он после пятиминутного сообщения. — Больше у меня ничего нет! И не просите напрасно! Раддлер прощается с вами до десяти часов! Продолжайте играть в свои игры!

Том переключил на другую программу.

— Продолжайте играть в свои игры! — повторил из кухни Виктор Пасмор. Он очень любил Джо Раддлера. Джо Раддлер был настоящим мужчиной. — У нас тут есть антрекоты, которые надо скушать, пока они не испортились. Ты хочешь антрекот?

Том был не голоден, но тем не менее сказал:

— Конечно.

Виктор вышел из кухни, вытирая руки о штаны.

— Слушай, а ты не приготовишь их? Просто положи в духовку. Там есть салат и еще всякая всячина — порежь все это. А я пойду проведаю твою маму. Может, ей надо приготовить коктейль или еще что-нибудь.

Спустя полчаса, когда Том накрывал на стол, Виктор спустился по лестнице, ведя под руку Глорию. В шелковом пеньюаре, с Распущенными волосами, она напоминала призрака с красными глазами. Она села перед тарелкой с антрекотом, отрезала от него кусочек не толще игральной карты и стала ковырять его вилкой.

Том спросил ее, все ли с ней в порядке.

— Завтра вечером мы идем в гости, так что увидишь — с ней все будет в порядке. Правда, Глор?

— Оставьте меня в покое, — произнесла мать. — Вы прекратите когда-нибудь приставать ко мне? — Она снова отрезала тоненький кусочек мяса и понесла вилку ко рту, но тут же снова уронила на тарелку.

— Может, вызвать доктора Милтона? — предложил Виктор. — Пусть даст тебе что-нибудь.

— Мне ничего не надо, — едва сдерживаясь, ответила Глория, — Кроме того... чтобы... меня... оставили... в покое. Почему бы тебе не позвать моего отца. Ведь он всегда решает все твои проблемы.

Они молча доели мясо. Глория с упреком посмотрела на сына. Глаза ее казались опухшими.

— Дедушка поможет и тебе. Ты можешь обосноваться, где захочешь.

— А почему никто не хочет, чтобы я остался на Милл Уолк? — Том вдруг понял, что его родители уже решили про себя принять предложение Гленденнинга Апшоу.

— А разве ты не хочешь уехать с Милл Уолк? — сердито спросила Глория. — Вот твой отец до сих пор мечтает оказаться подальше отсюда. Спроси его!

— Кажется, ты не голодна сегодня, — сказал Виктор. — Позволь мне проводить тебя наверх. Тебе надо отдохнуть перед завтрашним обедом у Лангенхаймов.

— Какая дрянь! Опять сальные шутки и липкие взгляды!

— Я позвоню доктору Милтону, — решительно произнес Виктор.

Глория качнулась на стуле, голова ее упала на грудь. Виктор быстро встал, подошел к стулу и, продев руки под мышки Глории, попытался поднять ее. Та сопротивлялась несколько секунд, а потом оттолкнула его руки и встала сама.

Виктор взял ее за руку и вывел из столовой. Как только за ними закрылась дверь спальни, Глория начала кричать. Том прошелся взад-вперед по столовой, отнес тарелки в кухню, сложил в целлофановые мешочки и положил в холодильник недоеденные антрекоты. Вымыв тарелки. Том вышел в прихожую и несколько секунд прислушивался к крикам матери, которые вдруг показались ему заученными, вовсе не связанными с настоящим гневом или болью. Он подошел к входной двери и, опустив голову, прислонился к ней лбом.

Примерно через полчаса перед домом остановился экипаж. Зазвенел звонок, и Том вышел из гостиной, чтобы открыть дверь доктору Милтону.

Виктор стоял на нижней ступеньке лестницы. На груди его красовалось пятно от красного вина, напоминавшее очертаниями штат Флорида. Доктор Милтон, по-прежнему носивший пиджак и полосатые штаны, точно такие, в каких был изображен на фотографии в альбоме Леймона фон Хайлица, улыбнулся Тому и стал подниматься по лестнице.

— Сейчас ей получше? — спросил он.

— Кажется, да, — ответил Виктор.

Круглая физиономия доктора повернулась в сторону Тома.

— Твоя мама немного перевозбудилась, — сказал он. — Но волноваться не о чем. — Он посмотрел на Тома с таким видом, словно хотел потрепать его по волосам. — Завтра она будет совсем другой.

Том пробормотал в ответ что-то невразумительное, и доктор, крепко сжимая в руках черный чемоданчик, стал подниматься вслед за Виктором Пасмором вверх по лестнице.

К десяти часам Том почувствовал себя так, словно находится в доме один. Доктор уехал несколько часов назад. Том включил телевизор, чтобы послушать вечерние новости, и присел на ручку кресла.

— Драматическая развязка погони за убийцей Мариты Хасслгард, — провещал на весь Милл Уолк благонадежного вида диктор в тяжелых очках. — Исчезновение министра финансов вызывает тревогу. Слушайте подробности через несколько минут.

Том опустился на сиденье и поднял спинку кресла. Он героически переждал несколько рекламных объявлений.

Потом стали показывать цветные съемки охоты за Фоксвеллом Эдвардсом. Вся полиция Милл Уолк, вооруженная автоматическими винтовками и одетая в пуленепробиваемые жилеты, стреляла из машин и полицейских фургонов по знакомому деревянному домику в Уизел Холлоу.

— Захват Фоксвелла Эдвардса, предполагаемого убийцы Мариты Хасслгард, закончился сегодня вечером после того, как пришлось обстрелять один из домов на Могром-стрит. Были ранены двое полицейских — Майкл Менденхолл и Роман Клинк. Было вызвано подкрепление, и капитан Фултон Бишоп общался с преступником с помощью мегафона. Эдвардс решил оказать сопротивление и был убит в перестрелке. Раненые полицейские находятся в критическом состоянии.

Окна маленького домика разбились под выстрелами полиции, от деревянных стен летели во все стороны щепки. Дыры в стенах напоминали открытые раны. От разбитой двери поднимался дымок. Постепенно пламя охватило крышу, затем обрушилась одна сторона домика.

На экране снова появился диктор.

— Министр финансов Фридрих Хасслгард, об исчезновении которого мы уже сообщали в дневном выпуске, час назад был официально объявлен в розыск. Его судно было доставлено в гавань сотрудниками морской патрульной службы, обнаружившими его в открытом море. Предполагают, что министра смыло за борт. Поиски продолжаются, но у патрульных почти нет надежды, что министру удалось выжить, — диктор опустил глаза, изображая скорбь, затем поднял их и продолжал уже совсем другим тоном. — После перерыва — прогноз погоды и последние новости спорта с Джо Раддлером. Оставайтесь с нами.

Том выключил телевизор, взял телефонную трубку и набрал номер дома напротив. Он подождал несколько минут, но никто так и не взял трубку на другом конце провода.

* * *

На следующий день Глория Пасмор спустилась вниз около полудня. Волосы ее были тщательно уложены, а лицо аккуратно подкрашено. Легкой, почти девичьей походкой Глория зашла в телевизионную. Это было похоже на чудо. Глория надела даже жемчуг и туфли на высоких каблуках, словно собиралась выйти из дома.

— О, Боже, — сказала она. — Я не привыкла спать так долго, но вчера мне требовалось отдохнуть. — Она улыбнулась Тому и Виктору, затем пересекла комнату и уселась на подлокотник кресла, в котором сидел ее муж. — Наверное, я слишком много вчера на себя взвалила.

— Наверное, — согласился Виктор, поглаживая ее по спине.

«Слишком много на себя взвалила?» Том был очень удивлен. Вчера мать дважды спустилась вниз, а все остальное время слушала пластинки и курила — она выкурила почти три пачки сигарет.

Глория положила ногу на ногу.

— А что это вы с таким увлечением смотрите? — поинтересовалась она.

— А. Там передавали очень интересный бейсбольный матч, но Томми настоял, чтобы я переключил на новости.

Том зашипел на родителей, чтобы они не разговаривали так громко.

На экране сестра Фоксвелла Эдвардса, полная темнокожая женщина без двух передних зубов, жаловалась на жестокость полиции во время ареста ее брата.

— Они не должны были его убить. Он очень испугаться. Фокси поговорить бы с полицией, но они не хотеть, захотеть его убить. Фокси делать плохо, но не быть плохой сам. Он очень любить он папа, а когда папа умер, Фокси ограбить магазин. Плохо себя чувствовать, понимаете? Вышел из тюрьмы три дня назад, а вчера увидеть полицию с автоматами и решить, что они пришли забрать его обратно. Фокси никогда никого не убивать. Но полиция держала его на крючке. Он был удобный. Я буду протестовать против это все.

— Я спустилась специально, чтобы приготовить ленч, — Глория коснулась рукой нитки жемчуга на шее.

Виктор быстро встал.

— Позволь предложить тебе руку, — он обнял жену за талию и повел к двери.

— Вы обратили внимание, как она коверкает слова? — сказала Глория. — «Он любить он папа». А если бы это была женщина, сказали бы «она и она папа». — Глория захихикала, и Том расслышал в смехе матери хорошо знакомые истеричные нотки.

Теперь на экране появился капитан Фултон Бишоп. Он давал пресс-конференция в украшенном флагами конференц-зале Центрального отделения полиции на Армори-плейс. Его гладкое загорелое лицо, лишенное всякого выражения, шевеля губами, произносило в микрофон:

— Конечно, его сестра очень расстроена, но было бы неразумно принимать всерьез ее обвинения. Она во власти своих эмоций. Мы предоставили мистеру Эдвардсу возможность сдаться добровольно. Как вы знаете, подозреваемый предпочел ответить нам стрельбой и серьезно ранил двух отважных полицейских, которые первыми встали на его пути.

— Они были ранены внутри дома? — спросил репортер.

— Да, это так. Преступник впустил их в дом, чтобы застрелить за закрытыми дверями. Он не знал, что район уже оцеплен.

— Так значит, подкрепление было вызвано еще до того, как прозвучали первые выстрелы?

— Это ведь был опасный преступник. Я хотел обеспечить своим сотрудникам подобающую защиту. Пресс-конференция закончена.

Капитан Бишоп встал и повернулся спиной к присутствующим, но они продолжали выкрикивать вопросы.

— Что вы можете сказать по поводу исчезновения министра Хасслгарда?

Бишоп снова повернулся к репортерам и склонился над микрофоном. Резкий белый свет падал ему на лысину. Выдержав паузу, он произнес:

— На расследование этого дела брошены все силы. Через несколько дней вы получите полную информацию о ходе нашей работы, — Бишоп прочистил горло. — А сейчас позвольте сообщить вам следующее. В последние несколько дней в делах министерства финансов обнаружены серьезные злоупотребления. Полиция склоняется к версии, что Фридрих Хасслгард не был смыт волной — он вам прыгнул в воду. — Капитан выпрямился и поправил галстук. — Какой-то добропорядочный гражданин написал мне письмо, давшее ключ к разгадке убийства Мариты Хасслгард. Кто бы вы ни были, если вы видите меня сейчас, примите мою искреннюю благодарность. Мне хотелось бы, чтобы вы сообщили свое имя мне или любому другому сотруднику с Армори-плейс. Тогда мы смогли бы по-настоящему продемонстрировать нашу благодарность.

Бишоп отошел от стола, на этот раз не обращая никакого внимания на крики репортеров.

Том пошел в кухню. Глория ставила на небольшой кухонный столик, за которым они обычно завтракали, блюдо с сэндвичами и мисочки с супом. Сейчас она напоминала образцовую мать семейства из телевизионной рекламы. Глория улыбнулась сыну. Глаза ее сверкали, она изо всех сил старалась показать им, что сегодня чувствует себя хорошо.

— Я оставлю тебе на вечер что-нибудь поесть, Том, — сказала она. — Мы ведь идем в гости.

Только теперь он наконец понял — мать с самого утра оделась на выход, потому что они с отцом идут сегодня на обед к Лангенхаймам.

Он сел за стол и начал есть. Во время ленча Виктор несколько раз повторил, что суп очень вкусный, а сэндвичи просто чудо. Грандиозный ленч! А Том разве так не считает?

— Теперь они утверждают, что Хасслгард утопился, — сказал Том. — И собираются объявить, что он растрачивал средства казначейства. Если бы кто-то не написал письмо в полицию, ничего из того, что случилось, не случилось бы. Если бы полиция не получала этого письма...

— Они бы все равно поймали его, — вмешался Виктор Пас-мор. — Хасслгард поднялся слишком высоко и слишком быстро. А теперь давай сменим тему.

Он говорил с Томом, но смотрел при этом на Глорию, которая как раз поднесла к губам сэндвич, но вдруг, вздрогнув, снова положила его на тарелку. Она смотрела прямо перед собой, но не видела ничего вокруг.

— "Она и она папа", — так всегда говорили слуги. Потому что в доме нас было только двое.

— Позволь мне проводить тебя наверх, — Виктор бросил на сына мрачный взгляд и подал жене руку.

Когда Виктор снова спустился вниз, Том сидел перед телевизором, доедая сэндвич, и смотрел, как один из репортеров телеканала Милл Уолк, стоя рядом с качающейся на волнах «Судьбой Могрома», рассказывает о том, как морской патруль нашел судно.

— Кое-кто высказывает сомнения в том, что Хасслгарда смыло волной. Среди слухов...

— Неужели тебе еще не надоело все это? — Виктор бесцеремонно подошел к телевизору и переключал каналы до тех пор, пока на экране не появился бейсбольный матч. — Где мой сэндвич?

— На столе.

Виктор вышел и почти тут же вернулся с огромным сэндвичем в руках.

— Твоей матери лучше, несмотря на все твои проделки, — сказал он, опускаясь в кресло.

Том встал и отправился к себе в комнату.

* * *

В семь часов родители вместе спустились вниз, и Том успел выключить телевизор за секунду до того, как они показались на пороге комнаты. Мать выглядела так же, как днем — на ней было вечернее платье, нитка жемчуга и туфли на высоких каблуках. Том пожелал Виктору и Глории приятно повеселиться и, как только за ними закрылась дверь, набрал номер Леймона фон Хайлица.

14

Они сидели по разные стороны журнального столика с обитой кожей крышкой. Леймон фон Хайлиц откинулся на спинку кожаного дивана и смотрел на Тома сквозь клубы сигаретного дыма.

— Мне немного беспокойно, — сказал он. — Поэтому я и курю. Раньше я не курил, когда работал. Я занимался этим только в перерывах между делами, ожидая, пока на пороге появится новый клиент. Наверное, сейчас моя сила воли стала слабее, чем была тогда. К тому же не очень приятно принимать в своем доме полицейских.

— Бишоп пришел повидаться с вами? — спросил Том. Сегодня фон Хайлиц казался ему совсем другим, не таким, как в прошлый раз.

— Он послал двух детективов — Хоулмана и Натчеза — проводить меня домой. Эти же двое вчера вечером пригласили меня на Армори-плейс обсудить смерть министра финансов Хасслгарда.

— Они консультировались с вами?

Фон Хайлиц затянулся, затем с шумом выпустил дым.

— Не совсем. Капитан Бишоп предположил, что это я написал им какое-то письмо.

— О, нет, — Том вспомнил, как вчера, после выпуска вечерних новостей, пытался дозвониться фон Хайлицу.

— Наш разговор все время прерывался новостями о событиях в Уизел Холлоу. Я смог вернуться домой только в полдень, а детективы Хоулман и Натчез сидели у меня часов до трех.

— Они допрашивали вас еще три часа?

Старик покачал головой.

— Они искали пишущую машинку, на которой было напечатано письмо. Им пришлось изрядно потрудиться. Я и сам не помню точно, сколько машинок собрал в своем доме за долгие годы. Хоулману и Натчезу показалось особо подозрительным, что одна машинка была спрятана в шкафчике для картотеки.

— А почему вы ее спрятали?

— Это-то и хотел выяснить детектив Натчез. Я понял, что один из полицейских, раненых в Уизел Холлоу — Менденхолл? — был его близким другом. А вообще-то, эта пишущая машинка — своего рода сувенир, оставшийся мне от дела о «Внуке Джека-потрошителя» — тебе уже попадалась в моем альбоме эта статья? Именно на этой машинке доктор Нелсон печатал письма нью-йоркской полиции.

Фон Хайлиц улыбнулся и, вытянувшись на диване, положил ноги на журнальный столик. Он провел ночь в полицейском управлении и полдня любовался, как двое детективов роются в его вещах. С тех пор он успел принять душ, побриться, слегка вздремнуть, но все равно выглядел немного усталым.

— Все получилось совсем не так, как я думал, — сказал Том. — Вас продержали всю ночь в полиции... — старик пожал плечами. — ...этого человека — Эдвардса — застрелили, двое полицейских ранены, Хасслгард утопился...

— Хасслгард не топился, — сказал фон Хайлиц, глядя на Тома сквозь облако дыма. — Его казнили.

— Но какое отношение имел ко всему этому Фоксвелл Эдвардс.

— Он просто оказался — как это сказала его сестра? — удобным для полиции. Они решили все свалить на него.

— Значит, я был одним из тех, кто убил его. Хасслгард и Эдвардс были бы живы, если бы я не написал это письмо.

— Ты никого не убивал. Их убила система, чтобы защитить себя, — фон Хайлиц опустил ноги и потянулся к пепельнице, чтобы потушить сигарету. — Помнишь, я говорил тебе, что человек, убивший моих родителей, солгал в своей исповеди лишь однажды? Мой отец, конечно же, не был причастен к коррупции, охватившей остров. Он ненавидел то, что сделали эти жулики из Милл Уолк. И я думаю, он пошел к своему другу Дэвиду Редвингу и рассказал ему, что обнаружил и что собирается предпринять по этому поводу, Предположим, Дэвид Редвинг был так же ошарашен, как и мой отец. И он вполне мог поделиться полученной информацией с человеком, который не заслуживал его доверия. Когда вскоре после этого убили моего отца и мать, у Давида непременно должны были появиться определенные подозрения. Если только кто-нибудь, кому он доверял целиком и полностью, не постарался убедить президента, что обвинения отца были ложными, а их с матерью убил самый обычный грабитель.

— И кто же, по-вашему, это был?

— Его собственный сын. Максвелл Редвинг. До ухода в отставку он был правой рукой отца.

Том представил Максвелла Редвинга, развлекающего на террас-клуба в Игл-лейк своих племянников и племянниц, которые стали теперь бабушками и дедушками, потом вспомнил некролог в «Свидетеле».

— Как ты думаешь, над чем я работаю в последнее время?

— Не знаю, — сказал Том. — Вы работали над делом Хасслгарда, но теперь оно закончено.

— Наш покойный министр финансов — только крошечная часть большого сложного дела. Это мое последнее дело, точнее, дело всей моей жизни. Все вновь и вновь возвращается к убийству Джанин Тилман.

Том вдруг понял, что старик подозревает Редвингов в причастности практически ко всем преступлениям, совершенным на Милл Уолк.

— Послушайте, — начал он. — Я не хочу, чтобы вы думали...

Фон Хайлиц остановил его, подняв ладонь в темно-синей перчатке.

— Я хочу, чтобы ты кое о чем задумался, прежде чем продолжишь свою мысль. Как ты думаешь, посторонний человек догадается, глядя на тебя, о том, что случилось семь лет назад?

Тому потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить, что, так же как недавно его мать, фон Хайлиц намекает на аварию. Ему давно казалось, что это не имеет к нему никакого отношения — похоронено вместе с его прошлой жизнью, так же как глиняные трубочки и пустые бутылочки, которые находят время от времени на заднем дворе.

— Ведь это — важная часть того, кем ты стал. Того, кем ты являешься.

Тому вдруг захотелось встать и уйти из этого дома. У него было сейчас такое ощущение, словно он запутался в паутине.

— Ты чуть не умер. С тобой случилось такое, что происходит лишь раз в жизни. И очень немногие помнят и говорят об этом. Ты — словно человек, который видел темную сторону Луны. Такая привилегия даруется немногим.

— Привилегия? — переспросил Том, гадая про себя, какое отношение имеет ко всему этому убийство Джанин Тилман.

— Знаешь, что рассказывают люди о подобного рода переживаниях?

— Я не хочу этого знать, — ответил Том.

— Они вспоминают, что двигались вниз, в темноту, по длинному тоннелю. А в конце тоннеля мерцал свет. И их охватывало при этом чувство умиротворенности, счастья, даже радости...

Том чувствовал, что сердце его вот-вот разорвется. На несколько секунд он даже потерял зрение. Он попытался встать, но тело не слушалось его. Том не мог даже дышать. Как только он понял, что не видит ничего вокруг, зрение тут же вернулось, но паника, охватившая его, только усилилась. Он словно рассыпался на атомы, которые тут же снова соединились.

— Ты — дитя ночи, Том, — сказал фон Хайлиц.

Слова его затронули в душе Тома какие-то новые струны. Том вдруг увидел над собой ночное небо, словно с дома сняли крышу. В бесконечной тьме мерцали лишь несколько тусклых звездочек. Тому вспомнились слова Хэтти Баскомб о том, что мир наполовину состоит из ночи. Один слой ночи за другим — слои тьмы и мерцающих звезд.

— Я не могу, я не могу больше все это выносить, — Том поглядел на свое тело, неподвижно лежавшее в кресле. Это было тело незнакомца. Ноги его казались немыслимо длинными.

— Я просто хотел, чтобы ты знал, что носишь все это внутри себя, — сказал старик. — Что бы это ни было — боль, страх или любопытство.

Том почувствовал вдруг запах пороха и понял, что запах исходит от него. Еще он понял, что если расплачется сейчас, то ни за что не сможет остановиться.

Старик улыбнулся ему.

— Как ты думаешь, что ты делал в тот день? Почему оказался в западной части острова.

— Мой друг жил в Бухте Вязов. Думаю, я шел к нему, — Том и сам понимал, насколько фальшиво звучат его слова. Несколько секунд оба молчали.

— Я помню это чувство — мне надо было попасть куда-то, — произнес наконец Том.

— Попасть именно туда, — уточнил фон Хайлиц.

— Да. Именно туда.

— Ты бывал когда-нибудь после в районе Парка Гете.

— Только один раз. Меня чуть не стошнило. Я не мог там оставаться. Это было в тот день, когда я видел вас в Уизел Холлоу.

Тома поразило выражение глаз старика — словно он смотрел на него и одновременно вычислял в уме тысячу разных вещей.

Том старался изо всех сил взять себя в руки.

— Можно спросить у вас кое-что о Джанин Тилман? — произнес он.

— Да, конечно.

— Это звучит немного глупо — но, возможно, я забыл кое-что.

— Так спроси меня.

— Вы сказали, что Артур Тилман оставил револьвер на столике недалеко от пирса, а Антон Гетц взял его и выстрелил в Джанин с расстояния тридцати футов. Но откуда Гетц знал, что револьвер косит влево. Ведь это нельзя сказать, просто взглянув на оружие?

фон Хайлиц опустил ноги, склонился над столом, взял Тома за руку и пожал ее.

— Значит, я ничего не упустил?

Старик по-прежнему держал его руку.

— Абсолютно ничего. Наоборот, ты заметил, чего не хватало в моем рассказе. — Фон Хайлиц снова откинулся на спинку дивана, уронив руки себе на колени. — Гетц знал, что револьвер косит влево, потому что сделал два выстрела. Первая пуля попала в стену охотничьего домика. Гетц тут же прицелился снова и второй выстрел убил Джанин. А первую пулю я сам выковырял из стены дома.

— Значит, вы знали, на каком месте стоял Гетц. Найдя пулю, вы вычислили, с какого места стреляли. Как с машиной Хасслгарда. Старик улыбнулся и покачал головой.

— Значит, под столом валялись две стреляные гильзы?

— Не было никаких стреляных гильз.

— Вы видели, как это случилось, — продолжал гадать Том. — Нет. Вы видели револьвер на столике. Нет. Не могу угадать.

— Ты был близок к истине. Только револьвер на столике видел в тот вечер не я, а другой обитатель Игл-лейк. Ему было лет двадцать пять, так же как мне. Он был вдовцом с маленькой дочерью и жил в своем домике достаточно уединенно. Он уехал с Игл-лейк на следующий день после убийства Джанин.

Том вздрогнул.

— Как его звали?

— Он был, наверное, единственным человеком, который слышал в ту ночь выстрелы, потому что находился в соседнем домике. В тот Редвинги устраивали в клубе вечеринку — справляли помолвку Джонатана с Кейт Даффилд. Они пригласили из Чикаго оркестр под управлением Бена Поллака. Было очень шумно.

— Этот человек строил больницу в Майами? — тихо спросил Том.

— Это был один из первых крупных контрактов «Милл Уолк констракшн». Ты ведь видел заметку в моем альбоме, правда? Он даже открыл тогда в Майами второй офис. По-моему, он работает и сейчас.

— Так значит, мой дедушка слышал выстрелы. Он, наверное, подумал...

— Что Артур Тилман убил свою жену? — Мистер Тень закинул ногу на ногу и сложил руки в замок на животе. — Я останавливался поговорить с ним в Майами, после того как убедился, что Майнора Трухарта освободили из тюрьмы. Хотел рассказать, что случилось на Игл-лейк после его отъезда. И привез ему номера газет, где писали об убийстве.

Том никак не мог осознать смысл сказанного — не может быть, чтобы Гленденнинг Апшоу был свидетелем убийства и спокойно удалился с места трагедии.

— Балкон твоего дедушки выходил на озеро. По вечерам он обычно сидел там и размышлял, как достать цемент по более дешевой цене, чем Артур Тилман, — или о чем он там еще думал. С балкона Глен мог видеть пирс Тилманов так же хорошо, как свой собственный.

— И на следующее утро он сбежал?

Фон Хайлиц фыркнул.

— Глен Апшоу не бежал никогда и ни от чего в своей жизни. Я думаю, он просто не мог отменить дела, по которым пришлось уехать. В любом случае, это было его последнее лето на Игл-лейк — с тех пор никто из членов вашей семьи там не бывал.

— Нет, нет, — возразил Том. — Он перестал ездить туда от горя. Ведь в то лето утонула моя бабушка. И он не мог больше видеть это место.

— Твоя бабушка рассталась с жизнью в тысяча девятьсот двадцать четвертом году — за год до убийства Джанин Тилман. Так что вовсе не горе, а дела вынудили его покинуть остров. Строительство больницы было для Глена гораздо важнее семейных неурядиц его конкурента.

— И он готов был допустить, чтобы казнили ни в чем не повинного проводника?

— Твой дедушка рассказал мне, что видел лежащий на столике около пирса «кольт». Выстрелы же могли означать все что угодно — на озере вообще трудно определить, с какой стороны доносится звук. А выстрелы на Игл-лейк раздавались довольно часто — оружие было в каждом доме. Возможно, твой дедушка просто не знал, что Джанин мертва.

— Но возможно, что знал?

— Ты часто видишь своего дедушку?

— Один или два раза в год.

— А ведь ты — его единственный внук. Он живет всего в пятнадцати милях от вашего дома. Глен хоть раз поиграл с тобой в мяч? Свозил тебя покататься на лошади или на лодке? А в кино?

Смешно было даже предположить такое, и это ясно отражалось на лице Тома.

— Думаю, что никогда, — продолжал фон Хайлиц. — Глен очень высокомерный человек. Нелепо высокомерный. В нем словно чего-то не хватает.

— А вы знаете, как утонула моя бабушка? Почему она вышла из дома ночью? Она что, была пьяна?

Старик пожал плечами. У него снова был такой вид, словно он что-то вычисляет в уме.

— Она действительно вышла одна ночью. Все, кто жил тогда на Игл-лейк, довольно много пили. — Фон Хайлиц поднял полу пиджака и залез под жилет, чтобы разгладить невидимую Тому складку. Затем он снова поднял глаза. — Я очень устал, Том. Тебе лучше пойти домой.

Оба встали почти одновременно. Тому показалось, что фон Хайлиц общается с ним двумя разными способами. И самые важные вещи он обычно произносит молча. А если ты их не понял, ничего уже не поделаешь.

Фон Хайлиц двигался среди шкафчиков с картотекой и горящих ламп, словно среди Луны и звезд на ночном небе. Открыв входную дверь, он сказал Тому:

— Ты лучше, чем я был в твоем возрасте.

Том почувствовал почти невесомую руку старика на своем плече.

Напротив, в доме Тома, горело всего одно окно. А в стоявшем в конце квартала особняке Лангенхаймов были ярко освещены все окна. У тротуара стояли шикарные машины и конные экипажи.

Шоферы в униформе курили, прислонившись к машинам, отдельно от кучеров, которые старались с ними не заговаривать.

— Ночь так красива, — сказал старик, выходя на порог. Том сказал ему, — «до свидания», и мистер Тень помахал ему затянутой в перчатку рукой, почти невидимый в прозрачных лучах лунного света.

15

Следующие несколько недель страницы «Свидетеля» пестрели сообщениями о скандале, связанном с Фридрихом Хасслгардом, и злоупотреблениях в казначействе. Министр финансов расходовал фонды не по назначению, растрачивал фонды, скрывал фонды, переводил их со счета на счет, переписывал из книги в книгу. Преступная деятельность в сочетании с некомпетентностью привела к потере огромных денег. По мере того, как шло следствие, назывались все более астрономические цифры. Последняя составила десять миллионов долларов. Высказывались предположения о том, что сестру министра убили не террористы, а «сподвижники брата по преступной деятельности».

Когда Деннис Хэндли сказал на вечеринке Катинке Редвинг, что не следит за сообщениями о разраставшемся скандале и вообще не интересуется подобного рода вещами, он был одним из немногих жителей Милл Уолк, кто мог позволить себе подобное заявление.

Однажды Деннис Хэндли попросил Тома остаться после уроков.

Как только Том вошел в его кабинет, Деннис казал:

— Мне кажется, я знаю ответ на свой вопрос, и все же я должен его задать, он опустил глаза, затем взглянул в окно, за которым открывался вид на узкую, обсаженную деревьями Скул-стрит и на дом директора. Том ждал, когда же Деннис задаст свой вопрос.

— Это касается той машины, которую ты искал — «корвета» на Уизел Холлоу. Эта машина принадлежала тому, про кого я думаю?

Том вздохнул.

— Эта машина принадлежала тому, кому принадлежала.

Деннис со стоном обхватил голову руками.

— Две недели назад я хотел поговорить с тобой — твоя мать попросила меня кое-что у тебя выяснить — одну мелочь, — и я решил пригласить тебя к себе, чтобы показать тебе старые рукописи. Мне казалось, что это доставит тебе удовольствие. Вместо этого ты сделал вид, что тебе нехорошо, и заставил меня отвезти тебя через весь город к месту преступления. На следующий день исчезает человек, которому принадлежала машина. Еще одного человека убивают. Льется кровь. Двое расстаются с жизнью.

Деннис поднял руки в театральном жесте, полном ужаса.

— Это ты написал письмо, о котором говорили на пресс-конференции?

Том нахмурился, но ничего не сказал.

— Меня тошнит от всего этого, — заявил Деннис. — Вся ситуация нездоровая, и мой желудок это чувствует. Ты хоть понимаешь, что не стоит вмешиваться в такие дела?

— Человеку сошло с рук убийство, — сказал Том. — Рано или поздно они все равно обвинили бы в этом невиновного и сказали бы, что загадка разгадана.

— А то, что случилось вместо этого? Это тебе не школьная вечеринка! — Деннис покачал головой и снова посмотрел в окно, стараясь не встречаться взглядом с Томом. — Меня тошнит от этого. А ведь ты был моей надеждой. У тебя есть способности, которых хватило бы на двоих.

— Вы хотите сказать — на нас двоих? — уточнил Том.

— Я хочу, чтобы ты сконцентрировался на действительно важных вещах, — медленно, почти со злобой произнес Деннис. — Не разбрасывайся на всякий мусор! У тебя внутри — настоящее сокровище — неужели ты этого не понимаешь? — Деннис изо всех сил старался придать своему добродушному широкому лицу такое выражение, чтобы Том понял его мысль. — Настоящий мир существует рядом с другим, фальшивым. И настоящий мир — внутри тебя. Если повезет — а тебе вполне может повезти, — ты сумеешь сохранить его, выполняя нужную работу, воспринимая произведения искусства, относясь по-доброму к своим друзьям и отказываясь от участия в фальшивых делах. Вспомни Е.М.Фостера — две награды за развитие демократии!

— Я не собираюсь заниматься политикой, мистер Хэндли, — сказал Том.

Лицо Денниса вдруг закрылось, словно ловушка. Теперь он смотрел на свои белые полные руки, лежащие на краю стола.

— Я знаю, как тяжело тебе бывает дома, Том. И хочу, чтобы ты знал, что всегда можешь прийти ко мне. Я никогда не предлагал этого никому из учеников, даже тем, кого учил очень долго. Ты можешь также звонить мне в любое время.

Том понял вдруг, что всю свою жизнь Деннис Хэндли будет говорить эти слова любимым ученикам раз в пять-шесть лет.

— У меня дома все в порядке, — сказал Том, вспоминая тем не менее монотонные, словно заученные крики матери.

— Просто помни, что я тебе сказал.

— Я могу идти? — спросил Том.

Деннис вздохнул.

— Послушай, Том — я просто хочу, чтобы ты понял, кто ты. Именно это меня и волнует.

Том встал, и у него тут же перехватило дыхание. Он не мог ни сесть обратно, ни повернуться и уйти.

Деннис посмотрел на него глазами, выражавшими одновременно негодование, удивление и желание повторить еще раз все, что он только что сказал.

— Иди, — Том сделал шаг в сторону двери. — Я тебя не задерживаю.

Том вышел из кабинета и увидел Фрица Редвинга, сидящего спиной к окну, выходящему на школьный двор. Фриц остался на второй год и таким образом попал в один класс с Томом.

— О чем он говорил с тобой? — спросил Фриц, почесывая ногу.

Том сглотнул стоящий в горле ком.

— Да так, ни о чем.

— Мы можем поехать на урок танцев, — сказал Фриц. — Те, кто занимается спортом, еще в раздевалке.

Они пошли по коридору в сторону выхода.

У Фрица были густые белокурые волосы, хотя во всем остальном он был типичным Редвингом — низкорослым, широкоплечим, с короткими ногами и практически без талии. Фриц был добрым и дружелюбным мальчиком, зато в семье о нем были не самого высокого мнения. Он был очень рад обнаружить в классе, куда попал, оставшись на второй год, своего старого друга Тома Пасмора, ему казалось, что Том как бы делит с ним его позор. Том знал, что, когда люди говорят о тупости младших Редвингов, они в основном имеют в виду Фрица, но Фриц казался ему вовсе не глупым, а скорее медлительным и, как следствие этого, не склонным к размышлениям. На размышления требовалось время, а Фриц был очень ленив. Когда он все-таки снисходил до того, чтобы подумать, то обычно делал это как надо. Белокурая макушка Фрица едва доставала до плеча Тома. Рядом с другом Фриц напоминал маленького косматого мишку.

Они вышли из школы через боковую дверь и направились к залитой солнечным светом стоянке. Школьный фургон стоял в дальнем конце стоянки, и оттуда доносились хихиканье и чьи-то визгливые голоса. Том сразу заметил на одном из передних мест белокурую головку Сары Спенс. Учеников возили в школу танцев в специальном крытом фургоне. Лучи солнца, проникая сквозь ткань, окрашивали лица девочек в зеленоватый цвет. Не сговариваясь, по разным причинам, Том и Фриц свернули с тропинки в тень, падавшую от школьного здания.

Том гадал, действительно ли Сара Спенс, сидящая между Марион Хафстеттер и Муни Фаерстоун, сверкнула глазами в его сторону, наклоняясь, чтобы прошептать что-то на ухо Марион, — или ему это только показалось.

— Ты можешь клевать своего друга носом, но ты не можешь девать носом своего друга, — сказал Фриц, поднимая указатель1-ный палец, и рассмеялся. Затем, видя, что выражение лица Тома ее изменилось, вопросительно посмотрел на него добрыми, улыбчивыми глазами.

Ящерица размером с кошку пробежала по асфальтовому полю стоянки и исчезла под фургоном. Сара Спенс улыбнулась в ответ на какие-то слова Муни Фаерстоун. Том подумал, что она уже забыла о его существовании, но тут же снова поймал на себе взгляд Сары и ему стало вдруг почему-то холодно.

— Думаю, Бадди скоро вернется домой, — сказал он Фрицу.

— Бадди — такой нахал, — отозвался фриц. — Вся жизнь для него — одна большая вечеринка. Ты не слышал о том, как он разбил прошлым летом машину своей матери? Всмятку! А сам просто встал с сиденья и пошел домой. Скорей бы лето — мы снова поедем на Игл-лейк...

— Но когда он возвращается домой?

— Кто?

— Бадди. Твой кузен Бадди — известный разрушитель устоев.

— Мистер Нахал, — добавил Фриц.

— Так когда же мистер Нахал возвращается на Милл Уолк?

— Он не собирается сюда возвращаться. Поедет в Висконсин прямо из Аризоны. Он и еще несколько ребят собираются ехать туда на машинах. Снова вечеринка — вечеринка на всем пути через страну.

Они смотрели, как из раздевалки бегут к стоянке, натягивая на ходу пиджаки, ученики старших классов. Как только они пробежали мимо, Том и фриц покинули свое убежище и тоже пошли к фургону.

Академия танцев мисс Эллингхаузен занимала четырехэтажное муниципальное здание на одной из улочек, отходящих от Калле Бергофштрассе. На двери висела скромная латунная табличка. Фургон остановился у белых каменных ступеней, и ученики Брукс-Лоувуд высыпали на улицу.

Кучер натянул вожжи и поехал в другой конец квартала, где можно было поставить фургон. Ожидая на тротуаре назначенного времени, мальчики застегивали воротники, поправляли галстуки и бросали быстрые взгляды на свои руки, в надежде увидеть, что они не очень грязные. Девочки причесывались и разглядывали в карманные зеркальца свои хорошенькие личики. Через минуту-другую дверь наверху лестницы распахнулась, и на пороге появилась мисс Эллингхаузен — крошечная женщина с белыми волосами, в сером платье, с ниткой жемчуга на шее и в черных туфлях на низких каблуках.

— Можете входить, мои дорогие, — сказала она. — Вставайте в шеренгу и приготовьтесь к смотру.

Мальчики пропустили вперед девочек, и все стали подниматься по лестнице. Зайдя внутрь, они выстроились в шеренгу от входа до самой кухни мисс Эллингхаузен, где вечно пахло дезинфекцией.

Маленькая женщина прошла вдоль шеренги, внимательно разглядывая лицо и руки каждого ученика. Фрица Редвинга отправили наверх мыть руки, а все остальные вошли в более просторную из двух студий, находившихся на первом этаже. Это была огромная светлая комната с натертым до блеска паркетным полом и большим окном, украшенным чудовищным количеством искусственных цветов. В углу стояло небольшое фортепиано, за которым сидела мисс Гонзалес — такая же крохотная и такая же древняя, как мисс Эллингхаузен, но с блестящими черными волосами и искусно подкрашенным лицом. Мисс Эллингхаузен и мисс Гонзалес жили на верхних этажах академии, и никто никогда не видел этих двух женщин нигде, кроме этого здания.

Когда Фриц Редвинг вернулся из ванной, широко улыбаясь и вытирая мокрые руки о штаны, мисс Эллингхаузен сказала:

— С вашего позволения, мисс Гонзалес, мы начнем с вальса. Парами, леди и джентльмены, парами.

Поскольку на уроках танца девочек всегда было больше, чем мальчиков, некоторым из них приходилось вставать в пары друг с другом. Сара Спенс, которая считалась официальной подружкой Бадди Редвинга, обычно танцевала с Муни Фаерстоун, которая была влюблена в молодого человека, поступившего в военную школу в Делавэре.

Том давно уже танцевал в паре с Поузи Таттл, впрочем, их ставили вместе только лишь из тех соображений, что они были почти одного роста — в Поузи было около шести футов. На уроках Поузи никогда не разговаривала с Томом и даже избегала смотреть ему в глаза.

Мисс Эллингхаузен медленно двигалась мимо старательно вальсирующих пар и делала замечания. Наконец она остановилась возле Тома и Поузи, которая тут же вспыхнула.

— Старайся скользить, Поузи, — сказала мисс Эллингхаузен. Девушка закусила губу и постаралась выполнить ее пожелание.

— Твои родители здоровы? — спросила мисс Эллингхаузен.

— Да, — сказала Поузи, краснея еще больше.

— А твоя мама, Томас?

— С ней все в порядке, мисс Эллингхаузен.

— Она была таким... хрупким ребенком.

Том неловко закружил Поузи.

— Томас, я хотела бы, чтобы ты танцевал сегодня с Сарой Спенс, — вдруг произнесла мисс Эллингхаузен. Поузи, мне кажется, что ты сумеешь лучше помочь Мэрибет. — Это было настоящее имя Муни.

Поузи резко отбросила руку Тома, словно это был раскаленный докрасна кирпич, и Том проводил ее в другой угол зала, где танцевали Сара и Муни.

— Меняем партнеров! — воскликнула мисс Эллингхаузен, и Том почти с удивлением обнаружил, что стоит всего в нескольких дюймах от Сары Спенс. Она тут же оказалась в его объятиях, улыбнулась, а потом очень серьезно посмотрела Тому в глаза. Том слышал, как Поузи Таттл начала скрипучим голосом излагать Муни все, что у нее накопилось.

На несколько секунд Том и Сара выбились из общего ритма.

— Извини, — сказал Том.

— Тебе не за что извиняться, — возразила Сара. — Я просто привыкла танцевать с Муни и уже забыла, как это — быть в паре с мальчиком.

— Ты не против, что мы танцуем вместе?

— Что ты, я очень рада.

Фраза эта заставила Тома надолго замолчать.

— Я так давно не разговаривала с тобой, — произнесла наконец Сара.

— Да, — подтвердил Том.

— Ты что, нервничаешь?

— Нет, — сказал Том, хотя прекрасно понимал, что Сара чувствует его дрожь. — Может быть, чуть-чуть.

— Мне жаль, что мы больше не видимся друг с другом, — сказала Сара.

— Тебе действительно жаль? — удивился Том.

— Конечно. Ведь мы были друзьями, а теперь видимся только в школьном фургоне и на уроках мисс Эллингхаузен.

Музыка стихла, и, так же как остальные пары, Том и Сара, разделились в ожидании дальнейших инструкций. Том не мог даже представить себе, что Сара Спенс действительно замечала его присутствие, когда они ехали в фургоне.

— Фокстрот, — объявила мисс Эллингхаузен, и мисс Гонзалес начала наигрывать мелодию «Но не для меня».

— Ты до сих пор делаешь за Фрица домашние задания, — поинтересовалась Сара.

— Должен же кто-то это делать, — пожал плечами Том.

Рассмеявшись, Сара вдруг обняла его так крепко, что мисс Эллингхаузен наверняка сделала бы ей выговор, если бы успела это заметить.

— Мы с Муни так устали танцевать друг с другом, — пожаловалась Сара. Единственный человек, с которым я танцевала кроме нее, был Бадди Редвинг, а у него очень... своеобразное чувство ритма.

— Как он? — спросил Том.

— Неужели Бадди напоминает тебе человека, способного писать письма? Я устала думать о Бадди — я всегда устаю думать о Бадди, когда его нет рядом.

— А когда он рядом?

— О, ты же знаешь, Бадди такой неугомонный, что не остается времени вообще о чем-то подумать.

От последней фразы Сары у Тома почему-то испортилось настроение. Он поглядел на улыбающееся лицо Сары и подумал о том, что она гораздо ниже ростом, чем он ее помнил, что ее серо-голубые глаза посажены очень широко, и у нее удивительная, широкая и искренняя улыбка.

— Как это мило со стороны мисс Эллингхаузен отдать тебя мне, — сказала Сара. — Или тебе больше нравилось танцевать с Поузи Таттл?

— Нам с ней практически не о чем было говорить.

— А тебе не приходило в голову, что Поузи тебя просто боится?

— Что?!

— Ты такой... огромный, плечистый. Поузи привыкла разглядывать мальчиков сверху вниз, именно поэтому она так сутулится. К тому же у тебя репутация опасного человека. Тебя считают школьным интеллектуалом.

— И что же, я действительно такой? — лукаво спросил Том. «Но не для меня» подошла к концу, и мисс Гонзалес заиграла «Коктейль для двоих».

— Помнишь, как я приходила к тебе в больницу? — спросила Сара.

— Тогда ты тоже говорила о Бадди.

— Он производил на меня впечатление, не буду скрывать. Было так интересно — в основном потому, что он — один из Редвингов.

— Мальчики, — сказала мисс Эллингхаузен, — правая рука — вокруг талии партнерши. Фриц, перестань спать на ходу! Том молчал, а Сара продолжила свою мысль.

— Я хочу сказать, они были такие особенные. Держались отдельно от остальных.

— А что они вообще делают в своей усадьбе? — поинтересовался Том.

— Часто смотрят кино, разговаривают о спорте. Мужчины собираются вместе и обсуждают дела — несколько раз я видела твоего дедушку. Он приходит туда повидаться с Ральфом Редвингом. Если бы не они, там было бы скучно. Ну, с самим Бадди, конечно же, не соскучишься, — Сара подняла глаза, и на лице ее снова мелькнула улыбка. — Я всегда думаю о тебе, когда встречаю твоего дедушку.

— Я тоже думаю о тебе, — плохое настроение Тома тут же исчезло без следа.

— Ты больше не дрожишь, — заметила Сара.

Мисс Гонзалес заиграла какую-то новую мелодию.

— Я так глупо вела себя в тот день, когда пришла к тебе в больницу. Знаешь, иногда прокручиваешь в уме разговоры с разными людьми и просто поражаешься, какой немой ты была и какие глупые, ничего не значащие слова говорила. Именно так я вспоминаю о своем визите в больницу.

— Я был счастлив просто потому, что ты пришла, — сказал Том.

— Но ты был... — Сара запнулась.

— Ты так изменилась за то лето. Выросла.

— Что ж, зато потом ты меня догнал, ничего не скажешь. Так мы снова друзья, правда? Нам не пришлось бы прерывать нашу дружбу, если бы ты не перебегал улицу перед носом у машин, — Сара подняла на него глаза, в которых явно зрела какая-то мысль. — А почему бы тебе не приехать этим летом на Игл-лейк? Фриц мог бы пригласить тебя. Мы бы виделись каждый день. Мне было бы с кем поговорить, пока Бадди глушит рыбу и разбивает чужие машины.

Держа в объятиях Сару Спенс, Том Пасмор как бы отдавался во власть повседневной обыденности, которая казалась такой далекой в стенах дома Леймона фон Хайлица. Эта удивительно симпатичная и уверенная в себе девушка своей улыбкой и остроумными фразами, каждая из которых была словно стрела, пронзавшая его сердце, ясно давала понять, что их отношения могут быть все время такими, как в этот момент. Он может танцевать, разговаривать, держать в объятиях это стройное тело, не дрожа и не спотыкаясь от смущения. Его считали школьным интеллектуалом — что ж, по крайней мере он не был пустым местом. Он был высок и широкоплеч.

— Ты рад, что пристрелили того сумасшедшего, который убил Мариту Хасслгард? — спросила Сара веселым, беззаботным голосом.

Музыка прекратилась, затем мисс Гонзалес перешла к следующей мелодии под названием «Любимый». Мисс Эллингхаузен одобрительно кивнула Тому из-за плеча Сары Спенс.

— Мы должны быть друзьями, — сказала Сара, кладя головку ему на грудь.

— Да, — сказал Том, отодвигаясь от Сары, поскольку мисс Эллингхаузен уже схватила ее сзади за плечо, и Том ясно понял по ее взгляду, что они ведут себя неподобающим образом. — Да, мы обязательно будем друзьями.

16

Урок закончился, мисс Эллингхаузен сложила руки на груди, а мисс Гонзалес опустила крышку фортепиано.

— Леди и джентльмены, вы делаете большие успехи, — объявила мисс Эллингхаузен. — На следующей неделе я познакомлю вас с танго — танцем, который пришел к нам из далекой Аргентины. Умение танцевать танго давно стало очень важным для членов хорошего общества, а сам по себе этот танец помогает передать самые сильные эмоции в деликатной, сдержанной манере. Некоторые из вас сразу поймут, что я имела в виду. Передайте мои наилучшие пожелания вашим родителям, — с этими словами пожилая леди распахнула дверь студии.

Сара и Том вместе прошли через двери, кивнув по очереди мисс Эллингхаузен, которая отвечала на кивок каждого студента размеренным, механическим опусканием головы. Впервые с тех пор, как Том начал посещать танцкласс, мисс Эллингхаузен прервала привычный ритуал и позволила себе задать вопрос:

— Вы двое довольны новым распределением пар?

— Да, — ответил Том.

— Очень, — сказала Сара.

— Замечательно, — произнесла мисс Эллингхаузен. — Надеюсь, мне не придется больше отвлекаться на всякую ерунду. — И она кивнула им на прощанье.

Том проводил Сару к лестнице. Фриц Редвинг уже стоял на тротуаре и закатывал глаза, кивая головой в сторону ожидавшего их фургона.

— Ну что ж, — сказал Том, жалея, что должен расстаться с Сарой Спенс, и гадая про себя, как она доберется домой.

— Тебя ждет Фриц, — сказала Сара. — На следующей неделе мы будем учиться передавать самые сильные эмоции в деликатной, сдержанной манере.

— Мы могли бы видеться не только здесь, — сказал Том.

Сара неопределенно улыбнулась и посмотрела себе под ноги, затем взглянула через плечо и отодвинулась в сторону, уступая дорогу товарищам, продолжавшим сходить с лестницы. Тому казалось, что она стоит как бы отдельно от всех остальных. Сара выглядела одновременно как две разные женщины. Том вспомнил, что уже испытывал когда-то подобные ощущения, но никак не мог вспомнить, с кем они были связаны. Сара подняла на него глаза, затем снова оглянулась. Том жалел, что не может прямо сейчас обнять и поцеловать ее, взять в плен. За последние пятьдесят минут, когда он держал Сару в своих объятиях, они сказали друг другу больше, чем за прошедшие пять лет, но сейчас Тому казалось, что он способен забыть обо всем и жадно ловить каждую секунду времени, проведенного с Сарой Спенс.

Последний ученик, собиравшийся поехать домой в фургоне, вскочил внутрь. Фриц весь извивался от нетерпения, словно ему срочно надо было в уборную.

— Тебе пора идти, — сказала Сара.

— Увидимся на следующей неделе, — сказал Том, начиная спускаться по лестнице.

Сара отвела взгляд, словно не понимая, зачем вообще говорить о столь очевидных вещах.

Том спускался к ожидавшему его Фрицу, обуреваемый самыми противоречивыми чувствами. Ему казалось, что он потерял что-то очень нужное и важное, и все же почему-то радуется, что расстался с этим навсегда. Внутри, в груди, словно проснулось и забило крыльями что-то живое. На несколько секунд буря эмоций в душе Тома заслонила от него весь окружающий мир и, казалось, вот-вот заслонит, сведет на нет его самого. Он смутно видел Фрица Редвинга, глядящего на него с почти детским восторгом, видел красочный экипаж, свернувший с Калле Бергофштрассе на одну из узеньких боковых улиц. Экипаж показался ему смутно знакомым. Все вдруг затрепетало внутри, рука, держащаяся за перила, стала медленно бледнеть, и через секунду Том понял, что может видеть сквозь нее перила, словно рука была совсем прозрачной.

Где-то сзади, невидимый, но ощутимый, раздался взрыв — вспышка красного света, скрежет металла и звон бьющегося стекла. Том испарялся, превращался в ничто. Тело его медленно исчезало, продолжая спускаться по лестнице. Через секунду вся его фигура стала лишь дрожащим облаком, потом от нее остался только контур. Дойдя до последней ступеньки, Том исчез совсем. Он был мертв, он был свободен. Внутри продолжали разгораться противоречивые чувства, сзади — продолжалась катастрофа. Все стало вдруг целостным и полным смысла. Том ступил на тротуар. Он видел, как двигаются губы фрица Редвинга, но не слышал слов. На боку проезжавшего мимо экипажа Том разглядел золотую букву "Р", украшенную такими причудливыми завитушками, что она казалась золотой змеей, сидящей в золотом гнезде. Том выдохнул воздух и пошел к фургону. Теперь он слышал, как фриц Редвинг бранит его за то, что он так долго спускался.

Том влез в фургон и сел в последнем ряду рядом с Фрицем, который так и не заметил, что на три или четыре секунды Том стал абсолютно невидимым. Кучер натянул вожжи, и неторопливые кони мисс Эллингхаузен потянули фургон к повороту на Калле Бергофштрассе. Том не стал смотреть, как спускается по ступенькам Сара Спенс, но он слышал, как широко распахнулась дверь фургона Ральфа Редвинга.

17

Раз в год Глория Пасмор возила сына мимо усадьбы Редвингов и пустых камышовых полей, на которых попадались время от времени заросли ив, в Клуб основателей Милл Уолк. Охранник в форме с тяжелым пистолетом у бедра записывал номер ее членской карточки и сверял его со списком, в то время как другой звонил по телефону. Когда им разрешали наконец проехать, они двигались дальше по узкой асфальтовой дорожке, которая называлась Бен Хогануэй, мимо песчаных дюн и травы, напоминавшей торчащие из земли метелки, к океану, спокойно катящему свои воды слева от них. Они проезжали мимо грандиозного синего с белым здания клуба и оказывались на берегу, где старейшие члены Клуба основателей построили себе огромные дома, которые они предпочитали называть «бунгало». Здесь дорога разделялась. Они сворачивали влево, на Сьюзан Ленгленлейн и снова ехали мимо дюн и мимо домов, пока не оказывались у самой воды, где шла влево последняя улочка — Бобби Джоунс-трейл, которая вела к общему для нескольких домов парку. Здесь и стояло «бунгало» Гленденнинга Апшоу, куда он перебрался после того, как передал дом на Истерн Шор-роуд дочери и ее мужу.

Глория вылезла из машины и посмотрела почти со страхом на два конных экипажа, стоящих на стоянке. Оба экипажа были им хорошо знакомы. Тот, что поменьше, запряженный черной лошадью, принадлежал доктору Бонавентуре Милтону, а второй, из которого конюх только выпряг лошадь и теперь вел ее к конюшне, — Гленденнингу Апшоу.

После того, как он танцевал с Сарой Спенс, Том всю неделю чувствовал себя на грани срыва. Несколько ночей подряд его преследовал один и тот же кошмар, так что он даже стал бояться засыпать. Глория тоже выглядела усталой и встревоженной. За всю дорогу от Истерн Шор-роуд она произнесла только одну фразу. В ответ на заявление Тома, что они с Сарой Спенс решили снова быть друзьями, Глория сказала, что мужчина и женщина никогда не бывают друзьями.

Визит к дедушке напоминал поездку в Академию танца мисс Эллингхаузен, хотя бы тем, что Гленденнинг Апшоу тоже устроит проверку внешнего вида, прежде чем они будут допущены в дом. Глория сама проверила ногти сына, поправила ему галстук, критически осмотрела ботинки, потом прическу.

— Если он видит то, что ему не нравится, расплачиваться приходится мне, — сказала она. — Ты хоть захватил с собой расческу?

Том вытащил из кармана пиджака расческу и провел ею по волосам.

— У тебя мешки под глазами. Откуда они? Чем ты занимался?

— Играл в карты, пьянствовал, снимал проституток и все такое прочее, — ответил Том.

Глория покачала головой. Судя по ее виду, больше всего ей хотелось сейчас забраться обратно в машину и уехать домой. За ними закрылись ворота, перегораживающие Бобби Джоунс-трейл. Глория тяжело вздохнула, и Том почувствовал запах мятных леденцов.

Том повернулся и увидел Кингзли, дворецкого своего дедушки, который спускался по натертым до блеска ступеням бунгало. Кингзли был почти так же стар, как его хозяин. Он всегда носил длинный черный сюртук, высокий накрахмаленный воротничок и полосатые брюки. Кингзли удалось добраться, не свалившись, до нижней ступеньки и выпрямиться, опираясь на перила.

— Мы ждали вас, мисс Глория, — скрипучим голосом прокричал он. — И мистера Тома тоже. Вы стали таким симпатичным юношей, мистер Том.

Том закатил глаза, но мать послала ему такой душераздирающий взгляд, что ему тут же стало немного стыдно, и он спокойно последовал за ней к дому. Дворецкий изо всех сил старался стоять прямо, пока они шли в его сторону, а как только Глория оказалась рядом, поклонился ей. Медленно поднявшись по лестнице, он провел их на веранду, а потом, через белую арку, во внутренний двор. Над крышей дома носились разноцветные колибри. Кингзли открыл дверь и впустил их в прихожую, выложенную белыми и синими плитками. Рядом с дверью стояла китайская стойка для зонтов, в которой красовались штук девять-десять самых разнообразных зонтов. Год назад, во время их предыдущего визита Глен Апшоу сказал Тому, что люди, которые вспоминают о зонтике только в тот момент, когда начинается дождь, обычно крадут их прямо из-под носа своего ближнего. Тому показалось, что дедушка считает, будто они крадут именно его зонты, потому что они принадлежат знаменитому Гленденнингу Апшоу. Возможно, он был прав.

— Он примет вас в гостиной, мисс Глория, — сообщил дворецкий, отправляясь за своим хозяином.

Глория вышла вслед за ним из прихожей в широкий коридор, красные плиты которого были покрыты индейскими ковриками. Над закусочным столиком висело испанское оружие, а на самом столике стояла статуэтка пузатого человечка. Глория и Том прошли мимо столика и вскоре оказались в узкой длинной комнате с высокими окнами, выходящими на шикарный песчаный пляж Клуба основателей. Несколько пожилых мужчин сидели в шезлонгах, пожирая глазами девушек в бикини, играющих с пенистыми волнами. Между ними ходил официант, одетый так же, как Кингзли, только в длинном белом фартуке и с блестящим подносом, и предлагал старикам выпивку.

Том отвернулся от окна и внимательно оглядел комнату. Его мать, успевшая сесть на обитый парчой диванчик, посмотрела на Тома так, словно боялась, что он вот-вот опрокинет дедушкину любимую вазу. Несмотря на то, что окна выходили на залитый солнцем пляж и мерцающую полоску воды, в гостиной было темно, как в пещере. На рояле, на котором никто и никогда не играл, стоял горшок с папоротником, задняя стена представляла собой стеллаж, забитый книгами со странными названиями типа «Протоколы заседаний Королевского географического общества, том LVI» или «Избранные проповеди и эссе Сиднея Смита». Здесь было чуть больше мебели, чем требовалось для того, чтобы чувствовать себя комфортно.

Глория закашлялась и, когда Том подошел и встал сбоку от нее, глазами указала ему на кресло, стоящее рядом с диваном. Она хотела, чтобы Том сел лицом к двери и мог немедленно встать, как только дедушка войдет в комнату. Том сел в кресло и стал смотреть на собственные руки, сложенные на коленях. Они казались большими и крепкими, и это немного приободрило Тома.

Ночной кошмар, посещавший Тома, приснился ему впервые в ночь после занятий в танцклассе, и он предполагал, что сон этот имеет прямое отношение к тому, что произошло с ним, пока он спускался по ступенькам. Он не мог бы сказать, в чем эта связь, но... Во сне в воздухе стоял запах дыма и пороха. Справа беспорядочно мерцали то здесь, то там какие-то огоньки, а слева от него было большое голубое озеро. Озеро то ли кипело, то ли дымилось. Перед ним был мир потерь и утрат — мир смерти. Случилось что-то ужасное, и теперь Том бродил среди этих дымящихся осколков неизвестно чего. Пейзаж напоминал ад, но не был адом — настоящий ад таился внутри его. Внутри царили пустота и отчаяние. И вдруг Том понял, что смотрит сейчас на останки себя самого — это мертвое, разрушенное место и было Томом Пасмором. Он сделал несколько шагов, и тут заметил на земле тело женщины со спутанными белокурыми волосами. Ее синее платье было разорвано и лежало рядом бесформенной кучей. Во сне Том опускался на колени и брал на руки это холодное тяжелое тело. Он думал о том, что знает эту женщину, но под другим именем, мысль эта вертелась у него в голове, становилась все навязчивее, и Том со стоном просыпался.

«Мир наполовину состоит из ночи», — сказала ему когда-то Хэтти Баскомб.

— Что с тобой, Том? — прошептала мать.

Том покачал головой.

— Он идет!

Они оба выпрямились и улыбнулись в сторону открывающейся двери.

Первым вошел Кингзли, чтобы распахнуть дверь перед хозяином. В следующую секунду в комнату гордо ступил Гленденнинг Апшоу в своем неизменном черном костюме. Его окружала, как всегда, аура тайной власти, аромат кубинских сигар и ночных заседаний.

Том и его мать встали.

— Глория, — дедушка кивнул головой дочери. — Том.

Глен Апшоу не ответил на их улыбку. Наступившую тишину нарушил доктор Милтон, вошедший в комнату сразу же вслед за Гленом.

— Какая радость, двое таких людей! — он лучезарно улыбнулся Глории, но та не сводила глаз с отца, ходящего взад-вперед вдоль стеллажей с книгами. Доктор быстро подошел к ней.

— Здравствуйте, доктор, — Глория подставила ему щеку для поцелуя.

— Моя дорогая, — несколько секунд он смотрел на Глорию с чисто профессиональным интересом, затем повернулся, чтобы пожать руку Тому. — Ну-с, молодой человек. Я помню, как принимал роды у вашей матери. Неужели это было семнадцать лет назад?

Том слышал эту речь с небольшими вариациями несчетное число раз, поэтому он ничего не ответил — только пожал пухлую ладонь доктора.

— Здравствуй, папа, — произнесла Глория, целуя отца, который подошел наконец к ней.

Доктор Милтон потрепал Тома по волосам и отступил в сторону. Гленденнинг Апшоу отошел от Глории и встал перед внуком. Том нагнулся, чтобы поцеловать его в морщинистую щеку. Она показалась ему ужасно холодной. Глен вдруг резко отступил назад.

— Мальчик мой, — сказал он, оглядывая Тома с ног до головы. Всякий раз, когда это происходило, Тому казалось, что дедушка глядит прямо сквозь него, не заботясь о том, что видит. Однако на этот раз Том с удивлением заметил, что смотрит на широкое лицо старика сверху вниз — он перерос своего дедушку!

Доктор Милтон тоже заметил это.

— Глен, да мальчик же перерос тебя! — воскликнул он. — Тебе непривычно задирать голову, чтобы разглядеть кого-то, не правда ли?

— Хватит об этом, — отрезал Глен. — Мы все с возрастом усыхаем, и ты — не исключение.

— Несомненно, — закивал головой доктор.

— Как ты находишь Глорию?

— Что ж, давай посмотрим, — доктор снова подошел к матери Тома.

— Я приехала сюда на ленч, а не на медосмотр, — возмутилась Глория.

— Да, да, и все-таки осмотри мою девочку, Бони.

Доктор Милтон подмигнул Глории.

— Все, что ей необходимо, это побольше отдыхать, — сказал он.

— А почему бы тебе не выписать ей что-нибудь, — сказал Глен, доставая из ящика стола толстую гаванскую сигару. Он откусил кончик, повертел сигару в пальцах, затем зажег спичку и прикурил.

Том смотрел, как его дедушка проделывает весь этот ритуал. Его седая шевелюра была достаточно пышной, почти как у Тома. Глен Апшоу по-прежнему выглядел достаточно сильным. Казалось, что он запросто мог бы взвалить себе на спину тяжелый рояль. Он был высок и широк в плечах, и частью ауры, всегда исходившей от Гленденнинга Апшоу, была грубая физическая сила. Пожалуй, было бы слишком ожидать от такого человека, что он будет вести себя как нормальный обыкновенный дедушка.

Доктор Милтон выписал рецепт и вырвал из блокнота листок.

— Ваш отец очень просил меня дождаться, пока вы приедете, — сказал он Глории. — Захотел раскрутить меня на бесплатный прием. — Доктор посмотрел на часы. — Что ж, мне пора возвращаться в больницу. Я очень хотел бы остаться на ленч, но у нас в больнице сейчас неладно.

— Что-нибудь случилось?

— Ничего серьезного.

— По крайней мере, пока.

— Что-то такое, о чем мне необходимо знать?

— Кое-что. Речь идет об одной из медсестер, — доктор Милтон повернулся к Тому. — Ты, наверное, помнишь ее. Нэнси Ветивер.

У Тома словно что-то оборвалось в груди, и он снова вспомнил свой ночной кошмар.

— Конечно, я помню Нэнси, — сказал он.

— С ее поведением и отношением к работе у нас всегда возникали проблемы.

— Она была тяжелой женщиной, — сказала Глория. — Я тоже помню ее. Очень тяжелой.

— И не соблюдала субординацию, — добавил доктор Милтон. — Я позвоню тебе, Глен.

Дедушка Тома, выпустив облако дыма, кивнул доктору головой.

— Позвоните мне, если вас по-прежнему будет мучить бессонница, Глория. Том — ты прелестный мальчик. И с каждым днем становишься все больше похож на своего дедушку.

— Нэнси Ветивер была одной из лучших в больнице, — сказал Том.

Доктор нахмурился, а Глен Апшоу откинул назад свою массивную голову и внимательно посмотрел на внука сквозь клубы сигаретного дыма.

— Что ж, — сказал доктор Милтон. — Время покажет. — Он заставил себя улыбнуться Тому, снова сказал всем «до свидания» и вышел из комнаты.

Слышно было, как Кингзли провожает доктора к выходу и распахивает перед ним дверь, ведущую на террасу. Глен продолжал разглядывать Тома, время от времени поднося к губам сигару.

— Бони все уладит. Тебе ведь нравилась эта девушка, а?

— Она просто была очень хорошей сестрой и понимала в медицине гораздо больше, чем доктор Милтон.

— Это просто смешно, — сказала Глория.

— Возможно, в Бони больше от администратора, чем от терапевта, — сказал Глен обманчиво спокойным голосом. — Но он всегда прекрасно лечил членов нашей семьи.

Том увидел, как лицо его матери словно озарилось вспышкой молнии, но она сказала только:

— Да, это так.

— Он — лояльный человек.

Глория мрачно кивнула и подняла глаза на отца.

— Это ты всегда был лоялен к нему, папа.

— И он заботится о моей дочери, разве не так? — Старик улыбнулся и снова задумчиво посмотрел на Тома. — Не волнуйся о своей маленькой медсестричке, мальчик. Бони найдет правильный выход из любой ситуации. Не стоит так беспокоиться из-за небольшой заварушки в больнице. Миссис Кингзли готовит нам замечательный ленч, и как только я докурю сигару, мы сможем им насладиться.

— Я все-таки беспокоюсь по поводу Нэнси Ветивер, — сказал Том. — Доктор Милтон не любит ее. Было бы просто ужасно, если бы он пошел на поводу у своих эмоций, что бы там у них ни случилось.

— По-моему, это тебе надо постараться не идти на поводу у своих эмоций, — сказал дедушка. — Девушке надо было думать, как себя вести. Бони врач, что бы ты там ни думал о его познаниях в медицине... Он закончил университет, и давно уже лечит нас и почти всех наших знакомых. И еще он главный врач Шейди-Маунт — был главным врачом со дня основания больницы. Бони — один из наших людей.

«Так вот как ему удается удержаться на своем месте», — подумал Том.

— Я не считаю его одним из своих людей, — сказал он. Глория неопределенно покачала головой, словно отгоняя надоевшую муху. Дедушка набрал полный рот дыма, затем с шумом выдохнул его и посмотрел на Тома, стараясь держаться как ни в чем не бывало. Затем он обошел вокруг дивана и сел рядом с дочерью.

— А ты ведь неравнодушен к этой медсестре, — сказал он.

— Папа, ради Бога, — возмутилась Глория. — Ему ведь всего семнадцать лет.

— Вот именно!

— Я не видел ее с тех пор, как мне было десять, — Том присел на скамеечку у рояля. — Она была хорошей медсестрой, вот и все. Прекрасно понимала, что надо пациентам, а доктор Милтон просто заходил время от времени в палату, и толку от него не было никакого. И мне кажется ненормальным, что этот человек должен решать, как поступить с Нэнси в той или иной ситуации. Это все равно что ходить вверх ногами.

— Ходить вверх ногами, — задумчиво повторил Глен.

— Я вовсе не хочу быть грубым. И мне вполне симпатичен доктор Милтон.

— И ты, конечно же, понятия не имеешь, что там такое произошло в Шейди-Маунт. А ведь это что-то серьезное, если Бони так торопился.

Том почувствовал, что его поймали в ловушку.

— Да, — сказал он.

— И все же ты бездумно становишься на сторону медсестры против главного врача больницы. И ты считаешь, что доктор, принимавший роды у твоей матери, который приезжал к ней по вызову несколько дней назад...

— Я просто хорошо помню то, что видел.

— Когда тебе было десять лет. И ты вряд ли был тогда в трезвом уме.

— Что ж, я могу быть неправ...

— Я рад, что ты признаешь это.

— ...но я прав, — Том не вполне понимал, что заставляет его творить все это.

Том поднял глаза и увидел, что дедушка в упор смотрит на него.

— Позволь напомнить тебе некоторые факты, — сказал он. — Бонавентуре Милтон вырос в трех кварталах от твоего дома. Он учился в Брукс-Лоувуд, потом — в колледже Барнейбл и на медицинском факультете университета Сент-Томас. Милтон — член Клуба основателей. Он — главный врач больницы Шейди-Маунт и скоро станет главным врачом большого комплекса, который мы строим в этой части острова. Ты по-прежнему думаешь, что если доктор Милтон, с его опытом и квалификацией, критикует одну из своих медсестер — с ее опытом, — это все равно, что ходить на голове?

— У нее нет никакого опыта, — едва слышно произнесла Глория. — Она приходила когда-то к нам домой и ждала чаевых за то, что она помогала Тому.

— Это неправда, — сказал Том. — И...

— Это было в ее глазах, — настаивала на своем Глория.

— Дедушка, мне не кажется, что опыт доктора Милтона имеет отношение к тому, какой он врач. Роды иногда принимают полицейские и шоферы такси. А помощь доктора моей матери заключается лишь в том, что он прописывает ей таблетки и уколы.

— Я и не знал, что ты у нас такой пламенный революционер, — сказал Глен.

— Неужели я похож на революционера?

— Ты хочешь, чтобы я рассказал тебе, что там произошло в Шейди-Маунт, — спросил Глен. — Раз уж тебя так интересует карьера этой медсестрички?

— О, нет, — воскликнула Глория.

— Мне бы очень этого хотелось. Нэнси была прекрасной медсестрой.

— Я позвоню тебе, как только узнаю, что там случилось. И тогда ты сможешь составить собственное мнение об этом.

— Спасибо, — сказал Том.

— Ну что ж, не уверен, что мне по-прежнему хочется есть, и все же пойдемте позавтракаем.

Глен Апшоу затушил в пепельнице окурок сигары, встал и подал руку дочери.

* * *

Столовая, находившаяся в задней части дома, сообщалась с огромной террасой. Стол был накрыт на двоих, и рядом с ним стояла миссис Кингзли — худая и высокая пожилая женщина в черном платье с кружевным воротничком и белом переднике. Как и ее муж, она с трудом выпрямилась, когда хозяева вошли в комнату.

— Что-нибудь выпьете сегодня, сэр? — спросила она. Седые волосы миссис Кингзли были собраны на затылке в аккуратный пучок.

— Мы с дочерью будем джин с тоником, — сказал Глен. — Хотя нет. Я хочу чего-нибудь покрепче. Мартини. Тебе тоже, Глория?

— Мне все равно.

— Этому Карлу Марксу принесите немного пива.

Миссис Кингзли беззвучно исчезла. Глен Апшоу отодвинул для дочери стул, а затем уселся во главе стола. Том сел напротив матери. На террасу падала тень, и здесь было довольно прохладно. Ветер, налетавший с моря, трепал края скатерти и листья бугонвилий, растущих вдоль перил террасы. Глория поежилась.

Гленденнинг Апшоу укоризненно посмотрел на внука, словно это Том был виноват, что его мать испытывает неудобства.

— Шаль, Глория? — предложил он.

— Нет, папа.

— Поешь — и ты сразу согреешься.

— Да, папа, — Глория вздохнула. — Она смотрела на Тома безжизненными глазами, и тот подумал даже, что пропустил момент, когда доктор Милтон незаметно дал ей таблетку. Она сидел, слегка приоткрыв рот. Тому вдруг захотелось оказаться сейчас совсем за другим столом — в комнате мистера фон Хайлица.

Том вспомнил о кожаном альбоме, и в памяти тут же всплыли слова отца.

— Дедушка, это правда, что Фридрих Хасслгард начинал под твоим руководством? — спросил он.

Глен хмыкнул что-то невразумительное и нахмурился.

— И что с того? — спросил он.

— Мне просто любопытно, вот и все, — сказал Том.

— В этом нет ничего любопытного.

— Ты думаешь, что он покончил с собой?

— Том, пожалуйста, — взмолилась Глория.

— Ты слышишь — твоей маме не нравится разговор на эту тему. Может быть, ты будешь так любезен и прислушаешься к ее мнению.

Миссис Кингзли вернулась, неся на подносе выпивку. Она обслужила сидящих за столом и удалилась, явно не ожидая, что кто-нибудь скажет ей «спасибо». Гленденнинг Апшоу сделал большой глоток холодного джина и откинулся на спинку стула, опустил подбородок, так что лицо его состояло теперь как бы из нескольких бугров, и впадин. Распробовав джин, дедушка немного повеселел. Том думал о исчезнувшем Фридрихе Хасслгарде, который закончил свою карьеру тем, что получил взятку в размере трехсот тысяч долларов, убил свою сестру и уплыл на собственном корабле в открытое море. Гленденнинг Апшоу спокойно пьет джин с мартини.

Фридрих Хасслгард наблюдал недавно за собственным исчезновением.

— И все же я думаю, что Хасслгард действительно покончил с собой, — нарушил молчание дедушка. — А что еще могло с ним случиться?

— Я вовсе не уверен в этом, — сказал Том. — Люди ведь не исчезают ни с того, ни с сего, правда?

— Иногда они поступают именно так.

В наступившей тишине Том глотнул светлого, чуть горьковатого пива «Форшеймер».

— В последнее время я все время думаю о нашем соседе, — сказал он. — О Леймоне фон Хайлице.

И мать, и дедушка недоуменно уставились на Тома. В глазах Глена читалось удивление, смешанное с раздражением, а взгляд Глории почти не фокусировался. Том снова подумал, что доктор Милтон успел дать его матери какое-то лекарство.

— Леймон? — переспросила Глория. — Ты сказал Леймон?

— Давайте сменим тему, — дедушка снова нахмурился.

— Но он действительно сказал «Леймон»?

Гленденнинг Апшоу прочистил горло и повернулся к дочери.

— Как ты живешь в последнее время? — спросил он. — Вы ходите куда-нибудь?

Глория откинулась на спинку стула.

— На прошлой неделе мы с Виктором обедали у Лангенхаймов.

— Это хорошо. Неплохо повеселились?

— О, да! Да, повеселились.

— А тебе не кажется примечательным, что Хасслгард исчез в тот же день, когда полиция убила того человека в Уизел Холлоу? — спросил Том. — Как ты думаешь, дедушка?

Глен поставил бокал и медленно повернулся к внуку.

— Ты спрашиваешь, кажется ли мне это примечательным или что я думаю по этому поводу? — уточнил он.

— Мне интересно твое мнение.

— А я хочу знать, что ты думаешь об этом, Томми.

— Расскажи мне, пожалуйста.

— Точно доказано, что Хасслгард расхищал средства казначейства, не так ли? — Глен ничего не ответил, и Том продолжал. — По крайней мере, так говорят в местных новостях. Может, он и был честным человеком, когда работал на тебя, но, придя к власти, Хасслгард стал хапать обеими руками. Сестра потребовала долю в его доходах, и тогда Хасслгард убил ее. Он был уверен, что это сойдет ему с рук.

— Несколько странное предположение.

— Так я слышал... мммм... от своих одноклассников.

Гленденнинг Апшоу в упор посмотрел на внука.

— И что еще ты от них слышал?

— Что это полиция убила министра, а вину за убийство Мариты свалила на того уголовника.

— Значит, департамент полиции тоже охвачен коррупцией?

Том ничего не ответил.

— И, я полагаю, это должно означать, что коррупции подвержено наше правительство?

— По идее да.

— А как твои друзья объясняют анонимное письмо, которое получил капитан Бишоп?

— О, — Том не знал, что сказать.

— Письмо от частного лица, которое помогло обнаружить убежище этого Фоксвелла Эдвардса, предполагаемого убийцы Мариты Хасслгард. Ведь это письмо практически сводит на нет твою теорию. Потому что оно означает, что Фридрих Хасслгард не убивал свою сестру. А значит, она вовсе не требовала долю в его доходах, и в таком случае полиция вовсе не покрывает ее убийцу, а коррупция на острове ограничивается деятельностью Хасслгарда. Ты ведь веришь, что капитан Бишоп получил это письмо? Или считаешь, что он все это придумал в подтверждение официальной версии?

— Я думаю, он получил письмо, — сказал Том.

— Это хорошо. Значит, паранойя еще не окончательно разрушила твой рассудок. — Глен допил остатки мартини, и тут же появилась миссис Кингзли с подносом в одной руке и ведерком для льда в другом. Из ведерка торчало запотевшее горлышко винной бутылки. Миссис Кингзли поставила поднос и заменила бокал для мартини, который поставил на стол Гленденнинг, бокалом для вина. Затем она обошла вокруг стола и поставила второй бокал рядом с Глорией, которая вцепилась в свое мартини, словно ребенок, у которого хотят отнять любимую игрушку. Миссис Кингзли исчезла так же неожиданно, как и появилась. Через минуту она вернулась с другим подносом, побольше, на котором стояли три мисочки с гаспаччо. Она поставила суп перед каждым из сидящих за столом и вернулась в дом. Гленденнинг Апшоу попробовал холодный суп и снова поглядел на Тома. Он больше не сердился.

— В каком-то смысле я даже рад, что ты так разговорился сегодня, — сказал он. — Это подтверждает правильность моего решения.

Глория застыла, поднеся к губам ложку с супом.

— Думаю, тебе надо расширить свои горизонты, — продолжал Глен.

— Отец говорил что-то о том, что ты хотел бы помочь мне начать собственное дело, когда я закончу колледж. Это очень щедрое предложение. Я даже не знаю что сказать, кроме того, что я очень тебе благодарен. Спасибо, дедушка.

Глен только махнул в ответ рукой.

— Так ты собираешься поступать в Тулейн? — уточнил он.

Том кивнул.

— Луизиана полна возможностей. Я знаю там много хороших людей. Почти все они будут рады принять тебя, как только ты получишь диплом инженера.

— Но я еще не решил, что буду изучать в колледже, — сказал Том.

— Остановись на профессии инженера.

— О, да, Том, — вставила Глория.

— Это — основа основ. Такая профессия даст тебе все, необходимое в этой жизни. А если ты хочешь изучать поэзию или избранные произведения В.И. Ленина, это всегда можно делать в свободное время.

— Не уверен, что смогу стать хорошим инженером.

— А в чем ты мог бы проявить себя полнее? Кусая руку, которая тебя кормит? Оскорбляя свою семью? По-моему, этому в Тулейне пока не обучают.

Том и Глория, опустив глаза, молча ели суп, ожидая, пока Глен успокоится. Он вдруг вспомнил про вино и резко выдернул из ведерка бутылку, затем налил себе и Глории.

— Вот что я скажу тебе, Том, — произнес он. — Инженер — единственная реальная, земная профессия. Все остальные — академические.

— Пройдет много времени, прежде чем я овладею профессией.

— И все же это очень хорошая идея, папа, — вставила Глория.

— Пусть это скажет Том, — Глен отодвинул от себя тарелку.

— Давай же, — потребовала Глория.

— Это замечательная идея. — Том почувствовал, как на лбу выступила испарина.

«Вот так люди и становятся невидимыми», — подумал он.

— Конечно, о твоем обучении я позабочусь. О, миссис Кингзли, что там у нас — салат из омаров? Замечательно. Мы отмечаем решение моего внука поступить в Тулейн на инженерный факультет.

— Очень хорошо, — старушка поставила на стол очередной поднос.

Как только они начали есть, дедушка спросил:

— Ты видел когда-нибудь Игл-лейк?

Том удивленно поднял глаза.

— Ведь не видел, правда? Глория, а когда ты в последний раз была на севере?

— Я не помню, — Глория смотрела на отца с тревогой и подозрением.

— Ну да, ты ведь была тогда маленькой девочкой. — Глен снова повернулся к Тому. — Игл-лейк связано для нашей семьи с неприятными воспоминаниями. — Сначала Том подумал, что дедушка имеет в виду убийство Джанин Тилман, но тут же понял, что он говорит о смерти бабушки. — Мы пережили там огромную потерю. И с тех пор я предпочитаю держаться оттуда подальше. «Не считая двадцать седьмого года», — подумал Том.

— Конечно, я был занятым человеком, работал до потери пульса, но я не уверен, что дело только в этом.

— Ты действительно много работал, — сказала Глория и поежилась.

Глен раздраженно взглянул на дочь.

— Однако охотничий домик остался за нами, за ним все время присматривали. Ты помнишь мисс Дин, Глория, Барбару Дин? Глория угрюмо смотрела в тарелку.

— Конечно, — сказала она.

— Барбара Дин присматривает за нашим домом последние двадцать лет. До нее это делали местные жители по фамилии Трухарт.

Тома удивило выражение лица матери. Наверное, Барбара Дин была одной из бывших любовниц Глена Апшоу.

— Но никто из нас давно уже не приезжал в старый дом, — продолжал старик. — В другой ситуации мой внук проводил бы там каждое лето. Я начинаю думать, что семейная трагедия слишком долго удерживает нас вдали от этого места.

Глория что-то тихо и зло пробормотала себе под нос.

— Глор? — Глен вопросительно взглянул на дочь, но та только покачала в ответ головой.

Глен снова перевел глаза на внука.

— Я думал о том, что в наш старый охотничий домик пора снова вдохнуть жизнь. Ты не хотел бы провести на озере месяц-другой?

— С удовольствием! Это было бы замечательно.

Глория почти неслышно вздохнула, промокая губы розовой салфеткой.

— Беззаботное лето перед началом тяжелой работы, — сказал Глен.

И только теперь Том понял — поездка на Игл-лейк должна была служить ему наградой за то, что он согласился учиться на инженера. Его дедушка никогда не был особенно утонченным человеком.

— Я не могу ехать на Игл-лейк, — сказала Глория. — Или на меня твое приглашение все равно не распространяется?

— Ты нужна нам здесь, Глория. Я буду чувствовать себя спокойнее, зная, что ты рядом.

— Ты хочешь оставить меня здесь. Тебе спокойнее, когда я рядом. Ты снова хочешь отстранить меня от всего — только не надо делать вид, будто ты не понимаешь, о чем я говорю, потому что ты прекрасно это понимаешь.

Глен положил на тарелку вилку и нож и посмотрел на дочь наивными глазами.

— Ты хочешь сказать, что предпочла бы поехать с Томом? Или что я не буду в этом случае о тебе беспокоиться?

— Ты ведь знаешь, что я не могу туда поехать. Я бы просто этого не выдержала. Так зачем же говорить об этом?

— Не накручивай себя, Глория. И ты ведь остаешься не одна. С тобой будет Виктор. Его главной работой всегда было следить за твоим здоровьем.

— Спасибо, — сказала Глория. — Большое тебе спасибо. Особенно за то, что ты говоришь это в присутствии моего сына.

— Том уже почти мужчина.

— Ты хочешь сказать, что он достаточно взрослый, чтобы...

— Я хочу сказать, что он уже в том возрасте, когда может отправиться один на каникулы и как следует поразвлечься со своими сверстниками из приличных семей. Не так ли, Том?

— Думаю, да, — сказал Том, но несчастное выражение лица его матери заставило его произнести это почти равнодушным тоном. Ему было очень стыдно. Он знал, что дедушка говорит правду — главной работой его отца было заботиться о его матери. Ему стало вдруг очень неприятно, даже слегка затошнило.

— Я останусь дома, ма, — сказал он.

Глория смерила его злобным взглядом.

— Не надо говорить это, чтобы доставить мне удовольствие.

— Ты уверена? — спросил Том.

Мать сидела, не поднимая глаз.

— Мне не надо, чтобы еще и ты заботился обо мне.

— Шести недель будет вполне достаточно, — сказал Гленденнинг Апшоу. — Этого достаточно, чтобы почувствовать вкус свободы. А когда у тебя будет свое дело, ты сможешь проводить там отпуск.

— Скажи дедушке спасибо, — произнесла Глория безо всякого выражения.

— Спасибо, — сказал Том.

Часть шестая

Небеса

18

В первый день летних каникул Том Пасмор, охваченный какой-то непонятной тревогой, вышел из дому и бесцельно побрел по Истерн Шор-роуд в сторону Ан Дай Блумен.

В последние дни учебного года Том побывал на нескольких вечеринках. Он ходил по шикарным комнатам особняков, в которых жили его одноклассники, не встречая нигде Сары Спенс. Том удивлялся, почему большая часть комнат выкрашена в различные оттенки розового цвета, пока не услышал случайно, как мать Поузи Таттл говорит матери Муни Фаерстоун, что Катинка Редвинг нашла лучшего молодого декоратора Нью-Йорка, который просто гений, когда дело касается розового цвета.

— Гений — по-другому не скажешь! И конечно, Катинка нашла его первая.

Каждый вечер ровно в шесть я выглядываю из окна, смотрю на берег, на океан, но самое красивое — небо: оно такого же цвета, как стены моей спальни.

В соседней комнате одного из одноклассников Тома тошнило в ведерко для льда, а спустя несколько часов другому его товарищу пришло в голову выйти на песчаный пляж, закатав до колен брюки от фрака. Но к тому времени небо было уже таким же черным, как настроение Тома.

На последних уроках танца в академии мисс Эллингхаузен Том неуклюже танцевал танго с Сарой Спенс, но когда он спросил девушку, заедет ли за нею сегодня экипаж Ральфа Редвинга, она тут же помрачнела и стала отрицать, что ездит домой на его лошадях.

— Иногда он действительно присылает экипаж, но очень редко, — сказала Сара. — Редвинги — большие собственники, но не стоит делать из этого проблему.

Сара радостно улыбнулась, когда Том сообщил ей, что поедет в Игл-лейк, но после этого стала какой-то молчаливой и напряженной, не то что в первый раз, когда они танцевали вместе. После урока Сара быстро спустилась по лестнице и пошла одна в сторону Капле Бергофштрассе — она по-прежнему казалась Тому очень красивой, но одновременно почему-то несчастной. Он никак не мог понять, в чем тут дело.

Когда Том пришел на выпускные торжества, проводившиеся обычно во дворе за основным школьным зданием, Сара Спенс, сидевшая вместе с другими выпускниками, повернулась и одарила его лучезарной улыбкой. Ральф Редвинг, председательствовавший почти на всех выпускных вечерах, поговорил немного на тему «Гражданская ответственность лидеров общества», затем сообщил, что намерен издать книгу под названием «Исторические здания острова», где будут помещены поэтажные планы и фотографии каждого дома на Милл Уолк, где жили когда-либо члены семейства Редвингов (мамы выпускников восторженно зашушукались). А потом, когда вручили дипломы и награды. Том вышел из полосатой палатки, где давали чай, прошел через футбольное поле и посмотрел в сторону стоянки, где Сара Спенс и ее родители как раз садились в роскошный фургон Редвингов.

Том дошел до угла Ан Дай Блумен и остановился на несколько секунд, чтобы взглянуть на сияющий в просвете между домами океан. Вечером, перед выпускными торжествами, он заходил к Леймону фон Хайлицу. Снова оказавшись в его странной комнате, Том почувствовал себя так, словно вернулся в свой истинный дом. Он любил эту комнату и ее эксцентричного обитателя, тем не менее в тот вечер атмосфера между ними была какой-то напряженной. Мистер Тень очень расстроился, когда Том сообщил ему, что поедет на Игл-лейк, но больше всего юношу расстроил тот факт, что он упорно отрицал это.

— Вы ведь считаете, что я не должен ехать на север, — сказал он. — Я точно это знаю. Хотите, чтобы я остался и работал вместе с вами?

— Ты должен делать то, что хочешь, — сказал фон Хайлиц. — Просто сейчас не самое удачное время для такой поездки.

— То есть, вы не хотите, чтобы я ехал туда именно сейчас?

Мистер Тень ответил на его вопрос другим вопросом:

— Ты собираешься туда один? Разве приглашение Глена не распространялось на твою мать?

Том покачал головой.

В этот вечер он впервые понял, каким одиноким был сидящий перед ним человек, и это заставило его острее почувствовать собственное одиночество. Если Том уедет с Милл Уолк на шесть недель, мистер Тень лишится на все это время своего единственного собеседника. Но Том не мог заговорить с ним на эту тему, и весь остаток вечера фон Хайлиц был мрачен и неспокоен, словно ждал ухода своего гостя, чтобы сделать нечто такое, чего Том не должен был видеть. А Том чувствовал себя очень неловко — это была первая серьезная размолвка между ним и фон Хайлицом. Том как раз хотел спросить старика, не слышал ли он, что произошло в больнице Шейди-Маунт, но в этот момент фон Хайлиц встал, подошел к проигрывателю и поставил пластинку.

— Это Махлер, — сказал он, и спустя несколько секунд комнату наполнили выстрелы и стоны умирающих на поле битвы. Старик опустился в кресло, положил ноги на столик и закрыл глаза. Том молча вышел из дома. Сегодня фон Хайлиц чем-то напомнил ему дедушку. Нельзя было ожидать от столь неординарной личности, чтобы он вел себя так же, как простые смертные.

Том поднял глаза и увидел, как дверь огромного дома в испанском стиле, стоящего на углу Седьмой улицы, широко распахнулась. Тому тут же захотелось стать невидимым, а секунду спустя — очутиться внутри дома. Сначала на ступеньках появилась маленькая, коричневая с белым собачка, натягивающая поводок и лающая в его сторону. Том постарался исполнить хотя бы одно из своих желаний — отступил в тень красной телефонной будки. И тут из дома вышла Сара, одетая в синюю блузку с закатанными рукавами, белые шорты и белые тенниски. Рассмеявшись, она сказала что-то собаке и захлопнула за собой дверь.

Сара и рвущийся с поводка песик быстро спустились по красным кирпичным ступенькам и пошли по мощеной камнем дорожке к улице. Том смотрел, как качаются из стороны в сторону изящные бедра Сары. Она размахивала свободной рукой, но спину держала очень прямо. Волосы девушки вздрагивали при каждом шаге. Собачка выбежала на тротуар и потянула свою хозяйку в другой конец квартала.

Том вышел из-за телефонной будки и стал смотреть вслед удалявшейся Саре. Потом он пересек Ан Дай Блумен и пошел вслед за ней на некотором расстоянии. День, которого он не замечал раньше, теперь казался ему удивительно свежим и ярким: солнечный свет падал на сияющие волосы и красивые плечи Сары. Тому нравилось просто наблюдать за ее походкой, смотреть, как двигаются ее загорелые стройные ноги, едва касаясь тротуара, словно к ступням ее были приделаны крылышки.

Том прибавил шагу. Он не понимал, почему ему так хочется спрятаться от Сары, и не знал, что скажет ей, когда наконец догонит.

В этот момент Сара оглянулась и заметила его.

— Том! — воскликнула она и остановилась так резко, что передние лапы собаки повисли в воздухе. Повернувшись к Тому, она переложила поводок в другую руку и сделала шаг в сторону собаки, которая, почувствовав свободу, тут же принялась обнюхивать ближайшее дерево.

— Почему ты стоишь и улыбаешься? — требовательно спросила Сара. — Почему ничего не скажешь?

— Я как раз собирался догнать тебя, — сообщил Том в ответ на второй вопрос.

— Хорошо, — сказала Сара. — Ты поможешь мне с Бинго. Кажется, вы не встречались с ним раньше?

Том покачал головой и поглядел на собачку, которая присела, прижав уши, и завиляла хвостиком.

Сара наклонилась, чтобы погладить песика, продолжавшего смотреть на Тома умными, внимательными глазами.

— Скажи Тому, что тебя зовут Бинго. Он ведь не знает тебя.

— Сколько ему лет? — спросил Том.

— Семь. Я рассказывала тебе о нем, но неудивительно, что ты не помнишь. Это было во время моего визита в больницу тогда, после аварии. Когда я покрыла себя позором.

Том снова покачал головой. Склонив голову набок и высунув язык, Бинго терпеливо ждал, пока хозяйка продолжит наконец их прогулку.

— Мне подарили его в тот день, когда я узнала об аварии, — продолжала Сара.

— Значит, мы с ним ровесники, — произнес Том, сам плохо понимая, что имеет в виду. Взглянув на изменившееся выражение лица Сары, он поспешил добавить. — Извини, это, наверное, звучит странно. Я хотел сказать... знаешь, я и сам не знаю, что хотел сказать. — Том сделал шаг вперед, Сара улыбнулась ему, хотя в глазах ее по-прежнему было изумление, и пошла рядом.

— Я даже не знаю, в какой колледж ты собираешься, — сказал Том после паузы.

— О! Меня приняли в Холлинз и Гучер, но я собираюсь в Маунт Холиоук — мне больше нравится название, к тому же Муни Фаерстоун приняли туда же... — Сара искоса посмотрела на Тома и открыла, но тут же снова закрыла рот. — Том, — сказала она, потом замолчала, посмотрела на бегущего впереди Бинго и только после этого наконец произнесла: — Мои родители хотели, чтобы я училась в пансионе для девочек, но меня это устроит только на ближайшие год-два. Я уже подумываю о переводе — смешно, правда, ведь мы еще не начали учиться? Бадди считает, что мне надо перебраться в Аризону. А куда будешь поступать ты?

— Наверное в Тулейн. Если меня туда примут.

— Тогда я, может быть, переведусь в Тулейн, — Сара подняла на него глаза, и Том вдруг вспомнил, как она смотрела на него тогда, в больнице — за детским личиком Сары проступало уже тогда ее теперешнее лицо, и Тому очень хотелось коснуться ее. Сейчас ему тоже хотелось обнять Сару, но она заговорила снова, прежде чем он успел на это решиться:

— Ты действительно приедешь этим летом на Игл-лейк? — Том кивнул. — Послушай, я ведь не думала об этом всерьез тогда, когда говорила с тобой на уроке у мисс Эллингхаузен. Всякий раз, разговаривая с тобой, я говорю что-нибудь такое дурацкое, что мне хочется умереть на месте, когда я вспоминаю об этом потом.

— Почему?

— Но если ты действительно приедешь на север, я думаю, все будет в порядке. Правда?

— А что должно быть в порядке?

— Ну, ведь Игл-лейк немного необычное для тебя место, не так ли? Том внимательно посмотрел на Сару.

— Тебе оно, наверное, кажется совсем не таким, как нам. Поэтому я и спросила. — Том молчал. Сара остановилась и тихонько взяла его за руку. — Я знаю, твоя мама утонула, ммм, умерла...

На секунду оба они застыли в замешательстве: Том вспомнил газетные заголовки из альбома Леймона фон Хайлица и фотографию Джанин Тилман, наполовину высунувшей из экипажа красивую стройную ногу.

— О, Боже, — сказала Сара. — Вот, опять. Я не знаю, что со мной такое. Пожалуйста, извини.

Казалось, Сара вот-вот расплачется.

— Но это была вовсе не моя мама, — сказал Том. — Это была моя...

— Я знаю, я знаю, — быстро произнесла Сара. — Даже не могу себе представить, что... — я знаю, что это была твоя бабушка, но у меня в голове вдруг мелькнуло — наверное, это потому, что я никогда не видела твою маму, вот я и подумала, что... — Сара в отчаянии замахала руками.

Бинго зарычал. Том и Сара посмотрели сначала на него, потом, проследив за его взглядом, на угол дома. Собака рвалась с поводка, продолжая рычать.

— Тут несложно запутаться, — Том знал это по собственному опыту.

— Но я ведь ляпнула это с такой уверенностью! — Сара покраснела. — И как это меня приняли в колледж? И вообще в высшую школу? О, Боже, я говорю как Редвинги!

— Ты просто ошиблась, — успокоил ее Том.

Бинго продолжал издавать сердитые звуки и рваться с поводка.

— Бинго! — воскликнула Сара. — Он очень не любит, когда его держат... — По-прежнему потрясенная своей ужасной оговоркой, Сара позволила собаке увлечь себя вперед. — Мне так стыдно, — Сара пожала плечами и сделала рукой извиняющийся жест.

А Том вдруг понял, что должен непременно отправиться в Шейди-Маунт и разузнать, что произошло с Нэнси Ветивер. Через секунду ему уже казалось, что он вышел из дома именно с этим намерением.

— Мне надо сходить в одно место, — сказал Том, обгоняя Сару и нетерпеливо рычащего Бинго. — Все в порядке, Сара! Скоро увидимся!

Девушка закатила глаза и покачала головой.

— Извини еще раз, — крикнула она ему вслед.

19

Дойдя до дальнего угла Седьмой улицы, Том обернулся и увидел, что Сара смотрит ему вслед. Маленький терьер по-прежнему рвался с поводка. Сара сделала шаг вперед и помахала Тому рукой. Том помахал ей в ответ и начал переходить через Йоркмин-стер-плейс. Дома, которые он знал всю свою жизнь, обращали к нему свои холодные, безжизненные фасады. Брызги стоящих на лужайках фонтанов казались ему разлетающимися во все стороны песчинками сахарного песка. Сквозь открытые окна Том видел пустые комнаты со стоящими в них роялями и висящими на стенах портретами.

Он прошел по Салисбери-роуд, мимо Эли-плейс, Стоунхендж-серкл, Виктория-террас и Омдурман-роуд. Между Омдурман-роуд и Балаклава-лейн дома стали поменьше. Они теснее лепились друг к другу, а ближе к Ватерлоо-парад это были уже обычные трехэтажные бетонные и кирпичные дома, отделявшиеся друг от друга только толстыми деревянными заборами. Несколько детишек катались по улице на трехколесных велосипедах. Мужчина, читавший газету на пороге своего дома, подозрительно поглядел на Тома, но тут же вернулся к своему занятию, когда увидел перед собой самого обычного подростка с Истерн Шор-роуд.

Машины, велосипеды и повозки, запряженные пони двигались в обе стороны по Калле Берлинштрассе. Мимо проехала машина скорой помощи, затем еще одна. Сделав еще несколько шагов, Том увидел, что на круг в конце улицы выехали сразу четыре полицейские машины, на крышах которых вращались зажженные мигалки. Над воем сирен скорой помощи и сверканием мигалок возвышалось красное кирпичное здание, в котором Том провел почти три месяца, когда ему было десять лет. Вокруг машин быстро собралась толпа.

Как только зажегся зеленый свет. Том кинулся через улицу и стал продираться сквозь толпу, глазеющую на полицейские машины.

Перед вращающейся дверью, ведущей в приемный покой, стоял полицейский лет двадцати пяти в безукоризненно выглаженной, без единого пятнышка форме, а лицо под козырьком фуражки выглядело удивительно бледным. Его пуговицы, пояс и сапоги излучали самое настоящее сияние. Полицейский смотрел на улицу поверх голов толпы.

— Что случилось? — спросил Том полную женщину с большим пластиковым мешком в руках.

Женщина наклонилась в его сторону.

— Мне повезло — я как раз проходила здесь, когда подъехали копы, — сказала она. — Судя по всему, здесь кого-то убили.

Том прошел через пустой участок, отделявший толпу от горделиво несущего свою службу полицейского. Тот угрюмо посмотрел на него и снова уставился в пространство. Когда же Том начал подниматься по ступенькам, полицейский снял руку с кобуры и сложил ладони на груди.

— Вы не могли бы сообщить мне, что случилось, офицер, — попросил Том. Он был примерно на фут выше блюстителя порядка, и тому пришлось задрать голову, чтобы заглянуть Тому в лицо.

— Вы входите или нет? — спросил он. — Если нет, отойдите отсюда.

Том толкнул вращающуюся дверь и сделал несколько шагов в сторону столика, за которым регистрировали больных. И тут же неподвижно застыл.

Тому казалось, что он как бы заново проживает свое прошлое. Он помнил крошечный приемный покой с двумя-тремя креслами и деревянной перегородкой, отделявшей его от такого же крошечного офиса. Сейчас же приемный покой был размером с небольшую железнодорожную станцию, вдоль стен стояли с обеих сторон деревянные скамейки и пластиковые стулья. На нескольких стульях сидели пациенты, одетые в махровые халаты и занятые в основном разглядыванием собственных рук, лежащих на коленях. Усатый старик в кресле-качалке поднял на вошедшего Тома мутные глаза, и с нижней губы его закапала слюна. В дальнем конце большого зала стояла новая перегородка из матового стекла, отделяющая зал от офиса. За перегородкой несколько женщин в накрахмаленных халатах ходили между шкафчиками с картотекой, сидели за письменными столами, поднеся к уху телефонные трубки или разглядывая лежащие перед ними карточки.

Между вращающейся дверью и перегородкой стояли две группы полицейских, напоминавшие Тому футбольные команды перед матчем. В холле было гораздо темнее, чем на улице.

— Что вы тут делаете, Натчез? — кричал офицер, стоявший в большей из двух групп. — Это наша работа!

Том как раз пытался проскользнуть мимо сидящих на стульях стариков, но, услышав фамилию полицейского, быстро поднял голову. Коренастый полицейский в штатском прошептал что-то своим товарищам и двинулся в сторону конкурирующей группы. Мускулистый, уверенный в себе, он напоминал атлета. На щеках его горел лихорадочный румянец. Двое офицеров посторонились, чтобы пропустить Натчеза, затем сомкнулись у него за спиной, на лицах их Том прочел скрытую враждебность. И тут он вспомнил, где слышал это имя: Натчез был одним из двух детективов, обыскивавших дом мистера фон Хайлица.

Том решил, что лучше будет присесть и подождать, по-а разойдутся полицейские. Детектив Натчез подошел к лифту и нажал на кнопку. Часть полицейских продолжала смотреть на него, те же, с кем он только что разговаривал, разошлись в разные стороны.

— Сегодня должна прийти моя дочь, — сказал старик.

— Вы не знаете, почему здесь столько полицейских? — спросил его Том.

Нижняя челюсть старика отвисла, глаза его были красными.

— Ты знаешь мою дочь? — спросил он, не обращая внимания на вопрос Тома.

Старик схватил его за плечо и притянул к себе.

— Кто-то умер, — сказал он. — Кого-то убили. Сегодня у моей дочери день рождения.

Том вырвал руку. Ему казалось, что в земле образовалась гигантская воронка и он медленно в нее падает.

— Они хотят убить ее насовсем, — продолжал старик. — Но я не дам им.

Тут к ним подъехал на инвалидной коляске другой старик, которому явно не терпелось принять участие в разговоре. Том поспешно встал. Один из полицейских взглянул на него с какой-то безликой враждебностью. Том опустил глаза и отвернулся. Взгляд его упал на ноги второго старика, одетые в синие брюки и черные, начищенные до блеска ботинки с блестящими пуговками, высовывающиеся из=под халата. На первом старике, с которым он заговорил, как и на всех остальных больных, были пижама и шлепанцы. Том заглянул в лицо старика в лакированных ботинках, и тот взглянул на него в ответ.

Больше он, пожалуй, ничем не отличался от остальных пациентов — седые волосы, рассыпанные по лицу, отвисшая губа и дрожащая голова. Он сжал халат у горла и нагнулся к Тому, словно желая что-то сказать. Юноша отступил на шаг назад, но глаза старика притягивали его. В глазах этих светился живой ум и проницательность — их никак нельзя было принять за глаза старого маразматика. И тут Том вздрогнул, а потом чуть не закричал от изумления — он вдруг понял, что видит перед собой Леймона фон Хайлица.

Взглянув через плечо, Том увидел, что враждебно настроенный офицер движется в сторону Натчеза. На лице его ясно читалось намерение сказать что-то неприятное. Том опустился на стул, стоящий рядом с коляской фон Хайлица, и быстро взглянул на него, затем отвел глаза. Мистер Тень нанес на лицо толстый слой грима и приклеил густые темные брови поверх своих собственных. Лицо его выглядело изможденным, тупым и бессмысленным.

— Не оборачивайся, — произнес старик, почти не шевеля губами.

Том молча глядел на постепенно пустеющий зал. Офицер, возглавлявший одну из групп, подошел к одному из письменных столов, остальные направились к входной двери и лифтам. Тому снова показалось, что они двигаются как-то не слишком активно.

— Что вы здесь делаете? — прошептал он.

— Сегодня вечером у меня дома, — послышалось в ответ, хотя фон Хайлиц снова даже не разжал губы.

— Кто-то умер? — спросил Том.

— Уходи! — приказал фон Хайлиц, и юноша вскочил с места, словно его вдруг укололи острой булавкой.

Он прошел через просторный пустой зал и, когда поравнялся с лифтом, в котором уехал детектив Натчез, двери лифта открылись, и Натчез в сопровождении двух полицейских в форме вытолкнули оттуда каталку, накрытую простыней, под которой, вне всяких сомнений, находился труп. Том снова почувствовал, что проваливается в воронку в земной поверхности.

«Это все я, — подумал он. — Я написал письмо, и вот этот человек мертв».

— Могу я чем-то помочь тебе? — женщина, сидевшая за перегородкой, опустила на рычаг телефонную трубку и взглянула на Тома холодными глазами, в которых было ясно написано, что она вовсе не горит желанием оказать ему помощь.

— Я, я просто заходил сюда навестить своего приятеля, — пробормотал Том. — А потом увидел в холле полицию и...

— Никого ты не навещал, — сказала медсестра.

— Что? — не понял Том.

— Ты никого не навещал в этой больнице, — у женщины были жидкие, тусклые черные волосы, зачесанные над низким узким лбом, на переносице висели очки с небольшими стеклами. — Я видела, как ты вошел в зал всего несколько минут назад, и единственные пациенты, с которыми ты вступал в контакт, — эти два старика в инвалидных колясках у стены. Ты сам уйдешь отсюда или попросить, чтобы тебя вывели?

— Не могли бы вы сначала сказать мне, что здесь случилось, — попросил Том.

— Это не твое дело.

— Уже два человека сказали мне, что здесь кого-то убили.

Глаза медсестры расширились от удивления и возмущения.

— Я хотел повидать Нэнси Ветивер, — сказал Том. — Она — медсестра, которая...

— Сестру Ветивер? Так значит теперь уже не больного, а сестру Ветивер? А кого ты захочешь повидать дальше? Людовика Четырнадцатого? Персонал больницы слишком загружен, чтобы отвлекаться на всяких бродячих котов вроде тебя. Офицер! Офицер! Подойдите, пожалуйста сюда, — вдруг громко позвала она.

Все полицейские, находящиеся в зале, одновременно повернулись в их сторону, и, поколебавшись несколько секунд, офицер, который послал наверх детектива Натчеза, направился к письменному столу. Он ничего не сказал, только поглядел сперва на Тома, затем на медсестру с напряженной, вымученной, неестественной улыбкой.

— Офицер... — начала медсестра.

— Что тут, черт возьми, происходит? — перебил ее полицейский.

Неожиданно вся эта сцена показалась Тому чудовищно неправильной. Откровенная враждебность полицейского привела медсестру в замешательство. Том еще раз поглядел вокруг и отметил про себя, что половина мужчин, находящихся в зале, были на что-то очень злы, остальные же скрывали под маской равнодушия откровенное злорадство.

— Этот молодой человек, — снова заговорила медсестра, — проник в больницу под вымышленным предлогом. Он говорит что-то об убийстве, расспрашивает меня о медсестрах, он нарушает...

— Меня это совершенно не волнует, милая девушка, — покачав головой, офицер отошел от перегородки.

— Так вот как вы относитесь к своим обязанностям, — визгливо закричала медсестра. В этот момент она увидела человека, от которого с большей вероятностью можно было получить помощь. — Доктор, вы не поможете мне — подойдите, пожалуйста, на секунду.

Доктор Бонавентуре Милтон как раз выходил из коридора справа от письменного стола, за которым сидела разъяренная медсестра, в сопровождении худого смуглого мужчины в синей форме, обшитой галуном. Толстенький маленький доктор в пенсне и черной «бабочке» перевел взгляд с медсестры на своего спутника и улыбнулся.

— Конечно, мисс Драгонетт, — сказал он. — У вас что, возникли какие-то проблемы с моим другом?

— С другом?! — удивлению медсестры не было предела. — Этот молодой человек говорит что-то об убийстве, пытается ворваться в больницу, спрашивает об одной медсестре — я хотела вывести его.

Доктор Милтон сделал рукой успокаивающее движение.

— Я уверен, что мы сможем это уладить, мисс Драгонетт. Этот молодой человек — Том Пасмор, внук Гленденнинга Апшоу. Я встречался с ним две недели назад в Клубе основателей. Так что ты хотел, Том?

Мисс Драгонетт поняла, что придется сдаться, и теперь сверлила глазами стоящего рядом с доктором офицера.

— Я просто проходил мимо, когда увидел полицейские машины. Вот я и решил зайти узнать, что случилось — ведь дедушка так и не перезвонил мне по поводу Нэнси Ветивер... — Том взглянул в лицо офицера в ярко украшенной форме, и его поразили одновременно две вещи — во-первых, выражение ледяных глаз полицейского, во-вторых, смутное ощущение, что он уже видел его раньше.

— Неудивительно! — воскликнула в ответ на последние слова Тома мисс Драгонетт.

— Что-нибудь случилось? — произнес полицейский, и на этот раз, внимательно оглядев его лысый череп и лоснящееся лицо, Том узнал капитала Фултона Бишопа. У Тома все похолодело внутри — на секунду ему захотелось быстро повернуться и убежать. Капитан был гораздо ниже ростом, чем казалось по телевизору. Одного взгляда на этого человека было достаточно, чтобы понять: он начисто лишен чувства юмора. Бишоп напоминал средневекового палача, готового приступить к пыткам, какими их изображают на старинных картинах.

Доктор Милтон быстро перевел взгляд с Тома на капитана Бишопа, затем снова вопросительно взглянул на юношу.

— Я не думаю, что за этим кроется что-то серьезное, — сказал он. — Просто мальчик пришел сюда навестить сестру Ветивер — своего старого друга. Кстати, Том, перед тобой — тот самые капитан Бишоп, который раскрыл зверское убийство мисс Хасслгард.

Ни Том, ни капитан Бишоп не проявляли ни малейшего желания пожать друг другу руки.

— Сегодня несчастливый для нас день, — продолжал доктор. — Один из людей капитана, патрульный по фамилии Менденхолл, умер сегодня утром. Мы сделали все, что могли, но у него были такие серьезные ранения — можно сказать, что он умер смертью героя, после того как первым ворвался в дом убийцы. Мы думали, что сможем вытащить его и делали все возможное, несмотря на нежелательное вмешательство, — доктор многозначительно посмотрел на Тома. — Но примерно полчаса назад бедный Менденхолл ушел от нас. Все это так трагично!

— Но почему здесь столько полиции? — Том почти не слышал собственных слов — он только что снова провалился в воронку.

— Мы приехали за телом, — безо всякого выражения произнес Бишоп.

— Все его объяснения неубедительны, — снова вмешалась в разговор мисс Драгонетт. — Он что-то говорил об убийстве.

— Старик, сидящий у стены, сказал мне об этом. Он очень стар, наверное, не стоило придавать этому смысла.

Теперь оба — и доктор Милтон, и капитан Бишоп в упор смотрели на Тома.

— Какой именно старик? — спросил капитан.

Том поглядел на сидящих вдоль стены. Фон Хайлица среди них уже не было.

— Старик в желтом халате, — Том снова повернулся к доктору. — А вообще-то я шел повидать Нэнси Ветивер.

— Мистер Уильямс не знает даже, какое сегодня число, — прокомментировала мисс Драгонетт. — Он сидит здесь весь день и ждет свою дочь, но старик не узнал бы ее, если бы она вошла сейчас в эту дверь. Но это вряд ли произойдет, так как дочь его живет в Бангоре, штат Мэн.

— Мы поговорим с вами позже, доктор, — капитан Бишоп быстро прошел через зал и исчез за вращающейся дверью.

Доктор Милтон со вздохом посмотрел ему вслед.

— Что вы собираетесь делать? Вы не хотите... — не унималась мисс Драгонетт.

Но доктор Милтон только покачал головой.

— Я сам позабочусь об этом, мисс Драгонетт, — сказал он. — Пойдем со мной, Том.

Доктор повел Тома по коридору справа от стола, из-за которого только что вышел. Он взял Тома под руку и сказал:

— Я хочу убедиться, что правильно понимаю ситуацию. Ты пришел сюда поискать сестру Ветивер — из-за разговора, который слушал в доме своего дедушки. Хотел убедиться, что с ней все в порядке, не так ли? В зале ты увидел полицию и присел рядом со стариком, который стал бормотать что-то насчет убийства.

— Все было именно так, — подтвердил Том.

— Ты конечно, понимаешь, что все очень переживают, когда умирает полицейский. Это глубоко затронуло его товарищей.

Слова Милтона немного не подходили для описания картины, которую видел Том. Неужели это было проявление глубокой скорби? Том вспомнил две группы полицейских, на лицах которых отражались либо враждебность либо откровенное торжество. Тома охватило вдруг чувство вины. Ему казалось, что он бредет в густом тумане, ничего не видя и не ощущая.

Доктор внимательно посмотрел Тому в глаза.

— Ты ведь понимаешь, что надо быть осторожным, Том. Ты наверняка не хочешь никого расстраивать. В наши дни люди очень вспыльчивы. Особенно всех взбудоражила история Хасслгарда. Ты ведь умный мальчик из хорошей семьи, перед тобой — большая счастливая жизнь.

— Этот полицейский, Менденхолл, умер из-за дела Хасслгардов?

— Можно сказать и так, — доктор начинал раздражаться.

— Из-за письма, которое получил капитан Бишоп?

— Откуда ты знаешь о письме? Кто сказал тебе...

— Это передавали в выпуске новостей. Но никто кроме капитана Бишопа не видел этого письма, не так ли?

— Я не совсем понимаю, о чем ты говоришь.

— Я говорю о том, что... что в письме вполне могло быть написано что-то совсем другое. Что если там ничего не было о бедном полукровке Фоксвелле Эдвардсе, недавно освобожденном из тюрьмы? Что если письмо доказывало, что Мариту Хасслгард убил кто-то совсем другой? Что ее смерть тесно связана с тем, что происходило в казначействе.

— Это просто нелепо, — сказал доктор. — Здесь только что умер человек.

— А те, кто собрался здесь по этому поводу, выглядят не слишком несчастными, — заметил Том.

— Что ж, офицеры полиции не всегда бывают лояльны. Но что пытаешься сделать ты, Том. Рассуждаешь о каких-то существующих и несуществующих письмах, задаешь вопросы об убийстве...

— Как мог этот человек, Менденхолл, быть нелояльным, если он умер при исполнении служебных обязанностей. К чему же он был нелоялен?

Доктор Милтон едва сдерживался, чтобы не взорваться.

— Послушай меня внимательно. Лояльность — это верность людям своего круга. Ты знаешь, кто они такие. Твои соседи, твои друзья, твоя семья. Они — это ты. И никогда не пытайся убежать от себя.

Доктор выпрямился и поправил жилет.

— Ты должен жить в этом мире рядом с нами, Том, — доктор посмотрел на часы. — Я хочу, чтобы мы оба забыли об этом разговоре. У меня еще очень много дел. Пожалуйста, передай от меня привет маме и дедушке. — Быстро взглянув на Тома, Милтон оставил его и пошел в сторону зала. Однако, сделав несколько шагов, доктор обернулся. — Кстати, сестра Ветивер временно отстранена от работы. И забудь обо всем этом, Том.

— А Хэтти Баскомб?

На этот раз доктор рассмеялся.

— Хэтти Баскомб! Думаю, ты найдешь ее где-нибудь в туземных кварталах, если она еще жива. Эта женщина ушла от нас много лет назад. Думаю, она бормочет где-нибудь заклинания над обглоданной куриной костью. Колоритная была особа, не правда ли?

— Да, очень, — машинально согласился Том.

20

— Я звоню предложить: не хочешь ли ты отправиться со мной на экскурсию.

Было начало пятого, и Том разговаривал по телефону с Сарой Спенс. Отец его был все еще в своем офисе на Калле Хоффманн или занимался тем, чем он обычно занимался, когда отсутствовал дома, — а Глория Пасмор сидела у себя в комнатке. Вернувшись из больницы, Том приоткрыл дверь спальни. В лицо ему ударил запах виски. В комнате играла тихая музыка, а мать спала, раскинувшись в одежде на кушетке. Это называлось у нее «вздремнуть после обеда».

— Предложение звучит заманчиво, но я немного занята, — сказала Сара. — Мы с мамой готовимся к поездке на север. Папа неожиданно объявил, что в этом году мы отправимся туда пораньше, так что на сборы у нас остается только два дня. Он еще сказал, что мы полетим туда на самолете Редвингов. Я нигде не могу найти Бинго. Хотя, конечно же, смешно так беспокоиться о Бинго. А что за экскурсия? — спросила Сара после паузы.

— Я думал, мы просто сходим куда-нибудь погулять.

— А ты не побледнеешь и не убежишь, если я опять ляпну что-нибудь жутко нелепое?

Том рассмеялся.

— Нет. И на этот раз я даже не вспомню, что мне срочно надо быть в другом месте.

— Значит, ты хочешь начать с того места, на котором мы остановились? Что ж, мне нравится эта идея.

— Я хотел предложить что-нибудь новенькое, — сказал Том. — Давай прогуляемся в старый туземный квартал.

— Я никогда не была там.

— Я тоже. Никто из жителей восточной части острова никогда даже не думал о том, чтобы побывать там.

— А это не слишком далеко?

— Не очень. Мы пробудем там не больше получаса.

— А что мы будем делать? Обследуем притоны курильщиков опия, организуем торговлю белыми рабами или станем охотиться за похищенными из казначейства деньгами?

— Какие книги ты больше любишь читать, Сара?

— В основном те, которые видела у тебя в руках в школе. Я только что закончила «Красную жатву». А что мы все-таки будем делать?

— Я хотел поискать там одну свою старую знакомую.

— Так это экскурсия или приключение? Я заинтригована. И еще мне очень интересно, что это за старая знакомая.

— Одна женщина, которую я знал когда-то давно. Она работала в больнице.

— Та медсестра, которая считала тебя очень умным? Я помню ее. Но почему она живет в туземном квартале? Может, ты должен освободить ее из притона разврата, и хочешь, чтобы я помогла тебе отвлечь от нее туземцев?

— Это не та медсестра, о которой ты думаешь, — Тома рассмешили и одновременно немного смутили слова Сары. — Ее зовут Хэтти Баскомб. Но я надеюсь, что она расскажет мне что-нибудь о той, другой.

— Ага! — сказала Сара. — Я так и знала. Ну, хорошо, я отправляюсь с тобой, чтобы защищать тебя, Том Пасмор. Ты берешь с собой револьвер или мне поискать свой?

— Давай возьмем оба.

— И еще одно — мне кажется, это должна быть не пешеходная, а автомобильная экскурсия.

— Я не умею водить машину, — признался Том.

— Зато я умею. Я — настоящий ас. Могу ехать под пулями преступников не хуже героев Дэшила Хэммета. К тому же по пути я смогу поискать Бинго.

— Мне зайти за тобой или?..

— Просто жди меня у своего дома через пятнадцать минут. Я буду в шляпе с полями, закрывающими лицо, за рулем шикарного автомобиля.

* * *

Двадцать минут спустя Том откинулся на спинку кожаного сиденья небольшого белого «мерседеса» с откидным верхом и очень громким двигателем и смотрел, как Сара Спенс, чуть наклонившись вперед, давила на педаль акселератора. Они проехали на желтый свет и свернули на Калле Дроссельмейер.

— Вообще-то Бинго никогда не выкидывал ничего подобного, — говорила Сара. — Он не слишком любит приключения и беспокоится обычно только о том, покормят ли его вовремя.

— А что будет с ним, когда ты уедешь на север?

— Мы посадим его в конуру.

— Значит, Бинго догадался, что через пару дней его ждет конура, и удалился поразмышлять на эту тему. Готов спорить, что к обеду он будет дома.

— Замечательная идея! — воскликнула Сара. — Даже если ты не прав, мне уже легче. Хотя вообще-то Бинго — не слишком задумчивый пес.

— Мне он тоже не показался таким, — кивнул Том. Ему нравилось смотреть, как Сара ведет машину, нравилось находиться в ее обществе. Том подумал, что никто из его знакомых не водит машину так спокойно и в то же время с таким азартом. Мать обычно превышала скорость миль на пять и всю дорогу что-то невнятно бормотала себе под нос, а отец все время гнал как сумасшедший и ненавидел других водителей, особенно если им удавалось его обогнать. Сара весело рассмеялась над словами Тома. Затем, притормозив на светофоре, она вдруг быстро нагнулась и поцеловала Тома.

— Задумчивый пес, — сказала Сара. — Задумчивый пес — это ты, Том Пасмор.

Загорелся зеленый свет, и маленький белый «мерседес» рванул с места. Их осветил яркий солнечный свет, и Том на мгновение испытал почти нечеловеческое наслаждение. Чувство вины, преследовавшее его последнее время, неожиданно исчезло. Сара снова рассмеялась — наверное, над выражением его лица. Люди на тротуарах провожали глазами летящую мимо них машину солнце светило все ярче, и фасады роскошных магазинов, находящихся на Калле Дроссельмейер, переливались и сверкали. В открытых кафе сидели под зонтиками нарядные мужчины и женщины. В одной из сияющих витрин стоял макет железной дороги — крохотный паровозик тянул вагончики мимо гор и занесенных снегом перевалов, а затем снова возвращался на такую же крошечную Калле Дроссельмейер. Том видел в окнах отражение «мерседеса» и представлял себя и Сару на этой крошечной улице в крошечной белой машинке. В воздухе парило ощущение рая — рая простых, обыденных вещей.

«Ауэр, — вдруг подумал Том. — Наш. Час».

Он вспомнил, что уже испытывал однажды нечто подобное. Погребенный где-то в глубине воспоминаний континент его детства вдруг всплыл на поверхность сознания, и Том вспомнил ощущение предвкушения, ожидания великих событий, грядущих открытий в запретном месте...

Они подъехали к дальнему концу Калле Дроссельмейер, где возвышалось серое, похожее на тюрьму здание отеля «Сент Алвин». Много лет назад здесь убили какого-то человека — какой-то скандал закончился еще большим скандалом, о котором родители запретили Тому читать, к тому же, он был еще слишком мал, чтобы понять, что к чему.

— С тобой гораздо интереснее, чем с Бадди, — сказала Сара. — Его обычно интересуют только магазины, в которых продается оружие.

* * *

— Ты думал когда-нибудь о том, кем хочешь стать? — спросила Сара, когда они спускались с холма к Могром-стрит. — Наверняка думал — я, например, размышляю об этом все время. Мои родители хотят, чтобы я вышла замуж за симпатичного молодого человека с кучей денег и жила в двух кварталах от них. Они не могут даже представить, что я захочу для себя другой участи.

— А мои родители хотят, чтобы я зарабатывал кучу денег и жил в восьмистах милях от них. Но сначала я должен получить диплом инженера, чтобы открыть собственную строительную фирму. Мистер Хэндли хочет, чтобы я написал роман о Милл Уолк. Дедушка хочет, чтобы я всегда держал рот на замке и вступил в общество Джона Бирча. Администрация Брукс-Лоувуд хочет, чтобы я взялся наконец за ум и научился играть в баскетбол — сверни здесь, поезжай вон по той улице, а потом снова поверни направо — Мисс Эллингхаузен хочет, чтобы я научился танцевать танго. Доктор Милтон хочет, чтобы я вообще перестал думать и стал лояльным гражданином, будущим членом Клуба основателей.

— А чего хочешь ты?

— Я хочу — я хочу быть тем, кто я есть на самом деле. Кем бы я ни был. Мы приехали. Останови машину и давай выйдем.

Сара вопросительно посмотрела на Тома, но тем не менее свернула к обочине и остановила «мерседес» почти в том же самом месте, где Деннис Хэндли припарковал недавно свой «корвет». Они вышли из машины. Воздух над Уизел Холлоу был горячим и спертым.

Запах вареной капусты, исходивший из окна желтого домика, смешивался с вонью мусора, гниющего в облепленной мухами куче в нескольких ярдах вниз по улице. Куча мусора выросла с тех пор, когда Том был здесь с Деннисом Хэндли: к ней прибавилось несколько сломанных стульев и скатанных в рулоны ковров, а также Множество грязных бумажных пакетов. Из окон некоторых домов доносилась едва различимая музыка, льющаяся из радиоприемников. Где-то далеко заливался плачем ребенок.

— Что здесь горело? — спросила Сара, принюхиваясь.

— Дом и машина. Дом в конце квартала, а машина прямо тут, рядом.

Сара внимательно окинула взглядом пустую улицу, затем повернулась к Тому.

— Ты уже был здесь раньше?

— Тогда машина еще не сгорела. Водитель бросил ее, потому считал, что здесь ее никто не найдет.

Они вместе пошли вперед по пыльной улице. То, что осталось от «корвета» Хасслгарда, напоминало лежащее на солнце раздавленное насекомое. Сиденья, приборная панель и руль выгорели полностью, колеса и кузов почернели, кое-где начинала проступать ржавчина. Кто-то, скорее всего ребенок, успел поковырять ржавчину палкой, которую бросил в пустое окно машины.

— А кто был владельцем? — спросила Сара.

Том не стал отвечать на этот вопрос.

— Я хотел посмотреть, действительно ли они сожгли ее. Я был уверен, что они сожгут дом — потому что он был слишком сильно поврежден при перестрелке и мог в любой момент рухнуть. А они не знали наверняка, что там внутри. Но вот насчет машины я сомневался. Они, наверное, вернулись сюда в ту же ночь, прихватив с собой канистры с бензином. — Он взглянул в озадаченное лицо Сары. — Это была машина Хасслгарда.

Девушка нахмурилась, но ничего не сказала.

— Видишь, как они действуют. Как работают. Они даже не стали открывать багажник — просто облили машину бензином и подожгли. И решили таким образом все проблемы. Ведь люди, живущие по соседству, наверняка будут молчать обо всем, что видели. Они понимают, что если заговорят — сгорят их собственные дома.

— Ты хочешь сказать, что машину Хасслгарда сожгли полицейские?

— Разве это не ясно?

— Но, Том, почему...

Тому захотелось рассказать ей все, слова точно сами слетали с его языка:

— Это я написал письмо, которое получил капитан Бишоп. Теперь они намекают, что в письме говорилось о бывшем заключенном Фоксвелле Эдвардсе. Бишоп говорил об этом на пресс-конференции. Письмо было анонимным, потому что я не хотел, чтобы они считали его бреднями ребенка, играющего в сыщика. Я написал им, как и почему Фридрих Хасслгард убил свою родную сестру. А на следующий день все полетело кувырком. Они убили Хасслгарда, они убили этого парня — Фоксвелла Эдвардса, они убили полицейского по фамилии Менденхолл и ранили его напарника, они выпустили это огромное черное облако...

Том вдруг поднял руки, пораженный тем, что говорит о таких ужасных вещах такой красивой девушке в синей блузке и белых шортах, которую волнует сейчас только ее исчезнувший песик.

— Это — то самое место. Милл Уолк! Они ждут от нас, что мы будем верить каждому их слову, продолжать брать уроки танцев, обращаться к Бонн Милтону, когда мы больны, восхищаться выходом в свет книги с фотографиями домов, в которых жили Редвинги.

Сара сделала шаг в его сторону.

— Не могу похвастаться, что поняла все до конца, но мне кажется, ты жалеешь, что написал это письмо?

— Не знаю. Не совсем так. Мне жаль, что погибли эти двое. Мне жаль, что Хасслгарда не арестовали. Я не знал всего до конца. И тут Сара произнесла нечто такое, что очень удивило Тома:

— Может, ты просто отправил это письмо не тому, кому надо?

— Ты знаешь, — задумчиво произнес Том, — Возможно, так оно и было. Там есть детектив по фамилии Натчез — до недавнего времени я считал, что он такой же, как вся их шайка. Но потом один человек сказал мне, что он был другом Менденхолла. И сегодня утром в больнице я видел, как он и некоторые его друзья...

— Почему же ты не подошел к нему?

— У меня недостаточно информации. Мне надо предложить ему нечто такое, о чем он еще не знает.

— А кто этот человек? Который рассказал тебе о Натчезе и Менденхолле?

— Замечательная личность, — ответил Том. — Великий человек. Я не могу назвать тебе его имя, потому что ты будешь надо мной смеяться. Но когда-нибудь я познакомлю тебя с ним. Познакомлю по-настоящему.

— Познакомиться по-настоящему? Это что — Деннис Хэндли?

Том рассмеялся.

— Нет, это не Хэнд. Хэнд отказался от меня.

— Потому что не смог затащить тебя в постель?

— Что!

Сара улыбнулась.

— Что ж, я очень рада, что это не он. Так мы все еще собираемся в старые туземные кварталы?

— А тебе хочется?

— Конечно. Несмотря на то, к чему готовят меня родители, я еще не потеряла надежды, что проживу более интересную жизнь. — Сара подняла на Тома глаза, и выражение их напомнило ему тот день, когда мисс Эллингхаузен впервые поставила их танцевать вместе. — Мне действительно интересно, куда ты собираешься. Мне интересно, куда собираемся мы с тобой.

Саре вовсе не хотелось, чтобы Том поцеловал ее — он видел это — просто сегодня она видела Тома таким, каким он никогда не решался перед ней предстать. Она не задавала ему вопросы, не высказывала недоверие. Новый Том ничем не потряс ее: она ведь шла рядом с ним, шаг за шагом. Девушка, которую он только что мысленно обвинил в том, что ее волнует только пропавшая собака, вдруг показалась ему взрослой и сложной.

— Мне тоже интересно, — сказал Том. — Наверное, я не должен был говорить тебе все это.

— Тебе ведь надо было сказать это кому-то. Поэтому ты пригласил меня на эту экскурсию?

Она снова следовала за ним шаг за шагом — еще до того, как он успевал сделать этот самый шаг.

— Ты представишь меня этой Хэтти Баскомб? — спросила Сара.

Они улыбнулись друг другу и повернули обратно к машине.

— Я рада, что ты едешь на Игл-лейк, — сказала Сара. — Мне кажется, там ты будешь в большей безопасности.

Том вспомнил лицо Фултона Бишопа и кивнул.

— Здесь я тоже в безопасности, Сара, — сказал он. — Не волнуйся, со мной ничего не случится.

— Тогда, если ты такой великий сыщик, найди моего Бинго, — потребовала Сара, включая зажигание и трогаясь с места.

21

Том немного побаивался, что ему снова станет дурно возле Парка Гете, и теперь он уже плохо знал, чего ожидает от визита к Хэтти Баскомб, но был твердо уверен в одном — ему не хотелось выглядеть слабым в глазах Сары Спенс. Он еще не сказал ей, как мало знает о местонахождении Хэтти Баскомб — только то, что бывшая медсестра живет где-то в старом туземном квартале.

Номера улиц, пересекавших Калле Бурле, начинались теперь на тридцать, и Том с облегчением обнаружил, что не испытывает тошноты. Они с Сарой почти не разговаривали. Когда ряды домов уступили место сначала кремовому фасаду церкви, а затем поляне обсаженной деревьями, Том попросил Сару свернуть налево в конце следующего квартала, что она и сделала под самым носом запряженной в повозку лошади.

Справа от них дети тянули своих родителей к киоскам с горячими сосисками и продавцам воздушных шаров. Усталые тигры и пантеры лежали, распластавшись, на каменном полу своих клеток, другие животные выли в загонах, устроенных между клетками. Том закрыл глаза.

В нескольких кварталах к югу от Парка Гете молодые люди в джинсах и футболках играли в крикет, перед аудиторией, состоящей в основном из маленьких детей и бродячих собак. Вдоль улицы стояли аккуратные домики с цветами на крылечках и подоконниках. У пальм, растущих вдоль тротуара, стояли велосипеды. Затем машина въехала на небольшой холм, где росли кипарисы, и за холмом глазам их открылся совсем другой пейзаж.

За кирпичным зданием заброшенной фабрики с выбитыми окнами находились несколько таверн и других одноэтажных зданий, соединенных между собой ветхими переходами. По обе стороны улицы в окнах были выставлены нарисованные от руки плакаты, возвещавшие: «Сдаются комнаты», «Покупаю ветошь по хорошей цене», «Старая одежда дешево», «Продаю и покупаю человеческие волосы», «Кости. Покупаю посуду». Между домами Том видел время от времени тесные дворики, куда почти не проникало солнца. Во дворах сидели мужчины, передававшие по кругу бутылку спиртного. За некоторыми окнами виднелись тупые, невыразительные лица.

— Я чувствую себя здесь туристом, — сказал Том.

— Я тоже. Это потому, что нам никогда не разрешали смотреть на эту часть острова. Мы ведь ничего не знаем о Райских кущах, и поэтому их можно считать невидимыми.

Сара объехала яму, красовавшуюся посреди узенькой улочки.

— А что это такое? — спросил Том.

— Ты никогда не слышал о Райских кущах? Этот район был построен, чтобы переселить людей из старого туземного квартала, который построили когда-то прямо на болоте, и там был очень нездоровый климат. Холера, грипп и еще я не знаю что. Эти жилища строили в спешке, и очень скоро они пришли в еще худшее состояние, чем дома в старом квартале.

— Откуда ты все это знаешь?

— Райские кущи — один из первых проектов Максвелла Редвинга, хотя его вряд ли можно назвать одним из самых успешных. Но, конечно же, не в финансовом смысле. Люди, которые живут тут, называют эти места «Раем Максвелла».

Том обернулся, чтобы взглянуть еще раз на покосившиеся домики: их наружные стены смыкались, образуя что-то вроде крепости, через арки и проходы Тому видны были расплывчатые фигуры, двигавшиеся внутри помещений, напоминавших лабиринт.

Они снова выехали на солнце, и резкий белый свет упал на бедные постройки между стенами Райских кущ и старым туземным кварталом. Кругом жались друг к другу хижины и хибарки из толя. То здесь, то там в дверях стояли мужчины с несчастными лицами, У фонаря с разбитой лампочкой качался пьяный, напоминавший Тому испорченный компас.

Хижины закончились у подножия холма. Дальше шли почти вплотную друг к другу крошечные деревянные домики, как две капли воды похожие один на другой — с крытыми крылечками и единственным окошком возле двери. Весь этот район, занимавший три-четыре квартала с юга на север и столько же — с запада на восток, казался ужасающе сырым. В дальнем конце туземного квартала виднелось заброшенное тростниковое поле, превратившееся с годами в кишащее насекомыми болото. Оно было огорожено забором, за котором блестела синяя гладь океана.

— Итак, вот он — старый туземный квартал, — сказала Сара. — После «Рая Максвелла» не стоит удивляться ничему. А куда мы едем? У тебя ведь есть адрес этой Хэтти?

— Сверни направо, — сказал Том.

Машина повернула на дорогу, идущую вдоль северной части квартала. Они оказались перед хибаркой чуть побольше всех остальных и в лучшем состоянии, с большой нарисованной от руки вывеской, расположенной под самой крышей.

— Сворачивай за этот магазин, быстро! — потребовал Том. — Он как раз выходит из ее двери.

Сара посмотрела на Тома, сомневаясь, что он действительно говорит серьезно, но Том действительно показывал пальцем на магазин. Сара переключила скорость и надавила на акселератор. «Мерседес» перелетел через грязь и камни дороги и резко затормозил на небольшой площадке позади магазина. Тому показалось, что они буквально пролетели это расстояние.

— Для тебя это слишком быстро? — спросила Сара.

В ближайшем к ним окне появилось лицо маленькой девочки с косичками и открытым ртом.

— Да уж, — ответил Том на вопрос Сары.

— А теперь, может быть, ты скажешь мне, что происходит?

— Прислушайся, — сказал Том.

Через несколько секунд они услышали цокот копыт и скрип кожи.

— А теперь следи за дорогой, — Том кивнул в ту сторону, откуда они только что приехали.

Звук копыт и колес экипажа какое-то время приближался, затем стал удаляться — очевидно, экипаж проехал мимо магазина. Через минуту он появился в дальнем конце дороги, и Том с Сарой увидели, что на козлах сидит мужчина в черном пальто и черной фетровой шляпе.

— Да это же доктор Милтон! — воскликнула Сара. — Но что он...

И тут из-за угла здания быстро выкатился пушистый комочек, который тут же оказался на руках у Сары. Когда комочек перестал вертеться и начал лизать длинным розовым язычком лицо Сары Спенс, Том понял, что перед ними Бинго.

Сара держала песика обеими руками и изумленно смотрела на Тома.

— Я думаю, доктор Милтон увидел песика где-то рядом с больницей, узнал его и, отправляясь по делу, решил взять с собой, а потом вернуть хозяйке.

— Отправляясь по делу? В старый туземный квартал? — Сара отстранилась от лижущего ее Бинго.

— Он решил, что сказал мне слишком много. Зато теперь я точно знаю, где живет Хэтти Баскомб.

Сара посадила Бинго между сиденьями.

— Ты хочешь сказать, что доктор Милтон приезжал предупредить эту женщину, чтобы она с тобой не разговаривала? Запугать ее или что-то в этом роде?

— Если я правильно помню Хэтти Баскомб, с ней этот номер не пройдет, — сказал Том.

Сара поставила «мерседес» возле свежей кучи конского навоза, я Том вылез наружу.

— А что если доктор просто заезжал к пациенту? — спросила Сара. — Как по-твоему, существует такая вероятность?

— Хочешь пойти со мной и выяснить этот вопрос?

Сара внимательно посмотрела на Тома, затем погладила Бинго и сказала:

— Оставайся здесь!

Она вылезла из машины и оглядела убогие домишки, забор и огромную помойку. В помойке копошились чайки, оттуда доносился запах гнили и человеческих экскрементов.

— Наверное, мне все-таки стоило захватить свой револьвер, — сказала Сара. — Я боюсь, что на Бинго нападут крысы.

Она обошла вокруг машины и пошла вслед за Томом к порогу ближайшего домика. Он дважды постучал в дверь.

— Убирайся отсюда! — послышалось из-за двери. — Вон! Я сыта тобой по горло!

Сара отпрянула и испуганно поглядела в сторону машины.

— Хэтти... — сказал Том, но ему не дали закончить фразу.

— Ты уже все сказал. Хочешь повторить снова? — Том и Сара услышали, как кто-то подошел к двери. — Я любовалась на тебя тридцать лет, Бони, и не хочу больше видеть, — сказала Хэтти чуть более спокойным голосом.

— Хэтти, это не Бони, — произнес Том.

— Нет? Тогда это, должно быть, Санта Клаус.

— Открой дверь и убедишься.

Хэтти приоткрыла дверь и выглянула наружу. Цепкие черные глаза обшарили высокую фигуру Тома, затем переключились на Сару. Дверь приоткрылась чуть шире. Седые волосы Хэтти были зачесаны надо лбом, а лицо, сначала показавшееся Тому злым, теперь выражало искреннее любопытство.

— Вы ведь уже взрослые, — сказала она. — Что, заблудились? И откуда вы знаете мое имя? — Она сердито посмотрела на Тома, но тут черты ее лица смягчились. — О, Господи, — пробормотала Хэтти Баскомб.

— Я надеялся, что вы узнаете меня, — сказал Том.

— Если бы ты не превратился в великана, я бы узнала тебя сразу.

Том представил ей Сару, которая стояла в нерешительности во дворе.

— Сара Спенс? — переспросила Хэтти. — Кажется, я слышала когда-то от Нэнси Ветивер, что она приходила в больницу навещать нашего мальчика.

Том рассмеялся, удивившись про себя ее замечательной памяти, а Сара сказала:

— Да, я приходила. Но как вы вспомнили...

— Я помню всех, кто приходил навестить Тома Пасмора. Он был самым одиноким мальчиком из всех, кого я видела в Шейди-Маунт за тридцать лет работы. Надеюсь, вы не собираетесь все время своего визита стоять у меня на пороге? Заходите в дом!

Улыбнувшись, Хэтти распахнула перед ними дверь, и Том с Сарой вошли в крохотную прихожую.

— Ой, здесь так мило, — произнесла Сара за секунду до того, как Том успел открыть рот, чтобы сказать то же самое.

Пол покрывали аккуратные, чистые циновки ручной работы, а на стенах висели почти вплотную друг к другу самые разнообразные репродукции и фотографии, вставленные в деревянные рамки. Здесь были портреты и пейзажи, фотографии детей и животных, домов и семейных пар. Спустя несколько секунд Том понял, что все это вырезано из журналов. Хэтти также вставила в рамочки открытки, газетные вырезки, письма, переписанные от руки стихи и страницы из книг.

Складные кресла и стол были отполированы до блеска, который усиливал свет бронзовых ламп. Кровать Хэтти представляла из себя полированную плиту из орехового дерева, на которой лежало великое множество небольших подушечек в цветастых наволочках. Стол выглядел так, словно за ним сидел когда-то сам Джордж Вашингтон. В одном углу стояла клетка с чучелом ястреба. В комнате царили порядок и изобилие. На плите вовсю кипел видавший виды красный чайник, рядом стоял у стены белый холодильник, покрытый, как и все остальные вертикальные поверхности в этой комнате, фотографиями в рамочках. Том узнал Мартина Лютера Кинга, Джона Кеннеди, Малькольма Десятого, Поля Робсона, Дюка Эллингтона, автопортрет Рембрандта, в глазах которого светилась мудрость, заставлявшая отвести взгляд.

— Я стараюсь вовсю, — сказала Хэтти, заметив, как Том разглядывает ее жилище. — Я ведь живу возле одного из самых крупных мебельных магазинов на Милл Уолк, — она явно имела в виду свалку. — Я давно убедилась, что богатые скорее выбросят хорошую вещь, чем отдадут ее кому-нибудь. Я даже знаю дома, где стояла раньше моя мебель.

— Так вы принесли все это со свалки? — спросила Сара.

— Сначала надо выбрать хорошую вещь, потом отмыть и отполировать ее как следует. Соседи знают, как я люблю всякие картинки, они приносят мне рамочки. — Чайник начал свистеть. — Я собиралась угостить Бони чашкой чая, но он не остался. Бони просто хотел попугать немного старушку Хэтти, вот и все, чего он хотел. Но вы двое — вы ведь не торопитесь?

— Мы с удовольствием выпьем чаю, Хэтти, — сказал Том.

Пожилая женщина налила кипятку в заварочный чайник, затем достала из маленького желтого буфета и поставила на стол три разные кружки, пинту молока и сахар в серебряной сахарнице. Присев рядом с ними за стол, Хэтти стала рассказывать Саре о бывших владельцах своей мебели.

Большая клетка принадлежала Артуру Тилману, точнее, миссис Артур Тилман, первой миссис Артур Тилман, так же как бронзовые лампы и кое-что из обуви и одежды. После смерти миссис Тилман муж выкинул все, что ей принадлежало. Маленькое старомодное бюро, в котором Хэтти держала свои бумаги, и старый кожаный диван стояли раньше у очень известного джентльмена по имени Леймон фон Хайлиц, который избавился от половины всей мебели, когда сделал что-то — Хэтти не знала что — со своим домом. А большая золоченая рама, в которой висит картина мистера Рембрандта...

— Мистер фон Хайлиц? Знаменитый? — удивилась Сара, словно только сейчас поняв, о ком идет речь. — Да он — один из самых бесполезных людей на свете! Никогда не выходит из дома, никогда ни с кем не видится. Как он может быть знаменитым?

— Вы слишком молоды, чтобы о нем слышать, — сказала Хэтти. — Думаю, чай уже заварился. — Она принялась разливать по чашкам кипяток. — К тому же фон Хайлиц иногда выходит из дома — я точно это знаю, ведь он приходит повидаться со мной.

— Повидаться с вами? — воскликнул Том, который был удивлен теперь не меньше Сары.

— Ко мне иногда заходят старые пациенты, — сказала бывшая медсестра, улыбаясь Тому. — Мистер фон Хайлиц сам принес мне некоторые вещи, принадлежавшие его родителям, вместо того чтобы выкинуть их на помойку и заставить меня самой тащить их домой. Вам он кажется старым дураком, а мне напоминает картину мистера Рембрандта, висящую вон на той стене. — Хэтти сделала глоток чая. — Фон Хайлиц ведь тоже приходил навестить тебя, Том. Тогда, после аварии.

— Но чем он был так знаменит? — поинтересовалась Сара.

— Мистера Тень знал когда-то каждый, — ответила Хэтти. — Он был самой знаменитой личностью на Милл Уолк. Думаю, он был одним из величайших детективов — вроде тех, о которых пишут книги. Он многим доставил неприятности — особенно тем, у кого было слишком много секретов, и они боялись, что он все о них узнает. Им до сих пор неуютно рядом с ним. Думаю, многие на этом острове предпочли бы, чтобы фон Хайлиц скорее сошел в могилу.

Сара задумчиво посмотрела на Тома.

— Хэтти, доктор Милтон приезжал сюда, чтобы запретить вам разговаривать со мной? — спросил тот.

— Позволь мне задать тебе один вопрос. Ты действительно собираешься подать иск на Шейди-Маунт и надеешься, что Нэнси Ветивер поможет тебе это сделать?

— Он так сказал?

— Это потому, что тебе должны были сделать вторую операцию — первую ведь они провалили. Я сказала Милтону, что Том не так глуп. Если бы на этом острове на него можно было завести дело, это случилось бы много лет назад. Но если ты действительно хочешь это сделать, Том — давай, действуй. Даже если не выиграешь, хотя бы немного собьешь с Бони спесь.

— С доктора Милтона? — переспросила Сара.

— Хэтти как-то сказала мне, что я должен припрятать вилку и ткнуть ею как следует в его пухлую руку.

— И зря ты этого не сделал. В любом случае, если тебе нужен адрес Нэнси, у меня он есть. Я вижусь с ней примерно раз в неделю — Нэнси забегает поболтать со мной. Бони может попытаться вышвырнуть меня из собственного дома, но это будет сложнее, чем он думает.

— Он сказал, что выселит вас?

— Заставит меня отодрать от стула мою старую черную задницу, так он сказал, если дословно. Каждый месяц, кроме июня, июля и августа, я плачу за аренду человеку, который специально приходит собирать деньги от имени компании «Редвинг холдинг». Его зовут Джерри Хазек, и он как раз такой человек, которого надо послать, чтобы угрозами заставить семидесятисемилетнюю старуху отдать за квартиру свои последние гроши. Больше этот парень ни на что не годится. В сентябре он берет плату сразу за четыре месяца, а на лето этот негодяй уезжает на север вместе с кучкой других бездельников, которые состоят на жаловании у Ральфа Редвинга.

— Я знаю его, — перебила Сара. — Я знаю, о ком вы говорите. Все лицо в оспинах и всегда выглядит обеспокоенным.

— Да, да это он, он!

— Ты знаешь его? — удивился Том.

— Конечно. Он возит Ральфа, когда Ральф пользуется машиной. Он что-то вроде телохранителя.

— Так ты действительно собираешься подать в суд на Бони. Что-то непохоже, — сказала Хэтти.

— Нет, не собираюсь, — ответил Том. — Просто сегодня утром я виделся с ним в больнице и спросил его о Нэнси. Он сказал, что Нэнси отстранили от работы, но не сказал, почему. Думаю, Бони не хотел, чтобы я узнал это от вас.

Хэтти внимательно смотрела в чашку. Морщины на ее лице вдруг стали глубже, в глазах отразилась почти невыносимая грусть, и Том вдруг понял, что эта грусть всегда была там, скрывалась за всем сказанным ею сегодня.

— Этот чай остыл, — Хэтти резко встала, подошла к раковине и выплеснула туда содержимое кружки. — Насколько я понимаю, этот полицейский, которого подстрелили при облаве, вчера умер. Все это напоминает прежние времена, при Барбаре Дин.

— Его фамилия была Менденхолл, — уточнил Том. — Да, он умер сегодня утром. Я видел, как его тело выносили из больницы.

Хэтти прислонилась к раковине.

— Как ты думаешь, Нэнси Ветивер была плохой медсестрой?

— Думаю, она одна была такой же хорошей медсестрой, как вы, — сказал Том.

— Да, она действительно была медсестрой, так же как и я. Профессиональной медсестрой. Она могла бы стать доктором, но на нашем острове никто бы этого не позволил, поэтому Нэнси выбрала ближайшую к этому профессию. У Нэнси не было денег, чтобы выучиться на врача, поэтому она, как и я, поступила в школу медсестер в Сент-Мэри Нивз, а когда там увидели, как здорово она работает, то предложили ей место в Шейди-Маунт, — Хэтти снова подняла глаза, в которых была все та же пронзительная грусть. — Такой девушке, как Нэнси, нельзя было запретить работать, нельзя было сказать: делай свое дело чуть похуже, Нэнси, сегодня нам не надо, чтобы ты делала его хорошо. — Хэтти опустила голову и обвила руками плечи. — Этот остров — особое место. Проклятое место. — Она отвернулась и стала смотреть на фотографии в рамках.

— Нэнси забегала ко мне несколько раз за последние две недели. Дела ее шли все хуже и хуже. Ведь если ее отстранили от работы, это означает, что она не может больше оставаться в своей квартире — квартира принадлежит Шейди-Маунт. Они говорили ей. Предупреждали ее. — Хэтти снова повернулась в сторону Тома и Сары. — Знаешь, Том, Бони чем-то напуган. Вот он сказал тебе, что Нэнси отстранена от работы, но не сообразил придумать убедительную причину ее увольнения. — Хэтти снова обхватила себя за плечи, и Том подумал, что она очень похожа на чучело ястреба в клетке. — Все это просто сводит меня с ума. Ведь я почти поверила ему. — Она посмотрела на Тома. — Все в этом деле буквально бесит меня. На нашем острове есть два закона — и два вида медицины. Бони приходит сюда с очаровательной улыбкой, а потом заявляет, что, если я стану говорить с тобой, он будет вынужден «поставить под сомнение мою лояльность», хотя ему это будет очень тяжело. И это он говорит после того, как уже выгнал Нэнси из больницы. На этот раз он зашел слишком далеко! — Хэтти подошла к Тому, глаза ее метали молнии, словно сидящий в клетке ястреб ожил и готов кинуться на него. Хэтти положила ему на плечо свою худую старческую руку, и Тому показалось, что он чувствует ястребиные когти. — Бони не знает, кто ты, Том. Ему кажется, что он знает о тебе все. Что ты такой же, как все люди на этом острове — кроме одного. Ты ведь знаешь, о ком я говорю, не так ли?

— Мистера Тень, — Том бросил взгляд на Сару, которая спокойно потягивала чай. — Вы сказали что-то о женщине по имени Барбара Дин. Она была медсестрой?

— Какое-то время. Барбара Дин была акушеркой, которая помогала принимать роды у твоей матери. — Хэтти буквально вцепилась в плечо Тома. — Ты хочешь повидаться с Нэнси Ветивер? Если так, я отведу тебя к ней.

— Я тоже хочу пойти, Том, — сказала Сара.

— Ты не знаешь, где она живет, — Хэтти резко повернулась в ее сторону.

— Готова спорить, что знаю. Доктор Милтон или кто-то еще хотел, чтобы Нэнси делала то, что они хотят, так? Остается вспомнить, кто владеет больницей и чем еще он владеет.

Хэтти кивнула.

— В такой одежде? Нет, ты не можешь.

— Не может что? — спросил Том.

— Идти с тобой в Райские кущи.

Том посмотрел на Хэтти, та удивленно подняла брови.

— Тогда дайте мне переодеться. Все равно во что. Только прикрыть мою одежду, раз она не подходит.

— Пожалуй, у меня есть кое-что подходящее, — сказала Хэтти. Пройдя через комнату, она опустилась на колени перед кроватью и достала из-под нее чемодан. Открыв его, Хэтти сняла сверху несколько ярких вещей и извлекла на свет божий нечто черное и бесформенное. — Никто не касался этого кроме первой миссис Тилман, — сказала она.

— Что это? — спросил Том. — Парашют?

— Это пелерина, — сказала Сара, беря ее из рук Хэтти. — Да она просто превосходна!

Когда Сара накинула пелерину на плечи, под черным шелком мелькнула красная подкладка. Пелерина закрывала девушку от шеи до щиколоток, и Сара казалась теперь лет на десять старше. Перед Томом была словно другая женщина, более опытная и умудренная жизнью.

На секунду ему показалось, что он видит Джанин Тилман.

— Оу! Мне это нравится! — воскликнула девушка, и Том понял, что перед ним — прежняя Сара Спенс. Сара быстро подбежала к окну, чтобы убедиться, что Бинго сидит на том месте, где она его оставила. Затем она выпрямилась и быстро закружилась по комнате.

— Так значит бабушка Джеми носила такую штуку? Как она, по-твоему, выглядела?

Хэтти быстро взглянула на Тома и сказала, обращаясь к Саре.

— Заправь волосы внутрь, подними воротник, и мы можем отправляться к Нэнси. Теперь к тебе никто не пристанет, по крайней мере, пока ты со мной.

Хэтти снова вывела их на жаркое солнце, освещавшее помойку, испускающую удушливую вонь, кружащихся над ней чаек и ряд одинаковых домов.

Бинго пролаял несколько раз, но быстро узнал Сару.

— А как мы поместимся здесь втроем да еще с собакой? — спросила Хэтти.

— Ничего, если вам придется сидеть на коленях у Тома?

— Я согласна, если он не возражает. Мы оставим машину через дорогу от Рая Максвелла. Мой друг позаботится о ней — и о собаке тоже.

Хэтти села Тому на колени. Весила она ненамного больше Бинго. Он словно держал на коленях ребенка и мог смотреть на дорогу поверх ее головы.

— Берегитесь, развратные туземцы, — сказала Сара, нажимая на акселератор.

— Господи, помоги нам, — тихо произнесла Хэтти.

Вскоре они уже ехали в наступившей темноте по тесной улочке, Хэтти велела Саре свернуть на едва видимую мощеную дорожку, потом они проезжали под какими-то арками, сворачивали несколько раз за угол, ехали мимо зашторенных окон и лупящихся стен, пока не оказались в маленьком мощеном дворике, над которым виднелся квадрат голубого неба, словно они были на дне колодца. Со всех сторон во двор выходили зарешеченные окна и тяжелые двери, в воздухе пахло плесенью. Одна из дверей со скрипом открылась, и на пороге показался бородатый мужчина в кожаной кепке и кожаном фартуке. Он нахмурился, увидев машину, но, узнав Хэтти Баскомб, тут же согласился приглядеть за «мерседесом» и собакой. Хэтти представила его как Перси, и мужчина взял Бинго под мышку и повел всех троих вверх по лестнице, затем по пустым просторным комнатам, заставленным мешками и бочками. Бинго смотрел на все с живым интересом.

— Кто он такой? — шепнул Том, кивая на Перси.

— Торгует костью и человеческим волосом, — шепнула в ответ Хэтти.

Перси провел их через пыльную гостиную и распахнул дверь, выходящую на идущую под углом улицу. Они стояли напротив входа в «Рай Максвелла».

22

— Теперь идите за мной, — приказала Хэтти. — Не останавливайтесь, ни с кем не разговаривайте и ни на что не глазейте.

Они перешли через улицу. Том шагал прямо за Хэтти, а Сара за ним, крепко сжимая через пелерину его руку. Сообщающиеся между собой дома, построенные когда-то Максвеллом Редвингом, становились все выше и выше.

— Ты уверена, что хочешь пойти с нами? — тихо прошептал Том.

— Шутишь! — возмутилась Сара. — Неужели я отпустила бы тебя сюда одного?

Хэтти уверенно вошла под какую-то арку исчезла в темноте. Том и Сара следовали за ней, Становилось все темнее и темнее. Они едва различали впереди силуэт Хэтти. Становилось прохладнее, стены домов источали запах плесени, гнили и множество других неприятных запахов. Они пошли быстрее, и вскоре вышли вслед за Хэтти из-под другой арки.

— Это был первый ярус, — сказала Хэтти. — Всего их три. Нэнси живет на втором. Я никогда не бывала дальше ее дома, и наверное заблудилась бы, если бы попробовала.

Том подумал, что по первому впечатлению этот район напоминает немного тюрьму, немного — европейскую трущобу, но гораздо больше, чем первое и второе, — иллюстрацию из комикса: узкие улочки, соединенные друг с другом деревянными проходами, напоминавшими висящие в воздухе телеги.

Из двери рядом с освещенным окном в другом конце двора к ним направились трое мужчин в лохмотьях. Хэтти повернулась к ним лицом. Мужчины остановились и стали перешептываться. Один их них помахал Хэтти. Затем все трое вернулись к своей двери и присели на пороге.

— Не бойтесь этих стариков, — сказала Хэтти. — Они знают меня... Том! Прочти-ка, что здесь написано.

Том подошел к Хэтти и посмотрел себе под ноги. Он увидел вделанную в камень латунную дощечку с выгравированными на ней буквами, которых было почти не видно. И все же он сумел прочитать: "Райские кущи. Построены по проекту филантропа Максвелла Редвинга Гленденнингом Апшоу и компанией «Милл Уолк констракшн» для блага людей этого острова. 1922 год. «Дадим каждому человеку дом, который он мог бы назвать своим».

— Видишь? — сказала Хэтти. — Вот их лозунг — «Дадим каждому человеку дом, который он мог бы назвать своим». И они называют себя филантропами!

Двадцать второй год — за два года до смерти его жены, за три — до убийства Джанин Тилман и строительства больницы в Майами райские кущи были первым крупным проектом «Милл Уолк констракшн», построенным на деньги Максвелла Редвинга.

«Рай Максвелла» напоминал маленький городок. Кривые узкие улочки огибали квартал, где было множество баров, винных магазинов и жилых домов, соединенных на уровне второго этажа деревянными переходами, напоминавшими груженые телеги. За улицами и лабиринтами переходов Том видел множество других улиц, таких же кривых и узких, с покосившимися деревянными зданиями, кругом горели синие и красные неоновые вывески: «У Фредо», «Две девочки», «Бобкэтс плейс». На веревках, протянутых из окна в окно, сушилось белье.

— Поберегись там, внизу! — крикнула женщина в окне над их головами. Она перевернула помойное ведро, и его содержимое, казалось, повисло в воздухе, прежде чем выплеснуться на землю. Босой мужчина в рваной одежде вел по одному из проходов усталого ослика и ребенка в лохмотьях.

Хэтти повела их в тот проход, из которого только что вышла эта процессия. На кирпичной стене было написано белыми буквами название улочки: «Эджуотер-трейл». Улица проходила под одной из висячих телег.

— Старик Максвелл и твой дед считали, что если назовут здешние улицы именами из своей части города, это окажет на местных жителей хорошее влияние, — сказала Хэтти. Здесь есть Йоркминстер-плейс, а по дороге сюда мы проходили Эли-плейс и Стоунхендж-серкл.

Сверкнув черными глазами, Хэтти повела их дальше.

— А почтальоны не путают названий? — поинтересовался Том.

— Здесь нет почтальонов, — сказала Хэтти, — так же как полиции, пожарных, врачей и школ — кто хочет, учится сам — и никаких магазинов, кроме винных. Вообще ничего, кроме того что ты видишь перед собой.

Они вышли на широкую мощеную улицу, окруженную деревянными стенами, в которых попадались то здесь, то там крошечные окошки. Все те же белые буквы, которые кое-где успели отвалиться, сообщали, что улица называется Вик или Террас. Мимо пробежала толпа грязных ребятишек. Они прыгали по очереди в ручей, текущий посреди улицы. Вонь, стоявшая в воздухе, была почти что видимой. Сара закрыла краем пелерины нос и рот.

Хэтти перепрыгнула через ручей и повела их вверх по деревянной лестнице. Они прошли по еще одной кривой улочке под названием Ватерлоо-лейн, которая вела вверх и в темноту. Затем Хэтти устремилась вниз по темному коридору, который привел их к следующей лестнице.

— А чем они здесь занимаются? — поинтересовался Том. — На что живут?

— Они продают Перси вещи — собственные волосы или лохмотья. Некоторые, вроде Нэнси, стараются выбраться отсюда. В наши дни молодым это почти всегда удается. Но есть такие, которым здесь нравится.

Они вышли на широкую площадь, от которой вели во все стороны новые деревянные проходы, напоминавшие мостики, в конце которых виднелись ряды дверей. В одном из проходов стоял, привалившись к перилам, мужчина и курил трубку.

— Здесь свой мир, — сказала Хэтти. — И сейчас мы находимся в самом его центре. Никто не видит этого мира, но он здесь, он существует. — Она поглядела на мужчину с трубкой. — Нэнси дома, Билл?

Мужчина указал трубкой на одну из дверей.

— Как она, Билл? — спросила Хэтти, проходя мимо мужчины. Мужчина поднял голову и оглядел каждого из них из-под полей фетровой шляпы. Лицо его было очень грязным, покрытым морщинами, а в сером свете Райских кущ трубка, шляпа и лицо, казалось, были одного цвета.

— Занята, — ответил он наконец на вопрос Хэтти.

— А ты, Билл?

— Он внимательно изучал волосы Сары.

— Хорошо, — произнес наконец Билл. — Помог мужчине перетащить пианино. Два дня назад.

— Мы зайдем повидаться с Нэнси, — сказала Хэтти. Ступая по скрипучим доскам, они дошли почти до самого конца прохода. Том взглянул через перила, а Сара спросила Хэтти:

— Билл — ваш друг?

— Он — брат Нэнси Ветивер.

Тому захотелось обернуться и заглянуть в лицо Хэтти, чтобы понять, правильно ли он ее расслышал. Но тут на лестнице, нависшей над дренажной канавой, бесшумно появился человек в сером костюме и серой водолазке. Билл вынул изо рта трубку и отскочил от перил. Человек в сером двигался по второму ярусу прямо под Томом. Билл знаком показал Тому, чтобы он отошел от перил. Поколебавшись, юноша последовал его примеру. Человек в сером был абсолютно лыс, и гладкое лицо его напоминало маску. Том не сразу понял, что перед ним — не кто иной, как капитан Фултон Бишоп. Хэтти постучала в последнюю дверь — один раз, потом другой. Капитан Бишоп не останавливаясь посмотрел вверх, и Том, едва успевший отскочить, чтобы его не увидели, сумел разглядеть его глаза, напоминавшие две горящие спички.

Тут дверь, в которую стучала Хэтти, открылась, а капитан Бишоп продолжил свой путь, углубляясь все дальше и дальше в «Рай Максвелла». Гулкое эхо разносило звук его шагов. Том услышал, как голос Нэнси Ветивер произнес:

— Кого это ты привела мне, Хэтти?

Нэнси улыбнулась подруге, затем Саре и Тому. Она явно не узнавала его, но Том подумал, что узнал бы ее сразу, даже если бы просто встретил на одной из улиц Милл Уолк. Волосы Нэнси, чуть потемнее, чем у Сары, были подстрижены немного неровно, морщинки по обе стороны рта казались глубже, чем когда-то, но все же это была именно та женщина, которая помогла Тому пережить несколько самых тяжелых месяцев в его жизни. Том вдруг понял, что любил его тогда, и какая-то часть его продолжает любить Нэнси сейчас.

— К нам заглянул старый пациент, — сказала Хэтти. Нэнси посмотрела на Сару, на Тома, потом снова на Сару, словно пытаясь вычислить, кто же из них был когда-то ее пациентом.

— Вам лучше зайти и присесть, — сказала она наконец. — А я присоединюсь к вам через минуту. — Нэнси улыбнулась. Она выглядела слегка обескураженной, но вовсе не раздраженной визитом незваных гостей.

Хэтти первой вошла в дом, за ней последовала Сара, а за Сарой — Том. На стульях, стоящих вдоль стены, сидели несколько ребятишек. Некоторые из них были перевязаны. Все они молча уставились на Сару, которая вынула из под пелерины свои белокурые волосы.

— О, Боже! — воскликнула Нэнси, когда Том прошел мимо нее. — Да это же Том Пасмор!

Она громко рассмеялась — заливистым, живым смехом, который звучал немного неуместно здесь, в Райских кущах, а потом крепко обняла Тома и положила голову ему на грудь. — Но как ты сумел вырасти таким огромным? — Нэнси отпрянула и сказала, обращаясь к Хэтти. — Он настоящий великан!

— Я сказала ему то же самое, но это не произвело на него впечатления.

Теперь все дети, сидящие на стульях, смотрели уже не на Сару, а на Тома. Он густо покраснел.

— И вас я тоже знаю, — сказала Нэнси Саре, снова прижимая к груди Тома. Я помню, как вы приходили тогда к Тому. Сара — ведь так вас зовут?

— Но как вы можете меня помнить? — Сара выглядела одновременно смущенной и польщенной. — Я ведь приходила всего один раз.

— Я помню почти все, что происходит с моими любимыми пациентами, — широко улыбаясь, Нэнси уперла руки в бока и стала внимательно разглядывать их обоих. — Почему бы вам не присесть на свободные места. А я позабочусь об этих несчастных созданиях, и после этого мы сможем поговорить подольше, и я услышу наконец, почему Хэтти привела вас в это забытое Богом место.

Сара скинула с плеч пелерину и сложила ее на спинке стула. Дети удивленно разинули рты. Том и Сара присели на деревянную скамеечку, а Хэтти опустилась на край стоящей рядом низкой кровати.

Нэнси переходила от одного ребенка к другому, меняя им повязки и давая витамины, выслушивая жалобы, гладя детишек по головам и пожимая им руки. Время от времени она посылала какого-нибудь совсем грязного мальчика или девочку к раковине в дальнем углу комнаты. Нэнси смотрела им горло, заглядывала в уши, а когда один худенький мальчик вдруг горько заплакал, взяла его на колени и утешала, пока мальчик не успокоился.

На стене висели два старых пледа, застиранные до того, что казались абсолютно бесцветными. На карточном столике, точно таком же, как в гостиной у его дедушки, стояла большая красивая лампа. Над раковиной на стене висела пустая золоченая рама, сильно пострадавшая от сырости.

Хэтти увидела, что Том смотрит на раму, и сказала:

— Это я принесла ее Нэнси. Пустая она выглядит почти так же прекрасно, как с картиной, но я найду для нее еще одну картину мистера Рембрандта, такую же, как у меня, — ты видел.

— О, Хэтти, мне не нужна картина Рембрандта, — сказала Нэнси, продолжая перевязывать палец маленькому мальчику. — Я предпочла бы твой портрет. А еще лучше — почаще видеть тебя живьем. Ну ничего, возможно, я скоро переберусь в свой прежний дом.

— Возможно, — сказала Хэтти. — А когда ты уедешь отсюда, я буду приходить два-три раза в неделю перевязывать этих маленьких бандитов. Если твой брат не будет возражать.

Когда ушел наконец последний ребенок, Нэнси вымыла руки, вытерла их полотенцем для посуды и посмотрела на Тома печальным долгим взглядом.

— Я так рада видеть тебя, даже здесь, — сказала она.

— И я тоже очень рад. Нэнси, я слышал, что...

Нэнси подняла руку, останавливая его.

— Прежде чем мы начнем серьезный разговор — не хочет ли кто-нибудь пива?

Хэтти покачала головой, а Том и Сара сказали, что выпьют бутылку пополам.

— Что ж, хорошо, — Нэнси подошла к стоящему рядом с раковиной небольшому холодильнику и вынула оттуда три бутылки пива, затем достала из буфета два стакана, открыла бутылки и вернулась к гостям, неся в одной руки стаканы, а в другой сразу все три бутылки. Она дала Саре и Тому по стакану и по бутылке, а сама села напротив них и сказала:

— За ваше здоровье.

— И за ваше, — рассмеялся Том. Он поднял бутылку, словно чокаясь с Нэнси, а потом отпил прямо из горлышка. Сара налила немного в стакан и поблагодарила Нэнси.

— Раз тебе не нужен этот стакан, я, пожалуй, тоже выпью немного, — сказала Хэтти.

Том налил ей немного из своей бутылки, Сара сделала то же самое, и все четверо молча улыбнулись друг другу.

— Ты очень интересовал меня, Том, — сказала Нэнси.

— Я всегда это знала, — подтвердила Хэтти.

— И чем же он так вас заинтересовал? — спросила Сара.

— Том обладал особым даром. Он умел видеть вещи. Он видел, например, как я отношусь к Бони. Но я говорю не об этом. — Нэнси шевелила губами, словно стараясь подобрать правильные слова. — Я не знаю точно, как это лучше выразить, но иногда, когда я смотрела на тебя, лежащего в кровати, мне казалось, что ты вырастешь и станешь очень хорошим художником. Потому что ты глядел на вещи не так, как другие, видел их составляющие, о которых другие даже не подозревали. Иногда казалось, что ты светишься изнутри, иногда, если ты видел что-нибудь плохое — что разрываешься на части.

— Я говорила ему об этом, — вставила Хэтти.

Тому вдруг захотелось почему-то плакать.

— У тебя было словно особое предназначение, — продолжала Нэнси. — А говорю я обо всем этом потому, что до сих пор вижу это у тебя на лице.

— Ну, конечно, ты видишь это, — не унималась Хэтти. — Это ведь ясно как божий день. Это видит даже Сара.

— Не впутывайте в это меня, — сказала Сара. — Он и так слишком зазнается. И дело ведь не в том, что вижу я или вы, или даже он сам, а в том... — запнувшись, она смущенно поглядела на Тома.

— В том, что он делает, — закончила за нее Хэтти. — Ты права. Что ж, он наверное сделал что-то, раз Бони прискакал сегодня ко мне и рассказал мне кошмарную историю о том, что Том Пасмор собирается подать в суд на больницу. Так что если здесь появится сам Том или его адвокаты, я должна тут же их выставить. А буквально через минуту в дверь стучит этот юный великан. Я ведь думала, что передо мною молодой адвокат, пока не разглядела его как следует.

— Что-что сделал Бони? — воскликнула Нэнси, и Хэтти пришлось повторить свой рассказ.

— Я спросил, почему вас отстранили от работы, — сказал Том, — и Бони жутко разволновался. Там было полно полиции.

— Разволновался, — повторила Нэнси. — Это было сегодня? В больнице?

Том кивнул.

— О, боже, — сказала Нэнси. — Черт побери! что за дерьмо! — вскочив со своего места, Нэнси отошла в дальний угол комнаты, открыла и снова быстро захлопнула ящик комода.

— Ты угадала, — сказала Хэтти. — Тот парень умер.

— Дьявол! — снова воскликнула Нэнси.

Сара нашла и крепко сжала руку Тома.

— Это имеет какое-то отношение к письму? — спросила она. — Том сказал мне...

Он больно сжал руку Сары, и девушка замолчала. Нэнси повернулась к ним лицом. Том никогда еще не видел ее такой злой.

— Почему вас отстранили от работы? — спросил ее Том.

— Потому что я не хотела дать ему умереть одному. Ему нужно было с кем-то поговорить. Помнишь, как я приходила когда-то сидеть с тобой?

— А они велели вам держаться от него подальше?

— Майкл Менденхолл становился все слабее и слабее, он почти все время был в коме, и я не хотела, чтобы он был один в те короткие минуты, когда приходил в себя. Никто не отдавал нам прямого приказа держаться подальше от его палаты, но как только Бони узнал, что я уделяю Менденхоллу внимание, он напомнил, что наша обязанность — менять ему простыни и следить за выполнением предписаний врача — не более того. А я сказала, что если это приказ, пусть повесят его на доске. Бони ответил, что я прекрасно понимаю, что он не может этого сделать.

— Менденхолл говорил с вами, когда приходил в сознание?

— Конечно, говорил.

— Вы расскажете мне, что именно вы от него слышали?

Нэнси тревожно покачала головой. Том повернулся к Хэтти.

— Два закона, два вида медицины. Ведь так вы говорили сегодня, Хэтти?

— Ты ведь прекрасно это помнишь, — Хэтти насупилась и снова стала похожа на ястреба. — Это мои слова, так что можешь цитировать, я разрешаю.

— Сейчас объясню, почему я вспомнил об этом, — сказал Том.

Он рассказал Хэтти и Нэнси, как догадался, что Хасслгард убил свою сестру, о своем письме капитану полиции и обо всем, что за этим последовало. Нэнси Ветивер слушала его, облокотившись на колени.

— Это письмо, — закончил Том, — настоящая причина того, что вы, Нэнси, живете сейчас здесь, а не в своей квартире.

— Скажи ему все, Нэнси, — посоветовала Хэтти. Ты уже не расстроишь его больше, чем он и без того расстроен.

— Вы уверены, что тоже хотите это слышать, Сара? — спросила Нэнси.

— В любом случае через два дня я уезжаю с острова, — ответила та.

— Что ж, после всего, что сказал Том, может быть, это не такое уж большое дело. — Нэнси сделала большой глоток пива. — Майкл Менденхолл жил не в ладу с самим собой. Он отправился в Уизел Холлоу, чтобы арестовать человека по фамилии Эдвардс, зная, как это опасно. Многое из того, что приходилось делать сотруднику Армори-плейс, очень не нравилось Менденхоллу.

— И что же ему приходилось делать? — спросил Том.

— Он сказал, что там работает только один честный детектив — Натчез — Дэвид Натчез. Он и несколько его друзей — совесть полиции Милл Уолк, остальные же готовы делать все, что им прикажут. Прежде чем остальные полицейские успели сообразить, что Менденхолл — один из честных сотрудников, они несколько раз обсуждали в его присутствии весьма скользкие темы, хвастались, что с их помощью на Милл Уолк все всегда будет по-прежнему. Пока речь шла об аресте обычных преступников и поддержании порядка на улицах, каждый полицейский мог делать что ему вздумается — все они были под защитой. Честно говоря, Том, все эти ужасные вещи не являются такой уж большой новостью для жителей Рая Максвелла и старого туземного квартала. Мы давно знаем, что представляет из себя полиция.

— Но почему же тогда этого не знаем мы? — спросил Том.

— С Истерн Шор-роуд все выглядит превосходно. Когда люди из восточной части города проходят мимо чего-нибудь слишком грубого для их глаз, они просто отворачиваются. Из их домов кажется, что полиция работает как надо.

Том вспомнил Денниса Хэндли и понял, что Нэнси говорит правду.

— И так было всегда, — продолжала она. — Если кого-нибудь поймают, вокруг этого поднимается шумиха, а потом все успокаиваются, и через пару дней смотришь — все опять шито-крыто, и дела идут по-прежнему.

— Но Хасслгард наделал гораздо больше шуму, чем обычно, — сказал Том. — Им пришлось принять кардинальные меры, причем действовать очень быстро. Менденхолл говорил о том, что случилось во время ареста?

— Немного, — сказала Нэнси. — Он не знал даже, кого убил Эдвардс. И считал, что его прикроет напарник — Роман Клинк, опытный полицейский, прослуживший уже лет пятнадцать. Майку казалось, что Клинк слишком ленив, чтобы заниматься какими-то махинациями. Он был уверен в его честности.

— А откуда они узнали, где находится Эдвардс?

— У них был адрес. Майкл подошел к двери первым и крикнул:

«Полиция!», а потом распахнул дверь. Он думал, что в доме скорее всего никого нет, а Эдвардс давно уже уплыл куда-нибудь в Антигуа. И он вошел внутрь...

— Один? — переспросил Том.

— Клинк шел за ним. Не увидев никого в гостиной, они направились в кухню. И вдруг Эдвардс выскочил оттуда и ранил Менденхолла в живот. Майкл упал, а Клинк тут же начал стрелять. Майкл увидел, как Клинк прыгнул в открытую дверь спальни, и тут начался настоящий ужас. Все полицейские, стоявшие снаружи, разом закричали, капитан Бишоп орал что-то в мегафон. В доме раздался еще один выстрел, а в ответ открыли огонь снаружи. В Майка попали еще раза четыре. Он был очень зол — не было никаких сомнений: они явно хотели убить его. Они хотели убить всех троих, находившихся в доме. Клинка тоже подставили.

Нэнси опустила глаза и сделала еще один глоток пива, но у Тома было такое впечатление, что она не чувствует его вкуса.

— Менденхолл многое успел рассказать вам, — сказал Том. Нэнси подняла глаза. Она казалась сейчас такой же несчастной, как ее маленькие пациенты.

— Я пересказываю тебе общий смысл, — сказала она. — Майкл разговаривал в основном не со мной. Иногда он считал, что я — Роман Клинк. А два раза ему казалось, что перед ним — капитан Бишоп. Майкл почти все время был без сознания, ему сделали две очень серьезных операции. Капитан Бишоп зашел к нему всего один раз, но в тот день Менденхолл был в коме.

— А что с Клинком?

— С ним работы было немного — только вытащили пулю и зашили рану. На прошлой неделе Билл видел, как он выходил из бара. Он сказал, что Клинк держался как настоящий герой. Человек, покончивший с убийцей Мариты Хасслгард. Билл сказал, что Клинк был очень пьян.

— Билл понимает толк в таких вещах, — вставила Хэтти.

— Мне понадобился целый вечер, чтобы вытянуть из него хотя бы это, — сказала Нэнси, улыбаясь Тому. — Мой брат не слишком разговорчив. У него доброе сердце. Он разрешает мне принимать здесь этих несчастных ребятишек, хотя это поставило всю его жизнь с ног на голову.

— Там, на балконе, мы с Биллом видели капитана Бишопа. Он шел по нижнему ярусу. — Хэтти и Нэнси переглянулись. — Бишоп увидел бы меня, если бы не Билл, который сделал знак, чтобы я отошел от перил.

— Ты уверен, что он не заметил тебя?

— Не думаю, — покачал головой Том. — Я тоже не сразу узнал Бишопа без формы.

Хэтти фыркнула. Нэнси по-прежнему выглядела унылой и встревоженной.

— Бишоп обычно скользит мимо, словно невидимый, — Нэнси невесело рассмеялась. — Как только посмотришь на него, тут же хочется отвести глаза и никогда не иметь ничего общего с этим человеком.

— Наверное, навещал кого-то, — сказала Хэтти.

— Навещал? — удивился Том.

— Этот дьявол родился в Третьем ярусе, — сказала Хэтти.

— Здесь до сих пор живет его сестра Кармен, — добавила Нэнси. — Сидит целыми днями у окна и смотрит из-за занавески на улицу.

— Выглядит такой кроткой и мягкой, пока не взглянешь ей в глаза.

— И тогда понимаешь, что эта женщина готова перегрызть глотку младенцу за лишний пенс.

Нэнси потянулась и зевнула во весь рот. Даже в такой нелепой позе она все равно казалась Тому красивой. Потом она закинула руки назад и выгнула спину. Она немного напоминала кошку. Том вдруг понял, что все время разговора смотрел на лицо Нэнси и даже не обратил внимание, что на ней надето. Сейчас он заметил, что на Нэнси облегающая белая водолазка, бежевые джинсы и белые тенниски, такие же, как у Сары, только грязные и стоптанные.

— Пора впустить Билла обратно в его комнату, — сказала Нэнси. — Было так приятно снова повидать тебя, Том. И тебя, Сара. Хотя не стоило мне сегодня так откровенничать.

Она встала и запустила руку в волосы.

— Вы скоро вернетесь к работе? — спросил Том.

Нэнси посмотрела на Хэтти.

— О, готова спорить, что Бони пришлет за мной через день-два. А вообще-то, шел бы он к черту.

— Ты правильно понимаешь ситуацию, — кивнула Хэтти. Они направились к двери. Неожиданно Нэнси снова заключила Тома в объятия и сжала так крепко, что у него перехватило дыхание.

— Я надеюсь... о, я даже не знаю, на что мне надеяться. Будь осторожен, Том.

Они вышли на улицу, и только тогда Том сообразил, что Нэнси уже отпустила его. Билл, попыхивая трубкой, встал с перил и двинулся им навстречу.

— Как она тебе, Хэт? — спросил он.

— Нэнси — очень сильная девушка, — сказала Хэтти.

— Она всегда была такой, ребята, — сказал Билл.

Том сунул руку в карман и извлек оттуда первую попавшуюся банкноту. Он едва разглядел в полутьме, что это было десять долларов. Он вложил деньги в руку Билла и прошептал:

— Это для Нэнси, если ей что-нибудь понадобится...

Банкнота исчезла среди лохмотьев Билла. Брат Нэнси подмигнул Тому и направился к двери.

— О, — сказал он, оборачиваясь. — И как это вы прошли мимо? — Том ничего не понимал. — А я вас и не заметил.

Сара схватила Тома за руку, и они последовали за Хэтти по шатким деревянным переходам, узким улицам с издевательскими названиями, мимо покосившихся стен. Попадавшиеся навстречу дети смотрели на них во все глаза, а мужчины с тяжелым взглядом направлялись к Саре, но, увидев Хэтти, тут же отступали. Наконец они спустились на первый ярус, прошли под темной аркой и вышли на тенистую улицу, которая показалась им на этот раз удивительно яркой.

Даже пыльное жилище Перси с темными гостиными и бесконечными лестницами казалось светлым и уютным после «Рая Максвелла». Внизу, в мощеном дворике сидели, уютно устроившись на дырявом автомобильном сиденье, из которого выбивался конский волос, Перси и Бинго. Песик уткнулся в складки кожаного передника Перси и вилял хвостом из стороны в сторону.

— С Нэнси все в порядке? — спросил Перси.

— Эту девушку ничто не может выбить из колеи.

— Я всегда это говорил, — Перси передал визжащего щенка Саре, но Бинго рвался из рук хозяйки обратно к кожаному переднику, пока они не свернули за угол, но даже и тогда песик продолжал рваться в сторону жилища старьевщика.

— Непостоянное животное, — хмуро проворчала Сара.

Когда они сворачивали за угол, по улице, огибающей Райские кущи с юга, промчалась полицейская машина с визжащей сиреной.

За ней — вторая.

Сара вела машину медленнее, чем на пути к Нэнси, они ехали вниз, к морю и замусоренным болотам старого туземного квартала.

— Вы очень понравились мне, юная леди, — сказала Хэтти, снова примостившаяся на коленях у Тома. — И Нэнси Ветивер тоже.

— Да, действительно? — удивленно переспросила Сара.

— Разве она рассказала бы так много, если бы дело обстояло иначе? Нэнси вовсе не болтливая дурочка.

— Она безусловно не дурочка, — с уважением произнесла Сара.

Возле дома Хэтти забрала у Сары пелерину и поцеловала на прощанье ее и Тома.

* * *

Сара уронила голову на руль и тяжело вздохнула. Через несколько секунд она выпрямилась и включила зажигание.

— Извини, — сказал Том.

— За что это ты извиняешься? — удивилась Сара.

— За то, что привез тебя в это ужасное место и впутал в это ужасное дело.

— А, — задумчиво произнесла Сара. — Так вот ты о чем.

Она резко свернула в сторону.

Не сказав друг другу ни слова, они доехали до Парка Гете, затем проехали по оживленной Калле Бурле. Наконец Сара открыла рот и спросила, сколько времени.

— Десять минут седьмого, — ответил Том.

— И только-то. Я думала, уже гораздо позже. — Снова последовала пауза. — Наверное, это потому, что там, внутри было темно как ночью.

— Если бы я знал, насколько там ужасно, я пошел бы один.

— Я не жалею, что побывала там. Том, — сказала Сара. — Я просто счастлива, что видела это место изнутри. И еще я рада, что познакомилась с Хэтти.

— Что ж, хорошо, — сказал Том.

Сара обгоняла по три машины за раз, превращая улицы, по которым они ехали, в настоящий ад.

— Я еще раз подписываюсь под тем, что сказала тебе сегодня, — произнесла вдруг Сара. — Я — не Поузи Таттл и не Муни Фаерстоун. И мое представление о счастье не сводится к удачному замужеству, домику на Игл-лейк и путешествиям в Европу раз в два года. Мы ведь видели сегодня самых настоящих туземцев, самые настоящие отбросы общества и еще много такого, чего я никогда в жизни не видела. Я действительно открыла для себя что-то новое и встретила двух замечательных женщин, которые не видели тебя семь лет, но по-прежнему считают отличным парнем — Сара резко повернула руль, огибая едущий справа фургон. — Всякий раз, когда Хэтти Баскомб говорила «мистер Рембрандт», мне хотелось обнять ее.

Сара обогнала фургон, водитель которого разразился им вслед потоком ругательств. Сара помахала ему рукой и прибавила скорость.

— Она очень красивая, — сказала Сара, когда они выехали из Уизел Холлоу и свернули у отеля «Сент Алвин» на Калле Дроссельмейер. — Очень, очень красивая, правда?

— Иногда мне кажется, что она немного похожа на своего ястреба, — сказал Том.

— На своего ястреба? — Сара повернулась к нему с широко открытым от изумления ртом.

— Ну, на того, что сидит в клетке.

Сара резко отвернулась.

— Я имела в виду не Хэтти, а Нэнси. Ведь Нэнси Ветивер очень красивая, не правда ли?

— Что ж, может быть. Она немного удивила меня. Нэнси оказалась совсем не такой, какой я представлял ее когда-то. Моя мать сказала, что Нэнси — тяжелый человек, а она совсем не такая. Но я понимаю, что имела в виду мать. В Нэнси есть настоящая твердость характера.

— К тому же, она красива.

— Это ты очень красивая, Сара, — сказал Том. — Ты бы видела себя в этой пелерине.

— Я хорошенькая, — сказала Сара. — У меня есть зеркало и я много знаю, что из себя представляю. Всю жизнь мне только и говорят о том, какая я хорошенькая. Мне повезло родиться с красивыми волосами, хорошими зубами и высокими скулами. Если хочешь знать правду, мой нос немного великоват, а глаза слишком широко посажены. Я смотрю на себя в зеркало, и вижу свои детские фотографии. А из зеркала на меня глядит типичная школьница из Брукс-Лоувуд. Это просто отвратительно — быть хорошенькой. Это означает, что ты должна проводить большую часть времени, думая о том, как ты выглядишь, а большинство твоих знакомых считают тебя игрушкой, которая должна делать все, что им нравится. Могу поспорить, что Нэнси Ветивер почти никогда не смотрится в зеркало. Она наверняка постриглась покороче, чтобы можно было просто помыть волосы, стоя под душем, и высушить их полотенцем. А купить новую губную помаду для нее целое событие. И все равно она очень красива. Все хорошее, что в ней есть, все чувства, которые когда-либо волновали ее душу, — все это отражается у нее на лице — и по ней стразу видно, что ее никто не заставит плясать под свою дудку. Такие, как я, наверное, кажутся ей просто смешными.

— Думаю, тебе надо жениться на Нэнси, — сказал Том. — Мы жили бы все вместе в «Раю Максвелла» — Нэнси, ты, я и Билл. Сара изо всех сил пихнула его в плечо.

— Ты забыл Бинго, — сказала она.

— По-моему, Бинго и Перси тоже неплохо поладили.

Сара наконец-то улыбнулась.

— А что ты имела в виду, когда назвала себя игрушкой и сказала, что приходится плясать под чью-то дудку?

— О, не обращай внимания, — сказала Сара. — Я немного забылась.

— Я вовсе не считаю, что твои глаза посажены слишком широко, — успокоил ее Том. — Вот у Поузи Таттл — у той глаза находятся по разные стороны головы, и она видит ими разные вещи, как ящерица.

Сара свернула с Калле Берлинштрассе на Эджуотер-трейл, и тут они увидели едущего им навстречу доктора Бонавентуре Милтона.

— Сара, Том! — воскликнул он. — Остановитесь! Я хочу вам кое-что сказать.

Сара подъехала к его экипажу. Доктор серьезно взглянул на сидящих в белом «мерседесе» юношу и девушку, затем снял шляпу и вытер платком потный лоб.

— Я должен извиниться перед тобой, Сара, — сказал он. — Сегодня утром я увидел во дворе больницы твоего маленького песика и взял его с собой, собираясь завезти тебе, как только закончу с визитами. Однако этот маленький бандит удрал от меня где-то. Впрочем, я не сомневаюсь, что он вернется домой, как только проголодается.

— Не волнуйтесь, — сказала Сара. — Бинго был с нами почти весь день.

Услышав свое имя, Бинго встрепенулся между сиденьями и залаял на доктора. Пони, испугавшись, дернулся в сторону.

— Что ж, — сказал доктор Милтон. — Ммм... ууу... Значит, я ошибся. Хм-м-м...

— Но это так мило с вашей стороны, что вы беспокоитесь о моем песике, — добавила Сара. — Вы — самый лучший доктор на всем нашем острове.

— А ты прекрасно сегодня выглядишь, моя дорогая, — улыбнувшись, Милтон галантно поклонился Саре.

— О, спасибо за комплимент, доктор.

— Не за что, — Бони снова поднял шляпу и покачал головой, затем натянул вожжи, и поехал в сторону больницы.

— Мне надо домой, — объявила Сара. — К нам скоро придут Редвинги — хотят обсудить с родителями предстоящий полет. Я должна успеть принять ванну. Хочу выглядеть точь-в-точь как на детских фотографиях.

23

— Ты очень молчалив сегодня, — сказал Виктор Пасмор. — Простите, кто-нибудь что-нибудь сказал или мне послышалось? Я ведь сказал только, что «ты очень молчалив сегодня», не так ли? Никто ведь ничего мне не ответил, так что, возможно, мне это только показалось.

Они ели обед, который, ворча и жалуясь на жизнь, приготовил Виктор, и хотя мать Тома не спускалась вниз с тех пор, как он пришел, для нее тоже была поставлена тарелка с какой-то непонятной пищей и гарниром из переваренных овощей. Крики и шум, доносящиеся из телевизора, заглушали звуки музыки, звучащей в спальне Глории.

— Да ты всегда молчишь, черт возьми, — снова заговорил Виктор. — В этом нет ничего нового. Мне пора бы привыкнуть. Ты говоришь что-то — а твой ребенок спокойно продолжает возить пищу по тарелке.

— Извини, — сказал Том.

— Боже правый! Он подал признаки жизни! — Виктор печально покачал головой. — Наверное, мне это снится. Как ты думаешь, твоя мать спустится поесть? или так и будет сидеть у себя и слушать «Голубую розу»?

— "Голубую розу"?

— Ты хочешь сказать, что впервые слышишь это название? Твоя старуха крутит эту чертовщину по сто раз на дню, думаю, она давно уже не разбирает мелодии, просто...

— "Голубая роза" — название пластинки?

— "Голубая роза" — название пластинки? — жеманно передразнил сына Виктор. — Да, это название пластинки. Знаменитый диск Гленроя Брейкстоуна, который предпочитает слушать твоя мать, вместо того чтобы спуститься и съесть обед, который я приготовил. Это тоже в порядке вещей, как и то, что ты сидишь напротив и смотришь в сторону, когда я спрашиваю, где ты болтался целый день.

— Я ездил кататься с Сарой Спенс.

— Ты стал совсем большой, а?

Том посмотрел на сидящего напротив отца. Подбородок его был чем-то испачкан, а под мышками на рубашке, в которой он ходил сегодня на работу, виднелись пятна от пота. Вокруг носа Том разглядел сеточку лопнувших сосудов и открытые поры. Темные, влажные волосы прилипли ко лбу Виктора. Отец согнулся над тарелкой, сжимая обеими руками стакан бурбона с содовой. Черные глаза его блестели. От Виктора исходила почти физически ощутимая враждебность. Пожалуй, он был гораздо пьянее, чем показалось Тому вначале.

— Что ты делал целый день? — снова спросил он. Том увидел, что отец хочет сказать ему что-то гадкое, слова словно распирали его, поднимались изнутри, и он одним глотком осушил стакан, чтобы справиться с собой, а потом ухмыльнулся, как злобный карлик. Глаза его казались совершенно плоскими, а зрачков не было видно вообще.

— Сегодня ко мне в офис заезжал Ральф Редвинг. Сам Ральф Редвинг. Приехал поговорить со мной. — Виктор не мог выложить то, что казалось ему приятной новостью, просто так, сразу. То, что он знал, как бы ставило его выше сына, которому он собирался об этом рассказать. Он сделал еще глоток бурбона и снова зловеще ухмыльнулся. — Здание компании Редвинга находится всего в одном квартале от моего, но надеюсь, ты не думаешь, что он ходит куда-нибудь пешком. Черта с два! Шофер привез его на «бентли» — он ездит в этой машине по самым серьезным делам. Ральф купил в киоске у нас в фойе две сигары по пять долларов. И спросил, на каком этаже «Пасмор трейдинг». Ты думаешь, он этого не знает? Просто хотел показать всем, кто там был, что Ральф Редвинг уважает Вика Пасмора.

— Это просто замечательно, — сказал Том. — И чего же он хотел?

— Зачем мог Ральф Редвинг прийти к Вику Пасмору? Существует только одна причина. Ты ведь не знаешь своего отца, Том. Тебе только кажется, что ты знаешь меня — на самом деле ты меня не знаешь. Никто не знает Вика Пасмора. — Он склонился над тарелкой и обнажил два ряда мелких острых зубов. Это напоминало скорее не улыбку, а оскал злобной собаки, охраняющей какое-то отвратительное сокровище. Затем Виктор выпрямился, презрительно посмотрел на сына, отрезал кусок мяса и начал медленно его жевать. — Ты так и не понимаешь, в чем дело, да? Ты понятия не имеешь, о чем я сейчас говорю. Как ты думаешь, — кому обычно наносит визиты Ральф Редвинг. Для кого он покупает сигары по пять долларов за штуку?

«Для всякого, кого хочет обвести вокруг пальца», — подумал Том, но вслух сказал:

— Думаю, немногие удостаиваются подобной чести.

— Никто и никогда! Знаешь, в чем твоя проблема? Ты не имеешь ни малейшего представления о том, что происходит вокруг. Чем старше ты становишься, тем чаще мне кажется, что ты — один из тех ребят, которые ничего не добиваются в этой жизни. Ты слишком похож на свою мать, парень.

— Он предложил тебе работу? — сказал Том.

Виктору даже не пришло в голову, что эти слова могут быть для него обидными, он был во власти вечных истин, которые собирался сообщить Тому.

— Ты что, думаешь, человек вроде Ральфа Редвинга вбегает, приплясывая, в офис и говорит «Хей, Вик, как насчет новой работы»? Если ты действительно так думаешь, ты — полный идиот. — Отец всегда вел себя примерно так, когда бывал чем-то очень доволен. — Он сказал, что обратил внимание, как хорошо я веду свое небольшое дело, не считая последних лет, когда дела шли не очень хорошо, а так, вообще. А потом он намекнул, что, может быть, ему понадобится грамотный менеджер по деловым вопросам, кто-нибудь, чьи глаза не закрыты шорами, как у большинства этих идиотов на Милл Уолк. Возможно, он захочет купить мое дело и перепоручить его кому-нибудь другому, чтобы я мог осуществлять для него более крупные проекты.

— Он так и сказал?

— Он намекнул, — снова жевание, снова глоток бурбона. — И знаешь, что я думаю? Пора мне наконец выбираться из-под опеки Гленденнинга Апшоу. Но мне ведь просто нечем больше заняться на этом чертовом острове.

— А разве ты находишься под его опекой? — усомнился Том.

— О, Боже! — Виктор покачал головой. С лица его исчезло торжествующее выражение. — Давай предположим на секунду, что для жизни на Истерн Шор-роуд требуется чертовски много денег, хорошо? И еще, ну, скажем, когда я только появился здесь, Глен помог мне начать собственное дело — но как он это сделал? Назначил меня вице-президентом компании «Милл Уолк констракшн» — я-то думал, что он сделает именно так. Но разве так твой Дедушка заботится о людях? Нет, черт побери! Я сидел на этой пресной пище семнадцать лет, а теперь мне пора, черт побери, отведать подливки. Я это заслужил.

— Надеюсь, что так и будет, — сказал Том.

— Ральф Редвинг держит весь этот чертов остров у себя в кармане — не стоит обманываться на этот счет. Глен Ашпоу стар, и скоро сойдет с арены. А Ральф знает, как делать некоторые вещи!

— И что же это за вещи? — поинтересовался Том.

— Я не знаю точно, какие, но знаю, что это так. Ральф Редвинг заботится обо всем заранее. Думаешь, он долго еще будет позволять Бадди вести разнузданный образ жизни? Бадди держат на гораздо более коротком поводке, чем тебе кажется, сынок, и очень скоро он узнает, что такое ответственность — попадется наконец в капкан, расставленный Ральфом. Этот человек не любит рисковать.

На лице Виктора снова появилось выражение злобного триумфа.

— А что это за ловушка? — спросил Том.

— Заканчивай обедать и убирайся с глаз моих, — потребовал вдруг Виктор.

— Я уже закончил, — сказал Том и встал из-за стола.

— Ты проведешь в этом доме еще год, — сказал Виктор. — А потом отправишься на континент, и Глен Апшоу будет выкладывать по четвертаку всякий раз, когда тебе захочется пописать. — Виктор улыбнулся с таким видом, словно собирается кого-то укусить. — И поверь мне, для тебя так будет лучше. Я уже говорил тебе об этом. Пользуйся тем, что предлагают, пока это предлагают. Потому что ты ведь не существуешь.

— Я существую! — закричал вдруг Том. Сегодня отец зашел слишком далеко.

— Только не для меня. Меня всегда от тебя тошнило.

Том чувствовал себя так, словно его поколотили дубинкой.

Больше всего ему хотелось схватить со стола нож и вонзить его отцу в сердце.

— А что ты хочешь? — закричал он. — Хочешь, чтобы я стал таким, как ты? Я не буду таким, как ты, даже за миллион долларов. Ты всю жизнь жил на деньги своего тестя, а теперь готов хрюкать от радости, как свинья в грязной луже, потому что получил более выгодное предложение.

Виктор вскочил, опрокинув стул, и ему пришлось схватиться за край стола, чтобы удержать равновесие. Кровь бросилась ему в лицо, глаза и рот стали вдруг маленькими — сейчас он действительно напоминал свинью, краснолицую свинью, шатающуюся по загону. На секунду Тому показалось, что отец вот-вот бросится на него.

— Закрой варежку! — пророкотал Виктор. — Ты слышишь меня?

Тома трясло, руки его непроизвольно сжались в кулаки.

— Ты ничего обо мне не знаешь, — произнес Виктор по-прежнему повышенным тоном, но уже без крика.

— Я знаю достаточно, — Том тоже повысил голос.

— Ты ничего не знаешь даже о себе!

— Я знаю больше, чем ты думаешь, — прокричал в ответ Том.

Наверху начала выть его мать, и Тому захотелось вдруг зарыдать, до того отвратительной была вся эта сцена. Его по-прежнему трясло.

Виктор Пасмор вдруг переменился прямо на глазах — лицо его до-прежнему было красным, но он, казалось, немного протрезвел.

— Что ты знаешь? — спросил он.

— Неважно, — с отвращением произнес Том.

Наверху Глория принялась скулить размеренно и со вкусом, как брошенный ребенок, бьющийся головкой о край своей колыбели.

— Мало нам было всего остального — теперь еще и это, — сказал Виктор.

— Поднимись и успокой ее, — сказал Том. — Или теперь, когда твой друг Ральф купил тебе сигару, с этим тоже покончено?

— Я еще доберусь до тебя, умник, — схватив со стола салфетку, Виктор вытер лицо. Однако воспоминание о Ральфе Редвинге и его сигаре явно приободрило его.

В кабинете зазвонил телефон.

— Возьми трубку, — сказал отец, — и, если это меня, — скажи, что я перезвоню через пять минут.

С этими словами Виктор вышел из столовой. Том прошел в кабинет и поднял трубку.

— Что это так орет — телевизор? — раздался на другом конце голос дедушки. — Убавь громкость — мне надо сказать тебе кое-что.

Том выключил телевизор.

— Нам надо обсудить предстоящую поездку на Игл-лейк, — сказал Глен Апшоу. — Кстати, что ты делал в больнице сегодня утром?

— Хотел выяснить, что случилось с Нэнси Ветивер.

— Разве я не звонил тебе по этому поводу?

— Ты, наверное, забыл.

— Она приступит к работе через день-два. Твоя Нэнси несколько дней приходила на работу в странном состоянии. Доктор Милтон навел справки и выяснил, что она поздно ложится спать, возможно, пьет каждый день. Доктор отчитал ее, а Нэнси попыталась что-то ответить, но не смогла связать двух слов. Вот Милтон и отстранил ее ненадолго от работы. Надо было показать остальным, что не стоит так себя вести. Конечно, все девицы, которые там работают, понятия не имеют, что такое воспитание — в этом все дело. — Глен громко закашлял, и Том представил, как он сидит у телефона с трубкой в одной руке и сигаретой в другой.

— Нэнси Ветивер не смогла связать двух слов? — переспросил Том.

— Она попыталась что-то соврать. Сейчас не хватает медсестер, и даже в Шейди-Маунт берут на работу кого попало. Я думаю, теперь этот вопрос закрыт, — сказал Глен после паузы.

— Да, закрыт, — подтвердил Том. — Абсолютно и навсегда.

— Рад, что ты не разучился прислушиваться к доводам рассудка. Теперь к делу — у меня есть предложение, касающееся твоей поездки на Игл-лейк. — Том молчал. — Ты еще здесь? — крикнул в трубку Глен.

— Здесь, — слышно было, как наверху мать запустила чем-то в отца. — Здесь, только здесь и ни в каком другом месте.

— С тобой что-то не в порядке?

— Даже не знаю, что ответить. Я только что поругался с отцом.

— Дай ему время успокоиться, или извинись, или придумай что-нибудь еще. — Наверху снова закричала Глория. — Что это было?

— Телевизор.

Глен Апшоу вздохнул.

— Так вот, слушай, — сказал он. — В прежние времена, чтобы добраться до Игл-лейк, мы плыли до Майами, ехали на поезде до Чикаго, потом пересаживались в другой поезд — на Харли. Дорога занимала четыре дня. Но ты можешь добраться туда за один день, если только готов будешь выехать послезавтра. — Том кивнул головой, но ничего не сказал. — Ральф Редвинг использует иногда частный самолет, чтобы доставить на север своих друзей. Послезавтра как раз прилетят за Спенсами. Ральф согласился оказать мне услугу и позволить тебе лететь с ними. Так что собирай вещи и будь на летном поле в пятницу в восемь утра.

— Хорошо, спасибо, — сказал Том.

— Дыши там свежим воздухом, гуляй по лесу, плавай. Можешь воспользоваться тем, что я — член клуба. Не волнуйся о том, как доберешься обратно. Я позабочусь об этом, когда придет время. — Том никогда еще не слышал, чтобы голос его деда звучал так дружелюбно. — Тебе там очень понравится. Мы с Глорией иногда вспоминаем Игл-лейк и те счастливые времена, когда проводили там лето. Она очень любила это место. Могла часами сидеть на балконе и смотреть на лес.

— И на озеро? — сказал Том.

— Нет. В некоторых охотничьих домиках есть балконы, которые выходят прямо на озеро, но наш находится с другой стороны и смотрит в лес. Но ты можешь сидеть на пирсе и любоваться озером сколько угодно.

— А с балкона видны другие пирсы?

— А кому нужно смотреть на чужие пирсы? Мы с Глорией отправлялись туда, чтобы спрятаться от людей. Вообще-то, пока не появился ты — пока Глория не вышла замуж и не появился ты, — я подумывал иногда о том, чтобы удалиться на покой и поселиться вместе с ней на Игл-лейк. Но тогда мне не приходило в голову, что когда подойдет время, я вовсе не захочу удаляться на покой.

— Может, ей захочется поехать вместе со мной?

— Глория не может там находиться. Мы попробовали однажды — через год после того, как умерла ее мать. Но ничего не получилось. Она не могла с собой справиться. Наконец я сдался и уехал раньше, чем рассчитывал, — отправился по делам в Майами. Работал на благо своего будущего.

— На благо своего будущего? — испуганно переспросил Том.

— Мы построили там больницу в рекордно короткий срок. — Поняв, что Том спросил его совсем не об этом, Глен сказал. — Я договорился, чтобы в Майами Глорию осмотрел врач, которого считали в те дни ведущим психиатром. Но он оказался обыкновенным шарлатаном. Психиатры почти все такие. Он сказал, что мне надо ходить на его сеансы, а я ответил ему, что я гораздо нормальнее его самого. Я положил конец всем этим визитам. Глория была маленькой девочкой, которая за год до этого потеряла мать, — вот и все.

Том вспомнил, как мать отчаянно сжимала обеими руками стакан с мартини, сидя на террасе в доме своего отца.

— А ты не можешь вспомнить ничего другого, что расстроило ее тем летом? — спросил Том.

— Нет. Если не считать болезни Глории, это было замечательное лето. Один из младших Редвингов, Джонатан, женился на очень симпатичной девочке из Атланты. Свадьбы Редвингов — это всегда целое событие. Нас ожидало замечательное лето с множеством вечеринок в клубе.

— Но оно не было таким, — сказал Том.

— Тебе повезет больше, чем нам. Только не опоздай на самолет.

Том пообещал, что не опоздает, дедушка повесил трубку, не ожидая, пока его поблагодарят еще раз.

Том не помнил, как вышел из кабинета и оказался возле лестницы. Со второго этажа слышались крики и визгливые проклятия. Том заглянул в пустую гостиную, и ему вдруг пришло в голову, что все в этой комнате мертвое. Стулья, столы, длинный диван — вся мебель была мертвой.

— Так значит, она не могла связать двух слов, — произнес вслух Том. — Попыталась что-то соврать. — Сверху послышались крики отца. — Нас ожидало замечательное лето.

Сверху что-то с грохотом упало. Ноги словно сами принесли Тома обратно в кабинет. Он присел на ручку кресла отца и несколько секунд глядел в мертвый экран, прежде чем сообразил, что телевизор выключен. Ноги подвели его к телевизору, а рука сама нажала на кнопку. Джо Раддлер отчаянно кривлялся, сидя за столом в обществе нескольких мужчин в спортивных пиджаках. Большие буквы внизу экрана сообщали, что через несколько минут зрителей ждут «последние новости острова». Джо Раддлер исчез, и стали показывать рекламу блеска для полировки машин. Том выключил звук, опустился на старый продавленный стул и стал ждать.

— Надеюсь, ты сказал им, что я перезвоню, — повернувшись, Том увидел на пороге Виктора.

— Звонили не тебе, а мне. Это был дедушка.

Виктор мгновенно побледнел.

— Мы говорили очень долго. Я, кажется, никогда еще не говорил с ним так долго — я имею в виду, один на один.

Том заметил, что у Виктора появились мешки под глазами.

— Ральф Редвинг предложил деду отвезти меня на Игл-лейк на собственном самолете. Я лечу послезавтра. Дедушка был очень доволен собой.

Мешки под глазами напоминали синяки — нет, пожалуй, дело было скорее не в мешках, а в выражении глаз.

— Я ничего не рассказал ему о знаменательном визите Ральфа и сигарах по пять долларов за штуку. Да и как бы я мог? Ведь я не существую.

Виктор оперся о дверной косяк и заглянул в комнату. Ко лбу его прилип клок черных волос, и он по-прежнему выглядел побитым.

— Я займусь тобой потом, — сказал он и отошел от двери.

Из телевизора послышалась быстрая, скачущая мелодия, затем звучный голос объявил:

— Настало время «Последних новостей острова».

Джо Раддлер еще несколько секунд кривлялся на экране, пытаясь что-то произнести, затем его сменил блондин приятной наружности с тревожным выражением лица.

— Трагическая смерть героя острова — подробности через несколько минут, — произнес он, и исчез, уступив место рекламе шампуня.

Через несколько минут блондин снова появился на экране и, серьезно взглянув прямо на Тома, произнес:

— Сегодня Милл Уолк потерял одного из своих героев. Патрульный Роман Клинк, один из двух полицейских, пострадавших в перестрелке в туземном квартале при попытке взять живым предполагаемого убийцу Мариты Хасслгард Фоксвелла Эдвардса, получил несколько ранений, повлекших за собой смерть, пытаясь предотвратить вооруженное ограбление в районе пивной «Малруни». Когда патрульный Клинк, дежуривший в пивной, достал револьвер и попытался помешать ограблению, один из бандитов выстрелил ему в голову. Клинк скончался на месте. Свидетели видели трех человек, убегающих с места преступления, и хотя никто не смог дать четких примет убегавших, их арест неизбежен.

На экране появилась расплывчатая черно-белая фотография широколицего парня в полицейской форме, взятая, судя по всему, из личного дела в полицейской академии.

— Патрульный Роман Клинк умер в возрасте сорока двух лет, прослужив пятнадцать лет в полиции острова. Он оставил вдову и сына, — блондин опустил глаза на текст, потом снова взглянул в камеру. — Напарник офицера Клинка, патрульный Майкл Менденхолл, скончался сегодня утром в больнице Шейди-Маунт от ран, подученных в ходе той же попытки захвата Фоксвелла Эдвардса — самой кровавой операции в истории полиции Милл Уолк. Все это время Менденхолл находился в коме. Оба полицейских будут похоронены со всеми почестями на кладбище Кристчерч после службы в соборе Святой Хильды. Капитан Фултон Бишоп объявил, что полиция будет благодарна всем желающим сделать пожертвования в фонд помощи семьям полицейских. — Блондин повернулся к камере в профиль и сказал: — А теперь грустный комментарий Джо Раддлера.

На экране появилась физиономия Джо Раддлера. Казалось, он вот-вот выскочит из синей рубахи, застегнутой на все пуговицы.

— Ужасно! — заорал Джо. — Невообразимо! Знаете, что я думаю? Я скажу вам, что я думаю! Некоторые люди считают, что публичные казни...

Том встал и выключил телевизор.

— Эй, это ведь был Джо Раддлер, — обернувшись, Том увидел, что отец снова стоит в дверях, засунув руки в карманы. — Я люблю Джо Раддлера.

Все тело Тома сжалось, словно в кулак. Он нагнулся к телевизору и нажал на кнопку.

— ...Жалкие, подлые трусы, которые не могут принять... — голосил с экрана Джо.

Том выключил звук.

— Сегодня убили полицейского, — сказал он.

— Копы знают, что их работа связана с риском. Можешь мне поверить, они к этому готовы. — Виктор вошел в комнату. Вид у него был немного пристыженный. — Знаешь, Том... ну, я наговорил тут тебе грубостей. — Он покачал головой. — Я не хочу, чтобы ты думал...

— Никто не хочет, чтобы я думал, — перебил его Том.

— Да, да, ммм, хорошо, что ты ничего не сказал Глену о... ты ведь не сказал, да?

— Я заметил одну интересную вещь, — сказал Том. — Дедушка очень любит рассказывать мне всякие интересные вещи, но совершенно не любит слушать их сам.

— Хорошо, хорошо, — забормотал Виктор. — Не хочешь подняться наверх и взглянуть на свою маму. Только сначала прибавь, пожалуйста, звук.

Том повернул ручку громкости, и комната наполнилась воплями:

— Тогда стреляйте в меня! Вот что я думаю!

Отец быстро взглянул на Тома и уставился в телевизор. Том вышел из комнаты и поднялся на второй этаж.

Глория лежала на кровати в измятой мужской пижаме, положив под спину подушку. Кругом валялись поверх покрывала разные журналы. На туалетном столике горела покрытая шарфом лампа. Окна были закрыты ставнями. Еще одна лампа, стоявшая обычно рядом с кроватью, лежала теперь рядом с ней, разломанная на две части. Рядом с тем местом, где раньше была лампа, стояла на полу коричневая пластиковая бутылочка с отпечатанной на машинке этикеткой. На полу блестело разбитое стекло. Том начал подбирать с ковра осколки.

— Ты ведь порежешься, мама, — укоризненно произнес он.

— Я весь день чувствовала себя такой усталой, что не могла подняться с постели, а потом услышала, как вы с Виктором кричали друг на друга внизу.

Том посмотрел на мать. Глория закрыла лицо руками. Он ухватил как можно больше осколков и положил их в корзину для мусора поверх валявшихся там в несметном количестве использованных белых салфеток. Потом он сел рядом с матерью.

— Мы поссорились, но теперь уже помирились, — сказал Том. Он обнял мать. Тело ее казалось почти бесплотным и одновременно каким-то напряженным. — Вот и все, ничего особенного.

Глория на секунду положила голову на плечо сына, но тут же вздрогнула и отстранилась.

— Не прикасайся ко мне. Я не люблю этого, — сказала она. Том тут же разжал руки. Глория посмотрела на него туманным взглядом и запахнула поплотнее пижамную куртку.

— Ты хочешь, чтобы я ушел? — спросил Том.

— Вообще-то нет. Просто я не люблю ссоры. Я так пугаюсь, когда люди ссорятся.

— А я не люблю слышать, как ты кричишь. Я так ужасно себя чувствую, когда слышу эти крики. Я понимаю, что ничего не могу для тебя сделать.

— Думаешь, мне это нравится? Это случается как-то само по себе. Что-то щелкает внутри, и я перестаю понимать, где нахожусь. Раньше мне казалось, что настоящая Глория ушла куда-то, а мне приходится прятаться внутри ее тела, пока она не вернется. А потом я поняла, что это полумертвое тело и есть настоящая я.

— Но ты ведь не всегда такая, — сказал Том.

— Ты не мог бы выключить проигрыватель. Пожалуйста.

Только сейчас Том заметил, что на портативном проигрывателе, поставленном на туалетный столик, вращается какая-то пластинка. Обернувшись, Том нажал на кнопку, пластинка постепенно остановилась, и тогда он смог прочесть, что на ней написано. Это была та самая «Голубая роза» Глена Брейкстоуна и группы «Таргетс». Том снял пластинку с проигрывателя и поискал среди груды пластинок, лежащих на полу возле кровати, конверт, в котором она лежала. Наконец он обнаружил его почти уже под кроватью. В нескольких местах конверт был порван и подклеен прозрачной пленкой. Том засунул в него пластинку.

— Что он сейчас делает? Смотрит телевизор? — спросила мать, имея в виду Виктора.

Том кивнул.

— И как это он всегда умудряется дать мне понять, что он выше меня, потому что я лежу здесь и слушаю музыку, а он смотрит внизу этот дурацкий телевизор и накачивается виски?

— Тебе ведь сегодня лучше, — напомнил ей Том.

— Если бы мне стало по-настоящему лучше, я бы, наверное, не знала, как себя вести. Глория села повыше и вытянула ноги под покрывалом. При этом несколько журналов слетели на пол. Глория натянула покрывало повыше и откинулась на подушку.

Том вдруг подумал, что спальня Глории напоминает комнату молодой девушки — проигрыватель на туалетном столике, куча журналов, мужская пижама, полутьма, односпальная кровать. Не хватало только плакатов и вымпелов на стенах.

— Ты хочешь, чтобы я ушел? — снова спросил он.

— Можешь посидеть еще немного. — Глория закрыла глаза. — Ему было стыдно за свое поведение, да?

— Думаю, да, — ответил Том.

Он отошел от кровати и сел на кресло перед туалетным столиком, все еще держа в руках конверт с пластинкой.

— Только что звонил дедушка.

Глория открыла глаза и выпрямилась. Затем она протянула руку к бутылочке с пилюлями и вытрясла две таблетки себе на ладонь.

— Правда? — переспросила Глория, разламывая таблетки пополам и проглатывая одну за другой две половинки.

— Он хочет, чтобы я уехал на Игл-лейк послезавтра. Я могу полететь вместе со Спенсами на самолете Редвингов.

— Спенсы летят на север на самолете Редвинга? — После небольшой паузы Глория спросила. — И ты полетишь вместе с ними?

— Хочешь, чтобы я остался дома? — спросил Том. — Я ведь вовсе не обязан туда ехать.

— Пожалуй, нет. Наверное, тебе лучше вырваться ненадолго из этого дома. На севере тебе будет веселее.

— Ты ведь тоже ездила туда на лето, — сказал Том.

— Я много куда ездила. Я вела совсем другую жизнь, но это продолжалось недолго.

— А ты помнишь ваш дом на озере?

— Это был очень большой дом. Деревянный. Там все дома деревянные. Я знала, кто где живет. Я даже знала, где живет Леймон фон Хайлиц. В тот день, когда мы ездили в Клуб основателей — помнишь, за ленчем? — твой дедушка не хотел, чтобы я говорила о нем. Но я всегда считала его потрясающим человеком.

«Интересно, почему?» — подумал Том.

— Он был очень знаменит, — продолжала Глория.

— И еще я дружила там с одной леди по имени Джанин. Но это еще одна ужасная история. Одна ужасная история за другой — такова вся моя жизнь.

— Ты знала Джанин Тилман?

— Мне о многом запрещают говорить. Вот я и молчу.

— А почему тебе запрещают говорить о Джанин Тилман? — спросил Том.

— О, это не имеет больше никакого значения, — голос Глории звучал сейчас более осмысленно, чем в начале разговора. — Я могла делиться с ней своими секретами.

— Сколько тебе было лет, когда умерла твоя мать? — спросил Том.

— Четыре. Я долго не понимала, что с ней случилось — думала, что она просто уехала далеко-далеко, чтобы сделать мне больно. Хотела наказать меня.

— А за что ей было тебя наказывать? Глория широко открыла глаза, ее опухшее лицо казалось сейчас почти детским.

— Потому что я плохо себя вела. Из-за моих секретов. Иногда Джанин приходила специально, чтобы поговорить со мной. Она держала меня на руках, а я рассказывала ей свои секреты Я надеялась, что она станет моей новой мамой. Мне по-настоящему этого хотелось!

— Мне всегда было очень интересно, как умерла моя бабушка — сказал Том. — Но никто никогда не говорил мне об этом.

— Мне тоже! Маленьким детям не говорят о таких вещах.

— О каких вещах?

— Бабушка покончила с собой, — произнесла Глория безо всякого выражения. — Мне не полагалось об этом знать. Отец не хотел даже говорить мне, что ее нет в живых. Ты ведь знаешь своего дедушку. Очень скоро он начал вести себя так, словно у него никогда не было никакой жены. Нас было только двое. Она и она папа. — Глория натянула покрывало повыше, журналы, лежащие поверх него, тоже поползли вверх. — Только она и она папа. И больше никого. Потому что он любил дочь, а дочь любила его. Но она знала обо всем, что случилось. — Глория улеглась поудобнее. — Но все это было очень-очень давно. Джанин очень рассердилась, а потом один человек убил ее и сбросил в озеро. Я слышала как он стрелял. Я была у себя в спальне и услышала выстрелы. Хлоп! Хлоп! Хлоп! Я выбежала на веранду и увидела мужчину, убегавшего в лес. Тогда я заплакала и стала искать отца, но его нигде не было. А потом я, наверное, заснула, потому что когда проснулась — он был уже рядом. Я рассказала ему обо всем, что видела, а он отвел меня к Барбаре Дин. Он считал, что там я буду в безопасности.

— Ты хочешь сказать — он взял тебя с собой в Майами.

— Нет. Сначала он отвел меня в деревню к Барбаре Дин. Я провела там несколько дней. А отец снова пошел на озеро искать Джанин. А потом он вернулся, и только тогда мы поехали в Майами.

— Я не понимаю...

Глория закрыла глаза.

— Я не любила Барбару Дин. Она никогда не разговаривала со мной. Она была противная.

Глория замолчала, дыхание ее было тяжелым.

— Завтра тебе будет лучше.

Том обошел вокруг кровати и склонился над матерью. Веки ее затрепетали. Том нагнулся, чтобы поцеловать ее, но едва губы его коснулись лба Глории, она вздрогнула и пробормотала:

— Не надо!

В кабинете Виктор Пасмор спал в кресле с откидывающейся спинкой перед работающим телевизором. В пепельнице дымилась забытая сигарета, успевшая превратиться в столбик серого пепла.

Том тихонько подошел к входной двери и вышел на прохладный ночной воздух. В зашторенных окнах Леймона фон Хайлица горел свет.

24

— Ты чем-то расстроен, — сказал фон Хайлиц, увидев на пороге Тома. — Заходи скорее внутрь и дай мне посмотреть на тебя как следует.

Том вошел в дверь, двигая ногами словно из последних сил, и прислонился к шкафчику с картотекой. Мистер Тень закурил сигарету и, выпустив дым, внимательно посмотрел на Тома. — Ты выглядишь абсолютно измученным, Том. Я налью тебе чашку кофе, и ты обо всем мне расскажешь.

Том выпрямился и потер лицо руками.

— Здесь, у вас, мне немного лучше, — сказал он. — Сегодня я столько всего услышал, столько всего узнал, что голова просто идет кругом. Я не могу понять, что к чему.

— Позволь за тобой поухаживать, — сказал фон Хайлиц. — У тебя был сегодня очень тяжелый день.

Он провел Тома в кухню, достал и поставил на стол две чашки с блюдцами, и налил в них кофе из черного кофейника, стоявшего на черной газовой горелке, — и горелка, и кофейник принадлежали еще родителям фон Хайлица. Тому нравилась его кухня, отделанная деревянными панелями, с висячими светильниками, старомодными раковинами, высокими деревянными полками и чистым дощатым полом.

— Думаю, что по такому случаю мы имеем право добавить в кофе кое-что покрепче, — сказал старик, снимая с одной из полок бутылку коньяка и наливая по нескольку капель в каждую чашку.

— По какому случаю? — спросил Том.

— По случаю твоего прихода, — улыбнувшись, фон Хайлиц подвинул ему одну из чашек.

Том отхлебнул горячего ароматного напитка и почувствовал, как напряжение постепенно проходит.

— Я не знал, что вы знакомы с Хэтти Баскомб, — сказал Том.

— Хэтти Баскомб — одна из самых необычных женщин на этом острове. Раз ты знаешь о нашей дружбе, значит, наверное, виделся, с нею сегодня. Но я не собираюсь весь вечер держать тебя в кухне. Давай переберемся в комнату, и там ты расскажешь, что же так расстроило тебя сегодня.

В комнате Том устроился поудобнее на кожаном диване и положил ноги на заваленный книгами журнальный столик.

— Одну минутку, — сказал фон Хайлиц, включая стереосистему и ставя пластинку.

Том приготовился снова выдержать пытку Махлером, но вместо этого мягкий тенор саксофона начал играть одну из любимых мелодий мисс Эллингхаузен — «Только не для меня». Том подумал, что мелодия имеет тот же вкус, что и кофе с коньяком. И тут он вдруг узнал пластинку.

— Это ведь «Голубая роза», — сказал Том. — У моей матери тоже есть эта пластинка.

— Один из лучших дисков Гленроя Брейкстоуна. Сегодня мы будем слушать только его. — Том посмотрел на старика со смешанным чувством смущения и боли. — То, что ты сейчас испытываешь — я знаю, как это ужасно, но это означает, что ты уже почти преодолел себя. События происходят теперь сами собой, но начало им положил ты. — Усевшись напротив Тома, фон Хайлиц сделал глоток кофе. — Сегодня убили еще одного человека, убили по ряду причин, но одна из них состояла в том, что он слишком много говорил.

— Тот полицейский?

— Он был конченым человеком. Они не могли доверять ему и поэтому избавились от него. Они сделали бы так же с тобой и со мной, если бы знали о нас. Поэтому теперь нам надо быть очень осторожными.

— Вы знали, что моя бабушка покончила с собой? — спросил Том. Фон Хайлиц замер, не донеся до рта кофейную чашку. — Наверное, я должен быть в шоке, но я почему-то не испытываю ничего подобного. Но вы — вы солгали мне, — Тома словно прорвало. — Мой отец не мог видеть с балкона причал Тилманов. Его балкон выходит на лес, а не на озеро. Зачем вы сказали мне это? Почему все постоянно лгут мне? И почему моя мать такая беспомощная? Как мог мой дедушка бросить ее у кого-то в доме и отправиться на озеро? — Том вздохнул, вернее, почти всхлипнул, и закрыл лицо руками. — Извините, — сказал он после паузы. — Просто я пытаюсь думать о пяти-шести вещах одновременно.

— Я не лгал тебе, Том, — сказал фон Хайлиц. — Просто сказал не все. Я не знал тогда некоторых вещей, а некоторые не знаю и сейчас. Когда ты едешь на Игл-лейк?

— Послезавтра. — Фон Хайлиц вопросительно взглянул на Тома. — Это выяснилось только что. Мне позвонил дедушка и сообщил, что я лечу на самолете Редвингов.

— Хорошо, хорошо, — положив ногу на ногу, фон Хайлиц откинулся на спинку кресла. — А теперь расскажи мне, что с тобой сегодня случилось.

Том посмотрел через стол на собеседника, и фон Хайлиц ответил ему взглядом, полным понимания и дружеского участия.

И Том рассказал ему все. О больнице, Давиде Натчезе, о мертвом полицейском и докторе Милтоне, об «экскурсии» в старый туземный квартал и «Рай Максвелла», о том, как видел Фултона Бишопа, скользящего по первому ярусу Райских кущ, подобно голодному удаву. О Нэнси Ветивер и о том, что рассказал ей Майкл Менденхолл, об экипаже доктора Милтона, о пьяной враждебности отца и визите Ральфа Редвинга к Виктору Пасмору. И наконец — о звонке Глена Апшоу и о матери, лежащей на кровати в спальне и вспоминающей детство и последнюю поездку на Игл-лейк.

— О, Господи! — сказал старик, когда Том закончил свой рассказ. — Теперь я понимаю, почему ты пришел ко мне в таком состоянии. Мне кажется, тебе не повредит еще немного коньяка — причем на этот раз уже без кофе.

— Я засну, если выпью коньяка, — возразил Том. — Я так вымотался за сегодняшний день.

Выговорившись, Том почувствовал себя немного легче, успокоился. Он действительно устал, но на самом деле ему вовсе не хотелось спать.

Мистер Тень улыбнулся Тому, похлопал его по колену и, взяв его чашку, понес ее в кухню. Он вернулся с графинчиком бренди и поставил его на стол, затем перевернул пластинку Гленроя Брейкстоуна, и комнату наполнили звуки, полные страсти, которые до конца жизни будут ассоциироваться в сознании Тома не только с его матерью, но и с этим самым вечером в доме Леймона фон Хайлица.

Старик снова уселся напротив Тома и посмотрел ему в глаза. Затем он налил себе бренди.

— Ты только что сообщил мне два очень ценных факта и подтвердил кое-что, о чем я давно догадывался: семь лет назад ты был в районе Парка Гете по той же самой причине, по которой твой учитель английского привез тебя не так давно в Уизел Холлоу. Я видел тебя в тот день и знал, что ты тоже заметил меня, хотя и не узнал.

Мистер фон Хайлиц выглядел очень возбужденным, и возбуждение его передалось Тому.

— Вы были там? Вы спрашивали меня, помню ли я нашу первую встречу. Так вы имели в виду тот день?

— Но ведь ты действительно видел меня, Том. Вспомни! И Том действительно вспомнил мрачный дом в готическом стиле и лицо, напоминавшее обтянутый кожей череп, выглянувшее из-за задернутой занавески. Широко открыв рот, он смотрел на улыбающегося фон Хайлица.

— Так это вы были в том доме на Калле Бурле!

— Это был я, — глаза старика сверкнули. — Я видел, как ты шел мимо, заглядывая между домами, чтобы разглядеть Сорок четвертую улицу.

— Но что делали там вы?

— Я снимаю дома и квартиры в разных частях острова и пользуюсь ими, когда мне надо понаблюдать за кем-то или просто спрятаться. Из того дома, где ты меня видел, я мог следить за Уэнделлом Хазеком, живущим на Сорок четвертой. Оттуда мне был виден весь квартал, где стоял его дом.

— Уэнделл Хазек, — произнес Том, и тут же увидел этого человека — коротко стриженного толстяка, выглядывающего из окна желто-коричневого дома, а затем его же, машущего рукой с порога.

— Он был там, — сказал Том. — Он, наверное, увидел меня. И послал... — Том запнулся, теперь перед глазами его стояли мальчик и черноволосая девочка. Джерри-волшебник. «И что же ты собираешься делать, Джерри-волшебник?» — Он послал своих детей разделаться со мной. Джерри и Робин. Они хотели знать... — «Ты хочешь знать, что происходит? Почему бы тебе не сказать мне об этом, а? Что ты здесь делаешь?» — Они хотели знать, зачем я пришел туда.

Теперь Том видел двух других мальчишек — сердитого толстяка и другого, худого, как скелет, который как раз сворачивал за угол какой-то хибарки. На него вдруг нахлынули воспоминания о тех минутах — как Джерри ударил его, и Том почувствовал жгучую боль. Как он бросился в ответ на Джерри и сломал ему нос.

«Нэппи! Робби! Хватайте его!»

Он вспомнил блеснувшие лезвия ножей. Вспомнил, как побежал. А потом увидел Уэнделла Хазека, выбежавшего, размахивая руками, на порог собственного дома. Он вспомнил свой страх, чувство полной беспомощности, вспомнил, что двигался, как на кадрах замедленной съемки или, точнее, словно во сне.

— Потом Джерри, наверное, позвал на помощь друзей. Том вдруг задрожал. Он вспомнил все — блеск лезвий, как кто-то звал Робби, как он побежал, как разглядел в пурпурном воздухе название улицы — Ауэр-стрит. Уверенность, с которой Робби собирался воткнуть в него нож. Вспомнил, как врезался в гущу движения на Калле Бурле, как балансировал на велосипеде, словно клоун в цирке, седоволосый велосипедист. Он закрыл глаза руками и вспомнил решетку радиатора и надвигающееся на него лицо.

— Нэппи и Робби, — сказал он.

— Нэппи Лабарре и Робби Уинтергрин. Это были они. «Уличные мальчишки».

Том унял дрожь и удивленно посмотрел на фон Хайлица.

— Так они себя называли, — пояснил детектив. — Все эти ребята бросили школу лет в четырнадцать и работали на Уэнделла Хазека. Воровали, следили за полицией. Так они жили лет до двадцати, а потом все вдруг стали добропорядочными гражданами и работают теперь на компанию «Редвинг холдинг».

— И что же они делают на службе? — спросил Том, но тут вспомнил, что говорила сегодня днем Сара. — Понимаю — они телохранители.

— По крайней мере, так их называют.

— А Робин, что стало с ней?

Фон Хайлиц улыбнулся и покачал головой.

— Робин стала сиделкой при одной пожилой даме. Старушка умерла во время путешествия на континент, и Робин унаследовала все ее состояние. Родственники подали на нее в суд, там же, в Америке, но Робин выиграла дело. И теперь она проживает полученное наследство.

— Хазек узнал меня, — сказал Том. — Поэтому он и натравил на меня «Уличных мальчишек». За несколько дней до этого он приходил к нашему дому. Наверное, он выследил моего деда. По дороге Хазек явно заглянул в несколько баров — он еле держался на ногах. Он кричал на всю улицу и швырялся камнями. Дедушка вышел из дому, чтобы успокоить его. Я пошел за ними, и Хазек видел меня. Спровадив Хазека, дедушка вернулся в дом и поднялся наверх. Там они стали обсуждать происшествие с отцом и матерью. Я слышал, как кричала моя мать. «Откуда пришел этот человек? Чего он хотел от нас?» А дедушка ответил: «Он живет на углу Сорок четвертой и Ауэр-стрит, если тебя так это интересует. Что же до того, чего он хочет — он хочет денег, чего же еще?»

— Ты слышал этот разговор и через несколько дней отправился в ту часть города — сам, один, через весь остров — а ведь тебе было только десять лет! — потому что ты слышал достаточно, чтобы решить: если ты пойдешь в ту часть города, то сможешь узнать и понять все. А вместо этого ты чуть не лишился жизни и оказался надолго прикованным к больничной койке.

— И все допытывались у меня, что я делал в том районе, — сказал Том, окончательно успокаиваясь. — А что вы делали сегодня в больнице?

— Хотел увидеть своими глазами то, что ты узнал от Нэнси Ветивер. Я знал, что бедный Майкл Менденхолл протянет недолго, и поэтому проводил по нескольку часов в день в холле больницы, чтобы посмотреть, что начнется, когда он умрет. И я узнал то, что хотел, — мое мнение о Дэвиде Натчезе оказалось правильным — он действительно стоит за правду. А то, что он до сих пор жив, означает, что мы имеем дело с сильной личностью. Этот человек понадобится нам однажды — а мы понадобимся ему.

Фон Хайлиц встал и, засунув руки в карманы, начал прохаживаться между столом и стулом.

— Позволь мне задать тебе еще один вопрос, — сказал он. — Что ты знаешь об Уэнделле Хазеке?

— Он был ранен когда-то — при ограблении кассы компании моего деда. Грабители были застрелены, но денег так и не нашли.

Фон Хайлиц остановился и стал пристально вглядываться в висящую на стене танцовщицу Дега. Казалось, что он внимательно прислушивается к музыке.

— Это ни о чем тебе не напоминает? — спросил он наконец.

Том кивнул.

— О многом. Например, о Хасслгарде. О деньгах казначейства. Но что...

Фон Хайлиц резко повернулся к нему лицом.

— Итак, Уэнделл Хазек, который был на Игл-лейк в то лето, когда убили Джанин Тилман, пришел к твоему дому, разыскивая твоего дедушку. Он хотел денег, или, по крайней мере, так это выглядело. Мы можем предположить, что он считал, будто заслуживает большего после ранения, которое получил в ходе ограбления. Хотя он и без того получил достаточно денег, чтобы купить собственный дом. А когда через несколько дней ты появился у его жилища, Хазек так встревожился, что послал своих детей и их друзей выяснить, зачем ты пришел. Разве это не доказывает, что он что-то скрывал? — Фон Хайлиц буквально сверлил Тома глазами.

— Может, это он организовал ограбление, — предположил Том. — И получал от моего деда деньги за увечье, которое получил намеренно.

— Может быть, — фон Хайлиц облокотился о спинку стула, глядя на Тома все с тем же восторженным возбуждением. Том понял, что старик говорит ему не все. Это его «может быть» означало наличие другой возможности, но он хотел, чтобы Том додумался до всего сам. Фон Хайлиц решил вдруг сменить тему. — Я хочу, чтобы на Игл-лейк ты внимательно наблюдал за всем, что происходит вокруг. И обязательно напиши мне обо всем, что привлечет твое внимание. Не надо опускать письма в почтовый ящик — передавай их прямо Джо Трухарту — сыну Майнора. Он работает на почте я прекрасно помнит, что я сделал когда-то для его отца. Но постарайся, чтобы никто не видел, как ты с ним разговариваешь. Не стоит рисковать понапрасну.

— Хорошо, — сказал Том. — Но о каком риске вы говорите?

— Вся эта история достигла определенного пика, — сказал фон Хайлиц. — Ты можешь спутать чьи-то карты самим фактом своего присутствия. Вполне возможно, что Джерри Хазек и его друзья узнают тебя. И они, несомненно, узнают твое имя. А ведь им, возможно, казалось, что тебя задавило тогда насмерть и с тобой докончено. Если они помогали Уэнделлу Хазеку прятать что-то семь лет назад, возможно, это необходимо прятать и сейчас.

— Деньги?

— Когда я наблюдал за домом Хазека из своего убежища на Калле Бурле, я видел, как к дому подъехала машина, из которой вылезал человек с портфелем. Его впустили в дом. Во второй раз подъехала другая машина, и из нее вылез другой человек. Оба раза Хазек выходил из дому с заднего хода, открывал сарай, стоявший в глубине сада, и выносил оттуда небольшие свертки, которые передавал своим визитерам.

— Но почему он отдавал им деньги?

— Откупался, — фон Хайлиц пожал плечами, словно не зная, что еще предположить в подобном случае. — Конечно, часть этих денег получила полиция, но кому достались остальные — на этот вопрос мы пока не можем ответить.

— Так он хранил украденные деньги, — сказал Том.

— Деньги, добытые во время ограбления. — У Тома снова возникло ощущение, что фон Хайлиц чего-то не договаривает. Опустив голову, старик разглядывал затянутые в перчатки руки, лежащие на изогнутой спинке стула. — Ты сказал мне одну очень странную вещь. А другая информация, которую я получил от тебя сегодня, добавляет несколько кусочков к общей картине трагедии на Игл-лейк. Знаешь, что я понял сегодня? И вижу теперь, что только собственное тщеславие мешало мне понять это раньше.

Фон Хайлиц был слишком возбужден, чтобы спокойно стоять на месте. Он снова начал расхаживать между столом и стулом.

— Что же это? — встревоженно спросил Том.

— Ты необходим мне гораздо больше, чем я необходим тебе. — Он остановился и посмотрел на Тома, затем вытянул вперед обе руки. На лице его отразилась сложная гамма чувств — тут были и гнев, и отчаяние, и изумление, и что-то вроде довольства собой. Тому стало вдруг немного смешно. — Это правда, это чистая правда! — фон Хайлиц опустил руки. — Все в этом деле — да-да, одном огромном деле — так или иначе зависит от тебя. Это скорее всего последнее и самое грандиозное дело из всех, над которыми я работал в своей жизни, это кульминация самой жизни, а для тебя оно может стать первым шагом по этому пути. Если бы не ты, Том, я так и копался бы в своих вырезках, гадая, когда получу наконец то, что позволит двигаться дальше. Но теперь я вышел на сцену для последнего поклона. — Рассмеявшись, он повернулся лицом к комнате, словно призывая невидимых зрителей полюбоваться на его выход. И снова засмеялся смехом абсолютно счастливого человека.

Затем фон Хайлиц заложил руки за спину и выгнул позвоночник. Он тяжело вздохнул.

— И что же с нами теперь будет? — старик обошел вокруг стола и сел рядом с Томом на диван. Он похлопал мальчика по плечу. — Что ж, если бы мы знали это заранее, было бы неинтересно, ведь правда?

Фон Хайлиц положил ноги на край стола, Том последовал его примеру. Несколько секунд они сидели, расслабившись, в абсолютно одинаковых позах.

— Могу я спросить вас кое о чем? — нарушил молчание Том.

— О чем угодно.

— Что я такое сказал вам? Что заставило вас яснее увидеть картину преступления?

— Две вещи. То, что твой дед отвел твою мать в дом Барбары Дин на несколько дней после убийства Джанин Тилман. И то, что маленькая Глория видела человека, бегущего в лес.

— Но она ведь не узнала его.

— Нет. Или узнала, но не хотела себе в этом признаваться. На Игл-лейк вряд ли были люди, которых не знала твоя мать.

— А что из сказанного мною показалось вам таким ужасным?

— Визит Ральфа Редвинга к твоему отцу. — Фон Хайлиц снял ноги со стола и выпрямился. — Обдумав все хорошенько, я нахожу это обстоятельство удручающим. — Он решительно встал. Том последовал его примеру, гадая, что произойдет дальше. Фон Хайлиц посмотрел на него так, словно к горлу подступали невысказанные слова. Но, в отличие от Виктора Пасмора, он не произнес эти слова вслух.

— Тебе пора идти, — сказал он вместо этого. — Уже поздно, и мне не хотелось бы, чтобы тебе пришлось снова объясняться с отцом.

Они прошли мимо шкафчиков с картотекой к входной двери. На секунду Тому показалось, что два месяца — чудовищно большой срок, и он может никогда больше не увидеть этой комнаты.

— А что я должен искать там, на севере? — спросил он. — И что делать?

— Расспрашивай всех о Джанин Тилман. Выясни, не видел ли кто-нибудь еще человека, бегущего в сторону леса. — Фон Хайлиц открыл дверь. — Я хочу, чтобы ты немного всколыхнул тех, кто причастен к этому делу. Посмотри, не удастся ли заставить их действовать, не подвергая себя лишней опасности. Будь осторожен, Том. Пожалуйста.

Том протянул старику руку, но фон Хайлиц снова удивил его. Словно не заметив протянутой руки, он крепко обнял юношу.

Часть седьмая

Игл-лейк

25

Два дня спустя в семь тридцать утра Виктор Пасмор поставил на землю перед главным входом аэропорта Дэвида Редвинга один из чемоданов Тома. Виктор был небрит, от его мятой одежды пахло потом, табаком и бурбоном, и даже брови его казались почему-то мятыми.

— Спасибо, что не поленился встать и отвезти меня, — сказал отцу Том. Ему очень хотелось бы найти в себе силы обнять отца и сказать ему что-нибудь приятное, но Виктор был, как всегда, раздражен и мучился похмельем.

Он отступил на шаг назад и с беспокойством посмотрел на свою машину, припаркованную через дорогу в неположенном месте.

Почти пустынное летное поле в лучах утреннего солнца постепенно начинало излучать жар.

— Ты уложил все, что тебе требуется? — спросил сына Виктор. — У тебя все в порядке?

— Конечно, — ответил Том.

— Я... хм... мне лучше отогнать отсюда свою машину. — Виктор внимательно посмотрел на сына. Глаза его тоже казались мятыми. — Знаешь, лучше не говори никому о том, что я рассказал тебе. Ты понимаешь? Это по-прежнему большой секрет. Надо еще уточнить все детали.

— Хорошо, — пообещал Том.

Виктор кивнул. Тому ударил в нос кислый запах перегара.

— Ну. Относись к этому спокойно.

— О'кей.

Виктор сел в машину и захлопнул дверцу, а затем помахал сыну. Том тоже помахал ему в ответ, и машина рванула вперед. Том видел, как отец смотрит по сторонам в надежде увидеть еще какие-нибудь машины, на водителей которых можно было бы рассердиться за то, что он плохо справляется с управлением. Когда машина Виктора скрылась из виду, Том взял чемоданы и направился к зданию аэропорта.

Это было длинное бетонное здание, внутри которого находились две конторки для регистрации пассажиров, столик, возле которого можно было взять напрокат машину, лоток с сувенирами и стойка с журналами, заваленная номерами «Леди», «Харперс Квин», «Вог», «Лайф» и других американских изданий. В другом конце зала находилось багажное отделение — движущийся транспортер и двадцать квадратных ярдов заляпанного линолеума, а также непросыхающая лужа водянистой желтой жидкости у самой стены, В противоположном конце находился бар под названием «Гарри-ураган» с плетеными стульями, соломенной крышей и торговым автоматом, выплевывающим по желанию клиента сэндвичи.

В субботу Том трижды пытался дозвониться до Леймона фон Хайлица, но мистер Тень не поднимал телефонную трубку. Тому очень хотелось узнать поподробнее о Барбаре Дин. Он взял с полки в кабинете жестяную коробку, где родители хранили самые важные бумаги, и стал доставать оттуда по очереди документы на дом и машину, свидетельство о браке Виктора и Глории, множество биржевых сертификатов и других бумаг, пока не добрался наконец до собственного свидетельства о рождении. Оно было подписано доктором Бонавентуре Милтоном, Барбарой Дин, Гленденнингом Апшоу в качестве свидетеля и человеком по имени Уинстон Шоу, официальным регистратором острова Милл Уолк, который заверял законность и правильность процедуры.

Том снова вынул из коробки свидетельство о браке родителей. Свидетелями на их бракосочетании также были Гленденнинг Апшоу и Барбара Дин. И снова церемонией руководил Уинстон Шоу. Пятнадцатого февраля тысяча девятьсот сорок шестого года Глория Росс Апшоу, место рождения остров Милл Уолк, вступила в законный брак с Виктором Лоуренсом Пасмором из Майами, штат Флорида, Соединенные Штаты Америки.

Сначала Тому показалось странным, что свидетельницей на свадьбе у родителей была акушерка, впоследствии принимавшая у Глории роды, потом его насторожила дата бракосочетания. Его родители поженились в феврале, а он родился двадцатого октября. Посчитав на пальцах, Том обнаружил, что эти две даты разделяет ровно восемь месяцев.

Так вот каким образом рядовому служащему строительной компании удалось жениться на дочери босса. У них был роман, и когда Гленденнинг Апшоу узнал, что его дочь беременна, он отвез ее и ее любовника на Милл Уолк и заказал свадебную церемонию, точно так же, как заказывают обед или ужин в номер отеля.

Поставив коробку с документами на место, Том прошел на кухню, где перед столом, на котором остались после ленча невымытые тарелки, сидела его мать, держа в одной руке пузырек с таблетками и тупо глядя в сторону холодильника. Увидев сына, она улыбнулась улыбкой человека, который с трудом вспоминает, как это делается, и медленно поставила одну тарелку на другую.

— Я помою, — сказал Том, забирая у нее тарелки и ставя их в посудомоечную машину. Глория передала ему стаканы. — С тобой все в порядке? — спросил Том.

— Я чувствую какую-то слабость, — пожаловалась мать.

— Помочь тебе подняться наверх? Или хочешь перебраться в соседнюю комнату?

Глория покачала головой.

— Нет.

Том сел рядом с матерью. Он знал, что, если попытается сейчас обнять ее, Глория оттолкнет его руку.

— Я хочу узнать побольше о женщине по имени Барбара Дин, — сказал он.

Глория вскинула на него удивленные глаза, потом отвела взгляд, и между бровями ее появилась вертикальная морщинка.

— Она поддерживает порядок в нашем старом домике на Игл-лейк. Ты знаешь ее?

— Она — знакомая твоего дедушки.

— Она была когда-то его любовницей? — спросил Том.

Морщинка исчезла, и Глория улыбнулась.

— Она никогда не была ничьей любовницей. И уж, конечно, не твоего дедушки. Барбара Дин работала в больнице. — Все это Том знал и сам. И тут Глория вдруг в упор посмотрела на сына. — Держись подальше от этой женщины. Она со странностями.

— И что же это за странности?

— О, я не знаю, — Глория вздохнула. — Я не хочу говорить о Барбаре Дин.

Но когда Том поднялся к себе и стал упаковывать вещи, мать пришла к нему в комнату, чтобы убедиться, что он не забыл взять купальный костюм, резиновые боты, свитера, галстуки и пиджак. Как-никак, ему предстояло занять свое место в избранном обществе, но не стоило забывать и о том, что на Игл-лейк бывают холодные ночи.

Ровно в восемь часов в здание аэропорта вошел, неся в руках огромный чемодан, пузатый мужчина в темных очках и ковбойской шляпе. За ним шла блондинка со стрижкой, как у Жаклин Кеннеди, в огромных солнечных очках и черной мини-юбке. Она катила рядом с собой небольшой элегантный чемоданчик на колесах. Мужчина посмотрел в сторону полутемного бара и чуть нахмурился, увидев Тома. Затем он кивнул женщинам за столиками регистрации, и те сразу как-то сникли под его взглядом. И тут во вращающуюся дверь вошла Сара Спенс. В руках девушка несла совсем маленький чемоданчик, напоминавший рядом с багажом родителей маленького мишку из сказки о трех медведях. На девушке были шорты цвета хаки и синяя рубашка на пуговицах с завернутыми рукавами.

— Том! — воскликнула она, увидев его. — Бинго так страдал. Его сердце, наверное, разбито. Как жаль, что мы не можем дать ему, — свободной рукой она изобразила в воздухе передник, — как у Перси.

— Что-что как у Перси? — спросила миссис Спенс, оценивающе разглядывая Тома поверх очков.

Мистер Спенс, успевший поставить свой чемодан, тоже внимательно смотрел на стоящего перед ним юношу.

— Итак, это ты летишь с нами на север, не так ли? — спросил он.

— Да, сэр, — ответил Том.

— А кто такой этот Перси? — продолжала расспрашивать мать Сары. — И что надо дать Бинго?

— Специальный корм для собак. Друг одного друга Тома, — Сара ответила на вопросы матери в обратном порядке.

Миссис Спенс поправила очки. Она была очень симпатичной женщиной, которая наверняка знала по имени всех членов Клуба основателей, и ноги ее сохранились так хорошо, что она вполне могла позволить себе надеть мини-юбку.

Теперь миссис Спенс разглядывала уже сквозь очки багаж Тома.

— Оба эти чемодана ваши? — поинтересовалась она. Том кивнул.

— Пилот, должно быть, уже ждет нас, — сказал мистер Спенс. — Мы договаривались на восемь. Наверное, мне надо пойти посмотреть. — Он снова кинул взгляд на бар и отправился в сторону багажного отделения, туда, где виднелась желтая лужа.

— Не думаю, чтобы в последнюю минуту что-то изменилось, — произнесла в пространство миссис Спенс. Затем она одарила Тома лучезарной улыбкой: — Глория Апшоу — ваша мать, не так ли?

— Ее звали Глория Апшоу до того, как она вышла замуж, — уточнил Том.

— Она такая милая, — сказала миссис Спенс.

— Я все выяснил, — объявил подошедший мистер Спенс. — Пилот ждет нас в зале Редвинга.

— Ну, конечно, — сказала миссис Спенс.

Мистер Спенс поднял свой огромный чемодан и направился к двери рядом с входом в бар, миссис Спенс семенила рядом, везя за собой чемодан поменьше, а Сара быстро обняла Тома, пока не видели родители, пхнула в спину своим маленьким чемоданчиком и прошептала:

— Не обращай на них внимания, я вообще пропускаю мимо ушей все, что они говорят.

Помещение по ту сторону двери было застлано серым ковром, на котором стояли вокруг журнальных столиков с мраморными крышками черные кожаные диваны и кресла. За стойкой бара стоял официант в белой куртке, а на стойке — кувшин апельсинового сока, серебряный кофейник и подносы с горячими булочками для завтрака.

— О, Боже! — сказала миссис Спенс. — Я так и знала.

С одного из диванов встал, поставив на столик чашку с кофе, высокий загорелый мужчина в синей форме.

— Вы — семья Спенсов? — спросил он.

— И юноша по имени Том Пасмор, — сказала миссис Спенс. — Вас предупредили, что он тоже летит?

— Никаких проблем, миссис Спенс, — улыбнулся пилот. Он открыл дверь рядом с баром, и все вышли на летное поле. Невдалеке стоял отполированный до блеска самолет с вензелем в виде буквы "Р".

— Я — капитан Морни, — представился пилот, — но гости мистера Редвинга обычно зовут меня просто Тед.

— О, Тед, — спасибо вам большое, — сказала миссис Спенс, устремляясь к лестнице, ведущей в открытую дверь самолета.

Интерьер самолета ничем не уступал, залу ожидания Редвингов. Пол покрывали все те же серые ковры, кругом стояли кожаные диваны, кресла и мраморные столики. За стойкой бара стоял стюард в белом кителе, а за его спиной находилась отгороженная занавеской кухонька. По другую сторону, напротив бара и кухни, Том заметил два отдельных помещения, отгороженных перегородками из матового стекла. Открылась дверь в задней части самолета, и носильщик стал передавать стюарду их чемоданы, которые тот расставил на полки и закрыл обитую серой ковровой тканью дверь багажного отделения.

Стюард попросил пассажиров занять места и пристегнуть ремни и удалился на кухню.

— Что ж, Том, — сказала миссис Спенс. — Я думаю, мы сядем вот здесь. И она уселась на одно из трех кресел, стоявших вокруг столика, а затем посмотрела на Сару и похлопала по сиденью стоявшего рядом кресла.

— А мы с Томом можем сесть вот тут, — сказала Сара, садясь в одно из вращающихся кресел в ближайшем к матери ряду и поворачиваясь к ней, чтобы показать миссис Спенс, как близко они будут сидеть.

Мистер Спенс уселся рядом с женой и положил на столик ковбойскую шляпу. Том занял место рядом с Сарой. Все четверо пристегнули ремни. Миссис Спенс сдвинула очки на лоб и улыбнулась.

— Только двадцать человек в Америке владеют такими самолетами, — сказала она. — Один из них — Фрэнк Синатра. И еще, по-моему, Либерейс. Другие самолеты выглядят красочнее, но этот сделан с наибольшим вкусом. Я уверена, что получаю гораздо больше удовольствия, сидя именно в этом самолете, а не в салоне у Фрэнка Синатры или Либерейса.

— О, а мне так хотелось бы побывать в самолете Либерейса, — воскликнула Сара. — Уж там-то наверняка все покрыто мехом горностая. По-моему, частные самолеты вовсе ни к чему отделывать со вкусом.

— Будет гораздо разумнее, если ты научишься восхищаться этим самолетом, — ледяным голосом произнесла миссис Спенс. — В нем тебе придется летать гораздо чаще. — Она повернулась на вращающемся кресле, при этом мини-юбка задралась, обнажив еще выше ее стройные ноги, и окинула взглядом противоположный конец салона. — Как здорово сделаны эти два маленьких кабинетика! — воскликнула она. — Я просто в восторге. Я ясно представляю себе Бадди сидящим в одном из них. Или в кабине. В Бадди ведь есть что-то от пилота, правда?

— Я ясно представляю, как Бадди пилотирует бар, — сказала Сара.

— Я не понимаю тебя, дорогая, — почти прорычала в ответ миссис Спенс. — Ты говоришь иногда такие странные вещи.

— Том — очень интеллектуальный мальчик, мама. Он ходит на такие интересные экскурсии! И у него везде есть очень интересные друзья.

— Представляю себе, — сказала миссис Спенс. — Как ты думаешь, нам подадут шампанское? Я думаю, шампанское было бы сейчас в самый раз, правда?

Мистер Спенс втянул живот, встал и направился в сторону бара. Когда перед ними поставили бутылку пива, два стакана апельсинового сока и ведерко со льдом, в котором лежала бутылка шампанского, миссис Спенс подняла бокал и сказала:

— Здравствуй, лето!

И все выпили.

— Вы давно знаете Ральфа Редвинга? — спросил вдруг Том. Мистер и миссис Спенс ответили на его вопрос почти одновременно.

— Конечно, — сказала миссис Спенс.

— Не очень, — пробормотал ее муж.

И супруги раздраженно посмотрели друг на друга.

— Что ж, мы, конечно, вращались в одном кругу с тех пор, как мистер Спенс стал бухгалтером корпорации Ральфа, но сблизились по-настоящему лишь в последние два-три года, — пояснила миссис Спенс. — Можно сказать, что нас сблизили Сара и Бадди, и мы очень рады этому обстоятельству. Очень рады.

— Так вы ведете всю бухгалтерию «Редвинг холдинг»? — спросил Том, оборачиваясь к мистеру Спенсу.

— Не совсем так. Я веду дела консервной фабрики, агентств по торговле недвижимостью, пивоваренного завода и некоторых других мелких предприятий. Приходится изрядно попрыгать. Надо мной стоит еще главный бухгалтер, а над ним — вице-президент компании, курирующий финансовые вопросы.

— Но вы ведь ведете финансовые дела, касающиеся «Райских кущ» и старого туземного квартала?

Мистер Спенс кивнул.

— Это одна из статей дохода.

— Никогда не видела, чтобы шампанское подавали в такой прозрачной бутылке, — сказала миссис Спенс. — Наверное, у других шампанское не такого высокого качества.

— Ты можешь не знать этого, Том, — продолжал мистер Спенс, не обращая внимания на жену, — но твой дедушка оказал мне когда-то большую услугу. Это благодаря ему я работаю на Ральфа.

— Да, действительно?

— Я родом из Айовы. Там я и встретил миссис Спенс — мы вместе учились в колледже. Когда мы поженились, она захотела жить на Милл Уолк, где родилась и выросла. Мы приехали сюда, и я устроился на работу к твоему дедушке. У нас был милый маленький домик в Бухте вязов. Лет через десять я уже вел половину всех дел Гленденнинга Ашпоу, и мы переехали в дом на Седьмой улице.

— Один из самых старых домов в восточной части острова, — вставила миссис Спенс.

— В нем никто не жил около двадцати лет. Он напоминал музей, когда мы въехали туда. Года через два Глен позволил нам выкупить дом. С тех пор, как мы поселились на востоке, мы стали чаще общаться с Редвингами и их друзьями. А когда в один прекрасный день Ральф пришел ко мне в кабинет и сказал, что хочет дать мне работу, твой дедушка одобрил эту идею, — Спенс поставил на стол допитую бутылку. — Так что, все работало на нас.

— А разве человек по имени Антон Гетц не владел этим домом? — удивился Том.

— Нет. Он работал на твоего дедушку и получал бешеные деньги — я имею в виду для бухгалтера. Но права на владение домом принадлежали некой теневой компании, которая была частью «Милл Уолк констракшн». Так же как и дом, в котором мы жили раньше. Таким образом Глен экономил на налогах.

— Мне кажется, я слышал однажды, что Гетц владел отелем «Сент Алвин», — сказал Том.

— Может, он говорил об этом или даже значился в каких-то документах как один из владельцев, но отелем до сегодняшнего дня владеет твой дедушка. Вместе с Ральфом Редвингом, конечно же.

— Ну да, конечно. И, как я догадываюсь, моему дедушке принадлежит часть «Райских кущ».

— А также старого туземного квартала. Много лет назад весь остров практически был поделен пополам между Ральфом Редвингом и Гленденнингом Апшоу. Поэтому теперь Глен и Ральф являются партнерами во многих предприятиях. Так что я обслуживаю фактически не только одного, но и другого.

— Хватит говорить о делах, — перебила их миссис Спенс. — Я здесь не для того, чтобы слушать о трущобах Милл Уолк и о том, кто ими владеет. Осенью Сара уезжает в колледж... Том, — казалось, ей трудно было произносить его имя. — Мы решили, что несколько лет в хорошем учебном заведении помогут ей приготовиться к той жизни, которую мы хотим для нашей дочери. Я сама пробыла в колледже два года, и этого оказалось вполне достаточно Конечно, — она хитро посмотрела на дочь, — если она переведется в Аризону, все может получиться по-другому.

— Мы с Томом отправляемся на экскурсию, мама, — заявила вдруг Сара. — Мы хотим исследовать заднюю часть самолета а проверить, не вмонтированы ли в пепельницы подслушивающие устройства. — Она встала и взяла Тома за руку.

— Я давно заметил одну интересную вещь, — сказал мистер Спенс. — Ни один из клана Редвингов никогда не женился на женщине, которая не принадлежала бы к их кругу. Таким образом они поддерживают свою династию. И еще один интересный факт, — он подмигнул Тому. — Все они женились на очень хорошеньких девушках.

— Они выбирали их в магазинах, торгующих хорошенькими девушками со скидкой, — Сара потянула Тома за собой. По дороге Сара остановилась у бара и спросила стюарда:

— А что пьют хорошенькие девушки? У вас есть напиток для хорошеньких?

— Следи за собой, Сара, — воскликнула миссис Спенс.

Стюард сказал, что знает один такой напиток, и, налив на донышко бокала черносмородинового ликера, наполнил его до краев шампанским из новой бутылки.

— Думаю, что хорошенькие женщины действительно пьют именно это, — сказала Сара, отпив из бокала. — Спасибо. Том, я почти уверена, что в задней части самолета скрываются злоумышленники. Пошли сразимся с ними.

Она прошлась по салону, заглядывая в каждое отделение, пока не дошла до самого последнего, находившегося напротив багажного.

— Ну так и есть, вот они, — зайдя внутрь, Сара села в кресло, отпила еще немного из бокала и поставила его на стол. Том опустился в кресло напротив.

— Злоумышленники — это мы, — пояснила Сара. — Отпей немножко. — И она протянула ему бокал. Он пригубил пенистый напиток и снова поставил бокал перед Сарой. Девушка сверкнула глазами в его сторону, схватила бокал и сделала несколько жадных глотков. — Я постригу волосы, буду носить водолазки с джинсами, жить с молчаливым братом по имени Билл и обставлю дом мебелью со свалки. Все равно со вкусом отделывает свои салоны только Ральф Редвинг.

В динамиках послышался голос капитана Теда Морни, сообщивший, что они летят на высоте тридцать тысяч футов над Северной Каролиной, собираются приземлиться на Игл-лейк по расписанию, и что Тед желает им всем приятного полета.

Сара снова отхлебнула из бокала.

— Знаешь, я, кажется, начинаю понимать, что быть хорошенькой весьма приятно. Ты не мог бы пойти к бару и попросить у этого симпатичного стюарда еще один коктейль. Будем чокаться, как тогда у Нэнси Ветивер.

Том подошел к бару и взял для Сары еще один «ки рояль». Ни мистер, ни миссис Спенс даже не посмотрели в его сторону.

Когда он вернулся к Саре, она сказала.

— Спасибо. Ты тоже красивая женщина. Наверное, ты тоже удачно выйдешь замуж.

Том сел рядом. Шипучий напиток приятно щипал язык.

— Как ты думаешь, это очень занудно — извиняться за своих родителей, когда они ведут себя так ужасно?

— Тебе незачем извиняться, Сара. Мне было очень интересно разговаривать с твоим отцом.

— Особенно когда он стал сообщать интересные факты. Оба сделали по глотку из бокалов.

— По крайней мере, теперь я понимаю, что ты имела в виду, когда говорила, что тебе приходится жить по указке других людей.

— Да, именно это, — подтвердила Сара. — И дело не только в моих родителях. Его родители тоже не лучше. Ральф присылает экипаж, чтобы отвезти меня домой с урока танцев. Меня провожают домой. Катинка Редвинг хочет научить меня играть в гольф. И почему, как ты думаешь, мы летим в этом самолете?

— Но они ведь не могут заставить тебя выйти замуж за Бадди, — сказал Том.

— Это все равно как с Далай-ламой, — вздохнула Сара. — Тебя выбирают в детстве, а потом планируют всю твою жизнь. Окружают тебя вниманием, дарят дорогие подарки, дают почувствовать, что ты не такая, как все, потому что могла бы стать одной из них, а потом ты действительно становишься одной из них. Твоему отцу предлагают высокую должность, а твоя мать решает, что сбылись все ее мечты и теперь можно чувствовать себя настоящей королевой-матерью.

— И все равно ты не обязана выходить за него замуж, — повторил Том.

— Выпей еще немного, — сказала вдруг Сара.

Том послушно сделал глоток.

— Еще!

Он сделал два глотка, но Сара не успокоилась и на этом. Ее бокал был уже пуст.

И вдруг Сара обняла его и прижалась губами к губам Тома. Лицо ее расплывалось перед глазами, язык проник в его рот. Их первый поцелуй показался Тому бесконечным. Затем Сара быстро пересела к нему на колени, и они поцеловались снова. Том слышал голоса родителей девушки, доносившиеся до него словно из другого мира.

— А для чего же, по-твоему, существуют отдельные кабинки, — прошептала Сара. — Мы едва слышим их, а они не слышат нас вообще.

— А что если они зайдут сюда.

— Не осмелятся.

Лица их были так близко, что Том не видел ничего, кроме глаз Сары Спенс.

— Сделай вот так, — сказала Сара, облизывая верхнюю губу. — И вот так, — она положила его правую руку на свою левую грудь.

Том чувствовал себя так, словно оказался вдруг внутри теплого мягкого облака. Голоса Спенсов вдруг стихли, лицо Сары плыло перед ним в воздухе, красивое как никогда. Ее плечи и маленькие круглые груди, прямая спина и красивые круглые руки — все это окружало его.

Сара села вдруг на колени, словно оседлав Тома и, улыбаясь, быстра расстегнула ремень его брюк.

— Сними это, — прошептала она. — Я хочу видеть тебя.

— Здесь?

— Почему бы и нет. Я хочу почувствовать твое возбуждение.

Рука Сары скользнула под резинку его трусов, и девушка нежно провела пальцами по возбужденному члену.

— Это так приятно чувствовать, — прошептала она, уткнувшись Тому в щеку.

— Ты такая красивая, — прошептал он в ответ. Сара потерлась проступавшими сквозь блузку сосками о его грудь. Том, приподнявшись, спустил штаны.

— И что же мы будем делать с этой штукой? — проворковала Сара. — Здесь, в летающем любовном гнездышке Редвингов.

В считанные доли секунды Сара освободилась от одежды, и ее обнаженное тело обвилось вокруг Тома. Сара помогла ему войти в нее, и они стали двигаться в такт. Том чувствовал, что все его тело словно собралось в одной точке, и он вот-вот взорвется. Сара укусила его за плечо, и Том снова напрягся. Она прижималась к нему все крепче, тело ее дрожало, Том чувствовал ее жар, и после нескольких бесконечных минут ему показалось, что он — дерево, падающее в реку ее страсти. Содрогаясь от счастья и чувства освобождения, Том понял, что то же самое происходит сейчас с Сарой. Наконец она обмякла в его объятиях. Щеки Сары были мокрыми, и Том увидел, что девушка плачет.

— Я люблю тебя, — прошептал он.

— Я очень рада, — сказала Сара, как когда-то после урока у мисс Эллингхаузен.

Сара отстранилась, поцеловала Тома, затем быстро надела шорты, лифчик и блузку. Том привел в порядок собственную одежду, чувствуя вокруг себя какую-то невидимую ауру. Теперь они снова сидели рядом и держались за руки, как и положено в семнадцать лет, но что-то между ними изменилось навсегда.

— Я по-прежнему чувствую тебя внутри, — сказала Сара. — Ну как я могу выйти замуж за Бадди Редвинга, когда внутри меня — Том Пасмор. Я опозорена. Теперь на мне клеймо. Огромное клеймо с инициалами "Т" и "П".

Несколько минут они сидели в тишине и слушали, как ревут двигатели самолета.

— Как вы там, дети? — крикнул из бара мистер Спенс.

— Замечательно, папа, — прокричала в ответ Сара. Голос ее, напоминавший звон колокольчиков, заставил сердце Тома больно сжаться. — Нам есть о чем поговорить.

— Развлекайтесь, развлекайтесь! В рамках дозволенного, конечно.

— Рамки дозволенного не имеют с этим ничего общего, — прошептала Сара. Они снова прижались друг к другу и рассмеялись.

— Почему бы вам не вернуться сюда и не пообщаться с нами? — прокричала миссис Спенс.

— Через минуту, мама, — ответила ей Сара.

Они молча посмотрели друг на друга.

— По-моему, это лето будет очень интересным, — сказала Сара.

26

Они приземлились в маленьком городке Гранд Форкс в двадцати милях от Игл-лейк. Сюда прилетало много туристов из Канады и с Милл Уолк, и поэтому к зданию аэропорта был пристроен бетонный корпус, в котором находились таможня и отдел виз. Капитан Морни проводил своих пассажиров к стойке таможенников, где инспектор поздоровался с пилотом по имени и поставил мелом крестики на чемоданах Тома и Спенсов безо всякого досмотра. Затем сотрудник отдела виз поставил печати в их ярко-малиновых паспортах.

— Надеюсь, Ральф прислал за нами шофера? — спросила миссис Спенс с таким видом, словно ее обижает уже сама необходимость задавать подобный вопрос.

— Обычно он так и делает, мэм, — сказал Тед. — Если вы пройдете вон через ту стеклянную дверь в зал ожидания, то наверняка найдете его там.

Таможенник и сотрудник отдела виз восхищенно пялились на ноги миссис Спенс, так же как и молодой человек в коричневой кожаной куртке, развалившийся в кресле, стоявшем у стены.

Миссис Спенс снова надела огромные солнечные очки, закрывавшие половину ее лица, и пошла к стеклянной двери, неся в руках только дамскую сумочку.

— Приятного отпуска, — пожелал им на прощанье Тед направился к улыбающемуся парню в кожаной куртке.

Мистер Спенс взял чемодан Папы медведя и направился вслед за женой.

На одном из чемоданов Тома был длинный ремень. Он перекинул его через плечо, взял за ручку тот чемодан, что потяжелее, а левой рукой схватил за ремешок чемодан Мамы медведицы.

— О нет, позволь это сделаю я! — воскликнула Сара. — Как-никак, это ведь моя ужасная мамаша, а не твоя.

Она взяла из руки Тома тоненький ремешок, и оба направились в стеклянной двери.

Идя от самолета к таможне, Том был слишком захвачен присутствием рядом Сары Спенс, чтобы замечать что-нибудь вокруг. Он успел лишь отметить про себя свежесть воздуха и пронзительную глубину неба. Но теперь, выйдя на улицу, Том почувствовал, что воздух был не только прозрачным, он был гораздо холоднее, чем на Милл Уолк, и вспомнил, что никогда еще не бывал так далеко на севере. Небо над Милл Уолк выглядело по сравнению с тем небом, которое было над его головой сейчас, так, словно его несколько раз выстирали. Сара открыла бедром дверь и подержала ее, чтобы успел пройти Том.

Мистер и миссис Спенс стояли в противоположном конце терминала рядом с коренастым молодым человеком в надвинутой на глаза шоферской фуражке и темно-синей рубашке, которая едва сходилась у него на животе. Все трое нахмурились при виде Сары и Тома.

— Пойдемте, ребята, — сказал мистер Спенс.

— Дай ему мою сумку, Сара, — произнесла миссис Сцене.

Шофер сделал шаг вперед и протянул руку к ремню, который держала Сара.

У тротуара стоял длинный черный «линкольн». При их приближении с крыла вскочил полицейский в синей форме с широким ремнем. Шофер погрузил чемоданы в багажник и открыл заднюю дверцу. Спенсы уселись сзади, а Том забрался на сиденье рядом с водителем.

По дороге Спенсы вели между собой оживленный разговор, а Том откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Миссис Спенс делала какие-то заявления, предназначенные явно для ушей шофера. Том открыл глаза и поймал на себе каменный взгляд последнего.

Они выехали на грунтовую дорогу, по обе стороны которой росли высоченные сосны. То здесь, то там среди огромного лесного массива попадались небольшие мотели и рыбацкие деревушки. Написанные от руки вывески сообщали проезжавшим по шоссе их названия: «Домик на озере», «Коттеджи Гилбертсона — вид на озеро, покой и беспечность», «Боб и Салли — экскурсии, прогулки, рыбалка. Предоставляем проводников». Возле стоянок, устроенных чуть в глубине от шоссе, стояли небольшие бары и магазинчики, торгующие рыболовными снастями. Вправо от шоссе уходила асфальтовая дорога, на въезде красовался огромный плакат, выполненный уже профессиональным художником: «Озеро Дипдейл — коттеджи Дипдейл — ваш ключ к красотам Севера». На пути им то и дело попадались раздавленные барсуки, напоминавшие огромных кошек.

Миссис Спенс задремала на несколько минут, затем встрепенулась и спросила шофера:

— Джерри, а мистер Бадди уже приехал на Игл-лейк?

Том повернул голову, чтобы разглядеть лицо шофера. Тот покосился на него в ответ правым глазам. Щека вокруг правого угла его рта была вся покрыта мелкими шрамами.

— Да, Бадди уже здесь, — ответил он на вопрос миссис Спенс. — Приехал две недели назад с кучей приятелей.

— А я думала, вы называете его «мистер Бадди», — сказала мать Сары.

— Те, кто работает на Редвингов уже давно, называют его просто Бадди, — шофер снова покосился на Тома.

— Постарайся поближе познакомиться с друзьями Бадди, Сара, — сказала миссис Спенс. — Тебе придется часто общаться с этими людьми.

— Большинство из них уехали в эту пятницу, — сказал Джерри. — Я сам отвозил их в аэропорт. А потом почти целый час убирался в салоне машины. Один из этих придурков по дороге выпил залпом полбутылки «Саузерн комфорт» и тут же сблевал себе под ноги как раз там, где сидите сейчас вы.

— О! — воскликнула миссис Спенс. — И кто же из нас сидит на том самом месте?

— Мне пришлось привезти этого парня обратно в усадьбу. Бадди скинул его с мостков, чтобы парень протрезвел.

— О, Боже! — Том слышал, как заерзала миссис Спенс, пытаясь разглядеть, нет ли пятен на сиденье.

— Вам никогда не приходилось очищать заблеванную обивку? — поинтересовался шофер. — В «кадиллаке» вообще матерчатые сиденья. Теперь мне понятно, почему Ральф всегда посылает за приятелями Бадди на «линкольне».

— Вы, наверное, часто видитесь с Бадди? — спросила миссис Спенс.

— Я работаю на Ральфа, и когда Бадди дома, мы часто сталкиваемся, — еще один косой взгляд на Тома.

— Мы не встречались раньше? — спросил вдруг Том.

Зрачок косящего в его сторону глаза быстро расширился и снова сузился.

— Я — Том Пасмор. Когда-то давно я приходил к вашему дому.

— Не может быть, — твердо сказал Джерри.

— Ваши друзья Нэппи и Робби преследовали меня до самой Калле Бурле, а потом я выскочил на дорогу и попал под машину. Они, должно быть, думали, что я мертв.

С заднего сиденья раздались испуганные возгласы миссис Спенс. Джерри улыбнулся Тому, напомнив при этом о стеклянных глазах и острых зубах рыбы, нарисованной на одном из рекламных плакатов в аэропорту Гранд Форкс. Удалось ли ему «всколыхнуть» Джерри, как советовал ему Леймон фон Хайлиц? Том почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо. У него было такое чувство, словно он становится постепенно невидимым под взглядом улыбающегося Джерри.

Джерри снова свернул, и они поехали по тоннелю с зелеными стенами. С тех пор, как они выехали из аэропорта, их не обогнала и не попалась навстречу ни одна машина. Большая белая вывеска сообщила о том, что где-то в глубине леса находятся гостиница а охотничьи домики «Белый северный медведь». Рядом стоящий на задних лапах белый медведь с красной салфеткой, повязанной вокруг шеи, приветственно приподнимал цилиндр.

— О, «Белый медведь»! — воскликнул мистер Спенс. — Там по-прежнему так же хорошо кормят?

— Мы обычно едим в усадьбе, — сказал Джерри.

— Последнее время я постоянно думаю: что случилось с собакой, — произнес вдруг Том.

Крошечные шрамы вокруг рта Джерри напряглись, губы задвигались, глаз снова покосился на Тома.

— Что? — переспросил его Том.

— Собака умерла, — едва слышно произнес Джерри.

— О, это только облегчение, когда старая собака умирает, — вмешалась в разговор миссис Спенс. — Так больно видеть, как страдают животные.

Наконец они проехали мимо небольшой таблички с надписью «Игл-лейк — частные владения. Границу не пересекать. С просьбами не обращаться», и Джерри повернул машину в небольшую просеку между соснами.

— Я что, спал? — спросил, встрепенувшись, мистер Спенс.

— Да, папа, — ответила Сара.

Ветки сосен стучали по крыше машины.

27

— Разве не здорово, что место выглядит таким уединенным? — спросила миссис Спенс. Вопрос не был адресован никому конкретно, поэтому никто и не ответил на него. — Мне очень нравится, что здесь так уединенно.

По другую сторону от машины сквозь просветы между соснами и дубами виднелись бесконечные ряды деревьев, переходящие в заросли настоящего леса. Солнце, пробиваясь сквозь ветви, отражалось в небольших лужицах у корней деревьев. По сучьям то и дело прыгали белки, в ветвях щебетали птицы. Машина проехала мимо поляны, на которой стояла засыпанная сухими листьями длинная деревянная скамья, затем мимо ряда почтовых ящиков, висящих на металлической трубке. Том читал одно за другим хорошо знакомые имена: Тилман, Р.Редвинг, Д. Редвинг, Г.Редвинг, Спенс, Р.Дипдейл, Джейкобс, Лангенхайм, фон Хайлиц.

В лесу каркали вороны, по крыше машины шуршали падающие листья, в окна струился золотой свет. Деревья впереди вдруг расступились, и Том увидел огромное пространство темно-синей воды, по которой прошла рябь от моторной лодки, только что въехавшей в полосу падавшего на воду света. Вокруг озера стояли на расстоянии друг от друга высокие дома, позади каждого виднелись деревянные мостки, возвышавшиеся над блестящей поверхностью воды. На широкой веранде большого трехэтажного здания с рядами русских окон и террас поменьше официант в белой куртке нес что-то на подносе джентльмену, развалившемуся в шезлонге. Вдали показалась и скрылась из виду фигура человека на коне.

— Вон Бадди на лодке, — сказала Сара, глядя в сторону озера.

— А Нейл Лангенхайм развлекается в клубе, — эхом откликнулась миссис Спенс.

— А кто это там с Бадди? — спросила Сара.

— Его друг Кип, — ответил Джерри. — Кип Карсон. Из Аризоны. Он один из тех, кто остался, когда остальные разъехались.

— Интересно, Фриц тоже здесь? — спросил Том.

— Фриц Редвинг? — Джерри покачал головой. — Он еще не приехал. Семья Фрица прибудет недели через две. Сейчас слишком рано — здесь почти никого еще нет. Большинство усадеб пустует. Даже у нас непривычно мало народу.

Стройный наездник на гнедой лошади снова появился за деревьями и исчез за одним из коттеджей. Машина начала съезжать с холма к озеру.

— Кто это там на коне? — спросил Том.

— Саманта Джейкобс, — сказала миссис Спенс.

— А мне показалось, что Кисеи Харбингер, — возразил мистер Спенс.

— Джейкобсы поехали во Францию. Их вообще не будет в этом году на Игл-лейк. А Кисеи Харбингер вышла замуж за какого-то механика, — сказал Джерри. — Родители увезли ее в Европу. Они не появятся здесь до сентября.

— Так кто же тогда проскакал на лошади, раз уж вы все про всех знаете?

— Барбара Дин, — ответил Джерри. — Она выехала на прогулку именно сейчас, потому что кругом никого нет.

— О, Барбара Дин, — повторила миссис Спенс, явно сомневаясь, что ей знакомо это имя.

Том выпрямился, чтобы не пропустить следующего появления наездницы, но стройная фигура на гнедом коне больше не показалась.

Джерри доехал до подножия холма, где дорога у самого озера расходилась надвое. Машина остановилась у самой воды, Спенсы открыли окна, и стал слышен рокот моторной лодки, напоминавший мотоцикл в тихую ночь.

— Куда вы хотите заехать в первую очередь? — спросил Джерри.

— Я хочу поскорее выбраться из этой ужасной машины, — сказала миссис Спенс. — Сиденье до сих пор мокрое.

Открыв дверь, она вылезла из машины и стала вертеться, пытаясь разглядеть, нет ли пятен на юбке.

Том тоже вышел из машины и пошел к узкой, заболоченной части озера. В воздухе пахло сосновой хвоей и свежей водой. Поверхность озера покрывала у берега ряска, из которой торчали то здесь, то там, стебли тростника. Том шагал вдоль воды, и болотистая почва хлюпала у него под ногами. Ему видны были полосатые бело-зеленые зонтики на веранде клуба. Фасады домиков, стоявших вокруг озера, были почти невидимы за окружавшими их деревьями. И только один домик в конце озера стоял посреди лужайки, на которой не росло ни одного дерева.

— Так значит это клуб, — сказал Том, показывая на здание с террасами и окнами. — А это — усадьба Редвингов. — Над высоким забором из толстых бревен, окружавших владения клана, можно было разглядеть верхние этажи нескольких больших деревянных зданий.

— А рядом наш домик, — сказала Сара.

Охотничий домик, принадлежавший когда-то Антону Гетцу, был меньше остальных, его окружали огромные дубы и ели. Веранда выходила прямо на озеро.

— А дальше идет усадьба Глена Апшоу, где будешь жить ты, — сказала миссис Спенс.

Усадьба дедушки была почти в два раза больше домика Спенсов. На той стороне, что выходила на берег, было два огромных окна и большой пирс. С другой стороны можно было разглядеть только серую крышу.

— А дальше — это уродство, которое построил Родди Дипдейл, — сказала миссис Спенс, указывая на строение из дерева секвойи, поражавшее обилием стекла, торчащее посреди голого газона вслед за домом Глена Апшоу. — Не знаю, как это ему разрешили построить здесь это убожество. Со своими коттеджами Дипдейла он может делать все, что угодно, но здесь... сразу видно, что он никогда не был аборигеном Игл-лейк. Как, впрочем, и Милл Уолк.

— Но мы ведь тоже никогда ими не были, мама, — сказала Сара.

— С другой стороны от этого кошмара — дом Тилманов, потом Лангенхаймов, Харбингеров и Джейкобсов. Все дома по размеру были где-то между крошечным домиком Спенсов и огромной усадьбой Апшоу, у всех были пострадавшие от времени серые фасады, пирсы и балконы, выходящие на озеро. И все, кроме дома Лангенхаймов, были заперты.

На другой стороне озера, как раз перед тем местом, где оно начинало сужаться, превращаясь постепенно в болото, стоял окнами на холм высокий дом с небольшим пирсом и узкой верандой, на которой едва могли бы разместиться два кресла и круглый столик. Дом явно нуждался в ремонте. Он также был заперт.

Том спросил, кому он принадлежит.

— О, — сказала миссис Спенс. — Уж лучше смотреть на это безобразие, чем на ту дрянь, что построил Родди.

— Но чей это дом? — спросила Сара. — Я никогда не видела, чтобы там кто-то жил.

— Я пытался купить его, — сказал мистер Спенс. — Но владелец даже не стал со мной разговаривать. Этого человека зовут...

— Леймон фон Хайлиц, — догадался Том. — Он живет через улицу от нас.

— О, посмотрите, Бадди заметил нас, — миссис Спенс запрыгала и замахала руками.

Моторная лодка с шумом неслась к другому концу озера. Стоящий у штурвала приземистый Бадди Редвинг делал руками какие-то совершенно бессмысленные жесты. Он нажал на гудок, вспугнув птиц на берегу, изобразил нацистское приветствие, затем снова нажал на гудок, резко повернул руль и развернул лодку, чуть не зачерпнув бортом воды. Его спутник с белокурыми волосами до плеч не двигался и никак не реагировал на действия Бадди.

— О, что это за девушка там, с Бадди, — удивилась миссис Спенс.

— Вовсе не девушка, — сказал Джерри. — Это Кип. Старый добрый Кип Карсон, приятель Бадди.

Лодка Бадди причалила к центральному пирсу возле усадьбы Редвингов, он спрыгнул на землю и обмотал веревку вокруг столба. Рыхлый живот Бадди свисал поверх плавок его купального костюма. И еще у него были короткие кривые ноги. Бадди наклонился в сторону лодки и подал руку своему приятелю. Кип был абсолютно гол, тело его покрывал загар. Откинув назад волосы, он направился в сторону калитки в заборе. Бадди сделал правой рукой движение, как будто пьет что-то из бокала, и направился вслед за приятелем.

— Кип — хиппи, — пояснил Джерри. — Кажется, это называется так.

Миссис Спенс объявила, что Бадди пригласил Сару выпить вместе с ним и его приятелем, поэтому они заедут за дочерью позже. Джерри может отвезти их к дому, а Том пусть отнесет вещи в Усадьбу Апшоу. Она снова села в машину и решительно одернула Юбку.

— Думаю, не стоит волноваться по поводу того, что делают интеллектуальные юноши, оставшись вдвоем, — сказала она. — Наверное, этот молодой человек был единственным, с кем мог общаться Бадди, пока не приехали остальные.

— Нет, там еще пожилая леди, — сказал Джерри. — Но Бадди и Кип живут сами по себе. Два дня назад они прострелили зеркало в баре «Белого медведя».

Джерри свернул на дорогу, огибающую озеро с запада, и вскоре они проехали мимо пустой стоянки рядом с клубом.

— Интересно, что это за пожилая леди у них в гостях, — сказала миссис Спенс. — Мы наверняка ее знаем.

— Ральф и миссис Редвинг зовут ее тетушка Кейт. Она тоже из Редвингов, но живет в Атланте.

— О, конечно. Мы тоже знаем ее, дорогой, — воскликнула миссис Спенс.

— Я не знаю, — угрюмо буркнул ее муж. «Линкольн» остановился у главных ворот усадьбы Редвингов, и мистер Спенс вылез из машины, чтобы выпустить Сару.

— Когда поздороваешься с Бадди, приходи домой, — велела дочери миссис Редвинг. — Я уверена, что вечером мы все вместе будем обедать с Ральфом и Катинкой.

— И Том тоже, — сказала Сара.

— У Тома наверняка много дел. Мы не можем навязывать ему приглашение.

Джерри снова завел мотор, Сара помахала им вслед, и машина поехала к домику Спенсов.

— Конечно, мы знаем эту тетушку Кейт, — настаивала на своем миссис Спенс. — Она была замужем за Джонатаном. Они жили в Атланте. Ей сейчас что-то около семидесяти. А ее девичья фамилия была — видишь, даже я это знаю, — ее девичья фамилия была...

— Даффилд, — подсказал Том.

— Вот видишь! — торжествующе воскликнула миссис Спенс. — Даже он знает ее девичью фамилию.

Джерри высадил своих пассажиров у домика Спенсов, мистер и миссис Спенс, кивнув на прощанье Тому, поднялись на крыльцо, звеня ключами, а Том взял свои чемоданы и пошел через лес к усадьбе Гленденнинга Апшоу.

28

Поднявшись по длинной лестнице из залитого бетоном известняка, Том оказался на крыльце. Справа от него виднелось то место, где кончались сосны и начиналась лужайка Родди Дипдейла.

Дверь открылась перед Томом, и лучи солнца осветили темную прихожую. На пороге стояла высокая молодая женщина.

— Итак, ты здесь, — сказала она. — Ты ведь внук Глена? Том Пасмор?

Том кивнул. Женщина чуть наклонилась вперед, чтобы разглядеть, нет ли кого-нибудь за его спиной, и впечатление молодости тут же исчезло. В волосах виднелись седые пряди, а на щеках — глубокие морщины. И все же, несмотря на возраст, она была по-прежнему миловидна.

— Я — Барбара Дин, — сказала она, отступая на шаг, чтобы взглянуть в лицо Тома, и тот вдруг сразу понял, что ей интересно, как он отреагировал на ее имя.

На Барбаре Дин была черная шелковая блузка, облегающая верная юбка и две нитки жемчуга. Эта одежда не привлекала к ней внимания и в то же время не скрывала от взгляда линии ее тела, над которыми, казалось, обязательно должно было быть другое, более молодое лицо.

— Почему бы тебе не внести внутрь чемоданы. Я покажу тебе твою комнату. Ведь ты здесь впервые, не так ли?

— Да, — сказал Том, входя внутрь дома.

— На этом этаже у нас две комнаты — гостиная и кабинет, из которого можно пройти на пирс. Кухня вон под той аркой, там все в безукоризненным состоянии. Флори Трухарт приходила убираться сегодня утром.

Деревянные стены и пол успели потемнеть от времени. На стенах висели оленьи рога и фотографии огромных рыб. Мебель ручной работы покрывали выцветшие накидки. На небольшом пятачке рядом с кухней стояли стол орехового дерева и шесть стульев с круглыми спинками. Высокие окна, покрытые пылью, едва пропускали свет. Два окна выходили на берег озера, другие два — на крыльцо. Том был почти уверен, что с мебели только сегодня сняли чехлы.

— Что ж, — произнесла рядом с ним Барбара Дин. — Мы сделали, что могли. Когда ты пробудешь здесь немного, дом станет выглядеть более обитаемым.

— А миссис Трухарт по-прежнему ходит сюда убираться? — спросил Том. — А я думал, она...

— Мисс Трухарт. Флори. Ее брат работает здесь почтальоном. Барбара решительно направилась к широкой деревянной лестнице, покрытой красным индейским ковром, и Тому снова показалось, что внутри ее живут две женщины — сильная молодая женщина и еще другая — пожилая и очень властная.

— Кстати, когда приносят почту? — спросил Том, поднимая чемоданы и направляясь вслед за Барбарой.

Она удивленно взглянула на него через плечо.

— Кажется, письма опускают в ящик около четырех. А что? Ты ждешь от кого-то известий?

— Думаю, я сам буду писать письма, пока живу здесь.

Барбара кивнула, словно желая дать понять, что запомнит это.

— Спальни находятся на втором этаже, — сказала она. — В первой я храню кое-какие вещи, поэтому тебе я решила отвести ту, что побольше. Справа от нее ванная. Тебе не надо помочь с чемоданами? Надо было мне спросить об этом раньше.

Обливаясь потом. Том поставил чемоданы и энергично замотал головой.

— О, Боже, — Барбара быстро подошла к Тому и без особого усилия подхватила чемодан побольше.

Комната Тома была в задней части дома, здесь пахло воском лимоном. Паркет и деревянные панели, которыми были обшиты стены, были натерты до блеска. Барбара Дин поставила чемодан на узкую кровать, покрытую выцветшим индейским пледом, Том поставил рядом чемодан, который нес сам. Затем он подошел к стеклянной двери, ведущей на балкон, рядом с которым рос огромный дуб.

— В этой комнате жила твоя мама, — сказала Барбара. Сорок лет назад его мать выглянула из этого окна и увидела Антона Гетца, бегущего сквозь деревья к своему дому. А сейчас он не мог даже разглядеть землю внизу.

Том отвернулся от окна. Барбара Дин внимательно изучала его, сидя на кровати рядом с чемоданами. Черная юбка доходила ей до колен, слегка обнажая ноги, которые выглядели бы под мини-юбкой не хуже, чем ноги миссис Спенс. Она натянула юбку на колени, и Том вдруг покраснел.

— Сейчас на озере очень тихо, — сказала Барбара. — Мне так нравится гораздо больше, но тебе, возможно, будет скучно.

Том сел на кресло возле небольшого квадратного столика с шахматной доской на крышке.

— Ты — приятель Бадди Редвинга? — спросила Барбара.

— Я почти не знаю его. Он старше года на три-четыре.

— Это очень плохо — ты выглядишь старше своего возраста.

— Тяжелая жизнь, — пошутил Том, но Барбара не ответила на его улыбку. — А вы живете здесь круглый год?

— Я приезжаю сюда три-четыре раза в неделю, а все остальное время живу в городе — там у меня свой дом. — Барбара внимательно оглядела комнату, словно проверяя, нет ли где-нибудь пыли. — А что ты знаешь обо мне? — спросила она, глядя в стену напротив кровати.

— Я знаю, что вы были моей акушеркой — или акушеркой моей матери, не знаю, как это лучше сказать.

Барбара искоса взглянула на Тома, поправляя одной рукой волосы.

— И еще я знаю, что вы были свидетельницей на свадьбе моих родителей.

— А еще?

— Еще я догадываюсь, что вы следите за этим домом по просьбе моего дедушки.

— И это все?

— К тому же, сегодня я заметил, что вы — прекрасная наездница. Когда мы ехали из аэропорта, я видел, как вы скачете на лошади.

— Я стараюсь выезжать верхом рано утром, когда кругом никого нет. Но сегодня пришлось выехать попозже, так как в доме было много дел. Я как раз закончила переодеваться, когда ты постучал в дверь. — Барбара выдавала из себя призрачное подобие улыбки и снова поправила юбку. — Мы будем проводить вместе по крайней мере несколько дней в неделю, поэтому я хочу, чтобы ты знал: мне очень дорог мой покой. Моя комната для тебя — запретная зона.

— Конечно, — согласился Том.

— Я держусь подальше от людей с Милл Уолк и хочу, чтобы мне отвечали той же любезностью.

— Но мы можем, по крайней мере, разговаривать друг с другом? — спросил Том.

На мгновение лицо Барбары смягчилось.

— Конечно, мы можем разговаривать. И мы будем разговаривать. Я вовсе не собиралась быть с тобой резкой, но... — Она покачала головой. Жест этот показался Тому одновременно женственным и раздраженным. Барбара явно собиралась сказать ему что-то такое, что до этого собиралась скрыть. — На прошлой неделе ограбили мой дом. И это очень меня расстроило. Я ведь такой человек — я стараюсь, чтобы посторонние люди не знали даже, где я живу. А когда я вернулась в город и увидела, что в мое отсутствие кто-то забрался в дом...

— Понимаю, — сказал Том. Это действительно многое объясняло, но вовсе не проясняло, почему Барбара Дин держала в секрете свой адрес. — А злоумышленника так и не нашли?

Барбара покачала головой.

— Тим Трухарт, шеф местной полиции, считает, что это какая-то банда, орудующая за пределами города. Возможно, совсем далеко, например, на озере Верхнее. Несколько лет подряд здесь случались летом подобные вещи. Обычно они забирались в дома тех, кто приезжает на лето, и крали телевизоры и стереосистемы. Но никогда не думаешь, что такие вещи могут коснуться тебя лично. Многие жители Игл-лейк даже не запирают двери. А теперь я расскажу тебе самое неприятное. — Барбара в упор посмотрела на Тома. — Они убили мою собаку. Конечно, когда-то я завела его как сторожевого пса, но давно уже перестала воспринимать в таком качестве. Он был для меня просто милым добрым животным — это был чау-чау. Ему перерезали горло и оставили посреди кухни. Это стало как бы их визитной карточкой. — Барбара едва сдерживала слезы. — В общем, после этого я перевезла сюда кое-что из своих вещей. Здесь они в большей безопасности. Но я по-прежнему очень нервничаю. И очень злюсь. Но это очень личное.

— Мне очень жаль, — сказал Том.

И тут же понял, что напрасно произнес эти слова.

Барбара Дин нахмурилась и резко вскочила с кровати.

— Я вовсе не хотела утомлять тебя всем этим. И не говори об этом в усадьбе Редвингов, хорошо? Люди с Игл-лейк не любят неприятных происшествий. Ты ведь наверняка захочешь выйти осмотреть окрестности и познакомиться с соседями. В клубе начинают подавать ужин в семь. Если, конечно, ты не хочешь, чтобы я сама что-нибудь для тебя приготовила.

— Я пообедаю в клубе. Но потом — сможем мы еще поговорить?

— Если хочешь, — сказала Барбара, выходя из комнаты.

Том прислушался к ее шагам. Дверь комнаты захлопнулась. Том подошел к кровати. Расстегнул чемоданы, достал оттуда свои книги и вещи, развесил одежду в гардеробе, напоминавшем гроб с лампочкой внутри, а чемоданы засунул под кровать. Затем он встал и еще раз оглядел почти пустую комнату с отделанными деревянными панелями стенами. Теперь, когда здесь не было Барбары Дин, вся комната напоминала ему гроб. Он взял книгу и вышел в коридор.

По другую сторону лестницы находилась дверь в комнату Барбары Дин. Сейчас она была закрыта. «Что ты знаешь обо мне?» Том представил себе, как Барбара сидит в кресле у окна и смотрит на озеро.

До его ушей донесся рокот моторной лодки.

Том спустился вниз, представляя, как Барбара Дин прислушивается к скрипу половиц и ступенек. Он прошел через прихожую, вошел под арку и оказался в кухне. Она напоминала кухню Леймона фон Хайлица — с открытыми полками, широкими столами и длинной черной печкой. Стены были отделаны такими же панелями, как и спальня, где жила когда-то его мать. Когда-то они, наверное, были светло-коричневыми, но стали от времени серыми. В щели между досками забились пыль и грязь. Единственным современным прибором в кухне был небольшой белый холодильник. На кухонном столе рядом с ним лежала завернутая в целлофан буханка черного хлеба. Том включил воду над квадратной латунной раковиной и вымыл лицо и руки куском старого хозяйственного мыла. Затем вытерся холщовым полотенцем. Барбара Дин к его приезду заполнила холодильник молоком, яйцами, сыром, беконом, хлебом, копченой говядиной и мясом для сэндвичей. Том подул в пыльный стакан, затем налил туда молока и, взяв с собой, отправился в кабинет.

Полки с никогда не читанными книгами висели над письменным столом со старым черным телефоном и письменным прибором, в котором не было ни одной ручки. На полу лежал овальный связанный крючком розовый с зеленым коврик, другой такой же, но коричнево-бежевых тонов, покрывал диван. В одном конце дивана стоял торшер, другой такой же — около стола. В комнате было почти жарко. Она больше чем какое-либо другое помещение в доме напоминала ему о дедушке. Том подумал, что эта небольшая комната, выходящая на озеро, была любимым местом Глена Апшоу в этом доме. Сквозь пыльные окна проникали солнечные лучи, достигавшие лишь до половины комнаты. Рев моторки становился все громче. Том глотнул немного молока и уселся за стол. Он начал открывать один за другим ящики, в которых обнаружил старые блокноты и толстую пачку бумаги. Наверху каждого листа было напечатано: «Гленденнинг Апшоу, Игл-лейк, Висконсин». Здесь же лежала тоненькая телефонная книжка с абонентами Игл-лейк и Гранд Форкс. Том открыл книгу на букве Д. Номер Барбары Дин не был включен в справочник. Он допил молоко, поставил стакан на телефонную книгу и вышел из кабинета.

Бадди Редвинг выписывал на своей лодке посреди озера аккуратные восьмерки. Две белокурые головки величиной с теннисный шарик мотались из стороны в сторону, когда лодка заворачивала слишком уж резко. Волосы Кипа Карсона были длиннее, чем у Сары. Том присел за покрытый царапинами стол из дерева секвойи и стал наблюдать за лодкой. Когда лодка поравнялась с ним, двое пассажиров вскинули руки и что-то прокричали, а Бадди издал звук, напоминавший хриплое карканье. Сара помахала Тому, и он помахал в ответ, а Бадди крикнул что-то грубое, но неразборчиво. Сара снова подняла руки. Бадди направил лодку в самую гущу тростника, мотор сначала взвыл, а потом вдруг резко замолк. Над озером воцарилась тишина. Крикнула какая-то птица, ей ответила другая. Бадди перебрался в заднюю часть лодки и начал дергать за шнур. Сара показала рукой в сторону клуба.

Том встал и вышел на пирс. В ста футах от него мистер и миссис Спенс в новых летних нарядах принимали на собственном пирсе воздушные ванны. Мистер Спенс стоял спиной к Тому, подперев кулаками бока, и покачивал головой, глядя, как Бадди не может справиться с лодкой. Миссис Спенс облокотилась о перила, увидела Тома и тут же отвернулась.

На самой середине озера выскочила из воды и, блеснув на солнце, упала обратно рыба. По воде разошлись круги.

Справа от Тома находился пирс Дипдейла, уходивший далеко в воду. За ним виднелась купальня Тилманов. Том подошел к краю своей купальни, чтобы рассмотреть коттедж Тилманов, но сумел разглядеть сквозь густые деревья лишь серую дверь, закрытое ставнями окно и кусок стены. Мотор лодки Бадди издал кашляющий звук и снова затих. Том повернулся и увидел, что Кип Карсон бредет к берегу по пояс в воде. Грудь и руки его были бледными и костлявыми, и выглядел он усталым.

— Джерри! Джерри! — кричал Бадди Редвинг требовательным тоном капризного ребенка. Наконец у калитки в заборе, окружавшем усадьбу, появился Джерри Хазек. Он успел сменить джинсы и свитер на серый костюм из блестящей ткани. Он посмотрел на лодку и снова исчез за забором.

Том вернулся в кабинет и достал из ящика стопку бумаги. Зачеркнув имя деда, он написал рядом печатными буквами свое собственное и, подумав несколько секунд, стал писать свое первое письмо Леймону фон Хайлицу. Исписав примерно страницу, он услышал, как быстро спустилась по лестнице Барбара Дин. Шаги ее затихли в гостиной. Том начал вторую страницу. Затем он услышал, как где-то за домом кто-то завел машину. Когда машина показалась на дороге, Бадди удалось наконец завести моторку. Том закончил письмо и посмотрел на часы. Два тридцать. Сложив свое послание, он снова порылся в ящиках и нашел стопку конвертов. Зачеркнув на одном из них имя деда, он написал сверху «Том», затем надписал адрес Леймона фон Хайлица и засунул письмо в конверт.

Выйдя из дома, Том направился вниз по тропинке. Возле ворот усадьбы Редвинга стояли две машины, а несколько других, более старых, были припаркованы на стоянке у клуба.

— Эй, кто это там? — раздался над головой Тома мужской голос. Подняв глаза, он увидел перегнувшегося через перила веранды Нейла Лангенхайма. Обгоревший красный лоб Нейла уже начал шелушиться, щеки и подбородок висели над воротом расстегнутой рубашки персикового цвета. Нейл Лангенхайм, ближайший сосед Пасморов, работал адвокатом компании Редвинга, и до сих пор Том видел его только в строгих черных костюмах.

— Я — Том Пасмор, мистер Лангенхайм.

— Том Пасмор? Вот как. Ты приехал пожить в доме дедушки? Том кивнул.

— И куда же ты идешь? Поднимайся сюда, парень, я куплю тебе пива. И вообще все, что ты захочешь.

— И иду в Игл-лейк отправить письмо и осмотреть город.

— Туда никто не ходит, — заявил мистер Лангенхайм. — И письма здесь тоже никто не пишет — о чем писать, когда ничего не происходит? А если бы и происходило — все, кому можно писать, находятся здесь, рядом.

Том помахал ему и отправился своей дорогой.

— Увидимся за ужином! — прокричал ему вслед Нейл.

29

На главной улице городка было множество магазинчиков, торговавших сувенирами, кафе, аптек, винных магазинов, закусочных с названиями вроде «Красный томагавк» и «Пояс Вампума», лавочка, где торговали рыболовными снастями, маленький ювелирный магазинчик, где продавали швейцарские часы и золото, кондитерская, кафе-мороженое, магазины, торгующие открытками и календарями с фотографиями котят, сидящих на соснах, а также фотография, художественная галерея с полотнами, изображающими уток с выводками утят или сидящих вокруг костра индейцев, и два оружейных магазина. Три маленьких магазинчика, связанных между собой переходами, продавали футболки со всевозможными эмблемами, деревянные пепельницы и кукол, изображавших индейских колдунов. Джипы и фургоны, наполненные детьми, проезжали по улице, целые семейства в шортах, индейских шляпах и туниках тащили пластиковые мешки с покупками, на которых изображены были сосны или огромные рыбы, попавшиеся на удочку.

В самом начале главной улицы, между деревянной почтой и библиотекой стояло двухэтажное каменное здание, в котором располагалась редакция «Игл-лейк газетт». Дойдя до этого места, туристы обычно оборачивались и смотрели, не забыли ли они куда-нибудь зайти. Полицейский участок, напоминавший небольшую крепость, пристроился сбоку от ратуши, на которой висел белый плакат с надписью: «Администрация Игл-лейк благодарит вас за то, что вы решили нанести нам визит». Чуть ниже висел другой плакат — «Оленье озеро — 8 миль, Озеро потерянной луны — 12 миль, Северный полюс — 2.546 миль. Посетите поселение индейцев».

Том вошел в здание редакции и подошел к деревянной конторке. Лысоватый человек с бабочкой сидел за столом, а за ним другой — худой и высокий, в клетчатой рубашке — играл на линотипе, как музыкант на органе. Человек в бабочке поднял глаза и увидел Тома. Тогда он встал из-за стола и подошел к конторке.

— Хотите дать объявление? Можете написать текст на бланке, если, конечно, я найду его...

Он наклонился и заглянул под конторку.

— Я надеялся, что смогу просмотреть здесь старые номера вашей газеты, — сказал Том.

— За какое число? Все номера за последнюю неделю лежат на стойке у дивана, а более ранние подшивают и складывают в хранилище наверху. Вы просто хотите просмотреть подшивки или интересуетесь чем-то конкретным? Вообще-то наше хранилище не является одной из достопримечательностей города.

— Я хотел бы просмотреть последние номера с хроникой происшествий, особенно тот, где говорится об ограблении дома Барбары Дин. И еще мне нужны газеты за все лето двадцать пятого года, в которых писали об убийстве Джанин Тилман.

— А кто вы собственно такой?

Мужчина надел на нос очки в черепаховой оправе и внимательно поглядел на Тома.

«Если сказать, что я — любитель преступлений, этот парень вышвырнет меня отсюда, — подумал Том. — И будет абсолютно прав».

— Я учусь в Тулейне на факультете социологии, — сказал он. — На следующий год мне надо писать курсовую работу, и я решил собрать кое-какой материал, пока отдыхаю здесь.

— Преступность в курортных районах или что-нибудь в этом роде?

Том сказал, что пока еще не знает точно, как назовет свою работу.

— Может быть, прошлое и будущее? — предложил мужчина.

— Еще немного, и я попрошу вас написать ее за меня.

— Недели через две я бы отказался, — сказал мужчина. — Но сейчас здесь относительно спокойно. К середине лета на главной улице будет в два раза больше народу, чем сейчас, как ни трудно в это поверить. Кстати, меня зовут Чет Гамильтон. Я владелец и главный редактор этого убыточного предприятия.

Человек у линотипа тихонько захихикал.

Том также представился, и они с Гамильтоном пожали друг другу руки.

— Думаю, я могу отвести вас наверх, чтобы вы могли начать, но, конечно же, не могу постоянно находиться с вами. Когда закончите, положите все на место и погасите свет. Просто скажите мне, когда решите, что на сегодня хватит.

— Спасибо. Это просто замечательно.

Гамильтон вышел из-за конторки.

— Я писал статьи о местных ограблениях, — сказал он. — Так что можете воспользоваться моими материалами.

Гамильтон и Том вышли на улицу, подошли к двери с другой стороны здания, и редактор достал из кармана связку ключей.

— Вам важно понять одно, — сказал он. — Все люди, которые приезжают на Игл-лейк, у себя дома — серьезные, добропорядочные граждане. Они работают целыми днями и аккуратно платят налоги. Но, приехав сюда, на север, эти же самые люди превращаются в жадных до впечатлений детей, — найдя нужный ключ, Гамильтон вставил его в скважину. — Именно поэтому преступления в курортной зоне отличаются от преступлений в других местах. Оказавшись вдали от дома, люди меняются. — За дверью Том увидел обшарпанную лестницу. — Я поднимусь первым и включу свет.

Том последовал за Гамильтоном вверх по ступеням.

— Люди, которые никогда не зарились на чужое, становятся клептоманами, — продолжал тот.

Дойдя до конца лестницы, он повернул выключатель. Толстые подшивки «Газетт» расположились рядами на металлических полках. В дальнем конце хранилища стояли деревянный стол и стул.

— Вы ведь, наверное, с Милл Уолк? — спросил Гамильтон.

— Да, — подтвердил Том.

— Я так и думал. Вы ведь отдыхаете на Игл-лейк, а туда, сколько я себя помню, приезжают жители Милл Уолк. Дэвид Редвинг скупил когда-то всю землю вокруг озера и перепродал участки людям из своего окружения. — Редактор снял с полки два тома подшивок и положил их на стол. — К тому же, вы упомянули Джанин Тилман, а это имя может знать только человек с Милл Уолк. Она была первой дачницей, которую убили в этих местах. По крайней мере это было первое убийство, которое удалось доказать. — Гамильтон подошел к другой полке и взял два тома недавних подшивок. — Думаю, здесь вы найдете все, что хотите.

— Ваши слова прозвучали так, будто среди дачников случилось еще одно убийство, до Джанин Тилман.

Гамильтон улыбнулся.

— Именно так считал мои отец. Он был редактором «Газетт» в те дни. За год до убийства миссис Тилман в озере утонула женщина. Коронер объявил это смертью в результате несчастного случая, а большинство обитателей Игл-лейк считали, что это самоубийство. Но мой отец был уверен, что коронера просто-напросто подкупили. Видите ли, в те дни здесь не было постоянного коронера. Три человека исполняли эту обязанность по очереди — каждый по месяцу.

В комнате было душно и жарко, но Тому стало вдруг холодно.

— А вы помните имя этой женщины? — спросил он.

— Кажется, Магда.

Том понял вдруг, что никогда не слышал имени своей бабушки — Глен Апшоу постарался стереть из памяти близких все воспоминания о ней.

— Магда Апшоу? — переспросил он.

— Угадал, — Гамильтон наклонился над подшивками, но вдруг нахмурился и с подозрением посмотрел на Тома. — А ты уверен, что учишься на первом курсе колледжа. Что-то не похож ты на первокурсника — выглядишь моложе.

— Магда Апшоу — моя бабушка, — Том нервно сглотнул слюну.

— Ха! — редактор выпрямился. Руки его машинально поправили галстук-бабочку. — Мне очень жаль, я не хотел... — Он сделал шаг назад.

— Почему ваш отец считал, что ее убили?

— Ты можешь прочесть об этом, если хочешь. Отцу приходилось тщательно выбирать слова, чтобы не нажить неприятностей, но если ты умеешь читать между строк, то поймешь, что он имел в виду. — Гамильтон снова отправился к полкам и вернулся еще с одним томом подшивок. — Шеф полиции имел в те годы мало влияния — если ты помнишь, тогда был сухой закон — ив районе Игл-лейк вовсю торговали выпивкой. Кое-кто нажил на этом большие деньги. Шеф не обращал особого внимания на мелкие преступления, особенно когда речь шла о дачниках, никогда не оставлявших без работы бутлеггеров.

— На Милл Уолк полиция ведет себя так же, — вставил Том.

— Я слышал об этом. Ты, наверное, заметил, что у местных жителей свое отношение к людям с твоего острова. — Гамильтон хлопнул ладонью по переплету подшивки. — Вы, наверное, придете сюда завтра, поэтому можете оставить все на столе, только не забудьте про свет и дверь, хорошо?

Том кивнул.

Чет Гамильтон снял очки и убрал их в карман пиджака, а потом вопросительно посмотрел на Тома. Он был порядочным человеком, и появление Тома не могло не вызвать у него удивления и одновременно смущения.

— Мне кажется, даже если бы я не открыл свой болтливый рот, вы все равно догадались бы, что за год до смерти Джанин Тилман «Газетт» освещала гибель вашей бабушки. Это ведь наверняка сильно повлияло на всю вашу семью.

— У меня было несколько причин приехать на Игл-лейк, — сказал Том.

— Что ж, может быть вы найдете в этой комнате ответы на некоторые свои вопросы. — Чет стоял, засунув руки в карманы и раскачиваясь из стороны в сторону. — Мне жаль, что затронул болезненную для вас тему. Только отвлек вас от того, чем вы интересовались.

— Возможно, не так уж и отвлекли, — возразил Том.

— Когда я вижу вас здесь, то вспоминаю одного детектива, с которым отец обедал как-то несколько раз. Он тоже был с Милл Уолк. Люди называли его мистер Тень. Слышали о нем когда-нибудь?

— А мистер Тень читал заметки о смерти моей бабушки? — спросил Том.

— Нет. Его интересовало убийство Джанин Тилман. Мне кажется, это много для него значило. — Помахав Тому на прощанье, Гамильтон пошел к лестнице. Вскоре Том услышал, как внизу хлопнула дверь.

Снизу доносилось дребезжание линотипа, через окна проникали приглушенные звуки дорожного движения. Он открыл лежащий наверху том подшивок, подпер голову локтем и начал перелистывать страницы.

С.Л.Г. — Сэмуэл Лейраби Гамильтон, основатель «Игл-лейк газетт» видел в своем издании трибуну для выражения собственных достаточно агрессивных мнений и взглядов. За три часа, проведенных в хранилище, Том многое узнал об этом человеке, а также об Игл-лейк и его окрестностях. Сэм Гамильтон считал сухой закон и налоговую политику просто возмутительными фактами вмешательства правительства в жизнь граждан. Этот человек ненавидел защитников животных, борцов за права женщин и расовых меньшинств, Франклина Делано Рузвельта, социальное обеспечение, ограничения на владение оружием, Университет штата Висконсин, законы о свободе торговли и Роберта Лафолетт. Еще он терпеть не мог преступников и коррумпированных служителей закона, и при этом не стеснялся в выражениях.

В двадцатые годы в окна «Газетт» дважды стреляли в надежде убить, ранить или испугать ее бесстрашного редактора. Оба раза Сэм ответил на это коротенькими заметками, которые назывались «Трусы промахнулись!» и «Они промахнулись снова!»

С.Л.Г. выступал против интереса Редвингов к земле на Игл-лейк, называя их деятельность «иностранным вторжением». Милл Уолк фигурировал в его статьях не иначе как «Карибское полицейское государство», которое держалась на «всевозможных незаконных методах, известных тем, кто привык править с помощью страха». Одна из его передовиц называлась. «Головорезы на нашей земле».

Когда женщину тридцати шести лет нашли в озере в ночной рубашке с карманами, полными камней, а затем объявили жертвой несчастного случая и кремировали в течение двух дней, Гамильтон кричал во все горло о том, что в этом деле что-то нечисто.

С первой фотографии бабушки, которую довелось увидеть Тому, на него смотрело наивное детское лицо с испуганными глазами, которое обрамляли белокурые волосы, собранные в хвост на затылке. Магда Апшоу стояла, облокотившись о перила клуба Игл-лейк, и держала на руках пухленькую девочку с завитыми локонами с таким видом, словно хотела защитить ребенка от чего-то невидимого никому, кроме нее.

Из помещенной ниже заметки Том узнал, что его бабушка была дочерью венгерского иммигранта, владевшего небольшим ресторанчиком на Майами-бич. Закончив школу, она работала в ресторане, пока не вышла замуж за человека на восемь лет младше ее.

Гленденнинг Апшоу женился на необразованной дочери иммигранта намного старше себя; буквально втолкнул ее в общество Милл Уолк, состоящее сплошь из снобов и англофилов, и почти тут же начал ей изменять.

Читая газеты, Том постепенно приходил к мысли, что после смерти жены Глен Апшоу чувствовал себя не хуже, чем до нее. Все шло так, как ему хотелось — у Глена была его работа, его псевдосекретные отношения с Максвеллом Редвингом, его дочь, его спокойствие, дом на Истерн Шор-роуд.

Сэмуэл Лейраби Гамильтон появился на Игл-лейк вскоре после того, как обнаружили тело Магды Апшоу. Тело достали со дна с помощью драги после того, как оно пробыло в воде пять дней, оно было сильно повреждено крючьями и камнями со дна озера. Но редактор был уверен, что не все повреждения, обнаруженные на трупе, можно было объяснить этими причинами. Больше всего его возмутило, что тело было кремировано после проведенного второпях вскрытия, и то, что являлось по крайней мере самоубийством, изобразили как несчастный случай. Справедливость с острова Милл Уолк — все те же головорезы на нашей земле.

Через неделю после того, как урну с прахом Магды Апшоу передали ее родителям, руководство клуба Игл-лейк заменило всех официантов, поваров и барменов на людей из Чикаго. Теперь никто из работников клуба не смог бы позвонить в редакцию газеты, если бы еще кто-нибудь из его членов умер при странных обстоятельствах.

Вскоре после этого Гамильтон узнал, что гангстеры скупают дома и усадьбы в другой части района, и это отвлекло его внимание от смерти Магды Апшоу.

В следующем томе Том нашел отчеты об убийстве Джанин Тилман, которые уже видел у Леймона фон Хайлица. «В озере найдено тело Джанин Тилман», «Местного жителя обвиняют в убийстве миссис Тилман», «Тайна оказалась трагедией». Фотографии миссис Тилман, Майнора Трухарта, Леймона фон Хайлица, Антона Гетца. Однако читая эти статьи в доме фон Хайлица, Том не уловил один нюанс, который заметил сейчас, — он не обратил внимания на то, с каким восторгом приветствовал редактор «Газетт» появление Леймона фон Хайлица. Мистер Тень был не просто знаменитостью — он был героем. Проведенное им расследование помогло спасти невиновного местного жителя и репутацию Игл-лейк. Леймон фон Хайлиц был для жителей городка в ряду мировых достопримечательностей. Он был Лувром Колизеем и Микки-Маусом одновременно. Он был человеком, которого так долго ждал С.Л.Г.

Гамильтон организовал на свои деньги праздник в честь Леймона фон Хайлица, он напечатал статью, в которой излагались взгляды фон Хайлица на нераскрытые тайны прошлого, он ввел специальную колонку, в которой знаменитый детектив отвечал на вопросы, заданные ему читателями. И детективу-затворнику пришлось сдаться и позволить сделать из себя знаменитость, нарушив тем самым свой покой. Он пожимал сотни рук, признавался в том, что его любимый цвет — синий кобальт, любимые музыкальные произведения — «Горячая пятерка» Луи Армстронга и «Сотворение мира» Франца Йозефа Гайдна, любимый портной — Хантсман с Сейвил-роуд, любимая книга — «Золотой котел», а любимый город — Нью-Йорк. Он считал, что нельзя быть великим детективом от рождения, подобно тому, как люди рождаются великими художниками, им нельзя стать, подобно тому, как становятся хорошими солдатами, — им надо сначала родиться, а потом стать.

Затем Том изучил отчеты о современных кражах и ограблениях в районе Игл-лейк. Он прочел, чьи дома были ограблены и что унесли грабители — это были усилители, складные столы, кольца, ковры, телевизоры, музыкальные инструменты, картины, антикварная мебель, средство от потливости, одежда, деньги — словом, все, что можно было перепродать. Во время ограблений, которые начались три года назад и продолжались обычно с июня до сентября, были убиты еще две собаки, кроме чау-чау Барбары Дин. Во всех случаях животные были любимцами своих хозяев. Грабители начали с домов дачников, но в прошлом году они несколько раз вламывались в дома постоянных жителей Игл-лейк. В статьях Чета Гамильтона высказывались те же идеи, которые он изложил чуть раньше Тому, и намекалось на то, что все эти преступления вполне могли совершить подростки из благополучных семей, приезжающих сюда на лето.

Том поступил так, как поступил бы на его месте Леймон фон Хайлиц, — он тщательно изучил все статьи в газетах за последний месяц — операции с недвижимостью, заседания городского совета, аресты за вождение машины в нетрезвом виде, за браконьерство, за нанесение телесных повреждений. Еще он прочитал о новых назначениях в городской коммерческой палате, о путешествии в Мэдисон, организованным клубом «4-аш», о дорожных происшествиях, скандалах и поножовщине в барах, перестрелках, просьбах выдать лицензию на торговлю спиртным, о тыкве огромных размеров, выращенной мистером и миссис Леонард Вейл. Том делал кое-какие заметки на бумаге, взятой из стола Гленденнинга Апшоу, которую принес с собой. Уходя, он оставил подшивки на столе и выключил свет. Спускаясь по лестнице, Том думал о Магде Апшоу, собаке Барбары Дин и магазине, торгующем машинами, на Саммерс-стрит, принадлежавшем компании «Редвинг холдинг».

Почта, находившаяся за толстым забором, напоминала пограничный пост из старых вестернов Джона Форда. Том стоял перед почтой, раздумывая, как лучше поступить: опустить письмо в почтовый ящик или дождаться следующего дня и лично вручить почтальону. Было уже больше пяти часов, и почти все туристы разъехались по своим мотелям и турбазам. Голубой «кадиллак» пытался развернуться на слишком узком для него пятачке. Едущие за ним машины отчаянно гудели, а водители, движущиеся по встречной полосе, отчаянно жали на тормоза. Из открывшейся дверцы «кадиллака» вывалился на улицу мужчина в розовой рубашке и красных шортах. Он помахал возмущенно кричавшим что-то людям в других машинах, затем снова сел за руль и, не закрывая дверцы, неуверенно дал задний ход. Синий почтовый фургон, объехав злополучный «кадиллак», остановился у здания почты. Стройный черноволосый мужчина в синей форменной рубашке вылез из машины и достал из багажника мешок с почтой.

Том подошел поближе, почтальон поднял на него глаза и сказал:

— Опять пьяный за рулем. Грустно говорить об этом, но летом в нашем городе часто видишь подобные сцены.

Он покачал головой, взвалил мешок на спину и направился по дорожке к входу в здание.

— Извините, — окликнул его Том. — Вы случайно не знаете человека по имени Джо Трухарт?

Мужчина остановился и посмотрел на Тома. Взгляд его нельзя было назвать ни враждебным, ни дружелюбным. В нем не заметно было даже удивления. Мужчина опустил мешок на землю и сказал:

— Да, я знаю Джо Трухарта. Я очень хорошо его знаю. А кого это интересует?

— Меня зовут Том Пасмор. Я только что прилетел с Милл Уолк, и человек по имени Леймон фон Хайлиц просил меня передать привет Джо.

Почтальон улыбнулся.

— Так что же вы сразу не сказали? Вы нашли того, кого искали. И скажите мистеру фон Хайлицу, что я тоже передаю ему привет. — Он протянул Тому большую загорелую руку, и тот с удовольствием пожал ее.

— Мистер фон Хайлиц просил меня писать ему и сказал, что лучше передавать письма лично вам. Он сказал еще, что никто не должен видеть, как я это делаю, но мне кажется, сейчас за нами вряд ли кто-то наблюдает.

Трухарт взглянул через плечо на дорогу и снова улыбнулся.

— Они все не могут оторвать взгляда от места аварии, которая чуть было не произошла. Мистер фон Хайлиц просил меня позаботиться о вас. Вы уже написали письмо? — Том передал ему конверт и Трухарт засунул его в задний карман брюк. — Я думал, что мы встретимся возле почтовых ящиков. Я обычно приезжаю на Игл-лейк в начале пятого.

Том объяснил, что пришел в город раньше этого времени, и они договорились, что впредь он будет ждать около почтовых ящиков, если понадобится снова передать письмо.

— Только не ждите на открытом месте, — сказал почтальон. — Прогуливайтесь по лесу, пока не услышите, что подъехал мой фургон. Раз уж мы должны прятаться, надо все делать по правилам.

Они снова пожали друг другу руки, и Том вернулся на главную улицу и слился с толпой, по-прежнему наблюдавшей за постепенно рассасывающейся дорожной пробкой.

30

Зайдя внутрь почты, Джо Трухарт поздоровался с почтмейстершей, невидимой за нагромождением коробок, за которыми она сортировала почту. Затем он вынул из кармана письмо Тома и положил его на верхнюю полку с посылками, туда, где миссис Корки Малсон, седоволосая женщина ростом четыре с небольшим фута, ни за что не смогла бы его разглядеть. Затем он вывалил на стол содержимое своего мешка и начал сортировать его и рассовывать в другие мешки, за которыми в пять тридцать должна была приехать машина. Затем он помог Корки рассортировать и разложить по коробкам корреспонденцию третьего класса и попрощался с ней, когда она ушла домой готовить обед.

Перед тем как прибыл фургон из центрального почтового отделения, раздался стук в дверь с надписью «Только для служащих», которой пользовались лишь Джо и Корки. Джо вскочил из-за стола почтмейстерши, где заполнял бланки, и открыл дверь. Он обменялся парой слов со стоящим на пороге мужчиной, затем передал ему письмо, которое достал с полки для посылок. Когда мужчина ушел, Джо снова уселся за стол и стал ждать прибытия почтового фургона.

31

С улицы доносился скрип тормозов и скрежет металла о металл. В двух кварталах от почты голубой «кадиллак» вынесло задней частью поперек встречной полосы. По обе стороны от дороги стояли люди в ярких летних нарядах и наблюдали за случившимся с таким видом, словно пришли посмотреть на парад.

Подойдя поближе, Том увидел, что «кадиллак» врезался сразу в несколько машин, причем та, что оказалась первой, выглядела особенно ужасно — словно на нее наехал грузовик.. Водитель «кадиллака» попытался справиться с ситуацией, тараня препятствия, возникшие на его пути, а когда это не получилось, дал задний ход и заглушил мотор. Том начал пробираться сквозь собравшуюся толпу. Человек в розовой рубашке вылез из машины и теперь глядел вокруг, как попавший в капкан медведь.

Толпа взволнованно гудела. Полисмен в облегающей синей форме бежал к середине улицы, он был похож на героя какого-то кинофильма — белокурые волосы, мужественный квадратный подбородок. Какой-то странный, тощий старик в гавайке выскочил из толпы и стал кричать сначала на пьяного в розовой рубашке, а потом и на полисмена. Тот подошел к нему, подпер бока руками и стал что-то говорить. Старик перестал кричать. Пьяный устало прислонился к машине.

— Все закончено, — громким голосом произнес полицейский. — Расходитесь по домам.

Мужчина в розовой рубашке выпрямился и попытался что-то объяснить полицейскому, тыкая пальцем в его широкую грудь. Полицейский отстранил его руку. Отступив в сторону, он подтолкнул пьяного к машине и быстро надел на него наручники. Открыв заднюю дверцу «кадиллака», он втолкнул пьяного внутрь.

Из толпы послышались одобрительные возгласы. Полисмен поправил фуражку, подтянул ремень и обошел вокруг машины, чтобы сесть за руль. Переключив передачу, он дал задний ход, затем повернул руль, и машина двинулась вперед. Помятый «кадиллак» проехал по улице во главе колонны машин и свернул влево.

Толпа не собиралась расходиться — всем хотелось обсудить происшествие. Том обошел семью из трех человек, жующих сэндвичи и наблюдавших за начинающими разъезжаться машинами, потом прошел между двумя парами, которые спорили, что сделать в первую очередь — зайти в «Красный томагавк» выпить пива или пойти покупать рубашку какому-то Тедди. Дойдя до края тротуара, Том решил перейти на другую сторону, где толпа была не такой густой.

— Смотри, парень, — прошептал кто-то за его спиной, и прежде чем Том успел обернуться, его больно ударили под левое колено и толкнули прямо на мостовую.

Том успел выбросить вперед руки и сделать, пошатываясь, несколько шагов, прежде чем колени его подогнулись. В толпе раздались крики, машины громко загудели. У Тома остановилось сердце. Он увидел за лобовым стеклом фургона с чемоданами, прикрепленными к крыше зеленой сеткой, лица мужчины и женщины с выпученными глазами и открытыми ртами. Том отчетливо запомнил выражение их лиц и цвет сетки, но в следующую минуту он не видел уже ничего, кроме надвигавшегося на него массивного капота и решетки радиатора. Колени его гнулись, как зеленые ветки дерева. Он упал на землю воздух вокруг стал черным и наполнился какофонией звуков.

Уши Тома наполнил какой-то рокочущий звук, но его тут же сменила едва слышная музыка, а вместе с ней пришло воспоминание о пронизывающей душу гармонии, над Томом склонился мальчик которым был он сам в возрасте десяти лет, и тихо произнес: «Музыка объясняет все». Потом перед глазами замелькали пыль и гравий, и Том отчетливо видел тень, отбрасываемую каждым камушком.

Тонкий визгливый голос, напоминавший гуся из детских мультфильмов, закричал над ухом:

— Да этот парень пьян!

Том резко дернулся вверх. У него жутко ныло колено. За ветровым стеклом ближайшей машины он разглядел испуганные глаза мужчины в бейсбольной Кепке. Взглянув через плечо, он увидел задние фары фургона с чемоданами на крыше. Мужчина с короткой стрижкой дрожащими руками помог Тому подняться.

— Машина проехала прямо над вами, — сказал он. — Вам очень повезло.

— Кто-то толкнул меня, — произнес Том.

Он услышал, как толпа, словно эхо, повторяет на разные голоса его слова.

Мужчина и женщина выскочили из остановившегося фургона и побежали к Тому. Женщина спросила, все ли с ним в порядке.

— Кто-то толкнул меня, — повторил Том. Мужчина и женщина сделали еще шаг в его сторону, и Том поспешил заверить их, что с ним все в порядке.

Они вернулись в фургон, а мужчина с короткой стрижкой помог Тому зайти на тротуар. Движение снова возобновилось.

— Хотите поговорить с полицейским? — спросил он. — Вам, наверное, лучше присесть.

— Нет, со мной все в порядке, — заверил его Том. — Вы не видели, кто меня толкнул.

— Я видел только, как вы вылетели на мостовую. — Он отпустил руку Тома и отступил на шаг назад. — Если вас действительно толкнули, то лучше поговорить с полицейским. — Он оглянулся в поисках служителя закона.

— Возможно, это был несчастный случай, — сказал Том, и мужчина энергично закивал.

— У вас испачкано лицо, — сказал он.

Том вытер лицо и начал отряхивать одежду. Когда он снова поднял глаза, мужчина с короткой стрижкой уже исчез. Остальные люди, собравшиеся вокруг, внимательно смотрели на него, но никто не приближался. Голова его была легкой, как воздушный шар, а тело вообще не имело веса — казалось, что легкий ветерок способен сбить его с ног. Том отряхнул колени и пошел в сторону шоссе.

32

Сара Спенс вскочила с чугунной скамейки рядом с почтовыми ящиками, как только Том показался на тропинке между огромными дубами и соснами. Она успела принять душ и переодеться в голубое льняное платье без рукавов, волосы ее блестели.

— Где ты был? — спросила она. А через минуту, увидев, в каком состоянии одежда Тома, встревоженно произнесла: — Что случилось?

— Ничего серьезного. Пошел на озеро и упал. — Он, прихрамывая, подошел к Саре.

— Ты упал? Мистер Лангенхайм сказал, что ты пошел в город, но он мог плохо расслышать. Так где же ты упал?

Сара подошла вплотную к Тому, взяла его за руку и посмотрела на него снизу вверх своими серьезными широко посаженными глазами.

— На главной улице, — признался Том. — Зрелище было что надо.

— С тобой все в порядке? — Сара не сводила с его лица беспокойных глаз. Том кивнул. Тогда девушка обвила руками его шею и, как котенок, прижалась к груди. — И как же тебя угораздило упасть посреди главной улицы?

— Так уж повезло, — он погладил Сару по голове и только теперь ощутил, что к нему возвращается способность чувствовать. — Я расскажу тебе об этом позже.

— Разве ты не видел, как я показала, что хочу встретиться с тобой в клубе?

— Мне надо было опустить письмо. — Сара склонила голову набок, вопросительно глядя на Тома. — И еще я хотел просмотреть кое-какие статьи в старых газетах.

Взявшись за руки, они пошли по тропинке между деревьями. Том изо всех сил старался не хромать.

— Я успела прожить за сегодняшний день уже три жизни, — сказала Сара. — И самая приятная была с тобой в самолете. Бадди очень злится на меня. Этим летом я не так очарована им, как в прошлом году. А это против правил — не быть очарованной Бадди Редвингом.

— Так он очень злится?

Сара подняла глаза.

— А что — ты боишься Бадди?

— Не то чтобы очень. Но просто кто-то толкнул меня прямо на мостовую. Я упал, и машина проехала надо мной.

— В следующий раз, когда ты отправишься на экскурсию, я хочу, чтобы ты взял меня с собой.

— Но ты ведь была с Бадди и его приятелем.

— А, с великолепным Кипом Карсоном. Знаешь, почему Бадди держит его при себе? Он таскает с собой целый мешок с таблетками и выдает их по одной, как конфеты. А разговаривать с ним все равно что с аптекарем. Бадди нравятся таблетки под названием «Малышка Долли». Это еще одна причина, почему он разозлился на меня. Я отказалась пробовать эту гадость.

С вершины холма, спускавшегося к озеру, они смотрели на тихую синюю воду и безлюдные усадьбы.

— Не думаю, что Бадди станет когда-нибудь бизнесменом, как его отец, — сказала Сара. — Но все же он не мог толкнуть тебя под машину. Около четырех он принял две мерзкие пилюли, а потом сидел вместе с Кипом в купальне и орал «Воу! Воу!»

— А как насчет Джерри Хазека?

— Шофера? Бадди заставил его забраться в озеро и вытянуть на берег лодку. Сначала это попробовал сделать Кип, но Кип не способен ни на что, кроме как глотать эти жуткие таблетки.

— А потом, когда лодку вытащили? Ты не видела в усадьбе Джерри или двух его друзей?

Почти все усадьбы выглядели абсолютно безлюдными, а на террасе клуба официант в расстегнутой куртке, прислонившись к стойке бара, широкими движениями расчесывал волосы.

— Мне кажется, они входили и выходили время от времени. Но почему ты так уверен, что это не был несчастный случай.

— Может быть. Город показался мне похожим на зоопарк.

Оранжевое полуденное солнце отражалось в водной глади. Они спустились с холма, храня молчание, полное самого глубокого смысла. Когда они подошли к болотистому краю озера, Сара вдруг отпустила руку Тома.

— Я думала, что здесь ты будешь в безопасности, — сказала она. — Здесь ведь никто ничем не занимается — все только едят, пьют и сплетничают. Но ты не пробыл здесь еще и дня, а кто-то уже пытался толкнуть тебя под машину.

— Это, наверное, был несчастный случай.

Сара почти застенчиво улыбнулась ему.

— Если хочешь, можешь пообедать сегодня с нами. Только не тычь ни в кого пальцем и не обвиняй в убийстве, как в последней главе детективного романа.

— Я буду вести себя хорошо, — пообещал Том.

Сара быстро обняла его.

— Бадди и Кип пригласили меня сходить с ними после обеда в «Белый медведь», но я сказала, что хочу остаться дома. Так что, если ты тоже решишь остаться одна...

Том принял душ в ванной рядом с бывшей спальней своей матери, обернул вокруг талии полотенце и вышел в коридор. Барбара Дин как раз уронила что-то тяжелое. Том поспешил к себе в комнату. Сняв с постели индейский плед, Том растянулся под ним, вдыхая запах свежевыстиранных простыней и плесени, и через несколько секунд заснул.

Он проснулся часа через полтора. Все кругом выглядело незнакомым. На мгновение Тому показалось, что это не он, а кто-то другой лежит один в пустой, но очень милой комнате. Сев на постели, он увидел висящее на стуле полотенце и только в этот момент понял, где находится. Он вспомнил разом весь сегодняшний день. Встав с постели, Том подошел к гардеробу и надел брюки защитного цвета и белую рубашку, галстук и синий пиджак, который Глория заставила его взять с собой. Сунув ноги в мокасины, он спустился вниз. Дом был пуст.

Том вышел на улицу и направился к клубу.

33

На первом этаже клуба к нему подошел загорелый молодой человек в белой рубашке с манжетами, облегающих черных брюках с атласными лампасами и начищенных до блеска черных ботинках. На мужчине не было, однако, ни пиджака, ни галстука, зато черные волосы его были набриолинены.

— Что вам угодно? — спросил он Тома.

По обе стороны широкой лестницы стояли плетеные кресла и деревянные столики со светлыми полированными крышками. Возле каждого столика стоял торшер с шелковым абажуром, и, хотя за окнами было еще светло, все лампы были зажжены. В помещении не было никого, кроме Тома и молодого человека, которого это явно устраивало.

Том представился, и молодой человек кивнул головой.

— О, мистер Пасмор. Мистер Апшоу уведомил нас, что вы можете пользоваться его членскими привилегиями все время своего пребывания на Игл-лейк. Вы обедаете сегодня один? Зайдете перед обедом в бар или вас сразу проводить к столику? — произнося все это, он смотрел Тому в лоб.

— А Сара Спенс уже здесь? — спросил Том.

Молодой человек закрыл глаза, затем снова открыл их — движение было слишком хорошо просчитано, чтобы можно было принять его за моргание.

— Мисс Спенс наверху со своими родителями, сэр. Спенсы будут обедать за большим столом вместе с Редвингами — они устраивают сегодня вечеринку.

— Тогда я сразу пройду наверх, — сказал Том, направляясь к лестнице.

Он поднялся на второй этаж, который заканчивался открытой террасой. На террасе стояли под полосатыми зонтиками три круглых белых столика, а в самой столовой находились десять столов побольше — ровно по количеству коттеджей жителей Милл Уолк, отдыхающих на севере. Три из десяти столиков были накрыты белыми скатертями, на них стояли свечи, цветы и бокалы для вина. У левой стены Том заметил сцену с небольшим роялем, специально отведенным местом для оркестра. За одним из столиков сидели Нейл Лангенхайм с женой. Нейл поднял бокал, приветствуя Тома, тот улыбнулся в ответ.

Сара, стоявшая у бара справа среди взрослых в спортивной одежде, сверкнула глазами в его сторону и пошла навстречу.

— Зачем ты надел этот галстук? — спросила она. — О, не обращай на меня внимания, я очень рада, что ты пришел. Подойди познакомься со всеми.

Сара подвела его к бару и представила Ральфу и Катинке Редвинг. Глава клана Редвингов улыбнулся Тому, продемонстрировав щель между передними зубами, и так крепко сжал его руку, что Тому стало немного больно. Маленькие черные глазки смотрелись чересчур жизнерадостно на его бледном лице. Жена Ральфа, которая была почти на голову выше мужа и уже успела покрыться загаром, обратила на Тома взгляд своих бесцветных глаз.

— Так ты — сын Глории, — сказала она.

— Внук Глена Апшоу, — уточнил ее муж. — Ты ведь первый раз здесь, не так ли? Тебе понравится. Это чудесное место. Иногда я подумываю о том, чтобы удалиться сюда на покой. Так хорошо было бы пожить одному среди этих чудесных лесов, вдоволь поохотиться и порыбачить. Тишина и покой. Тебе обязательно здесь понравится.

Том поблагодарил Ральфа за то, что тот разрешил ему лететь в своем самолете.

— Всегда рад сделать что-нибудь для Глена — одного из старейшин нашего острова. Очень солидный, уважаемый человек. Тебе понравился самолет? С тобой хорошо обращались?

— Я никогда раньше не летал на самолете, — сказал Том. Миссис Спенс подошла к Ральфу Редвингу. Она успела переодеться, и теперь на ней было розовое платье до колен с глубоким декольте. Она напоминала большой сахарный леденец.

— Я всегда говорила, что предпочитаю твой самолет самолету Фрэнка Синатры.

Ральф обнял ее за талию полной волосатой рукой.

— Страшно даже подумать, что мог бы натворить Фрэнк Синатра, если бы ты появилась на борту его самолета в этом платье. Ха-а! Разве я не прав? — Ральф не торопился отпускать миссис Спенс. Катинка Редвинг, делая вид, что не замечает этого, поднесла ко рту бокал с прозрачной жидкостью.

— Как тебе твой первый день на озере? — спросил мистер Спенс. — Успел развлечься?

— Не совсем, — ответил Том. — Я ходил в город и познакомился с Четом Гамильтоном.

Лицо Ральфа Редвинга стало вдруг неподвижным, а жена его отступила на шаг назад и прислонилась к стойке бара.

— С Томом произошла небольшая неприятность, — сказала Сара. — Он думает, что кто-то специально толкнул его с тротуара под машину. Тому повезло — машина проехала прямо над ним, не причинив ему вреда.

Живые глаза Ральфа стали вдруг какими-то плоскими, невыразительными.

— Лучше бы это случилось с Четом Гамильтоном, — сказал он. — Мы никогда не говорим здесь о Гамильтонах, — Ральф выдавил из себя улыбку. — Мы не трогаем их, они не трогают нас. Это очень мудро.

— Что случилось? Что произошло? — воскликнул человек, который разговаривал до этого с кем-то другим, но случайно услышал реплику Сары о том, что произошло с Томом. Он был примерного того же возраста, что и Ральф Редвинг, с черными волосами и загорелым лицом. — Кто-то толкнул тебя под машину? Ты не пострадал?

— Ничего серьезного.

— Том, это — Родди Дипдейл, — сказала Сара. — И Баз. Рядом с Родди стоял блондин лет тридцати пяти с голубым шарфом вокруг шеи. Он смотрел на Тома с тем же выражением интереса и сочувствия, что и мистер Дипдейл. Молодой человек был очень хорош собой. Вокруг пояса его был небрежно завязан ярко-желтый свитер. Казалось, что Родди и Баз взволнованы тем, что произошло с Томом, куда больше, чем члены кружка Редвингов.

— И все же, как именно это произошло? — настаивал Родди. Том рассказал все с самого начала. Пока он говорил, Родди потягивал из бокала какой-то напиток. Пожилая женщина, похожая на жабу, с лицом, практически лишенным подбородка, в упор глядела на Тома из-за спины База. Все остальные, кроме Сары, повернулись к бару.

— Господи, тебя же могли задавить! — воскликнул Родди Дипдейл. — Тебя чуть не задавили.

Баз спросил, не видел ли Том того, кто его толкнул.

— Нет, это было невозможно. И вообще, на тротуаре была такая толпа, что скорее всего меня толкнули случайно.

— Ты не обратился в полицию?

— А что я мог бы им сказать?

— Наверное, ты поступил правильно. Прошлым летом, недели за две до того, как мы сюда приехали, кто-то выбил в нашем доме все окна, вытащил половину того, что находилось внутри, даже портрет кисти Дона Бакарди, которого нам не хватает больше всего. Дом так и стоял с разбитыми окнами до нашего приезда. Туда запрыгивали белки, залетали птицы, а полиция не могла ничего сделать.

— Мы все очень жалели вас тогда, Родди, — сказала Сара.

— Некоторые действительно сочувствовали нам, — многозначительно произнес Баз.

— Например, я, — вмешалась в разговор старуха с жабьим лицом. Она просунула руку между Родди и Базом и рассмеялась, понимая, как нелепо сейчас выглядит. Родди и Баз раздвинулись чтобы пропустить ее, а Родди даже положил руку на сутулое плечо пожилой женщины. — Я очень переживала, можете не сомневаться Я потрясена тем, что случилось с тобой, Том Пасмор, и рада поздравить тебя с чудесным спасением, — Том пожал ладонь женщины, удивляясь про себя крепости ее руки. Впечатление уродства мгновенно испарилось — у старухи были складки под подбородком зубы ее торчали вперед, но в глазах светился живой ум, а волнистые седые волосы вились над спокойным широким лбом. — Я — Кейт Редвинг, — сказала она. — Ты никогда не слышал обо мне, но я знала твою маму, когда она была еще маленькой девочкой.

— Я надеялся, что мне удастся с вами познакомиться, — сказал Том. — И очень рад, что это действительно произошло.

— Я тоже очень рада нашему знакомству. Садись рядом со мной за обедом, и мы прекрасно поболтаем.

— Сара просила передать вам вот это, — сказал Родди Дипдейл, передавая Тому высокий бокал с розоватой пенистой жидкостью. — Я думаю, это награда за ваше чудесное возвращение к нам.

— Если за тобой присматривает Сара Спенс, значит, ты под хорошим присмотром, — сказала Кейт Редвинг. — А за мной может кто-нибудь поухаживать? Я выпила только один мартини, причем очень маленький. А поскольку мой внучатый племянник все еще не закончил свой туалет...

Баз с улыбкой направился к дальнему концу бара.

— Вы сказали, что из вашего дома украли портрет. А чей это был портрет? — спросил Том у Родди.

— Мой и База, — ответил Дипдейл. — Мы очень переживаем. Так неприятно было сообщать об этом Дону. Но он не обиделся. Сказал, что, возможно, в один прекрасный день картина где-нибудь всплывет, и даже прислал нам в утешение свой рисунок. А Кристофер довольно двусмысленно пошутил по этому поводу, но я лучше не буду пересказывать.

Сара, сидящая среди родителей и Редвингов, подняла бокал и подмигнула Тому.

— Эта маленькая Спенс — просто картинка, — сказала Кейт Редвинг. — Я не уверена, что ее оценили здесь по достоинству. — Кейт чокнулась с Томом и заговорщицки посмотрела на него поверх бокала.

Люди, сидящие у бара, зашевелились и посмотрели в сторону входа.

— Явление наследника, — тихо произнесла Кейт.

Катанка Редвинг кинулась к лестнице, по которой как раз поднимался Бадди в сопровождении молодого человека с набриолиненными волосами. За ним семенил долговязый парень с длинными белокурыми волосами. На Бадди была мешковатая рубашка, широкие шорты и ботинки на босу ногу. Кип Карсон был одет в просторные джинсы, сандалии и холщовую индейскую рубаху.

Лоб Бадди лоснился от пота, и весь он был такой красный, словно только что вылез из печки.

— Думаю, теперь мы можем перейти за столик, Марчелло, — сказала Катинка Редвинг.

— А что это за жаба в галстуке? — спросил Бадди. Лицо его напоминало печеное яблоко, черные глазки угрюмо буравили Тома. — Один из дружков Родди?

Компания у бара распалась. Катинка Редвинг что-то шептала сыну на ухо, пока они шли вслед за Марчелло к длинному столу у самой террасы. Родди и Баз уселись за столик на двоих за спиной Лангенхаймов. Мистер и миссис Спенс пристроились с другой стороны к Редвингам, а Сара, закатив глаза, присоединилась к Тому и Кейт.

— Бадди нравится быть нехорошим мальчиком, — тихо промолвила Кейт. — Но, должна сказать, что лично я всегда любила жаб. Это полезные существа. С возрастом я и сама стала напоминать жабу — симпатичную, я надеюсь. Ты думаешь, Бадди имел в виду... нет, мне так не кажется. — Она озорно улыбнулась.

В это время в другом конце стола гости никак не могли рассесться. Миссис Спенс хотела сидеть между Бадди и Ральфом, а Бадди хотел, чтобы рядом был Кип, в то время как миссис Редвинг была твердо намерена сидеть около мужа и хотела оттеснить Кипа Карсона на другой конец стола. Мистер Спенс и Катинка Редвинг заставили Сару сесть напротив Бадди. Ральф Редвинг занял место во главе стола, все остальные расселись более или менее так, как хотели. Том сидел напротив Кипа Карсона между Сарой и Кейт, которая оказалась напротив мистера Спенса.

Марчелло раздал всем рукописные меню размером с театральную афишу, Кип передал Бадди два крошечных предмета, которые тот тут же засунул в рот. Ральф, а затем и Кип Карсон снова высказали пожелание жить на Игл-лейк круглый год. Было видно, как миссис Спенс схватила за колено Ральфа Редвинга, а Сара поставила ногу поближе к Тому. Катинка Редвинг, глядя прямо перед собой, говорила о том, как ждут на Милл Уолк выхода «Книги Редвингов». Бадди отпустил какую-то непристойность в адрес Сары, а затем решил повеселить публику не очень понятной шуткой о слоне и гомосексуалисте. Все, кроме Кипа Карсона, который почти ничего не ел, зато выпил шесть стаканов воды, поглощали спиртное и пищу в огромных количествах и говорили без умолку, не слушая друг друга. Том отметил про себя, что Кейт абсолютно права в отношении Бадди Редвинга — ему нравилась роль нехорошего мальчика. Но это было ужасно особенно потому, что Бадди был явно неспособен быть таким плохим, каким хотел казаться. Он был для этого слишком обыкновенным. Через десять лет он будет рассказывать, романтично закатывая глаза, каким необузданным был в молодости, а через двадцать лет станет разжиревшим магнатом, нарушающим правила игры в гольф и уверенным, что имеет право брать все, что попадется ему под руку.

— Я рада, что ты не снял свой галстук, — сказала Кейт Редвинг, обращаясь к Тому.

— Моя мать посоветовала мне надевать его в клуб, — сказал улыбаясь, Том.

— Наверное, она вспоминала при этом прежние дни на Игл-лейк, когда принято было вести себя более официально. Наверное, Глория до сих пор помнит, как обедала в клубе вместе с отцом. Я видела ее здесь в то лето, когда произошла моя помолвка. Как она сейчас?

— Могла бы быть и лучше, — поколебавшись, ответил Том.

— Твой отец — хороший человек?

Том понял вдруг, что не может ответить на этот вопрос, но Кейт тут же похлопала его по руке, чтобы показать, что правильно поняла его молчание.

— Не волнуйся. Я уверена, что ты вознаграждаешь свою мать за многие невзгоды. Она наверняка гордится тобой.

— Я надеюсь, что у нее будут основания мною гордиться.

— Я очень волновалась когда-то из-за твоей матери, — сказала Кейт. — Она была хорошенькой маленькой девочкой, но абсолютно несчастной. Такая красивая и такая несчастная. Хотя, конечно же, это не мое дело.

На другом конце стола Ральф Редвинг объяснял, что всегда воспринимал Игл-лейк как нечто далекое от семейного бизнеса и именно поэтому отказывался вкладывать сюда деньги, когда ему предоставлялась такая возможность. Ральф не хотел омрачать мысли об этом месте, связывая их деньгами, — он был счастлив на своем озере, со своими друзьями, среди своих сосен.

— Несмотря на то, что мы можем сделать очень многое для этих мест. — Такая речь требовала слушателей, и все лица, даже Бадди и Карсона, были повернуты в сторону Ральфа. — Мы можем перевернуть эту часть Висконсина, пробудить ее к жизни, мы можем начать вкладывать деньги прямо в карманы людей...

— Еще бы, — прошептала Кейт Редвинг.

— ...но есть еще одно препятствие — это отношение к нам местных жителей. Многие из них инстинктивно противятся всему новому, всему, что приносит успех и процветание. Последние несколько лет они начали портить нам жизнь. Так что теперь — можете не сомневаться — мы больше не будем помогать им. Мы еще отыграемся.

— И как же вы собираетесь отыграться? — поинтересовался Том.

— Да, если уж ты заговорил об этом, Ральф, — сказала Кейт. — Мне всегда было очень интересно, как это отыгрываются в подобных случаях.

— Сейчас ведь совсем другое время, — сказал Ральф. — Мы имеем здесь свою собственную территорию, на которой можем наслаждаться жизнью мы, наши родственники и друзья. А местные жители могут умолять нас о помощи и поддержке, но мы не вложим ни цента в городок Игл-лейк. Вы обратили внимание на молодых людей, работающих в клубе? Это лучшие официанты в мире. Когда-то мой отец нанял их отцов в лучших ресторанах Чикаго. Они живут прямо здесь в отличных квартирах и прекрасно относятся к приезжим с Милл Уолк.

Последовала пауза, затем миссис Спенс сказала, что просто восхищается его... то есть, она восхищается всем, но кое-чем в особенности, вот только никак не может найти подходящее слово, но все ведь понимают, что она имела в виду. Миссис Редвинг заверила ее, что все они, конечно же, понимают, на этом речь Ральфа закончилась, и все принялись снова обсуждать темы, прерванные его приступом красноречия.

— Вы часто приезжаете сюда? — спросил Том у Кейт Редвинг.

Кейт улыбнулась.

— Я — всего лишь провинциалка из Атланты, не примечательная ничем, кроме родства с великими Редвингами, поэтому появляюсь здесь не чаще, чем раз в два-три года. Когда был жив мой муж, мы ездили на Игл-лейк каждое лето. У нас с Джонатаном был свой дом на территории усадьбы, но когда он умер, мне стали отводить комнату в большом доме.

— Я очень хотел бы поговорить о том лете, когда вы приехали сюда впервые, — сказал Том. — О моей матери, моем дедушке и, если не возражаете, о том, что случилось с Джанин Тилман.

— О, Господи, — воскликнула Кейт. — А ты — очень интересный молодой человек. — Кейт внимательно посмотрела на Тома добрыми умными глазами. — Да, я не ошиблась. А ты случайно не знаешь джентльмена с вашего острова по фамилии, — тут Кейт понизила голос, — фон Хайлиц.

Том кивнул.

— Он тоже был очень интересным человеком. — Пожилая леди по-прежнему в упор смотрела на Тома. — Я думаю, нам лучше поговорить на эту тему где-нибудь в другом месте — только, конечно, не в усадьбе. — Кейт сделала глоток мартини. — Я часто заезжаю попить чаю с Родди и Базом. Почему бы и тебе не заглянуть туда завтра часа в четыре?

Вскоре обед закончился. Ральф Редвинг замахал руками в ответ на попытку Тома поблагодарить его за гостеприимство. Бадди обошел вокруг стола, явно направляясь к Саре.

— Через десять минут, — шепнула она Тому, быстро вскакивая со стула.

Том попрощался с Кейт Редвинг, которая дружелюбно кивнула ему. Затем со Спенсами. Те предпочли сделать вид, что не заметили его. И наконец с миссис Редвинг, которая обнажила в улыбке выступающие вперед зубы и заверила его, что он всегда будет желанным гостем в усадьбе Редвингов.

34

Сара не появилась ни через десять, ни через двадцать минут. Том прочитал страницу романа Агаты Кристи, а затем перечитал ее снова, но, хотя он и понимал в отдельности каждое слово, в целом смысл не доходил до его сознания. Звуки за дверью заставили его вскочить и распахнуть дверь, но за ней никого не было. Казалось эти звуки издавал сам дом. Том посмотрел на длинную извилистую аллею, на которую падал свет с его крыльца и крыльца Спенсов.

Еще через десять минут Том вышел на пирс. Слева от него, словно пятна желтой краски, отражались в воде освещенные окна клуба. Пирс и купальня Спенсов были ярко освещены, словно сцена. Лунный свет падал на верхушки деревьев, окружавших невидимые в темноте коттеджи и усадьбы, и лежал широкой полосой на серебристой воде. Где-то у северной части озера вопросительно вскрикнула какая-то птица:

— Чкк?

— Чкк! Чкк! — ответила ей другая откуда-то из-за дома Родди Дипдейла.

До Тома донеслись мужские голоса, в доме Дипдейлов зажгли свет, и осветился еще один пирс. Том вернулся в купальню, нашел выключатели и погасил наружное освещение. Свет, падавший из кабинета Гленденнинга Апшоу, освещал лишь часть купальни и кресла, стоявшие вокруг грубого деревянного стола и отбрасывавшие длинные тени. Теперь пирс казался темным пятном рядом с серебристой поверхностью озера. Том сел в одно из кресел и стал думать о том, как тяжело будет выносить все эти жуткие вечера в клубе.

Он вошел в дом, сел за письменный стол, открыл телефонную книгу и нашел номер Спенсов.

Миссис Спенс сказала ему, что Сара еще не возвращалась из клуба и вообще вечером она собиралась сходить с Бадди в «Белый медведь».

— Я думал, что она изменила свои планы, — сказал Том.

— О, нет, по вечерам Сара всегда ходит куда-нибудь с Бадди. У них есть о чем поговорить.

Миссис Спенс пообещала сказать Саре, что ей звонил Том, но голос ее звучал при этом крайне неискренне.

Том написал Саре записку «Я в купальне — это за углом». Прикрепив записку к двери, он спустился по ступенькам в купальню, зажег один из фонарей и, присев в кресло, стал читать Агату Кристи в ожидании прихода Сары.

Вокруг фонаря вились мотыльки, по небу плыла луна. В комнате Барбары Дин погас свет, и ночная тьма приобрела новые очертания. На сцене появился Эркюль Пуаро, который, как всегда, дал работу своим маленьким серым клеточкам. Том вздохнул, поймав себя на том, что успел соскучиться по Леймону фон Хайлицу. С другой стороны, возможно, Эркюль Пуаро появился для того, чтобы объяснить давнюю трагедию на Игл-лейк.

— Том все время спрашивал себя, почему мистер Тень не сказал ему, что Антон Гетц работал бухгалтером в компании «Милл Уолк констракшн», и не объяснил, как это бухгалтер сумел построить себе огромный дом на Седьмой улице. И кто стрелял в Леймона фон Хайлица. И почему Антон Гетц заказывал еду на дом как раз в то самое время, когда ему надо было вести себя как ни в чем не бывало.

Это были как раз те вопросы, на которых всегда имелись ответы у Эркюля Пуаро и других детективов из книг. Мозг их действовал подобно машине, трудно было представить, что чувствуют эти люди, но в последней главе они обязательно сообщали собравшимся, чей след остался под окном полковника, кто нашел на окровавленной подушке и кинул в кусты пистолет. Они разгадывали загадки, напоминавшие кроссворды, но им это по крайней мере удавалось.

Том закрыл книгу и посмотрел на другую сторону озера. Под огромными деревьями виднелись напоминавшие чернильные кляксы пустые коттеджи. Закончивший работу официант играл на гитаре под открытым окном на третьем этаже клуба. Еще один официант шел с фонарем между домиками. На верхнем этаже Лангенхаймов в одной из комнат горел свет, а мигающий фонарь исчез вдруг за углом его дома. Нейл Лангенхайм вышел из дому проветриться перед сном. Том прочел еще одну страницу романа, не переставая прислушиваться: не раздадутся ли за углом шаги Сары Спенс.

Когда он снова поднял глаза, свет фонарика мелькал между домами Харбингера и Джейкобса. Том следил за его мерцанием, пока он снова не исчез, чтобы появиться за домом Джейкобса. Фонарь еще долго мелькал в лесу за домами Джейкобса и Леймона фон Хайлица. Том положил книгу и вышел на пирс. Большой серый мотылек бесшумно пролетел у самой головы Тома и ударился об оконное стекло. С причала Тому видны были лишь очертания дубов и тополей вокруг дома фон Хайлица и вдававшийся в темную воду причал, на который падал свет из окон клуба. Фонарик больше не появлялся. Том вдруг вспомнил, что по крайней мере в один пустующий дом на Игл-лейк уже вламывались в прошлом году грабители. Том посмотрел на часы. Десять тридцать. Почти все на озере наверняка уже спят. Том взволнованно прошелся по пирсу.

Затем он подошел к двери и подписал на записке, оставленной для Сары: «Подожди меня — я скоро вернусь». И спустился по ступенькам к дороге, идущей вокруг озера.

Том пробежал мимо дома Спенсов, где горел только фонарь на крыльце, и снова очутился в темноте под кронами огромных деревьев. Затем он оказался около клуба. На стоянке горели огни, одно из окон третьего этажа также было освещено. Луна то и дело пряталась за темными облаками, серебря их края. На узком болотистом краю озера квакали в тростнике лягушки. Гитарист играл теперь внутри клуба, все время трогая одни и те же струны. Среди деревьев вокруг дома фон Хайлица было темно, огонь нигде не мелькал. Том перебежал на другой берег озера, мокасины его хлюпали по болотистой почве. Лунный свет освещал тропинку, бегущую между деревьев. Звуки гитары становились все тише. Том прошел по узкой дорожке, отходившей от шоссе, и углубился в лес. Домик фон Хайлица находился всего в сорока-пятидесяти футах впереди, почти скрытый ветвями огромных елей, растущих до самого озера. Том задал себе вопрос, что он будет делать, если действительно увидит, как кто-то выносит из дома стереооборудование.

Он сошел с тропинки и крадучись подошел к дому. Лунный свет едва пробивался между деревьями. За закрытыми ставнями было темно. Том поднялся на порог и подергал дверь. Она была заперта. Если только грабитель не успел покинуть дом, пока Том обходил озеро, он должен быть внутри. Со стороны озера должна быть еще одна дверь, через нее он, вероятно, и вошел. Том спустился с крыльца и снова отошел к дорожке, чтобы посмотреть, не пробивается ли свет сквозь ставни на втором этаже.

Но в доме было темно. Том отступил еще на несколько шагов назад и посмотрел вправо. В конце лунной дорожки он увидел удалявшийся свет фонаря.

— Черт побери! — выругался Том.

Он оказался недостаточно проворен, чтобы поймать грабителя внутри дома, фон Хайлица. Возможно, он услышал шаги Тома и убежал, не успев проникнуть в дом. Том быстро пошел за удалявшейся фигурой с фонарем.

Он прошел мимо темного дома Джейкобса, затем мимо дома Харбингера. Фонарик продолжал удаляться. Том подумал, что придется преследовать человека с фонарем до самой усадьбы Редвингов. Когда Том поравнялся с домом Нейла Лангенхайма, стена деревьев с правой стороны загородила лунный свет. Луч фонарика шарил по сторонам, освещая могучие дубы, тропинку, растущий под деревьями кустарник. Тому удалось сократить расстояние между собой и грабителем. Он слышал громкое биение собственного сердца.

Не сводя глаз с фонарика, Том остановился, быстро снял мокасины и продолжал преследование, держа их в руке.

Где-то между домиком Тилманов и жилищем Родди Дипдейла луч фонарика метнулся вправо, осветив что-то вроде пещеры, стены которой образовали ветви и листья, и фигура исчезла вдруг внутри этой пещеры.

Том понял, что это не пещера, а другая тропинка, ведущая еще глубже в лес. Он свернул на тропинку и побежал. Мелкие камешки кололи ему ноги. Кроны деревьев смыкались над головой, не пропуская лунный свет. Тому показалось, что впереди что-то вот-вот преградит ему путь. Он вытянул руки и двинулся дальше. Желтый свет блеснул между деревьями справа от него, потом исчез и вспыхнул снова. Он пробежал мимо дома Тилманов и оказался перед просветом между двумя деревьями, напоминавшим открытую дверь, за которой начиналась еще одна тропинка. Желтый свет плясал впереди, напоминая болотные огни.

Том свернул на тропинку между деревьями, и желтый свет снова исчез. Он смело шагнул в темноту. Свет снова вспыхнул, и Том увидел, что тропинка, на которую он ступил, уходит глубоко в лес. Вытянув руки вперед, Том двинулся дальше.

Ветка хлестнула его по щеке, большой палец левой ноги задел за что-то шершавое — очевидно, это был древесный корень. Он оттолкнул ветку, перешагнул через препятствие и продолжил свой путь. Свет фонаря снова блеснул впереди. Тропинка терялась у него под ногами, сучья царапали щеки, Том ступил правой ногой во что-то холодное и мокрое.

Человек с фонарем исчез в лесной чаще. Том чуть не ободрал тыльную сторону ладони о шершавый ствол дуба. Не оставалось никаких сомнений — в темноте он сбился с пути. Том повернулся и стал двигаться в обратном направлении.

Сучья цепляли его за одежду, мокрая мягкая почва хлюпала под ногами. Тропинка исчезла не только впереди, но и сзади него. Том закрыл лицо руками и стал ломиться вперед — во всяком случае он надеялся, что движется именно вперед.

Спустя несколько секунд впереди мелькнул свет, и Том стал двигаться к нему. Свет становился все ярче. Деревья и кусты вдруг неожиданно кончились. Том стоял перед широкой зеленой лужайкой, напоминавшей поле для гольфа. Лужайка казалась абсолютно незнакомой, не имеющей никакого отношения к Игл-лейк. Напротив лужайки стояло высокое здание из секвойи с зашторенными окнами. Том стоял перед домом Родди Дипдейла.

Том приблизился к воде и дошел по берегу до пирса Дипдейлов. Носки успели промокнуть. Он пересек пирс, вспугнув каких то птиц, и пошел дальше вдоль берега, пока сбоку не показались деревья, растущие вокруг дома его дедушки. Затем, ориентируясь на свет фонаря, который он оставил гореть на купальне, Том подошел к дому.

Из тени в дальнем конце купальни выступила ему навстречу темная фигура.

— Том? — Лучи фонаря осветили Сару Спенс. — Куда ты ушел?

— А сколько ты ждешь меня здесь?

— Около двадцати минут.

— Я рад, что ты не ушла домой, — сказал Том, забираясь на купальню и обнимая Сару. — Мама сказала тебе, что я звонил?

Сара покачала головой, не отрывая щеки от груди Тома.

— Я не заходила домой — пришла сюда, как только Бадди отпустил меня. Он был очень недоволен мною сегодня. Пришлось пообещать, что завтра я поеду с ним покататься, — Сара сняла с пиджака Тома прицепившуюся к нему веточку. — Что ты делал все это время?

— Знаешь тропинку, которая ведет в глубь леса — возле дома Тилманов?

— Ты пытался найти среди ночи тропинку, ведущую в лес?

— Я увидел, как кто-то крадется между домами на той стороне озера. За последние два-три года здесь случилось несколько ограблений...

— А что, разве ограбили кого-нибудь еще, кроме Дипдейлов?

— Ты бы знала об этом, если бы Ральф Редвинг позволял своим знакомым читать местную газету.

— Итак, ты преследовал грабителя. Похоже, вся твоя жизнь — одна большая экскурсия.

— И твоя тоже, — Том поцеловал Сару.

— Мы можем зайти в дом?

— Там наверху Барбара Дин.

— Ну и что? — Сара решительно подошла к двери и вошла внутрь.

— О, диван. Это все, что нам нужно. Или в соседней комнате есть что-нибудь поудобнее? — Открыв дверь, Сара стала разглядывать гостиную. — Хм. Она похожа на похоронное бюро.

— Ты была после обеда в усадьбе? — спросил Том.

Сара подняла на него удивленные глаза.

— А что?

— Ты видела там Джерри и его друзей.

— Они обычно оставляют нас с Бадди вдвоем, если только он сам не разрешает им посидеть с нами. На этот раз он отослал даже Кипа — хотел устроить мне сцену за то, что я уделяла тебе слишком много внимания. Насколько я знаю, Джерри и его друзья были у себя дома. Ральф передал в их распоряжение целый огромный дом.

— Ты когда-нибудь была внутри этого дома?

— Нет!

— Как-нибудь, когда в усадьбе никого не будет, ты не могла бы провести меня туда?

Только тут Том заметил, что Сара выглядит очень несчастной.

— По-моему, это не такая уж хорошая идея, — сказала она. Том сел рядом с ней на диван.

— А по-моему, нам надо было остаться в самолете.

— Тогда почему бы нам не прекратить всю эту болтовню? — предложила Сара.

35

Том проснулся в полутьме, все еще дрожа от ночного кошмара, который тут же исчез из его памяти, как только он попытался его вспомнить. Посмотрел на часы. Шесть тридцать. Застонав, он встал с постели. Оконное стекло было покрыто каплями росы, из-за тумана Том едва различал растущее напротив дерево.

Он почистил зубы, плеснул в лицо водой, а затем надел купальный костюм и спортивный джемпер. Спустившись вниз, он вышел да купальню.

Только холод напоминал Тому, что он больше не спит. Над озером поднимались клубы белого тумана, которые висели на месте, словно их удерживали невидимые якоря, опущенные в озеро. Клубы тумана мерно покачивались, стлались по воде. На другой стороне озера туман висел белой пеленой между стволами деревьев, но это был уже не тот туман, что над озером, — над озером клубы белого дыма напоминали воздушные шары на ниточках, которые крепко сжал в ладони некто, скрытый под водной гладью. Казалось, что озеро тихо кипит внутри.

Том стянул через голову джемпер и кинул его на одно из кресел.

Потом он сел на край причала и опустил ноги в воду, которая оказалась неожиданно теплой. Том опустился в озеро и оттолкнулся ногами от пирса. Он будто бы погрузился в другой мир. Плеск воды вокруг его тела был самым громким звуком в этом мире.

Вокруг колыхались белые перья тумана, туман проникал сквозь поры кожи Тома, прилипал к глазам. Он вытащил из воды руку, и ее тут же окутал белый пар. Он подплыл поближе к доку и встал на ноги. Прозрачная дымка висела вокруг тела, подобно облаку. Было еще темно. Прохладный воздух приятно холодил кожу. Том взобрался обратно на причал, и клочья тумана, висевшие вокруг его тела, постепенно рассеялись. Деревья на востоке окрасились в розовый цвет.

Том успел переодеться в джинсы, рубашку и теплый свитер и снова спустился на купальню как раз в тот момент, когда верхушка красного солнечного диска появилась над горизонтом. Клубы тумана над озером испарились, как только их коснулся солнечный свет, поверхность воды сделалась прозрачной, под ней проглядывала, подобно второму слою кожи, темно-синяя глубина. Лучи солнца осветили причалы и отразились в окнах клуба и дома Спенсов. Блеск его слепил глаза. В северной части озера покачивался тростник. Том ушел с причала, когда солнце взошло над лесом.

Он обошел вокруг дома и двинулся к северу по дорожке. У него было такое чувство, будто он видит все вокруг впервые. Мир выглядел удивительно чистым, готовым раскрыть все свои тайны. Даже пыль на камнях дорожки казалась удивительно свежей. Том прошел мимо усадьбы Редвингов, мимо стоянки возле клуба, обогнул болотистую часть озера, где колыхался в тине тростник и мелькали под водой почти прозрачные рыбки размером с палец.

Том прошел сквозь деревья к дому Леймона фон Хайлица в надежде обнаружить какие-нибудь следы ограбления или попытки ограбления — разбитые стекла, царапины на замке. Но двери были заперты, так же как и ставни, наглухо закрывавшие окна. Должно быть, злоумышленник услышал шаги Тома и скрылся в лесу.

Том уныло брел мимо пустых коттеджей. Возле дома Лангенхаймов барсуки растаскивали мусорную кучу. В радиусе нескольких футов вокруг могучего дуба валялись на бледной траве сигаретные окурки, банки из-под пива и водочные бутылки.

Том пошел наискосок к коттеджу Тилманов, думая о том, как Артур Тилман шел по этой дороге с собакой, чтобы повидаться с мистером Тенью через день после того, как убили его жену. Он жалел, что не может увидеть этого — увидеть того, что произошло в ту ночь на причале возле этого самого дома. Он подошел к дверям пустующего дома и увидел зеленую лужайку без единого дерева вокруг дома Дипдейлов.

В те давние дни между коттеджем Тилманов и домом его дедушки был лишь нетронутый лес. Том прыжком вскочил на пирс, усыпанный песком и прелыми листьями. На другой стороне озера, в столовой клуба сутулый седоволосый человек в белом пиджаке накрывал столы к завтраку.

Два оленя — самка и самец с раскидистыми рогами — вышли из леса возле дальнего конца усадьбы Редвингов, направляясь к воде. Самка согнула передние ноги в коленях и стала пить воду из озера. Красавец-олень зашел в воду и вдруг увидел стоящего напротив Тома. Стоя по колено в воде, он долго смотрел на юношу, прежде чем припасть к воде. Том увидел, как пожилой официант подошел к окну и стал наблюдать за пьющими оленями. Закончив пить, они вышли из воды и снова скрылись в лесу. Том спрыгнул с пирса и вернулся к дому Тилманов.

В нескольких шагах от дома от дорожки отходила узкая тропинка, которая вела между двумя дубами в самую гущу леса футов на двадцать-тридцать, а затем сворачивала на запад. Дорожка была вся усыпана сухими листьями и сосновыми иголками. Том оглянулся на дорожку, идущую между домиками, и ступил на тропинку. Озеро осталось у него за спиной. Он дошел до того места, где тропинка сворачивала, и углубился дальше в лес. По обе стороны были густые заросли. Бледный, почти белый свет проникал сквозь кроны деревьев, освещая их мощные стволы и прелую листву у корней. То здесь, то там в низких местах еще стелился туман. Тропинка вела через узкое ущелье, кончавшееся небольшой котловиной, затем по склону, поросшему грецким орехом, на ветках которого висели плоды, напоминавшие зеленые бейсбольные мячи, снова выводила на ровное место.

Справа раздался какой-то невнятный шорох. Том резко повернулся на шум. Он заметил, что на некоторых деревьях, видимо, пораженных молнией или какой-то болезнью, кора была серого цвета. Том пошел вперед и снова услышал справа шорох. На этот раз он успел разглядеть голову оленихи, смотревшей на него из-за ветвей. Красивое, изящное животное, словно выплыло на освещенный солнцем просвет между деревьями и исчезло за стеною могучих елей. На дальнем конце освещенного солнцем места отразилось на несколько секунд что-то похожее на лицо и тут же исчезло так же быстро, как оленья самка.

Том остановился.

Слышно было, как трещат ветки под копытами оленихи, убегающей в глубь леса.

Том сделал еще шаг вперед и оглянулся. Теперь перед ним не было ничего, кроме освещенного солнцем клочка земли и висящей над ним по диагонали сухой ветки.

Тропинка постепенно расширялась. Наконец солнце осветило впереди поляну и растущие за ней сосны. Том понял, что по другую сторону поляны тропинка будет вилять и виться до тех пор, пока не выведет его на дорогу, возможно, на шоссе между Гранд Форкс и Игл-лейк или просто на какую-нибудь заброшенную узкоколейку. Что ж, довольно долгий путь, чтобы убегать с похищенными вещами, зато можно почти не волноваться, что кто-то попадется навстречу.

Однако теория его рухнула, как только Том вышел на поляну и перед ним выросла стена дома, сложенного из белого известняка. Приглядевшись, Том заметил, что пристройки из известняка с окнами, напоминавшими амбразуры, стояли по обе стороны деревянного сарая с небольшой деревянной верандой перед входной дверью. Справа над крышей виднелась большая каменная труба. Перед домом росли яркие герани и анютины глазки.

Том постоял немного и решил вернуться к озеру, но тут позади его послышался какой-то странный звук. Взглянув через плечо, Том увидел в двадцати ярдах, рядом с кряжистым дубом коренастого черноволосого мужчину в клетчатой рубашке. Ствол дуба едва ли был шире могучей груди мужчины. Сложив руки, он внимательно наблюдал за Томом.

У юноши пересохло в горле.

Хлопнула дверь дома, и мужчина неожиданно исчез, словно испарился. Он не двигался, не менял позы, просто его вдруг не стало на прежнем месте.

— Кто ты такой? — раздался вдруг сбоку от него скрипучий голос.

Том подпрыгнул от неожиданности. На лужайке перед верандой стоял небольшого роста старик в джинсах и холщовой рубахе с вышивкой. Его покрытое шрамами лицо украшал крючковатый нос, длинные седые волосы падали на плечи. Старик целился в Тома из ружья.

— И что ты, интересно, здесь делаешь?

Том непроизвольно попятился.

— Я пошел погулять, и тропинка привела меня сюда, — сказал он.

Старик подошел поближе, целясь ему в грудь.

— Убирайся и никогда не приходи сюда больше, — черные глаза его казались плоскими. Только теперь Том разглядел, что перед ним не мужчина, а женщина. — Слишком много всякого ворья тут сшивается, — сказала старуха все тем же скрипучим голосом.

Том медленно повернул голову. Справа от него снова показался среди деревьев мужчина в клетчатой рубашке.

— Убирайся! — закричала женщина.

Том кинулся бежать по тропинке в сторону леса.

* * *

Битси Лангенхайм стояла возле мусорного бака, закидывая в него банки и бутылки. Она искоса посмотрела на Тома. Женщина явно страдала от похмелья. Она бросила в бак бутылку и промахнулась.

— На что это ты смотришь? — спросила Битси Тома.

— Так, ни на что.

— А что ты делал в лесу?

— Гулял.

— Держись оттуда подальше. Индейцы не любят непрошеных гостей.

Том вытер вспотевший лоб.

— Я уже успел это заметить.

Проворчав что-то недружелюбное. Битси стала искать в траве упавшую бутылку.

36

— К тебе тут приходили какие-то ребята, — сказала Барбара Дин. Она стояла на крыльце, крепко сжимая обеими руками дамскую сумочку. — Около десяти минут назад. Я сказала им, что ты, наверное, еще спишь, но они не успокоились, пока я не заглянула в твою комнату. Надеюсь, ты не сердишься на меня за это.

— Конечно, нет, — сказал Том. — А кто это был? Вы их не знаете?

— Телохранители Ральфа Редвинга, — Барбара оглянулась на дверь и снова посмотрела на Тома. — Одного из них зовут Хазек, правда? Это он заставил меня заглянуть в твою комнату.

— Они не сказали, что им надо?

Барбара сделала шаг в сторону двери.

— Только повидать тебя. Больше они ничего не сказали, — она снова посмотрела на Тома. — Я понятия не имею, чего они хотели, но вид у них был крайне неприятный.

— Думаю, они решили предупредить меня, чтобы я держался подальше от девушки Бадди Редвинга.

К удивлению Тома, Барбара улыбнулась. И сразу показалась Тому не такой нервной и не такой строгой. Теперь руки Барбары уже не так судорожно сжимали сумочку.

— А Бадди Редвинг, конечно же, слишком важная персона, чтобы решить этот вопрос самостоятельно, — произнесла Барбара, продолжая улыбаться.

— Думаю, Бадди ничего не делает сам, — сказал Том. — Он любит, чтобы рядом всегда находился хотя бы один из его друзей или помощников.

— Я, кажется, понимаю, что ты имеешь в виду, — Барбара замялась. — Ты хорошо спал? С постелью все в порядке?

— Все замечательно, — поспешил заверить ее Том.

— Я рада. Мне хочется, чтобы тебе было здесь хорошо. Ты собираешься сегодня ужинать в клубе? А то я хотела переночевать у себя дома.

Том сказал, что поест в клубе, и спросил Барбару, когда она собирается в город.

Женщина удивленно подняла брови.

— Вы не могли бы подвезти меня, — попросил Том.

— С удовольствием, — ответила Барбара Дин.

Они вместе спустились по лестнице, и Том последовал за Барбарой к небольшой колее, которая была перегорожена огромной веткой. Барбара откинула с дороги ветку, и они подошли к напоминавшему жучка зеленому «фольксвагену», стоящему под кустом дикой азалии. Барбара Дин попросила Тома подождать, пока она развернет машину, и он прошел по колее чуть дальше. Колея заканчивалась небольшой полянкой, за которой начинался лес. Справа стоял сильно пострадавший от времени сарай. Развернув машину, Барбара посмотрела на Тома через заднее стекло. Он подбежал к машине и уселся на переднее сиденье.

— Я держу в этом сарае своего коня, — пояснила Барбара. — Вообще-то я езжу на нем каждое утро, но стараюсь не бросать дом надолго. Лучше встану завтра пораньше и скорее сюда, чтобы вывести его. — Машина свернула на дорожку и теперь медленно двигалась между домиками.

Том спросил, знает ли Барбара Джерри Хазека.

— Я никогда не видела его до сегодняшнего дня, — сказала Барбара. — Но он очень похож на своего отца.

— Вы знали Уэнделла Хазека?

— Я знала, кто он такой, — Барбара свернула на дорогу, огибающую холм. — Уэнделл работал на судью Бейкера, пока тот не уволил его. Он был очень неприятным человеком, и его сын показался мне таким же. К тому же он работает на Редвингов. Так что я вряд ли могу быть объективной.

— Думаю, что вы правы и в том, и в другом случае, — сказал Том. — Но почему судья Бейкер нанял такого неприятного человека? Или он сам был таким же?

Барбара рассмеялась.

— Навряд ли. Уэнделл был еще совсем мальчишкой, когда устроился на работу к судье. В те дни на Милл Уолк еще были честные судьи. И честные полицейские тоже. — Барбара покачала головой. — Вообще-то мне не стоило этого говорить. Я давно не имею отношения к делам Милл Уолк. И, мне кажется, я немного предвзято отношусь к жизни на острове.

Они ехали молча, пока машина не свернула на шоссе. Тогда Том спросил:

— Вы, должно быть, хорошо помните то лето, когда убили Джанин Тилман?

— Ну конечно, — Барбара в упор посмотрела на Тома. — Это было на следующий год после смерти твоей бабушки. Ты, наверное, ничего об этом не слышал.

— Почему вы так думаете?

— Потому что знаю Глена Апшоу. Он не хотел слышать даже имени жены после ее смерти. Просто вычеркнул ее из памяти. Наверное, он думал, что так будет лучше для Глории.

— Вы думаете, Магда была ему хорошей женой? Барбара встревоженно посмотрела на Тома.

— Вряд ли я могу ответить на этот вопрос. Думаю, что не всякая женщина могла бы стать для твоего дедушки тем, что люди называют хорошей женой.

— Недавно я кое-что узнал о своей бабушке, — сказал Том. — И меня удивило, что дедушка женился на такой женщине. Барбара скривила губы.

— Хочешь знать, что я думаю? — спросила она, глядя в сторону, и Том вдруг понял, что затронул болезненную для нее тему. — Не знаю, что ты там выведал о Магде, но только могу сказать тебе, что она напоминала большого ребенка. Она во всем зависела от других. Когда Глен встретил ее, Магда работала официанткой в ресторане своих родителей — маленькая хорошенькая блондиночка, которая выглядела на девятнадцать, хотя на самом деле ей было за тридцать. Она была тихой, как мышка. Думаю, это и понравилось Глену — он мог полностью контролировать ее жизнь. Глен говорил ей, что надеть, что сказать. Он управлял своей женой, был для нее богом.

— А у Магды не было друзей?

— Глен не особенно поощрял ее общаться с кем-нибудь без его участия. После рождения Глории Магда вообще перестала появляться на людях. Глен уволил всех слуг — это в то время, когда у всех его друзей были горничные, прачки, кухарки, садовники, — и Магда сама выполняла всю работу по дому и еще ухаживала за ребенком. Как маленькая тихая девочка, которая хочет во что бы то ни стало угодить отцу.

— Значит, у дедушки было практически два ребенка, — сказал Том.

— Он получил то, чего хотел. Большую часть того, чего хотел, — машина медленно ехала по пустому шоссе.

— Тогда почему Магда покончила с собой? Мне кажется, что она тоже имела именно то, чего хотела. Магда осталась наконец без посторонних глаз с любимым мужем и ребенком.

— Глен почти все время оставлял ее одну. Отправляясь в какую-нибудь поездку, он брал с собой Глорию, а Магду оставлял дома. После рождения девочки Магда стала выглядеть на свой возраст. А это не устраивало Глена. Никак не устраивало. Я думаю, он просто потерял к ней всякий интерес.

— Но вы все же не думаете, что в тех слухах, которые ходили относительно ее смерти, была доля правды?

— Ты не мог слышать об этом от Глена, — сказала Барбара.

— Я прочитал это в старых газетах.

— В старых газетах на Игл-лейк? — Том ничего не сказал. — Редактор местной газеты просто сошел с ума. Он был так настроен против приезжих с Милл Уолк, что готов был увидеть кровавые раны, там где их не было и в помине. Возможно, Глен действительно откупился от коронера, чтобы ускорить кремацию Магды, но он хотел избежать лишнего шума вокруг ее самоубийства, а не скрыть убийство. — Том понимающе кивнул.

— Даже люди, которые очень не любили Глена, не думали, что он убил Марту. Этому редактору не стоило совать свой нос в чужие дела.

— Вы весьма снисходительны к моему дедушке, — заметил Том.

— Я была снисходительной к твоему дедушке много лет назад. Я занималась его делами, взяла к себе твою мать, когда Глен попросил меня об этом. Когда-то давно Глен выручил меня из беды. А сейчас я просто работаю на него. Смотрю за домом, и он платит мне за это деньги. И никогда не рассказываю никому о вещах, которые он хотел бы сохранить в тайне, поэтому если ты... — Барбара вдруг замолчала, рассеянно глядя прямо перед собой. Руки ее крепко сжимали руль, сейчас она выглядела старой, сердитой и смущенной.

— Извини, — сказала Барбара, сворачивая к обочине. Остановив машину, она бессильно уронила руки на колени. Эти грубые, покрытые вздувшимися венами руки, казалось, принадлежали не Барбаре, а кому-то другому.

— Дедушка вовсе не просил меня проверять вас, — сказал Том.

— Я знаю, — Барбара откинулась на спинку сиденья.

— Не думаю, чтобы он мог предположить, что мы будем вести подобные разговоры и вообще захотим узнать друг друга поближе. Мой дедушка мыслит совсем по-другому, и такие вещи просто не приходят ему в голову.

— Вот здесь ты прав, — Барбара взглянула на Тома. — А ты не очень похож на Глена, правда?

— Я не знаю его достаточно хорошо, чтобы решить, похожи мы или нет, — признался Том.

— В тебе больше сочувствия к людям. А Глен, я думаю, просто послал тебя сюда, как когда-то меня.

— И как послал мою мать к вам после исчезновения Джанин Тилман.

— Нет, тогда все было несколько иначе. Глория очень привязалась к Джанин, и Глен не хотел, чтобы малышка узнала, что пережила еще одну чудовищную потерю. Думаю, он хотел избавить Глорию от боли и попытался сделать это своим обычным способом — устранив источник этой боли.

Теперь Барбара смотрела на Тома в упор, словно ожидая, что он попытается поставить под сомнение отцовские качества Гленденнинга Апшоу.

— Моя мать ничего не говорила вам о том, что видела человека, бегущего в лес в ночь исчезновения Джанин Тилман? — спросил Том.

— Нет, но если она действительно кого-то видела, тем больше было у Глена причин увезти ее с озера. Разве ты не понимаешь? Глория была очень гневной маленькой девочкой, и Глен, конечно же, не хотел, чтобы ребенку пришлось общаться с полицией.

«Глория была нервной маленькой девочкой задолго до этого лета», — подумал Том, но вслух ничего не сказал.

— А тебе очень интересно знать обо всем, что тогда случилось, да? — Барбара снова завела машину и выехала на шоссе.

— Просто то, что случилось в те дни, имеет кое-какое отношение к тому, что происходит сейчас.

— Но это было такое ужасное время. Есть вещи, которые вообще лучше не знать.

— Я не верю в это, — твердо возразил Том.

Барбара свернула на главную улицу. Было только восемь часов утра, поэтому магазины были еще закрыты, а тротуары почти безлюдны. Возле первого перекрестка Барбара Дин подъехала к тротуару. «Оук-стрит», — прочитал Том на черно-белой деревянной табличке.

— Мой дом стоит на этой улице, — сказала Барбара. — Ничего, если я высажу тебя прямо здесь? — Барбара неожиданно показалась Тому какой-то потерянной и неуверенной в себе. — Я знаю, как ты занят, но, может быть, как-нибудь вечером ты зайдешь ко мне пообедать? Я люблю готовить на двоих, а твое общество очень нравится мне, Том Пасмор.

— С удовольствием, — сказал Том.

— Может быть, я смогу рассказать тебе о чем-нибудь еще из того, что случилось в то лето, когда умерла Джанин. Естественно, оставаясь в рамках лояльности по отношению к твоему дедушке. Не стоит забывать: все, что он сделал, было сделано ради твоей матери.

— Назначьте только день, — сказал Том. Барбара коснулась его руки.

— Так твоя мать рассказывала тебе, что видела человека, бегущего в лес?

— Наверное, это был Антон Гетц. Это просто не мог быть никто другой.

— Это мог быть кто угодно, только не Антон Гетц. Гетц ходил с тростью и сильно хромал. Это была очень романтическая хромота. Антон Гетц ходил очень медленно. Глория могла вообще не видеть ничего такого — у нее было очень живое воображение, и она часто путала вымысел с реальностью.

— Я знаю это, — сказал Том, выходя из машины.

37

Когда спустя час Том шел по шоссе в обратном направлении, возле него остановился черный «линкольн». Задняя дверь машины открылась, и оттуда вышли двое парней в серых костюмах и темных очках. Один из них был слишком толст, чтобы застегнуть пиджак, а другой, напротив, тощ, как борзая. У обоих были длинные бакенбарды и зачесанные назад, на манер Элвиса Пресли, волосы. Джерри Хазек, тоже в сером костюме, но без очков, вылез из передней дверцы и печально посмотрел на Тома поверх машины.

— Мы подвезем тебя, — сказал он. — Давай, садись в машину.

— Я лучше пройдусь пешком, — Том затравленно оглянулся по сторонам.

— О, не надо, — настаивал на своем Джерри. — Что тебе это даст? Лучше полезай в машину.

Двое других стали приближаться к Тому.

— Нэппи и Робби, — сказал он. — «Уличные мальчишки».

Робби вынул руки из карманов и взглянул на своего товарища, который хмуро смотрел на Тома. Бакенбарды Нэппи росли почти до самого подбородка.

— Я помню тебя, — сказал Нэппи.

— Сажайте его в машину, — велел Джерри. — Мы и так уже долго с ним возимся. Том, будь благоразумен. Мы не хотим причинять тебе вред. Просто нам велели привезти тебя обратно.

— Кто велел?

— Кто-то, кто хочет поговорить с тобой.

— Так что полезай в машину, — произнес Нэппи низким сдавленным голосом, словно кто-то наступил ему на горло.

Том прошел мимо Нэппи и Робби и открыл переднюю дверцу. Все трое телохранителей смотрели, как он залезает внутрь. Затем они тоже сели в машину.

— О'кей, — вздохнул Нэппи. Сидя на заднем сиденье машины, он выглядел как огромная жаба.

— О'кей, — повторил Робби. — О'кей, о'кей, о'кей. Джерри завел мотор, и машина поехала в сторону озера. Нэппи наклонился к Тому.

— А что это ты там болтал про «уличных мальчишек», а? Откуда ты этого набрался?

— Сиди тихо, хорошо, — сказал ему Джерри. — И ты тоже Пасмор. Я хочу кое-что обсудить, прежде чем мы доберемся до места.

— Хорошо, — согласился Том.

Джерри потер лоб и повернул голову в сторону собеседника.

— Много лет назад ты приходил в мой дом. Мы с сестрой вышли, чтобы поговорить с тобой. А когда к нам присоединились друзья, ты испугался и кинулся бежать. Потом ты попал в аварию. Но никто не хотел, чтобы это случилось.

— Я тоже не думаю, что вы хотели убить меня, — сказал Том. — Я испугался, когда увидел, как двое парней размахивают ножами.

— Всем нам следовало вести себя по-другому в тот день, — сказал Джерри. — Ведь отец всего-навсего послал меня узнать, что ты хочешь.

— Теперь я понимаю это, — сказал Том.

— Я считаю, что вокруг этого дела и так уже было много шума и болтовни, — заявил Джерри.

— Согласен, — на стал спорить с ним Том.

— А что ты там говорил насчет собаки? — поинтересовался Джерри.

Робби тихонько захихикал.

— Я слышал, как кто-то визжал.

— Мы все совершаем иногда ошибки, правда? — сказал вдруг Нэппи.

— Никто и не спорит, — подтвердил Джерри. — Ты слышишь?

— Собака, — произнес Робби, а Нэппи издал вдруг какой-то странный тихий звук — то ли «ах», то ли «ох».

Джерри убрал руки с руля и обернулся к заднему сиденью так быстро, что Тому показалось, будто он вовсе не двигался и непонятно как оказался в таком положении. Джерри перегнулся через спинку сиденья и стал обеими руками молотить Робби.

— Осел, дерьмо чертово, подонок долбаный! — вопил он.

Робби закрыл ладонями лицо.

— Ты ударил мою... убил мою...

— Ты думаешь, меня это волнует? Черта с два! Я ведь говорил тебе...

«Линкольн» медленно выезжал на встречную полосу. Том схватился за руль и выровнял машину. «Еще один Вик Пасмор», — подумал он. Джерри еще раз ударил Робби, затем резко обернулся и схватился за руль. Лицо его было багровым.

— О'кей? О'кей? Уладили мы это дело?

— Уладили, — сказал Нэппи.

— Черт побери, уж лучше уладить его наконец, — сказал Джерри.

— Ты разбил мои очки, — сказал Робби.

Том оглянулся. Нэппи сидел, глядя прямо перед собой. По щеке Робби стекала струйка крови. Очки его были сломаны пополам. Робби рассеянно смотрел на две половинки. Сверкнув глазами в сторону Тома, он опустил окно и выкинул очки прямо на дорогу.

— Хорошо, — сказал Джерри, — теперь мы все уладили.

Машина свернула на дорогу, ведущую к озеру.

Том ожидал, что они повернут к усадьбе Редвингов, но Джерри проехал мимо, даже не оглянувшись. Они миновали коттедж Редвингов и остановились у дома Гленденнинга Апшоу.

— Что ж, — сказал Том. — Давайте войдем внутрь и покончим со всем этим дерьмом.

Все четверо вылезли из машины.

— Ты первый, парень, — сказал Джерри. — Ведь это ты здесь живешь, правда?

Том обошел вокруг машины. Нэппи и Робби, засунув руки в карманы, оценивающе разглядывали дом, словно раздумывая, не купать ли его для своей летней резиденции. Робби успел вытереть кровь, но по обе стороны носа остались две розовые полоски, напоминавшие боевой раскрас индейца. Том поднялся по каменным ступеням. Джерри шел прямо за ним, а Нэппи и Робби чуть позади.

— Ради Бога, вытри как следует лицо, — сказал Джерри, обращаясь к Робби.

Том распахнул первую дверь, и Джерри поддержал ее, пока он открывал вторую. Они вошли внутрь.

Бадди Редвинг вскочил с дивана напротив двери, словно болванчик, выпрыгивающий из шкатулки. На нем была зеленая спортивная рубашка и шорты цвета хаки.

— Долго же вы возились, — сказал он.

— Пришлось искать его по всему городу, — Джерри положил Руку на плечо Тома и легонько подтолкнул его вперед.

Нэппи и Робби разбрелись по разным углам большой гостиной. Нэппи подошел к двери кабинета, открыл ее и заглянул внутрь. Из кухни вышел Кип Карсон. На нем вообще не было ничего, кроме шлепанцев и обрезанных по колено джинсов. В руках он держал банку кока-колы, которую поднял в знак приветствия.

— Что вы здесь делаете? — спросил Том.

— Хороший вопрос, особенно когда его задаешь ты, — сказал Бадди. — Насколько я знаю, это ты находишься здесь из милости окружающих. Это тебе нечего здесь делать. Ты мешаешь всем отдыхать.

— Бадди, я хочу, чтобы ты и твои друзья немедленно убрались из этого дома, — твердо сказал Том.

Бадди воздел руки к небу, словно призывая всех в свидетели.

— О, Боже, он хочет, чтобы мы убрались из этого дома. И как решительно это звучит! Я даже не знаю, что сказать.

Нэппи захихикал, а Кип Карсон, сделав глоток кока-колы уселся на диван позади Бадди, чтобы наблюдать за представлением. Джерри и Робби бесцельно бродили по комнате. Когда Бадди посмотрел в их сторону, оба притворились, что их очень волнует происходящее. Он снова повернулся к Тому.

— Давай как следует во всем разберемся. Для меня ты — парень который появился ниоткуда. Ты — просто безмозглый идиот, который ничего не понимает в жизни и не знает, как делаются дела.

— Ты закончил? — спросил Том. — Или хочешь сказать что-нибудь еще?

Бадди ткнул толстым указательным пальцем в грудь Тома.

— Ты прилетел сюда на самолете с моими гостями. Ты обедаешь за моим столом и ездишь в моей машине. — Бадди шагнул в сторону, но потом снова встал напротив Тома. — И как только ты появляешься, моя девушка решает, что больше не хочет проводить со мной время. С твоим появлением все неожиданно меняется. У меня такое чувство, что ты лезешь туда, где тебе не место, Пасмор.

— И где же это мне не место? — поинтересовался Том.

— Тебе не место нигде! — взорвался Бадди. — Черт побери! Ты знаешь, сколько я встречаюсь с Сарой? Три года! И наши отношения зашли достаточно далеко. — Том улыбнулся. Глаза Бадди, казалось, вот-вот выскочат из орбит. — Ты еще не понял? Сара принадлежит мне. Она моя. И тебе не о чем с ней говорить.

— Ты не можешь покупать людей, — возразил Том. — Они сами решают, как им жить.

Бадди сделал несколько шагов назад.

— Ты так думаешь? Тебе лучше изменить свое мнение, если вспомнить твою семью.

— Оставь в покое мою семью, ты, испорченный, ленивый, равнодушный мальчишка, — процедил сквозь зубы Том.

Бадди решил, что нащупал слабое место Тома и стал давить на него дальше.

— Старик Апшоу тоже принадлежит нам, Пасмор. Ты думаешь, он делает что-нибудь без нашего ведома? Твой дед принадлежит нам. Так что некому раскрыть над тобой зонтик.

Том ничего не ответил.

— Хочешь, я объясню тебе, в чем твоя проблема? — спросил Бадди.

— Неужели?

Бадди помахал рукой у лица, словно отгоняя комаров.

— Твоя проблема в том, что ты не знаешь правил. А раз ты не знаешь правил, то не знаешь и как правильно себя вести. Я — Редвинг. Давай отталкиваться от этого. Здесь ничто не происходит без нашего разрешения. И второе — не стоит путаться с чужой девчонкой. Это большая, очень большая ошибка. И если ты думаешь, что я собираюсь вести себя в этом случае как воспитанный человек, то ты плохо меня знаешь.

— Забавно, — сказал Том. — Но я никогда не думал, что ты вообще способен вести себя как воспитанный человек, Бадди.

— Ты — чертова вошь! — пророкотал Бадди. — Видишь этих парней. Они работают на меня. И если я попрошу их что-то с тобой сделать, они это сделают. Но мне вовсе не требуется их помощь, чтобы избавиться от тебя — я могу сделать это сам. — Том отступил назад, дрожа от страха, гнева и отвращения — отвратительный запах пива и грязи, казалось, сочился из пор Бадди.

— Самое глупое, что ты мог сделать, — сказал Том, — это попытаться отправить меня домой в гипсе. И ты, наверное, думал, что это весьма удачная мысль?

— Боже, что за дерьмо, — воскликнул Бадди. — Кто-нибудь может объяснить мне, о чем говорит этот парень? — он посмотрел через плечо на Джерри.

— Он просто псих, — отозвался тот.

— Он — долбаный придурок, — почти с восхищением произнес Кип Карсон.

— Какое дерьмо, — повторил Бадди. — Этот парень не может произнести ни одной фразы, в которой не было бы дерьмом все от первого до последнего слова. — Он раскачивался взад-вперед, размахивая своими короткими толстыми руками. — Разве я не сказал тебе только что: мне никто не нужен, чтобы справиться с тобой. Как ты думаешь, зачем тебя привезли сюда? Я еще раз повторяю, чтобы ты держался подальше от Сары Спенс. Что бы ты ни думал о ней — все это неправда. Понимаешь? Может, Сара и поиграла с тобой немного — она вполне способна так поступить. Но я понимаю ее гораздо лучше, чем ты, — уж можешь мне поверить.

— Не думаю, что ты вообще понимаешь ее.

— Она решила заставить меня поревновать, — сказал Бадди. — Сара знает, что я путался в Аризоне с парочкой девиц, и ей захотелось отыграться. И это сработало. Да, я ревную. Я просто вне себя. Но ты ведь не хочешь, чтобы я был вне себя по твоей милости, Пасмор?

— Ну, и что же ты собираешься сделать? — поинтересовался Том.

Бадди снова ткнул пальцем в грудь Тома.

— Я разорву тебя на куски. Тебе ясно? Ты — такая мелочь, что я даже не хочу связываться, но если ты вынудишь меня, я оставлю от тебя мокрое место.

— Я знаю, что тебе надо делать, — Том не мог больше сдерживаться. — Признайся себе, что Сара Спенс недостаточно хороша для тебя. Тебе все равно придется признать это рано или поздно, так почему не сейчас? Считай, что тебе просто повезло и ты обнаружил это вовремя.

Нэппи захихикал, а Бадди сжал кулаки и с перекошенной физиономией замахнулся на Тома. Тот вовремя увернулся. Бадди ударил опять, но снова промахнулся. Том сделал шаг назад и окинул быстрым взглядом Джерри и остальных. Они никак не реагировали на происходящее, просто равнодушно наблюдали, что будет дальше. Бадди снова приблизился к Тому и выбросил вперед правую руку. Том инстинктивно подался вперед и изо всех сил ударил Бадди в живот. Это было все равно что погрузить кулак в мешок овса. Бадди схватился руками за живот и упал на колени.

— Черт побери! — воскликнул Джерри.

Он махнул рукой Нэппи, и оба быстро подхватили Бадди под руки и повели к двери. Кип Карсон поставил на пол банку кока-колы и последовал за остальными. Том вытер ладонью лицо, отчаянно пытаясь унять дрожь. Затем он подошел к двери. Джерри Хазек стоял на крыльце, засунув руки в карманы, а Кип рассеянно суетился возле машины. Бадди судорожно пытался восстановить дыхание. Нэппи и Робби открыли наконец дверцу «линкольна» и запихнули его внутрь. Кип Карсон забрался на заднее сиденье.

— Ты очень много разговариваешь, — не оборачиваясь, сказал Джерри.

— Он тоже, — отозвался Том.

38

Оставшуюся часть дня Том провел в одиночестве. Он позвонил Саре, но у Спенсов никто не отвечал. Тогда Том подошел к их коттеджу и постучал в дверь. Никто не открыл. Он прошелся мимо усадьбы Редвингов. Ни «линкольна», ни «кадиллака» на стоянке не было. Он обошел вокруг озера. Ничто не нарушало тишины, кроме пения птиц, жужжания насекомых и плеска рыбы. Том чувствовал себя так, словно на всей земле остался он один — караван Редвингов уехал. Тогда Том вернулся в коттедж, надел купальный костюм и плавал до тех пор, пока мышцы его не заныли от усталости. Зато ему удалось снять нервное напряжение.

Переодевшись, Том отправился в клуб. Марчелло сидел на диване в фойе и рассматривал комиксы. Когда Том вошел, Марчелло встал, зевнул и скрылся за белой дверью с надписью «офис». Том поднялся наверх. В столовой никого не было. Пожилой официант, которого он видел сегодня утром, встал с табуретки около бара и проводил Тома к столику у самой сцены.

— А где все? — спросил Том.

— Они не сообщили мне, куда уехали, — сказал официант, вручая юноше огромное меню.

Вернувшись в коттедж после ленча, Том вышел с книгой на купальню и как раз уселся в кресло, когда в кабинете зазвонил телефон.

— Итак, что случилось? — спросила Сара Спенс.

— Где ты была? — ответил вопросом на вопрос Том. — Я звонил тебе, но никто не ответил. И в клубе было пусто.

— Мы все ездили в «Белый медведь», — сказала Сара. — Ральф и Катанка все время дулись друг на друга, хотя и старались изо всех сил, чтобы никто этого не заметил. Бадди передал мне, что ты назвал его испорченным, ленивым и равнодушным. Ты действительно так сказал?

— Не смог удержаться, — признался Том.

— Ты угадал в двух случаях из трех. Он, конечно же, испорченный и ленивый, но уж никак не равнодушный.

— Бадди кричал на тебя?

— Кричал, только шепотом. Не хотел, чтобы услышали его родители. Я сидела за столом с Бадди и Кипом, а родители — за другим с Редвингами и тетушкой Кейт. Бадди обычно следит за собой в присутствии родителей, так что в «Белом медведе» ему пришлось вспомнить о хороших манерах.

— А что ты сказала Бадди вчера вечером?

— Чтобы он больше не думал, что мы обязательно поженимся. И что ты мне нравишься, и что я не уверена, захочу ли прожить всю жизнь на Милл Уолк. Это был весьма неприятный разговор.

— Но ты все же не порвала с ним.

— Мне ведь жить здесь еще целое лето. Но думаю, что я поступила неплохо. Еще я сказала Бадди, что получить фамилию Редвинг — это все равно что сделать карьеру, но я не уверена, что мечтаю именно об этом.

— А я сказал Бадди, что ему давно пора понять: ты слишком хороша для него.

— Мне приятно, — однако по голосу Сары было ясно, что на самом деле все наоборот. — А теперь ты расскажи мне, пожалуйста, что случилось.

Том описал сцену, происшедшую между ним и Бадди, не упомянув лишь о том, чем она закончилась.

— Ну что ж, — сказала Сара. — В усадьбе почти никого нет. Так что если ты по-прежнему хочешь посмотреть, как живут телохранители, сейчас самое время. В усадьбе осталась только тетушка Кейт, а она любит вздремнуть после ленча.

Том и Сара договорились встретиться возле ее дома.

— Мы, кажется, просто сошли с ума, — сказала девушка, вешая трубку.

* * *

Как только Том подошел к коттеджу Спенсов, из-за деревьев выступила Сара. Она потянула молодого человека за собой под сень деревьев, и губы их слились в долгом, страстном поцелуе.

— Мне пришлось сбежать. Мать поняла, что между мною и Бадди что-то не так. Я с трудом выдержала допрос. А тебе я звонила, когда она поднялась наверх, чтобы помыть голову.

Они прошли мимо небольшой стоянки возле усадьбы Редвингов, и Сара открыла дверь в высоком заборе.

— Нам сюда, — сказала она.

Усыпанные гравием дорожки вели к трем красивым деревянным домам с большими верандами, выступающими фронтонами и слуховыми окошками на третьем этаже. Домики были отделаны так безукоризненно, что казались игрушечными. Между дорожками росли цветы и густая зеленая трава. Все это напоминало игрушечное царство, Диснейленд или что-то в этом роде.

— Итак, мы на месте, — сказала Сара. — Вот она — святая святых. Жилище Редвингов на Милл Уолк выглядит примерно так же, только дома там поновей и не похожи друг на друга.

Сара подвела его к домику, стоящему у самого забора со стороны озера.

— Мне лучше остаться снаружи на случай, если они вдруг вернутся пораньше, — сказала она. — Я постучу тогда в дверь или подам какой-нибудь другой знак.

— Я недолго, — пообещал Том, входя внутрь.

В доме пахло табачным дымом и машинным маслом. На полу гостиной первого этажа лежали в беспорядке предметы одежды и раскрытые журналы. На кухне было полно грязной посуды и пустых бутылок из-под пива. Том поднялся на второй этаж и заглянул по очереди во все спальни. В самой большой из них стояли на низком столике переносной телевизор и магнитофон. Открыв дверь гардероба, Том обнаружил там чистое белье и носки, а также несколько новых белых рубашек. На другой полке лежали два серых костюма, а на самой верхней — журналы с фотографиями, несколько книг о концентрационных лагерях, Гитлере, нацистах, знаменитых преступниках, а также четыре зачитанных книги в мягких обложках из серии «Библиотека мастера пыток».

В комнате Нэппи на стенах висели фотографии из журналов для культуристов, на кровати валялись мятые суперобложки с книг О.Генри. Комната Робби была буквально завалена пустыми бутылками, грязными тарелками и использованными салфетками. На столике стоял дешевый проигрыватель вроде того, что был в комнате у Глории Пасмор, рядом валялись пластинки, а на стене висело зеркало, перед которым Робби наверняка любил стоять, представляя, что играет на гитаре.

Том спустился вниз и вышел наружу.

— Никогда не думала, что так трудно стоять на стреме, — сказала Сара. — Мне казалось, что даже птицы бросают на меня подозрительные взгляды. И я так крепко сжимала руки, что возле локтей наверняка останутся синяки. Ты нашел что-нибудь?

— Примерно то, что ожидал, — сказал Том. — Сплошные пластинки Вивальди и книги Т.С. Элиота. Пошли отсюда.

— А не мог бы ты объяснить мне, зачем ты все-таки все это затеял?

— Я искал...

В этот момент на небольшую стоянку за забором вырулила машина. Хлопнули дверцы, послышались голоса. Том и Сара стояли посреди усадьбы, до ворот было довольно далеко.

— Ого! — сказала Сара.

Калитка отворилась, и на территорию усадьбы вошли Ральф и Катинка Редвинг. Оба застыли на месте, увидев Тома и Сару.

— О, привет! — сказала Сара. — Я показывала Тому усадьбу. Здесь ведь так красиво, правда?

— Красиво, — подтвердил Том. — Все дышит спокойствием и безмятежностью. Теперь я понимаю, почему всем так здесь нравится.

Редвинги смотрели на них с застывшими лицами.

— Ну что ж, — сказала Сара. — Передайте Бадди, что я с нетерпением жду нашей вечерней прогулки.

Улыбнувшись как по команде, Том и Сара проследовали мимо изумленных Редвингов.

За забором, прислонившись к «кадиллаку», курил Джерри Хазек. Когда рядом с калиткой появились Том и Сара, Джерри вынул сигарету изо рта и уставился на них, закусив нижнюю губу. Челюсти его двигались, словно он жует жвачку.

— Увидимся позже, Джерри, — сказала Сара. Они с Томом прошли по дорожке и свернули на тропинку.

— Да уж, увидимся, — пробормотал Джерри.

Без десяти четыре Том стоял за деревьями возле почтовых ящиков. Вскоре на дороге появился синий с белым почтовый фургон. Джо Трухарт выскочил из машины и начал раскладывать по ящикам Редвингов рекламные проспекты, каталоги и журналы. Том вышел из своего укрытия и передал Джо еще одно письмо для Леймона фон Хайлица. Почтальон пообещал переправить его и положил конверт в задний карман брюк. Спустившись с холма, Том вернулся в дом, почитал немного и отправился к Дипдейлам, чтобы повидаться с Кейт Редвинг.

39

— Входи, — сказал Баз, открыв перед ним дверь. Купальный костюм молодого человека напоминал узкую полоску синей материи, тело лоснилось от масла для загара, а на шее болталась красная бандана. Его безукоризненно ровные зубы буквально сияли белизной. Баз отступил, пропуская Тома внутрь. Войдя, он оказался в длинной комнате, напоминавшей галерею, в которой стояли диваны и кресла с серовато-бежевой обивкой, а также вазы с цветами и пианино, на котором Том заметил несколько фотографий в рамках Покрытый лаком деревянный пол был застелен желтыми прямоугольными ковриками. Кейт Редвинг, сидевшая на диване, встала, улыбаясь, навстречу Тому.

— Кейт пьет чай, — сказал Баз. — Тебе тоже налить? Еще могу предложить «кока-колу» или «севен ап».

— Я с удовольствием выпью чаю, — сказал Том.

— Мы с Родди заняты совершенствованием своего загара, — сообщил Баз. — Кейт сказала, что вам надо поговорить о надгробиях, могильных червях и эпитафиях, поэтому я принесу вам чай и вернусь к Родди, если не возражаете. — Подперев бока руками. Баз с улыбкой рассматривал Тома. — Ты уже оправился от своего вчерашнего приключения? Судя по виду, да.

— С тех пор у меня было много других приключений, — сказал Том.

Рассмеявшись, Баз отправился на кухню ставить чайник.

— Садись рядом со мной, — предложила Кейт Редвинг. — С тобой действительно все в порядке?

Том кивнул, усаживаясь на диван. Он помахал в окно Родди Дипдейлу, сидящему в шезлонге не купальне. На Родди был такой же лаконичный костюм, как и на Базе, грудь и плечи его успели покрыться ровным золотистым загаром. Рядом с шезлонгом стояла бутылочка лосьона для загара и лежала стопка книг. Родди приподнялся на локте и тоже помахал Тому. В кухне засвистел чайник.

— Во всяком случае, тебе удалось сильно встревожить моего племянника и его жену, — сказала Кейт. — Между тобой и Бадди произошел сегодня утром неприятный эпизод, не так ли? Конечно, все высказываются об этом очень тактично, но не думаю, что ты сможешь и дальше развлекать меня во время наших семейных обедов.

Том предположил, что Кейт неудобно будет теперь встречаться с ним.

— Мы можем встречаться не только на обедах, — сказала пожилая леди, и Том сразу понял, что эта милая женщина предлагает ему самую искреннюю дружбу. — Ральф недолюбливает Родди и База, но мы никогда не считали, что это должно мешать нашим хорошим отношениям. Ведь не весь мир живет по правилам, установленным кучкой Редвингов. — Кейт похлопала Тома по руке. — Насколько я понимаю, ссора произошла из-за этой симпатичной дочки Спенсов. Я тоже думаю, что для такой девушки просто ужас быть помолвленной с моим внучатым племянником. Кроме всего прочего, она еще слишком молода. Думаю, что Ральф и Катинка оправятся от шока гораздо быстрее, чем от них ожидают, и вскоре Бадди найдет какую-нибудь другую девушку, которую сочтут куда более подходящей партией. Тебе лучше не обращать внимания и постараться получить как можно больше удовольствия от этого чудесного лета.

— Так вот что вы тут замышляете, — воскликнул Баз, появляясь на пороге с дымящейся чашкой. — Уж теперь-то я нисколько не сомневаюсь, что мне лучше держаться отсюда подальше. — Он поставил чашку на журнальный столик перед Томом и вышел через боковую дверь. Минуту спустя Баз показался на купальне, где занял свое место в шезлонге.

— А у База есть работа? — спросил Том.

— Он доктор, — Кейт Редвинг улыбнулась. — Говорят, Баз просто замечательный педиатр. Ему очень не повезло в начале карьеры, когда он работал с каким-то знаменитым врачом. Но сейчас все наладилось, и дела его идут отлично. — Кейт нахмурилась, глядя в чашку, затем поглядела на Тома. — Но ты ведь хотел поговорить со мной совсем не об этом. Тебя, кажется, интересовало то лето, когда я появилась здесь впервые. Когда убили эту несчастную женщину?

— Вы и ваш жених нашли ее тело, не так ли?

— Думаю, ты и сам прекрасно это знаешь, — Кейт снова улыбнулась. — И мне очень интересно, почему тебя так интересует все это.

— Дело в том, — сказал молодой человек, — что здоровье моей матери сильно пошатнулось в то лето, и я думаю, что убийство имеет к этому какое-то отношение.

— А, — сказала Кейт.

— И еще — я все время обсуждал убийство Джанин Тилман с Леймоном фон Хайлицом. С тех пор, как мы познакомились с ним.

— И он сумел заинтересовать тебя этим делом.

— Можно сказать и так. Думаю, в этом деле еще много невыясненного и необъясненного, и чем больше я сумею узнать... Может быть, я не могу найти подходящих слов, чтобы объяснить, но мне небезразлична судьба Милл Уолк, а это преступление касается многих из тех, от кого зависит жизнь на острове.

— Я рада, что мы говорим об этом за пределами усадьбы Редвингов, — сказала Кейт. — Но могу тебе признаться, эта тема очень волнует меня. Ты действительно думаешь, что Леймон фон Хайлиц мог что-нибудь пропустить?

— Возможно, ничего важного, — Том посмотрел на стену над камином и увидел на ней невыгоревший темный прямоугольник на том месте, где висел украденный портрет.

— Вот что я тебе скажу. Любое убийство кажется событием удивительным, особенно когда в результате узнаешь о чужих секретах. Но я была просто в шоке, когда узнала, то Джанин Тилман встречалась с Антоном Гетцем. Если бы не эти шторы — те, в которые она была завернута, когда Джонатан наткнулся на труп, — я вообще никогда бы не поверила, что Антон Гетц имеет ко всему этому какое-то отношение. Шторы и, конечно, тот факт, что он покончил жизнь самоубийством. Но главное шторы.

— Он не ожидал, что тело найдут, — сказал Том.

— Озеро в том конце удивительно глубокое, — продолжала Кейт. — А там, где кончается тростник, есть огромная впадина. Моя леска чисто случайно запуталась о какую-то корягу, и Джонатан нырнул и увидел что-то странное под водой.

— Так вы думали, что Антон Гетц не в ее вкусе? — спросил Том.

— Антон Гетц! Его намерения казались абсолютно ясными. Он пытался произвести впечатление человека мужественного — всегда курил, смотрел на всех прищурившись и всякое такое. Старая рана тоже помогала ему в этом. Кстати, он был прекрасным стрелком. Настоящим снайпером. Это всегда казалось мне немного жестоким. И еще он владел отелем, о котором ходили зловещие слухи. Я вспомнила об Антоне Гетце двадцать лет спустя, когда смотрела «Касабланку» с Хэмфри Богартом. Только Гетц говорил к тому же с немецким акцентом.

— Все, что вы рассказываете, так не вяжется с обликом простого бухгалтера, — заметил Том.

— Антон Гетц не мог быть бухгалтером, — Кейт вопросительно взглянула на Тома, словно подозревала, что он просто дразнит ее. — Это невозможно. Ты помнишь тот случай, когда в его отеле убили нескольких человек? Как его там — «Алвин», «Алберт»?

— "Сент Алвин", — сказал Том.

— Да, да. Там убили проститутку, музыканта и еще каких-то людей. И все это было как-то связано со словами «голубая роза». А потом один детектив на Милл Уолк покончил жизнь самоубийством. Навещая Родди и База, я всегда вспоминаю об этом. А в свое время, когда я услышала об этом от своих родственников с Милл Уолк, я подумала, что это вполне в духе Антона Гетца — владеть отелем, где случаются подобные вещи. Но он никак не мог при этом быть бухгалтером. Разве я не права?

— Если верить отцу Сары, то он все-таки был им, — сказал Том. — Спенс видел фамилию Гетца в бумагах фирмы. Но на самом деле отелем «Сент Алвин» владел мой дед.

Несколько секунд Кейт пристально смотрела на Тома, забыв о чашке чая, которую подняла с блюдца.

— Все это очень интересно. Это многое объясняет. В ту ночь, когда произошло убийство Джанин Тилман, мы с Джонатаном обедали с Редвингами. Впрочем, мы обедали с ними почти каждый день. Я должна была познакомиться поближе с дядей Максвеллом и остальными и дать им возможность разглядеть себя как следует. Мне было не по себе во время этих обедов, но я стойко держалась. В ту ночь мы с Джоном оставались в клубе позже других, чтобы побыть хоть немного вдвоем. Я спросила его, обязательно ли нам оставаться на Игл-лейк все лето. Джонатан сказал, что, к сожалению, да, хоть он очень мне сочувствует. Мы не стали спорить по этому поводу. Мы прогуливались по террасе и в какой-то момент я подошла к перилам. И увидела перед клубом твоего дедушку, который разговаривал с Антоном Гетцем. — Только теперь Кейт опустила глаза и увидела в собственной руке чашку. — Это очень удивило меня. Я даже не подозревала, что эти двое так хорошо знают друг друга. Они были птицами разного полета. Конечно, тогда я считала, что Гетц и Джанин Тилман тоже птицы разного полета, а оказалось, что вовсе нет. И все же при свете дня Глен Апшоу и Антон Гетц могли разве что едва заметно кивнуть друг другу в знак приветствия. А сейчас они с жаром обсуждали что-то явно важное. Гетц опирался на трость, а твой дедушка — на зонтик, который всегда носил с собой. Мне иногда казалось, что, разозлившись, он вполне способен ударить кого-нибудь этим зонтом.

— Они что, спорили?

— Я бы не сказала, нет. Что поразило меня тогда, так это то, что Глен оставил Глорию одну дома. Ночью. А Глен никогда не оставлял дочурку одну. Особенно ночью. Он был очень заботливым отцом.

Том кивнул.

— А Гетц всегда носил трость? — спросил он.

— Она была ему просто необходима. Одна нога Гетца почти не двигалась. Он ходил сильно хромая. Впрочем, ему даже шла эта хромота. Она добавляла ему шарма.

— Значит, Гетц не мог бегать?

Кейт улыбнулась.

— О, Боже, конечно, нет. Он бы сразу упал, если бы попробовал. Вообще Гетц был не из тех людей, кого можно представить себе бегущим. А что, кто-то сказал тебе, что видел, как Гетц бежит? Если так, то этот человек лгал.

— Все было не совсем так. В ночь убийства миссис Тилман моя мать видела человека, бегущего в сторону леса. Я сам предположил, что это мог быть Антон Гетц.

— Это мог быть кто угодно, только не он, — твердо сказала Кейт.

В окно, выходящее на купальню, было видно, как Родди Дипдейл встал шезлонга и потянулся. Он взял свои книги и на секунду исчез из поля зрения, а затем появился в дверях. Вслед за ним в комнату вошел Баз.

— Кто-нибудь хочет выпить, прежде чем мы отправимся в клуб? — спросил Родди. Он дружелюбно улыбнулся и отправился в комнату переодеваться.

— Как жаль, что с нами нет Леймона фон Хайлица, — сказала Кейт. — Мы бы попросили его объяснить все эти непонятные вещи. Я уверена: он смог бы это сделать.

— Родди сказал что-то про выпивку? — спросил Баз.

— Ну разве что совсем немного, — сказала Кейт. — Здесь все очень следят за моим здоровьем. Наверное, боятся, что я превращусь в плаксивую старую тетушку.

— Лучше я поплачу за вас, — сказал Баз. — Мне осталось позагорать всего неделю, а потом придется вернуться в Сент-Мэри Нивз.

Том просидел в доме Родди еще с полчаса. За это время он узнал что Родди знаком с Кристофером Айшервудом, и получил огромное удовольствие, обсуждая книги «Мистер Норрис меняет поезда» и «Прощай, Берлин». Том впервые в жизни разговаривал о таких вещах со взрослыми и уж никак не думал, что можно вести разговор о литературе в одной из гостиных Игл-лейк. И все же Тома преследовало неприятное чувство, словно он не расслышал что-то важное или забыл спросить о чем-то Кейт Редвинг.

Вернувшись в коттедж Глена Апшоу, Том попытался написать еще одно письмо Леймону фон Хайлицу, но быстро оставил это занятие — он не мог сообщить ему отчего нового, кроме того, что серьезно задумался о том, не вернуться ли ему немедленно на Милл Уолк и не начать ли готовиться к карьере инженера. Том также волновался за мать. Как она себя чувствует? Если бы он был дома, он мог бы ей чем-нибудь помочь. Впрочем, дом, в котором он жил, казался Тому не более родным, чем коттедж Глена Апшоу на Игл-лейк.

Том принял душ, обвязался полотенцем, но вместо того, чтобы сразу же идти в спальню переодеваться, остановился у комнаты Барбары Дин. Решившись, он открыл дверь и зашел внутрь.

Это была опрятная, почти вылизанная комната в три раза больше его спальни, с широкой кроватью и видом на озеро, открывавшемся из огромного окна. За полуоткрытой дверью виднелся кафельный пол ванной и край занавески для душа. Двери гардероба были плотно закрыты. Возле стены стоял пустой письменный стол, а над ним висела, как икона, увеличенная фотография в рамке. Подойдя поближе, Том разглядел на фотографии своего дедушку — молодого, с зачесанными назад волосами, который во весь рот улыбался в объектив, хотя выражение его глаз делало эту улыбку вымученной и ненатуральной. Глен держал на руках Глорию, которой было на этой фотографии лет пять — это была та же пухленькая девочка с локонами, которую Том видел на фотографии в газете. Она тоже улыбалась, как ей велели, но Том ясно видел на лице ее страх. Том подошел поближе и стал внимательно вглядываться в фотографию, чувствуя, как растет, сжимаясь в комок в груди, его собственное горе и скорбь. Он понял, что на лице его матери отразился не просто страх — это был ужас, такой знакомый и привычный, что даже фотограф, который только что крикнул: «Улыбочка!», просто-напросто не заметил его.

40

Марчелло проводил Тома к столику около сцены и вложил ему в руку меню с таким видом, словно боится до него дотронуться, и тут же повернулся на каблуках и вопросительно взглянул в сторону Редвингов. Бадди нахмурился, увидев Тома, Кип Карсон, явно находившийся под действием таблеток, подмигнул, а Ральф и Катинка сделали вид, что не заметили его. Кейт сидела спиной к Тому, а Сара Спенс — очень далеко от него, за одним из столиков ближе к бару. Миссис Спенс одарила его ледяным взглядом, а затем демонстративно отвернулась и заговорила с соседом писклявым голосом, который, видимо, должен был показать, что она прекрасно проводит время. До Тома долетали отдельные слова — «форель», «водные лыжи», «отдых». Сара повернулась на стуле, чтобы взглянуть на Тома глазами товарища по несчастью, но мать тут же одернула ее резким тоном. Нейл Лангенхайм едва-едва кивнул Тому — он прямо сидел на стуле, высоко подняв подбородок, и, если не считать красного носа и лба, выглядел почти таким же чинным, как на Милл Уолк. Только Родди и Баз держались с Томом весьма дружелюбно, но они трещали без умолку. Том вдруг понял, что их сегодняшний разговор в доме Родди был лишь частью диалога, который они будут вести всю жизнь, и диалог этот казался ему одновременно забавным и очень значительным. Во всяком случае, Родди и Баз были самыми приятными людьми в столовой. Том сидел за столиком и читал книгу, размышляя про себя, каково ему будет провести в такой обстановке остаток лета.

Сначала ушли Лангенхаймы, потом Спенсы увели Сару, а за ними ушли Родди и Баз. Ральф Редвинг искоса смотрел на Тома злыми колючими глазами. Том закрыл роман Агаты Кристи, расписался на чеке, который положил на угол стола пожилой официант, и вышел из столовой, ощущая спиной враждебные взгляды.

Луну закрывали огромные облака.

Уходя, Том забыл оставить в доме свет, поэтому, войдя в гостиную, он несколько раз спотыкался о мебель, которая, казалось, успела изменить свое расположение, пока его не было. Наконец рука его нащупала абажур лампы, спустилась к шнуру, и комната снова предстала его глазам точно такой, какой он ее оставил. Том растянулся на диване. Через несколько минут он встал и включил верхний свет, а потом снова улегся на диван и прочел еще несколько страниц «Убийств по алфавиту». Том вспомнил, что вчера вечером книга не нравилась ему, а теперь он не мог понять почему — роман был очень интересным. От него становилось легче на душе, все равно как от старого мягкого пледа и стакана горячего молока.

Том вдруг понял, что Леймон фон Хайлиц начал рассказывать ему об Игл-лейк с самого первого дня, когда Том пришел к нему в дом. Переворачивая страницы альбома с газетными вырезками, фон Хайлиц все время произносил слово «там», имея в виду Игл-лейк.

Том спустил ноги с дивана и встал на пол. Положив книгу, он отправился в кабинет дедушки. Свет, падавший из гостиной, освещал висевший на стене плед и край стола. Том включил лампу и сел за стол. Затем он подвинул к себе телефон, снял трубку и набрал «ноль». Том спросил ответившую ему телефонистку, может ли она соединить его с номером Леймона фон Хайлица на Милл Уолк.

Девушка попросила его не класть трубку. Том повернулся к окну и увидел собственное отражение, словно бы нарисованное на стекле.

— Ваш номер не отвечает, сэр, — послышался в трубке голос телефонистки.

Том положил трубку и стал тупо смотреть на телефон. И тут раздался громкий, пронзительный звонок. Том вздрогнул от неожиданности и сбил с рычагов телефонную трубку. Нашарив ее дрожащей рукой, Том поднес трубку к уху.

— Алло, — сказал он.

— Что там у вас, черт возьми, происходит, — пророкотал на другом конце провода голос Гленденнинга Апшоу.

— Здравствуй, дедушка, — сказал Том.

— Здравствуй, здравствуй. Я послал тебя на Игл-лейк развлекаться и знакомиться поближе с нужными людьми, а не соблазнять невесту Бадди Редвинга и бродить по окрестностям, надоедая людям расспросами о том, что случилось много лет назад и абсолютно тебя не касается!

— Дедушка... — попытался вставить слово Том.

— И уж тем более не для того, чтобы ты вламывался в усадьбу Редвингов со своей девчонкой и совал свой нос в чужие дела! Неужели ты не нашел себе занятия получше?

— Я никуда не вламывался. Просто Сара решила, что мне интересно будет посмотреть...

— А разве ее фамилия Редвинг? Если нет, то она не имела никакого права приводить тебя в усадьбу, потому что не имеет никакого права находиться там сама в отсутствие хозяев. Ты вырос на Истерн Шор-роуд, ходил в хорошую школу, и должен бы знать, как вести себя в приличном обществе. — Глен остановился, чтобы перевести дыхание. — И, кроме всего прочего, в первый же день своего пребывания на севере ты едешь в город и заводишь знакомство с сынком Сэма Гамильтона.

— Я интересовался...

— Я уже даже не говорю о твоей дружбе с этим чертовым гомиком Родди Дипдейлом, который снес коттедж, стоявший рядом с моим домом, но чего ты думал достигнуть, нанося оскорбление действием члену семьи Редвингов?

— Я никого не оскорблял, — сказал Том.

— Ты ударил его, разве не так? Честно говоря, своим появлением на Игл-лейк ты старательно пытаешься разрушить все, за что я боролся всю жизнь.

— Так ты хочешь, чтобы я вернулся домой?

Глен молчал.

Том повторил свой вопрос, но ответом ему снова было лишь хриплое дыхание пожилого джентльмена.

— Сара Спенс не выйдет замуж за Бадди Редвинга, — сказал Том. — И никто не сможет заставить ее это сделать. Сара не хочет, чтобы ее покупали и продавали.

— Уверен, что ты прав, — сказал Глен Апшоу. Голос его звучал теперь удивительно мягко. — Расскажи мне, что ты видишь за окном, — попросил он. — Я всегда любил ночи на Игл-лейк.

Том наклонился чуть вперед, пытаясь разглядеть что-нибудь снаружи.

— Сейчас довольно темно, — начал он. — И...

Лампочка торшера, стоящего рядом со столом, неожиданно взорвалась, а в пол или в стену за спиной Тома ударилось что-то, напоминавшее по звуку кирпич, упавший на бетонный пол. Стул словно сам собой вылетел из-под Тома, и, упав, он больно ударился. Том лежал, зацепившись ногами за ножки стула, вокруг него блестели осколки разбитой лампы. Кусочки стекла запутались у него в волосах. Том слышал звук собственного дыхания, казавшегося ему громким, как звук едущего в гору товарного поезда. Несколько секунд он не мог двигаться. В оставшейся на столе телефонной трубке звучал встревоженный голос Гленденнинга Апшоу.

— Том, ты здесь? Где ты, Том?

Том освободил ноги и высунул голову из-за крышки стола. Свет горел только в окне дома Лангенхайма. Прохладный воздух проникал через выбитую форточку.

— Ты слышишь меня? — повторял металлический голос в трубке.

Том схватил трубку и прижал ее к щеке. Кусок стекла, выпав из волос, упал ему на запястье.

— Хей, — сказал он.

— С тобой все в порядке? Что-то случилось?

— Кажется, все в порядке, — Том стряхнул с руки блестящий осколок стекла и снова посмотрел на спокойные воды озера и свет, горящий в окне Лангенхаймов.

— Скажи мне, что случилось? — потребовал дедушка.

— Кто-то выстрелил в окно, — сказал Том.

— Ты ранен?

— Нет, не думаю. Я просто, я просто — даже не знаю что.

— Ты видел кого-нибудь?

— Нет. Там никого нет.

— Ты уверен, что все было именно так, как ты говоришь?

— Я ни в чем не уверен, — огрызнулся Том. — Кто-то чуть не убил меня. Взорвалась лампа, разбита форточка.

— Я скажу тебе, что произошло. Местные жители иногда бродят по лесам в надежде подстрелить оленя. Я помню, что когда мы жила на Игл-лейк, там часто можно было услышать выстрелы. Охотники.

Том вспомнил, что Леймон фон Хайлиц тоже говорил ему что-то подобное.

— Охотники, — повторил он.

— Это был случайный выстрел. Сейчас они уже успели убежать. Как ты себя чувствуешь?

— Меня немного трясет.

— Но с тобой все в порядке.

— Хм, да, пожалуй, да.

— Не думаю, что тебе стоит вызвать полицию, если, конечно, ты сам не считаешь это необходимым. В конце концов ты ведь не понес особого ущерба. А охотники сейчас уже на полпути к городку. А от полиции в этих местах никогда не было большого толку.

— Кто-то стрелял в меня! — воскликнул Том. — А ты считаешь, что я не должен обращаться в полицию!

— Я просто хочу уберечь тебя от неприятностей. Том. Есть много вещей, которых ты не знаешь. — Глен тяжело дышал и очень медленно произносил слова. — И ты доказал это, отправившись к Сэму Гамильтону.

— К Чету Гамильтону, — поправил его Том. — Он — сын Сэма.

— Чет Гамильтон! Какая разница? Ты не слушаешь меня, — теперь голос дедушки звучал раздраженно. — Игл-лейк — это не Милл Уолк. Здесь полиция не будет на твоей стороне.

Том чуть не рассмеялся.

Все словно перевернулось с ног на голову.

— Ты слышишь меня? — спросил дедушка.

— Я собираюсь позвонить в полицию.

— Перезвони мне, когда они уедут. — Глен повесил трубку.

Том встал и выглянул в окно. Спина его болела после падения. Он потер спину, поднял стул и сел на него. Абажур лампы склонился в его сторону, на нем виднелось пулевое отверстие с рваными краями. Том потрогал дырочку и поглядел туда, где стена смыкалась с полом. В темноте Том видел только тени в том месте, куда должна была попасть пуля. Том хотел встать и зажечь верхний свет, но ноги отказывались ему повиноваться. Кровь стучала у него в ушах. Том заглянул внутрь лампы. Лампочка исчезла, а погнутый патрон напоминал свернутую шею.

Дедушка спас ему жизнь.

Том нашел в себе силы встать, оттолкнулся от стола и, пройдя через комнату, включил стоящую у противоположной стены лампу. Форточка была разбита, а разбитая лампа у стола покачивалась, словно сломанный цветок. На столе лежали осколки. Том включил фонари на купальне, окно тут же осветилось снаружи, а озеро исчезло. Затем он стал рассматривать стену, ожидая увидеть сломанную доску и расщепленный плинтус, но сначала он вообще ничего не смог разглядеть, а потом нашел наконец маленькую аккуратную дырочку в деревянной стене, на восемь-девять дюймов выше плинтуса.

* * *

Через десять минут постучали во входную дверь. Том выглянул в окно и увидел белокурого полицейского, который накануне арестовал пьяного водителя на главной улице городка Игл-лейк.

— Мистер Пасмор? — уточнил он.

Полицейская машина стояла около дома с погашенными фарами — Том напрасно ожидал воя сирен. — Это вы звонили в полицию. Я — офицер Спайчалла. — Том отступил назад, пропуская полицейского внутрь. — Насколько я понимаю, у вас что-то случилось. Покажите мне, где это произошло, чтобы я мог собрать необходимую информацию.

Тому показалось, то полицейская форма немного маловата офицеру Спайчалле. Ремень скрипел при каждом его шаге.

Полицейский быстро осмотрел кабинет, сделал какие-то записи в небольшом блокноте и спросил:

— Где вы сидели в момент выстрела?

— За столом, — сказал Том. — Я разговаривал по телефону.

Спайчалла кивнул, обошел вокруг стола, осмотрел разбитую лампу и пулевое отверстие, затем вышел на купальню, чтобы осмотреть окно снаружи. Вернувшись, он снова записал что-то в блокноте.

— Выстрел был один? — спросил он.

— А разве этого недостаточно?

Спайчалла поднял брови и перевернул страничку блокнота.

— Вы ведь приехали с Милл Уолк? Сколько вам лет и чем вы занимаетесь?

— А вам не кажется, что следует послать людей обыскать лес — может быть, они нападут на след того, кто в меня стрелял.

— Вы постоянно проживаете на острове Милл Уолк? Сообщите ваш возраст и род занятий.

— Да, я живу на Милл Уолк, мне семнадцать лет, я учусь в школе.

Спайчалла снова поднял брови.

— Дата рождения?

— Это чем-то поможет расследованию?

Спайчалла ждал, подняв карандаш, пока Том ответит на его вопрос.

— Вы живете в этом доме один? Насколько я знаю, он принадлежит человеку по фамилии Апшоу.

Том объяснил, что мистер Апшоу — его дедушка.

— Звучит неплохо, — заметил Спайчалла. — Так значит, вы будете жить тут все лето, пить пиво и гоняться за девочками, а? — Том подумал, что Глен Апшоу был, пожалуй, прав в своей оценке местной полиции. Спайчалла заговорщически улыбнулся Тому — улыбка, видимо, должна была означать, что он прекрасно понимает, как хорошо пожить одному летом, когда тебе всего семнадцать. — Некоторые из твоих сверстников любят здесь пошуметь.

Спайчалла закрыл блокнот и засунул его в карман брюк. На лице его по-прежнему блуждала улыбка.

— Ну же, встряхнись немного! — посоветовал он Тому.

— Так вы ничего не собираетесь предпринять?

— Я должен кое-что объяснить тебе. — Спайчалла подошел к столу. — У тебя есть отвертка или что-нибудь в этом роде? Длинный нож?

Том удивленно взглянул на полицейского, пытаясь понять, о чем, собственно, его просят. Спайчалла заложил руки за спину, мышцы на груди его напряглись, и казалось, что форма вот-вот затрещит по всем швам.

Том сходил на кухню и вернулся с отверткой. Спайчалла начал выковыривать пулю.

— Летом запрещено охотиться на оленей, но некоторые все равно это делают. Точно так же как знают, что нельзя садиться пьяными за руль и все равно садятся. Так вот иногда они браконьерствуют по ночам. — Всадив отвертку в стену, Спайчалла отковырнул кусок дерева. — Когда мы их ловим, мы их арестовываем, но этих людей не всегда удается поймать. В полиции работаем постоянно только мы с шефом Трухартом. Летом он берет себе заместителя на полставки. Здесь одно из мест, где можно встретить оленей, поэтому нам время от времени звонят из этих домов и жалуются, что слышали по ночам выстрелы. Мы приезжаем на вызов, зная, что никого не найдем. — Он снова вонзил отвертку в стену. — Конечно, если браконьеры приезжают на машинах, мы можем попытаться найти эти машины и подкараулить их хозяев. Но чаще всего они приходят пешком. Прячут добытого оленя где-нибудь поблизости и приезжают за ним на следующий день. Вот так-то. — Спайчалла вставил отвертку в расширившееся отверстие, покачал ее, и на пол со звоном упал тяжелый кусочек свинца. Спайчалла поднял его и положил в один из карманов рубашки. Том видел, как двигаются под тканью мускулы детектива. — Поэтому я могу прочесать весь лес, но только зря потеряю время. И ничего не помогает, хотя местные власти издали закон, запрещающий охотникам расчехлять ружья, находясь ближе чем за двести пятьдесят футов от жилья. А теперь давай подумаем, как летела пуля, — Спайчалла улыбнулся. Он напоминал Тому большого симпатичного робота. — Она влетела вот сюда, разбила лампу, ударилась о стену и прошла вниз. Значит, стреляли вероятно, чуть выше одного из домов на том берегу. И человек, выстреливший из ружья, понятия не имел, куда полетит пуля. Каждое лето и осень мы получаем жалобы от людей, в стены которых попадают пули, — не так уж много, но одну-две обязательно. Самое забавное, что этот парень мог стрелять, находясь очень далеко от вас.

— А что если это был не охотник, а кто-то, кто пытался убить именно меня? — сказал Том.

— Знаешь, я понимаю твое возбуждение, — сказал Спайчалла. — Но если бы человек с хорошим ружьем хотел убить тебя, он бы это сделал. Даже если внутри было темно. А для верности он бы выстрелил несколько раз. Говорю же тебе, это случается каждое дето. Просто чаще всего никого не бывает рядом, а тебя вот чуть не задело.

«А ты — милый дружелюбный офицер Спайчалла, который ничуть не расстроится, если кто-то из приезжих с Милл Уолк получит пулю, которые летают здесь каждое лето», — подумал Том.

— Вчера в городе кто-то толкнул меня под машину, — сказал он.

— Ты написал заявление?

Том покачал головой.

— Видел кого-нибудь?

— Нет.

— Наверное, это была случайность, так же как с выстрелом. Какой-нибудь старый толстый турист неудачно повернулся и подтолкнул тебя к мостовой.

— Наверное, если бы я был мертв, вам пришлось бы провести более тщательное расследование, — сказал Том.

Спайчалла снова улыбнулся улыбкой робота.

— На что вы там охотитесь на своем острове? — спросил он. — На бутылки с ромом?

— У нас совсем не такой остров, как вы думаете, — сказал Том. — А охотимся мы в основном на полицейских.

Спайчалла хлопнул ладонями по карманам и направился к двери. Ботинки и ремень его громко скрипели, на бедре висела внушительных размеров кобура с револьвером. Он напоминал большого белого жеребца.

— Я составлю протокол, сэр. Если вы опасаетесь, что подобное может повториться, не стоит подходить по вечерам к окну.

Он спустился по ступеньками и направился к патрульной машине.

— Офицер? — раздался из темноты мужской голос, и на свет вышел отец Сары Спенс. Он был в пижаме и сером купальном халате, но тем не менее разговаривал как человек, который привык, чтобы полицейские подчинялись ему. — С этим юношей что-то случилось?

— Возвращайтесь в дом, сэр, — сказал Спайчалла. — Все уже в порядке.

Мистер Спенс злобно посмотрел на Тома, потом на полицейского на лице которого ясно читалось, что он привык иметь дело и не с такими сердитыми господами. Спайчалла сел в машину и захлопнул дверцу.

Мистер Спенс смотрел, подперев руками бока, как патрульная машина отъезжает от дома. Затем он повернулся к Тому и попытался испепелить его взглядом.

— Оставь в покое мою дочь! — потребовал мистер Спенс. — С этой минуты между тобой и Сарой не должно быть никаких контактов. Ты понял меня? — Спенс почти кричал, огромный живот его воинственно колыхался под рубашкой при каждом слове.

Том зашел в дом, закрыл за собой дверь и прошел через гостиную в кабинет. Он понял вдруг, что стоит напротив окна и является сейчас прекрасной мишенью. Все похолодело у него внутри. Тем не менее Том начал сгребать валяющиеся на столе осколки в мусорную корзину.

Он как раз ставил на место в кухне швабру и помойное ведро, когда зазвонил телефон. Том кинулся в кабинет и, стараясь двигаться так, чтобы не оказаться напротив окна, подобрался к столу и отодвинул в сторону стул. Затем он взял трубку и сказал.

— Алло, это Том.

— Они еще там, — прорычал в трубку Глен Апшоу.

— Он. Полицейский был один и уже ушел.

— Я же велел тебе позвонить мне, как только полиция уйдет!

— Мне надо было кое-что сделать. Он ушел всего минуту назад. Сказал то же, что и ты. Что это была случайная пуля.

— Ну конечно. Я и не сомневался в этом. И все же, подумав, я решил, что ты правильно сделал, вызвав полицию. Вне всяких сомнений. Ты уже лучше себя чувствуешь?

— Вроде бы.

— Ложись пораньше спать. Отдохни. Утром ты увидишь все это совсем в другом свете. Я не стану рассказывать твоей матери о том, что произошло. И запрещаю тебе писать ей об этом. Не надо ее расстраивать.

— Хорошо, — сказал Том. — Это означает, что ты не хочешь, чтобы я возвращался немедленно домой?

— Возвращался домой? Конечно, тебе не надо возвращаться домой! Тебе придется самому поправить положение. Я хочу, чтобы ты оставался на Игл-лейк, пока я не скажу тебе, что пора обратно. — И Гленденнинг Апшоу произнес длинную речь о чувстве ответственности и уважении к людям.

Когда он закончил, Том решился задать ему один вопрос.

— Дедушка, а кто такой был Антон Гетц? — спросил он. — Я слышал...

— Он был никто. Гетц совершил преступление, его разоблачили, и он покончил с собой. Он совершил убийство, если уж быть точным.

— Когда мы летели сюда в самолете, мистер Спенс рассказал, что ты оказывал ему покровительство... — Глен Апшоу недовольно хмыкнул. — ...и случайно упомянул этого Антона Гетца, который был бухгалтером...

— Ты хочешь знать об этом человеке? Я расскажу тебе о нем, и мы навсегда закроем эту тему. Ты понял меня? — Том молчал. — Антон Гетц был маленьким человечком с больной ногой, который плохо кончил, потому что не умел обуздывать свои фантазии. Он много врал всем подряд, включая меня, потому что хотел добиться успеха в обществе. Я пытался помочь ему, потому что, как и многие мошенники, Антон Гетц был очень обаятельным. Я дал ему работу и даже помогал казаться более важным, чем он был на самом деле. Это было последний раз в моей жизни, когда я совершил подобную ошибку. Он затеял шашни с первой женой Артура Тилмана и придавал этому роману больше значения, чем стоило. А когда миссис Тилман спустила его на землю, Гетц убил ее. Я долго вел дела по его недвижимости — хотел, чтобы все успели забыть прежнего хозяина, а потом продал его дом на Милл Уолк и коттедж на Игл-лейк Биллу Спенсу.

— Так Гетц действительно был бухгалтером?

— Причем не очень хорошим. Честно говоря, Билл Спенс был ненамного лучше, поэтому я и позволил Ральфу переманить его у меня. А теперь Билл стремится к тому же, чего хотел в свое время Гетц. Только он использует для этого свою дочь, а не свой член. Надеюсь, мой язык не шокирует тебя.

Том поблагодарил дедушку за откровенность.

— Эти люди, — продолжал Глен, — хотят того, что тебе подносят на блюдечке. — А теперь ложись спать и начиная с завтрашнего дня постарайся вести себя как воспитанный человек. К концу лета ты должен все уладить.

Том спросил, как здоровье матери, и Глен сообщил, что Глории намного лучше — она обходится почти совсем без таблеток. Он обещал передать ей привет от сына, а Том сказал, что напишет матери письмо.

В спальне Нейла Лангенхайма погасили свет. Узкая желтая дорожка, отражавшаяся в озере, исчезла. Домов, стоящих на другой стороне озера, было теперь почти не видно.

Через разбитую форточку проникал запах хвои и свежей воды, смешанный с другим, менее приятным запахом, исходившим от болотистой части озера, а также с запахом земли и рыбы, которая плавала или спала сейчас в глубине.

Том почувствовал внутри дрожь, но сейчас он дрожал не от страха, состояние его было сродни призрачному мерцанию спящего за окном мира. Том встал и прошелся по первому этажу, гася везде свет. Затем он разделся и лег в постель, но заснуть смог лишь под утро.

41

На следующее утро, вскоре после того как Том встал с постели, в дверь постучали. Том выглянул наружу, в надежде, что это Сара Спенс, сумевшая ускользнуть от родителей, и увидел полицейскую машину, из которой вылезал человек в синей форме. Мужчина лет тридцати с прямыми черными волосам, пожалуй, чересчур длинными для полицейского, посмотрел на Тома через дверь и спросил:

— Мистер Пасмор? Том Пасмор?

Мужчина держался весьма дружелюбно и почему-то казался Тому смутно знакомым. Впустив его в дом, Том вдруг понял, что полицейский очень похож на Джо Трухарта. Вблизи мужчина выглядел лет на десять старше, чем показался Тому на первый взгляд, — у глаз виднелись морщинки, а в волосах — седая прядь.

— Я — Тим Трухарт, шеф местной полиции, — сказал он, пожимая Тому руку. — Я прочитал отчет о выстреле, который прогремел здесь прошлой ночью, и подумал, что мне стоит приехать сюда и осмотреть все самому. Несмотря на то впечатление, которое могло сложиться у вас после разговора с офицером Спайчаллой, мы тут вовсе не любим, когда стреляют в наших гостей, приезжающих на лето.

— Ваш подчиненный не считает это чем-то сверхъестественным, — сказал Том.

— У моего заместителя есть свои достоинства, хотя, конечно, страсть к расследованиям, к сожалению, не является одним из них. Он неплохо справляется с пьяными и с магазинными воришками, к тому же Спайчалла — настоящее бедствие для водителей, превысивших скорость, — произнося все это, Трухарт с улыбкой оглядывал гостиную. — Я бы приехал вчера сам, но меня почти всю ночь не было в городе. В этих местах шеф полиции получает не так много денег, и мне приходится подрабатывать на стороне.

— Я видел вас в аэропорту, когда прилетел на Игл-лейк, — вспомнил Том. — Вы сидели у стены рядом со стойкой таможенников в коричневой кожаной куртке.

— Из вас получился бы отличный свидетель, сказал Трухарт, улыбаясь Тому. — Вы были в доме, когда раздался выстрел? Том кивнул.

— Хорошо, что здесь не было Барбары Дин — несколько недель назад с ней уже произошла неприятность, и выстрел в ночи вряд ли помог бы ей оправиться от пережитого. Как вы себя чувствуете?

— Со мной все в порядке.

— Вы имеете полное право быть недовольным моим заместителем — так же, как и всеми остальными. Вы держитесь молодцом. — Трухарт рассмеялся. — Покажите, пожалуйста, куда залетела пуля.

Том проводил его в кабинет, где Трухарт внимательно осмотрел разбитое окно, лампу и дырку в стене, откуда вытащил пулю его заместитель. Затем он вышел из дома и стал внимательно смотреть да другую сторону озера, на холм, возвышавшийся за пустующим домом Харбингеров. Трухарт вернулся в дом.

— Покажите мне, где вы сидели в момент выстрела, — попросил он.

Том сел за стол.

— А теперь расскажите, как все произошло. Вы что-то писали? Читали? Смотрели в окно? Или делали что-то еще?

Том объяснил, что разговаривал по телефону с дедушкой, что выстрел прогремел сразу после того, как Том нагнулся, чтобы досмотреть из окна на озеро и описать его дедушке.

— Вы ничего здесь не трогали? — поинтересовался Трухарт.

— Только убрал разбитые стекла.

— Лампа была единственным источником света в комнате?

— Скорее всего, она была единственным источником света на этой стороне озера.

Кивнув, Трухарт обошел вокруг стола и внимательно осмотрел окно и лампу, а потом вернулся к тому месту, где врезалась в стену пуля.

— Покажите мне, как вы наклонились, чтобы разглядеть озеро. — Трухарт отошел от стола и уселся на стоящий у стены диван. Том сделал то, что он просил. — И вы наклонились как раз перед тем, как прозвучал выстрел?

— Как только я стал разглядывать озеро, взорвалась лампа.

— Хорошо, что вы нагнулись, — заметил Трухарт. Тому вдруг стало не по себе, у него было такое ощущение, словно он только что проглотил кусок мыла. — Что-то мне все это не нравится, — Трухарт задумчиво смотрел прямо перед собой, будто бы прислушиваясь к чему-то такому, чего не мог расслышать Том. — Думаю, за последние несколько дней вы не видели ни у кого из местных жителей охотничьих ружей?

Том покачал головой.

— И вы наверняка не знаете никого, у кого были бы причины желать вашей смерти?

— Но мне сказали, что случайные пули из охотничьих ружей попадают в чей-нибудь дом один-два раза в год, — почти испуганно произнес Том.

— Что ж, не так часто, как вы сказали, но это действительно случается. В прошлом году кто-то прострелил окно клуба с холма на другой стороне озера. А за два года до этого теплой июньской ночью пуля попала в стену дома Джейкобсов. Люди, находившиеся внутри, здорово переполошились, и их трудно в этом обвинить, но все они находились далеко от того места, куда попала пуля. А вы сидели в окне, подобно живой мишени. Не хочу пугать вас, но мне это не нравится. Очень не нравится.

— Меня терпеть не может Бадди Редвинг, потому что его девушка явно считает, что я гораздо лучше, — сказал Том. — Он собирался жениться на этой девушке. Его семья тоже ненавидит меня. И семья девушки. Но не думаю, чтобы кто-нибудь из них мог попытаться убить меня. Вчера Бадди попытался побить меня, и ударил его в живот, и на этом дело закончилось. Вряд ли Бадди забрался на холм с ружьем, чтобы пристрелить меня через окно.

— Для этого надо быть трезвым, — сказал Трухарт. — Так что Бадди Редвинга мы можем исключить. Я послал Спайчаллу прочесать лес. Может, он найдет что-нибудь вроде гильз или окурков в том месте, откуда предположительно стреляли. Но самое большее, на что мы можем рассчитывать, это то, что удастся примерно установить тип ружья, из которого стреляли. На холме такая почва, что вряд ли удастся обнаружить следы.

— Так вы не думаете, что это была случайная пуля? — спросил Том.

— Странная, странная история, — произнес Трухарт. — Впрочем, на Игл-лейк случается последнее время много странных вещей. А вы ведь не просто дачник, приехавший сюда на лето.

«Эти люди хотят того, что тебе подносят на блюдечке», — вспомнил Том слова Глена Апшоу.

— Не стану делать вид, что я понимаю все происходящее здесь в последнее время, но здесь стало очень неспокойно. Словно кто-то разворошил осиное гнездо. Могу только предположить, что кто-то решил отомстить твоему дедушке...

— Мы с дедушкой не слишком близки друг с другом.

— Это не так уж важно. Я не могу предложить вам охрану, но думаю, лучше держаться подальше от окон. И вообще ведите себя осторожнее. Спайчалла сказал мне, что в прошлую пятницу кто-то предположительно пытался толкнуть вас под машину. Наверное, не стоит гулять одному. И, пожалуй, Барбаре Дин следует почаще ночевать здесь. Хотите, я поговорю с ней?

— Я могу попросить ее сам.

— Барбара любит одиночество, но как раз сейчас ей, возможно, лучше не быть одной.

— Я хотел сказать вам еще одну вещь, — произнес Том. — Это связано с Барбарой Дин. В этом районе периодически происходят кражи со взломом. Не знаю, известно ли вам, что телохранители Ральфа Редвинга, которые свободно разгуливают по вечерам, где хотят, были когда-то членами банды под названием «Уличные мальчишки» и часто совершали кражи на Милл Уолк. И я думаю... — Том запнулся, решив, что лучше не упоминать Уэнделла Хазека. — Я думаю, Джерри Хазек, старший над всеми телохранителями, любит убивать животных. Я видел убитую им собаку, когда мы были детьми, а пса Барбары Дин ведь тоже убили. Когда я ехал с этими ребятами в машине, я слышал, как Джерри орал на Робби Уинтергрина из-за того, что тот произнес при мне слово «собака».

— Ах вот что, — задумчиво произнес Трухарт. — А эти ребята живут в усадьбе Редвингов?

— Да, в отдельном доме.

— Я не могу войти на территорию усадьбы — только если меня пригласят или если удастся уговорить судью выдать мне ордер на обыск. Но они вряд ли рискнуть хранить награбленное в усадьбе — ведь им пришлось бы таскать туда вещи под носом у Ральфа Редвинга и его многочисленной родни.

— Мне кажется, — сказал Том, — я знаю, где они хранят вещи.

— Дела идут все лучше и лучше. Так где же они их хранят?

Том рассказал ему о свете фонарика, удалявшегося в сторону леса за домом фон Хайлица. О том, как он побежал туда, заблудился в лесу, а потом пришел на то же место на следующий день. Тим Трухарт слушал его со слегка растерянным выражением лица. А когда Том описал домик на опушке и костлявую старуху, угрожавшую ему ружьем, шеф полиции закрыл лицо руками и откинулся на спинку дивана.

— В чем дело? — удивленно спросил Том.

Трухарт отнял руки от лица.

— Придется мне спросить свою мать, не занимается ли она случайно укрывательством краденого для парня по имени Джерри Хазек, — он улыбался. — Но в ответ она скорее всего огреет меня по голове сковородкой.

— Ваша мать, — тихо произнес Том. — Миссис Трухарт. Та, что когда-то убиралась в домах дачников. О, Господи!

— Да это она. Мама наверное решила, что вы хотите ограбить ее дом.

— О, Боже, — повторил Том. — Извините меня.

— Вам не за что извиняться, — Трухарт громко расхохотался — ситуация явно забавляла его. — Ведь я на вашем месте подумал бы то же самое. Но все же я рад, что вы не рассказали всего этого Спайчалле. Он разболтал бы по всему городку. — Трухарт встал. — Что ж, думаю, на сегодня все. — Он по-прежнему улыбался. — Я сообщу вам, если мы найдем что-нибудь в лесу. И вам действительно надо вести себя осторожнее. Все это очень серьезно.

Они вышли из кабинета и прошли через гостиную к входной двери.

— Позвоните мне, если увидите, что этот самый Джерри Хазек ведет себя как-то необычно. Вполне возможно, что ваши подозрения не беспочвенны. И старайтесь проводить как можно больше времени среди людей.

Трухарт протянул юноше руку, и Том крепко пожал ее.

Достав из кармана темные очки, полицейский надел их и стал спускаться по ступенькам. Сев за руль, он доехал задним ходом до клуба, как это сделал накануне Спайчалла. Стоя на крыльце, Том смотрел ему вслед. Тим Трухарт продолжал улыбаться.

42

Родди и Баз неожиданно решили провести последнюю неделю отпуска База с друзьями на юге Франции. Обедая с ними в клубе за день до их отъезда, Том понимал, что это — последнее дружеское застолье, на которое он может рассчитывать на Игл-лейк. Редвинги пришли в клуб поздно, а ушли рано. Они не замечали никого, кроме Марчелло, который был любимцем Катинки. Спенсы сидели за своим столиком и старались все время занимать Сару разговором, чтобы она не могла повернуться лицом к Тому. Они разговаривали нарочито громкими голосами, демонстрируя окружающим, что прекрасно проводят время, лето еще только началось, и все еще обернется к лучшему. Нейл и Битси Лангенхайм внимательно посмотрели на Тома, который вошел в клуб вместе с Базом и Родди, и стали заговорщически перешептываться.

— Все знают, что полиция нанесла в твой дом несколько визитов вежливости, — сказал Тому Родди. — Они все надеются, что ты попал в неприятную историю и им будет о чем перешептываться остаток лета.

— Случайная пуля какого-то охотника угодила мне в окно, — пояснил Том.

Баз и Родди обменялись удивленными взглядами.

— Тебя всю жизнь преследуют подобные неприятности? — спросил Родди.

Том ответил, что в последнее время ему кажется, что это именно так. Они поговорили немного о других случаях, когда охотники подходили слишком близко к домам дачников, потом обсудили напряженные отношения между местными жителями и приезжими с Милл Уолк и наконец перешли к предмету, который больше всего волновал Родди и База, — предстоящему путешествию во Францию. Йо, о чем бы они ни говорили, чувствовалось, что все избегают упоминать о неприятностях Тома.

— У Марка и Бриджит шикарная вилла прямо у Средиземного моря возле Антиба, а Ивз и Паоло живут всего в нескольких километрах. Еще туда приедут наши друзья из Лондона. Их дети неожиданно решили стать последователями одного индийского гуру из Пуны, и, хотя всем это кажется немного экстравагантным, мы хотим устроить для них прием. Потом мы с Базом летим на Милл Уолк, чтобы разобраться там с кое-какими делами, а спустя две недели я отправлюсь в Лондон, чтобы послушать Монсеррат Кабалье и Бергонци в «Травиате» в Ковент-Гарден. Думаю, я не вернусь на остров до августа.

Баз сообщил, что ему придется пропустить Кабалье и Бергонци в Ковент-Гарден, зато он успеет в Париж на «Кармелиток», а потом, в октябре, присоединится в Кадаке к Гектору, Уиллу, Нине и Гаю, март проведет с Артуром в Форментере, а после этого...

А после этого их ждет еще множество интересных вещей, потому что у Родди Дипдейла и База Лейнга (а для своих сослуживцев и пациентов больницы Сент-Мэри Нивз, ничего не знавших о его жизни в нерабочее время, он был доктором Лейнгом) было множество друзей по всему земному шару, и везде они были желанными гостями, получали ото всюду информацию о последних новостях культуры и даже имели собственные кресла в своем любимом театре Ла-Скала, где слушали все оперы Верди, кроме «Аролдо» и «Стиф-фелио». У них были любимые блюда в самых известных ресторанах разных городов, они наслаждались полотнами Вермеера и автопортретом Рембрандта в галерее Фрика, знали в Лондоне одного психиатра, который считался вторым человеком по эрудиции на всем земном шаре, а в Нью-Йорке — одного поэта, который считался третьим, они любили своих друзей, а друзья любили их. Рядом с ними Том чувствовал себя безнадежным провинциалом, невежественным и неуклюжим, какая-то тень, мелькнувшая во взглядах, брошенных друг другу Родди я Базом, отделила его от них так же окончательно и бесповоротно, как история с Сарой Спенс — от Редвингов.

Они как раз поднимались из-за стола, собираясь уйти, преисполненные, как всегда, сознанием собственной значимости.

Однако, Кейт Редвинг, прежде чем уйти, подошла к столику, за которым сидели Баз, Родди и Том, чтобы поздороваться и тут же попрощаться — она тоже покидала Игл-лейк — двухнедельный срок ее пребывания в усадьбе Редвингов подошел к концу, и Кейт возвращалась в Атланту к своим внукам. Она обняла по очереди всех троих и, когда услышала об обширных планах Родди и База, сказала, что они должны взять с собой Тома. Родди и Баз вежливо улыбнулись и ответили, что им очень жаль, что это невозможно, но они надеются, что будут часто видеться с ним на Милл Уолк. Том попытался представить себе, что сказали бы эти двое о Викторе Пасморе и что сказал бы о них Виктор. Кейт Редвинг снова обняла Тома и прошептала:

— Не сдавайся! Будь сильным! Затем она попрощалась и пошла к лестнице вслед за остальными Редвингами, едва задержавшись взглядом на пустом столике Спенсов. Через некоторое время Родди подписал чек, поданный ему Марчелло, и все трое поднялись из-за стола.

Они проводили Тома до дома и пообещали пригласить его на обед, как только вернутся на Милл Уолк.

Том позвонил Леймону фон Хайлицу, но телефонистка снова сообщила ему, что абонент не отвечает. Он читал несколько часов, а потом лег в постель, чувствуя себя чудовищно одиноким.

На следующее утро, выглянув из окна, Том увидел, что огромные окна дома Дипдейла закрыты шторами. Чуть позже пришел стекольщик, чтобы вставить разбитое стекло.

— Парень вроде тебя наверняка неплохо развлекается один в таком месте, — сказал он, уходя.

По утрам Том плавал, затем читал. Он закончил «Убийства по алфавиту» и перешел к романам Айрис Мердок. В клубе он ел теперь один. Во время ленча Саре Спенс удавалось иногда бросить на него украдкой несколько взглядов, но кто-нибудь из родителей тут же одергивал ее и заставлял отвернуться. Днем он снова плавал и дважды видел, как Бадди Редвинг выписывает «восьмерки» на своей моторной лодке. В первый раз рядом с ним сидел с полуоткрытым ртом Кип Карсон, а во второй на заднем сиденье были все тот же Кип и Сара Спенс. Том снова сходил в город и обнаружил на лотке с сувенирами несколько книг в мягких обложках. Он принес домой целую стопку, затем прошел в кабинет и позвонил матери. Глория сообщила ему, что почти не выходит из дома, но доктор Милтон заботится о ней подобающим образом. Виктору предложили работать на Редвингов — Глория не знала точно, в чем будет состоять эта работа, но ему придется много путешествовать. Виктор был на седьмом небе от счастья. Она надеется, что Том хорошо проводит время и знакомится с нужными людьми. Том сказал, что все, конечно же, обстоит именно так.

Он вдруг понял, что в каждом разговоре с матерью руководствуется определенными правилами. Том никогда не говорил ей правды.

Дни шли за днями. Леймон фон Хайлиц так и не подошел ни разу к телефону. Барбара Дин приходила и уходила, слишком занятая своими мыслями, чтобы обратить внимание на Тома. Том никак не мог выкинуть из головы Сару Спенс, и некоторые слова, сказанные ему Бадди, снова и снова всплывали в сознании, чтобы мучить его. В ту ночь он плавал так долго, что, едва добравшись до постели, погрузился в глубокий сон без сновидений.

На пятый день после того, как в окно Тома попала пуля, он сидел на камне у самого края дороги, там, где она вливалась в шоссе, и вдруг увидел приближающегося к нему Кипа Карсона с рюкзаком за плечами и дорожной сумкой в руках.

— Привет, парень, — сказал он. — Уезжаю. Здесь было чертовски здорово, и все такое, но я решил, что хватит.

— И куда же ты направляешься? — спросил Том.

— В аэропорт. Придется ловить тачку. Ральф не дал мне машины, а Бадди даже не обратил на это внимания.

Том предположил, что Кип, видимо, летит обратно в Таксон.

— Таксой? Только не это, парень, только не это. Я лечу в Шенектеди — моя старушка оплатила билет. Не знаешь, есть ли в аэропорту парикмахерская — я должен постричься, прежде чем полечу домой.

Том сказал, что, возможно, есть, но он не заметил.

— Пока, парень. Здесь было здорово, — Кип поднял вверх два пальца и, перехватив дорожную сумку, направился к шоссе. Водитель второй из остановленных Карсоном машин согласился его подвезти.

Том вернулся в дом.

В субботу невозможность повидаться с Сарой Спенс стала совершенно невыносимой. Том чувствовал себя одновременно несчастным, забытым и униженным. Он вдруг понял, что с нетерпением ждет того момента, когда появится Тим Трухарт и расскажет ему, удалось ли Спайчалле обнаружить что-нибудь в лесу. Тому нравился Трухарт, и, плавая туда-сюда мимо пустых пирсов, он даже подумывал о том, чтобы позвонить ему. Хотя, конечно же, Спайчалла наверняка ничего не нашел в лесу, а у Трухарта много других дел. Том вдруг понял, почему все время думает о начальнике полиции Игл-лейк. Все дело в том, что он очень скучает по Леймону фон Хайлицу. Том вылез на пирс, вошел в дом, переоделся и, усевшись на диван в кабинете дедушки, стал записывать все, что ему известно об убийстве Джанин Тилман. Через какое-то время он перечитал написанное, вспомнил новые факты и стал переписывать заново.

Тоска ненадолго покинула Тома, и мысли его словно ожили.

События сорокалетней давности вдруг стали для него наваждением и одновременно спасением. Он по-прежнему плавал по утрам и днем, после обеда, но, плавая, видел перед собой Джанин Тилман, стоящую на пирсе в лучах лунного света, ковыляющего к ней Антона Гетца в белом клубном пиджаке, который медленно подходил в Джанин и кланялся ей, опираясь на трость — Том представлял его похожим на Хэмфри Богарта в «Касабланке». Прогуливаясь вокруг озера, Том представлял себе членов клана Редвингов в белых платьях и теннисных костюмах, обсуждающих юную девушку из Атланты, на которой решил жениться Джонатан. А сидя на мостках купальни, Том ясно видел коренастого молодого вдовца, который медленно прогуливается взад-вперед, крепко сжимая маленькую ручку кудрявой девочки в матросском платьице.

Одни и те же события кажутся совсем другими, если постоянно прокручивать их в своем мозгу. Том много раз переписывал летопись событий. Он писал в третьем лице, потом в первом, представляя себя то Артуром Тилманом, то Джанин или Антоном Гетцем, а потом собственным дедушкой. Он даже попытался увидеть события глазами охваченного ужасом ребенка, которым была когда-то его мать. Том играл с временем и датами, потом наконец решил забыть все, что знал о мотивах поведения каждого, и попробовать разобраться с фактами, которые не вписывались в цепочку, выстроенную Лей-моном фон Хайлицом. Он обнаружил множество пробелов и непонятных мест и стал двигаться по лабиринту фактов, полагаясь на собственные интуицию и воображение, подобно тому, как двигался вслед за Хэтти Баскомб по дворам и лабиринтам «Рая Максвелла». Том представлял своего дедушку, который только начал устанавливать прочные отношения с Редвингами, обеспечивая свое будущее как в материальном, так и в социальном плане. Антона Гетца — обаятельного мошенника, умевшего очаровывать женщин и мужчин рассказами о своем романтическом прошлом и помогавшего скрывать связь Гленденнинга Апшоу с отелем «Сент Алвин». Представлял неизвестные ему части острова Милл Уолк, Леймона фон Хайлица, пробуждавшегося к жизни после пережитой им трагедии.

По ночам ему снились трупы, поднимающиеся со дна озера, потрясая полусгнившими руками. Однажды ему приснилось, что, гуляя по лесу, он вышел на поляну, на которой увидел огромного волосатого зверя, такого огромного, что Том выглядел рядом с ним маленьким ребенком, зверь этот откусывал голову от белого тела женщины, потом поворачивал к Тому пасть, полную крови и костей, и говорил: «Я твой отец, Томас. Ты понял, кто я?»

Однажды ночью Том проснулся с мыслью, что это его мать взяла со стола возле пирса Тилманов револьвер и застрелила Джанин Тилман. Именно поэтому отец спрятал ее в доме Барбары Дин, именно поэтому она кричала по ночам, именно поэтому Глен купил ей за деньги мужа, который согласился выполнять при ней роль сиделки. Еще одна бессонная ночь, а утром он перестал верить выстроенной им версии.

Или не перестал?

Если его мать убила Джанин Тилман, Глен Апшоу без малейших колебаний сам пошел бы на убийство, чтобы защитить дочь. «Я — твой отец. Ты понял, кто я?»

* * *

Почти всю следующую неделю Том провел в одиночестве, вовсе не чувствуя себя одиноким. Он представлял себя в роли разных мужчин и женщин, живших на Игл-лейк летом двадцать пятого года, видел вокруг тени этих людей, у каждого из которых была своя история, свои желания и фантазии. Он снова стал сидеть по ночам за письменным столом, забыв о советах Тима Трухарта. В окно больше не стреляли, в конце концов это ведь действительно могла быть случайная пуля какого-то охотника. И Том вовсе не был потенциальной жертвой. Размышляя, он вдруг понял, кем был. Он был Леймоном фон Хайлицом.

Однажды вечером в клубе за обедом, не обращая внимания на неприязненные взгляды, он подошел к столику Спенсов и спросил отца Сары, как зарегистрированы в списках компании Редвинга Джерри Хазек и другие охранники.

— Оставьте нас в покое, — потребовала миссис Спенс, а Сара послала ему полный мольбы и раздражения взгляд, смысла которого Том никак не мог понять.

— Не знаю, какое тебе до этого дело, — сказал Спенс. — Но не вижу большого вреда в том, чтобы ответить на твой вопрос. Они числятся помощниками по связям с общественностью.

Том поблагодарил его и, повернувшись спиной, услышал, как миссис Спенс зашипела на мужа:

— Зачем ты вообще разговариваешь с ним!

В пятницу, через две недели после того, как уехали во Францию Родди и Баз, Барбара Дин, вернувшись с конной прогулки, обнаружила Тома лежащим на диване в гостиной. Засунув ручку в рот на манер сигары, молодой человек внимательно смотрел на листок бумаги, исписанной его почерком.

— Надеюсь, ты не очень расстроишься, когда услышишь, что придется тебе отправиться на ленч в клуб, — сказала Барбара. — Я забыла купить припасы для сэндвичей, а у нас как раз все закончилось.

— Ничего страшного, — успокоил ее Том.

Барбара поднялась наверх. Том слышал, как закрылась дверь ее комнаты. Через несколько секунд в ванной полилась вода. Потом скрипнула дверца гардероба. Минут через пятнадцать Барбара спустилась вниз в черной юбке и темно-красной блузке, которую Том видел впервые.

— Раз уж мне все равно надо по магазинам, — сказала она, — я могу купить продуктов к обеду.

— Это было бы замечательно, — отозвался Том.

— Я хотела сказать, что сегодня вечером ты можешь прийти ко мне пообедать, Том.

— О! — Том резко встал, уронив несколько листочков рукописи на пол. — Спасибо. Я очень благодарен вам за приглашение.

— Так ты придешь? — Том кивнул головой. — Я буду занята сегодня весь день. Поэтому, если не возражаешь, тебе придется прогуляться до города пешком. А вечером я отвезу тебя обратно.

— Хорошо.

Барбара улыбнулась ему.

— Не знаю, чем ты занимаешься, но, судя по виду, тебе пора сделать перерыв, — сказала она. Я живу на Оук-стрит — это первый поворот направо с главной улицы. Четвертый дом от угла — номер пятнадцать. Приходи к шести часам.

Слова Барбары напомнили Тому о том, что другие люди обедают вместе, живут нормальной жизнью, общаются с друзьями, и только он должен изнывать от одиночества. Плавая утром от пирса к пирсу, Том видел отца Сары, прогуливающегося с Ральфом Редвингом около клуба. Говорил в основном Редвинг, а мистер Спенс время от времени снимал свою ковбойскую шляпу и отирал со лба пот. Том медленно плыл вдоль купальни, наблюдая за Спенсом и Редвингом. В клубе во время ленча Спенсы и Редвинги сидели за одним столом. Сара дважды посмотрела на Тома тяжелым взглядом, хмурясь с таким видом, словно пыталась передать, ему на расстоянии какую-то мысль. Бадди Редвинг схватил ее руку и с отвратительным урчанием прижал к губам. Это привело в настоящий восторг мать Сары. Том вернулся домой и снова стал перечитывать свои записи в надежде что его посетит какая-нибудь свежая мысль.

Он видел их всех, видел воочию высокого, молодого фон Хайлица с сигаретой в зубах. Интересно, что это была за сигарета — «Мюред»? «Кубеб»? Своего дедушку в белой рубашке с открытым воротом, опирающегося о сложенный зонт, Антона Гетца, опирающегося о трость; видел их разговаривавшими перед клубом. Но он не мог расслышать слов, как не мог сегодня утром расслышать указаний, отдаваемых Ральфом Редвингом отчаянно потеющему Биллу Спенсу.

* * *

Барбара Дин жила в небольшом коттедже из четырех комнат с уродливой коричневой обшивкой. На крыше домика виднелась огромная телевизионная антенна. Комнаты были расположены по две по обе стороны от входной двери. Вокруг дома росли в изобилии анютины глазки, люпины и ирисы.

— Заходи, — сказала Барбара стоящему на пороге Тому. — Конечно, здесь не так, как в клубе, но все же попытаюсь накормить тебя хорошим обедом. — На ней снова была черная шелковая блузка и жемчужные бусы. Том заметил, что Барбара немного подкрасилась. Он понял вдруг, что Барбара так же одинока, как он, и отметил про себя, что сегодня она прекрасно выглядит. Барбара больше не казалась моложе своих лет, как при их первой встрече, но она, как и Кейт Редвинг, была молода душой и обладала врожденным шармом. Том подумал, что шарм вовсе не имеет отношения к деньгам и шикарным нарядам и что Барбара Дин напоминает ему одну актрису — Патрицию Нил.

— Жалко, что ты не видел мой дом до того, как здесь побывали грабители, — сказала она, показывая Тому гостиную. — У меня было много вещей, и теперь я пытаюсь научиться обходиться без них.

Одной из вещей, без которых училась обходиться Барбара Дин, был телевизор, стоявший прежде на тумбочке возле камина. Высокие стеллажи по другую сторону камина теперь тоже были пустыми, так как Барбара лишилась антикварного хрусталя, доставшегося ей в наследство от матери, проигрывателя — она уже заказала новый, его должны доставить через несколько дней, — а также серебряных приборов и фарфора, поэтому им с Томом придется обедать на дешевых тарелках, которые давали бесплатно на бензоколонке, если ты покупаешь десять галлонов бензина — ну разве это не странно? — и пользоваться приборами из нержавеющей стали, которые Барбара купила сегодня в городе, — ей нестерпима была мысль о том, чтобы заставить Тома есть пластмассовыми ножами и вилками.

Несмотря на все потери Барбары Дин, гостиная выглядела светлой и уютной. Том сел на потертый диван, Барбара протянула ему бокал вина и прошла на кухню посмотреть, как готовится обед. При этом она продолжала засыпать Тома вопросами о школе, друзьях и вообще о жизни на Милл Уолк.

Том рассказал ей о скандале, связанном с Фридрихом Хасслгардом, не упомянув, однако, о собственных действиях и умозаключениях.

— Если они сообщили об этом публике, — сказала Барбара Дин. — То представляю, сколько всего там было намешано на самом деле. Иногда я думаю, что единственный способ прожить на Милл Уолк — это закрыть глаза и притвориться, что ты слепой.

Через несколько минут Барбара объявила, что обед готов, и провела его к столу, накрытому на двоих, в дальнем углу гостиной, поближе к кухне. Том сел на складной стул — хорошие стулья Барбары также унесли грабители, — она принесла из кухни и поставила на стол поднос с дымящейся едой.

Барбара приготовила очень вкусные рулеты из телятины с какой-то непонятной начинкой, рис, картофель, вареную морковь, салат из свежих овощей — всего этого хватило бы, чтобы накормить четверых.

— Молодые люди любят поесть, а я рада любой возможности приготовить что-нибудь вкусненькое, — сказала она. Обед был гораздо вкуснее того, что подавали в клубе, и Том поспешил сообщить об этом Барбаре Дин. А распробовав все как следует, он сказал, что это — самый вкусный обед в его жизни, и это тоже было правдой.

— А как вы познакомились с моим дедушкой? — спросил Том через некоторое время.

Барбара улыбнулась, словно ожидала этого вопроса.

— Это случилось в больнице. В Шейди-Маунт. В год открытия им требовались медсестры, а я как раз получила новенький диплом. Твой дедушка был членом больничного совета и заботился о делах больницы куда больше, чем остальные. Его часто можно было увидеть в коридорах и в кабинетах врачей, он знал в лицо почти каждого сотрудника Шейди-Маунт. Это был один из его больших проектов — первый после «Райских кущ», и Глен построил его на собственной земле. Он хотел, чтобы Шейди-Маунт стал лучшей больницей на всех Карибских островах.

— Помните, тогда, в машине, вы сказали, что дедушка выручил вас однажды в трудный момент.

— Да, так и было. Это был очень смелый поступок со стороны Глена. Наверное, ты хочешь узнать об этом подробнее.

— Вы вовсе не должны рассказывать мне то, о чем не хотите говорить.

Барбара разрезала нитку на одном из рулетов.

— Это было очень давно, — произнесла она, глядя в тарелку. — В перестрелке ранили одного молодого полицейского. После операции его положили в отдельный бокс, и я была его медсестрой.

Думаю, не стоит вдаваться в медицинские подробности. — Барбара подняла глаза. — Он умер. Неожиданно. Как раз во время моего дежурства. Я даже не знала об этом, пока не вошла в бокс посмотреть, как он себя чувствует. До этого он проявлял все признаки выздоровления, и я надеялась, что через пару дней он заговорит. В общем, он умер, и во всем обвинили меня. Они обнаружили, что в тот день больному дали не то лекарство, а поскольку все лекарства давала ему я... Они собирались отобрать у меня диплом медсестры, и я боялась, что мне придётся предстать перед судом. Мое имя и фотографии попали в газеты.

Вспомнив об обеде, Барбара отрезала кусочек телятины.

— И дедушка помог вам? — спросил Том.

— Да. Он снял с меня обвинения. Глен руководил внутренним расследованием. А когда врачи решили, что в моих действиях не было состава преступления, полиция не смогла возбудить против меня дело. В бокс мог войти в тот день кто угодно — туда и заходили многие. Конечно, мне пришлось распрощаться с работой медсестры. Глен предложил мне переехать ненадолго сюда и нашел для меня этот домик. У меня как раз было достаточно денег, чтобы купить его, и я переехала сюда на полгода. Потом, когда я вернулась на Милл Уолк, Глен отправил меня на курсы акушерок, и вскоре я уже помогала принимать роды. Поэтому я всегда считала и считаю, что твой дедушка спас мне жизнь. Он заслужил мою преданность, и я всегда была ему верна.

— А что вы имели в виду, когда сказали, что занимались его делами?

— Наверное, Глен из тех мужчин, которые всегда обращаются к женщине, когда им требуется помощь. — Барбара снова отрезала маленький кусочек телятины и сделала глоток вина. Том ждал, что она скажет дальше. — Но тогда я думала о том, как он попросил меня присмотреть за Глорией, а потом прийти к нему в дом и прибраться там. Он сказал, что в доме остались вещи Глории, игрушки, без которых девочка будет скучать. И попросил заодно навести там порядок. Дом был просто в чудовищном состоянии. Глену всегда нужен был кто-нибудь, кто убирал бы за ним и помогал справляться с непредвиденными ситуациями. Я выбросила из пепельниц окурки, вымыла полы и вернулась к себе.

— Вы были влюблены в дедушку? — спросил Том.

— Многие считали, что мы с Гленом — любовники. — Барбара покачала головой. — Но между нами никогда не происходило ничего подобного. Во-первых, я была не в его вкусе. И не собиралась притворяться иной, чем была. Я была благодарна ему, и со временем научилась его понимать. И еще я всегда помнила о своей главной обязанности, — Барбара вдруг взглянула Тому в глаза, — никогда не забывать, чем я обязана Глену.

— И вы никогда не забывали, — произнес Том.

— Я никогда не могла бы этого забыть. Я ни на что не жаловалась. Да мне и не на что было жаловаться. Я довольно долго работала здесь акушеркой, потом открыла частную практику. Люди часто приглашали меня. Лет пять назад я ушла на покой и теперь получаю немного денег от твоего дедушки за то, что присматриваю за домом. Этого больше чем достаточно, чтобы прожить. Я веду тихую размеренную жизнь и делаю только то, что хочу. Например, сегодня мне захотелось пригласить тебя на обед.

— Вы одиноки?

— Я давно уже забыла ответ на этот вопрос, — Барбара улыбнулась Тому. — Быть одиноким не так уж плохо. Зато у тебя наверняка появилось множество друзей на Игл-лейк.

— Все вышло по-другому.

Том вкратце описал Барбаре ситуацию, сложившуюся после того, как он ударил Бадди Редвинга. Он рассказал ей о Саре, о Родди Дипдейле, Базе Лейнге и Кейт Редвинг, а потом о том, как попала в окно кабинета пуля.

— После того, как к дому дважды подъезжала полицейская машина, моя репутация стала еще хуже. Я провожу целые дни один. — Поколебавшись, Том добавил. — Шеф полиции, Тим Трухарт, сказал, что я должен попросить вас почаще ночевать в доме, чтобы я чувствовал себя в безопасности. Он не исключает возможности, что в меня могли стрелять, чтобы отомстить за что-то моему дедушке.

— И ты молчал об этом целых две недели?

— Но ведь больше ничего не случилось. И потом я был немного занят.

— Ты хотел бы, чтобы я ночевала в доме?

Том сказал, что это необязательно, подумав, что Барбара будет рассматривать это как очередную обязанность по отношению к Глену.

— Я все равно собиралась перебраться туда через пару дней, — сказала Барбара. — Скажи мне, если тебе станет не по себе находиться там одному.

— Хорошо, скажу, — пообещал Том.

Постепенно Том и Барбара перестали испытывать неловкость в обществе друг друга, и между ними завязалась веселая непринужденная беседа двух людей, которые очень нравятся друг другу, хотя и знакомы недавно. Барбаре хотелось знать побольше о Брукс-Лоувуд, о книгах и фильмах, которые нравились Тому, а Том расспрашивал ее о лошадях, об Игл-лейк, и вскоре оба почувствовали себя так, словно знали друг друга всю жизнь.

— Вы, конечно можете не отвечать на мой вопрос, — сказал наконец Том. — Но вы как-то сказали, что не принадлежите к тому типу женщин, которые нравятся моему дедушке. Я все пытаюсь понять, что это за тип.

— Думаю, что на этот вопрос я вполне могу тебе ответить, — сказала Барбара Дин. — В конце концов мы ведь говорим о событиях, которые произошли много лет назад. Твой дедушка любил субтильных, послушных молоденьких девушек. Бедняжка Магда была как раз такой. Я знаю только одну девушку, с которой встречался Глен. Его выбор всегда казался мне очень неудачным. Она работала помощницей медсестры, они встретились в больнице в те времена, когда Глен проводил там много времени. Она была очень хорошенькой, но под внешней простотой и наивностью скрывались железная воля и характер. Эта девушка жила в одном из самых ужасных районов Милл Уолк, но она хорошо умела казаться наивной и непорочной. Она была очень тяжелым человеком.

Том вспомнил, что то же самое сказала когда-то его мать о Нэнси Ветивер.

— А вы уверены, что та девушка действительно была тяжелым человеком? — переспросил он Барбару.

— Я уверена, что она была очень расчетливой, если тебя устраивает подобный ответ. Они с Гленом получали друг от друга то, что хотели, и в конце концов, как мне кажется, стали друзьями. Думаю, Глен постепенно смирился с мыслью, что должен относиться к ней с уважением. Кармен Бишоп — так ее звали — поступила на работу в больницу, когда ей было лет семнадцать-восемнадцать.

Это имя ничего не говорило Тому.

— Я слышала, что она заставила Глена помочь ее брату сделать карьеру. Наверное, она по-своему заботилась о твоем дедушке, но при этом не забывала его использовать.

— Семнадцать-восемнадцать, — задумчиво повторил Том.

— Может быть, немного больше, — сказала Барбара. — Так или иначе, они прекрасно подходили друг другу. Как ни странно это звучит, не думаю, чтобы их связывали действительно тесные отношения. Глен несколько раз обедал с ней в городе, явно желая, чтобы их увидели вместе, но не уверена, что дело зашло дальше этого. Ведь так же он поступал и со мной, а многие люди сделали из этого вывод, что мы любовники. Думаю, для Глена было важно, чтобы его видели время от времени в обществе молодых хорошеньких девушек, но не уверена, что его отношения с кем-либо зашли достаточно далеко. Даже с Кармен.

Барбара отрезала Тому кусок испеченного ею яблочного пирога, а остальное завернула и дала с собой.

К десяти часам Барбара отвезла Тома в дом Глена Апшоу и, прощаясь, сказала, что, если он захочет, чтобы она ночевала в соседней комнате, пусть сразу же ей позвонит.

— Все равно в ближайшие дни я обязательно встречу в городе Тима Трухарта, и он прикажет мне заботиться о тебе получше.

— О, вы и так прекрасно обо мне заботитесь! — заверил Барбару Том.

На следующий день Том написал еще одно длинное письмо Леймону фон Хайлицу и отправился на холм, чтобы подождать там Джо Трухарта. Когда почтальон выпрыгнул из фургона, Том спустился по тропинке вниз и отдал ему письмо.

— Я слышал, что ты считаешь, будто моя мать помогает грабителям? — спросил Джо.

— О да, она прекрасно с этим справляется! — ответил Том. Рассмеявшись, Джо развернул машину и вскоре скрылся из виду. Только сейчас Том понял, что ни разу не открывал почтового ящика с именем своего дедушки. Ведь если бы у Джо было для него что-нибудь, он передал бы ему, забирая послания для фон Хайлица. Том даже не знал, какой именно ящик принадлежит его дедушке. Он стал читать по очереди надписи на жестяных коробках. Наконец, прочитав на одном из ящиков имя Гленденнинга Апшоу, он машинально открыл его. Ящик был забит сложенными пополам кусочками белой бумаги. Здесь было не меньше дюжины записок. Быстро вытащив их из ящика, он развернул ту, что лежала наверху.

Большими черными печатными буквами, от которых так и веяло тоской и отчаянием, в записке было написано: «НЕУЖЕЛИ ТЫ НИКОГДА НЕ ЗАГЛЯДЫВАЕШЬ В ПОЧТОВЫЙ ЯЩИК?» Над этим предложением было нацарапано слово «пятница», а внизу стояла подпись — «Сара». Почерк выдавал отчаяние и раздражение Сары — между большим "С" и последней буквой "а" была практически одна прямая линия.

Быстро шагая в направлении дома, Том прочел остальные записки. Дома он перечитал их снова. От радости у Тома кружилась голова.

43

Он разложил записки Сары на письменном столе и перечитал их одну за другой, от той, в которой говорилось «Мои родители запретили мне общаться с тобой, но я не могу выбросить тебя из головы», до последней, где Сара упрекала его за то, что он не заглядывает в почтовый ящик. Сара писала ему по записке каждый день. Некоторые из них были любовные письма, довольно прямые и откровенные, написанные в самых страстных выражениях, которые ему приходилось читать или слышать когда-либо в своей жизни. В других — Сара возмущалась поведением родителей и описывала свои дни, полные тоски и отчаяния. Одно письмо, написанное в тот день, когда она узнала о пуле, разбившей окно Тома, было полно страха и тревоги. Еще в одном было всего три слова: «Ты нужен мне».

Самая длинная записка была пространной поэтической метафорой, в которой Сара сравнивала его пенис с Пизанской башней, памятником Вашингтону и Эйфелевой башней одновременно, а затем сообщала, что все эти достопримечательности она видела путешествуя с родителями, в возрасте от восьми до двенадцати лет.

«Сравнить ли мне тебя с летним днем? Нет, не думаю, ты не очень похож на летний день, скорее ты немного напоминаешь мне путешествие в Европу».

Том набрал номер дома Сары, но миссис Спенс повесила трубку, как только он представился. Том позвонил снова и сказал:

— Миссис Спенс, это очень важно. Не могли бы вы все-таки разрешить мне поговорить с Сарой?

— Никто из членов нашей семьи не собирается с тобой разговаривать, — прошипела миссис Спенс, прежде чем снова швырнуть трубку.

Когда Том позвонил в третий раз, трубку взял мистер Спенс, который поинтересовался, не хочет ли Том, чтобы ему сломали руку.

Тогда Том быстро переоделся в купальный костюм и проплыл несколько раз мимо пирса Спенсов, но никто не показался на пороге их дома.

Остаток дня Том пытался сосредоточиться на своих записках об убийстве Джанин Тилман, но мысли его постоянно возвращались к запискам Сары — она назначала ему свидания, ждала его часами на шоссе за домом Леймона фон Хайлица, пыталась внушить ему на расстоянии мысль, что он должен заглянуть в почтовый ящик.

Вечером он отправился в клуб пораньше, и, сидя у стойки бара на том месте, где сидели обычно Родди и Баз, заказал себе лимонад и поглотил огромное количество крекеров. Нервно осушив второй стакан лимонада, он заказал «ки рояль». От первого же глотка у него закружилась голова и стало легко на душе. На пороге столовой появились Лангенхаймы. Угрюмо кивнув Тому, они направились к своему столику.

Затем на лестнице послышались шаги и скрипучий голос Марчелло, и Том увидел Ральфа и Катинку Редвинг. Ральф посмотрел на него взглядом, полным ледяного равнодушия, а Катанка вообще не видела его в упор. За Редвингами показались Спенсы. Мистер Спенс шел под руку с женой с довольным видом, а жена его все время повторяла:

— О, Ральф! О, Ральф!

Спенсы увидели Тома в одну и ту же секунду, и лица их стали каменными. Вслед за родителями показалась Сара Спенс под руку с Бадди Редвингом. Бадди что-то произнес — Том расслышал только слово «жаба», глаза Сары скользнули по лицу Тома и буквально впились в его глаза. Том почувствовал, как все сжалось у него внутри. Он несколько раз быстро кивнул Саре. На губах ее заиграла едва заметная довольная улыбка.

— Думаю, мы не станем задерживаться сегодня у бара, — сказал Ральф, обращаясь к Марчелло. — Там много народу, так что проводите нас сразу к столику.

Сару усадили рядом с баром спиной к Тому.

Встав во главе стола, Ральф Редвинг громко произнес:

— Принесите нам для начала две бутылки «Редерер кристал», Марчелло. Сегодня нам есть что отметить. Эти милые дети сегодня решили, что им пора обручиться. И мы все очень счастливы за них.

Миссис Спенс с торжествующей улыбкой посмотрела на Тома глазами, полными злобы. Он поднял бокал, делая вид, что чокается с ней, и лицо ее застыло, словно маска.

Когда пожилой официант принес Тому его заказ, он спросил, нельзя ли сложить все это во что-нибудь, чтобы он мог отнести обед домой. Несмотря на показную браваду, он не мог не обращать внимания на происходящее за столом Редвингов, и у него не хватило бы выдержки смотреть на это спокойно.

Он отнес еду домой в коричневом крафтовом пакете, разложил ее на столе, затем смахнул все разом в мусорную корзину и съел остатки яблочного пирога, который дала ему Барбара Дин.

На следующий день Том услышал на дороге, ведущей вдоль домов, какие-то голоса и вышел, чтобы посмотреть, что там происходит. Он прошел по тропинке в сторону усадьбы Редвингов. Голоса становились все громче. Джерри Хазек выгружал из багажника «кадиллака» огромные чемоданы. Том понял, что вскоре у него появится возможность решить все свои проблемы. Вслед за Хазеком рядом с родителями шел к воротам усадьбы фриц Редвинг, приехавший на Игл-лейк, чтобы провести каникулы в обществе двоюродного брата.

44

Том ходил взад-вперед по гостиной, перекладывал лежащие на столе ручки и бумагу, перечитывал письма Сары, смотрел на часы. С каждой минутой ему казалось все более вероятным, что Фриц не станет ему звонить. Он представлял, как Фриц распаковывает вещи, на кровати стоит открытый чемодан, по полу разбросаны шорты, джинсы и рубашки, затем прерывает разговор родителей с дядюшкой и тетушкой репликой о том, что пора бы ему узнать, как поживает на Игл-лейк старина Том Пасмор. А уж дальше дядя Ральф позаботится о том, чтобы Фриц не смог посмотреть, что делает Том Пасмор, а потом, увидев его в клубе, Фриц только покачает головой и шепнет ему украдкой, что придется им возобновить свое общение, когда начнется новый учебный год. Так уж получилось. И что ты такого сделал моим родственникам, старина?

И тут зазвонил телефон. Том кинулся со всех ног из гостиной в кабинет и быстро схватил трубку.

Первые же слова Фрица рассеяли опасения Тома.

— Том, дружище! Мы оба здесь, на Игл-лейк! Ну разве это не здорово!

— Конечно, здорово! — воскликнул Том. Он был счастлив услышать голос друга.

— Я и не надеялся, что это когда-нибудь произойдет, — продолжал Фриц. — Мы так здорово повеселимся! У старика Бадди какие-то странные друзья, мне не удалось расспросить их о тебе так что рассказывай скорее, чем ты тут занимаешься. Только не говори, что сидишь целыми днями над книгами и вообще ведешь себя как мистер Хэндли. Я сыт по горло мистером Хэндли!

Фриц сообщил, что последние три недели занимался литературой под руководством Денниса.

— Приходи ко мне, — сказал Том. — Прямо сейчас!

— На следующий год мы будем в выпускном классе, представляешь? Это лето наверняка запомнится нам на всю оставшуюся жизнь, я просто уверен в этом.

— Не говори никому, куда идешь, — сказал Том. — И давай, приходи скорее.

Не прошло и пяти минут, как Фриц уже стучался в дверь Тома. Он был в рубашке поверх купального костюма и с полотенцем в руках.

— Ты неплохо загорел, — сказал он, увидев Тома. — А я-то думал, что все твое лицо наверняка в книжных шрамах.

— Книжных шрамах?

— Ну знаешь, в этих маленьких, но очень глубоких морщинках, которые появляются вокруг глаз, когда очень много читаешь. Мне пришлось прочитать мистеру Хэндли целую книгу, и как только я читал предложение неправильно, он перечитывал его сам. Больше всего мне хотелось в этот момент закрыть глаза, чтобы не видеть его физиономии. Давай сразу отправимся купаться, хорошо? Я хочу побыстрее догнать тебя по части загара.

Они вошли в гостиную. Фриц вдруг резко замолчал и уставился на стопки исписанных листов бумаги, лежащие на столе, на диване и на креслах.

— Что это?! — Он посмотрел на Тома полными ужаса глазами. — Ты решил переделать домашние задания за весь следующий год?

— Просто я размышляю над одной вещью. Это не имеет никакого отношения к домашней работе.

— И что же это, если не домашняя работа? — Фриц вопросительно взглянул на друга.

— Это записки об одном убийстве, — объяснил Том. Фриц смотрел на него широко раскрытыми глазами.

— Сейчас надену костюм и спущусь, — сказал Том.

— Ну и ну, — произнес Фриц, когда Том спустился вниз в купальном костюме. Он успел просмотреть записи Тома и теперь положил стопку бумаги на пол с видимым облегчением. — Давай скорее залезем в воду. Не знаю, чем ты тут занимаешься, но тебя надо поскорее увести от этого всего.

Они прошли через кабинет, и Фриц только качал головой, глядя на новые и новые стопки бумаги, попадавшиеся им по пути.

— Хорошо, что я вовремя приехал сюда, — сказал он. — Не знаю только, как ты умудрился так здорово загореть, постоянно занимаясь этой белибердой. Ты ведь даже написал неправильно имя миссис Тилман, дурья твоя башка.

— Я пишу о первой миссис Тилман, — возразил Том. — Любопытно, как называлась книга, которую Деннис Хэндли заставил тебя читать вслух?

— Издеваешься? Думаешь, я помню?

— Но о чем хоть она была?

— Об одном парне.

— И что он делал?

— Гонялся за какой-то рыбой. Хэндли разрешил мне пропускать трудные места.

— Так он заставил тебя читать «Моби Дика»? Вслух?

— Это было просто ужасно. А что еще за первая миссис Тилман, о которой ты пишешь. Есть только одна миссис Тилман.

— Первая миссис Тилман была убита здесь, на озере, человеком по имени Антон Гетц, а Леймон фон Хайлиц раскрыл то преступление.

— Этот старый таракан, которому принадлежит вон тот пустой дом? — Фриц махнул рукой в сторону дома мистера Тени. — Этот придурок, которого все ненавидят?

— Вовсе он не придурок, — возразил Том. — Фон Хайлиц был очень знаменит, а сейчас он состарился, но все равно это удивительный человек. Я познакомился с ним потому, что он живет через улицу от нас. Он раскрыл десятки убийств и прекрасно знает, что к чему на нашем родном острове.

— Это знает каждый, — сказал Фриц. Разбежавшись, он прыгнул с пирса, перевернулся в воздухе, обхватив колени руками, и упал в воду, словно пушечное ядро.

Каждый знает что?

Том нырнул вслед за приятелем.

— Черт побери, как здорово! — прокричал, выныривая, Фриц.

Следующие полчаса они с Томом резвились в воде, плавая наперегонки туда-сюда по широкой части озера.

— Ты уже видел Бадди? — спросил друга Том.

— Бадди еще в постели. Кажется, они что-то отмечали в клубе вчера вечером. Ты был там?

— Я рано ушел. Нас с Бадди нельзя назвать друзьями, Фриц.

— Но Бадди дружит со всеми, — сказал Фриц. — Он умудряется дружить даже с Джерри. Сегодня они собираются пойти пострелять из ружей. Может, мы тоже пойдем с ними? Это будет просто здорово!

— Не думаю, что они хотят, чтобы я к ним присоединился, если только... — «Если только они не собираются стрелять по живым мишеням», — подумал Том. — Я должен рассказать тебе кое-что.

Фриц подплыл поближе.

— Тебе известно, что именно отмечали Редвинги вчера вечером?

Фриц отрицательно покачал головой.

— Бадди собирается жениться на Саре Спенс.

— Ну да, конечно. А что в этом особенного?

— Он не может на ней жениться.

— С чего ты это взял? — удивился Фриц.

— Она слишком молода. Слишком умна. И вообще ей не нравится Бадди.

— Тогда как получилось, что она собирается за него замуж?

— Потому что этого хотят ее родители, потому что твой дядя Ральф выбрал ее для Бадди и потому что Сара не могла повидаться со мной в течение двух недель.

Фриц перестал грести руками и ошалело уставился на Тома. Нижняя челюсть его скрылась под водой.

— Мы встречались с Сарой, — продолжал Том. — И наши отношения стали довольно близкими.

— Насколько близкими? — спросил Фриц.

— Достаточно близкими. Бадди попытался сказать мне, чтобы я держался от Сары подальше. А когда я не согласился, он попытался устроить драку. Я ткнул его в живот, и на этом дело закончилось.

— Черт побери! — воскликнул Фриц.

— Фриц, дело в том, что...

Фриц зажмурился, переваривая услышанное.

— Послушай, Фриц, Сара никогда не собиралась замуж за Бадди. Она хотела поступить в колледж, а потом, осенью, написать ему письмо и все объяснить. Они ведь даже не помолвлены, просто родители обо всем договорились.

— Ты трахался с ней? — спросил Фриц.

— Не твое дело!

— Черт побери! И сколько раз?

— Я должен увидеться с ней, — сказал Том.

Фриц нырнул и поплыл под водой в сторону купальни. Том поплыл за ним. Выбравшись на доски, Фриц уселся, уткнувшись головой в колени, волосы его блестели на солнце. Когда Том выбрался из воды, Фриц встал и отошел от него на несколько шагов.

— Итак? — сказал Том, вопросительно глядя на друга. Фриц смотрел на него во все глаза. У него было такое выражение лица, словно он вот-вот расплачется. Он ткнул Тома в плечо со словами:

— Скажи мне, что ты трахался с ней, болван чертов, скажи мне, что это так.

— Да, это так, — произнес Том.

Фриц резко повернулся в сторону дома Родди Дипдейла.

— Я так и знал, — сказал он.

— Если знал, то зачем ты меня ударил?

— Я знал, что это случится.

— Что именно?

Фриц медленно повернулся к Тому.

— Я знал, что ты учудишь что-нибудь вроде этого. — В глазах Фрица появилось капризное выражение. Он схватил Тома за плечи. — И где же вы этим занимались? В лесу? В твоем доме? Снаружи или внутри?

Том сделал шаг назад.

— Не все ли равно? — сказал он.

Фриц снова пихнул его в плечо.

— Если ты не расскажешь мне, я не стану ничего для тебя делать, — заявил он. — Если ты не скажешь мне одну вещь, я вообще никогда больше не буду с тобой разговаривать. — Он наступал на Тома, теснил его к краю купальни, напоминая при этом белокурого медвежонка, играющего со своим дрессировщиком. — Где это произошло в первый раз?

— В самолете твоего дядюшки.

Руки Фрица упали вдоль тела.

— В... в... — глаза его быстро заморгали. Смех душил Фрица, он упал на колени и расхохотался в полный голос. — В... в... в... моего дяди. — Фриц повалился на спину, болтая в воздухе ногами.

— Так ты поможешь мне? — спросил Том.

Постепенно смех Фрица перешел в сдавленные вздохи.

— Конечно, — сказал он наконец. — Ведь ты мой друг — разве не так? — Он озорно посмотрел на Тома. — «Моби Дик», — Фриц снова расхохотался. — В этой книге про одного старика, да?

— Да, — кивнул Том.

— И он позволяет рыбе есть все что ни попадя?

— Есть?

— Ну ты, придурок, ты подумал совсем не на ту книгу. Даже я знаю, что этот Эрнст, как-бишь-его там, не писал никакого «Моби Дика». А ее родители тоже были в самолете, да? Они были совсем рядом?

— Но в книге «Старик и море» нет никаких трудных мест.

— Не переводи разговор на другую тему! О, Боже, неужели все это происходит со мной?

— Это происходит не с тобой, а со мной, — возразил Том.

— А какое отношение имеет Сара Спенс к Леймону фон Хайлицу? — вдруг спросил Фриц.

— Никакого, — удивленно ответил Том.

Фриц сел и засунул палец в ухо. — Но я слышал, как мой дядя Джерри разговаривали о Леймоне фон Хайлице. Это было после того, как я переоделся и спустился вниз. Они стояли на крыльце. Я ведь говорил тебе.

— Когда это ты говорил мне?

— Когда ты сказал, что через улицу от тебя живет старик, который был когда-то очень знаменитым. А я сказал, что все знают об этом. Потому что слышал, как мой дядя говорил о нем с Джерри. Дядя Ральф сказал что-то там такое... та-та-та, та-та-та... Леймон фон Хайлиц. А Джерри сказал, что он живет через дорогу от Пасморов.

— Интересно, почему они вдруг вспомнили о нем?

— Я спрошу дядю, — пообещал Фриц.

— Нет, не надо его спрашивать. А что сказал твой дядя после этого?

— Он сказал, что желает мне хорошо провести время. Этим я и собираюсь заняться. — Фриц встал на ноги. — Наверное, ты хочешь чтобы я привез Сару сюда, а потом пошел прогуляться вдоль озера?

— Может быть, ты сможешь позвонить ей сегодня или поговорить с Сарой за ленчем. Скажи, что хочешь прогуляться с ней, пока Бадди и Джерри стреляют. Только обойдите вокруг озера и проберитесь сюда так, чтобы этого не видели родители Сары. Я просто хочу поговорить с ней — я должен поговорить с ней.

Фриц снова толкнул Тома, на этот раз в грудь, и предложил:

— Давай поплаваем еще, а? Не волнуйся, я обо всем позабочусь. В конце концов, раз уж ты влюблен в Сару Спенс, Бадди всегда может жениться на Поузи Таттл. Ему ведь все равно, на ком жениться.

Они плавали до тех пор, пока из ворот усадьбы не вышла мать Фрица и не позвала сына в дом.

45

Когда Фриц, выскочив из воды, побежал в сторону усадьбы, оставляя на досках купальни мокрые следы, Том переоделся в брюки защитного цвета и чистую рубашку и отправился в клуб. Было без пятнадцати двенадцать. Обычно ленч начинался не раньше половины первого, но сегодня Том был очень Голоден — ведь накануне вечером ему пришлось пообедать половиной яблочного пирога, а с утра он вообще не завтракал. К тому же Том очень нервничал, и ему хотелось поесть и выйти из столовой до тех пор, как покажутся Редвинги, гордые собой и тем, как они преодолели препятствия, вставшие на пути помолвки их сына. Они наверняка деликатно намекнут фрицу на то, что учудил мальчик Пасморов, а тот как пить дать не сможет удержаться и будет посылать ему через всю столовую заговорщические взгляды.

— Книжные шрамы, — вслух произнес Том и улыбнулся.

Длинный стол Редвингов стал еще длиннее — ведь теперь их будет на три человека больше. Родителей Фрица наверняка церемонно представят новому приобретению Редвингов.

«О, мы так долго этого ждали!»

«О, я думаю, мы объявим о помолвке официально, когда они будут к этому готовы. Думаю, через год наша юная леди захочет перевестись в Аризону, чтобы приглядывать за своим любимым».

Приглушенные понимающие смешки.

«Как мило с их стороны, что они не заставили нас ждать до конца лета — а ведь вполне могли это сделать».

«О! Саре наверняка понравится ее новая жизнь».

Так что Том не стал обманывать себя относительно того, почему ему захотелось поесть пораньше.

Он сидел один в пустой столовой, размазывая кетчуп по тарелке, рядом с которой лежала нераскрытая новая книга. Двое молодых официантов стояли, привалившись к стойке бара, терраса была залита солнечным светом. Том посмотрел на свои руки, лежавшие на коленях поверх розовой салфетки, и вдруг увидел руки фон Хайлица, затянутые в голубые перчатки. Кинув салфетку на стол, он вышел из столовой.

Вернувшись в дом своего дедушки, Том постоял немного, привалившись к двери. Затем стал перекладывать с места на место бумаги, лежавшие на диване в гостиной.

Вдруг зазвонил телефон.

Том схватил трубку в надежде услышать голос Сары, которой удалось задержаться на несколько минут дома, когда ее родители отправились в клуб.

— Привет, — сказал он, опуская на стол стопку исписанной бумаги.

— Том? — Он не узнал приятный женский голос на другом конце провода. — Это Барбара Дин, — произнес голос. — Я подумала: если Тим Трухарт хочет, чтобы я жила в доме, я лучше действительно к тебе. А то приходится постоянно бояться, что я в любой момент могу встретить Тима в «Красной сове».

— Хорошо, — сказал Том.

— Я приеду сегодня поздно вечером или завтра — не надо ждать или встречать меня, я просто пройду в свою комнату. — Последовала пауза. — Вчера вечером я не сказала тебе одну вещь. Наверное, тебе все-таки стоит узнать об этом...

«Она хочет сообщить мне, что все-таки была любовницей дедушки», — подумал Том. Положив трубку, он снова перечитал записки Сары, которые лежали аккуратной стопочкой рядом с другой, большой стопкой желтоватой бумаги. Он сложил записки, затем отнес все свои бумаги наверх и положил их под подушку.

Потом достал их оттуда и оглядел комнату. Ящик в столике с шахматной доской показался ему ненадежным. В конце концов Том открыл гардероб и засунул бумаги под одежду.

Побродив немного по спальне, Том посмотрел в окно на просеку, терявшуюся среди зеленых листьев. За ними были другие листья, другие ветки, снова листья и снова ветки, еще и еще, до самой дороги, ведущей к шоссе. Он вышел на лестницу и посмотрел вниз. Даже если Фрицу удастся привести к нему Сару — если он сможет переговорить с ней один на один, если родители разрешат ей пойти на прогулку, если Сара согласится прийти, — все равно они будут здесь еще не скоро. Он прошел по коридору к двери в комнату Барбары Дин и, поколебавшись несколько секунд, открыл ее.

Барбара наверняка прятала что-то у себя на полке, что-то, что она рассматривала в день его приезда и еще несколько раз после. Том слышал через стену, как Барбара доставала что-то из тайника и ставила на стол. Том сказал себе, что если найдет письма Гленденнинга Апшоу, то положит их обратно, не заглянув внутрь.

Быстро войдя в спальню Барбары, Том обошел вокруг кровати и открыл дверцу гардероба. Там висели аккуратными рядами платья, юбки и блузки, в основном темных цветов. Над одеждой виднелась белая деревянная полка, а в дальнем углу ее Том едва разглядел шкатулку, инкрустированную деревом более светлого цвета. Поставив ногу внутрь гардероба, Том потянулся за шкатулкой. Барбаре Дин наверняка приходилось вставать на цыпочки, чтобы ее достать. Сняв коробочку с полки, Том отошел от гардероба.

Коробочка была тяжелой, но Том сразу понял, что это за счет тяжести дерева: когда он встряхнул ее, внутри ничего не зазвенело. Поставив шкатулку на стол, Том глубоко вздохнул и открыл крышку.

«Она ведь все равно собиралась мне все рассказать», — подумал Том.

Однако, заглянув внутрь, Том увидел там вовсе не старые письма, как ожидал, а несколько газетных вырезок. Он взял самую верхнюю и прочел заголовок статьи: «Медсестру обвиняют в смерти офицера». Статью явно вырезали с первой страницы «Свидетеля». Том поглядел на следующий заголовок. «Будут ли предъявлены обвинения?» Ниже виднелась фотография, в которой Том едва узнал двадцатидвухлетнюю Барбару Дин в белоснежной форме и накрахмаленной шапочке. «Сестра Дин — единственный человек, имевший доступ в палату больного», — гласил следующий заголовок. Том покраснел, словно, пробравшись в комнату Барбары Дин, он увидел ее голой. Во всех статьях Барбару Дин обвиняли в убийстве. Он едва взглянул на статьи — Леймон фон Хайлиц изучил бы их повнимательнее, но Том понял, что и без того зашел уж слишком далеко.

Он хотел сложить статьи обратно в шкатулку, но тут заметил на самом дне два листочка пожелтевшей линованной бумаги, которая была почти того же цвета, что и коробочка. Том коснулся их, боясь, что они рассыплются, и почувствовал под пальцами жесткую бумагу. Том вынул листочки, положил на дно шкатулки газетные вырезки и развернул первый листок.

«Я знаю, кто ты. Тебя пора остановить», — прочел он в первой записке. От времени чернила успели стать коричневыми, словно запекшаяся кровь, но большие печатные буквы кричали куда громче, чем набранные жирным шрифтом заголовки газетных статей. Сложив первую записку, Том развернул вторую. «Все это продолжается слишком долго. Ты заплатишь за свой грех».

Том уронил записку в шкатулку, словно она жгла ему руки Нервно сглотнув слюну, он снова развернул пожелтевший листочек. Буквы "Т" были перечеркнуты волнистой линией, а "8" написаны с легким наклоном. Обе записки написала женщина, и Том знал, кто была эта женщина.

На секунду Тома охватил страх, словно Барбара Дин могла в любой момент ворваться в комнату и с криками накинуться на него. «Я знаю, кто ты». Дрожащими руками Том аккуратно сложил обе записки и засунул их на дно шкатулки. Закрыв крышку, он понес шкатулку к шкафу, и тут вдруг понял, что не помнит какой стороной она стояла к стене. На лбу его выступил пот. Он снова стал внутрь гардероба. Положив шкатулку на полку, он подвинул ее в угол. Том точно помнил, что она стояла вплотную к стене, но вот какой стороной? Том отер со лба пот и повернул шкатулку — один раз, потом другой. Внизу вдруг что-то заскрипело, и сердце запрыгало у него в груди. Он снова подвинул шкатулку к стене, опустился на пол и закрыл дверцу гардероба. Потом усомнился, была ли она закрыта до конца или просто прикрыта. Он открыл дверцу, затем снова закрыл и приоткрыл примерно на дюйм и, застонав, снова захлопнул.

Повернувшись, Том увидел на пыльном полу собственные следы, отпечатавшиеся так же четко, как следы босых подошв Фрица на досках пристани.

Том достал из кармана носовой платок и затер следы до самой двери. Капельки пота, падавшие с его лба, когда он вытирал их, оставляли на полу блестящие полоски. Том вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.

Он прошел в ванную и плеснул в лицо холодной водой. Ему хотелось выйти из дома — убежать отсюда подальше. Том посмотрел в зеркало на свое мокрое лицо и произнес вслух:

— Эти записки написала Джанин Тилман.

Вытираясь, он вспомнил напряженную Барбару Дин, открывшую ему дверь в день приезда, и другую, веселую и дружелюбную, которая лгала и лгала ему, накладывая в тарелки еду. «Я знаю, что такое несправедливые обвинения». «Прежде всего, я была не его типа».

Том медленно спустился по лестнице, по-прежнему дрожа при мысли, что сейчас откроется дверь и на пороге покажется Барбара Дин. Одного взгляда на лицо Тома будет достаточно, чтобы понять, что он сделал.

Том почти рухнул на кушетку. Обвинения в адрес Барбары Дин были вполне обоснованными. Она действительно убила полицейского, дав ему не то лекарство. Возможно, Максвелл Редвинг приказал ей это сделать. Те, кому принадлежала власть на острове Милл Уолк, помещали своих врагов в больницу Шейди-Маунт, когда хотели от них избавиться. Ведь это была самая уважаемая больница на Милл Уолк, самое подходящее место для незаметного маленького убийства. Там ведь лежали иногда даже сами Редвинги, разве не так?

Дедушка Тома поверил в невиновность Барбары и спас ее от суда, вывез с Милл Уолк и помог купить домик в городке Игл-лейк. А когда Джанин Тилман стала ей угрожать, Барбара убила ее.

А значит, она же убила и Антона Гетца. Том не знал, как это произошло, но сильная молодая женщина вроде Барбары Дин вполне могла сбить с ног хромого калеку. «А может, — подумал Том, — Гетц тоже шантажировал Барбару Дин. Возможно, он даже видел, как Барбара стреляет в Джанин, и помог ей сбросить тело в воду». Мать Тома видела, как он пробирается по лесной тропинке к своему дому за старыми занавесками. После того, как фон Хайлиц обвинил Гетца в убийстве, он пошел к Барбаре. Они поссорились, и она убила его, изобразив все как самоубийство. А потом спокойно жила в городке Игл-лейк и даже помогала принимать роды.

Подумав о том, что это Барбара Дин стреляла в него из темноты, предположив, что он видел хранящиеся в шкатулке записки, Том приказал себе успокоиться.

Теперь он знал еще один факт, о котором даже не подозревал Леймон фон Хайлиц: Джанин Тилман умерла потому, что написала записки, лежащие на дне шкатулки Барбары Дин.

46

Три часа спустя Том все еще пытался решить для себя, что он может предпринять по поводу найденных записок. И тут кто-то громко забарабанил в дверь. Быстро вскочив с дивана, Том побежал к входной двери. Фриц Редвинг почти что упал внутрь. А Сара Спенс к тому же толкнула его, чтобы освободить проход.

— Входи скорее, и дай пройти мне, — потребовала она. — Мы так старались пробраться сюда незамеченными, что не стоит портить все в последнюю минуту. — Закрыв дверь, Сара привалилась к ней и улыбнулась Тому. — Я так старалась, придумывала такие хитрые планы, чтобы встретиться в уединенном месте, и вот, когда Том Пасмор, который пишет по письму в день Леймону фон Хайлицу, но никогда, никогда не заглядывает в собственный почтовый ящик, наконец удосужился придумать что-то сам, он решил, что я должна прийти при свете дня прямо к нему в дом.

— Извини, Сара, — сказал Том.

— Так значит, ты не бросаешь свои драгоценные письма в почтовый ящик?

— Я просто отдаю их почтальону. А откуда ты вообще знаешь, что я пишу эти письма.

— Ведь фон Хайлиц — твой любимый герой, разве не так? Это он научил тебя играть в частного детектива. Я видела, какое у тебя было выражение лица, когда Хэтти Баскомб говорила о нем.

— Фон Хайлиц, фон Хайлиц, — проворчал Фриц. — И почему это все говорят о нем в последнее время?

Ни Сара, ни Том даже не посмотрели в его сторону.

— Я перечитывал твои письма тысячи раз, — сказал Том.

— Какие еще письма? — сказала Сара. — Я никогда не писала тебе никаких писем. Я вообще не пишу мальчикам писем. И как ты мог подумать, что я способна на такие глупости?

— Я ведь знала тебя когда-то? Когда-то давно? С тех пор столько всего случилось, что я помню все довольно смутно.

— Ты имеешь в виду все то время, когда писала мне письма, придумывая каждый день новые способы со мной увидеться?

— Я имею в виду то время, за которое успела обручиться, — сказала Сара. — Вернее успела дать слово, что обручусь. Свидания в уединенных местах теперь не имеют ко мне никакого отношения.

— Вы хотите, чтобы я ушел? — спросил Фриц.

— Обещала обручиться... — произнес Том. — Какое странное положение для молодой девушки.

— Это позволяет отложить настоящую помолвку на неопределенный срок. Или вообще отказаться от нее. — Сара выпрямилась. — Так значит, ты не собираешься меня обнять?

— Я? Но ведь я всего-навсего тень человека, которого ты знала когда-то давно.

— Это уж мне решать. Я очень разборчива в отношении тех, кого знала раньше.

— Похоже, в последнее время тебе изменила твоя разборчивость, — сказал Том, но прежде чем он успел произнести следующее слово, Сара издала звук, напоминавший рычание, и, оказавшись вдруг рядом, обвила руками шею Тома.

— Идиот! — прошептала она. — Безмозглый тупица! И я еще писала ему письма!

— Я должен был догадаться, — произнес Том, крепко прижимая Сару к груди и касаясь губами ее волос.

— Послушайте, — прервал их Фриц. — Мне кажется, я уже выполнил свою роль.

Сара подняла голову в ожидании поцелуя. Губы их сомкнулись, мягкость и нежность Сары эхом отозвались во всем теле Тома.

— Увидимся позже, ребята, — сказал, вставая, Фриц.

— Нет, — почти одновременно произнесли Том и Сара, разжимая объятия.

— Ведь мы с тобой отправились вместе на прогулку, — сказала Сара, сплетая пальцы с пальцами Тома.

— Тогда давайте сходим куда-нибудь все втроем, — предложил Том.

— На экскурсию, — подхватила Сара. — Давайте. Ты, наверное, никогда не ходил на экскурсию с Томом Пасмором, Фриц. Это так увлекательно и необычно! А мы никак не сможем раздобыть машину?

— Конечно сможем, — сказал Фриц. — Я могу достать ключа от одной из машин дяди.

— Сделаем так — мы с тобой вместе попросим ключи, чтобы все видели, что мы продолжаем развлекаться, а Том обойдет вокруг озера и подойдет к почтовым ящикам. Мы подхватим его там.

— А может, вам лучше пока побыть вдвоем и все такое? — спросил Фриц.

— По-моему, у Тома на уме совсем другое, — сказала Сара.

Том почувствовал, как все холодеет у него внутри.

— Ты придумал, как повидаться со мной, но... — Сара наморщила лоб. — Но выглядишь ты ужасно. Так, словно полчаса назад кто-то снова стрелял в тебя. Что ты делал все эти две недели?

— Не знаю, могу ли рассказать тебе об этом сейчас, — сказал Том. — Но я узнал кое-какие новые факты и теперь не знаю, что с ними делать.

— Ну что ж, — встретимся у почтовых ящиков через полчаса. У тебя будет время подумать о своем открытии.

Взяв Фрица за руку, Сара потянула его к двери.

— Снова стреляли в тебя? — удивленно произнес Фриц, пятясь вслед за Сарой.

Том пожал плечами.

— У него здесь очень интересная, богатая приключениями жизнь, — сказала Сара. На пороге она обернулась и прикрыла глаза рукой, чтобы лучше видеть Тома. — О тебе можно не беспокоиться?

— Увидимся через полчаса.

— А если тебя там не будет, я позвоню Нэнси Ветивер и спрошу, что делают в подобных случаях.

Том помахал рукой, а Сара послала ему воздушный поцелуй и вслед за Фрицем сбежала вниз по ступенькам. Том слышал, как Фриц задает Саре разные вопросы, а она отвечает ему короткими репликами, напоминающими отбитые подачи во время игры в теннис. Когда голоса Сары и Фрица затихли, Том поднялся в спальню и достал с полки свои записи.

Усевшись за столик с шахматной доской, он снова перечитал написанное. Теперь он представлял себе Барбару Дин, прячущуюся за деревьями, растущими вокруг дома Тилманов, Барбару Дин, бросающую камушки в окно, затем хватающую револьвер, который разиня Артур Тилман оставил на столике... А ведь он ел за столом в ее доме! Ездил в ее машине. Сказал, что будет рад, если она останется ночевать с ним в одном доме.

У него оставалось десять минут, чтобы добраться до почтовых ящиков. Том сложил записи и попытался засунуть их в задний карман джинсов. Но они никак не влезали туда.

Во всем этом деле по-прежнему было много противоречий, которые еще предстояло объяснить. Том снова засунул бумаги на полку в гардероб с таким чувством, что все призраки прошлого разом набросятся на него, если он решит еще раз заглянуть в эти записи.

Всю дорогу вокруг озера Том размышлял об убийстве Джанин Тилман, и когда оказался на вершине холма, вдруг понял, что не помнит, как шел по длинной извилистой дорожке.

Усевшись на скамейку, он стал ждать Сару и Фрица, которые вскоре подъехали на «линкольне» Редвингов. Машину вел Фриц, а Сара сидела рядом на переднем сиденье.

— Иди сюда, — сказала она. — Мы снова все вместе, и ты просто не имеешь права выглядеть таким мрачным.

Он забрался на сиденье рядом с Сарой, которая нежно обняла его за плечи.

— Конечно, мы не должны делать ничего такого, что могло бы смутить Фрица, но я просто хочу тебя немного приободрить, — сказала она. — Поэтому мы будем кататься по окрестностям и забудем о том, в каком положении оказались. И даже ни разу не вспомним, что я должна выйти замуж за Бадди Редвинга.

— Хорошо, — сказал Том.

— Хотя надо признать, что я вовсе не плохо придумала, решив отделаться обещанием обручиться с ним позже.

— Но почему ты вообще это сделала? — спросил Том.

— Потому что все разу же успокоились. И Бадди перестал злобствовать и расписывать мне, как он найдет способ проломить тебе череп. А как только я пообещала, что обручусь с ним, он тут же забыл обо всем и снова стал развлекаться со своими дружками. И теперь самое неприятное, что мне приходится терпеть, — это бесконечные обеды в обществе Редвингов и рассуждения Бадди о том, как все будет здорово, когда я переведусь через год в Аризону. Все думают, что мы обручимся официально следующим летом, но я-то знаю, что это не так. Когда я приеду на Рождество домой, то сразу скажу матери, что я не могу этого сделать. И все решат, что я изменилась под влиянием Маунт Холиоук, а дома справиться с ними будет гораздо легче, чем здесь. — Все молчали. — По крайней мере, мне так кажется, — добавила Сара.

— И почему я чувствую себя таким дерьмом? — произнес вдруг Фриц. — Надо было мне остаться на Милл Уолк в летнем лагере.

— Я очень рада, что ты этого не сделал, — сказала Сара.

— И я даже знаю почему, — обиженно произнес Фриц.

— А что, все действительно так страшно? — спросила Сара. — Или я просто делаю из мухи слона?

— Она всегда говорит загадками? — спросил Фриц, оборачиваясь к Тому.

— Нет, не всегда, — ответил Том.

— Думаю, что все не так страшно, как кажется на первый взгляд, — продолжала Сара.

— Я что-то не припомню, чтобы кто-нибудь когда-нибудь отказался выйти замуж за одного из моих родственников. Обычно бывает наоборот.

— Это здорово, это просто здорово, — сказала Сара. Она сняла руку с плеча Тома и несколько секунд сидела неподвижно. Том вдруг понял, что Сара плачет.

Фриц нагнулся вперед и взглянул на Тома. Лицо его густо залилось краской.

— Не плачь, Сара, — сказал он. — Я хорошо знаю Бадди. Он мне даже нравится. Но, как я уже сказал Тому, не думаю, что он сойдет с ума, если ты расторгнешь вашу помолвку.

— Мне он тоже нравится, — сказала Сара. — И, поверь мне, я прекрасно понимаю, о чем ты говоришь.

Сара вытерла глаза, а Том спросил:

— Тебе действительно нравится Бадди?

— А как, ты думаешь, меня угораздило во все это впутаться? Конечно, он мне нравится, особенно когда не напивается и не принимает эти свои дурацкие пилюли. Но ты нравишься мне гораздо больше. — Сара снова обняла Тома за плечи. — Что-то все это не очень похоже на экскурсию.

— Мы можем проехаться по Игл-лейк — я имею в виду городок, — сказал Фриц, сворачивая на главную улицу. — Я провожу здесь каждое лето, но никогда не видел города.

— Ну конечно, — сказала Сара. — Ведь «городок Игл-лейк не является частью семейного бизнеса. Я много раз имел возможность вложить сюда деньги, но всякий раз отказывался от этой возможности», — процитировала она Ральфа Редвинга.

— "Я не хочу осквернять это место мыслями о деньгах", — подхватил Фриц, подражая голосу дяди.

— "Мы могли бы перевернуть эту часть Висконсина, — продолжала Сара, — но мы не вложим ни цента в Игл-лейк". — Сара улыбнулась. — Так что неудивительно, что ты никогда не был в городе, Фриц. Ведь ты мог бы случайно вложить в него один цент, и тогда Ральф Редвинг вставал бы после смерти из гроба и являлся тебе в ночных кошмарах, пока кто-нибудь не подберется к нему с бутылкой святой воды и осиновым колом.

Фриц захихикал, представив себе эту картину.

— Подождите секунду, — сказал вдруг Том. — Я понял. Я наконец-то все понял!

— Ах вот как! — возмутилась Сара. — Мои проблемы волнуют тебя гораздо меньше того, о чем ты думал!

— Я знаю, где они прячут вещи. Боже мой, я действительно это знаю!

— Какие еще вещи? — удивился Фриц.

— О, это становится похожим на экскурсию с Томом Пасмо-ром, — прокомментировала Сара.

— О Боже, я почти знал, что это случится по время поездки, поэтому мне так хотелось захватить с собой эти записки. — Увидев выражение ужаса на лице Сары, он поспешил пояснить: — Другие записки. Теперь надо вспомнить только название улицы.

— О чем это он говорит. О том вздоре, который писал, сидя в пустом доме? — спросил Фриц.

Том выглянул в окно. Машина ползла по главной улице городка в потоке движения, по тротуарам шагали загорелые люди в футболках и кепках с козырьками. Они проехали Мейпл-стрит. Не то! Впереди Том увидел указатель «Тэмэрэк-стрит». Тоже не то. — Название начиналось на "С" Быстро вспоминайте названия улиц на "С".

— Странная улица.

— Стремная улица.

— Бадди наверняка сказал бы то же самое.

— Давайте названия! — требовал Том.

— Улица Сатиры. Улица Сверчков. Седьмая улица! На которой я живу!

— Сдаюсь, — сказал Фриц.

— Сизн-стрит, — выпалила Сара.

— О, — Том крепко обнял и поцеловал девушку.

— Я угадала?

— Да, — сказал Том, снова целуя Сару. — Ты такая умница!

— Так это действительно Сизн-стрит?

— Вообще-то она называется Саммерс-стрит. Теперь остается только найти ее.

Фриц возразил было, что он не может искать улицу в городе, в котором оказался первый раз в жизни, но Том сказал, что городок очень маленький и им надо просто поездить по улицам, пока они не наткнутся на нужное название.

— Но зачем нам все это надо?

— Я скажу, как только мы найдем Саммерс-стрит. Если, конечно, я прав.

— Тебе не кажется, что он наверняка прав? — спросила Фрица Сара.

— Нет, но мне кажется, что придется пожалеть, что я с ним связался.

— Ты будешь настоящим героем, Фриц, — пообещал Том. — Подожди-ка. Поезжай помедленнее.

Том увидел идущего по тротуару редактора местной газеты. Он высунул голову в окно.

— Мистер Гамильтон! Мистер Гамильтон!

Чет Гамильтон обернулся и посмотрел на другую сторону улицы. Том помахал рукой, и Чет наконец заметил его.

— Как продвигается ваше расследование? — крикнул он. — Надеюсь, вы успеваете развлекаться.

— Все замечательно, — прокричал в ответ Том. — Вы не могли бы объяснить нам, как найти Саммерс-стрит?

— Саммерс-стрит? Сейчас соображу. Она ведет из города. Проедете мимо ратуши, повернете направо, потом налево, пересечете железную дорогу, проедете мимо индейского поселения и окажетесь на нужной улице. Это в четырех-пяти милях отсюда.

Поблагодарив Чета, Том убрал голову из окна.

— Ты запомнил? — спросил он у Фрица.

— Направо мимо ратуши, потом налево, рельсы, индейцы, — сказала Сара. — А что ждет нас там, на этой улице?

— Целая куча украденных вещей, — ответил Том.

— Что?! — воскликнул Фриц.

— Вот теперь я узнаю своего Тома, — заявила Сара.

— Какие еще украденные вещи? — требовал ответа Фриц.

Том рассказал ему о грабителях, проникавших в дома на Игл-лейк.

— Когда выходишь из чужого дома с украденными вещами, необходимо срочно спрятать их куда-то, прежде чем свяжешься с человеком, который может их перепродать. Думаю, им приходится отвозить вещи подальше отсюда, чтобы избавиться от них, а они ведь нечасто могут отлучаться. Так что место, где можно прятать награбленное, должно быть достаточно большим. Они проехали мимо ратуши и полицейского участка, выбрались за пределы города.

— Вот здесь надо повернуть направо, — напомнила Сара. Фриц повернул руль, и они поехали по двухполосному шоссе. Сначала они ехали мимо лачуг, во дворах которых валялись ржавые железки и стояли покореженные автомобили. «Раздаем бесплатно щенков» — прочел Том на выцветшей вывеске. Лачуги встречались все реже и реже. Теперь они ехали вдоль поля, вдали виднелась сгорбленная фигура, уныло бредущая в сторону фермерской усадьбы.

— Фриц, твой дядя не хочет покупать или снимать дома в этом месте — ему очень нравится отклонять поступающие предложения, даже если они выгодны. Причина его нежелания в том, что в местной газете всегда нелестно отзывались о его семье.

— А здесь налево, — подсказала Сара.

— Помню, — проворчал Фриц.

Они миновали дорожный указатель с надписью «Индейское поселение 2 мили».

— И что дальше? — спросил Фриц.

— Два года назад компания «Редвинг холдинг» арендовала авторемонтную мастерскую на Саммерс-стрит. Я видел сообщение об этом в одном из номеров «Игл-лейк газетт» на следующий день после приезда.

— Авторемонтную мастерскую? — переспросил Фриц.

— Здание пустовало и наверняка досталось им не больше чем за сотню долларов.

— О, — сказала Сара.

Фриц со стоном опустил голову на рулевое колесо.

— И что я такое делаю? Что ты пытаешься доказать?

— Это Джерри, — произнесла вдруг Сара, словно на нее снизошло озарение.

— Джерри и его друзья, наверное, не знали, что в газетах печатают о таких вещах, но даже если бы и знали, это не остановило бы их. Они ведь не сомневались, что ни один Редвинг никогда не увидит этой газеты. Зато имя могущественного клана давало хорошую крышу. Полиция никогда не заподозрила бы, что компания Ральфа Редвинга может иметь какое-то отношение к серии ограблений.

Впереди показались железнодорожные рельсы. Машина, подпрыгивая, переехала на другую сторону. Невдалеке, посреди огромного пустого поля стояло здание без окон, сложенное из грубо обтесанных бревен с крышей из мха. Все вокруг заросло высокими желтыми сорняками.

Еще ярдов через сто впереди показалась улица. На зеленой жестяной табличке, которая казалась почти нереальной посреди пустых полей, было написано «Саммерс-стрит». Дорога, по которой они ехали до этого, вообще не имела названия.

— И куда же мы едем? — спросил Фриц.

Сара махнула рукой вправо, где стояло почти невидимое за деревьями здание из бетонных блоков, выкрашенное в коричневый цвет, рядом с которым виднелась пустая автостоянка.

Фриц с недовольным видом свернул на Саммерс-стрит и подъехал к зданию.

— Но зачем им понадобились все эти ограбления? — недоумевал он.

— Им просто скучно, — сказал Том. — Эти парни любят ходить по краю, это щекочет им нервы.

Машина въехала на стоянку. Вблизи заброшенная автомастерская напоминала полицейский участок, прилепившийся к стене городской ратуши.

— Я не собираюсь вылезать из машины, — сказал Фриц. — Вообще-то я считаю, что нам лучше немедленно убраться отсюда и поехать на озеро купаться. — Он посмотрел на Тома. — Не нравится мне все это. Нам не надо было этого делать.

— Это им не надо было этого делать, — возразил Том.

— Поторопитесь, — сказала Сара.

Погладив ее по колену, Том вылез из машины и направился к мастерской. Над дверью висел жестяной щит с надписью «Братья Прижгода. Ремонт и покраска». Том припал к находившемуся рядом с дверью окну. У одной из стен пустого помещения стояло зеленое кресло, на полу валялось несколько листов бумаги.

Том повернулся к машине и пожал плечами. Фриц делал ему знаки, призывая вернуться в машину. Но Том обошел здание и оказался с другой стороны, где высоко над землей виднелся ряд небольших окошек. Краска отходила от бетона в некоторых местах так сильно, что отставшие куски напоминали паруса на яхте. Окна начинались на уровне подбородка Тома. Заглянув в одно из них, он увидел только тени, но все они были правильной геометрической формы. Почти все помещение было заставлено коробками и едва различимыми в темноте вещами, которые стояли на этих коробках.

Том приставил руки к щекам и поближе прильнул к окну. К первому ряду ящиков и коробок был прислонен какой-то прямоугольный предмет, облицованный коричневой тканью с окантовкой из полированной древесины. Сверху, почти не видимый в полумраке, стоял еще один такой же предмет. Наконец Том понял, что видит перед собой стереоколонки. Обернувшись, он улыбнулся Фрицу и Саре. Фриц снова махнул ему рукой, призывая вернуться.

Том перешел к следующему окну, приставил к стеклу руки и стал вглядываться внутрь. С прислоненного к коробкам портрета на него смотрели лица Родди Дипдейла и База Лейнга, изображенные человеком по имени Дон Баккарди. Опустив руки, Том сделал шаг назад, и в этот самый момент за рядами коробок показалась фигура в сером костюме, с трудом вмещающем в себя огромное пузо. Нэппи положил что-то в одну из коробок и посмотрел внутрь с видом скупца пересчитывающего свое золото. Том быстро отпрыгнул от окна, и в стеклах темных очков Нэппи, который как раз поднял голову, отразились лишь белые прямоугольники окон.

Пригнувшись, Том побежал к машине. Как только он вскочил на сиденье, Фриц рванул машину с места.

— Черт побери! Они видели тебя! — закричал он.

Том захлопнул дверцу, когда машина уже выруливала на Саммерс-стрит.

— Пригнись, — приказал Том Саре, и она наклонилась к приборной панели. Том сполз по сиденью вниз и взглянул в заднее стекло. Фриц отчаянно давил на акселератор. Нэппи Лабарре выскочил из здания мастерской, распахнув настежь дверь, и побежал к стоянке. Он кричал что-то, размахивая руками. Через секунду его стало не видно за деревьями.

— Он видел нас, — вопил Фриц. — Ты думаешь, он не знает, кто мы? Он знает, кто мы.

— Он один, — спокойно сказал Том. — А в мастерской наверняка нет телефона.

— Ты хочешь сказать, что он не сможет предупредить Джерри? — спросила Сара.

— Нэппи скорее всего собирал в коробку вещи для их очередной «экспедиции», — сказал Том. — Вряд ли он должен вернуться в усадьбу Редвингов пешком. Джерри наверняка заедет за ним.

Фриц свернул влево, на дорогу без названия, отчаянно пытаясь вспомнить, как надо ехать дальше.

— Приключения Тома Пасмора продолжаются, — сказала Сара.

— Вот что я хочу вам сказать, — начал Фриц. — Я не желаю иметь со всем этим ничего общего. Всю дорогу я мечтал лишь о том, чтобы вернуться обратно к озеру. Я не заглядывал ни в какие окна, не видел никаких краденых вещей, я даже не заметил Нэппи, если уж на то пошло.

— Ну-ну, продолжай, — сказал Том.

— Просто какой-то толстый парень выбежал из этой бетонной коробки.

— Что ж, поступай так, как считаешь нужным, — сказал Том.

— Мой дядя Ральф — не простой человек. Запомни, что я сказал тебе, хорошо? Ральф Редвинг — не простой человек.

Скрипя зубами, Фриц вывел машину на трехполосное шоссе под номером сорок один, которое вело через лес, состоящий из каких-то незнакомых Тому высоких деревьев со спутанными ветками, которые стояли вдоль дороги так тесно друг к другу, что стволы их почти касались. Фриц продолжал крепко сжимать зубы, издавая время от времени такие звуки, словно рядом водили напильником по железу. Они снова выехали на открытое пространство.

— Я не видел никакого Нэппи, — повторил Фриц. Доехав до перекрестка, Фриц повернул налево. По обе стороны от дороги простирались заболоченные поля, то здесь, то там виднелись покосившиеся заборы, напоминавшие после густого леса натыканные в грязь спички. Преодолев подъем дороги, они оказались наконец на четырехполосном шоссе, на противоположной стороне которого виднелся указатель: «Озеро Дипдейл — Коттеджи Дипдейл». Снова скрипнув зубами, Фриц пригнулся к рулю и свернул в направлении Игл-лейк.

— Не понимаю, чем ты так расстроен, — заметил Том.

— Ты действительно не понимаешь. Не имеешь ни малейшего понятия, — ответил Фриц, сворачивая на узкую дорогу, ведущую к Игл-лейк. Доехав до скамейки возле почтовых ящиков, Фриц резко затормозил. — Здесь мы тебя подобрали, здесь и выходи, — сказал он Тому.

— Ты собираешься позвонить в полицию? — поинтересовалась Сара.

— Если ты собираешься подкидывать ему такие идеи, можешь тоже вылезать из машины, — заявил Фриц.

— Не будь идиотом, — прикрикнула на него Сара.

— Ты тоже ничего не понимаешь, Сара, — сказал Фриц. Том вылез из машины, но не торопился захлопнуть за собой дверцу.

— Конечно же, я собираюсь связаться с полицией, — сказал он Саре. — Ведь эти подонки уже несколько лет грабят дома на Игл-лейк. — Фриц завел мотор. Том засунул голову в машину и внимательно посмотрел на перекошенное от злобы лицо друга.

— Послушай, Фриц, а если тебе придется снова повстречаться с этими людьми, будучи уверенным, что они совершили или попытались совершить убийство? Что ты станешь делать тогда? Скажешь что-нибудь или промолчишь?

Фриц молча смотрел прямо перед собой, продолжая сжимать зубы.

— Так значит, попытаешься забыть об этом, да?

Сара улыбнулась Тому, но в глазах ее светилась тревога.

— Я приду к тебе сегодня вечером, — сказала она. — Постараюсь улизнуть как-нибудь.

Фриц тронул машину с места. Том помахал Саре. Фриц надавил на акселератор, и Том остался стоять на обочине дороги. Через несколько секунд Сара Спенс протянула руку, чтобы захлопнуть дверцу. Машина набрала скорость, перевалила через холм и вскоре исчезла из виду.

47

Вернувшись домой, Том сразу же прошел в кабинет и нашел в телефонном справочнике номер полицейского участка Игл-лейк.

Ему ответил мужской голос. Том спросил, может ли он поговорить с шефом Трухартом.

— Шефа не будет сегодня в участке, — ответил голос, и Том ясно представил себе Спайчаллу, развалившегося в кресле босса, который играет мускулами живота, чтобы заставить скрипеть свои кожаные ремни.

— Вы могли бы уделить мне немного времени? — спросил Том.

— А кто это? — спросил Спайчалла.

— Я хочу передать вам кое-какую информацию, — сказал Том. — Стереооборудование и все остальные вещи, украденные в этом году из домов на Игл-лейк, хранятся в заброшенной автомастерской на Саммерс-стрит. Там на вывеске какое-то польское имя.

— Кто вы такой? — повторил Спайчалла.

— Один из грабителей находится сейчас там, — продолжал Том, не обращая внимания на его вопрос. — И если вы поедете на Саммерс-стрит, то сможете его схватить.

— Я не могу выезжать ни по каким делам, кроме самых неотложных, потому что сегодня я один в участке, но если вы оставите мне свое имя и расскажете, откуда у вас эта информация...

Том отнял от уха телефонную трубку и в отчаянии уставился на нее. Он слышал в трубке голос Спайчаллы:

— Это ведь тот парень с Игл-лейк, правда? Который решил, что мать нашего шефа связана с грабителями?

Том снова приложил трубку к уху и сказал:

— Нет, вы ошибаетесь. Меня зовут Филлип Марлоу.

— И откуда же вы звоните, Марлоу?

Том положил трубку. Больше всего ему хотелось сейчас взбежать по лестнице вверх и спрятаться под кровать.

Он запер входную дверь, потом вторую, ведущую на купальню. Затем побродил немного по гостиной, и всякий раз, когда в доме раздавался какой-нибудь звук, выглядывал в окно, ожидая увидеть Джерри Хазека, поднимающегося по ступенькам к двери. Он позвонил Леймону фон Хайлицу, которого, как всегда, не оказалось дома.

Телефон зазвонил, когда он заканчивал первую страницу очередного письма фон Хайлицу. Том вздрогнул. Отложив ручку, он оцепенело смотрел на телефон. Потом положил руку на трубку, но так и не решился ее поднять. Аппарат замолчал, но как только Том снял с трубки руку, зазвонил снова и замолчал только после десяти звонков.

В справочнике значились имена двух Редвингов — Ральфа, проживающего по адресу Гладстон-лодж, Игл-трейл, и Честера, Палмерстон-лодж, Игл-трейл. Честер был отцом Фрица. Том набрал номер, и после третьего звонка ему ответил женский голос. Том сразу узнал Элеонор Редвинг, мать Фрица, и попросил позвать его к телефону.

— Это ты, Том? — переспросила Элеонор. — Надеюсь, ты хорошо проводишь тут время.

Значит, родители Бадди не рассказали своим родственником о трудностях, которые возникли у Бадди с Сарой Спенс из-за Тома Пасмора, а Фриц промолчал о том, что они видели в заброшенной автомастерской.

— Да, конечно, — сказал он. — Очень хорошо.

— Фриц с нетерпением ждал встречи с тобой, с тех пор как ты уехал. Конечно, нас всех отвлекли новости о помолвке Бадди с Сарой Спенс. Мы все считаем, что это просто замечательно. Сара так ему подходит.

— Замечательно, — сказал Том. — Просто здорово.

— Она, конечно же, сходит по нашему Бадди с ума еще с девятого класса. Они так хорошо смотрятся вместе, особенно забавно, как они пытаются улизнуть куда-нибудь, чтобы побыть вдвоем.

— Наверное, им есть о чем поговорить.

— Не думаю, что они много разговаривают во время свиданий. Ну, до свидания — даю тебе Фрица. Надеюсь, мы будем часто видеться. Приходи почаще в усадьбу.

— Я постараюсь.

Через секунду трубку взял Фриц. Он ничего не сказал, но Том слышал его хриплое дыхание.

— Что у вас там происходит? — спросил Том.

— Ничего.

— Никто не говорил, что видел нас?

— Я же сказал — ничего.

— А где все? Ты видел перед возвращением Джерри или еще кого-нибудь из них?

— Пять минут назад дядя с тетей уехали в Харли на «кадиллаке» с Робби. Они заночуют там у каких-то друзей.

— Ты видел Нэппи?

— Его нет нигде поблизости. А Джерри и Бадди еще не вернулись. Они повели Сару посмотреть новую лодку. — Фриц повышал еще немного в телефонную трубку, затем сказал. — Может, Отчего еще не случится.

— Что-нибудь обязательно случится, Фриц.

— Значит... значит, ты позвонил туда, куда собирался?

— Я не называл никаких имен, — сказал Том. — Только сказал им, что похищенные вещи надо искать в заброшенной автомастерской.

— Тебе не надо было этого делать, — сказал Фриц. — А что они тебе ответили?

— Кажется, их не очень обрадовала моя новость.

— Хорошо, — сказал Фриц. — Может быть, они туда не поедут. Я буду говорить, что мы просто проезжали мимо. Никто ничего не видел.

— Это ты пытался дозвониться мне несколько минут назад?

— Шутишь? Ну, ладно, я не могу больше разговаривать.

— Ты не хочешь прийти ко мне попозже — поплаваем немножко.

— Я не могу говорить, — повторил Фриц и положил трубку. Том побродил немного по дому, потом взял книгу, отпер заднюю дверь и вышел на купальню.

Том откинул назад спинку шезлонга, уселся, вытянув ноги, и попытался сосредоточиться на книге. Яркое солнце освещало страницы, мешая читать. Том поднял книгу, чтобы загородиться от солнца. Жар лучей проникал сквозь одежду, свет заливал все вокруг. Том никак не мог сосредоточиться на смысле того, что читал. Вскоре глаза его закрылись, книга упала на грудь и стала маленькой белой птичкой, которую он держит в своих ладонях. Том уснул.

Его разбудил настойчивый громкий звонок — на секунду Тому показалось, что он снова в Брукс-Лоувуд — все тело его было тяжелым и неповоротливым, но надо было быстро идти в другой класс на следующий урок. Он должен встать и идти. Том сел в шезлонге. Солнце пекло ему лоб, лицо было влажным от пота. Телефон продолжал звонить, и Том автоматически кинулся к двери, чтобы успеть поднять трубку. Однако, взявшись за дверную ручку, он резко остановился. Телефон прозвонил еще два раза и затих. Том открыл дверь и подошел к столу.

«Наверное, это дедушка», — подумал он. Взяв телефонную трубку, Том сказал «алло». В трубке секунду молчали, затем послышались гудки. Повесив трубку, Том запер заднюю дверь, прошел через гостиную и вышел наружу, закрыв входную дверь на ключ. Быстро сбежав по ступенькам, он пересек дорогу, отбросил с пути ветку, которой Барбара Дин перегораживала путь к тому месту, где ставила свой автомобиль, затем положил ветку на место. Пройдя через невысокий подлесок, он оказался у дуба и присел, спрятавшись в его тени. Через просвет в листьях Тому видны были лестница и часть порога, а также небольшой кусочек дороги, ведущей к усадьбе Редвингов.

Не прошло и десяти секунд, как на дорожке показался Джерри Хазек в сером костюме и шоферской фуражке. Руки его были крепко сжаты в кулаки. Он быстро взбежал по лестнице, перескакивая через две ступеньки, и забарабанил во входную дверь. На лице его было выражение тревоги и сосредоточенности, так хорошо знакомое Тому. Выражение это не означало абсолютно ничего — просто у Джерри было такое лицо. Он резко распахнул незапертую фанерную дверь и стал колотить по второй, деревянной, движения его были быстрыми и полными ярости: тело Джерри говорило о его характере куда лучше, чем лицо. Плечи его были напряжены, словно у него появился еще один слой мускулов, служивший ему защитной броней.

— Пасмор! — кричал он, продолжая барабанить в дверь.

Отступив на шаг назад, Джерри внимательно изучал препятствие, мешающее ему проникнуть в дом.

— Выходи, я знаю, что ты здесь, — крикнул он. — Выходи, Пасмор.

Схватившись за дверную ручку, он затряс дверь. Затем Джерри приблизился к одному из окон и заглянул внутрь, совсем как Том заглядывал еще недавно в окно автомастерской, служившей складом награбленного. Джерри ударил по стеклу ладонью.

— Выходи!

Джерри спустился по ступенькам и посмотрел вверх, словно ожидая увидеть Тома, вылезающего из окна второго этажа. Джерри упер руки в бока, под натянувшимся пиджаком рельефно выступали его мускулы. Он оглянулся, с шумом выдохнул воздух и снова поднял глаза.

Затем он опять взбежал по ступенькам, открыл стеклянную дверь, которую перед этим успел захлопнуть, и несколько раз постучал.

— Ты должен поговорить со мной, — Джерри повысил голос, словно пытаясь докричаться до того, кто плохо его слышит, но так, чтобы тон его казался дружелюбным. — Я не могу помочь тебе выбраться из этого всего, если ты не поговоришь со мной. Выходи! — повторил Джерри, устало привалившись головой к двери.

Затем он выпрямился и стал спускаться по ступенькам. Тело его излучало силу, оно выглядело таким наэлектризованным, что казалось: стоит только коснуться его, и тебя ударит током. Свернув за дом, Джерри направился к задней двери.

Через несколько минут, наверняка потраченных на бесплодную попытку проникнуть в дом со стороны купальни, он снова появился на дорожке, держа фуражку в руках. На этот раз сосредоточенности на его лице было больше, чем беспокойства. Джерри снова повернулся лицом к дому.

— Идиот долбаный, — громко выругавшись, он свернул на дорожку, ведущую к усадьбе.

Как только Джерри скрылся из виду. Том вылез из своего укрытия и поднялся по ступенькам. Он вздрагивал от звука собственных шагов, а засунув ключ в замок, все время ощущал присутствие незримого призрака Джерри Хазека. Войдя в дом, Том сразу запер за собой дверь.

Оказавшись в кабинете, Том поднял трубку и попросил телефонистку соединить его с номером Глена Апшоу на Милл Уолк.

Трубку взяли после первого же гудка, и голос Кингзли сообщил Тому, что он дозвонился до резиденции мистера Апшоу.

— Кингзли, это Том, — сказал он. — Пожалуйста, позови к телефону дедушку.

— Маета Том! Какой приятный сюрприз! Вы хорошо проводите время на Игл-лейк?

— Да, мне здесь очень нравится. Позовите, пожалуйста, дедушку.

— Одну минуту, — Том услышал странный звук, словно трубку на том конце провода не положили, а уронили.

Кингзли не было гораздо больше минуты. Том слышал в трубке шаги, голоса, звуки закрывающихся и открывающихся дверей. Наконец дворецкий сообщил ему, что мистер Апшоу не может подойти к телефону.

— Не может подойти? Что это значит?

— Мистеру Апшоу пришлось неожиданно уехать, маета Том. И я не могу сказать вам, когда он вернется.

— Его экипажа нет на месте?

— Думаю, нет, — ответил Кингзли после паузы.

— Может быть, он отправился к моей матери? — предположил Том.

— Он всегда предупреждает нас, когда не обедает дома, — сказал Кингзли. И голос, и слова дворецкого показались Тому еще более жесткими, чем обычно.

Несколько секунд оба молчали.

— Его действительно нет дома, Кингзли? — произнес наконец Том. — Или дедушка просто не может подойти?

Снова последовала пауза, затем дворецкий сказал:

— Все обстоит именно так, как я сообщил вам, маета Том.

— Хорошо. Передайте дедушке, что мне надо поговорить с ним, — сказал Том и положил трубку.

* * *

Бесконечный день перешел в бесконечный вечер. Том вдруг понял, что голоден, и никак не мог вспомнить, ел ли он сегодня ленч. Он не мог вспомнить, ел ли он вообще сегодня что-нибудь.

Том прошел в кухню и открыл холодильник. Еда, купленная Барбарой Дин, была по-прежнему на месте.

«Что ж, однажды я уже ел ее пищу, — подумал Том. — И она не убила меня».

Том взбил в миске два яйца, намазал маслом два куска белого хлеба, затем отрезал несколько кусочков чесночной колбаски и положил их в сковородку вместе с жарящимся омлетом. Завернув концы загустевшей яичной смеси и кусков колбаски, он опрокинул омлет на тарелку. Том поел прямо в кухне, затем положил в раковину сковородку, миску, тарелку и вилку с ножом и включил горячую воду.

Выглянув в окно, Том заметил, что, хотя озеро по-прежнему залито солнечным светом, тень от дома падает теперь на купальню почти до самого пирса.

Задернув шторы в гостиной, он прошел к письменному столу и позвонил в полицейский участок.

— Шеф Трухарт еще не вернулся? — спросил он.

— Это мистер Марлоу? — ответил вопросом на вопрос Спайчалла. — Откуда вы звоните, мистер Марлоу?

Том повесил трубку и позвонил матери. Нет, отец не приезжал сегодня ее проведать. Нет, она не знает, где он может быть. Дедушка очень занят делами Клуба основателей, и она не видела его уже несколько дней. Виктора нет в городе — он поехал в Алабаму по делам Редвингов.

— Ты развлекаешься с друзьями, Том?

— Да, целыми днями, — ответил он.

Том сидел за столом, глядя в окно, как тень дома постепенно покрывает пирс. В озере едва слышно плескалась рыба. Воздух был серым. Внутри было темно, почти как ночью.

Когда небо начало темнеть, Том надел свитер, вышел из дома и запер дверь на ключ. В озере отражались освещенные окна Лангенхаймов. Под лучами поднимающейся в небе луны Том обогнул озеро и пробрался к дому Леймона фон Хайлица. Пройдя между деревьями, он очутился на песчаном берегу озера. Заброшенное жилище мистера Тени напоминало дом с привидениями. Том вскочил на шаткие доски купальни и, пройдя на пирс, присел на холодное дерево и стал смотреть на освещенные окна клуба.

Редвинги и их гости сидели за столом в глубине террасы. Том видел спины людей, сидящих спиной к окну, — Сары Спенс, Бадди, Фрица и Элеонор Редвинг. Напротив сидели мать Сары, отец Фрица и Катинка Редвинг. Тому видны были только их головы. Ральф Редвинг и Билл Спенс сидели с торцов стола. Марчелло раздавал всем огромные листы меню. Подойдя к Катинке Редвинг, он что-то шепнул ей на ухо, и лицо ее расплылось в улыбке. Бадди Редвинг сначала положил руку на плечо Сары, а затем стал гладить ее от шеи к талии.

Марчелло принес в серебряном ведерке две бутылки шампанского, Ральф и Билл Спенс по очереди произнесли тосты. Потом произнес тост отец Фрица. Толстая лапа Бадди продолжала гладить Сару по спине. Затем настала очередь Фрица произнести тост. Тому очень хотелось бы слышать, что он говорит. Бадди встал со стула и произнес целую речь. Марчелло ходил вокруг стола, наполняя бокалы. Все смотрели на Бадди Редвинга. Они рассмеялись, затем погрустнели, затем снова рассмеялись. Миссис Спенс помахала бокалом в воздухе, требуя еще шампанского. Когда Бадди сел, Сара поцеловала его, и все зааплодировали. Сара обвила руками шею Бадди, отец Фрица что-то сказал, и все снова рассмеялись.

Они заказали себе еду. Марчелло принес еще две бутылки шампанского. Толстая загорела ручища Бадди по-прежнему скользила по спине Сары Спенс. Когда Сара смотрела в его сторону, лицо ее сияло.

«Так вот как устроен этот мир, — подумал Том. — Редвинги жадно глотают пищу, выпивку, недвижимость, других людей — они пожирают, не разжевывая, мораль, честность, порядочность, и все восхищаются ими. Сара Спенс не способна противостоять им, потому что никто не способен им противостоять».

Бадди говорил что-то, размахивая вилкой, и Фриц смотрел на него с восторгом, словно собачка, готовая завилять хвостом. То же выражение, только более взрослое, с оттенком жадного самодовольства, появлялось в глазах миссис Спенс, когда она смотрела на Ральфа. Правая рука Сары лежала на плечах Бадди.

А Том сидел на старом заброшенном пирсе и смотрел, как они заканчивают свой ужин. Еще две бутылки шампанского, кофе, десерт — и вот они наконец встали из-за стола. Спустя несколько секунд Том увидел, как все они идут по дорожке от клуба к усадьбе Редвингов и так громко прощаются друг с другом, что на другом конце озера слышны их голоса.

На верхних этажах домов усадьбы и на втором этаже у Спенсов зажглись окна. Над озером перекликались птицы, в болотистом его конце квакали лягушки.

И вдруг где-то за усадьбой послышался звук подъезжающей машины. Затем еще одной. Свет фар осветил дорожку между клубом и усадьбой, затем деревья за клубом. Из-за клуба выехала длинная черная машина, и, когда она, обогнув озеро, перевалила через холм, Том увидел на переднем сиденье две склоненные друг к другу головы — темноволосую и белокурую. За первой машиной проехала вторая, и снова та же картина — копна темных и копна белокурых волос.

В столовой клуба погасили свет, и с поверхности озера исчезли желтые прямоугольники. Том встал и пошел домой.

Пройдя через лужайку Родди Дипдейла, он подошел по берегу к купальне, присел на мостки, и, подняв ноги, расшнуровал и снял ботинки. С ботинками в руках, он подошел к задней двери, встал на колени и вставил в замок ключ. Затем он повернул ручку и осторожно открыл дверь. Оказавшись внутри, Том сразу же запер дверь на замок. Холодный лунный свет освещал письменный стол и висящий на стене ковер.

Том тихо прокрался в гостиную и застыл, прислушиваясь к каждому шороху. В гостиной было темно, как в подземной пещере. Том подождал еще немного, затем, поверив наконец в то, что находится в доме один, выпрямился и шагнул в глубь комнаты.

Луч фонарика ударил ему в лицо, ослепив на несколько секунд.

— На твоем месте я бы тоже проявлял осторожность, — сказал мужской голос. — Стой, где стоишь.

Луч фонарика погас, и Том вдруг опрометью кинулся в кабинет. В этот момент гостиную осветил свет торшера.

— Неплохо, — прокомментировал мужчина действия Тома.

Юноша медленно выпрямился и повернулся к нему лицом. У него тут же перехватило дыхание. По-прежнему держа руку на выключателе торшера, перед ним сидел одетый в темно-синий костюм и перчатки под цвет серого двубортного жилета не кто иной, как Леймон фон Хайлиц.

— Так вы здесь! — ошеломленно произнес Том.

Мистер Тень потянул за цепочку выключателя, и комната снова погрузилась во мрак.

— Нам пора снова поговорить по душам, — сказал он.

48

Сделав несколько шагов вперед. Том наткнулся на спинку стула. Обойдя его, Том сел. Дыхание его было таким же хриплым, как у Фрица Редвинга, когда они разговаривали сегодня по телефону.

— Когда вы приехали? — спросил он. — И как вошли в дом?

По мере того, как глаза Тома привыкали к темноте, он различал на диване контуры долговязого тела фон Хайлица.

— Я вошел сюда около часа назад, отжав замок, — ответил мистер Тень на вопрос Тома. Ты, как я понимаю, не ходил обедать в клуб.

— Нет. Я ходил на ваш пирс и смотрел оттуда на окна столовой. Я не хотел, чтобы Джерри Хазек нашел меня в доме, и надеялся понять, что происходит у Редвингов, увидев их за обедом. Я так рад, что вы здесь. Если бы я мог вас видеть, я бы сказал, что просто счастлив вас видеть.

— Я тоже рад видеть тебя — хотя тоже не слишком хорошо вижу в темноте. Хочу извиниться перед тобой — я должен был прийти сюда намного раньше. Я хотел, чтобы ты обнаружил сам все, что сможешь, но недооценил опасности, которой ты подвергаешься. Никогда бы не подумал, что они станут стрелять в окна.

— Так значит, вы читали мои письма?

— Все до одного. Они просто превосходны. Ты проделал большую работу, Том, но пора возвращаться на Милл Уолк. Мы летим домой сегодня в четыре часа утра.

— В четыре утра?

— Наш пилот должен заявить о полете и подготовить машину, иначе мы улетели бы гораздо раньше. Мы не можем рисковать! оставаясь здесь еще на одну ночь.

— Так значит, вы не верите, что в окно попала случайная пуля охотника?

— Нет, — твердо сказал фон Хайлиц. — Это было преднамеренное покушение на твою жизнь. Ты, к тому же, разворошил муравейник, побывав в заброшенной автомастерской на Саммерс-стрит. Так что теперь я хочу проводить тебя в безопасное место, чтобы не сомневаться, что ты останешься в живых до момента посадки в самолет.

— А как вы узнали об автомастерской? Ведь я еще не дописал письмо. — Фон Хайлиц молчал. — Как давно вы находитесь здесь? Ведь вы прибыли на Игл-лейк не час назад?

— Неужели ты мог подумать, что я пошлю тебя одного в логово льва?

— Так вы были здесь все это время? Тогда как же вы получали мои письма?

— Иногда ходил за ними на почту, а иногда Джо Трухарт сам приносил их.

Том чуть не свалился со стула.

— Так это вас я преследовал тогда в темноте? Это вы пробирались по лесу с фонарем?

— Ты чуть не поймал меня. Я приходил в свой дом, чтобы взять кое-какие вещи. Пришлось захватить фонарь — я вижу в темноте далеко не так хорошо, как раньше. Ну, пойдем. Я хочу разглядеть тебя получше, чем успел, когда ты прокрался в комнату. К тому же, нам надо о многом поговорить.

— А куда мы идем? — спросил Том.

— Увидишь, — сказал, поднимаясь, фон Хайлиц.

Том едва различал в темноте очертания движущейся к нему фигуры. Седые волосы фон Хайлица поблескивали в лучах лунного света.

— Домик на полянке, — догадался Том. — Хижина миссис Трухарт.

Длинная тень качнулась к Тому, снова блеснули серебристые волосы, и старик обнял юношу за плечи.

— Она наверняка захочет перед тобой извиниться. Обычно миссис Трухарт не пугает пришельцев ружьем. Просто я не хотел, чтобы ты обнаружил меня у нее в домике.

Том проследовал за фон Хайлицом через кабинет. Дойдя Д° двери, старик обернулся улыбаясь.

— Все это до сих пор не укладывается у меня в голове, — сказал Том.

— А у меня не укладываешься в голове ты, — произнес фон Хайлиц. — Ты сделал все, что я ожидал, и еще много, много больше. Я и не предполагал, что тебе удастся раскрыть серию ограблений.

— У меня хороший учитель, — сказал Том, чувствуя, как кровь бросается ему в лицо.

— И не только. А теперь открой, пожалуйста, дверь.

Том отпер дверь, и старик вышел наружу. Юноша последовал за ним. Встав на колени, он снова запер дверь на ключ.

Фон Хайлиц положил руку на плечо Тома и не убрал ее даже когда тот встал и повернулся к нему лицом. Они внимательно смотрели друг на друга. Том по-прежнему испытывал смешанное чувство изумления, облегчения и удовольствия, вызванное появлением фон Хайлица.

— Я думаю, Антон Гетц не убивал Джанин Тилман, — вдруг выпалил он.

Фон Хайлиц кивнул, улыбнулся и, потрепав Тома по плечу, опустил руку.

— Я знаю.

— Я думал... я думал, что вы рассердитесь или что-нибудь в этом роде. Ведь это было одно из ваших самых крупных дел. Я знаю, что это значит для вас.

— Это дело — моя единственная большая ошибка. И я всегда воспринимал это именно так. Но теперь, пусть через столько лет, мы вместе исправим ее. Пойдем скорее к миссис Трухарт — там мы сможем поговорить.

Спрыгнув с купальни, фон Хайлиц пошел вдоль озера. Возле дома Родди Дипдейла он пошел прямо по лужайке и вывел Тома к тропинке. Оба отбрасывали в лунном свете длинные тени. Они шли молча, пока не добрались до того места, где начиналась тропинка, ведущая к поляне. Здесь фон Хайлиц включил фонарь.

— Кстати, — сказал он. — Тим Трухарт арестовал твоего друга Нэппи.

— Правда? — удивился Том. — А я думал, что Спайчалла ничего не расскажет ему о моем звонке.

— Может, и не рассказал бы, если бы Чет Гамильтон не заинтересовался, почему ты расспрашивал у него дорогу к Саммерс-стрит. Он поехал туда вслед за вами и видел, как Нэппи выносит коробки и складывает их у дверей мастерской. Чет развернул машину и поехал к ближайшему телефону. Два звонка Спайчалла уже не мог проигнорировать.

— А как насчет Джерри?

— Пока Нэппи утверждает, что совершил все ограбления один. Но, думаю, он быстро сменит тактику, когда узнает, что получит гораздо меньший срок, если назовет сообщников. Спайчалла ищет Джерри Хазека и Робби Уинтергрина, но пока безуспешно. Вот мы и дошли до места, где ты заблудился в ту ночь.

Луч фонарика скользнул по гладким серым стволам огромных деревьев. Старик посветил влево, и глазам Тома открылась знакомая тропинка, уходящая дальше в лес.

— Похоже, что да, — сказал Том.

— Мне было очень неприятно сбивать тебя со следа, — сказал фон Хайлиц.

— Тогда зачем же вы это делали?

— Я уже сказал. Потому что хотел, чтобы ты сделал то, что сделал, не догадываясь о моем присутствии.

— Чтобы я выяснил, что это Барбара Дин убила Джанин Тилман?

Луч фонаря перестал двигаться, и Том чуть не наткнулся на резко остановившегося фон Хайлица, который вдруг заливисто рассмеялся. Он обернулся, и луч фонарика уперся в грудь Тома. Даже в темноте было видно, что старик с трудом старается приглушить смех.

— Извини, пожалуйста, но хотелось бы знать, что навело тебя на подобную мысль.

Раздражение, охватившее Тома, было таким же сильным, как радость и облегчение, которые он испытывал до этого.

— Я заглянул в шкатулку, которую обнаружил в шкафу Барбары Дин, — сказал он. — И нашел там среди вырезок из старых статей, в которых Барбару обвиняли в убийстве, две анонимные записки. Их написала Джанин Тилман.

— О, Боже, — воскликнул фон Хайлиц. — И что же там был написано?

— В одной: «Я знаю, кто ты. Тебя пора остановить», в другой — что-то вроде «Это продолжалось слишком долго — ты заплатишь за свои грехи».

— Весьма оригинально.

— Насколько я понимаю, вы не считаете, что Барбара убила Джанин Тилман?

— Барбара Дин никогда в жизни никого не убивала, — сказал фон Хайлиц. — Уж не думаешь ли ты, что она убила также и Антона Гетца? Повесила его на леске?

— Она вполне могла это сделать. Гетц, наверное, шантажировал ее.

— И Барбара как раз ждала его у него в доме, чтобы заплатить, когда Гетц рассказал, что я обвинил его в убийстве?

— Ну да, — кивнул головой Том. — Эта часть истории всегда казалась мне самой непонятной. — Он больше не злился на фон Хайлица — ему приятно было узнать, что Барбара Дин вовсе не убийца. — Но если она не убивала Гетца, и он не совершал самоубийства, тогда кто же помог ему расстаться с жизнью?

— Ты ведь сам сказал мне, кто убил Джанин и Гетца.

— Но ведь вы...

— Ты написал мне об этом в своих письмах. Разве я не сказал тебе, что ты сделал все то, что я ожидал? — Фон Хайлиц опустил фонарь, и Том увидел, что он улыбается.

«Здесь происходит что-то непонятное, — подумал Том. — Что-то недоступное моему пониманию».

Повернувшись, мистер Тень быстро пошел по тропинке в гущу леса.

— Так вы не скажете мне имя убийцы?

— Потом, в свое время. — Тому хотелось кричать. — Сначала я должен рассказать тебе кое-что еще.

Фон Хайлиц не произнес больше ни слова, пока они не оказались на поляне. В лунном свете, освещавшем хижину Трухартов, растущие вокруг цветы казались серебристыми. Старик погасил фонарь, как только Том вышел из леса, и теперь тени их лежали на посеребренной луной траве. Весь мир, казалось, состоял из трех цветов — черного, серого и серебристого. Том подошел к фон Хайлицу. Старик скрестил руки на груди. В лунном свете морщины его словно стали глубже, а лоб казался сморщенным. Тому вдруг показалось, что он никогда раньше не видел этого человека. Он остановился в нерешительности.

— Я так хочу сделать все правильно, — сказал фон Хайлиц. — Если мне это не удастся, ты никогда не простишь меня, и я тоже не прощу себя.

Том открыл было рот, но не смог издать не звука — неожиданная перемена в облике мистера Тени словно лишила его дара речи.

Фон Хайлиц опустил глаза, не зная, как начать. Когда он наконец заговорил, вопрос его очень удивил Тома.

— Как складываются твои отношения с Виктором Пасмором? Юноша чуть не рассмеялся.

— Вообще-то они не очень складываются, — сказал он. — Скорее даже не складываются вовсе.

— Как ты думаешь, почему так происходит?

— Я не знаю. Но он, кажется, почти что ненавидит меня. Наверное, мы слишком разные.

— А что бы он сказал, если бы узнал, что мы встречаемся друг с другом?

— Виктор был бы вне себя — он уже предупреждал меня, чтобы я не водился с вами, — Том чувствовал на расстоянии напряжение, владевшее фон Хайлицом.

— А почему вы об этом спрашиваете? — поинтересовался он.

Фон Хайлиц посмотрел на него, потом на серебристую траву, потом снова на Тома.

— Я должен кое-что прояснить, — старик глубоко вздохнул. — В сорок пятом году я встретил одну женщину. Я был гораздо старше ее, но она очень нравилась мне — очень. Со мной случилось нечто такое, чего я никак не ожидал. Сначала, она вызывала у меня трогательные чувства, а потом, узнав ее ближе, я влюбился без памяти. Я чувствовал, что нужен ей. Мы вынуждены были встречаться тайно, так как ее отец ненавидел меня. Я был самым неподходящим мужчиной, которого она только могла для себя выбрать, и все же она выбрала меня. В те дни я еще много путешествовал, но постепенно я стал отказываться от дел, чтобы не расставаться с ней надолго.

— Вы говорите...

Фон Хайлиц покачал головой, сделал несколько шагов в сторону и поглядел в гущу леса.

— Она забеременела, но ничего не сказала мне об этом. Как раз в это время до меня дошли слухи об одном очень интересном деле. История очень заинтриговала меня, и я взялся ее распутать. Мы решили пожениться, как только я вернусь, и, чтобы немного уменьшить шок, который испытают родные и знакомые при этом известии, в течение недели появлялись вместе на людях. Мы сходили на концерт, в ресторан, потом на вечеринку, устроенную людьми не совсем нашего круга, которые жили в другой части острова. Это было так приятно. Отправляясь в поездку, я просил ее поехать со мной, но она сказала, что должна остаться дома и преодолеть сопротивление отца. Я думал, что она справится с этим. Мне казалось, что она стала гораздо сильнее, чем была до нашей встречи. Она не разрешила мне поговорить с ее отцом — для этого будет время, когда я вернусь. — Старик снова повернулся к Тому. — Когда я позвонил, отец не позвал ее к телефону. Я бросил свое расследование и прилетел обратно на Милл Уолк, но они уехали в неизвестном направлении. Она рассказала отцу обо всем, даже о том, что была беременна. Отец увез ее подальше с Милл Уолк и вскоре купил ей жениха на континенте. Она... она сошла с ума. Уже втроем — с женихом — они вернулись на Милл Уолк, и через несколько дней состоялась свадьба. Отец пригрозил отправить ее в сумасшедший дом, если я хоть раз увижусь с ней. Через два месяца после свадьбы она родила сына. Отец наверняка дал взятку регистратору, чтобы он поставил на свидетельстве о браке нужную дату. С тех самых пор, Том, я ни разу не брался за дела, требовавшие моего отъезда с Милл Уолк. Моя любимая снова принадлежала своему отцу — наверное, она всегда принадлежала только ему. Зато я мог наблюдать за своим сыном. Никто не позволил бы мне общаться с ним, но я мог наблюдать, как он растет. Я так любил его!

— Так вот почему вы навещали меня в больнице, — произнес Том. Его охватили чувства, слишком сильные, чтобы называть их словами. Тело его словно разрывали на части, а голову погружали то в лед, то в пламя.

— Я люблю тебя, Том, — сказал старик. — Я очень горжусь тобой и люблю тебя, но я не заслуживаю твоей любви. Я был плохим отцом.

Том сделал шаг в его сторону, а фон Хайлиц вдруг оказался рядом, хотя Том не заметил ни малейших признаков его движения. Старик неловко обнял юношу, а Том словно застыл на месте. Потом что-то обрушилось у него внутри — какая-то тяжелая глыба, которую он носил внутри всю свою жизнь, не подозревая о ее существовании, — и Том разрыдался. Рыдания исходили откуда-то из-под этой каменной глыбы, из каких-то глубин его души, которые оставались до сих пор нетронутыми. Он обнял фон Хайлица и ощутил вдруг небывалую легкость и радость бытия.

— Что ж, наконец-то я все рассказал тебе, — произнес старик. — Надеюсь, я не слишком грубо обрушил на тебя все это.

— Пожалуй, вы говорили слишком долго, — сказал Том.

— Что ж, мне многое надо было сказать.

Том рассмеялся. Слезы, продолжавшие бежать по его лицу, падали на плечо фон Хайлица, оставляя мокрое пятно на ткани пиджака.

— Да уж, — произнес он.

— Нам обоим потребуется какое-то время, чтобы привыкнуть ко всему этому. Я хочу также, чтобы ты знал — Виктор Пасмор, возможно, сделал все, чтобы как можно лучше справиться со своей задачей. Конечно, он не хотел, чтобы ты вырос таким, как я, и честно пытался дать тебе то, что считал нормальным детством.

Том сделал шаг назад и взглянул в лицо фон Хайлица. Оно больше не напоминало маску, напротив, казалось до боли знакомым и родным.

— Учитывая все обстоятельства, это стоило ему огромных усилий. Ему наверняка было нелегко.

Мир вдруг изменился целиком и полностью, оставаясь в то же время таким, как был. Разница состояла в том, что теперь Том понимал — или начинал понимать — многие моменты своей жизни, которые раньше воспринимал лишь как доказательства своей необычности и неприспособленности к этой жизни.

— Но если вы думаете, что это вы грубо обрушили... — начал было Том.

— Давай зайдем в дом, — перебил его фон Хайлиц.

49

Через час Том вернулся в пустой дом Гленденнинга Апшоу. Когда Леймон фон Хайлиц услышал, что юноша собирается вернуться, чтобы встретиться с Сарой Спенс, он очень неохотно отпустил его, взяв с Тома обещание, что ровно в час он будет ждать его перед домом.

Когда миссис Трухарт ушла спать, Том и фон Хайлиц долго разговаривали приглушенными голосами. Старик сказал, что у них еще будет время обсудить убийство Джанин Тилман и Антона Гетца, а сейчас им надо обсудить множество разных деталей, касающихся их обоих.

— У нас впереди пятичасовой перелет, — сказал он. — Тим Трухарт доставит нас в Миннеаполис, а там мы сядем на самолет до Милл Уолк. Как только мы прилетим, примемся за организацию поимки убийцы.

— Но имя, скажите мне хотя бы его имя, — умолял Том.

Улыбнувшись, фон Хайлиц встал, чтобы проводить Тома до двери.

— Я хочу, чтобы ты сам назвал мне его имя.

И теперь Том ждал Сару, сгорая от нетерпения и надеясь, что успел вовремя, и девушка не успела уйти, подождав его возле пустого дома. Том боялся зажигать свет, чтобы не привлечь внимания Джерри Хазека, который, скорее всего, находился где-то рядом. Подождав немного, Том выскользнул из дома и встал за дубом, растущим на тропинке между его домом и домом Сары.

Вскоре он услышал звук шагов Сары, но не стал покидать своего укрытия, пока не разглядел в темноте белую блузку девушки. Загорелые руки и ноги выглядели темными по сравнению с блузкой и белокурыми волосами Сары. Она шла быстро и чуть не налетела на Тома, который вышел из-за дерева в тот момент, когда Сара поравнялась с ним.

— О! — испуганно воскликнула Сара.

— Это я, — тихо произнес Том.

— Ты испугал меня, — Сара коснулась груди Тома.

— Ты тоже испугала меня. Я уже стал сомневаться, что ты придешь.

— Моя двойная жизнь отнимает много времени — пришлось отправиться с Бадди в «Белый медведь» и смотреть там, как он напивается.

Том вспомнил, как Бадди гладил девушку по спине, а рука Сары лежала у него на плече.

— Мне очень жаль, что тебе приходится вести двойную жизнь, — сказал он.

Сара сделала шаг вперед и оказалась совсем близко.

— У тебя такой взволнованный вид, — сказала она. — Это из-за меня или из-за того, что произошло сегодня днем? Тебе не стоит волноваться по поводу меня, Том. А Джерри и его друзья сбежали. После обеда Ральф нигде не мог найти их.

— Нэппи арестовали, — сказал Том. — Возможно, остальные действительно скрылись, но скорее всего нет. Я улетаю сегодня на Милл Уолк. Сегодня столько всего произошло. Я только что узнал... ну, я только что узнал о себе что-то очень важное. И от всего этого голова немного идет кругом.

— Улетаешь сегодня? — переспросила Сара. — И когда же — скоро?

— Примерно через час.

Сара в упор посмотрела на Тома.

— Тогда пойдем скорее в дом, — сказала она. Она обняла Тома за талию, и вместе они направились к почти невидимому в темноте крыльцу.

— Но на чем же ты полетишь? Самолеты не летают по ночам.

— Сначала мы летим в Миннеаполис, — сказал Том.

— Мы? — удивилась Сара.

— Я и кое-кто еще. У шефа местной полиции есть небольшой самолет, и он доставит нас туда.

Склонив голову набок, Сара внимательно посмотрела на Тома.

— Я лечу с Леймоном фон Хайлицом, — признался Том, — но, пожалуйста, Сара, никому не рассказывай о том, что он был здесь. Это очень серьезно. Никто не должен знать.

— А ты думаешь, я всем пересказываю наши с тобой разговоры?

— Иногда я действительно спрашиваю себя об этом.

Сара обвила руками шею Тома, лицо ее было совсем близко, оно стало как бы частью тьмы, заслонило глаза Тома. Он поцеловал Сару — это было все равно, что поцеловать ночь.

— Так мы войдем в дом или так и будем тут стоять? — поинтересовалась Сара.

— Ну, конечно, войдем, — сказал Том.

Они поднялись по ступенькам, Том пропустил девушку внутрь и, войдя в дом, запер дверь.

Он скорее чувствовал, чем видел, что Сара повернулась к нему.

— Здесь, на севере, никто не запирает двери на замок, — сказала она.

— Никто, кроме меня, — произнес Том.

— Мой отец не придет сюда меня искать.

— Я запираюсь вовсе не от твоего отца.

Сара провела кончиками пальцев по щеке Тома.

— А где включается свет? — спросила она. — А то мне совсем тебя не видно.

— Нам вовсе не нужен свет, — сказал Том. — Просто иди за мной.

— В темноте?

— А мне нравится темнота. — Том хотел сказать что-то еще, но в этот момент увидел, как блеснули в темноте зубы Сары. Он протянул руку и коснулся бедра девушки. — Я только что обнаружил, что я — вовсе не тот, кем себя считал.

— А ты никогда и не был тем, кем себя считал.

— Судя по всему, все оказались не теми, кем я их считал.

— Может быть, может быть, — произнесла нараспев Сара, делая шаг в сторону Тома. — Так куда я должна за тобой следовать?

Взяв девушку за руку, Том повел ее, обходя мебель, к невидимой в темноте лестнице.

— Вот, — сказал он, кладя руку Сары на перила. Затем он обнял девушку за талию, и они стали медленно подниматься по лестнице. У Тома было такое ощущение, словно они падают во тьму, только падают не вниз, а вверх.

Дойдя до конца лестницы, Сара остановилась.

— Перила кончились, — прошептала она.

Том повел ее влево, где бледный лунный свет, падавший из окна освещал дверь в спальню. Они прошли по коридору, Том нажал на ручку и потянул на себя дверь.

В комнате было достаточно светло, чтобы разглядеть стол и кровать. За окном колыхались черные листья дуба. Как только Том закрыл дверь, Сара обвила руками его шею. От волос ее пахло табачным дымом.

50

Она тихо шептала, а иногда выкрикивала разные слова:

— Том. О!

Мне так хорошо, а тебе? Скажи, что любишь меня. Да, да, вот так. Сделай так еще.

Мне так нравится, так нравится, когда ты входишь в меня. Укуси меня. Ну же, укуси! О, Боже.

Сильнее, да, да, да... Давай перевернемся... О! О! О!

Мой сладкий мальчик...

О, Господи, ты только посмотри на себя! Ну давай же, давай же, давай!

Скажи, что любишь меня.

— Я люблю тебя, — произнес Том.

Голова Сары лежала у него на груди. Что бы там ни было дальше, а сейчас ему было хорошо.

51

Джанин Тилман в развевающемся белом платье поднялась из озера — лицо ее было мертвым и холодным — и теперь шла к Тому в клубах белого дыма, открыв рот и вывалив белый язык, словно пытаясь сказать ему что-то. Том услышал во сне ее крик и открыл глаза. Тело Джанин Тилман лежало на нем сверху, и почему-то жутко болела голова. Грудь его была словно забита промасленными тряпками, и что-то очень противное ворочалось в животе. Что это был за крик? Том попытался разглядеть спальню и вдруг почувствовал, что волосы у него в носу вот-вот затрещат от жара. Он видел сквозь тьму лишь огненный прямоугольник — это было окно. Окончательно проснувшись, Том услышал гудение и треск. Он покачал головой, и его чуть не вырвало. Застонав, Том выскользнул из-под лежащего сверху тела и буквально рухнул на пол. Несколько секунд он ошалело смотрел на висящую перед глазами руку, потом понял, что рука эта принадлежит Саре Спенс. Том чувствовал коленями, как нагрелся пол.

Том вздохнул, и легкие его обожгло, словно огнем.

— Сара! — сказал он. — Просыпайся! Просыпайся! — Он потянул ее за руку, и тело девушки сползло к краю кровати. Глаза ее напоминали щелки.

— Что такое? — пробормотала Сара.

— Дом горит, — Том сам до конца не понимал, что происходит, пока не произнес вслух эти слова.

Глаза Сары вдруг закатились. Склонившись над кроватью, Том просунул руки ей под мышки и потянул Сару к себе. Сара упала прямо на него, одна рука ее дернулась, ударив Тома по голове. Том упал на спину. Воздух был немного холоднее пола. Том вдруг заметил, что на нем надета рубашка. Почему он не снял ее? Протянув руку, он стащил с кровати простыню. Затем он наотмашь ударил Сару по лицу.

— Что за дерьмо! — отчетливо произнесла она. Глаза ее снова открылись, и Сара закашлялась так сильно, словно хотела выплюнуть собственные легкие, а заодно и желудок. — У меня болит голова. И грудь тоже, — захныкала она.

Том быстро обернул ее простыней, затем схватил одеяло и замотал им голову Сары. Затем, стащив с кровати еще одну простыню, он прикрылся ею сверху и пополз к двери. Несмотря на треск горящего дерева, Том слышал, как Сара, кашляя, ползет за ним.

Он уперся головой в дверь и протянул руку, ощупывая ее в поисках ручки. Она была теплой, но не горячей, и Тому удалось повернуть ее. Он тут же услышал вой и треск пожара, крики и голоса, доносившиеся снизу. Припав к горячему полу, Том выполз в коридор.

Задняя часть дома была скрыта за пеленой удушливого черного дыма, за которым не видно было лестницы и двери в спальню Барбары Дин. Дерево трещало, рушилось, рассыпая снопы искр.

— Дыши через простыню, — прокричал Том, оглядываясь. Он увидел лицо Сары, опухшее, с изумленными глазами. Она проползла еще несколько дюймов, зажимая рот простыней, и тело ее опало под простыней и одеялом.

Обмотав свою простыню вокруг нижней части лица, Том нашел в себе силы подняться, кинулся к Саре и подхватил ее под руки. Когда он поднял тело девушки, одеяло упало, и Тому пришлось нагнуться за ним и снова обмотать вокруг девушки. Это казалось ему сейчас особенно важным, самым важным на свете. Подсунув одну руку под плечи, а другую под колени Сары, Том, пошатываясь поднялся на ноги. Глаза щипало от дыма. Он вынес девушку в коридор.

Сила бушующего огня чуть не свалила его навзничь. Сара вдруг забилась у него в руках. Простыня, обернутая вокруг Тома, напоминала саван. Том кинулся вниз, преодолевая жар. Какая-то невидимая рука тянула его обратно. Горящий воздух, проникая в рот, обжигал горло и легкие. Он чуть не упал снова, но что-то вдруг уперлось ему в бедро, словно поддерживая. Секунду спустя Том понял, что опирается на перила. Неожиданно силы вернулись к нему. Он взвалил Сару на плечо. Конец одеяла хлестал его по лицу. Том упрямо шел вниз. Сквозь треск горящего дома слышны были голоса, но Том вдруг понял, что они ему только мерещатся.

Дойдя до половины лестницы, он увидел, что гостиная объята пламенем. Где-то в глубине кабинета обрушилась балка, и в воздух взвился сноп искр. У него на глазах загорелись ковры, потом стулья и шторы.

Спустившись по лестнице, Том заметался в поисках выхода. Он старался не дышать, но легкие упрямо требовали глотка воздуха, который должен был убить его. Входная дверь была закрыта, сверху ее охватывало пламя. Полоска огня пробежала по полу к старому стулу, который сгорел, как свеча, всего за несколько секунд. В кабинете обрушилась часть потолка. Том метался по всему этажу, воя от отчаяния. Сара лежала тяжелым грузом на его плече. Брови и ресницы Тома успели обгореть.

Добравшись до входной двери, Том потянулся к замку обернутой в простыню рукой. Металл жег руку. Простыня вдруг спала с его руки, и Том схватился за ручку голыми пальцами. Он почувствовал, как пальцы прирастают к металлу. Громко закричав, Том повернул ручку. За спиной раздался оглушительный треск взрыва. Огонь плясал среди растущих у крыльца деревьев. Том закрыл глаза, втянул голову в плечи и с силой толкнул дверь. Свежий холодный воздух ударил ему в лицо, а огонь за его спиной заревел вдруг, как тысячи разбуженных хищников. Том прошел прямо сквозь фанерную дверь, слыша, словно издалека, как она трещит и ломается, и вышел на крыльцо, жадно ловя ртом воздух. Ноги его были словно из ваты. Внизу Том увидел людей, которые что-то кричали пронзительными голосами. Его вырвало прямо на простыню, которой он был обернут. Пахло дымом и пеплом, словно кто-то высыпал перед ним содержимое огромной пепельницы. Том пошатываясь спустился по лестнице, и вдруг заметил, что тяжесть тела Сары исчезла с его плеча, словно девушка испарилась или улетела. Он открыл ничего не видящие глаза, шагнул в темноту и повалился кому-то на руки.

* * *

Через несколько секунд Том очнулся, и его снова вырвало. Чьи-то сильные руки сжимали его плечи. Воздух вокруг был очень жарким, но все же казался гораздо холоднее, чем он ожидал. Интересно, почему? Том сделал шаг назад, от пахнущей дымом розово-коричневой лужи, и запутался ногами в лежащем рядом одеяле. В воздухе пахло углем. Том поднял голову и увидел языки пламени, пляшущие за спинами людей в халатах и пижамах. Где-то рядом выли сирены. Том вспомнил крики, напоминавшие вой, которые слышал во время пожара. Это тоже были сирены? Битси Лангенхайм в желтом кимоно с широкими рукавами и огненными хризантемами. Листья дуба, возвышавшегося над головами людей, вдруг охватило пламя, и все сделали шаг в сторону Тома.

— Сара? — прохрипел он. Горло его пронзали сотни иголок.

— С ней все в порядке, Том. Сейчас приедет скорая помощь. Ты спас ей жизнь.

Ноги его подогнулись, и Том упал на колени. Только сейчас до его сознания окончательно дошло, что он стоит недалеко от дома Спенсов, а огромный костер, на который смотрят собравшиеся вокруг люди, не что иное, как его собственный дом, вернее дом Гленденнинга Апшоу. Мозг его словно заволокло туманом или мокрой ватой. Нейл Лангенхайм присоединился к жене, чтобы взглянуть на Тома. На лице его не отражалось ничего, кроме отвращения.

— В доме был кто-нибудь еще? — спросил Леймон фон Хайлиц.

Том покачал головой.

— Я как раз собирался попытаться проникнуть внутрь, когда ты выбежал на порог, — и как раз вовремя. Буквально через секунду обрушилась практически вся задняя часть дома.

— Это было за секунду до того, как я выбежал, — возразил Том, вспомнив оглушительный грохот, который слышал за спиной. — Где Сара?

— Со своими родителями. Ты спас ей жизнь, догадавшись завернуть ее в одеяло.

Том попытался подняться, но черная пелена тут же поплыла у него перед глазами.

— Самолет, — пробормотал он. — Все узнают, что вы...

— Боюсь, что наш полет придется отменить, — сказал фон Хайлиц. — Так или иначе Тиму придется пробыть здесь не меньше суток, чтобы выяснить, отчего возник пожар.

— Я хочу видеть ее, — срывающимся голосом произнес Том, и в горле снова заворочались лезвия и иголки.

Дуб, растущий со стороны озера, начал рушиться, превращаясь в золу и пепел.

— Она сказала... она говорила...

Фон Хайлиц погладил Тома по руке.

Черноволосый мужчина в красном шелковом халате поверх желтой шелковой пижамы стоял в самом конце толпы, наблюдая за пожаром и посасывая длинную трубку. Он что-то сказал молодому человеку в выцветших джинсах, в котором Том с трудом узнал Марчелло, и тот махнул рукой в сторону деревьев, отделявших дом Глена Апшоу от дома Спенсов. Где-то вдалеке испуганно заржала лошадь. Том хотел спросить фон Хайлица, что здесь делает Хью Хефтер, потом в голову ему пришла почему-то странная, бесполезная мысль о том, что у издателя «Плейбоя» наверняка такой же самолет, как у Ральфа Редвинга. И тут он понял, что мужчина в красном халате и есть Ральф Редвинг. Глаза его злобно сверкнули в сторону Тома и Леймона фон Хайлица, затем он быстро отвернулся. На его гладком, освещенном языками пламени лице застыло то же тревожно-сосредоточенное выражение, какое бывало обычно у Джерри Хазека.

— Вас все видели, — прохрипел Том, обращаясь к фон Хайлицу.

Мистер Тень потрепал его по плечу.

— Но они же видели вас, — снова повторил Том, понимая, что произошло нечто ужасное, то, чего не должно было произойти.

Огонь перекинулся на следующий дуб.

Часть восьмая

Вторая смерть Тома Пасмора

52

На этот раз палата не была белой, как когда-то в Шеиди-Маунт. Стены были выкрашены в простые яркие цвета — небесно-голубой, солнечно-желтый и красный, как осенние кленовые листья. Эти цвета должны были поднимать пациенту настроение и помогать ему выздоравливать. Открыв глаза, Том вспомнил почему-то, как сидел на занятиях в детском саду миссис Уистлер и пытался вырезать нечто, отдаленно напоминавшее слона, из куска жесткой синей бумаги слишком большими для него ножницами. У него болели желудок, горло и голова, толстый слой белых бинтов покрывал правую руку. На специальной подставке, прикрученной к кровати, он заметил небольшой телевизор — когда Том в первый раз выключил его с помощью пульта дистанционного управления, медсестра, зайдя в палату, снова включила изображение со словами: «Разве вам не хочется что-нибудь посмотреть?» Во второй раз она сказала: «Никак не могу понять, что случилось с этим телевизором». С тех пор Том больше не выключал телевизор, только переключал на разные каналы, краем глаза наблюдая в промежутках между периодами сна за телешоу, мыльными операми и выпусками новостей.

Когда в комнату вошел Леймон фон Хайлиц, Том снова выключил телевизор. Каждая часть его тела казалась ужасно тяжелой, словно под кожу накачали какой-то жидкости, и все болело, но болело как-то по-новому. Руки и ноги его покрывал слой прозрачного масла, пахнущего как освежитель воздуха для комнат.

— Через несколько часов ты можешь уйти отсюда, — сказал Леймон фон Хайлиц, усаживаясь на стул рядом с кроватью Тома. — Теперь из больниц выписывают быстро — никаких проволочек. Я узнал об этом только что, так что мне придется сходить упаковать чемоданы и раздобыть для тебя кое-какую одежду, а потом я вернусь за тобой. Тим доставит нас в Миннеаполис, мы сядем на десятичасовой рейс и приземлимся на Милл Уолк в семь часов утра.

— Будем лететь девять часов?

— Рейс не совсем прямой, — сказал, улыбнувшись, фон Хайлиц. — Как тебе нравится больница Град-Форкс?

— С удовольствием выпишусь отсюда.

— А как тебя лечили?

— Сегодня утром дали ненадолго кислородную маску. Потом, кажется, какие-то антибиотики. Каждые два часа приходит медсестра и заставляет меня выпить апельсинового соку. И еще они втирают в меня это пахучее масло.

— Ты готов к тому, чтобы встать с кровати?

— Я готов на все, только бы выбраться отсюда, — сказал Том. — У меня такое чувство, словно я переживаю заново всю свою жизнь. Меня недавно толкнули под машину, и я оказался в больнице. А скоро я раскрою одно убийство, и это повлечет за собой новую цепочку смертей.

— Ты слушал выпуски новостей? — спросил Леймон, и что-то в его голосе заставило Тома насторожиться. Поднявшись повыше не подушках, он покачал головой. — Я должен сообщить тебе кое-что, — нагнувшись к Тому, старик поставил локти на край кровати. — Дом твоего дедушки на Милл Уолк, конечно же, сгорел дотла. И дом Спенсов тоже. Сейчас на Игл-лейк нет никого из приезжих с Милл Уолк — сегодня утром Ральф Редвинг вывез всех на своем самолете.

— Сара?

— Ее выписали около семи часов утра — она была в лучшем состоянии, чем ты, благодаря тому, что ты замотал ее в одеяло. Ральф и Катинка высадили Спенсов и Лангенхаймов на Милл Уолк, а сами полетели в Венесуэлу.

— В Венесуэлу?

— Там у них тоже есть дом. После всего, что произошло, Редвинги не захотели оставаться на Игл-лейк. После пожара там дурно пахнет, не говоря уже о расследовании, которое ведет полиция.

— О расследовании? — переспросил Том. — А, по поводу ограблений.

— Не только по поводу ограблений. Около двух часов дня, когда пепел наконец остыл настолько, что Спайчалла и заместитель Трухарта, который помогает полиции летом, нашли среди того, что осталось от дома Глена Апшоу, обгорелый труп. Он обгорел слишком сильно, чтобы можно было установить личность погибшего.

— Тело? — ошеломленно переспросил Том. — Не может быть... — У него вдруг закружилась голова. По мере того, как он понимал, что случилось, к горлу подступала тошнота.

— Это было твое тело, — сказал фон Хайлиц.

— Нет, это было...

— Чет Гамильтон был там, когда полицейские осматривали пепелище, и все трое решили, что тело наверняка принадлежало тебе. Рядом не было никого, кто мог бы убедить их в обратном. К тому, же им сразу пришел в голову убедительный мотив поджога. Я имею в виду Джерри Хазека. Едва вернувшись к себе в редакцию, Гамильтон написал об этом статью. Ее напечатают в завтрашнем выпуске газеты, и все узнают, что тебя нет больше в живых.

— Это была Барбара Дин! — Том не мог больше молчать. — Я совсем забыл — она ведь говорила мне по телефону, что приедет ночевать... О, Боже! Она умерла — ее убили! — Том закрыл глаза, по телу его пробежала дрожь. Горе и ужас охватили его. Сначала Тома прошиб пот, потом все тело его похолодело, во рту стоял запах дыма.

— Я слышал, как она кричала, — из глаз хлынули слезы. — Когда я вышел, когда я упал вам на руки, — я думал, что это ржет ее конь. Он почуял пожар и... — Том запнулся — в голове его звучал душераздирающий крик.

Зажав уши руками, он вдруг увидел ее, Барбару Дин, открывающую дверь дома в своей черной блузке и жемчужных бусах. Том вспомнил, как тревожило его то, что он слышал об этой женщине от своей матери. Потом услышал, как Барбара произносит: «Не думаю, чтобы кто-нибудь мог стать для твоего дедушки тем, что люди называют хорошей женой», а потом: «Я всегда буду помнить о том, что твой дедушка спас мне жизнь». Теперь Том закрыл ладонями уже не уши, а глаза.

— Я согласен с тобой, — произнес над ухом голос Леймона фон Хайлица. — Любое убийство глубоко противоестественно по своей сути.

Протянув руку, Том крепко сжал затянутую в перчатку ладонь пожилого джентльмена.

— А теперь позволь мне рассказать тебе о Джерри Хазеке и Робби Уинтергрине. — Фон Хайлиц также сжал пальцы Тома, желая приободрить его, но, несмотря на то, что ему стало чуть легче, Том вдруг почувствовал, как нарастает внутри чудовищная усталость и пронзающая душу грусть. — Эти двое угнали на главной улице машину и выехали на набережную перед Гранд-Форкс. Согласно показаниям свидетеля, они ругались, сидя в машине, в результате автомобиль врезался в ограждение набережной, и оба чуть не вылетели через лобовое стекло. Теперь оба в тюрьме.

— Наверное, это все из-за Джерри, — сказал Том.

— Это произошло около восьми часов вечера.

— Нет, этого не может быть. Это наверняка случилось сегодня. Иначе как же они могли...

— А они и не делали этого, — Леймон фон Хайлиц снова крепко сжал руку Тома. — Джерри не поджигал твой дом. Я также не думаю, что это он стрелял в тебя. — Отпустив руку Тома, он поднялся со стула. — Я вернусь за тобой примерно через час. И помни — в течение ближайших двух дней ты останешься для всех мертвым. Тим Трухарт знает, что ты жив, но я убедил его никому не сообщать обитом, пока дела немного не утрясутся.

— А как же в больнице?..

— Я записал тебя как Томаса фон Хайлица.

Старик вышел из палаты, а Том несколько секунд тупо глядел в стену. «Помни, что ты останешься для всех мертвым...»

Медсестра из дневной смены зашла в комнату с подносом, быстро улыбнулась Тому, заглянула в его карточку и сказала:

— Мы ведь рады, что скоро едем домой, не так ли? — Это была полная рыжеволосая женщина с почти оранжевыми бровями и двумя выпуклыми наростами на правой щеке. Том ничего не ответил, и медсестра шутливо нахмурила брови. — Неужели такой милый юноша даже не улыбнется мне?

Тому хотелось сказать ей что-нибудь, но он никак не мог придумать что.

— Ну что ж, наверное, нам очень нравится здесь и жалко расставаться со своей уютной палатой, — сказала медсестра. Положив карточку на столик, она приблизилась к кровати, и Том увидел, что на подносе лежат шприц с длинной иглой, ватный тампон и стоит коричневый пузырек со спиртом. — Вы не могли бы перевернуться на животик. Это последний укол антибиотиков, прежде чем вас отпустят домой.

— Прощальный укол, — сказал Том, переворачиваясь. Сестра раздвинула полы его больничной рубашки, которая завязывалась сзади. От прикосновения ватки со спиртом к ягодице стало холодно, словно с этого места стерли старый слой кожи, обнажив новый. Игла вонзилась в него на несколько секунд, затем исчезла — и снова холодный мазок ватки со спиртом.

— У вашего отца такой величественный вид, — сказала медсестра. — Он случайно не играет на сцене?

Том ничего не ответил. Прежде чем выйти из палаты, медсестра включила телевизор. Она не стала пользоваться пультом дистанционного управления, а просто нажала на кнопку включения с таким видом, словно это была обязанность, которой пренебрег Том.

Как только она вышла, Том нащупал рукой пульт и снова отключил ненавистный экран.

53

— Далеко не все наши жертвы одеваются так элегантно, — произнес Тим Трухарт, стоя в коричневой летной куртке у открытой дверцы потрепанного синего «доджа», когда Том и Леймон фон Хайлиц появились на пороге больницы.

— Я тоже обычно одеваюсь не так элегантно, — признался Том, окидывая взглядом костюм, который принес ему фон Хайлиц. Он был сшит из дорогой материи в мелкую серую и голубую клетку, за воротом пиджака Том обнаружил ярлык известного лондонского портного, и, если не считать того, что пиджак немного жал в плечах, костюм сидел на нем лучше, чем вся его прежняя одежда. Фон Хайлиц также одолжил Тому белую рубашку, темно-синий галстук и пару начищенных до блеска черных ботинок, которые показались Тому очень жесткими и немного жали, хотя и были его размера. Том ожидал, что фон Хайлиц принесет ему какую-нибудь дешевую новую одежду, купленную в ближайшем универмаге, а не свою собственную. Когда, одевшись, Том посмотрел в небольшое зеркальце, висевшее в ванной больничной палаты, то увидел перед собой хорошо одетого незнакомца лет двадцати с небольшим. Ресницы молодого человека напоминали щетину зубной щетки, а на месте бровей осталось лишь несколько волосков. С лица его в нескольких местах слезала кожа. Если бы в ванной было темнее, Том подумал бы, что из зеркала на него смотрит не кто иной, как Леймон фон Хайлиц.

Том забрался на заднее сиденье, где стояли чемоданы, а фон Хайлиц уселся спереди, рядом с Тимом Трухартом.

— Ты наверняка никого не видел вблизи от дома незадолго до пожара? — спросил полицейский.

— Я не знал даже, что в доме находится Барбара Дин, — сказал Том.

— Пожар начался почти одновременно в передней и задней части дома — достаточно капли горючего и спички, чтобы такой старый дом вспыхнул, как фитиль. — Казалось, что Трухарт разговаривает с самим собой. — Таким образом мы можем сказать точно, что огонь возник не по причине небрежного обращения Тома со спичками или электроприборами. Тем более что загорание произошло вовсе не в кухне. Дом подожгли намеренно.

На секунду Тому захотелось снова оказаться в маленькой кроватке в детском саду или, на худой конец, на больничной койке с бесконечно работающим телевизором.

— Где-то в Игл-лейк или Гранд-Форкс живет человек, которому очень не везет в жизни, — начал Леймон фон Хайлиц. — Скорее всего, он сидел когда-то в тюрьме. И за деньги этот человек готов делать очень многие вещи. Он наверняка живет где-нибудь в лесу, и у него не очень много друзей. Джерри Хазек наверняка узнал его имя, обойдя местные бары и сделав несколько телефонных звонков. А значит, вы можете сделать то же самое.

— В округе не меньше полусотни парней вроде того, о ком вы говорите, — сказал Тим Трухарт. — Я — не знаменитый частный детектив, Леймон. Я всего-навсего шеф полиции маленького городка. Обычно я не играю в такие игры. К тому же, Майрон Спайчалла очень хочет заполучить мою работу.

Том, не удержавшись, зевнул.

— Но ведь у вас в тюрьме сидят Нэппи Лабарре и Робби Уинтергрин, — сказал фон Хайлиц. — Это все, что вам требуется. Наверняка один из них разговорится, если пообещать ему небольшие поблажки.

— Это в том случае, если они что-нибудь знают об этом.

— Конечно, — согласился фон Хайлиц. — Если они знают об этом. Я ведь не сообщаю вам ничего нового. И я тоже давно уже не знаменитый частный детектив. Я — ушедший от дел пожилой человек, который способен только наблюдать за событиями, откинувшись на спинку кресла.

— Наверное, именно это вы здесь и делаете, — они приближались к знаку, указывающему направление к аэропорту. Трухарт включил мигалку.

— Ну, значит, частично ушедший от дел, — сдался фон Хайлиц, и они с Тимом понимающе улыбнулись друг другу.

— Ну хорошо, — сказал Трухарт. — Но представьте, что придется пережить матери Тома, когда она узнает, что ее сын сгорел заживо. Это очень волнует меня.

— Этого не произойдет.

— Чего именно?

— Она не узнает, что Том сгорел. Ее муж уехал на несколько недель в Алабаму, а сама Глория никогда не читает газет и не смотрит телевизор. Она серьезно больна. Даже если ее отец узнает о смерти внука, он не станет говорить дочери сразу, а может быть, вообще не скажет ей о гибели сына. У него богатый опыт по части защиты Глории от неприятных новостей.

Том вдруг понял, что это правда. Если бы он действительно погиб во время пожара, все вели бы себя так, как будто он никогда и не жил на этом свете. Дедушка никогда не произносил бы его имени и запретил бы Глории упоминать его. И все бы шло так, как всегда хотелось Гленденнингу Апшоу. Она и она папа.

* * *

Тим Трухарт остановил машину возле длинного металлического ангара, и все трое вышли наружу. Желтый свет газовых фонарей пропитывал все вокруг, Руки Тома были ярко-желтыми, а фигура фон Хайлица — желто-серой. Том внес один из чемоданов старика в ангар и увидел на серо-желтом бетонном полу полуразобранный самолет. Из-под чехла торчало стекло кабины, разобранный мотор напоминал схему сложноподчиненного предложения, болты — знаки препинания, а пропеллер — восклицательный знак.

Фон Хайлиц спросил, как он себя чувствует.

— Все в порядке, — ответил Том.

Самолет Трухарта стоял в углу ангара. Они засунули чемоданы в багажный отсек через отверстие, напоминающее дверцу печи.

Чтобы забраться в кабину, надо было встать на крыло, и Том поскользнулся и чуть не упал, но Тим Трухарт вовремя подал ему руку. Том сел на единственное заднее сиденье, а фон Хайлиц устроился рядом с пилотом.

Заревел двигатель, и самолет выкатился в темноту, прежде чем подняться в еще более черное небо.

В Миннеаполисе Том прошел по длинному проходу, в который выходили двери множества магазинов, рука об руку с Леймоном фон Хайлицом. Люди, попадавшиеся навстречу, бросали на них странные взгляды, с трудом сдерживая улыбку при виде долговязого старика и идущего рядом с ним юношу без бровей, одетых так, словно они только что выступали на сцене. Оба были на голову выше обычных людей.

Из Миннеаполиса они полетели в Хьюстон. Проснувшись во время полета от запаха дыма, Том увидел перед собой стекло кабины пилота. На секунду ему показалось, что они возвращаются на Игл-лейк, но он тут же снова заснул.

Между Хьюстоном и Майами Том проснулся и обнаружил, что голова его лежит на плече фон Хайлица. Он выпрямился и посмотрел на своего отца, который крепко спал, склонив голову набок и открыв рот. Фон Хайлиц дышал ровно и глубоко, и лицо его в полутьме салона самолета казалось совсем молодым.

Стюардесса, напоминавшая внешне старшую сестру Сары Спенс, увидела, что Том не спит, и с улыбкой наклонилась над ним.

— Всем нашим девушкам очень любопытно, и мне тоже, — сказала она, кивая на фон Хайлица. — Он что, какая-нибудь знаменитость?

— Он был знаменит очень давно, — сказал Том. В Майами им пришлось буквально бежать к стойке, возле которой регистрировали пассажиров на следующий рейс, и спустя всего несколько минут они уже пристегивали ремни в самолете, который быстро выруливал на взлетную полосу, чтобы подняться в небо и покрыть сотни миль над океаном, отделявшие их от острова Милл Уолк. Перед ними сидели несколько монашенок. Как только пилот объявлял, что самолет пролетает над тем или иным островом, они все сдвигались к окну и наклоняли головы, стараясь разглядеть внизу Пуэрто-Рико и Виегас, черные черточки островов Святого Фомы, Тортолы и Вирджин Горды, короткие послесловия Ангвиллы, острова Святого Мартина, Монсеррат и Антигуа.

— Я буду жить с вами? — спросил Том.

Стюардесса поставила перед ними подносы с яичницей, беконом и жареным картофелем. Фон Хайлиц, поморщившись, махнул стюардессе, чтобы она унесла его поднос.

— Не надо, — попросил Том. — Я съем и вашу порцию тоже. Стюардесса снова опустила поднос и с любопытством оглядела Двух странных пассажиров.

— Мне очень нравится ваша манера одеваться, — сказала она. Том начал жадно поглощать еду.

— Нет, я думаю, тебе не стоит жить со мной, — вернулся к прерванному разговору фон Хайлиц. — Но тебе также не следует возвращаться домой.

— Тогда куда же я отправлюсь из аэропорта?

— Думаю, тебе лучше пожить немного в отеле «Сент Алвин», — фон Хайлиц улыбнулся. — В том самом, который был когда-то записан на имя Антона Гетца. Я уже заказал тебе номер. Они ждут приезда Томаса Леймона. Думаю, для тебя не составит труда запомнить свое новое имя.

— Но почему вы не хотите, чтобы я пожил у вас?

— Думаю, в другом месте ты будешь в большей безопасности. К тому же «Сент Алвин» — очень интересное место. Ты знаешь о нем что-нибудь?

— Это там произошло когда-то убийство? — Том смутно помнил слышанную в детстве историю — заголовки в газетах, которые вырвала у него мать. Кейт Редвинг тоже упоминала об этом.

— Два убийства, — уточнил фон Хайлиц. — Это были, пожалуй, самые нашумевшие убийства в истории Милл Уолк, но я не имел к расследованию никакого отношения. Писатель по имени Тимоти Андерхилл написал об этих убийствах книгу «Расколотый надвое». Ты не читал ее?

Том покачал головой.

— Я дам тебе почитать. Хорошая книга — хорошая беллетристика, если быть точным. Но Андерхилл придерживался ошибочной точки зрения на суть этих убийств, как и большинство жителей Милл Уолк. Самоубийство главного героя было воспринято как признание вины. Мы приземлимся минут через двадцать, так что я вполне успею рассказать тебе эту историю.

— Расскажите! — попросил Том.

— На аллее за зданием отеля обнаружили тело молодой проститутки. Над трупом на стене были написаны мелом два слова:

«Голубая роза».

Сидевшие впереди монахини прекратили разговор и стали тревожно оглядываться на Тома и фон Хайлица.

— А через неделю в одном из номеров отеля «Сент Алвин» нашли мертвым музыканта, работавшего в одном из городских клубов. Над кроватью, где лежал труп, были выведены печатными буквами те же два слова — «Голубая роза». Когда-то в молодости этот музыкант играл с Гленроем Брейкстоуном и группой «Таргетс» и участвовал в записи альбома с таким же названием.

Том вспомнил, что слышал мелодии этой пластинки в доме фон Хайлица. И еще их очень любила слушать его мать. Тихие звуки таксофона напоминали ему песни, которые играла мисс Гонзалес в танцклассе.

— Жертвы были не слишком заметными людьми, и полиция не особенно встревожилась. Ни проститутка, ни полуспившийся джазмен не были уважаемыми гражданами нашего острова. Так что полиция не особенно усердствовала, расследуя это дело. Было очевидно, что музыканта убили потому, что незадолго до этого он стал свидетелем убийства проститутки — даже Фултон Бишоп оказался в состоянии додуматься до такой простой вещи, так как окно номера музыканта выходило как раз на аллею, где обнаружили тело девушки. Однако через некоторое время убийца напал на молодого врача. Тот же почерк, та же надпись. Но когда выяснилось, что доктор был гомосексуалистом...

Пилот сообщил, что самолет приземляется на острове Милл Уолк, и попросил пассажиров пристегнуть ремни. Монахини исполнили его просьбу.

— Покровитель Фултона Бишопа, твой дедушка, сделал так, что его подопечному дали более перспективное дело, и...

— Мой дедушка? — удивился Том.

— Да, Глен многое сделал для Фултона Бишопа и продолжает делать до сих пор. Он с самого начала способствовал его продвижению по службе. Итак, Бишопа в очередной раз повысили в звании, перевели на другой участок работы, а дело «Голубой розы» поручили детективу по фамилии Дэмрок. «Свидетель» каждый день печатал статьи о ходе расследования, все жители острова были взбудоражены, некоторые проявляли к делу не вполне здоровый интерес. Дэмрок был очень талантливым сыщиком, но не самым респектабельным человеком. Он был кристально честен в профессиональных делах, и, если бы у него хватило ума, собрал бы вокруг себя группу таких же честных полицейских, как это делает сейчас Дэвид Натчез. Но он был беспробудным пьяницей, иногда давал волю рукам, у него было очень несчастливое детство, к тому же Дэмрок был гомосексуалистом. Он тщательно скрывал от всех свои сексуальные пристрастия. До тех пор, как ему поручили это расследование, никто не знал о темных сторонах его натуры. Но, так или иначе, он не имел друзей среди сослуживцев, и ему специально подсунули это дело, чтобы сделать его козлом отпущения.

— И что же случилось дальше? — спросил Том.

— Произошло еще одно убийство. На этот раз жертвой стал мясник, живший неподалеку от старого туземного квартала. А после этого дело заглохло само собой. Больше ни одного убийства под девизом «Голубой розы».

Монахини слушали рассказ со все возрастающим интересом, почти сомкнув лбы возле просвета между сиденьями.

— Мясник был одним из приемных родителей Дэмрока — то был жестокий, грубый человек. Он замучил бы парня до смерти, если бы его вовремя не забрали в армию. Дэмрок ненавидел его.

— Но остальные — доктор, пианист, проститутка?

— Дэмрок знал двух из них. Девушка снабжала его информацией, а с пианистом он провел когда-то давно одну ночь.

— А что вы имели в виду, когда сказали, что дело заглохло само собой.

— Дэмрок застрелился. По крайней мере, так это выглядело.

Самолет продолжал снижаться, и внизу уже показались верхушки пальм и сияющая полоска океана. Затем шасси коснулись земли, и самолет навалился на них всей тяжестью.

Стюардесса объявила в громкоговоритель, что всех пассажиров просят оставаться на своих местах и не отстегивать ремни, пока не остановятся двигатели самолета.

— Его самоубийство приняли за доказательство его вины. Это все равно что ложный арест.

— А где были в это время вы?

— В Кливленде, доказывал, что Монстр с автостоянки не кто иной, как Гораций Фезерстоун, управляющий местным отделением фирмы, занимавшейся продажей поздравительных открыток.

Самолет остановился, большая часть пассажиров соскочили со своих мест и стали открывать багажные отделения у себя над головами. Том и мистер Тень, так же как и монахини, оставались на своих местах.

— Кстати, не знаю, понял ли ты из моего рассказа, что одной из жертв удалось выжить. В романе Андерхилла все умирают, но на деле все происходило несколько иначе. Итак, один человек выжил. На него напали сзади, и он не видел лица убийцы, поэтому его показания в деле мало что значили. Этот человек достаточно хорошо разбирался в медицине, чтобы остановить кровотечение.

— В медицине?

— Да, речь идет о враче. Ты, кстати, познакомился с ним этим летом. Очень приятный человек, — фон Хайлиц встал. — Баз Лейнг. Ты не заметил — он все время повязывает что-нибудь вокруг шеи.

Глядя прямо перед собой, Том ясно видел в просвете между сиденьями карий глаз одной монахини и голубой — другой.

— Да, еще одна подробность, — вспомнил фон Хайлиц. — Дэмрок застрелился, выстрелив в голову, сидя за письменным столом в собственной квартире. На столе перед ним лежал листок с надписью «Голубая роза». Дело закрыли.

Фон Хайлиц улыбнулся, при этом морщинки в уголках его рта стали еще глубже. Развернувшись, он пошел к выходу. Том встал и последовал за ним.

— Иногда, — продолжал фон Хайлиц, — расследуя какое-то дело, бывает полезно вернуться к самому началу и посмотреть на все совершенно с другой точки зрения. — Сойдя по трапу, они зажмурились от лучей яркого карибского солнца. — Но бывает, что ты просто не можешь или не хочешь этого делать.

Стюардесса, которая сказала, что ей нравится стиль одежды Тома и фон Хайлица, стояла внизу у трапа и раздавала пассажирам белые карточки. Вдалеке виднелся проволочный забор, в дыры которого просовывали головы козы. Запах соленой морской воды смешивался с запахом топлива.

— А каким почерком были написаны слова «Голубая роза»? — спросил Том.

— Они были выведены печатными буквами, — фон Хайлиц взял у стюардессы карточку. Последовав его примеру, Том обнаружил, что держит в руке посадочный талон. В первой графе значилось его имя, а во второй должен был стоять номер паспорта.

Том посмотрел на стюардессу.

— Хи-и-и, что это случилось с твоими бровями? — спросила она. Фон Хайлиц потянул Тома за рукав.

— Этот юноша побывал в огне пожара, — сказал он. — И он только что вспомнил, что у него нет с собой паспорта.

— Хи-и-и, — снова прыснула стюардесса. — Теперь у вас будут неприятности?

— Вовсе нет. — Он взял Тома за руку и повел его к зданию аэропорта.

— Почему вы так думаете?

— А вот посмотрим.

Лужа желтой жидкости у багажного отделения, казалось, стала шире дюймов на шесть — восемь. Американские туристы бросали на лужу тревожные взгляды, ожидая, пока на транспортере появятся их чемоданы. Том прошел вслед за Леймоном фон Хайлицом к конторке с надписью: «Постоянно проживающие на Милл Уолк» и увидел, как тот достает из кармана блокнот в кожаной обложке. Вырвав из блокнота листок, он склонился над ним на несколько секунд и сделал Тому знак подойти к конторке.

— Привет, Гонзало, — сказал фон Хайлиц, протягивая таможеннику свой паспорт и посадочный талон. В паспорт был вложен листочек из блокнота. — Мой юный друг пережил пожар. Он потерял все свои веши, включая паспорт. Он — внук Гленденнинга Апшоу и как раз хотел передать вам наилучшие пожелания от своего дедушки и мистера Ральфа Редвинга.

Таможенник посмотрел на Тома скучающими темными глазами, открыл паспорт фон Хайлица и вынул оттуда листок. Закрыв его рукой, он отогнул верхнюю часть, потом быстро убрал листок в стол. Затем он поставил штамп в паспорте фон Хайлица и вынул из стола бланк с надписью «Заявление о выдаче нового паспорта».

— Заполните это и пришлите нам по почте как можно скорее, — сказал он. — Был очень рад снова увидеть вас, мистер фон Хайлиц.

На бланке было написано: «Ни одному жителю Милл Уолк не разрешается проходить таможенный контроль до тех пор, пока он не получит новый паспорт взамен утерянного».

— Что было в бумажке? — поинтересовался Том.

— Два доллара.

Они вышли на улицу.

— А сколько это стоило бы без привета от Глена Апшоу и Ральфа Редвинга?

— Один доллар. Ты слышал когда-нибудь фразу «Положение обязывает».

На стоянке через дорогу виднелись несколько экипажей и конных повозок. Теперь к запаху топлива и соленой воды прибавился запах навоза. Они были дома. Фон Хайлиц поднял руку, и возле них остановилось обшарпанное красное такси с одной фарой.

Из машины вышел приземистый черноволосый мужчина, который улыбнулся им во весь рот, продемонстрировав две золотые коронки. Он открыл багажник, чтобы поставить туда чемоданы.

— Здравствуй, Андрес, — сказал фон Хайлиц.

— Всегда рад видеть вас, мистер фон Хайлиц, — сказал шофер.

Из багажника сильно пахло рыбой. Разместив внутри чемоданы, Андрес захлопнул крышку. — И куда же мы поедем сегодня?

— В отель «Сент Алвин». — Андрес, позволь представить тебе моего друга Тома Пасмора. Я хочу, чтобы ты всегда был к нему так же добр, как ко мне. В один прекрасный день ему может понадобиться твоя помощь.

Перегнувшись через спинку сиденья, Андрес протянул Тому огромную руку.

— Можешь рассчитывать на меня, братишка.

Том пожал протянутую ладонь левой рукой, кивнув на правую, забинтованную.

Он свернул на шоссе, ведущее к городу, а Том спросил фон Хайлица:

— Вы что, знаете всех на острове?

— Только нужных людей. Ты размышляешь над тем, что я сейчас сказал?

Том кивнул.

— Все еще не можешь привыкнуть к этому, да?

— Возможно, — ответил Том. Фон Хайлиц поморщился. — Думаю, мы говорим о разных вещах.

— Да нет, пожалуй, об одних и тех же.

— Прежде чем продолжить разговор, можно мне задать вам один вопрос?

— Спрашивай.

Том вдруг почувствовал странную, неприятную внутреннюю дрожь.

— Когда вы отдыхали на озере, вы когда-нибудь плавали? Или, может быть, ловили рыбу с лодки? В общем, делали ли вы что-нибудь такое, для чего надо было отплыть от берега?

— То есть, ты хочешь узнать, видел ли я когда-нибудь с озера дом твоего деда?

Том кивнул.

— Я никогда не плавал, никогда не рыбачил и никогда не отплывал от берега по какому-либо другому поводу. И нога моя ни разу не ступала во владения Гленденнинга Апшоу. Однако прими мои поздравления — мне понравился твой вопрос.

На этот раз Том не испытал радостного возбуждения, как тогда, первый раз, когда фон Хайлиц перегнулся через стол в собственной гостиной, чтобы пожать ему руку. Вместо этого, откинувшись на спинку сиденья, он представил себе Барбару Дин, проснувшуюся в объятой пламенем кровати.

— Он действовал очень нагло, — продолжал фон Хайлиц. — Он солгал мне, солгал продуманно и умело, сказал такую вещь, в которую я просто не мог не поверить. Это и бесит меня больше всего. Этот человек знал, что я куплюсь на его вранье и построю на нем целую теорию. И ему понадобилось меньше секунды, чтобы сообразить, что именно надо сказать.

— Все думали, что на следующий день после исчезновения Джанин Тилман он уезжал в Майами, — сказал Том.

— Но он оставался на Игл-лейк достаточно долго, чтобы успеть убить Антона Гетца.

Том закрыл глаза и не открывал их до тех пор, пока машина не остановилась перед отелем. «Есть вещи, о которых лучше не знать», — вспомнил Том слова Барбары Дин.

— Приехали, босс, — сказал Андрес, и фон Хайлиц похлопал его по плечу. Хлопнула дверца. Открыв наконец глаза, Том увидел, что они находятся на Калле Дроссельмейер. Мимо проехали несколько машин, везущих служащих из западной части острова на Калле Хоффманн.

Андрес донес чемоданы фон Хайлица до входа в отель, и старик расплатился с ним несколькими банкнотами.

— А вы поедете домой? — спросил Том.

— Нам обоим лучше, чтобы о нашем приезде несколько дней никто ничего не знал, — сказал фон Хайлиц. — Я буду жить в соседнем номере.

— Конечно, здесь вам не Истерн Шор-роуд, — заметил Андрес, доставая из кармана куртки стопочку визитных карточек, аккуратно скрепленных резинкой. Вынув одну из них, он протянул ее Тому. На карточке было напечатано: «Андрес Фландерс, опытный и вежливый водитель», а чуть ниже — телефонный номер, глядя на первые цифры которого Том понял, что Андрес живет в старом туземном квартале.

— Звони в любое время, если понадоблюсь, — сказал Андрес, глядя, как Том засовывает карточку в карман пиджака. Затем он сел за руль, помахал рукой и уехал.

Обернувшись, Том окинул взглядом фасад высокого здания отеля. Когда-то он был бледно-голубым или даже белым, но за много лет камень потемнел. На арке над входом было вытесано причудливыми буквами название отеля.

— Я разделил свои вещи на две части, — сказал фон Хайлиц. — Так что почему бы тебе не взять вот этот чемодан. Ты можешь пользоваться всем, что найдешь внутри, пока мы живем в отеле.

Том поднял с земли тяжелый чемодан и направился вслед за фон Хайлицом в фойе отеля. Возле тяжелых старинных диванов стояли бронзовые плевательницы на ножках, а конторка клерка, занимающегося регистрацией постояльцев, стояла напротив трех высоких окон, украшенных витражами, сразу напомнивших Тому лестницу в школе Брукс-Лоувуд. Из-за конторки за ними наблюдал бледный мужчина в очках без оправы с редеющими волосами.

Фон Хайлиц записался под именем Джеймса Купера из Нью-Йорка и записал своего спутника как Томаса Леймона, тоже прибывшего из Нью-Йорка. Клерк посмотрел на забинтованную руку и обожженные брови Тома и положил на конторку два ключа.

— Теперь давай поднимемся наверх и поговорим о твоем дедушке, — сказал фон Хайлиц.

Он взял с конторки оба ключа, и тут взгляд его упал на стопку газет.

— О, — сказал он, залезая в карман за мелочью. — Пожалуй, мы возьмем несколько номеров «Свидетеля».

Клерк взял сверху стопки две газеты и протянул их фон Хайлицу в обмен на две монетки по двадцать пять центов.

Старик взял газеты под мышку, они с Томом подхватили свои чемоданы и двинулись к лифту.

54

Спустя полчаса они сидели в номере Тома по обе стороны огромного дубового стола на деревянных стульях с высокими спинками. Том перечитывал второй раз одну и ту же газетную статью. Заголовок гласил: «Внук Гленденнинга Апшоу погиб во время пожара на курорте».

«Огонь неизвестного происхождения вчера утром унес жизнь Тома Апшоу Пасмора. Семнадцатилетний Том, сын мистера и миссис Виктор Пасмор, проживающих на Истерн Шор-роуд, проводил лето на курорте Игл-лейк, штат Висконсин, в доме своего деда, Гленденнинга Апшоу...»

Номер Тома находился на четвертом этаже, здесь было гораздо светлее, чем в фойе, но сейчас, в семь часов утра, в комнате все равно царил полумрак. Газета в руках Леймона фон Хайлица задрожала и, посмотрев через стол, Том увидел, что старик читает статью на второй странице.

— Когда вам впервые пришло в голову, что мой дед убил Джанин Тилман? — поинтересовался Том.

Фон Хайлиц аккуратно сложил газету по линиям сгиба, перегнул пополам и положил на стол.

— Когда один из его служащих купил дом на Седьмой улице. Как ты себя чувствуешь, Том? Должно быть, не очень приятно читать в газете о собственной смерти?

— Не знаю. Я немного смущен. И очень устал. И не понимаю, что мы будем делать дальше. Мы ведь вернулись на Милл Уолк, где все, даже полицейские, работают на таких людей, как Глен Апшоу.

— К счастью, все-таки не все, — возразил Леймон фон Хайлиц. — Дэвид Натчез поможет нам. А мы должны помочь ему. Нам представилась редкая возможность. Один из тех, кому принадлежит власть на этом острове, совершил убийство своими собственными руками. Твой дедушка не из таких, кто предпочтет страдать молча. Так же, как человек, убивший моих родителей, он наверняка разговорится, если его обвинят в убийстве, и потянет за собой всех.

— Но как мы добьемся, чтобы ему предъявили обвинение в убийстве?

— Мы должны заставить его признаться. Желательно Дэвиду Натчезу.

— Он никогда не признается.

— Ты забыл, что у нас есть целых два вида оружия. Один из них — ты.

— А второй?

— Записки, которые ты видел в комнате Барбары Дин. Они, конечно же, были написаны не ей. Она наверняка нашла их в доме Глена, когда он попросил ее убраться там после убийства Джанин Тилман. Наверное, он оставил их на столе. Или даже сам показал Барбаре. Глен знал, что эта женщина готова проявить сочувствие к каждому, кого несправедливо обвиняют в чем-то. Он мог, допустим, сказать ей, что в записках намекают на его причастность к смерти жены. Думаю, Барбара и сама получала анонимки, еще на Милл Уолк, когда ее обвиняли в смерти раненого полицейского.

— Но, может, это и были те самые записки, которые получала Барбара.

— Не думаю, что в этом случае она стала бы их хранить. Барбара наверняка сожгла бы их. А эти сохранила, потому что они тревожили ее. Даже думаю, что Барбара собиралась показать их тебе.

— Но почему?

— Потому что, расспрашивая о Джанин Тилман и Антоне Гетце, ты пробудил к жизни ее сомнения относительно твоего дедушки. После всего, что сделал для нее Глен Апшоу, Барбара не хотела думать, что он мог убить Джанин Тилман, но она была слишком умна, чтобы все это не вызывало у нее подозрений. Ведь Глен принес к ней Глорию до того, как в озере нашли тело Джанин — то есть, тогда, когда никто, кроме убийцы, не мог знать, что она мертва. Думаю, Барбара испытала колоссальное облегчение, когда я вмешался в это дело и обвинил в убийстве Антона Гетца, которого нашел повесившимся у него в доме.

Фон Хайлиц откинулся на спинку стула. На лице его блестела седая щетина, а глаз почти не было видно.

— После этого дела на меня буквально посыпались со всего земного шара приглашения расследовать то или иное убийство. И мне хотелось признавать свою ошибку не больше, чем Барбаре Дин. Ведь разоблачение Антона Гетца как бы дало мне старт в жизни.

— Мы не могли бы попытаться восстановить действительные события тех дней? — спросил Том. — Я по-прежнему не понимаю некоторых вещей.

— Готов спорить, что понимаешь, — фон Хайлиц выпрямился и потер ладонью лицо. — Давай предположим, что Глен Апшоу сразу понял, что эти записки написала Джанин Тилман. Она угрожала ему какими-то разоблачениями. Джанин знала что-то — что-то такое, что могло разрушить жизнь Глена. Ее муж был конкурентом Апшоу, а Гетц вполне мог выболтать своей любовнице больше чем следует о делах его фирмы. Или речь шла о разоблачениях иного рода. В любом случае Джанин потребовала, чтобы Глен прекратил делать то, что он делает. И вот вечером Глен уходил с шумной вечеринки в клубе — я думаю, он сам собрал эту вечеринку по поводу своего предстоящего отъезда во Флориду, хотя мне не кажется, что Глен заранее планировал убить Джанин. Итак, он приходит к ее дому. Джанин ждет его на купальне. Они ссорятся. То, что знает Джанин, может разрушить всю его жизнь. Женщина отказывается сотрудничать с Гленом или верить его оправданиям и поворачивается, чтобы уйти в дом. И тут Глен видит на столике револьвер, неосторожно оставленный там Артуром Тилманом. Он хватает его, стреляет, промахивается, стреляет снова. Все, кроме Антона Гетца, находятся в это время в клубе, танцуют под громкую музыку. Ты ведь знаешь, как завораживает иногда музыка, не правда ли?

Том кивнул.

— Но ведь дедушка всегда бы плохим стрелком. Как же он попал в Джанин?

— Благодаря револьверу. Глен наверняка промахнулся бы оба раза, если бы револьвер был исправен. Но, как мы знаем, его клинило влево. К тому же, Глен находился довольно близко от своей жертвы. Затем, я думаю, он стащил тело Джанин с купальни, чтобы кровь не залила доски. А потом...

Фон Хайлиц поднял глаза на Тома, как бы предлагая докончить его рассказ.

— А потом он побежал по тропинке через лес к дому Антона Гетца. Моя мать видела его в окно спальни, но не была уверена, что это был он. Гетц работал на Глена Апшоу, но, готов спорить, он был таким же бухгалтером, как Джерри Хазек специалистом по связям с общественностью.

— Гетц наверняка был куда более полезным сотрудником, чем Джерри Хазек. Он ведь мог проникать везде, слышать нужные разговоры, общаться с нужными людьми. Гетц делал для Глена то, что тот не мог позволить себе на людях. Но главное, он, я думаю, доставлял Апшоу и Редвингам деньги для незаконных махинаций. Он был уголовником с холеным лицом и безукоризненными манерами. Я ошибся в этом человеке, ошибся именно таким образом, как он хотел, чтобы в нем ошибались окружающие, — фон Хайлиц бросил на Тома взгляд, полный отвращения к самому себе. — А теперь расскажи мне, что произошло дальше.

— Мой дедушка и Гетц завернули тело Джанин Тилман в старые занавески, погрузили в лодку и опустили в воду на середине озера. Потом они, наверное, отмыли доски купальни. На следующее утро дедушка отнес мою мать к Барбаре Дин, а сам вернулся в дом Гетца и провел четыре дня и ночи в комнате для гостей, ожидая, что же произойдет дальше. Гетц носил ему из клуба еду. Все знали, что Глен собирался во Флориду, и решили, что он просто уехал туда на следующий день после вечеринки.

— А когда я поехал к нему в Майами, Глен был уже там и ждал меня, — сказал фон Хайлиц.

Том снова посмотрел на статью, сообщавшую о его смерти.

— О, Боже! — воскликнул он. — Ведь дедушка все равно узнает, что я не погиб во время пожара. Меня видели Лангенхаймы, и Спенсы тоже знают, что я выбрался из дома живым.

— Когда они прочтут, что огонь «унес твою жизнь», то решат, что ты умер в больнице. От отравления угарным газом умирает гораздо больше людей, чем от огня. Так что, боюсь, ты все-таки мертв.

— Какое облегчение!

Фон Хайлиц улыбнулся.

— А теперь расскажи мне, что случилось с Гетцем.

— После того, как вы поговорили с ним в клубе, он поспешил домой, чтобы сообщить моему дедушке, что вы обвинили его в убийстве. В любом случае его можно было считать соучастником. Как только Гетц сказал Глену, что вы считаете его убийцей, Глен понял... — Том вспомнил вдруг слова Билла Спенса, который уверял его, что его дедушка решает все проблемы, не вставая с кресла, и по телу его пробежала дрожь. — Он понял, как решить все свои проблемы.

— Глен сбил Гетца с ног, придушил его, потом перебросил через стропило катушку с леской и, накинув петлю на шею бесчувственного Гетца, резко поднял его тело. Неудивительно, что леска почти перерезала Гетцу горло. Затем Глен несколько раз выстрелил в меня — просто для того, чтобы замедлить мои передвижения, забрал свои вещи и отправился в дом Барбары Дин, чтобы забрать Глорию.

— И вы знали все это, когда я пришел к вам в дом в первый раз? — спросил Том.

— И да, и нет. Когда я перестал отлучаться с Милл Уолк, я нашел время навести кое-какие справки о собственности Антона Гетца. Одна фиктивная компания вывела на другую, акциями которой владела фирма «Милл Уолк констракшн». Глен мог бы придумать более запутанную схему, но ему никогда не приходило в голову, что кто-то станет копать так глубоко. Теперь, когда я знал, что Гетц работал на Глена, мне пришло в голову, что он вполне мог прятать его у себя в доме и носить ему из клуба еду. Тем более что Гетц велел миссис Трухарт не заходить в комнату для гостей.

— Но вы ничего не говорили мне о своих сомнениях, — сказал Том. — Просто изложили факты.

— Это правда. Я рассказал тебе только то, что точно знал сам.

Несколько секунд они внимательно смотрели друг на друга через стол, затем Том улыбнулся старику, фон Хайлиц ответил на его улыбку, а Том, не выдержав, громко рассмеялся.

— Так вы передали мне это дело!

— Да, передал, — подтвердил старик. — И ты принял его.

— Но вы ведь не думали, что я действительно попаду на Игл-лейк.

Фон Хайлиц покачал головой:

— Я думал, что мы еще несколько раз мирно побеседуем на эту тему, я наведу тебя на мысль, что Гетц работал на твоего дедушку, а дальше все на время останется как есть, — фон Хайлиц продолжал улыбаться. — Но ты оказался куда разговорчивее и куда энергичнее, чем я надеялся. И это чуть не стоило тебе жизни. Я рад, что ты способен смеяться над этим.

Том слегка наклонился вперед.

— Это трудно объяснить, но теперь все стало вдруг абсолютно ясно. Мы разговариваем около двадцати минут, а я уже ясно вижу, что произошло много лет назад, словно кто-то положил передо мной график, в котором наконец встали на место все точки.

— Я понимаю тебя, — сказал фон Хайлиц. — Наступившая вдруг ясность всегда немного опьяняет.

— Единственное, чего мы не знаем, — продолжал Том, — Это почему все это произошло. — Он откинулся на спинку стула и прижал руки ко лбу, словно пытаясь поймать какую-то мысль, которая уже маячит на горизонте, но он пока не может ее разглядеть. — О чем говорилось в этих записках? Что такого знала о моем дедушке Джанин Тилман? Кем считала его? Может, она знала, что Глен Апшоу убил свою жену и фальсифицировал ее самоубийство? Может, редактор газеты был прав?

— Но разве в этом случае она стала бы писать: «Тебя пора остановить — это продолжалось слишком долго».

— Вполне возможно, — сказал Том.

— Я видел тело Магды Апшоу одновременно с Четом Гамильтоном. То, что он принял за ножевые ранения, было следами от крючьев и драг, которыми доставали тело из воды.

— Так вы думаете, она действительно совершила самоубийство?

Старик кивнул.

— Но я не знаю, почему она его совершила. Ведь в одной из записок сказано: «Я знаю, кто ты». Может, Магда тоже узнала, кто он, и это оказалось для нее невыносимым.

— Она узнала, что он был мошенником. Ведь Глен с самого начала участвовал в грязных махинациях Максвелла Редвинга — он был у Максвелла в кармане, а Фултон Бишоп был в кармане у него.

— Все, что ты говоришь, вполне может быть правдой, только мы говорим сейчас о том времени, когда Глен Апшоу еще не знал Фултона Бишопа.

В голове Тома мелькнула новая мысль.

— Может, Глен изменял ей? С молодой женщиной? — он разочарованно застонал. — Но ведь Барбара Дин говорила мне, что самое большое, что позволял себе Глен Апшоу с молоденькими девушками, — это ужин в каком-нибудь людном месте, где все могли бы их видеть.

— Даже если бы Глен спал с этими девушками, не думаю, что это так взбудоражило бы Джанин Тилман. И уж, конечно, Глен не пошел бы на убийство, чтобы сохранить это в тайне.

— Конечно нет, если он даже появлялся с этими девушками на людях, — признал Том.

Старик вытянул ноги и ослабил узел галстука.

— Мы можем использовать секрет Глена Апшоу, не зная, в чем он состоит, — сказал он.

— Но как?

Фон Хайлиц встал, при этом колени его хрустнули, и лицо перекосила гримаса боли.

— Поговорим об этом после того, как я приму душ и вздремну немного. Внизу есть небольшой ресторанчик, где мы сможем перекусить. — Он подвинул Тому лежащую на другом конце стола газету. — А пока можешь просмотреть вот эту статью.

Отойдя от стола, мистер Тень закинул за голову свои длинные руки. Том пробежал глазами небольшую статью, в которой сообщалось об аресте полицией Игл-лейк по обвинению в кражах со взломом, ограблениях и угоне автомашины Джерома Хазека, Роберта Уинтергрина и Натана Лабарре, постоянно проживающих на острове Милл Уолк. Фон Хайлиц смотрел на Тома с выражением особой нежности, от которого Тому стало вдруг почему-то не по себе.

— Но мы уже знаем это, — сказал Том.

— А теперь это знают и все остальные. Но ты должен узнать еще одну вещь, хотя мне не очень хочется, чтобы ты узнал это именно от меня. Прочти последнее предложение.

— "Все трое готовы помочь полиции Игл-лейк в дальнейшем расследовании других преступлений, имевших место в окрестностях озера", — Том поднял глаза на фон Хайлица.

— Маленькое преступление, которое ты раскрыл, поможет нам раскрыть большое, — сказал мистер Тень.

— Это имеет какое-то отношение к тому, о чем вы беседовали с Тимом Трухартом, когда мы ехали в аэропорт? — спросил Том. — О каком-то человеке, который живет в лесу. Которого преследуют неудачи?

Привалившись к косяку двери, отделявшей его номер от номера Тома, фон Хайлиц расстегнул жилет.

— Как ты думаешь, почему дедушка так торопился отправить тебя на Игл-лейк? — спросил он.

— Чтобы убрать меня с Милл Уолк.

— А теперь скажи, что ты делал, когда в тебя выстрелили через окно?

— Я разговаривал, — все похолодело внутри у Тома, прежде чем он успел осознать до конца пришедшую ему в голову мысль. Горло его сжалось, и появилось такое чувство, словно ему нанесли удар в солнечное сплетение.

Фон Хайлиц кивнул и наклонился вперед. Сейчас он напоминал Тому сочувственно глядящую на него ворону.

— Значит, мне не надо ничего тебе объяснять, — сказал он.

— Нет, — ошеломленно произнес Том. — Этого не может быть. Ведь я же его внук.

— Разве он велел тебе возвращаться домой? Или хотя бы позвонить в полицию?

— Да, велел. — Но Том тут же покачал головой. — Хотя нет. Наоборот. Он пытался отговорить меня звонить в полицию, но, когда узнал, что я все же позвонил, сказал, что это была хорошая идея.

«Расскажи мне, что ты видишь за окном. Я всегда любил ночи на Милл Уолк».

— Дедушка знал, где стоит телефон, — сказал Том. У него по-прежнему сосало под ложечкой.

— И он знал, что ты включишь свет. Глен хотел, чтобы тебя было хорошо видно в окно.

— Он даже заставил меня наклониться вперед — спросил, что я вижу в окно. Просто в последнюю минуту я наклонился сильнее, потому что ничего не видел за собственным отражением.

— Он все организовал заранее, — фон Хайлиц старался, чтобы голос его звучал как моно ласковее, но это противоречило смыслу слов, которые он произносил. — Человек, которого нанял Джерри, знал, во сколько Глен позвонит тебе.

— Я знаю, что он убил двух человек. Но это было сорок лет назад. И еще я догадывался, что Глен Апшоу замешан в каких-то грязных махинациях Ральфа Редвинга. Но все же я думал о нем как о своем дедушке.

— К несчастью, Глен действительно твой дедушка, — сказал фон Хайлиц. — И отец твоей матери. Но даже очень давно, когда мы вместе учились в школе, другие люди ничего не значили для Глена Апшоу. Никогда.

Том смотрел невидящим взглядом на лежавшую перед ним газету.

— Ты понимаешь, о чем я говорю? — Том кивнул. — Это особый образ мышления, что-то вроде болезни. Окружающие как бы не существуют для него на самом деле. Никто не способен изменить такого человека, никто не в силах ему помочь. — Фон Хайлиц сделал шаг вперед. — Ты сможешь побыть один около часа? — Том снова кивнул. — Мы достанем его, можешь мне поверить. Заставим вылезти из скорлупы. На этот раз он зашел слишком далеко. И он поймет это, как только прочтет газету.

— Думаю, мне даже хочется побыть сейчас одному, — произнес Том.

Фон Хайлиц медленно кивнул, затем прошел в свой номер и закрыл за собой дверь.

Чуть позже Том услышал за соседней дверью звук льющейся воды.

55

Тело его было необыкновенно легким, все вокруг казалось нереальным. Все выглядело реальным, но Том знал, что это обман. Если бы он знал, как, он мог бы пройти прямо сквозь кровать, продеть руку через стол, проткнуть пальцем телефон. Ему казалось даже, что он может пройти сквозь стену — она наверняка исчезнет, как только он коснется ее, растворится, как туман над Игл-лейк.

«Я всегда любил ночи над Игл-лейк!»

Том встал и, двигаясь точно во сне, выглянул в окно, чтобы проверить, существует ли еще Калле Дроссельмейер или же снаружи находятся одни лишь нарисованные тени вроде него и мебели в гостиничном номере. Внизу по улице катились в обе стороны яркие автомобили. Человек в застиранных джинсах, как у Уэнделла Хазека много лет назад, поднимал металлическую решетку, закрывавшую витрину ломбарда, в которой красовались гитары, саксофоны и ряды старых швейных машин с ножным приводом. Женщина в желтом платье проходила мимо бара под названием «Домашние закуски». Она обернулась и приблизила лицо к витрине, словно хотела лизнуть стекло.

Том отвернулся от окна. Он мог исчезнуть прямо сейчас, в этой комнате. Такие комнаты созданы именно для исчезновений. Это места, где люди сдаются, отходят в сторону, перестают бороться, вроде комнаты его матери на Истерн Шор-роуд и другой, на Игл-лейк. Покрытый пятнами зеленый ковер, продавленная коричневая мебель, продавленный коричневый диван. Над дверью висел отставший кусок бледно-желтых обоев с выцветшим рисунком.

Том положил чемодан на ковер, открыл его и стал доставать оттуда элегантные костюмы и яркие галстуки мистера Тени. Вынув вещи, он разделся, бросил в чемодан рубашку и белье, затем повесил на вешалку костюм, который уже успел принять очертания его тела. Тело Тома снова приобрело вес, но, войдя в ванную, он увидел в зеркале человека, который был гораздо старше вчерашнего Тома. Он увидел сына мистера Тени — хорошо знакомого незнакомца. Томас Леймон. Ему придется привыкнуть к этому незнакомцу, и он твердо знал, что может привыкнуть к нему.

Включив душ, Том встал под холодную воду.

— Мы достанем его, — вслух произнес он.

56

— Глен Апшоу обрел власть над островом Милл Уолк как раз в то время, когда мог причинить наибольший вред, — сказал фон Хайлиц.

Они сидели на первом этаже отеля в ресторане под названием «Пещера Синдбада», видавшем виды заведении с высокими деревянными кабинетиками и стенами, увешанными растянутыми, как паутина, рыболовными сетями. Сюда можно было попасть как из фойе, так и с улицы. Вдоль одной из стен тянулась длинная стойка бара. Над баром висела огромных размеров картина, изображавшая обнаженную женщину с телом каких-то немыслимых цветов, раскинувшуюся на диване того же цвета, что ковер в комнате у Тома. У конца стойки, который был ближе к двери, ведущей на улицу, два полицейских с прыщавыми лицами попивали ром из небольших рюмочек.

— Если бы Глен начал свою деятельность на поколение раньше, Дэвид Редвинг скрутил бы его в бараний рог, и твой дед либо оказался бы в тюрьме, либо был вынужден вести дела честно. Он ни за что не позволил бы Глену наладить систему взяток и рэкета и уж тем более поставить себе на службу полицию всего острова.

Фон Хайлиц положил в рот кусочек омлета с дарами моря, который заказал себе и Тому.

— Если бы Глен родился на поколение раньше, он сразу понял бы, что подобные махинации не сойдут ему с рук, и всю жизнь изображал бы респектабельного гражданина. Конечно, и в этом случае у него вряд ли были бы какие-нибудь принципы, но он старался бы держать свои пороки в тайне. А родись Глен на поколение позже, он был бы слишком молод, чтобы иметь влияние на Максвелла Редвинга. Максвелл был обыкновенным негодяем, которому повезло родиться в известной влиятельной семье. Максвелл был далеко не так умен, как Глен: годам к двадцати пяти твой дедушка уже действовал почти самостоятельно как независимое крыло семейства Редвингов. А когда дела принял Ральф, Глен набрал уже такую силу, что пришлось терпеть его в качестве младшего партнера во всех предприятиях. В его руках были документы на каждую незаконную сделку и нелегальную операцию. Если бы Ральф попытался выкинуть его из дела, Глен пустил бы это в ход. Он мог поднять такой шум, что ему бы ничего не стоило вытеснить Редвингов с Милл Уолк. Для жителей острова фамилия потомков Дэвида Редвинга по-прежнему является священной, к тому же они думают, что негодяи вроде Хасслгарда встречаются в правительстве нечасто, а Фултон Бишоп — преданный служака и человек долга. И пока им не докажут, что все это не так, они будут в это верить.

— Так что же мы можем сделать?

— Я уже говорил тебе. Мы разворошим берлогу Гленденнинга Апшоу, заставим его вылезти из скорлупы. Он уже встревожен — Глен не подозревал, что телохранители Ральфа Редвинга настолько глупы, чтобы грабить окрестные дома. Ему наверняка не захочется прочитать собственными глазами ордер на выдачу преступника, после того как Тим Трухарт найдет человека, которого нанял Джерри Хазек, чтобы убить тебя. На Милл Уолк итак уже произошло достаточно неприятных событий. Ральф Редвинг выжидает в Венесуэле, как пойдут дела дальше. И на месте Глена Апшоу я тоже отправился бы туда.

Фон Хайлиц отодвинул пустую тарелку на край стола.

Том тряхнул головой.

— Я хочу сделать ему по-настоящему больно, — сказал он.

— Именно это мы сейчас и обсуждаем. Том посмотрел на остывший омлет и сказал.

— Но вам хочется этого не так сильно, как мне.

— Вот тут ты не прав. Мне очень этого хочется. Я хочу отнять У Гленденнинга Апшоу все — душевный покой, репутацию, свободу — то есть, в конечном итоге, его жизнь. Я хочу видеть его повешенным в тюрьме Лог-Бей. Я с удовольствием сам накинул бы веревку ему на шею.

Том пристально посмотрел в глаза фон Хайлица и понял, что они испытывают одни и те же чувства.

— Нам надо выманить Гленденнинга Апшоу из Клуба основателей, — сказал Том. — Мы должны испугать его.

Фон Хайлиц энергично закивал, по-прежнему глядя в глаза Тома.

— Дайте мне ручку, — попросил молодой человек. — Сейчас я покажу вам, что собираюсь сделать.

Старик достал из кармана перьевую ручку и протянул ее Тому. Том взял бумажную салфетку и разгладил ее перед собой на столе. Затем, сняв с ручки колпачок, он написал печатными буквами: «Я знаю, кто ты». Перевернув салфетку, он показал надпись фон Хайлицу.

— Ты попал в точку, — похвалил его старик. — Он почувствует себя так, будто его ужалила тысяча пчел сразу.

— Тысяча? — Том злорадно улыбнулся, представив себе гостиную своего дедушки, заваленную письмами, повторяющими слова записок Джанин Тилман.

— Две тысячи, — сказал фон Хайлиц.

57

Пройдя мимо полицейских, попивающих ром, они вышли на Улицу вдов. В стеклах полицейской машины, стоявшей под знаком, запрещающем стоянку, отражался неоновый светильник в форме ятагана, время от времени вспыхивающий и гаснущий в окне ресторана. Слева катились по Калле Дроссельмейер машины, велосипеды и конные повозки. Отель «Сент Алвин» отбрасывал тень, доходившую почти до противоположного тротуара, солнечный свет лизал босые пятки торговцев плетеными шляпами и корзинами, дремлющих над своим товаром, разложенным на красном покрывале. Сбоку от них находился небольшой открытый рынок с рядами спелых фруктов и свежей рыбы, защищенными от солнца длинными навесами. На земле таял лед и валялись кровавые рыбьи потроха. По другую сторону рынка две полные женщины в купальных халатах курили, сидя на крыльце высокого здания, называвшегося «Отель путешественников». Они наблюдали за входом в «Пещеру Синбада». Едва взглянув на Тома и фон Хайлица, женщины снова стали следить за дверью.

Фон Хайлиц перешел улицу по диагонали, прошел мимо ступенек, на которых сидели женщины, и вошел в дверь под золоченой вывеской «Эллингтон — товары на любой вкус». Том поймал отпущенную им дверь и последовал за стариком. Когда он вошел, над дверью тихо звякнул колокольчик.

Фон Хайлиц быстро шел вдоль стендов, уставленных бутылочками со жгучими соусами, банками с копченым лососем, собачьими консервами и коробками с кашами под странными названиями, которые Том видел впервые, вроде «Кашка Делилы» или «Мамочкин сахар». Старик подошел к полке с шариковыми ручками, блокнотами и коробками конвертов. Взяв с полки стопочку желтой бумаги для записей и шесть коробочек разноцветных конвертов, он протянул все это Тому и перешел к следующему ряду.

— А мне показалось, что вы сказали две тысячи, — напомнил ему Том.

— Я сказал, что он будет чувствовать так, как будто их две тысячи, — громко ответил фон Хайлиц из соседнего ряда. Том обогнул стенд и увидел, что фон Хайлиц берет с полки батон хлеба, мешочек картофельных чипсов, завернутый в пленку кусок сыра «чеддер», банку маргарина, длинную палку салями, коробку крекера, еще какие-то консервы, бутылки, пакеты. Половину всего этого он передал Тому, остальное понес сам.

— Для чего вся эта еда? — поинтересовался молодой человек.

— Для выживания, — коротко ответил фон Хайлиц. Оба несли в руках корзины, набитые до такой степени, что стенки их, казалось, вот-вот не выдержат. Дойдя до конца последнего ряда, фон Хайлиц бесцеремонно вывалил содержимое обеих корзин на деревянный стол, из-за которого ему радостно улыбался темнокожий лысенький человечек.

— Хобарт, друг мой, — сказал фон Хайлиц. — Это мой большой приятель Том Пасмор.

Том поставил корзину и пожал протянутую ему руку.

— Леймон, он так похож на тебя! Я тебе точно говорю! Наверное, он твой племянник?

— Просто мы одеваемся у одного портного, — старик подмигнул Тому. — Мне можно будет воспользоваться сегодня ночью задней комнатой твоего магазина?

— Сегодня, завтра, в любое время, — коротышка продолжал энергично трясти руку фон Хайлица.

Хобарт сосчитал общую стоимость покупок и стал раскладывать их по пакетам, пока фон Хайлиц отсчитывал деньги.

— К тебе кто-нибудь придет, Леймон? — спросил он.

— Да. Мужчина. Атлетического телосложения, с темными волосами. Лет около сорока.

— Во сколько? — Хобарт протянул Тому тяжелый пакет и заговорщически подмигнул юноше.

— От десяти тридцати до одиннадцати.

Хобарт протянул второй пакет фон Хайлицу.

— Свет будет погашен.

— Спасибо, — сказал мистер Тень, направляясь к двери. Фон Хайлиц был уже на середине мостовой, когда Том ступил в тень отеля «Сент Алвин». Молодые женщины в купальных халатах сидели в машине с полицейскими, которые недавно пили ром в баре.

— Поторопись, — сказал фон Хайлиц, открывая дверь «Пещеры Синбада». — Нам надо поскорее написать письма, если мы хотим, чтобы их доставили сегодня.

58

— Ты помнишь записки Джанин дословно? — спросил фон Хайлиц Тома. — Нам надо заставить его хотя бы на секунду увидеть перед собой Джанин Тилман, указывающую на него пальцем.

Том сидел напротив фон Хайлица с его ручкой в руках над чистым листком бумаги. «Я знаю, кто ты», — написал он.

— Это первое предложение, но там было еще одно.

— А во второй записке тоже было две фразы?

Том кивнул.

— Тогда выпиши все четыре фразы в произвольном порядке, а потом мы расставим их правильно.

— Хорошо, — сказал Том и написал под первым предложением второе: «Это продолжалось слишком долго». А потом следующее: «Тебя надо остановить». И еще одну: «Ты должен заплатить за свой грех». Он посмотрел на список.

— Пожалуй, все правильно. Или нет, скорее, вот так: «Ты заплатишь за свой грех».

— Итак, в первой записке было «Я знаю, кто ты» и...

— И «Тебя пора остановить», — Том соединил стрелкой первую и третью фразы. — Значит, во второй остается: «Это продолжалось слишком долго» и «Ты должен заплатить за свой грех».

— Теперь перепиши их в таком виде и посмотри, как это выглядит.

Том последовал совету фон Хайлица.

— Ну как, правильно?

— Думаю, да. — Том смотрел на листок, пытаясь припомнить слова, написанные выцветшими чернилами на пожелтевшей бумаге.

— Я знаю, кто ты, и тебя пора остановить, — произнес фон Хайлиц.

— Я знаю, кто ты, и... — Том поднял глаза на фон Хайлица, нахмурился, затем добавил к тексту первой записки букву "и" и запятую. Затем он зачеркнул слово «надо» и написал на его месте «пора».

— Да, именно так, — сказал он. — Но как вы догадались?

— Это ты сказал мне. Ты только что произнес эти самые слова, — он улыбнулся. — Постарайся вспомнить, было ли что-нибудь особенное в манере написания букв, потом сделай четыре-пять копий. А мне нужно позвонить в несколько мест.

Фон Хайлиц встал и вышел из комнаты, закрыв за собой дверь, соединяющую их с Томом номера. Том оторвал от стопки следующий листок и несколько секунд внимательно смотрел на бумагу. Затем он встал, облокотился на подоконник и посмотрел вниз на выгнутые шеи саксофонов и причудливые контуры швейных машин в окне ломбарда. Закрыв глаза, Том увидел два листочка пожелтевшей бумаги, лежащие на крышке деревянной шкатулки.

Он вспомнил, как развернул их и положил поверх газетных вырезок. Он видел собственные руки, державшие эти проклятые кусочки пожелтевшей от времени бумаги. Слова словно прыгали ему в глаза. Грех!

Том сделал букву "г" похожей на шею саксофона, а "р" чуть наклонил вперед.

К тому времени, когда вернулся фон Хайлиц, Том сделал по четыре копии каждой записки на отдельных листочках. Старик подошел к столу, чтобы посмотреть на работу Тома и положил руку ему на плечо.

— Ты закончил? — спросил он.

— Лучше у меня уже не получится.

— Тогда приготовь конверты. — Он поставил на стол коробочки с конвертами и вынул оттуда шесть штук разных цветов. Еще он достал из пакета две шариковые ручки. — Половину надпишешь ты, половину — я. Напиши печатными буквами имя и адрес своего деда, но только каждый раз меняй немного почерк. Нам ведь надо, чтобы он вскрыл все конверты.

Фон Хайлиц взял по два варианта каждой записки и спросил Тома:

— Там, где про грех — ты уверен, что «грех», а не «грехи».

— Абсолютно.

— Хорошо. Я думаю, что эта записка скорее всего была второй, которую он получил. Нам лучше не путать их. Сегодня отправим четыре копии первой записки, а завтра все остальные.

Том адресовал четыре конверта Гленденнингу Апшоу, Бобби Джоунс-трейл, Клуб основателей, Миля Уолк, надписав каждый разными по размеру и контурам печатными буквами. Затем он вложил в конверты письма, запечатал их и разложил на две стопки. Фон Хайлиц добавил в каждую еще по два конверта. И посмотрел на часы.

— Через две минуты, — сказал он.

— А что будет через две минуты?

— Придет наш почтальон, — фон Хайлиц закинул руки за голову, вытянул ноги и закрыл глаза. Внизу, на улице, мужчина средних лет в темных очках прошел мимо ломбарда и прислонился к стене бара «Домашние закуски». Вынув из пачки сигарету, он наклонился к зажигалке, затем выпустил облако молочно-белого дыма и поднял голову. Том отошел от окна.

— Увидел что-нибудь? — спросил фон Хайлиц, не открывая глаз.

— Просто какой-то парень рассматривает вход в отель.

Фон Хайлиц кивнул. Грузовик с эмблемой «Остенд-маркет» едва тащился по Калле Дроссельмейер позади нескольких школьниц на велосипедах. Задняя часть грузовика загородила вход в «Домашние закуски». Из бара вышла женщина в желтом платье, за ней — мужчина в клетчатой рубашке. Человека в темных очках возле бара уже не было.

— Заходи, Андрес, — сказал фон Хайлиц, когда в дверь тихонько постучали.

Том рассмеялся.

— А ты сомневался? — фон Хайлиц встал и направился к двери. Секунду спустя Андрес был уже в комнате.

Он передал фон Хайлицу марки в маленьком целлофановом пакетике.

— Итак, вы хотите, чтобы я отправил для вас кое-какие письма? — Андрес подошел к столу, за которым фон Хайлиц как раз наклеивал принесенные им марки.

Фон Хайлиц протянул ему красный, серый и два белых конверта.

— Вот то, что ты должен отправить, Андрес, — все эти конверты надо опустить до десяти часов в разных частях острова. Один опусти возле почты на Набережной вязов, второй где-нибудь здесь, третий на Тертл-бей и еще один — в Милл Ки.

Нарисовав в воздухе пальцем карту, Андрес кивнул и положил конверты в нагрудный карман своей видавшей виды куртки. Фон Хайлиц дал ему вторую стопку конвертов.

— А это отправь после десяти утра завтра в тех же местах. Хорошо?

— Конечно, хорошо, — сказал Андрес, засовывая вторую пачку в левый карман. Потом он застегнул правый карман на кнопку и сказал:

— Эти должны прийти по адресу завтра утром, а те, что в левом, — завтра вечером. С разных концов острова. Очень просто.

Наклонившись, он заглянул в пакеты, которые принесли Том и фон Хайлиц из магазина.

— Мне позвонить вам, когда все будет сделано? Похоже, вы никуда не собираетесь.

— Позвони около часу дня, — сказал фон Хайлиц. — Нам надо будет кое-куда съездить. — Он встал, чтобы проводить Андреса.

У самых дверей фон Хайлиц засунул руку в карман, и оттуда перекочевала в руку Андреса сложенная банкнота. Андрес вдруг хлопнул себя по лбу, пробормотал что-то и достал из левого нижнего кармана книжку в мягкой обложке. Он передал ее фон Хайлицу, который засунул книжку в карман пиджака. Вернувшись в комнату, он склонился над пакетом из магазина и вынул оттуда небольшой блестящий синим и золотым мешочек.

— А что мы будем делать теперь? — спросил Том.

Фон Хайлиц надорвал мешочек и протянул его Тому.

— Бери чипсы, — сказал он.

Том достал из мешочка хрустящий кусочек. Старик положил чипсы на стол и подошел к окну.

— Мужчине, который наблюдал за входом в отель, было лет пятьдесят? Черные редеющие волосы, небольшое брюшко, черные ботинки, коричневые слаксы, белая рубашка и темные очки?

— Да, это он, — Том почти вскочил со стула, чтобы снова взглянуть в окно.

Очень толстая женщина прошла мимо ломбарда, неся на голове таз с выстиранным бельем.

— Что ж, его уже нет, — произнес фон Хайлиц. Том удивленно посмотрел на старика. Вблизи от него исходил запах мыла и какой-то другой, его собственный запах, напоминавший аромат только что разрезанного яблока. Морщинки в уголках его глаз казались еще глубже, чем раньше.

— Я видел этого человека перед отелем сегодня утром, — пояснил фон Хайлиц, отходя от окна. — Возможно, это ничего не значит. В «Сент Алвине» живут около двухсот человек, и почти все они заслуживают того, чтобы за ними следили. — Он снова подошел к столу, держась рукой за свой острый подбородок, словно ребенок, который держит в руке стаканчик мороженого. — И все же ближайшие два дня нам лучше входить и выходить через «Пещеру Синбада».

Он сел на стул и положил одну руку на телефон, по-прежнему сжимая рукой подбородок.

— Хмммм, — сказал он, подняв глаза, и отпустил подбородок, чтоб набрать пальцем номер.

— Здравствуйте, — сказал он в трубку. — Я хотел бы поговорить с мистером Томасом. Алло. Мистер Томас? Это мистер Купер из центрального почтового управления. Я отвечаю за работу почты в вашем районе. Хотел осведомиться, довольны ли обслуживанием вы и ваши клиенты из Клуба основателей. Рад слышать, что это так. Как вам известно, часы доставки писем иногда меняются и, поскольку вы наши самые важные клиенты, как вам кажется, в какое время предпочли бы получать корреспонденцию члены клуба? Конечно, мистер Томас, нам всем этого хотелось бы, но, принося письма по утрам, мы не сможем следовать правилу доставлять корреспонденцию в тот же день, а мы так гордимся этой особенностью нашей почтовой службы. Хорошо, я поговорю с главным представителем и выясню, может быть, мы сможем немного сдвинуть часы и доставлять почту ближе к полудню... Конечно, мистер Томас. Спасибо.

Повесив трубку, старик взглянул через стол на Тома.

— У нас на острове весьма оригинальная система почтовой службы. Пожалуй, это самая лучшая служба на Милл Уолк. — Он встал со стула, подошел к окну и посмотрел на улицу, затем направился, потирая руки, к двери, ведущей в его номер. — Думаю, нам надо попросить Андреса отвезти нас к Клубу основателей в половине четвертого. Ты ведь хочешь посмотреть, что случится, когда твой дед прочтет наши письма.

Том кивнул.

— Но как мы пройдем мимо охраны?

Фон Хайлиц посмотрел на Тома с шутливой улыбкой.

— Неужели ты никогда не лазил через заборы?

Том тоже улыбнулся и сказал, что это случалось с ним один или два раза, но очень давно, в детстве.

— Что ж, очень хорошо. Кстати, я хотел дать тебе почитать кое-что. Вот. — Он вынул из кармана книгу в мягкой обложке и кинул ее Тому.

На обложке романа Тимоти Андерхилла было изображено лицо мужчины, напоминавшее Виктора Пасмора в молодости. На нем была серая шляпа и шинель с поднятым воротником, а половину лица его скрывала густая тень.

— Это книга, о которой я тебе говорил, — произнес фон Хайлиц. — Попытка объяснить по-своему убийства «Голубой розы». Мы проведем в отеле довольно много времени, и, зная тебя, я предположил, что тебе захочется что-нибудь почитать.

Том перевернул книгу, чтобы прочесть краткое содержание на обратной стороне обложки, а фон Хайлиц прилег на стоящий у стены диван. Его длинные ноги вылезали далеко за подлокотник дивана.

— Я познакомился с Тимом Андерхиллом, когда он приезжал на Милл Уолк собирать материал для книги. Он останавливался здесь. Вообще, если задуматься, очень многое в этой книге связано с отелем «Сент Алвин». — Фон Хайлиц закрыл глаза и сложил руки на груди. — Когда проголодаемся, сделаем себе сэндвичей.

59

Том также прилег на кровать и принялся за роман Тимоти Андерхилла. Прочтя тридцать страниц, он скинул ботинки, которые со стуком упали на пол, а прочтя семьдесят, сел, снял пиджак и жилет и ослабил угол галстука. Фон Хайлиц давно уже заснул на своем диване.

Том ожидал, что действие романа «Расколотый надвое» происходит на Милл Уолк, но Тим Андерхилл поселил своих героев в пыльном промышленном городке одного из штатов среднего Запада. В городке были суровые зимы, множество проволочных заборов, литейных заводов и около тысячи разных баров. Единственное сходство с Милл Уолк состояло в том, что все богатые обитатели городка жили в его восточной части, в больших шикарных домах, построенных на берегу огромного озера.

В начале пятой главы главный герой романа — детектив отдела по расследованию убийств по фамилии Эстергаз, просыпается в какой-то незнакомой квартире. Рядом работает телевизор, в воздухе стоит запах виски. Страдая от похмелья, Эстергаз бродит по пустой квартире, пытаясь сообразить, кто в ней живет и как он сюда попал. Ему кажется, что он почти бесплотен и в любой момент может исчезнуть. В гардеробе висит мужская и женская одежда, на рабочих столах в кухне стоят грязные тарелки и бутылки из-под молока, покрытые зеленой паутиной плесени. Эстергаз смутно вспоминает какую-то драку, как он ударил кого-то, лишив сознания, а потом бил и бил бесчувственное тело, как на стену брызнула кровь... но в квартире, где он очнулся, не было крови, на одежде Эстергаза — тоже, и лишь только, руки его тоскливо ныли, словно от поцелуев какого-то демона. У дверей спальни стояла почти пустая бутылка виски. Эстергаз выпил большими глотками то, что осталось, и направился в соседнюю комнату. На полу, рядом с матрацем, покрытым рваным одеялом, он находит записку: «Одна мука — в толпе — Не важная вещь — это звучит — Возвращайся сегодня ночью. — Г». Кто такой "Г"? Эстергаз засовывает записку в карман пиджака. В углу он находит свое скомканное пальто, надевает его и застегивает на все пуговицы. Его начинает мутить, и одновременно в голове вертится фраза, которую он словно бы прочел только что и сразу запомнил, о том, что невидимость стала реальностью, что весь мир превратился в невидимое царство, все вещи в котором как бы пародируют видимое.

Эстергаз спускается вниз по длинной скрипучей лестнице и выходит наружу. Здесь очень холодно, дует пронизывающий до костей ветер. Эстергаз видит рядом двери бара под названием «Исправительный дом» и понимает, где находится. Он всего в четырех кварталах от отеля «Сент Алвин», в котором убили недавно двух людей, знакомых ему раньше. Эстергаз прошел по снегу к своей машине и, достав из отделения для перчаток бутылку, влил в свое тело немного реальности. Было около половины седьмого утра. «Мука в толпе, — подумал Эстергаз. — Эта сука знала, о чем говорит». Зажав бутылку между коленями, он включил мотор и поехал к заброшенной автостоянке у самого озера, над поверхностью которого висели почти неподвижные клубы дыма, словно примерзшие к серой воде.

— Хорошая, правда?

Том поднял глаза, продолжая думать о клубах тумана, висящего над Игл-лейк, и увидел фон Хайлица, который, склонившись над столом, готовил сэндвичи с сыром и салями.

— Я имею в виду книгу, — пояснил он.

60

Такси Андреса везло их мимо белых стен огромного дома Редвингов и старых полей, где выращивали когда-то тростник, а теперь на истощенной почве могли прижиться только ивы. Далеко впереди с правой стороны шоссе видна была цементная эстакада, которая уходила в сторону и превращалась постепенно в высокую стену, отгораживающую владения Клуба основателей до самого пляжа, раскинувшегося к югу от Бобби Джоунс-трейл и бунгало Гленденнинга Апшоу. Точно такая же стена огораживала собственность клуба с севера. Помещение охраны находилось в том месте, где две стены почти смыкались. Дорога, ведущая внутрь, делилась за сторожкой на Бен Хоган-уэй и Беби Рут-уэй, которые шли мимо здания Клуба к домам его завсегдатаев.

— Давайте свернем на поле и спрячем там машину, — сказал фон Хайлиц.

— Ты, как всегда, прав, Леймон, — отозвался Андрес. Старое такси запрыгало по неровной почве. Свернув за первый ряд ив, скрывавших от проезжающих по шоссе то, что осталось от земли острова Милл Уолк, Андрес остановил машину и похлопал по рулю.

— Мы вернемся часа через два, а может быть, и быстрее, — сказал ему фон Хайлиц.

— Можете не торопиться, — сказал водитель. — Только будьте осторожны.

Том и фон Хайлиц вылезли из машины и пошли, наступая на засохшие остатки тростника. Они перешли через дорогу и оказались перед высокой белой стеной, уходившей вправо, в пустые скошенные поля, на которых виднелись метелки засохшей травы, отдельно растущие пальмы и низкие кустики, а еще дальше — голубой простор океана. Фон Хайлиц быстро шел вдоль забора, который был всего лишь на дюйм выше его головы.

— Скажи мне, когда тебе покажется, что мы уже поравнялись с домом твоего дедушки, — попросил он Тома.

— Он еще далеко, на уровне первой дороги, ведущей от пляжа.

— Последний дом на этой улице? — переспросил фон Хайлиц, оглядываясь.

Том кивнул.

— Это очень удачное обстоятельство.

— Почему?

— Мы можем просто обойти стену там, где она кончается. Со стороны пляжа она является скорее украшением пейзажа, чем серьезной преградой. — Старик улыбнулся едва поспевавшему за ним Тому.

— Вам повезло, — сказал юноша. — Ведь вам наверняка непросто было бы лезть через стену.

Фон Хайлиц остановился.

— Ты действительно так считаешь?

— Ну да, она ведь выше вашего роста.

— Милый мальчик, — сказал фон Хайлиц, берясь руками за верхний край стены. Быстро подпрыгнув, он подтянулся на руках и безо всякого усилия оказался наверху. Затем старик перекинул через стену одну ногу и через секунду был уже на другой стороне. Том услышал оттуда его голос: — Никто не видит. Теперь твоя очередь.

Том поднял руки и не без труда подтянулся, чувствуя, как лицо его краснеет. Кусок бинта оторвался, зацепившись о выступ стены. Фон Хайлиц смотрел на него из-под высокой пальмы. Том лег животом на стену и попытался перебросить ноги. Ботинки его скользили по ровной белой поверхности. Наконец ему удалось перенести центр тяжести, но, не удержавшись наверху, Том упал, как подстреленная птичка, на песчаную землю.

— Не так уж плохо, — произнес фон Хайлиц. — Тебе не больно?

Том потер плечо.

— В костюме не очень удобно лазить по заборам.

— С плечом все в порядке? — озабоченно спросил фон Хайлиц.

— Да, — Том улыбнулся старику. — Хорошо, что я все же смог перелезть.

Фон Хайлиц смотрел сквозь листву пальм на три ряда домов, находившихся примерно в трехстах ярдах внизу. Последнее бунгало в ближайшем к пляжу ряду выдавалось куда дальше всех остальных. С того места, где стояли Том и фон Хайлиц, можно было разглядеть террасу, высокие окна и даже находившуюся за ними гостиную с кожаной мебелью и инкрустированным столиком.

— Думаю, нам нужен вон тот дом? — спросил фон Хайлиц.

— Вы правы, — ответил Том.

— Теперь давай подождем, пока появится почтальон. — Фон Хайлиц взглянул на часы. — Сейчас без пятнадцати четыре. Он скоро придет.

Они побрели по песчаным дюнам к небольшому кусочку зеленой травы, растущей под стволами четырех огромных пальм. Кругом валялись напоминавшие пушечные ядра кокосовые орехи. Том опустился на траву рядом с фон Хайлицом. Отсюда ему видны были стол, за которым они с матерью ели ленч, корешки книг за стеклом книжного шкафа и горящая в кабинете лампа. Примерно так же, наверное, смотрел в окно человек, стрелявший в Тома.

Спустя несколько минут на стоянке остановился красный почтовый фургон. Почтальон открыл дверцу и выпрыгнул из машины. За спиной его сверкала голубая вода. Почтальон достал из фургона мешок с корреспонденцией и пошел к домам, скрывшись на время из виду.

— Он зайдет к Глену в первую очередь, — сказал фон Хайлиц. — Это ближе всего.

Голос старика показался Тому немного странным, и он внимательно посмотрел на четкий профиль фон Хайлица. На щеках Леймона горел румянец, глаза сузились и лихорадочно поблескивали.

— А вот теперь, — сказал он. — Теперь посмотрим.

«Может, он вообще ничего не сделает, — подумал Том. — Может, просто затрясет головой и запустит пальцы в волосы. Или пожмет плечами и выкинет письма в мусорную корзину. Может, мы вообще все это придумали, а на самом деле все было иначе».

Почтальон вышел со стоянки и пересек Бобби Джоунс-трейл. Он поднялся по ступенькам, ведущим к калитке дома Апшоу, и прошел через внутренний дворик. Постучал в дверь и подождал Кингзли, который забрал у него почту. Сейчас дворецкий, наверное, идет через весь дом в гостиную, чтобы отдать корреспонденцию своему патрону. А теперь Глен шагает в сторону кабинета, просматривая на ходу письма.

Наконец дверь в глубине кабинета открылась. Гленденнинг Апшоу — большая седая голова наверху массивного тела в черном костюме — подошел к столу. Он смотрел, нахмурившись, на стопку писем. Пока что Глен хмурился просто по привычке, а не от гнева или неудовольствия. Когда он подошел поближе к окну, Том разглядел красный и серый конверты запечатанных им писем.

— Он получил их, — выдохнул фон Хайлиц.

Дедушка Тома стоял за спинкой стула в своем черном костюме и перебирал стопку, состоявшую из восьми-девяти писем. Отобрав три из них, он сразу кинул их в стоящую под столом корзину для мусора.

— Наверное, реклама, — сказал фон Хайлиц.

Затем Глен отодвинул стул от стола и сел. Он взял верхнее письмо в стопке, вскрыл конверт ножом для бумаг и быстро прочитал его. Положив письмо на край стола, Глен достал из кармана ручку и сделал на листке внизу какую-то пометку.

Потом он взял красный конверт. Прочитал адрес, рассмотрел марку. Вскрыл конверт и достал оттуда желтый листок. Развернул и начал читать.

Том следил, затаив дыхание.

Несколько секунд Глен Апшоу сидел совершенно неподвижно. А потом произошла странная вещь. Глен по-прежнему не двигался, но тело его, казалось, начало менять свои очертания, словно в него вдували постепенно воздух. Так раздувается пузырь древесной жабы. Казалось, что Глен хочет вобрать в себя весь воздух в комнате. Его и без того огромные руки напоминали теперь столбы.

— Ну вот, — произнес фон Хайлиц.

Резко развернувшись на вращающемся стуле, дедушка Тома бросил взгляд на видневшуюся за окном террасу. Сердце Тома остановилась и забилось вновь лишь тогда, когда Глен медленно повернулся обратно к столу. Несколько секунд он смотрел на лежавшее перед ним послание. Затем оттолкнул желтый листок к дальнему краю стола и взял в руки конверт, чтоб получше рассмотреть почерк и марку. Повернул голову, чтобы убедиться, что дверь закрыта. Снова посмотрел в окно. Подвинул к себе и стал перебирать остальные письма. Положил отдельно один серый и два белых конверта. Затем поднял и рассмотрел каждый в отдельности. Глен распечатал их один за другим и прочем вложенные внутрь записки. Откинулся на спинку стула и несколько секунд смотрел в потолок. Потом снова перечитал записки. Оттолкнув стул от стола, встал и подошел к окну. Посмотрел направо и налево с испуганным выражением лица, которого Том никогда не видел у него раньше.

Румянец на щеках фон Хайлица напоминал теперь раскаленную докрасна сталь.

— Мне кажется, он не выспится сегодня ночью, а тебе?

— Он действительно убил ее, — сказал Том. — Я не знаю...

Фон Хайлиц прижал палец к губам.

Гленденнинг Апшоу ходил по кабинету, выписывая овал между книжными стеллажами и письменным столом. Всякий раз, возвращаясь к столу, он бросал взгляд на записки. Остановившись в третий раз, он сгреб записки со стола, а затем обошел вокруг стула, чтобы бросить их в мусорную корзину. Тяжело облокотился о спинку стула, отодвинул его, сел и, нагнувшись, вынул листки из корзины. Он разгладил их и положил вместе с конвертами в верхний ящик стола. Затем, открыв другой ящик, вынул сигару, откусил и выбросил кончик.

— Решил прибегнуть к помощи никотина, чтобы собраться с мыслями и успокоить нервы, — прокомментировал его действия фон Хайлиц.

Том вдруг понял, что они наблюдают за его дедушкой всего каких-нибудь пятнадцать минут, а ему кажется, что прошло уже несколько часов. Как только Глен изменился в лице, прочитав первую записку, Том вдруг почувствовал себя безмерно несчастным. И сейчас горе словно изливалось из него, окружая его, подобно некой материальной субстанции. Вытянувшись на траве, Том положил голову на руки. Фон Хайлиц сочувственно похлопал его по спине.

— Он судорожно соображает, что ему делать. Пытается понять, насколько велик риск, если он расскажет кому-нибудь о письмах.

Подняв голову, Том увидел, как дедушка выпускает изо рта облако белого дыма. Снова засунув сигару в рот, Глен начал вертеть ее пальцами, словно пытаясь вкрутить на нужное место. Том снова отвернулся.

— Ага, он берет телефонную трубку, — сообщил фон Хайлиц. — По-прежнему чувствует себя неуверенно, но все же собирается позвонить кому-то.

Том поднял глаза. Дедушка сидел с трубкой в левой руке, едва касаясь диска правой. Сигара дымилась в пепельнице. Вот он начал набирать номер. Прижал трубку к уху. Произнес несколько слов, подождал, нервно схватил из пепельницы сигару, снова что-то сказал, откинувшись на спинку стула. Потом повесил трубку.

— И что же теперь? — спросил Том.

— Это зависит от того, что он сделает. Если мы поймем, что Глен ждет кого-то, то останемся здесь. А если нет, поедем в отель и вернемся сюда, когда стемнеет.

Глен открыл верхний ящик стола и тупо уставился на записки. Вынул конверты, еще раз внимательно рассмотрел марки, затем положил все обратно и закрыл ящик.

— Все зависит от того, что он сделает, — повторил фон Хайлиц.

Глен посмотрел на часы, встал и снова принялся мерить шагами кабинет. Затем присел где-то в дальнем углу комнаты и выпустил очередное облако дыма. Снова встал.

— Скоро мы все поймем, — сказал мистер Тень.

Юркая коричневая ящерка бежала к ним по песку, топоча маленькими ножками. Увидев Тома и Леймона, она застыла на месте, занеся в воздухе одну лапку. На шее ее быстро пульсировала жилка. Затем ящерка резко развернулась и побежала в другую сторону. Почтальон обходил дома во втором ряду. Тому было очень жарко в костюме. К тому же, в ботинки его набился песок. Он потер плечо, которое все еще немного побаливало. Седоволосые мужчина и женщина в одежде для игры в гольф вышли на веранду последнего дома в третьем ряду и, усевшись в шезлонги, стали читать какие-то журналы.

— Ты пробовал когда-нибудь мясо ящерицы? — спросил Тома фон Хайлиц.

— Нет, — подперев щеку рукой, Том взглянул на старика. Фон Хайлиц сидел, привалившись к стволу пальмы и согнув ноги в коленях, все тело его было в тени пальмы, напоминавшей паука. Лицо фон Хайлица выглядело сейчас молодым и веселым. — А на что это похоже?

— Мясо сырой ящерицы напоминает по вкусу мягкую грязь, — сказал фон Хайлиц. — Совсем другое дело искусно приготовленная ящерица. Особенно если ее не пересушить. И тогда у нее такой вкус, как был бы, наверное, у птиц, если бы они имели плавники и могли плавать. Обычно говорят, что на вкус ящерица напоминает цыпленка, но на самом деле мясо у нее далеко не такое нежное. У ящерицы довольно резкий вкус и странноватый запах. Зато в этом мясе очень много калорий и полезных веществ. Мясом хорошей ящерицы можно питаться неделю.

— А где вы ели ящериц?

— В Мексике. Во время войны американское командование попросило меня последить за группой немецких бизнесменов, которые слишком часто путешествовали по Мексике и другим латиноамериканским странам. Милл Уолк сохранял во время войны нейтралитет. Мексика вроде бы тоже. Так вот, я выяснил, что эти бизнесмены организовывали пути к отступлению для известных нацистов — покупали документы, землю. А один из них увлекался экзотическими блюдами и раз в неделю обязательно ел ящериц.

— Сырых или приготовленных?

— Запеченных на углях мескита.

Эту историю, которая могла быть, а могла и не быть правдой, фон Хайлиц рассказывал примерно минут двадцать.

К стоянке подъехала черная машина. Из нее выскочили двое полицейских в форме. В одном из них Том узнал того, который требовал, чтобы Дэвид Натчез поднялся наверх тогда, в больнице. Вторым был Фултон Бишоп. Оба быстро пересекли стоянку и ненадолго скрылись из виду.

— Глен ничего не станет говорить в присутствии второго полицейского, — сказал фон Хайлиц. — Он заставит Бишопа выпроводить его из комнаты. Вот посмотришь.

Глен Апшоу побродил по комнате и присел на стул, но почти тут же вскочил с него. Он ткнул в пепельницу окурок сигары и, выпрямившись, посмотрел на дверь.

— Услышал звонок, — прокомментировал фон Хайлиц. Секунду спустя в кабинет вошел Кингзли, а за ним — Бишоп и второй полицейский. Гленденнинг Апшоу произнес несколько слов, Бишоп повернулся к своему напарнику и махнул рукой в сторону двери. Полицейский вышел из комнаты.

— Бишоп — человек Глена, — сказал фон Хайлиц. — Он не сделал бы карьеру, если бы Глен не расчищал ему путь и не прикрывал его. Но скорее всего, Глен не может доверять ему настолько, чтобы рассказать об убийстве Джанин Тилман. Значит, он выдумает какую-нибудь другую историю. Хотелось бы мне ее послушать!

Гленденнинг Апшоу сидел за письменным столом, а Фултон Бишоп стоял прямо перед ним. Глен что-то говорил, поднимал руки, жестикулировал, полицейский стоял неподвижно. Апшоу ткнул пальцем в правое предплечье.

— Что бы это значило? — спросил фон Хайлиц. — Готов спорить...

Дедушка Тома открыл верхний ящик письменного стола и достал оттуда все четыре письма вместе с конвертами. Фултон Бишоп подошел к столу и склонился над листочками. Он задал какой-то вопрос, Глен ответил. Бишоп поднес конверты к глазам, чтобы изучить почерк и марки. Затем положил их обратно на стол и выглянул в окно, словно, как и Глен, боялся, что кто-нибудь их подслушает. Затем Бишоп обернулся и что-то сказал Глену. Тот покачал головой.

— Бишоп хочет забрать письма с собой. Глен не хочет их отдавать, но ему придется.

Почтальон, обойдя все дома, вернулся наконец к своему фургону. Бишоп снова просмотрел записки и что-то сказал. Глен кивнул головой. Бишоп отдал ему обратно красный конверт и одну из записок, а остальные сложил и стал засовывать в карман. Глен быстро подошел к нему и перехватил его руку. Бишоп отпрянул назад. Апшоу ткнул пальцем в грудь полицейского. Разговор, похоже, шел на повышенных тонах. Наконец Глен проводил Бишопа до двери и выпустил из кабинета.

— Бишоп получил все указания и, похоже, они не слишком его обрадовали, — сказал фон Хайлиц. — Если Глен подойдет к окну, обрати внимание на его правый рукав. Может быть, тебе удастся что-нибудь там разглядеть.

Дедушка Тома вернулся к столу и достал из ящика еще одну сигару. Откусил кончик, выплюнул его в корзину и присел, чтобы зажечь. Через несколько минут на стоянке появились Бишоп и второй полицейский. Они открыли дверцы машины и, не переговариваясь, влезли внутрь. Гленденнинг Апшоу развернул стул к окну и выпустил облако дыма. Том не мог разглядеть на его правом рукаве ничего определенного. Апшоу снова засунул сигару в рот, повернулся к столу, наклонившись, открыл ящик с правой стороны и вытащил оттуда пистолет. Он положил его на стол рядом с запиской и красным конвертом, внимательно посмотрел на него, затем снова взял в руки, чтобы проверить, есть ли в магазине патроны. Глен положил оружие в верхний ящик стола и медленно закрыл его обеими руками. Потом отодвинул от стола стул и встал. Подошел к окну и постоял так немного, продолжая курить сигару. Кингзли, открыв дверь кабинета, что-то сказал хозяину, но Глен, не оборачиваясь, махнул ему рукой, чтобы он убирался.

Том пристально вглядывался в правый рукав дедушки, но не видел ничего, кроме обычной черной ткани.

— Думаю, что это невозможно разглядеть, — сказал фон Хайлиц. — Даже со стопроцентным зрением. Но это наверняка там.

— Что именно?

— Траурная ленточка, — пояснил фон Хайлиц. — Глен только что сказал Бишопу, что в письмах говорится о тебе.

Том снова посмотрел на человека с огромной седой головой, курящего сигару возле выходящего на веранду окна, и, хотя он по-прежнему не видел никакой ленты, ему показалось, что он угадывает ее контур, потому что не сомневался, что фон Хайлиц был прав: она была там — траурная лента, которую миссис Кингзли вырезала из старого куска черной материи и нашила ему на рукав.

Глен отвернулся от окна, взял со стола желтый листок и красный конверт. Он подошел к стене за письменным столом, отодвинул узкую панель и отпер находившуюся за ней небольшую дверцу.

Записка и конверт исчезли внутри, дверца захлопнулась, панель встала на место. Глен бросил на окно полный ярости взгляд и вышел из кабинета.

— Что ж, за этим мы и приходили, — сказал фон Хайлиц. — Ведь теперь у тебя нет больше сомнений, не так ли?

— Нет, — сказал Том, вставая на колени. — Только теперь я не знаю, что у меня вообще есть.

Фон Хайлиц помог ему встать на ноги. Пожилая пара, читавшая журналы на веранде собственного дома, давно мирно дремала под лучами солнца. Том пошел вслед за мистером Тенью к белой стене. Фон Хайлиц чуть пригнулся и сплел руки, чтобы Тому было легче перелезть через забор. Том встал ногой на руки фон Хайлица и почувствовал, как его почти подкинули наверх. Он приземлился по другую сторону стены с таким звуком, что по его спине тут же побежали мурашки. Фон Хайлиц перелетел через стену как акробат. Он отряхнул руки от пыли и стряхнул песчинки с пиджака.

— Теперь давай вернемся в отель и позвоним Тиму Трухарту, — сказал мистер Тень.

61

Том еле шел за стариком, ему казалось, что каждая нога его весит сотни фунтов. Плечо все еще болело, обожженная рука ныла, а набившийся в ботинки песок тер ноги. Что касается фон Хайлица, то он выглядел, как всегда, безукоризненно. Старик посмотрел через плечо на Тома. Том подергал за лацканы пиджака, чтобы он сидел хоть немного удобнее.

Когда они ступили на тростниковое поле, фон Хайлиц обернулся. Том резко остановился.

— С тобой все в порядке? — спросил старик.

— Конечно, — ответил Том.

— Я ведь не очень нравлюсь тебе сейчас, не так ли?

— Я бы этого не сказал, — ответил Том, и это было правдой — сейчас он предпочел бы вообще ничего не говорить. Фон Хайлиц кивнул.

— Что ж, пора возвращаться в город.

Он быстро пошел в направлении живой изгороди из ив, а Том, как ни старался, не мог сократить дистанцию между ними.

Когда Том обошел наконец ивы, отделявшие его от машины Андреса, старик ждал его, прислонившись к машине. Заметив Тома, он открыл дверцу и залез внутрь. Том открыл другую дверцу и сел, прижавшись к ней, словно на заднем сиденье расположились кроме него еще двое.

— Все прошло нормально? — спросил Андрес.

— Мы увидели все, что должны были увидеть, — ответил мистер Тень.

Закрыв глаза, Том расслабился и снова увидел перед собой дедушку, пытающегося вдохнуть в себя весь воздух в помещении, после того как он прочел маленький желтый листок. Он инстинктивно повернулся к окну, словно лев, в которого вонзилась первая стрела.

За всю дорогу Том не произнес ни слова, и когда фон Хайлиц открыл перед ним дверь «Пещеры Синбада», как можно быстрее прошел внутрь, словно опасаясь, что старик может дотронуться до него.

Они ехали в лифте в полной тишине.

Фон Хайлиц отпер дверь своего номера, а Том, обойдя вокруг старика, стал засовывать ключ в замок своего. Горничная успела застелить кровать и прибраться на столе, аккуратно разложив все вещи. Бумага для записей и конверты были сложены на стуле, а сыр и колбаса убраны обратно в пакеты. Том взял книгу об убийствах «Голубой розы» и рухнул на кровать. Было слышно, как в соседнем номере фон Хайлиц разговаривает по телефону. Том открыл книгу и начал читать.

Через несколько минут в комнату вошел мистер Тень. Том едва поднял глаза от книги. Старик отодвинул от стола стул и сел.

— Ты разве не хочешь узнать, что делал все это время Тим Трухарт? — спросил он.

— Ну и что же? — Том неохотно захлопнул книгу.

— У него есть на подозрении человек, которого мог нанять Джерри Хазек. Парень по имени Скиллинг, который зарабатывает на жизнь, перепродавая подержанные ружья, старые машины, даже моторные лодки — в общем, все, что удается раздобыть. Несколько лет назад он отсидел два года в тюрьме штата Висконсин за скупку краденого и с тех пор живет в небольшой лачуге около заброшенной турбазы на Игл-лейк. Это недалеко от автомастерской, где Джерри и его друзья держали краденое. Двое свидетелей видели, как этот Скиллинг разговаривал в баре с Джерри Хазеком. В ночь пожара он исчез.

— Это ничего не доказывает, — сказал Том.

— Разумеется. Но Тим сходил в местный банк, и после долгой беседы с управляющим ему удалось заглянуть в отчеты. Каждое лето в последние четыре года Скиллинг клал на счет от восьми до десяти тысяч долларов, — фон Хайлиц улыбнулся.

Том никак не мог понять, куда он клонит.

— Скиллинг скупал краденое у Джерри, — продолжал мистер Тень. Он вернулся к своей прежней профессии, когда Джерри и его друзья стали грабить дома вокруг озера.

— Но какое отношение имеет все это к пожару? Или к тем, кто пытался меня убить?

— За день до твоего приезда на Игл-лейк наш герой положил на счет пять тысяч долларов.

— Пять тысяч долларов, — повторил Том.

— Скорее всего, это был аванс. Он наверняка должен был получить вторую половину после обнаружения тела, но к тому времени Джерри и его друзья были благодаря тебе уже в тюрьме.

— Так они наняли своего скупщика краденого, чтобы убить меня?

— Наверное, Скиллинг сам предложил свои услуги, когда узнал, что на этом можно заработать десять тысяч. Сестра этого Скиллинга живет там же, в Висконсине, в местечке Маринетт. Она замужем за таким же мошенником — другом своего брата, который сидит в тюрьме по обвинению в вооруженном ограблении. Тим думает, что Скиллинг вполне мог спрятаться у нее на несколько дней. Он позвонил в полицию Маринетт и попросил последить за домом этой женщины.

— Тогда они, наверное, поймают его, — сказал Том. — Скорее всего поймают. Они ведь должны поймать человека, убившего Барбару Дин. — Он посмотрел на книгу и снова раскрыл ее.

— Тиму кажется, что твой друг Нэппи Лабарре почти готов рассказать им все, что знает. Но если они арестуют Скиллинга, то информация, выданная Нэппи, не принесет ему особой пользы. Так что в интересах Нэппи продать Скиллинга как можно скорее.

— Это хорошо.

— И это все, что ты хочешь сказать? Хорошо и не более того? Петля затягивается вокруг горла твоего дедушки, и все это благодаря тебе.

— Я знаю.

— Наверное, ты в какой-то степени жалеешь об этом?

— Хотелось бы мне знать, — Том снова видел перед собой дедушку, смотрящего в окно взглядом затравленного животного.

Фон Хайлиц встал, развернул стул и сел лицом к Тому, поставив руки на колени и подперев ладонями подбородок.

— Наверное, дело в том, что он все-таки мой дедушка, — сказал Том. — Меня воспитали так, что я привык считать его особенным — почти героем. Он обеспечивал существование нашей семьи. Все зависело от него. А теперь... теперь я чувствую себя отрезанным от всех остальных.

— Поедем со мной к Дэвиду Натчезу, — попросил фон Хайлиц. — Не исключено, что ты сумеешь помочь нам понять, куда может отправится Глен, если решит спрятаться, чтобы подготовиться к бегству с острова. К тому же, это поможет тебе оправиться от шока.

Том покачал головой.

— Я говорю серьезно — ты пережил сильный шок. Я знаю, что ты сердишься на меня, сам того не желая. За последние два дня вся твоя жизнь словно вывернулась наизнанку и...

— Остановитесь, — перебил его Том. — Может быть, я действительно сержусь на вас. Но вы не можете знать всего, что я чувствую.

Произнесенная фраза заставила Тома почувствовать себя капризным ребенком.

— Конечно же, нет, — сказал фон Хайлиц. — Но, когда все это закончится, мы сумеем узнать друг друга поближе.

— Неужели вы не могли тогда, семнадцать лет назад, последовать за моей матерью? Когда вернулись на Милл Уолк и узнали, что Глен увез ее в Майами? Но вы позволили ему отобрать ее у вас — просто не стали бороться. Да, конечно, вы жили в доме напротив, но я ведь никогда не видел вас, кроме тех двух раз, когда вы приходили в больницу.

Фон Хайлиц выпрямился на стуле. Ему было явно не по себе.

— Глен ни за что не позволил бы мне увидеться с Глорией, — сказал он. — А даже если бы позволил, она не согласилась бы уехать со мной.

— Вы не можете этого знать, — почти закричал Том. — Она была совершеннолетней и могла выйти замуж за кого угодно. А вы просто позволили ей снова стать слабой и беспомощной. Допустили, чтобы ее продали Виктору Пасмору. Вернее, чтобы для нее купили Виктора Пасмора или не знаю, как это лучше сказать. — Тому вдруг показалось, что речь идет о Саре Спенс и Бадди Редвинге, и он почувствовал себя еще несчастнее. — Вы не сделали ничего, — Том больше не мог говорить.

— Думаешь, я не размышлял об этом, — сказал фон Хайлиц. — Мне было тогда за сорок. Я привык жить один и делать то, что хочу. И я не считал, что сумею быть хорошим мужем. Я никогда не скрывал своего эгоизма, если эгоизм означает возможность сконцентрироваться на какой-то одной вещи в ущерб остальным.

— Вам нравилось быть одному, — выпалил Том.

— Конечно, нравилось, но это было не самой важной причиной. Мне казалось, что Глория видит во мне еще одного отца. А на такой основе нельзя построить настоящий брак. Но и это не главное. То, что я собирался сделать, убило бы Глорию. Я не мог жениться на дочери Гленденнинга Апшоу. Ведь вскоре после твоего рождения я начал подозревать, что он убил Джанин Тилман. Я хотел разрушить его жизнь. Так что, все случилось так, как случилось, потому что каждый из нас был самим собой — Глория, Глен и я. Единственное хорошее, что из всего этого получилось — это ты, Том.

— Но вы пришли посмотреть на меня только дважды, — не унимался Том.

— Как ты думаешь, что стало бы с твоей матерью, если бы я настаивал на встречах с тобой?

— Дело вовсе не в этом. Просто вы были очень заняты — лечили свои раны, ели ящериц, подглядывали в окна и раскрывали убийства.

— Что ж, если хочешь, можешь думать об этом так.

— Вы по-настоящему захотели общаться со мной только тогда, когда поняли, что меня можно использовать. Вы решили заинтересовать меня тем, что случилось с Джанин Тилман. Вы завели меня, как часы, и оставили тикать. И теперь вы довольны тем, что я вел себя именно так, как вам хотелось.

— А ты сделал это потому, что ты — это ты, Том. Если бы ты был другим, я бы...

— Вы бы вообще не подошли ко мне.

— Но ведь ты — это именно ты.

— Хотелось бы мне понять наконец, кто я такой и что собой представляю.

— Ты оказался достаточно похожим на меня, чтобы мы оказались у брошенной машины Хасслгарда в одно и то же время. И появились в больнице в тот день, когда умер Майкл Менденхолл.

— Не уверен, что мне хочется быть похожим на вас.

— Но ведь тебе не хочется также быть похожим на своего дедушку. — Фон Хайлиц встал и посмотрел сверху вниз на Тома, лежащего на большой двуспальной кровати с книгой в мягкой обложке. Том испытывал сейчас сильные противоречивые чувства, и фон Хайлицу очень хотелось подойти к нему, обнять, погладить по щеке, но слова, сказанные только что Томом, делали это невозможным.

— То, что я сказал тебе тогда на поляне, правда, Том. Я действительно люблю тебя. И мы должны вместе сделать большое дело. Я шел к этому очень долго, но теперь мы должны закончить это вместе. Он положил руку на спинку кровати.

«Как мне надоели все эти пышные речи», — подумал Том, и выражение его лица заставило фон Хайлица убрать руку с кровати.

— Что ж, тебе необязательно идти со мной к Хобарту. Я зайду и спрошу, что ты решил, прежде чем идти.

Том кивнул. Он окончательно перестал понимать, чего хочет, и был сейчас слишком несчастен, чтобы трезво размышлять на эту тему. Он не видел, как фон Хайлиц вышел из комнаты, только слышал, как закрылась дверь, соединявшая их номера. Том взял книгу и снова стал читать. Он слышал, как за стеной фон Хайлиц меряет шагами комнату. А в книге Эстергаз ехал по берегу дымящегося озера. И ему казалось, что внутри его живет другой человек, почти невидимый, но обладающий чудовищной силой. Фон Хайлиц стал разговаривать по телефону.

«Почему я был так груб с ним? — подумал вдруг Том. — Обвинял его в том, что он не был простым обыкновенным отцом?» Виктор Пасмор был простым, обыкновенным отцом, и одного с него было достаточно. Том чуть было не вскочил с кровати и не пошел в соседнюю комнату, но невыносимая боль и тоска, по-прежнему отдававшая злостью, словно пригвоздила его к кровати.

В мире столько всего невидимого, думал Эстергаз. Он сделал еще глоток из стоявшей между колен бутылки. И многие люди переходят в невидимое состояние, а остальные едва замечают это. Здесь большую роль играют горе, унижение. Это словно предчувствие смерти, словно умереть раньше смерти. И еще это происходит, когда весь мир оставляет тебя позади. Это происходит с алкоголиками, отщепенцами, убийцами, солдатами после войны, музыкантами, детективами, наркоманами, поэтами, мужскими и женскими парикмахерами. Видимый мир становится все более и более населенным, и с невидимым происходит то же самое. Эстергаз остановился на светофоре, и на секунду ему очень захотелось увидеть этот невидимый мир, который он так хорошо себе представлял, увидеть равнодушных ко всему невидимок, одетых в лохмотья и старую одежду, прикладывающихся к бутылкам, как он, или подпирающих фонарные столбы, лежащих на засыпанных снегом тротуарах.

Том поднял глаза от книги, вдруг пораженный воспоминанием о другом человеке, скрытом внутри него, который однажды уже видел его лежащим на этой кровати в этом отеле и читающим эту книгу. Ведь тогда, после аварии, он смотрел на себя такого как сейчас, смотрел на почти взрослого Тома. И воспоминание это окружала какая-то непонятная жестокость — взрыв дыма и огня, — подобно тому, как окружала она Эстергаза.

Усталость, наполнявшая каждую клеточку его тела, тянула его вниз. Том подумал, что должен немедленно встать, книга выскользнула у него из рук, и Том увидел огромную фигуру своего дедушки, мечущегося у окна, подобно льву, в которого попала стрела охотника. Том потянулся к книге. Пальцы его коснулись темной половины лица, изображенного на обложке. Дедушка посмотрел прямо в глаза Тому, подняв голову от желтого листочка бумаги для записей, и юноша тут же уснул.

О, нет. Взглянув в окно. Том увидел, что на улице уже темнеет. Несколько минут спустя Леймон фон Хайлиц вошел через дверь, разделявшую их номера, и приблизился к квартире. «Я пойду с вами», — сказал Том, но слова застряли у него внутри. Старик развязал шнурки и снял с Тома ботинки.

— Том, милый, — сказал он. — Все в порядке. Не стоит переживать из-за того, что ты мне наговорил.

— Нет, — сказал Том, и это означало «нет, не уходи, я хочу пойти с тобой», но фон Хайлиц похлопал его по плечу и, наклонившись в темноте над кроватью, поцеловал в лоб. Затем он быстро подошел к двери, мелькнула полоска яркого света, и старик исчез.

А Том двигался по туманному коридору к маленькому белокурому мальчику, сидящему в инвалидной коляске. Когда он коснулся лица мальчика, тот поднял голову от книги. На лице его ясно читались гнев и унижение.

— Не беспокойся, — сказал ему Том.

62

Том едва различал в полумраке обступившие их фигуры. Ниже склонившись над мальчиком, он вдруг понял, что видит собственное мальчишеское лицо, которое узнает теперь с трудом. Сердце его учащенно забилось, и Том открыл глаза на двуспальной кровати в номере отеля «Сент Алвин». В окно бил свет уличного фонаря, оставлявший на потолке желтые пятна. Том потянулся к выключателю лампы, все еще видя перед собой мальчика в инвалидной коляске. Резкий свет ударил в глаза. Том застонал и потер ладонью лоб.

— Ты вернулся? — крикнул он. — Леймон?

Он впервые назвал старика по имени и тут же испытал неловкость. Из соседней комнаты никто не ответил.

Том посмотрел на часы и увидел, то уже половина одиннадцатого. Он проспал три или четыре часа. Том встал и пошел на негнущихся ногах к двери в номер фон Хайлица.

— Эй, — крикнул он, подумав, что старик, наверное, вернулся от Хобарта и сразу лег спать. Но ответа так и не последовало. Том открыл дверь, и увидел за ней еще одну темную комнату, точно такую же, как его — два стула и круглый стол у окна, двуспальная кровать, гардероб, диван, дверь в ванную. Кровать была застелена, но смятое покрывало и след от головы на подушке ясно давали понять, что фон Хайлиц лежал на ней, прежде чем уйти. Чувствуя себя так, будто он незаконно пересекает границы чужих владений, Том прошел через темную комнату к окну. По Калле Дроссельмейер ехал конный экипаж, фары следующих за ним машин освещали мускулистые спины двух черных лошадей. Несколько человек прогуливались по тротуарам, по противоположной стороне улицы пробежали несколько моряков. Решетка в окне ломбарда была опущена. Толстяк в белой рубашке и коричневых брюках снова стоял, привалившись к стене у входа в «Домашние закуски» и, покуривая, смотрел на ступеньки отеля «Сент Алвин». Он поднял глаза, и Том отступил на шаг от окна. Мужчина зевнул, сложил руки на груди и кинул окурок на тротуар.

Том прошел в свою комнату и стал ждать возвращения фон Хайлица. Он съел несколько бутербродов с колбасой и сыром, прочитал двадцать страниц «Расколотого надвое». Потом попытался вспомнить, когда фон Хайлиц ушел на встречу с Дэвидом Натчезом. Два или три часа назад? Том начинал нервничать. Положив книгу на кровать, он стал мерить шагами комнату, прислушиваясь к звукам, раздававшимся в коридоре. Он открыл дверь и выглянул, но увидел лишь пустой коридор с двумя рядами коричневых дверей, на которых были выведены золотой краской номера. В дальнем конце коридора за одной из дверей кто-то играл гаммы на саксофоне. За другой дверью кто-то слушал радио. На лестнице послышались шаги. Том быстро убрал голову и прикрыл дверь. Шаги приближались, потом стали удаляться — человек прошел мимо. Том снова выглянул и увидел низкого темноволосого мужчину с забранными в хвостик волосами. В одной руке он нес футляр с трубой, а в другой коричневый бумажный мешок. Мужчина постучал в дверь в конце коридора, и игравший за ней саксофон тут же замолчал.

— Эй, Гленрой, — сказал мужчина.

Том высунул голову чуть дальше, но сумел разглядеть только, как дверь открылась и человек с трубой зашел внутрь.

Том сел за стол и съел еще немного сыра. Потом достал из кармана ключ и нацарапал на столе рядом с чьими-то инициалами «ПД» свои собственные — «ТП» Затем Том попытался стереть нацарапанное, но ему удалось только слегка затемнить оставленные ключом линии. Том снова выглянул в окно. Толстяк в белой рубашке наблюдал на женщинами, которые только что вышли из «Домашних закусок» и пошли вверх по Калле Дроссельмейер, смеясь и разговаривая о чем-то. Том подвинул к себе телефон и набрал номер Сары Спенс.

Сара взяла трубку на середине первого гудка, и Том представил себе, как она смотрит телевизор в замке мечты, построенном Антоном Гетцем, протягивает руку, продолжая смотреть на экран, и рассеянно произносит:

— Алло?

Том не мог ничего сказать ей.

— Алло?

«Что ты говорила о нас другим? — молча спросил ее Том. — И кто были эти другие?»

— Кто там? — удивленно спросила Сара. Она держала трубку, надеясь, что ей ответят гораздо позже, чем ожидал Том.

— Том? — послышалось на другом конце провода. Он затаил дыхание.

— Это ты, Том? — снова спросила Сара.

Том слышал едва различимые звуки работающего в комнате телевизора. А потом он услышал вопль миссис Спенс: «Ты что, совсем сошла с ума?»

Том повесил трубку и набрал телефон собственного дома, не имея ни малейшего понятия, что он скажет матери и скажет ли что-нибудь вообще. Трубку взяли после третьего гудка, и голос доктора Милтона произнес:

— Резиденция Пасморов.

Том тут же положил трубку.

Он посмотрел на часы. Минутная стрелка как раз перескочила с десяти пятидесяти на десять пятьдесят одну минуту.

Том снова поднял трубку и набрал номер фон Хайлица. Телефон звонил и звонил, Том насчитал десять гудков, одиннадцать, пятнадцать. Затем он сдался.

Почувствовав, что не может больше оставаться в комнате, Том подошел к кровати и надел ботинки, которые снял с него фон Хайлиц. Затем он прошел в ванную, плеснул в лицо холодной водой, посмотрел на отражавшееся в зеркале осунувшееся лицо, вытерся полотенцем, поправил галстук и вышел в коридор. Из-за двери в конце коридора доносились звуки саксофона и трубы, играющих в унисон «Кто-то должен присматривать за мной». До Тома смутно доносились какие-то голоса. Он прошел к лестнице и спустился в фойе.

Из «Пещеры Синбада» вывалились несколько матросов. Теперь они стояли в дверях, держа свои стаканы и бутылки с пивом. Ночной портье склонился над конторкой, перелистывая «Свидетель». Клерк и несколько матросов посмотрели на сошедшего с лестницы Тома, потом отвернулись. Из бара доносилась скрипучая мелодия музыкального автомата. Свет ламп падал на потертые стулья и диваны, подчеркивал красные и синие пятна рисунка на лежащем под ногами восточном ковре. За стеклянными дверями отеля катились по улице машины. Том пошел в сторону моряков, которые расступились, чтобы он мог войти в бар.

Грохот барабанов тут же наполнил его голову. Подвыпившие женщины, моряки, мужчины в ярких рубашках наполняли зал смехом, криками и сигаретным дымом. Перед стойкой, тщетно пытаясь двигаться в такт музыке, танцевали двое матросов. Том медленно пробирался вдоль стойки бара, протискиваясь мимо моряков и их подружек, от табачного дыма у него слезились глаза. Наконец он добрался до двери и вышел наружу, на Улицу вдов.

Рынок уже закрылся, но торговец все еще сидел на своем одеяле рядом со шляпами и корзинами, разговаривая с воображаемыми покупателями. На другой стороне улицы люди поднимались по лестнице к входу в «Отель путешественника». На дверях магазина Эллингтона висела табличка «Закрыто». Переключился светофор, машины и экипажи поехали к перекрестку с Калле Дроссельмейер. Из окна с мигающим ятаганом доносились звуки барабанов. Дождавшись просвета в потоке движения, Том перебежал на другую сторону улицы.

— Шляпы для вас, шляпы для вашей леди, корзины для рынка, — тянул нараспев босой торговец.

Том постучал в дверь Хобарта. В магазине было темно.

— Там нет ничего, не ходите в него, — в рифму прокричал ему торговец шляпами.

Том снова постучал в дверь. Потом, ощупав ее, он нашел кнопку звонка и давил на нее до тех пор, пока не увидел приземистую темную фигуру, идущую к двери из глубины магазина.

— Закрыто! — громко прокричал Хобарт.

Том отошел на шаг от двери, чтобы Хобарт мог разглядеть его лицо. Тот быстро открыл дверь и впустил Тома внутрь.

— Чего ты хочешь? — спросил он.

— Мой друг — он по-прежнему здесь?

Хобарт сделал шаг назад и спросил:

— Какой еще друг? Я знаю человека, о котором ты говоришь? — На нем была длинная кремовая ночная рубашка, в которой Хобарт выглядел как сердитая кукла.

— Леймон фон Хайлиц. Я приходил с ним сюда сегодня утром. Мы накупили кучу всего. Вы еще сказали, что я наверняка его племянник.

— Может, да, а может, и нет, — сказал Хобарт. — А бывает и так, что человек говорит, что собирается прийти в какое-то место, а сам не собирается этого делать. И никто ни о чем не предупреждает Хобарта — зачем предупреждать какого-то Хобарта? — бросив на Тома сердитый взгляд, Хобарт сделал шаг к двери.

— Вы хотите сказать, что он не приходил?

— Если ты ничего не знаешь об этом, может, тебе и не положено об этом знать. — Откуда я знаю, что ты из себя представляешь? Ведь на самом деле ты же не его племянник.

— А полицейский приходил?

— Кто-то тут крутился, — признался Хобарт. — Возможно, это был он.

— А мой друг так и не пришел на встречу, — произнес Том. Он был слишком изумлен, чтобы сразу начать беспокоиться.

— Если ты действительно его друг, тогда как получилось, что ты этого не знаешь?

— Он ушел из отеля несколько часов назад и сказал, что идет сюда.

— Это тебе он так сказал. А человек, который приходил сюда и ждал, наверное, тоже хотел, чтобы это было именно так. Я вижу, ты очень волнуешься, но вот что я тебе скажу — я волнуюсь за Леймона фон Хайлица двадцать, нет, даже тридцать лет, и никакого толку от моих волнений никогда не было. Все равно он продолжал надевать всякие там парики, наклеивать усы и стоять во всяких, в том числе самых неподходящих, местах, наблюдая за тем, что, по его мнению, должно было там случиться. Эй, я говорю с тобой, племянник, — Хобарт положил ладонь на дверную ручку.

— А сколько ждал его тот, другой человек? — спросил Том.

— Он просидел здесь не меньше часа и ушел, кипя от злости. Не стоит ждать ничего хорошего от этого человека, — в темноте сверкнули зубы Хобарта. — Он чуть не сломал мой звонок, когда ввалился в дверь. — Хобарт погладил Тома по руке. — Возвращайся к себе и просто подожди Леймона там. Он всегда так работает, разве ты не знал об этом?

— Видимо, нет, — сказал Том.

— Не беспокойся, — Хобарт придержал одной рукой колокольчик звонка, а другой открыл перед Томом дверь.

— Вот и он сказал мне то же самое, — произнес Том, выходя на улицу. Дверь бесшумно закрылась за ним.

— Вы зашли внутрь, но ничего не купили, — поддразнил его торговец шляпами.

Том посмотрел на босоногую фигуру, привалившуюся к стене и чуть не рассмеялся в голос — чувство облегчения вдруг сделало его почти невесомым. Он прошел мимо ступенек «Отеля путешественников» к тому месту, где сидел торговец, и опустился рядом с ним на колени.

— Вы так испугали меня, — прошептал он. — Почему вы... Но тут он заметил, что торговец на целый фут ниже фон Хайлица. Изо рта его высовывались два клыка, напоминавших собачьи, а на месте глаз виднелись рваные шрамы.

— Корзину или шляпу? — спросил торговец.

— Шляпу, — сказал Том.

— Платите три доллара и выбирайте свой размер.

Том дал торговцу деньги и взял первую попавшуюся шляпу.

— Вы не слышали здесь часа два назад звуков драки или чего-нибудь в этом роде со стороны бара напротив? — спросил он.

— Я слышал ангелов Господних, — сказал торговец. — И я слышал шаги князя Тьмы, бродящего по этому миру. А вы прекрасно выглядите в этой шляпе.

Пробираясь среди толпы, по-прежнему наполнявшей бар, к выходу в фойе отеля, Том отдал шляпу какому-то моряку, и тот надел ее на голову хорошенькой проститутке.

63

В коридоре четвертого этажа из последнего номера слышны были музыка, смех и болтовня. Том вошел в комнату и, не включая свет, сразу подошел к окну. Толстяк в белой рубашке ковырял ногтем в зубах, а какая-то девица в облегающих шортах, на высоких каблуках и в весьма легкомысленном топике что-то нашептывала ему на ухо. Мужчина покачал головой. Девица прижалась к нему покрепче и потерлась грудью о его руку. Мужчина перестал ковыряться в зубах. Он повернул голову и что-то сказал девушке, которая сразу отпрыгнула от него, словно ее огрели плеткой.

Том придвинул к окну стул и сел, подперев руками подбородок. Просидев так несколько минут, он поднял стекло. Комнату наполнил теплый, влажный воздух. Бесконечный поток движения тянулся по Калле Дроссельмейер, время от времени у тротуара останавливалось такси, оттуда вылезали парочки или одинокие пассажиры, которые, перейдя через улицу, направлялись к входу в отель.

Ровно в час мужчина в белой рубашке зашел в «Домашние закуски». Через десять минут он вышел оттуда и занял свое место у стены.

Разговор с Хобартом немного приободрил Тома, и первые несколько часов, наблюдая за улицей, он все ждал, что в соседней комнате послышатся шаги Леймона фон Хайлица. Том никогда не видел, что происходит по вечерам в этой части города, и теперь, не сомневаясь, что фон Хайлиц вот-вот вернется, он, как завороженный смотрел на жизнь ночной улицы. Количество машин и других средств передвижения на Калле Дроссельмейер постепенно росло, тротуары тоже наполнялись людьми. Здесь были прогуливающиеся в обнимку парочки, группы по пять-шесть человек, выносящие выпивку на открытый воздух. Время от времени из толпы на тротуаре узнавали кого-нибудь из пассажиров проезжавших машин и экипажей и выкрикивали приветствия, а иногда даже бросались наперерез движению, чтобы присоединиться к своим друзьям. Вот проехал в открытом экипаже Нейл Лангенхайм, слишком пьяный, чтобы держаться прямо. Молоденькая девица потерлась носом о его багровую физиономию и устроилась поудобнее у него на коленях. В белом «кадиллаке» с откидным верхом Том разглядел Муни Фаерстоун, обнимавшую одной рукой пожилого седоволосого господина.

В часть тридцать, когда движение стало особенно интенсивным, Том услышал в коридоре шаги. Быстро вскочив, он открыл дверь в соседнюю комнату, но шаги уже удалялись от его двери — видимо, они принадлежали еще одному гостю, пришедшему на вечеринку в номер Гленроя Брейкстоуна. Снова вернувшись к окну, он увидел в одной из машин головку белокурой девушки с длинными волосами, лежавшую на плече черноволосого мужчины. Том подумал, что это Сара Спенс, потом решил, что такого не может быть. Девушка повернулась в профиль, и ему снова показалось, что это Сара. Машина проехала мимо, оставив Тома в сомнениях.

К половине третьего толпа на тротуаре рассосалась, теперь лишь отдельные группки подвыпивших юнцов слонялись по улице туда-сюда. Толстяк в белой рубашке исчез. Ровно в три из дверей «Домашних закусок» вывалилась толпа женщин и мужчин. Они растерянно стояли на тротуаре, в то время как за их спиной хозяин заведения гасил огни и запирал двери. Шум в номере Брейкстоуна прекратился, зато в коридоре за дверью Тома послышались громкие голоса. По Калле Дроссельмейер проехала одинокая машина. На светофоре зажегся зеленый свет. Глаза Тома закрылись словно сами собой.

* * *

Шум с улицы — мусорщик забрасывал в свою тележку мешок с пустыми бутылками — наполовину вывел его из состояния сна спустя несколько часов. На улице было по-прежнему темно. Том добрел до постели и рухнул на покрывало.

64

Он проснулся около десяти от чувства голода. Том вскочил с кровати и заглянул в соседнюю комнату. Фон Хайлиц так и не вернулся. Том принял душ и надел чистые носки и белье, которые достал из чемодана. Он оделся в нежно-розовую рубашку и синий костюм, который помнил по своему первому визиту в дом фон Хайлица. Прежде чем застегнуть двубортный жилет, он повязал на шею темно-синий галстук. Одевшись, он снова зашел в комнату фон Хайлица, предположив, что тот мог прийти, пока он спал, и снова уйти по делам. Но нигде не было ничего похожего на записку, в которой он объяснял бы Тому свое отсутствие.

Хозяин ломбарда как раз поднимал решетку, закрывающую витрину, а вот толстяк в белой рубашке не вернулся на свое место, так же как и фон Хайлиц.

Том присел на край кровати. От волнения ему было почти дурно. Тому казалось, что он останется в этой комнате навсегда. Засосало под ложечкой — снова напомнил о себе голод. Достав бумажник, Том пересчитал оставшиеся у него деньги. Пятьдесят три доллара. Как долго сможет он прожить в «Сент Алвине» с пятьюдесятью тремя долларами в кармане? Пять дней? Неделю?

«Если я спущусь сейчас вниз и поем, — сказал себе Том, — то, когда вернусь, он уже будет здесь».

Том вышел в коридор и направился к лестнице.

Клерк за конторкой удивленно вытаращил на него глаза, когда Том спросил, нет ли для него записок. Затем он посмотрел через плечо на ряды пустых ячеек.

— Как видите, у нас вообще не для кого нет записок.

Затем Том купил свежий номер «Свидетеля» и направился к входу в «Пещеру Синбада». Там он съел яичницу с беконом, наблюдая за тем, как уборщик вытирает шваброй пиво с деревянных досок пола. В газете ничего не сообщалось о пожаре на Игл-лейк и об аресте Джерри Хазека и его сообщников. В колонке светских новостей сообщалось, что мистер и миссис Ральф Редвинг решили провести остаток лета в «Спокойствии», своем замечательном поместье в Венесуэле, где они собираются отдыхать и развлекаться в компании своих многочисленных друзей. В «Спокойствии» имеется поле для гольфа, открытый и закрытый бассейны, витраж тринадцатого века, который Катинка Редвинг купила во Франции, и библиотека, насчитывающая восемнадцать тысяч редких книг. В доме так же находится знаменитая коллекция южноамериканских предметов культа, собранная Редвингами. Дверь с улицы открылась, и в бар вошли те же полицейские, которых видел здесь вчера Том.

— Как обычно, — сказал один из них, привалившись животом к стойке бара, и бармен поставил перед ними на стол бутылку рома и две рюмки.

— За еще один спокойный день, — сказал один из копов, и, повернувшись к своей яичнице, Том услышал, как звякнули друг о друга рюмки.

Том вышел в фойе и поднялся по лестнице, моля про себя Бога, чтобы, открыв дверь номера, увидеть бродящего туда-сюда фон Хайлица, который тут же начнет выяснять у него, куда это он ушел с утра пораньше. «Ну, пожалуйста, — Том повернул в замке ключ. — Пожалуйста». Перед ним была пустая комната. Еда в его животе стала вдруг тяжелой и неприятной, словно состояла из волос и кирпичной крошки. Зайдя внутрь, Том привалился спиной к двери. Затем он быстро подошел к двери в соседнюю комнату. Она так же была пуста. Тщетно пытаясь побороть панику, Том подошел к гардеробу и сунул руку в карман пиджака, который носил накануне. Он нашел карточку, подошел к столу и набрал номер Андреса.

Ему ответила женщина. Когда Том попросил позвать Андреса, женщина сказала, что тот еще спит.

— Это очень срочно, — сказал Том. — Вы не могли бы его разбудить?

— Он работал всю ночь, мистер, и ему будет плохо, если он не отдохнет как следует, — женщина повесила трубку.

Том снова набрал тот же номер и, взяв трубку, женщина произнесла сердитым голосом:

— Послушайте, ведь я сказала вам...

— Это по поводу мистера фон Хайлица, — перебил ее Том.

— О, сейчас посмотрю, — женщина положила трубку рядом с телефоном. Через несколько секунд хриплый мужской голос произнес:

— Говорите, и лучше, чтобы вы действительно сообщили мне нечто важное.

— Это Том Пасмор, Андрес.

— Кто? А, друг Леймона.

— Андрес, я очень беспокоюсь о нем. Вчера вечером он ушел на встречу с полицейским, но там его не было, и назад он тоже до сих пор не вернулся.

— И из-за этого ты поднял меня с постели? Как ты думаешь, почему Леймону дали прозвище мистер Тень? Просто подожди еще, и он появится.

— Я ждал всю ночь, Андрес, — возразил Том. — А он сказал мне, что обязательно вернется.

— Может быть, он просто хотел, чтобы ты так думал, — это напоминало Тому вчерашний разговор с Хобартом Эллингтоном.

Том молчал. Наконец Андрес, зевнув, спросил:

— Ну, хорошо, и что ты хочешь, чтобы я предпринял по этому поводу?

— Я хочу съездить к нему домой.

Андрес вздохнул.

— Хорошо. Но дай мне хотя бы час. Я должен выпить хотя бы чашку кофе.

— Час? — переспросил Том.

— Почитай пока книжку.

Они договорились, что Андрес будет ждать Тома перед входом в отель со стороны «Пещеры Синбада» в одиннадцать тридцать.

* * *

Рядом со швейными машинами и саксофонами, шеи которых были изогнуты как буквы в записках Джанин Тилман, мужчина лет пятидесяти в белой рубашке с закатанными рукавами прислонился к стене и, закурив сигарету, стал наблюдать сквозь темные очки за входом в отель «Сент Алвин». Том отвернулся от окна и стал ходить по комнате. Он начинал понимать, как это люди могут рвать на себе волосы, грызть ногти, биться головой о стену. Конечно, это не лучшее времяпрепровождение, но такие вещи наверняка могут хотя бы немного отвлечь от беспокойства.

И тут ему вдруг пришла в голову одна идея. Возможно, она была не слишком удачной, но это поможет скоротать время до приезда Андреса. И поможет ответить на вопрос, который Том так и не решился задать Кейт Редвинг давно, в той, прошлой жизни, когда он считал, что самое тяжелое — это пережить одинокие обеды в клубе на Игл-лейк. Том сел за стол, поднял телефонную трубку и чуть было не начал на самом деле грызть ногти. Его вдруг охватили сомнения в правильности того, что он собирался сделать. Он вспомнил об Эстергазе, прикладывающемся к бутылке, зажатой у него между колен, потому что ему везде мерещились привидения, и о реально существовавшем детективе по фамилии Дэмрок, который совершил самоубийство. Том набрал номер справочного бюро и узнал телефон интересующего его абонента.

Затем, не дав себе времени опомниться, он набрал этот номер.

— Алло, — произнес на другом конце провода голос, от звуков которого на Тома нахлынули воспоминания о тенистых деревьях и холодной воде.

— Баз, это Том Пасмор, — сказал он.

На другом конце провода повисла тревожная тишина, затем Баз произнес.

— Ты, наверное, не читал газет. Или ты звонишь из очень далекого места.

— В огне пожара погиб не я, а кто-то другой, — сказал Том. — Я вернулся на Милл Уолк с Леймоном фон Хайлицом. Но никто больше не знает, что я жив, Баз, и я прошу вас никому не рассказывать. Это очень важно. Через пару дней все узнают об этом, но пока...

— Если ты хочешь оставаться для всех мертвым, я никому ничего не скажу, — заверил его Баз. Ну, может быть, только Родди — он так же, как и я, очень горевал о вас. Я звонил тебе домой, чтобы выразить соболезнования твоей матери, но трубку взял доктор Бонавентуре Милтон, и я сразу понял, что он не даст мне поговорить с Глорией. — Баз несколько раз с шумом вдохнул и выдохнул воздух. — У меня даже голова закружилась от волнения. Я так рад, что ты жив! Мы с Родди видели статью в газете, и это сразу напомнило нам тот случай, когда в тебя чуть не попала пуля, и мы стали задавать себе вопрос... ну, ты понимаешь...

— Да, понимаю, — сказал Том.

— О, Господи! Но чье же тело они нашли в таком случае?

— Это была Барбара Дин.

— О, Боже! Ну конечно! А ты вернулся на остров с Леймоном. Я понятия не имел, что ты вообще знаком с ним.

— Леймон знает всех.

— Том, — сказал Баз. — Ты вернул нам наш портрет! Я не знаю, как тебе это удалось, но мы с Родди навечно у тебя в долгу. Вчера нам позвонили из полиции Игл-лейк и сказали, что мы можем его забрать. Если я могу что-то для тебя сделать, можешь располагать мною в любое время.

— Мне действительно нужно узнать у вас одну вещь. Это может показаться вам странным, и вы можете сказать, что это вовсе не мое дело.

— Что ж, попробуй.

— Кейт Редвинг как-то упомянула в разговоре со мной о вашей прежней работе.

— А, — последовала пауза. — И ты хочешь знать, что заставило меня ее оставить.

— Да.

— А Кейт не сказала тебе, что я работал с Бони Милтоном?

— Она просто сказала, что это был известный опытный врач, и несколько минут назад кое-что заставило меня вспомнить об этом. Баз снова замялся.

— Что ж, я... — он вдруг рассмеялся. — Мне действительно немного неловко говорить об этом. Но, думаю, что могу изложить тебе голые факты, никого не компрометируя. Иногда я брал папки Бони домой на ночь, чтобы быть в курсе историй болезней наших пациентов. Я был педиатром, так что поначалу я читал лишь то, что относилось к детишкам, которых я лечил. Но потом я начал читать истории болезни их родителей, чтобы знать, к чему предрасположены мои пациенты. У меня возникла мысль, что все случившееся с родителями так или иначе отражается на их детях. Бони не придавал особого значения этой идее — он вообще не любил новых идей, но особо не возражал против моей работы, тем более что я всегда был очень тактичен, если замечал, что он что-то пропустил или где-то ошибся. Но однажды я совершил ошибку, случайно захватив домой папку пациента, которого Бони держал только для себя. И, прочтя ее, я увидел, что дело пахнет трагедией, если ты понимаешь, о чем я говорю. Опухоль матки, внутриматочное кровотечение и еще несколько вещей, которые требовали по меньшей мере дальнейшего обследования. К тому же, пациентке не помешало бы обратиться к психиатру. Ты понимаешь, о чем я говорю. Все это было связано с событиями, случившимися с этой женщиной в детстве. И это могло означать только одну вещь. Я не могу рассказывать подробнее, Том. В общем, я поговорил об этом с Бони, и он пришел в ярость. Меня вышвырнули из больницы, и это одна из причин, почему я не веду пациентов в Шейди-Маунт.

— Вы не знали полицейского по фамилии Дэмрок? — спросил Том.

— А ты, похоже, решил как следует покопаться в прошлом. Нет, я почти не знал его. Но я знал о нем, и я узнал бы его, если бы встретил на улице. Как раз в тот период, о котором я рассказываю, произошли так называемые убийства «Голубой розы».

— Это случилось после первого убийства?

— После первых двух. Я должен был стать третьим — думаю, ты знаешь об этом. Не могу сказать, чтобы это было одним из моих любимых воспоминаний. Но Леймон наверняка рассказал тебе о том, каким образом я связан со всем этим.

Том подтвердил, что так оно и было.

— Конечно, не было никакой связи между моей встречей с маньяком и тем, что Бони выкинул меня из больницы. Однако я до сих пор не уверен, что на меня напал именно Дэмрок. И могу с уверенностью сказать еще одну вещь — это наверняка был не Бони.

— Конечно, нет, — сказал Том, хотя в этот момент ничто не показалось бы ему невозможным.

Через несколько секунд они распрощались. Том побродил немного по комнате, думая о тех фактах, которые только что сообщил ему Баз. Он почувствовал, что не может больше оставаться один, и спустился вниз, в бар. Том выпил две «кока-колы», не сводя глаз с окна. Наконец к тротуару подъехало обшарпанное красное такси.

65

Том пригнулся на заднем сиденье, как только машина свернула на Калле Дроссельмейер.

— В чем дело? — спросил Андрес. — Тебе кажется, что кто-то следит за тобой? — Он отпил кофе из пластмассовой чашки с отверстием в крышке и усмехнулся. — Ас чего ты это взял?

Том медленно выпрямился. Они были уже в нескольких кварталах от отеля. Впереди на расстоянии двухсот ярдов находились магазинчики, которые казались воплощением рая на земле, когда Том смотрел на них из машины Сары Спенс.

— А вы не заметили мужчину в темных очках и белой рубашке, стоявшего напротив отеля.

— Да, я видел его, — сказал Андрес. — Не стану утверждать, что это не так.

— Леймон заметил его, когда мы только поселились в «Сент Алвин». И с тех пор этот мужчина все время стоял там и наблюдал за входом в отель.

— Ну что ж, осторожность никогда не повредит, — признал Андрес. — Но в том, что мы делаем сейчас, нет абсолютно никакого смысла. Надо же — вытащить меня из постели, чтобы искать Леймона! Когда этот человек не хочет, чтобы его видели, никто не в силах отыскать его. Я знаком с Леймоном сорок лет и знаю, что этот человек может свести с ума кого угодно. Он никогда не объясняет своих действий. Это чистая правда. Он говорит: я буду там-то и там-то. И что же — он действительно бывает именно там? Иногда, возможно. Он говорит: увидимся через два часа. И когда же он является? Хорошо, если через два дня. Разве Леймона волнует, что мне пришлось подняться с постели, проспав всего два часа? Нисколько не волнует. Или его беспокоит, что ты волнуешься по поводу его отсутствия? Уверяю тебя, что нет, друг мой. Такой уж он человек. Леймон всегда работает, он то здесь, то там, он может простоять двенадцать часов под дождем и сделать после этого очень ценный вывод типа: «Очень немногие на Милл Уолк носят малиновые носки. У него в голове играет совсем другая музыка».

— Я знаю, но... Андрес, однако, еще не закончил свою речь.

— И теперь мы едем в этот дом! У тебя что — есть ключ? Или ты думаешь, что он оставил дверь открытой? Не стоит даже думать о том, что ты сумеешь обвести вокруг пальца Леймона фон Хайлица.

— Я вовсе не пытаюсь перехитрить его, — возразил Том. — Я просто хочу его найти. А если вам так хочется обратно в постель, я пойду пешком.

— "Я пойду пешком", — передразнил его Андрес. — Ты думаешь точно так же, как он. Ты так беспокоился о Леймоне, что не спал всю ночь, а теперь хочешь, чтобы я отправился обратно в постель. Ну и что, по-твоему, произойдет, если я поеду домой? Жена спросит меня, нашел ли я Леймона. Я скажу: нет, потому что я хочу спать. А она скажет в ответ: ты будешь спать, когда найдешь Леймона. — Андрес покачал головой. — Не так просто быть другом такого человека. Как ты думаешь, кто нашел его, когда он истекал кровью на заднем дворе Армори-плейс? Кто доставил его в больницу? Или ты думаешь, что он добрался туда сам?

— Значит, вы тоже беспокоитесь о нем? — Том только сейчас понял это.

— Ты невнимательно слушаешь меня, — сказал Андрес. — Это мой крест — беспокоиться о Леймоне фон Хайлице. Так что давай приедем к нему домой, найдем его за приготовлением чая, и Леймон скажет что-нибудь вроде: «Конь твоего дедушки потерял правую переднюю подкову». И ты отправишься к себе в отель, размышляя над его фразой, а я отправлюсь спать, не думая о ней. Потому что я слишком хорошо знаю Леймона, чтобы думать обо всем, что он сказал.

Андрес свернул с Калле Берлинштрассе на Эджуотер-трейл. Мимо мелькали Ватерлоо-парейд, Балаклава-лейн, Омдурман-роуд. Дома становились все больше, улицы все шире. Виктория-террас, Стоунхендж-серкл, Эли-плейс, Салисбери-роуд. Том снова был среди мирных городских пейзажей своего детства, где на больших лужайках стрекотали кузнечики, а яркий солнечный свет падал на хибискусы и бугонвилии с яркими красными цветами. Все дети, живущие в этом районе, посещали школу Брукс-Лоувуд, а дорожная пробка случалась лишь в том случае, если один слуга наезжал на велосипеде на другого, и по мостовой разлеталось чисто выстиранное белье. Йоркминстер-плейс. Крыши некоторых домов были выложены терракотовой черепицей, стены других были мраморными — они как бы глотали солнечный свет, а третьи были построены из серого камня или дорогого белого дерева. Все дома были с широким крыльцом, массивными колоннами и верандами, напоминавшими поля. Широкие зеленые газоны орошались бьющей из фонтанчиков водой.

Свернув на Седьмую улицу, Андрес остановил машину у обочины. Затем, положив руку на спинку сиденья, он обернулся к Тому.

— А теперь я посижу здесь, как это всегда было с Леймоном, а ты сходи в дом. Хорошо? И ты увидишь то, что должен увидеть. А потом вернешься, расскажешь мне об этом, и мы решим, что делать дальше.

Том похлопал Андреса по руке и вылез из машины. С океана со стороны Истерн Шор-роуд до него доносились приятные запахи детства. Свернув на Эджуотер-трейл, Том пошел в сторону Истерн Шор-роуд. Том чувствовал спиной, что за ним наблюдают. В просветах между большими красивыми домами виднелся океан.

Возле его дома стоял экипаж доктора Милтона. По дорожке, ведущей от дома Лангенхаймов, двое мужчин несли обернутый холстом диван в сторону фургона с надписью: «Внутренние перевозки». Тома не покидало чувство, что за ним следят. Напротив, оно становилось все сильнее и сильнее. Он быстро прошел мимо дома Джейкобса и оказался на дорожке, ведущей к дверям фон Хайлица. Лужайка была выкошена совсем недавно — Том услышал со стороны Ан Дай Блумен едва различимое жужжание газонокосилки. На окнах, как всегда, висели толстые шторы, заслонявшие частную жизнь владельца дома от любопытных глаз соседских мальчишек. «С ним все в порядке, — подумал Том. — Мне не следует идти дальше». Вернувшись в отель «Сент Алвин», фон Хайлиц наверняка отчитает Тома за то, что он исчез, в то время как был очень нужен для наблюдения за малиновыми носками или потерянными лошадиными подковами с правой передней ноги. Взглянув через плечо на собственный дом, Том неохотно продолжал свой путь. В том месте, где бетонная дорожка сворачивала, огибая дом, и вела к заброшенному гаражу, Том обнаружил придавленный сигаретный окурок. Подойдя к дому сзади, Том заметил масляное пятно на середине между задней дверью и гаражом.

Он остановился. Конечно, на всех подъездах к старым гаражам были масляные пятна. Даже у людей, у которых никогда не было машины, на подъездах к гаражам бывают масляные пятна. Задняя дверь наверняка будет закрыта. Том позвонит несколько раз, а потом вернется к машине, чтобы успокоить Андреса. Обойдя блестящее масляное пятно, Том приблизился к двери.

Один из стеклянных квадратов, тот, что ближе к дверной ручке, был выбит, словно кто-то ударил по нему кулаком, чтобы потом просунуть руку и открыть дверь. Том положил руку на дверную ручку, слишком взволнованный, чтобы вспомнить, что собирался позвонить в звонок. Повернув ручку, он потянул дверь на себя.

— Эй? — произнес Том, но слова его прозвучали не громче шепота. Он оказался в гардеробной, где висели на латунных крючках пальто, которые Леймон носил, наверное, всю свою жизнь. Два или три пальто валялись на полу. Том прошел в кухню. На рабочем столике рядом с раковиной виднелось напоминавшее перышко, пятно крови. Из крана медленно капала вода — когда одна капля ударялась о дно раковины, другая как раз начинала расти на конце крана. На другом столике, под висячими полками стояла почти пустая бутылка рома.

— Нет, — произнес Том дрожащим голосом.

«За еще один спокойный день», — вспомнил он слова полицейских, распивавших в баре точно такой же ром.

Он вышел из кухни, борясь с подступавшей к горлу тошнотой. На полу в комнате были разбросаны бумаги и валялись перевернутые шкафчики для картотеки. Конский волос и лоскуты торчали из вспоротых диванов, на которых они когда-то сидели и разговаривали с мистером Тенью. Поверх всего этого валялись разодранные книги. Ничего не видя, Том шагнул в комнату.

— Леймон!!! — закричал он, и на этот раз голос его был громче трубы. — Леймон!!!

Том сделал еще шаг вперед, и нога его уперлась в толстую пачку бумаг, выпавшую из валявшейся на полу папки. Том наклонился, чтобы поднять бумаги, и из папки высыпались новые листы. Некоторые были помечены «Кливленд, 1940», другие — "Мотель «Кроссдкиз», «Бейкерзфилд». Листы были исписаны размашистым почерком, который Тому никогда не доводилось видеть раньше. Том хотел положить их на журнальный столик, на который они с фон Хайлицом клали когда-то ноги, но тут увидел, что столик расколот пополам, а на его кожаной поверхности, висящей лоскутами над сломанным деревом, отпечатались пыльные следы сапог. Он не мог пробраться через месиво, царящее в комнате, это был настоящий хаос. Том перешагнул через шкафчик, из которого были вывалены подшивки «Свидетеля», и случайно крутанул колесо валявшегося тут же велосипеда. Изуродованные картины валялись поверх газет и рваных книг, выкинутые из конвертов пластинки — поверх гор бумаги. Бродя среди всего этого хаоса, Том увидел вдруг открытую пустую папку, на которой было написано «Гленденнинг Апшоу 1938-39». Рядом с ней валялась другая, с надписью "Убийства «Голубой розы». Письменные столы были перевернуты, ящики из них вынуты и отброшены прочь, то здесь, то там валялись ножницы и бутылочки клея. Осколки зеленых абажуров ламп валялись поверх распоротых диванов. К тому же, от диванов исходил резкий запах свежей мочи. Под глобусом, стоявшим когда-то на одном из шкафчиков с картотекой, Том снова увидел слова «Голубая роза». Протянув руку, он взял конверт от пластинки Гленроя Брейкстоуна.

— О, Боже, — произнес он.

Со стены над лестницей на Тома смотрело красное пятно в форме руки. В ноздри ему ударил другой резкий неприятный запах, и, повернув голову, Том увидел на пустом участке ковра кучу человеческих испражнений. Рядом лежала небольшая кучка монет. Перебравшись через кучи бумаг и несколько шкафчиков, Том оказался у лестницы. Прямо под отпечатком руки он увидел на пороге несколько красных точек.

Быстро взбежав по лестнице, Том распахнул дверь спальни. В воздухе висел запах крови и пороха. С кровати стащили матрац, а потом вспороли и кровать и матрац чем-то острым.

Посреди комнаты Том увидел лужу крови, к которой стекались ручейки, вытекавшие из-под матраца со стороны гардероба. Ковер был весь в кровавых следах ног, красных кляксах и точках. На белой двери гардероба Том увидел еще один отпечаток окровавленной руки. Чувствуя, как парит вокруг него облако небывалой жестокости, Том двинулся по скользкому от крови полу к гардеробу. Когда Том открыл дверцы, прямо на руки ему выпал труп его отца.

Шок был слишком сильным, чтобы он мог закричать. Том осторожно вынул тело из гардероба и опустил его на пол. Затем он обнял отца и стал целовать его спутанные волосы. У него возникло вдруг ощущение, словно он вылез из собственного тела — какая-то часть его отделилась и теперь парила над комнатой и видела все вокруг — вспоротую кровать, кровавые следы ног, ведущие к гардеробу и от него, точки, оставленные чем-то круглым, что обмакнули в кровь его отца. Он видел как бы со стороны самого себя, трясущегося и плачущего над телом Леймона фон Хайлица.

— Это зонтик, это следы зонтика, — сказал он самому себе, но слова эти были такими же бессмысленными, как малиновые носки или потерянные конские подковы.

Прошло довольно много времени, потом Том услышал, что кто-то распахнул настежь заднюю дверь дома. Кто-то позвал его по имени, и имя вернуло душу Тома в его тело. Осторожно положив голову отца на ковер, он пятился и пятился назад, пока не уперся в кровать. На лестнице послышались шаги. Поджав под себя ноги, Том слушал, как шаги приближаются к двери. Как только в дверях появилась фигура мужчины, Том резко кинулся на него, свалил, подмял под себя и занес над ним кулак.

— Это я, — кричал извивающийся под ним Андрес. — Это я, Том.

Том всхлипывая, слез с Андреса.

— Он там, — пробормотал юноша, но Андрес уже вскочил на ноги и кинулся в спальню. Он опустился рядом с телом на колени, погладил мертвого старика по голове и закрыл ему глаза.

Том поднялся. Ноги плохо слушались его. Лицо фон Хайлица изменилось каким-то непостижимым образом, не имевшим ничего общего с растрепанными волосами или ставшими неожиданно гладкими щеками — просто теперь это было другое лицо, которое абсолютно ничего не выражало.

— Это очень тяжело, — сказал Андрес. — Тяжело для тебя и для меня. Но мы должны немедленно уйти отсюда. Они вернутся и найдут нас здесь, а потом пристрелят обоих и скажут, что это мы убили Леймона фон Хайлица. — Он встал и внимательно посмотрел на Тома. — Не знаю, куда ты собираешься идти, но тебе необходимо переодеться. Если ты выйдешь отсюда в таком виде, тебя арестуют через несколько секунд.

Том взглянул вниз и увидел на собственных коленях кровавые пятна.

Андрес взял из шкафа костюм с вешалкой и направился к двери.

— Чем здесь пахнет? — спросил вдруг его Том.

Озадаченный, Андрес принюхался к воздуху.

— Ты прекрасно знаешь, чем здесь пахнет. Ты что — рехнулся?

— Вовсе я не рехнулся. Скажи мне, какой запах ты чувствуешь.

— Ты такой же, как он, — Андрес посмотрел на лежащее на полу тело. — Я чувствую тот же запах, что и ты. Этот запах чувствует любой, находясь рядом с человеком, которого застрелили.

— А больше ты ничего не чувствуешь?

На лице Андреса отразились тревога и отчаяние.

— А что я должен чувствовать?

— Сигары, — произнес Том.

— Многие копы курят сигары, — Андрес взял Тома за руку и повел по коридору к лестнице.

— Сними ботинки, — сказал Андрес, когда они вошли в кухню. Он снял с вешалки пиджак и перекинул через руку брюки.

— Прямо здесь?

— Снимай ботинки, — повторил Андрес. — Ты слишком здоровый, чтобы переодеваться в машине.

Том развязал шнурки и снял ботинки. Он передал испачканный в крови пиджак, жилет и брюки Андресу, Андрес смял их и взял под мышку. Затем он профессиональным движением портного протянул Тому брюки, но тут же отдернул руку.

— Погоди, сначала вымой руки.

Том покорно подошел к раковине и только сейчас заметил, что руки его испачканы кровью. Он поглядел на Андреса и увидел у него на рубашке несколько красных пятен.

— Ну давай же, — поторопил его Андрес. Том начал медленно смывать с ладоней кровь.

Когда он надел чистые брюки и завязал ботинки, Андрес протянул ему ремень и стал внимательно смотреть, как Том пытается застегнуть его на нужную дырочку. Снова жилет, снова пиджак.

— Твоя карточка, — сказал Том. Андрес хлопнул себя ладонью по лбу и стал шарить в карманах испачканного кровью пиджака, пока не нашел то, что искал. Он положил карточку в карман рубашки, но потом достал ее и протянул Тому.

Они прошли за гаражом и вышли на задний двор большого белого дома, третьего по счету от дома Спенсов. Котла-то, в то время, которое ушло теперь безвозвратно и казалось прошлой жизнью, в доме этом жила семья по фамилии Харбиндер. Теперь дом был пуст, как и дом Харбиндеров на Игл-лейк, а сами они увезли в Европу свою двадцатилетнюю дочь, чтобы девушка забыла механика, за которого в порыве страсти неосторожно вышла замуж.

— Если бы я знал, что делать дальше, то обязательно сказал бы тебе, — произнес Андрес.

— Я должен поговорить с одним полицейским, — сказал Том.

— С полицейским! Но ведь то, что мы видели, сделала полиция.

— Только не этот человек, — твердо сказал Том.

66

В самом конце Калле Хоффманн находилась залитая бетоном площадь под названием Армори-плейс. Здесь стояли скамейки, росли ряды пальм, а между двумя рядами каменных ступеней, ведущих к входу в полицейское управление и суд Милл Уолк, были посажены бугонвилии. Оба здания, представлявшие собой большие белые кубы, выделялись на фоне ярко-синего неба. На другой стороне Армори-плейс находились казначейство, здание парламента, старая резиденция губернатора и правительственная типография. От Армори-плейс расходились в разные стороны узкие улочки с изобилием ресторанов, кафе, баров, аптек, адвокатских контор, магазинчиков, торгующих канцелярскими принадлежностями и лавок букинистов. Именно на одну из таких улиц под названием Аллея сахарного тростника Андрес с неохотой согласился отвезти Тома.

— Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? — спросил Том.

— Нет, — честно признался Том. — Но Леймон собирался встретиться с человеком, пока его не перехватили другие полицейские. Я не знаю, кому еще я могу доверять.

— Может быть, ты не можешь доверять и ему тоже, — сказал Андрес.

Том вспомнил, что Хобарт Эллингтон рассказал ему, как Натчез ждал целый час в задней комнате его магазина и сказал:

— Но ведь должен же я с чего-то начинать.

Андрес сказал, что подождет его за углом, Том зашел в маленькую греческую кофейню, заказал чашечку кофе и отнес ее в кабинку у стены. Сев за стол, он пригубил обжигающий напиток. На мгновение к нему вернулись боль и отчаяние — он позволил себе вспомнить о смерти Леймона фон Хайлица, — и Том наклонился над чашкой кофе, чтобы спрятать слезы.

«Я — любитель преступлений». Конечно, это звучит немного абсурдно.

Смахнув слезы, Том направился к телефону-автомату в задней части кафе. Рядом с телефоном висел на потрепанном шнуре справочник абонентов Милл Уолк с фотографией Армори-плейс на обложке. Фотография была сделана так, что создавалось впечатление, будто снимали маленький красивый уголок тропического городка — белые строения и пальмы на фоне ярко-голубого неба. Том набрал номер полицейского управления, напечатанный на развороте справочника.

Потребовалось довольно много времени, чтобы ему позвали наконец Дэвида Натчеза, а когда тот взял трубку, голос его звучал сухо и недружелюбно.

— Детектив Натчез слушает. Что вам надо?

— Я хочу поговорить с вами. Я в маленькой греческой кофейне как раз за Армори-плейс.

— Вы хотите поговорить со мной. А нельзя ли немного уточнить тему нашей беседы.

— Вчера вечером вы должны были встретиться с Леймоном фон Хайлицом в задней комнате магазина, находящегося напротив отеля «Сент Алвин». Я хотел поговорить о том, что он собирался вам рассказать.

— Но он так и не пришел, — сказал Натчез. — И, честно говоря, ваш звонок вызывает у меня большие подозрения.

— Фон Хайлиц мертв, — сказал Том. — Двое полицейских, должно быть, схватили его, как только он вышел из отеля. Его доставили в его собственный дом и там убили. Потом полицейские перевернули дом. Вас интересуют такие вещи, детектив Натчез? Надеюсь, что да, потому что больше мне не с кем об этом поговорить.

— Кто вы такой?

— Я — человек, который написал капитану Бишопу о Хасслгарде.

Последовала долгая пауза.

— Думаю, что я просто обязан хотя бы посмотреть на вас, — сказал наконец Натчез.

— Я сижу в маленькой...

— Я знаю это место, — перебил его Натчез и повесил трубку.

Том вернулся в свою кабинку и сел лицом к двери. Что-то должно было случиться сейчас, и для него почти не имело значения, что именно случится. Один человек войдет в эту дверь или целая дюжина. Человек, который выслушает его, или люди, которые схватят его и убьют. Вот будет интересно, когда они обнаружат, что он уже мертв, но вряд ли это заинтересует их надолго. На следующий день они будут сидеть в другом баре, попивая свой любимый ром и разговаривая о замечательных, спокойных дежурствах. Вся жизнь Тома до этого момента словно закрылась перед ним, отделилась и уплыла куда-то сама по себе, подобно тому, как сознание покинуло его тело в залитой кровью спальне его отца. И сейчас от Тома осталась лишь та часть, которая склонялась несколько часов назад над телом Леймона фон Хайлица. А теперь он должен был доделать работу мистера Тени. Том глотнул остывшего кофе и стал ждать, что же произойдет дальше.

Примерно через шесть минут — ровно столько времени, сколько требовалось человеку, чтобы повесить трубку, спуститься с последнего этажа здания полицейского управления, потом по широким ступеням на Армори-плейс, пройти по узким улочкам с названиями времен колониального Милл Уолк — острова, который больше не существовал, на Аллею сахарного тростника, — мимо окна кофейни к двери прошел коренастый мужчина в темно-синем костюме.

Он сразу заметил Тома, и по его цепкому взгляду Том понял, что Натчез мгновенно оценил обстановку, вобрал в себя все, что видел вокруг: небритого грека, продававшего кофе, огромный кусок свинины, вращающийся на вертеле гриля, выставленного в окне, телефон, двери в туалет, увеличенные черно-белые фотографии с видами Пороса, висевшие над кабинками, старушку с ребенком, сидевшую у стойки в передней части кафе, — в общем, все то, что Том просто не замечал до этой секунды. А сейчас внимание его вдруг сфокусировалось на всех этих деталях, и Том понял, что только внимание, повышенное внимание поможет ему остаться в живых.

Он шел мимо ряда кабинок, мускулистый мужчина, которого Том видел до этого мельком всего один раз. Самый обычный мужчина с короткими темными волосами и крупными чертами лица. И все же от него исходила какая-то энергия, полностью отрицавшая любую неопределенность и не признававшая многочисленных оттенков серого цвета. Зияющая пропасть отделяла этого человека от таких людей, как Леймон фон Хайлиц: Том понял, что хорошим детективом можно быть двумя способами, и такие люди, как Дэвид Натчез, всегда будут считать людей типа фон Хайлица слишком испорченными, пристрастными и театральными, чтобы принимать их всерьез.

Натчез жестом попросил, чтобы ему сделали чашку кофе и, скользнув в кабинку, уселся напротив Тома. За следующие полторы минуты он почти полностью разрушил теорию, выстроенную только что Томом.

— Вы уверены, что фон Хайлиц мертв? — быстро спросил Натчез.

— Я только что видел его труп. Кстати, меня зовут Том Пасмор.

— Я знаю это, — Натчез улыбнулся. — Вы были в больнице в тот день, когда умер Майкл Менденхолл. И у вас был очень интересный разговор с доктором Милтоном и капитаном Бишопом.

— А я и не думал, что вы заметили меня тогда.

— Не знаю, почему вы так решили — ведь вы сразу заметили, что я замечаю все вокруг, когда я подходил к кофейне. — Грек принес Натчезу кофе, и тот потянулся к чашке, не сводя глаз с лица Тома. — Вообще-то на острове преобладает мнение, что вы умерли от отравления угарным газом в больнице на севере. Насколько я понимаю, на самом деле вы вернулись сюда с фон Хайлицом. — Натчез глотнул кофе. — Несмотря на все, что случилось, я завидую твоим отношениям с этим человеком. Я ничего не знал о Леймон фон Хайлице, пока капитан Бишоп не послал меня к нему в дом, чтобы принести машинку, на которой предположительно напечатали письмо, касавшееся Хасслгарда. Но, познакомившись с мистером Тенью, я постарался разузнать о нем побольше. Он был великим человеком — я не из тех, кто привык произносить громкие слова всуе. Я очень уважаю его. Тот человек был настоящим, природным гением своего дела. Жаль, что мне так и не представилась возможность познакомиться с ним поближе.

На Тома снова накатила волна эмоций, и он отвернулся, чтобы скрыть набежавшие на глаза слезы. У него, как у ребенка, дрожал подбородок. Твердая рука Натчеза сжала его запястье.

— Послушай, Том, многое из того, что происходит на этом острове, просто невыносимо для меня. Но когда негодяи Фултона Бишопа убивают величайшего детектива нашего столетия за пять минут до того, как он должен был встретиться со мной, я считаю это личным оскорблением. Мы будем сидеть с тобой тут, пока ты не расскажешь все, что знаешь. Теперь я никогда уже не смогу поработать с Леймоном фон Хайлицом, и ты тоже, но мне кажется, мы можем быть очень полезны друг другу. — Натчез отпустил запястье Тома. — Расскажи мне о письме, которое ты написал.

— Мне придется начать с того дня, когда Уэнделл Хазек появился пьяный перед нашим домом с целым мешком камней, — сказал Том.

Натчез поставил локти на стол и, подперев руками подбородок, приготовился слушать.

* * *

Спустя полчаса Том закончил свой рассказ словами:

— На полу спальни, где я нашел его, я заметил ровные круглые пятнышки. Они остались в тех местах, где зонтик моего дедушки попадал в пятна крови фон Хайлица. И еще я почувствовал запах сигар. И я подумал, что он стоял там и наблюдал, как убивали Леймона, запихивали его тело в гардероб. Я чуть не сошел с ума, вспоминая, как разозлился на Леймона только за то, что он открыл мне глаза на горькую правду. В общем, после того как Андрес увел меня оттуда, заставил переодеться в чистый костюм, единственное, что я смог придумать, это позвонить вам.

— Так значит, ты действительно сделал это все, — произнес Натчез. — Черт меня побери!

— Нет, я просто был рядом с ним, — сказал Том. — Я не решался даже допустить мысль, что мой дедушка мог убить Джанин Тилман и Антона Гетца.

— И все же ты узнал это. И ты вычислил, кто убил Мариту Хасслгард. И это была твоя идея — написать письма, которые вспугнули Глена Апшоу...

— До такой степени, что он убил моего отца.

— Апшоу убил бы и тебя, если бы ты пошел с фон Хайлицом. К тому же, судя по твоим словам, у фон Хайлица возникла та же самая идея.

«Но он никогда бы не узнал о записках, если бы я не рассказал ему», — подумал Том, и в мозгу его снова всплыли имена всех людей, которые остались бы живы, если бы он спокойно доехал до квартиры Денниса Хэндли, чтобы посмотреть рукопись «потерь при Пойнтоне». Фоксвелл Эдвардс, Фридрих Хасслгард, Майкл Менденхолл и Роман Клинк, Барбара Дин, Леймон фон Хайлиц.

— Единственная ошибка, которую ты совершил, — сказал Натчез, — состояла в том, что ты адресовал письмо не тому полицейскому. А сейчас мы отправимся в Клуб основателей и сообщим Гленденнингу Апшоу кое-какие неприятные новости. — Он встал и положил на стол три доллара.

Том тоже встал и увидел за окном фигуру человека, тревожно наблюдающего за ним.

— Твой друг Андрес? — спросил Натчез.

Том кивнул.

— Настоящий сторожевой пес, правда? — Натчез вышел из кафе.

Увидев его, Андрес попятился, тревожно глядя на Тома.

— Погодите, — сказал Натчез.

— Все в порядке, Андрес, — успокоил его Том. Но Андрес сделал еще шаг назад. — Это человек, с которым хотел поговорить Леймон фон Хайлиц. Сейчас мы с ним поедем к моему дедушке. Поезжай домой — я позвоню тебе, когда все будет закончено.

Повернувшись, Андрес пошел за угол, где оставил машину, продолжая, однако, бросать назад полные тревоги взгляды.

Том и Натчез прошли узкими улочками к задней части здания управления полиции. Детектив велел Тому ждать его на площади — Натчез подъедет за ним на машине — и направился в сторону гаража. Том прошел мимо типографии в другой конец площади, чувствуя, как выделяется среди окружающих в костюме отца. Полицейские в синей форме сидели, подставив физиономии солнцу, на скамейках под пальмами. Том услышал звон церковных колоколов, и только сейчас понял, что сегодня воскресенье.

* * *

— Я никак не могу понять одну вещь, — сказал Натчез, останавливая машину перед помещением для охраны на въезде в Клуб основателей. — Как связались друг с другом твой дедушка и Фултон Бишоп. Ведь Фултон Бишоп был самым обычном молодым полицейским с западной части острова. Не думаю, чтобы он когда-либо проявлял неординарные способности, но кто-то всегда следил за его карьерой, добивался, чтобы его постоянно повышали по службе и сразу же забирали у него дела, с которыми он явно не мог справиться. — Спешащий к ним охранник презрительно разглядывал видавший виды черный «студебеккер», который взял в гараже полицейского управления Натчез. — Взять хотя бы это дело с убийствами «Голубой розы». Бишоп запутался в этом деле так, что дальше некуда. Но вместо того, чтобы послать его, отстранив от дела, на маленький тихий участок вроде Элм-гроув, его снова повысили в звании и перевели в управление, а Дэмрок...

Охранник обошел машину и склонился к окну со стороны Натчеза.

— Вы приехали по делу, сэр? — спросил он. Натчез расстегнул портмоне и, вынув оттуда полицейский значок, сунул его прямо под нос охраннику.

— Отойдите от машины или я проеду прямо по вашим ногам, — сказал он.

Охранник быстро убрал с окна руки и испуганно попятился назад.

— Да, сэр, — пробормотал он. Натчез въехал во владения клуба.

— А Дэмрок, — продолжил он прерванный разговор, — увяз в этом деле по уши, и это постепенно свело его с ума. Я не очень хорошо знаком с этим местом. Куда ехать дальше?

— Направо, — сказал Том. — Так значит, вы не верите в то, что убийства «Голубой розы» совершил Дэмрок?

— Сам Дэмрок наверняка считал, что это он их совершил. А почему фон Хайлиц никогда не работал над этим делом?

— Убийства «Голубой розы» интересовали его, это все, что я знаю. Леймон сказал мне, что в те годы он был все время занят расследованием разных других дел, а когда освободился и смог заняться этими убийствами, дело уже считалось раскрытым... А теперь поезжайте вон туда.

Натчез свернул с Сьюзан Ленглен-лейн на Бобби Джоунс-трейл и сказал:

— Господи, кто только давал названия этим улицам? Джо Раддлер?

Том показал пальцем на дом деда, и Натчез остановил машину.

Я, конечно, тоже люблю спорт, — продолжал Натчез. — Но этот парень своими воплями оскорбляет вкус общественности.

Они вышли из машины.

— Что вы собираетесь ему сказать? — спросил Том.

— Соображу по ходу дела.

Натчез быстро взбежал по ступенькам. Они прошли по террасе и зашли через арку во внутренний дворик бунгало. Натчез нажал на кнопку звонка.

— У него есть слуги?

— Мистер и миссис Кингзли. Им обоим за восемьдесят.

Натчез снова позвонил, но прошло еще несколько минут, прежде чем они услышали за дверью шарканье Кингзли.

Натчез не снимал палец со звонка, пока дверь не открылас,ь и в проеме не появилась костлявая фигура дворецкого.

— Извините, сэр, но мистера Апшоу нет... — Кингзли увидел Тома, стоящего за спиной Натчеза, и его и без того бледное лицо стало белее бумаги. Лицо его напоминало череп.

— Здравствуйте, Кингзли, — произнес Том.

Старик попятился от двери, жадно ловя ртом воздух. Натчез мягко надавил на дверь. Если бы он нажал сильнее, Кингзли вряд ли удержался бы на ногах.

— Маета Том, — пробормотал дворецкий. — А мы думали... — Он остановился, чтобы перевести дыхание. На Кингзли не было ливреи, рукава рубашки были закатаны.

— Я знаю, — сказал Том. — Газета допустила ошибку. Где мой дедушка?

Натчез вошел в прихожую и быстро прошел в коридор, ведущий к гостиной и кабинету, а дальше — к столовой и задней веранде. Натчез свернул в кабинет. Кингзли испуганно посмотрел ему вслед.

— Мистера Апшоу нет, маета Том, — сказал он. — Он спешно уехал куда-то около часа назад и оставил распоряжение упаковать его вещи. Он сказал, что проведет остаток лета в «Спокойствии», — Кингзли присел на стоявшую рядом маленькую деревянную скамеечку.

— А он не сказал, куда поехал?

— Мистер Апшоу сказал, что я не должен разговаривать с репортерами и не должен никого пускать в дом — но мы, конечно же, не знали, что вы... — Кингзли, как завороженный, смотрел на Тома. — Мне так стыдно вспоминать тот день, когда вы звонили сюда с Игл-лейк. После этого ваш дедушка был так подавлен. Мы все ждали сообщения о ваших похоронах, поэтому, когда сегодня раздался этот звонок...

Натчез быстро вышел в коридор и сердито посмотрел на дворецкого. За ним шла испуганная миссис Кингзли.

— Его нет, — сказал он, затем спросил, обращаясь к Кингзли. — Что еще за звонок?

— Звонили из полиции Игл-лейк, — сказала миссис Кингзли. — Мой муж как раз упаковывал вещи в спальне мистера Апшоу, и трубку взяла я.

— Звонил мистер Трухарт? — спросил Том.

— Нет, не думаю, что его звали так, маета Том. У него была какая-то немного странная фамилия.

— Спайчалла, — почти что простонал Том.

— Да, точно. Когда мистер Апшоу повесил трубку, он велел мне позвонить в агентство и заказать ему билет до Венесуэлы на ближайший рейс. Я попыталась заказать билет на сегодня, но по воскресеньям международных рейсов нет. Тогда мистер Апшоу сказал, что сделает это сам.

— Наверное, заговорил Нэппи, — сказал Том. — Или они арестовали человека, который поджег дом, а Джерри раскололся и назвал имя моего дедушки.

— Твой дедушка всегда был замечательным человеком, — сказала миссис Кингзли. — Ты должен об этом помнить.

— Кто такой Спайчалла?

— Заместитель начальника полиции Игл-лейк. Идиот, каких мало.

— Так он позвонил сюда? — пророкотал вдруг Натчез. — Скорее за мной. — И он почти бегом кинулся к кабинету.

Когда Том вошел, Натчез был уже возле стола и держал в руке телефонную трубку, требуя, чтобы его соединили с шефом полиции городка Игл-лейк, штат Висконсин. Другой рукой он открывал по очереди все ящики письменного стола.

— Где у него сейф? — спросил Натчез, обернувшись к Тому. Том подошел к стене у окна и начал ощупывать панели.

— Дайте мне шефа Трухарта, — произнес Натчез. — Шеф, с вами говорит детектив Натчез из полиции Милл Уолк. Я нахожусь вместе с Томом Пасмором в доме Гленденнинга Апшоу. Апшоу спешно уехал, переговорив с одним из ваших людей, который сам позвонил ему сюда. Что там у вас, черт подери, происходит?

Одна из панелей поддалась под руками Тома. Он водил по краю ее пальцем, пока не нащупал небольшое отверстие. Том потянул на себя, и в стене открылась квадратная дверца. За ней, чуть глубже, была другая, запиравшаяся на самый обычный крючок. Том снял его и отпер вторую дверь. Внутри было абсолютно пусто.

— Ваш друг мертв, — сообщил в телефонную трубку Натчез. — Том нашел его труп сегодня утром.

Том подошел к дивану, стоявшему ближе к веранде, и устало опустился на него.

— Спайчалла подумал, что?.. Но если вы ждали этого звонка из Маринетт, то почему вас не было на месте?

— Он подрабатывал пилотом, — сказал Том.

— Ах, подрабатывал пилотом! — Зарычал в телефон Натчез. Помолчав минуту, он сказал. — Да, я обвиняю вас... Что ж, я очень рад, что вы и сами вините себя, но нам от этого не легче, шеф Трухарт. Хорошо, постарайтесь исправить то, что сможете, а я еще позвоню вам.

Натчез швырнул трубку на рычаг. Лицо его было багровым.

— За вчерашний день твой дедушка дважды звонил в полицию Игл-лейк и справлялся о том, как идет расследование причин пожара. А сегодня, когда этот идиот Спайчалла получил информацию о том, что в Маринетт полиция арестовала парня, который поджег дом, он решил выслужиться и первым сообщить эту новость Глену Апшоу, — Натчез развернулся на вращающемся кресле. — А теперь, пожалуйста, скажи мне, что все бумаги еще там.

— В сейфе пусто, — разочаровал его Том.

Натчез внимательно посмотрел на молодого человека.

— Ты хоть понимаешь, как ужасно все складывается? — спросил он.

— Думаю, что да, — кивнул Том.

Натчез открыл рот, словно желая что-то сказать, но тут же снова закрыл его.

— Глен Апшоу по-прежнему думает, что я мертв, не так ли? — уточнил Том.

— Но это ничего нам не даст, если ему удастся сесть в самолет.

— Ему нужно какое-то место, чтобы переждать. И спрятать компрометирующие его документы.

Миссис Кингзли попыталась войти в комнату.

— Уйдите отсюда, — резко сказал ей Натчез.

Но женщина не обратила на него никакого внимания.

— Ты должен защищать своего дедушку, — сказала она Тому. — Не помогай этому человеку. Ты делаешь это только потому, что ты слабак — он всегда так говорил. — Том удивленно поднял глаза и увидел, что старуху охватила настоящая ярость. — Он собирался послать тебя в колледж и помочь тебе сделать карьеру, а чем платишь ему ты? Пришел в его дом с полицейским, изменившим своему долгу. Твой дедушка — великий человек, а ты помогаешь врагам разрушить его жизнь.

Кингзли, появившись на пороге, попытался заставить жену замолчать.

— Тебе должно быть стыдно жить на этом свете, — не унималась старуха. — Я слышала, как ты защищал эту медсестру, спорил с доктором Милтоном, когда вы с матерью приезжали сюда на ленч.

— Вы знаете, куда он поехал? — спросил Том.

— Нет, — ответил за жену Кингзли.

— Ведь ты вырос на Истерн Шор-роуд, — продолжала миссис Кингзли. — И ты должен был... — Она отвернулась от Тома и стала сверлить Натчеза глазами, полными презрения и ненависти.

— Истерн Шор-роуд, — повторил Том. — Понимаю. Так вы считаете, что я должен был вести себя по-другому. И как же я должен вести себя, миссис Кингзли?

— Я не знаю, куда отправился мистер Апшоу, — быстро сказала старуха. — Но вы никогда его не найдете.

— А вот тут вы ошибаетесь, — произнес Том. Внутри его зазвучали вдруг голоса Барбары Дин и Нэнси Ветивер, и Том почувствовал себя настолько спокойным и уверенным, что смог даже улыбнуться миссис Кингзли.

Старуха быстро повернулась и, протиснувшись мимо мужа, выбежала в коридор. Все трое слышали, как она пробежала по коридору, а затем за ней захлопнулась дверь спальни.

— Он никогда не говорил нам, куда отправляется, — сказал Кингзли. — А моя жена просто очень расстроена. Она боится того, что может произойти дальше. Маета Том, она вовсе не имела в виду... — Дворецкий покачал головой.

— Я знаю, что он ничего не сказал вам, — произнес Том. — Но я также знаю, куда он поехал, — Натчез вскочил из-за стола, Том тоже встал. — Можете больше не собирать его вещи, Кингзли.

Старик уныло поплелся по коридору, Том и Натчез следовали за ним.

— Мы выйдем сами, — сказал Том.

Кингзли повернулся и пошел в другую сторону, словно тут же забыв об их существовании.

Пройдя по длинному коридору, Том и Натчез вышли наружу, на залитый жарким солнцем внутренний дворик.

— Ну хорошо, — сказал Натчез. — И куда же делся этот старый негодяй?

— На Истерн Шор-роуд, — произнес Том.

Они быстро пошли к машине. Обходя машину, Натчез вопросительно посмотрел на Тома. Тот загадочно улыбнулся, залезая внутрь раскалившейся на солнце машины. Натчез сел за руль.

— Только это совсем другая Истерн Шор-роуд, — сказал Том.

67

— Его сестра? — переспросил Натчез. — А я и не знал, что у него есть сестра.

Они проехали мимо отеля «Сент Алвин», ломбарда и кафе «Домашние закуски».

— Причиной того, что мой дед руководил карьерой Фултона Бишопа, была Кармен Бишоп. Барбара Дин рассказала мне о ней однажды, когда я обедал у нее дома. Когда-то, когда только открыли больницу Шейди-Маунт, Кармен была помощницей медсестры. Ей было тогда лет семнадцать-восемнадцать, и мой дедушка иногда появлялся с ней на людях. Так же он вел себя и с Барбарой Дин. Обе девушки были очень хорошенькие, но больше между ними не было ничего общего.

— Но ведь твоему деду было тогда за тридцать — скорее даже под сорок — и он заводил романы с семнадцатилетними?

— Нет, дело не в этом. Он не заводил с ними романы. Просто любил появляться с девушками на публике. Хотел, чтобы их видели вместе. Не думаю, чтобы его вообще интересовали романы. Он использовал этих девушек другим способом.

— И каким же? — на лице Натчеза отразились одновременно интерес и скептицизм, словно он задавал этот вопрос только лишь чтобы посмотреть, какой ответ придумает на него Том, а вообще-то речь идет об истории, которой он интересуется лишь из чистого любопытства. Ведь дело не только в сестре Фултона Бишопа, ясно говорил его взгляд. Том и сам знал, что дело не только в этом. Все упиралось в те факты, которые обнаружил когда-то Баз Лейнг, читая истории болезни пациентов Бони Милтона.

— Он появлялся с ними на людях, чтобы выглядеть нормальным, — сказал Том, вспоминая монотонные крики, которыми оглашала по ночам дом Глория Пасмор. — Не просто нормальным, а даже добрым. Он делал для этих девушек много хорошего, а они способствовали тому, что у него была репутация мужчины. В то время он проводил в больнице много времени, и вокруг всегда было много молоденьких девушек. А встретившись с Кармен Бишоп, он нашел себе превосходную пару. Барбара Дин сказала, что в конце концов мой дедушка научился уважать Кармен. Она делала то, что он хотел, в больнице, появлялась с ним на людях, а взамен Глен обеспечивал карьеру ее брату.

— "Она делала то, что он хотел, в больнице", — повторил Натчез. — Это означает именно то, о чем я подумал?

— Репутация Барбары Дин была разрушена, когда ее обвинили в том, что она стала причиной смерти офицера полиции, тяжело раненного в перестрелке.

— В Шейди-Маунт, — задумчиво произнес Натчез. — Где всем заправляет Бонавентуре Милтон.

— Не думаю, что они построили больницу специально, дабы избавляться от неугодных, но раз уж она существовала...

— ...и считалась лучшей больницей на острове...

— ...человек вроде Кармен Бишоп был им просто необходим, — продолжил за Натчеза Том. — Держу пари, что Баз Лейнг не умер после нападения убийцы только лишь потому, что его отвезли в Сент-Мэри Нивз.

— А мне показалось, что ты только что говорил, будто у Леймона фон Хайлица никогда не было времени заняться расследованием убийств «Голубой розы».

— Действительно не было... просто я размышляю сейчас над тем, что рассказал мне сегодня утром доктор Лейнг.

Они проехали между консервной фабрикой и нефтеперерабатывающим заводом и спустились к Уизел Холлоу.

— Вы видели когда-нибудь третий ярус? — спросил Том.

Натчез покачал головой, не глядя на Тома. Он не мог отвести глаз от унылых кварталов, где люди жили в домах, стенами которых были старые одеяла, натянутые на деревянные столбы. По взгляду Натчеза Том сразу понял, что он вообще никогда не бывал в «Райских кущах».

Они миновали перекресток, и Том увидел знакомую заваленную мусором улочку, в конце которой виднелся обгорелый остов спортивной машины. Сверху на нее был наброшен старый холст, а в окно виднелся втащенный внутрь стул. Кто-то успел превратить «корвет» Фридриха Хасслгарда в однокомнатную квартиру. Машина ехала вверх по холму.

Номера улиц начинались теперь уже не на двадцать, а на тридцать. Они миновали церковь, рядом с которой стояло множество велосипедов, свернули на Тридцать пятую улицу, проехали мимо зоопарка, мимо площадки для игры в крикет в южном конце парка, мимо кипарисов со спутанными ветвями, а затем, спустившись с холма вниз, въехали в «Рай Максвелла».

Дома загораживали солнце. «Старая одежда дешево. Продаем и покупаем человеческие волосы». Где-то за этими покосившимися лачугами находилось болото, превращенное в свалку, а в золоченой раме на стене комнаты Хэтти Баскомб висел мистер Рембрандт. Том указал на почти невидимую дорожку, уходящую под арку, и сказал:

— Нам сюда.

Натчез вел машину мимо облупленных стен домов и окон, завешанных грязными сетями, пока они не оказались на дне мощеного колодца, куда выходили со всех сторон окованные железом двери.

— А что будет с машиной? — спросил Натчез.

— Перси позаботится о ней, — сказал Том.

Одна из дверей открылась, и на пороге появился бородач в кожаном переднике, пристально вглядывающийся в грязную полутьму.

68

Том первым вошел под арку, ведущую на Первый ярус, Дэвид Натчез следовал за ним.

— Я приходил сюда, чтобы повидать медсестру Нэнси Ветивер, которую уволили из больницы, потому что она ухаживала за Майком Менденхоллом слишком хорошо, чтобы это могло понравиться доктору Милтону, — сказал Том. — Они боялись того, что может рассказать Менденхолл. И он действительно рассказал очень многое. Именно от Нэнси я впервые услышал ваше имя.

— Иди помедленнее, — попросил Натчез.

Они шли мимо баров и обшарпанных домов Первого яруса. В воздухе стоял запах канализации, из проходов, уводящих глубже в дебри «Рая Максвелла», слышались приглушенные голоса. Впереди то вспыхивал, то гас знак, приглашавший посетить бар «У Фредо».

— Фултон Бишоп и его сестра выросли на Третьем ярусе, — сказал Том. — Мой дедушка построил этот район. Это был его первый крупный проект. Он как никто другой знает, что здесь можно прекрасно спрятаться.

— А ты помнишь, как подняться на Второй ярус? — спросил Натчез. Оказавшись в центре мощеной площадки, он увидел внизу табличку с именами Гленденнинга Апшоу и Максвелла Редвинга.

— Надеюсь, что да, — ответил Том, рассеянно оглядываясь. С полдюжины кривых улочек вели от площади к едва видимым в темноте улицам пошире. На веревках, натянутых между домами, висело одинаковое белье, одинаковые мужчины в лохмотьях передавали друг другу, стоя на крыльце, бутылку с выпивкой. Над кучей грязи недалеко от таблички вились мухи. Том свернул в узкий кирпичный проход, начинавшийся под нависавшей сверху деревянной мансардой, и шел вперед до тех пор, пока не увидел на вставшей перед ним кирпичной стене надпись «Эджуотер-трейл».

— Вот здесь.

Они шли по мощеной улочке между черными деревянными стенами, которые Том очень хорошо запомнил в прошлый раз. Какая-то женщина, увидев их, прижалась к стене, мимо пробежал плачущий ребенок. Запах экскрементов становился все сильнее. Том показал пальцем на длинную лестницу, начинавшуюся по другую сторону ручья, текущего посреди улицы. Перепрыгнув через ручей, они подбежали к лестнице и стали подниматься по ступеням. Натчез следовал за Томом сквозь гулкую темноту, пока они не оказались на вершине лестницы. Дальше начиналась другая, ведущая вниз, обратно на Первый ярус.

На всех стоящих вокруг домах были деревянные балконы, а на каждом углу — небольшие лестницы, ведущие вниз, к аркадам узких запутанных улиц.

— Когда я был здесь, — тихо сказал Том. Атмосфера, царящая в этом месте почему-то побуждала его говорить шепотом. — Я видел Фултона Бишопа. Он спустился по ступеньками и пошел через площадь вон к тому углу.

Натчез и Том спустились по ступеням и пошли через площадь. Время от времени от стен отделялись фигуры мужчин, наблюдающих за их передвижениями. Том остановился ненадолго на углу дома, где прошло детство Нэнси Ветивер, затем двинулся дальше.

Они дошли до узкого бетонного мостика через грязный ручей. Слева начиналась лестница, ведущая вниз, к нескольким покосившимся строениям из кирпича. Огромная черная крыса, выскочив из дыры в бетоне, исчезла в проеме между двумя зданиями. Справа от моста бетонная площадка переходила в улицу, петляющую меж деревянных домов. Том слышал сзади шаги Натчеза. Он свернул направо.

Дома стояли все теснее и теснее друг к другу. Дойдя до того места, где улица делилась на две части, Том выбрал левый проход, потому что правый вел вниз, в тупик, где виднелись пустой двор и какие-то мрачные дома.

Пройдя мимо заколоченного магазина, они оказались в жилом квартале. Женщины высовывались из окон и смотрели, как они спускаются вниз. У Тома было такой чувство, что они ходят кругами под Вторым ярусом, и только видя иногда над головой голубое небо, он понимал, что они постепенно продвигаются по склону холма вниз, к старому туземному кварталу.

Неожиданно улица расширилась, а бетон под ногами уступил место кирпичу. У стены покосившегося здания стояла сломанная тележка. Двое мужчин, разговаривавших рядом, при их приближении предпочли скрыться за дверью.

— Они все ведут себя так, когда видят полицейского, — сказал Натчез. — А вот это, должно быть, Третий ярус.

Третий ярус представлял собой как бы комбинацию Первого и Второго — деревянные переходы и навесные лестницы лепились к стенам четырехэтажных домов. На улицах валялись солома и осколки бутылок. Над всем ярусом висела куполообразная деревянная крыша, от которой внутри было еще темнее. Из бара на первом этаже одного из домов доносились приглушенные звуки рок-н-рола. Шаги, следующие за ними по бетонному покрытию, замедлились, затем затихли вовсе. Натчез отскочил в один из проходов, и, прижавшись к стене здания, вынул длинноствольный пистолет и выглянул из-за угла здания. Затем, покачав головой, он засунул пистолет обратно в кобуру.

— Хочу заметить, — спокойно произнес он. — Что мы сэкономили бы кучу времени и нервов, если бы подъехали к этому месту с другой стороны.

— Почему? — удивился Том.

— Потому что сейчас мы как раз находимся на другой стороне. — Натчез кивнул головой в сторону арки, за которой начиналось что-то вроде тоннеля, ведущего вниз. На другом конце этого тоннеля виднелась, уменьшенная, словно на нее смотрели в перевернутую подзорную трубу, машина, съезжавшая вниз по холму. Том устало привалился к стене здания.

Они стояли в тени одного из деревянных переходов и смотрели на обшарпанные темные стены дома на другой стороне площади. В воздухе плыли запахи канализации, несвежего пива, немытых тел, совмещенных санузлов, а также приглушенные звуки голосов и работающих радиоприемников. За одним из окон вскрикнула женщина, за другим Джо Раддлер выкрикивал бейсбольный счет. Кровь стучала у Тома в висках. И еще немного щипало глаза.

— У вас есть какие-нибудь гениальные идеи? — спросил он Дэвида Натчеза.

— Мне не очень-то хочется стучаться в сотни дверей. Если он здесь, надо придумать что-то такое, что заставило бы его выйти.

— Да, он здесь. Он прячется где-то наверху, ненавидя каждую секунду своей жизни, которую вынужден провести в этом месте. — Том чувствовал, что это правда. Он заставил Натчеза привести себя сюда, повинуясь какому-то смутному предчувствию, но сейчас, оказавшись здесь, он точно знал, что это было единственное место на всем острове, куда пошел бы прятаться Гленденнинг Апшоу. Все рушилось вокруг него, а Глен всегда любил, чтобы женщины помогали ему разгребать результаты его неприятностей. У него не было друзей — только люди, которые были ему что-нибудь должны. Том подумал, что Кармен Бишоп, наверное, была в жизни его дедушки единственным человеком, способным его понять.

— Тогда надо выманить его отсюда.

— Правильно, — сказал Том. — Если мы просто встанем тут и начнем выкрикивать его имя, он никогда не покажется. Надо придумать что-то такое, на что должен откликнуться только мой дед, и никто другой, — что-то, что звучало бы бессмысленно для здешних обитателей, но заставило бы Глена Апшоу почувствовать себя так, словно его жалит одновременно тысяча пчел.

Натчез, нахмурившись, повернулся к Тому. Он не мог видеть в темноте, что молодой человек улыбнулся.

— Как две тысячи пчел, — добавил он.

— Ну и что же это может быть?

— Он приказал убить Леймона фон Хайлица, потому что считал, что мой отец — единственный человек, которому известно о существовании записок Джанин Тилман. А это означало, что мистер Тень наконец-то догадался, что с ней случилось на самом деле.

Том скорее почувствовал, чем увидел, что Натчез кивнул.

— Значит, надо убедить его, что об этих записках знает кто-то еще. Он может узнать мой голос, но не узнает ваш. Как вы смотрите на то, чтобы выйти на середину улицы и крикнуть: «Это продолжалось слишком долго».

— Что ж, попробую, — Натчез вышел из тени перехода и, сложив руки рупором и закричал:

— Это продолжалось слишком долго!

Он тут же вернулся на свое прежнее место. Радиоприемники продолжали работать, но все остальные голоса стихли.

— Меня услышали, — прошептал Натчез.

Том подсказал ему, что кричать дальше, и Натчез снова вышел на середину площади.

— Ты заплатишь за свой грех!

Кто-то поднял оконное стекло, но шум работающих радиоприемников по-прежнему оставался единственным звуком на улице. Слова, написанные когда-то Джанин Тилман, эхом отражались от стен и деревянной крыши. Том представил, как слова эти разносятся по всему «Раю Максвелла», будя детей, заставляя крыс замереть в своих норах, а пьяниц застыть, поднося бутылку к губам.

— Я знаю, кто ты, — прошептал Том, словно разговаривая с самим собой.

— Я знаю, кто ты! — прокричал снова вышедший из тени Натчез.

Кто-то кинул сверху пустую бутылку из-под пива «Форшеймер», которая со звоном разбилась о мостовую.

— Убирайтесь отсюда, — прокричал хриплый мужской голос, а еще один голос пояснил, куда именно им надлежит убраться.

— Тебя пора остановить, — прошептал Том.

— Тебя пора остановить!

Еще одна бутылка разбилась о кирпичи. Теперь уже многие начинали открывать окна. Хлопнула дверь, и в деревянном проходе где-то справа от них на уровне второго или третьего этажа послышались тяжелые шаги. Дерево скрипело под ногами его дедушки. У Тома замерло сердце: он представил, как Глен Апшоу подходит к перилам, наклоняется и всматривается в полумрак, царящий на площади, несмотря на то, что сейчас был самый разгар солнечного дня.

— Я не вижу тебя, — раздался сверху голос его дедушки. — Кто бы ты ни был, выйди на середину.

— Хорошо, хорошо, — прошептал Натчез.

— Мне очень любопытно, — продолжал Глен Апшоу. — Ты пришел сюда, чтобы заключить сделку?

И вдруг воздух заполнился гулом других голосов, напоминавших звуки инструментов, когда музыканты настраивают оркестр. Гленденнинг Апшоу отошел от перил и направился к лестнице, ведущей вниз. Дерево скрипело при каждом его шаге. Дойдя до ступеней, он быстро побежал вниз. Том считал его шаги. Когда он досчитал до десяти, Глен, видимо, достиг следующего уровня и снова подошел к перилам.

— Ты ведь не разочаруешь меня, правда? После того, как столько старался, чтобы разузнать обо мне побольше? — Он подождал. — Скажи же что-нибудь. Говори! — Они слышали голос человека, внутри которого все кипит от гнева, но он тщательно старается это скрыть.

Натчез потянул Тома в бетонный переход, по которому они попали на Третий ярус.

— Тогда жди меня, — сказал Глен Апшоу и начал спускаться по следующему пролету ступенек. Том досчитал до шести и услышал, как чуть кривые ноги его деда несут его огромное тело на следующий уровень где-то справа от прохода, где спрятались они с Натчезом.

— Ты все еще здесь? — спросил Глен.

Натчез постучал костяшками пальцев по опоре деревянного перехода, начинавшегося у них над головой.

— Когда-то на этом острове жил один смешной человек, — одна ступенька вниз. — К нему попали документы, которые были дороги мне как память, — еще шаг. — Я не собираюсь ссориться с тобой, кто бы ты ни был, — снова шаги по переходу. — Я уверен, что мы сумеем прийти к соглашению, — Глен шел по переходу прямо над их головами. Дерево застонало — подойдя к перилам, Глен взглянул вниз. — Оригиналы этих записок написаны в двадцать пятом году. И то, о чем в них говорится, сейчас уже не имеет особого значения, — Глен запыхался и тяжело дышал — ему давно уже не приходилось бегать по лестницам. Он почти задыхался. — Честно говоря, сейчас все это уже не так важно. Так ты выйдешь, чтобы я смог взглянуть тебе в лицо?

Натчез похлопал Тома по плечу и молча указал ему пальцем на самый высокий деревянный переход, ведущий вдоль дома напротив. Там в тени, притаилась фигура, которая вполне могла принадлежать мужчине в белой рубахе и коричневых брюках. Фигура бесшумно скользила к ближайшей лестнице.

— Ты ведешь себя глупо, — продолжал Апшоу. — Ты не сможешь испугать меня — ты ведь просто пришел сюда продать то, что у тебя есть.

Том и Натчез ждали, притаившись в проходе. Мужчина в белой рубашке добрался до лестницы и начал бесшумно спускаться.

— Ну хорошо, пусть будет по-твоему, — сказал Апшоу. Отвернувшись от того места, где прятались Том и Натчез, он направился к лестнице на другом конце перехода. — И сколько же, по-твоему, стоят эти записки? Тысячу долларов за штуку? — Он усмехнулся и начал спускаться по лестнице. Том видел его белую руку, скользящую по перилам. Затем показалось плечо Глена, его седая шевелюра. Дойдя до последней ступеньки, он обернулся. — Если так, то ты очень ошибаешься. Для меня они не стоят даже сотни.

Он шагнул вперед и оказался под переходом. В темноте тело его утратило очертания и стало лишь бесформенным темным пятном, движущимся от дома в сторону прохода, где прятались Том и Дэвид. Том взглянул на противоположную сторону и увидел, что человек в белой рубашке остановился на одном из переходов.

— Отошли второго, — произнес вдруг Натчез.

— Что ж, если хочешь, — Апшоу остановился и закричал человеку на другой стороне:

— Уходи отсюда и жди меня на улице.

— Сэр? — переспросил мужчина.

— Давай, — раздраженно крикнул Апшоу.

Человек вышел из тени, спустился на самый нижний ярус и пошел в сторону тоннеля, ведущего наружу.

— Теперь порядок? — спросил Глен.

— Я выхожу, — шепнул Тому Натчез.

— Нет, — возразил Том. — Он должен увидеть меня. Выйдя из прохода, он притаился в тени у деревянной стены.

— Кто это? — Апшоу дернулся вперед, позволив своему гневу вырваться наконец-то наружу. — Кто ты?

Том сделал шаг в сторону более светлого пространства площади. Так дедушка сможет увидеть его тело, но не его лицо.

Гленденнинг Апшоу остановился. Том чувствовал, как воздух вокруг него сгущается. Черное пятно, бывшее телом его дедушки, вдруг выпустило нечто, подобное молнии. Он два раза тяжело вздохнул. Грудь Тома часто вздымалась.

— Черт тебя побери, — произнес его дедушка. — Фон Хайлиц мертв.

Том снова сделал шаг назад и оказался в тени перехода.

— Что это, черт возьми, за шарада? Какой-то детский трюк? Том отступал и отступал в темноту, глядя, как черное облако приближается к тому месту, где притаился в проходе Натчез. Еще одна огненная стрела попала ему в бедро, но сейчас Том не испытывал ничего похожего на вчерашнюю подавленность и смятение, а только смутное удовлетворение от всего происходящего. Черная полоса закрывала тело Гленденнинга Апшоу от плеч до бедер, а то, что можно было разглядеть, было видимым только наполовину, но когда Глен крикнул «стоять!», все существо Тома переполнилось болью и яростью. Глен подходил все ближе.

— Я знаю, кто ты, — произнес Том. Он отступил еще на шаг назад и услышал, как над ним открыли какое-то окно.

Свет, падавший из прохода, где прятался Натчез, упал на седые волосы Глена Апшоу. Лицо его было перекошено от злобы. Через секунду его скрыла тень от нового перехода, и осталось только общее ощущение неумолимо движущейся вперед безжалостной силы.

— Ты убил Джанин Тилман, — казал Том.

Наверху хлопнула дверь, но ни он, ни надвигавшийся на него человек словно не заметили этого.

— Это очень интересно, — произнес дедушка Тома.

Молодой человек увидел, как Натчез выскользнул из прохода, держа наготове пистолет.

— Я смотрю на это иначе, — казал Глен. — На мой взгляд, эта женщина просто совершила самоубийство. Слабые люди делают это удивительно часто. А меня всю жизнь окружали в основном слабые люди.

— "Голубая роза", — не сдавался Том.

Глен Апшоу тяжело вздохнул.

— Ты всю жизнь был всего лишь лакеем Редвингов.

Глен остановился. Они стояли всего в нескольких футах от того места, где было достаточно светло, чтобы разглядеть друг друга.

— О, Господи, да я ведь знаю тебя, — произнес Глен, и Том снова увидел молнию, отлетевшую от его дедушки.

— Нет, не знаешь, — сказал он. — Ты никогда никого не знал. — И он вышел из тени перехода в полумрак площади.

— О, Боже, — воскликнул Глен. — Том. От тебя было довольно трудно избавиться, мой мальчик, но я считал... — Засунув руку в карман, он быстро достал пистолет, который вынимал из ящика накануне, когда Том и Леймон фон Хайлиц наблюдали за его домом.

У Тома все похолодело внутри. Обернувшись, он посмотрел через плечо на Натчеза, который закричал:

— Апшоу, опусти...

Дедушка навел на Тома оружие и нажал на курок. Из ствола вылетели огонь и дым, и Тома чуть отбросило назад волной. Но пуля пролетела мимо его головы, и прежде чем она ударилась о стену, в голове у Тома прозвучал взрыв. Глен Апшоу исчез, шагнув назад в темноту, а Том увидел, что со всех переходов в их сторону смотрят люди. Посмотрев в сторону прохода, он увидел лишь пустое место, а повернув голову в сторону, разглядел ствол пистолета, который держал в вытянутых руках его дед. Лицо его было серьезным и сосредоточенным, палец медленно тянулся к курку. Натчез что-то громко закричал, палец нажал наконец на курок, и снова раздался взрыв. Отпрыгнув назад, Том увидел, как в голове его дедушки появляется черная дырка чуть повыше переносицы. Сзади болтались какие-то черные и красные лохмотья. Рука с пистолетом упала, Глен Апшоу качнулся назад, затем выпрямился, тяжело рухнул на колени, но палец его все еще пытался нажать на курок. Какой-то звон наполнял уши Тома, почти ощутимый физически. Он едва различал фигуру Дэвида Натчеза, идущего к нему по переходу. Натчез сказал что-то, но голос его не мог заглушить звона в ушах Тома. Глен Апшоу повалился лицом вниз, Натчез пробормотал что-то невнятное, а головы зевак, перегнувшихся через перила, чтобы лучше видеть, тут же убрались все, кроме одной. Это была голова женщины с лицом тряпичной куклы. Кармен Бишоп задержалась у перил с таким видом, словно хочет наброситься на них с воздуха, затем медленно отошла на шаг назад. Том, покачнувшись, сел на землю.

Натчез снова зашевелил губами, и на этот раз до Тома дошел наконец смысл его слов:

— И как это он не попал в тебя?

— Просто пистолет не клинило влево, — произнес Том, чувствуя, как слова ударяются изнутри о его барабанные перепонки, словно мягкие ватные шарики.

Натчез выглядел озадаченным, и Том пояснил:

— Это очень старая история. — Протянув руку, он коснулся спины Глена Апшоу.

Затем поднял голову и посмотрел наверх. Кармен Бишоп крикнула ему что-то, но за звоном в ушах Том не смог расслышать ее слова.

— Мы должны что-то сделать с ним, — произнес Том, по-прежнему едва слыша собственные слова. Собственный голос казался ему тонким и скрипучим, как на старой пластинке, которую он слышит через стену. Но зато это были уже настоящие слова, а не просто перепады давления внутри его головы.

— Я позвоню в участок, — произнес Натчез почти точно таким же голосом. — И еще надо послать кого-нибудь, чтобы забрали тело фон Хайлица.

Том покачал головой.

— Мы возьмем его с собой.

— Возьмем с собой куда? — не понял Натчез.

— Обратно в бунгало. — Наклонившись вперед, Том подобрал пистолет дедушки. Он казался ему безобразным и чудовищно тяжелым. Том положил его в карман пиджака. С той стороны тоннеля, ведущего на улицу, к ним приближались двое мужчин. Том и Натчез обернулись в их сторону. Одним был человек в белой рубашке, а другим, следующим за ним, — Андрес Фландерс. Человек в белой рубашке посмотрел на тело Гленденнинга Апшоу, затем на Натчеза и засунул руки в карманы. Андрес склонился над Томом, тот взялся за протянутую ему руку и встал на ноги.

— Сегодняшний день можно будет считать удачным, если кто-нибудь скажет мне, где этот кусок дерьма прячет свои бумаги и записи фон Хайлица.

— Я знаю где, — отозвался Том. — И вы тоже это знаете.

Натчез поглядел на свой пистолет так, словно он только что материализовался у него в руках, затем раздвинул полы пиджака, чтобы засунуть оружие в кобуру.

— Холман, — сказал он человеку в белой рубашке, — поднимитесь на третий этаж с этой стороны. Там живет сестра капитана Бишопа. Я хочу, чтобы вы нашли ящик с бумагами и дневниками — в общем, что-нибудь в этом роде. С Бишопом покончено.

— Я вижу, — мужчина в белой рубашке направился к лестнице.

Кармен Бишоп снова смотрела на них во все глаза.

— Нет, — сказал Том. — Бумаги наверняка не здесь. Мой дедушка останавливался где-то по пути сюда. Он отдал их кому-то на хранение.

— И кто же это был? — спросил Натчез.

Том улыбнулся ему, глядя, как на лице Натчеза появляется постепенно понимающее выражение.

— Так вы еще хотите, чтобы я пошел наверх? — спросил второй полицейский.

— Нет, — ответил Натчез. — И вообще, если не хочешь оказаться в тюрьме, отправляйся домой и держи рот на замке. У меня есть здесь кое-какие дела с этим юношей. Когда мы закончим, я позвоню тебе. Мы заберем бумаги, а потом отправимся с тобой в одно место и арестуем двух пьяных подонков за убийство Леймона фон Хайлица.

Полицейский нервно сглотнул слюну.

— Мы вообще никогда здесь не были. Правда? — спросил он Тома.

— Правда, — кивнул Том.

Полицейский удалился в сторону улицы, а Натчез, нагнувшись, попытался приподнять тело Глена Апшоу. Андрес принялся помогать ему.

69

Красное такси с болтающейся фарой было припарковано через улицу возле входа в «Рай Максвелла». Натчез и Андрес донесли тело до машины, а Том открыл багажник. Когда он снова опустил крышку поверх уложенного туда тела, она захлопнулась с тихим звуком, и Том подумал, что так, наверное, закрываются двери в склеп.

Андрес сел за руль.

— Может быть, мне не надо было ехать сюда за вами, — сказал он. — Но я очень волновался. Я поехал за вами в Клуб основателей, все время держась на пять-шесть машин сзади. Потом оставил такси там, где мы оставляли его вчера. Когда вы вышли, я ехал за вами. Потом следовал сюда от Армори-плейс за вашей машиной. Войдя в «Рай Максвелла», я сразу заблудился и бродил здесь до тех пор, пока не нашел дорогу обратно. Тогда я подъехал с другой стороны и, услышав выстрелы, вошел внутрь.

— Вы все сделали правильно, — сказал Натчез. — Вот только не знаю, поступаем ли мы правильно сейчас.

— Поехали, — сказал Том, и Андрес включил мотор. У въезда в Клуб основателей Натчез показал охраннику полицейский значок, и вскоре красное такси ехало между песчаными дюнами к Бобби Джоунс-трейл. Они остановились у дома Глена Апшоу и вылезли из машины. Навстречу им тут же вышел из-под арки Кингзли и стал медленно спускаться по лестнице. Том знаком приказал ему остановиться.

— Отведите жену в вашу комнату, — сказал он. — И оставьте открытой входную дверь.

— Но...

— Оставайтесь у себя, пока я не разрешу вам выйти. Здесь произойдет нечто такое, чего вы не должны видеть.

— Что, что здесь произойдет? — Кингзли был слишком испуган, чтобы держаться в своей обычной церемонной манере.

— Сейчас мы найдем моего дедушку, — сказал Том.

— Но, маета Том, он...

— Следите, чтобы ваша жена не выходила из комнаты. Кингзли печально кивнул, повернулся на сто восемьдесят градусов и стал подниматься обратно.

— Кингзли, — окликнул его Том.

Дворецкий устало облокотился о перила и посмотрел на него через плечо.

— Почту уже приносили?

— Несколько минут назад, маета Том. Я положил письма мистера Апшоу ему на стол.

— Хорошо, — сказал Том.

Кингзли посмотрел на него глазами побитой собаки и сказал:

— Он был дома в ту ночь, маета Том. Помните, когда вы звонили с Игл-лейк.

— Я ни в чем не виню вас, Кингзли, — успокоил его Том.

Дворецкий кивнул и снова стал подниматься по ступенькам. Он напоминал марионетку, несколько веревочек, ведущих к ногам и рукам которой, неожиданно оборвались. Том вернулся к машине, где Андрес и Натчез уже стояли над открытым багажником, глядя сверху вниз на его содержимое. На дне багажника видны были седые волосы и неестественно изогнутая рука в черном рукаве.

— Кажется, я догадываюсь, что ты хочешь сделать, — сказал Натчез. — Но почему ты хочешь это сделать?

— У меня романтические представления о справедливости, — ответил Том.

— Это имеет какое-то отношение к Дэмроку?

— Я не знаю. Вполне возможно. Я думаю, мой дедушка пытался убить База Лейнга. И он вполне мог избавиться от Дэмрока, чтобы положить конец расследованию. Еще я думаю, что Леймон фон... я думаю, что мой отец пытался навести меня на эту мысль, прежде чем его убили.

— Мы достанем его из машины прямо здесь? — спросил Андрес?

— Я помогу Натчезу внести его внутрь, — сказал Том. — А ты подожди нас здесь, Андрес. Думаю, тебе лучше этого не видеть.

— Я вообще сегодня ничего не видел, кроме тела Леймона, — сказал Андрес, отступая от багажника.

Том и Натчез вытащили наружу тяжелые ноги Глена Апшоу. Одна из брючин задралась, и над носком виднелся кусок белого тела. Одна нога раскачивалась туда-сюда над землей. Они снова наклонились над багажником и потянули тело за талию. Одеревеневшие ноги коснулись асфальта. Спереди брюки были пропитаны мочой, и рука Тома стала вдруг скользкой. Он вытер ее о мягкую ткань черного пиджака. Затем Том и Натчез взяли покойника за плечи и подняли его в вертикальное положение. Голова Глена откинулась назад, рот открылся.

— Положи его правую руку себе на плечо, — сказал Натчез Тому. — А сам обними его левой рукой. Я возьмусь с другой стороны и постараемся внести его внутрь.

Том положил тяжелую полную руку себе на шею и выпрямился. Когда Натчез сказал, что готов, они подхватили тело Глена, который висел между ними, словно пугало, наполненное мокрым цементом. Что-то булькало у него в желудке. Теперь голова его упала вниз, и Том почувствовал запах сигар, крови, пороха и лосьона после бритья. Дедушка словно пытался придавить Тома к асфальту. Натчез шагнул вперед, Том последовал его примеру. Они прошли по дорожке к лестнице.

— Он, должно быть, весит фунтов триста, — сказал Натчез. Тому пришлось согнуться, чтобы безжизненная рука не соскользнула с его плеча. Кровь, пролившаяся сзади на пиджак Глена, постепенно пропитала рукав пиджака Тома.

— Не хочешь положить его на секунду? — спросил Натчез, когда они поднялись на последнюю ступеньку.

— Если я это сделаю, мне никогда уже не захочется снова его поднимать, — сказал Том.

Они пронесли тело под аркой и внесли в открытую дверь. Нога Глена зацепилась за ковровую дорожку и тащила ее за собой до самого кабинета. Сквозь звон, стоящий у него в ушах, Том слышал, как где-то в задней части дома миссис Кингзли что-то громко доказывает своему мужу, который периодически вставляет в поток ее сердитой речи односложные реплики.

— Ты хочешь усадить его за стол в кабинете? — поинтересовался Натчез.

— Да, — сказал Том.

— Тогда не давай ему упасть, пока я не отодвину стул. Иначе нам придется отмывать пол от крови.

Они подтащили тело к письменному столу, на котором аккуратно лежали сложенные стопкой не менее двенадцати конвертов разных размеров и цветов. Натчез стал отодвигать стул, а Том подхватил начавшее оседать тело.

— Ну вот, — сказал Натчез. — Теперь давай развернем кресло и постараемся усадить его поровнее.

Они приподняли тело над сиденьем, затем присели на корточки, стараясь, чтобы тело приняло наиболее естественное положение, и тихо опустили его в кресло. Том встал, а Натчез согнулся над трупом, придавая ему более натуральный вид. Затем, издав какой-то невнятный звук, он развернул кресло с сидящим на нем Гленом Апшоу лицом к столу и вытер платком спинку кресла.

Том взял со стола стопку писем и выбрал из них четыре конверта с надписанными печатными буквами адресами. Вскрыв их, он достал все четыре записки и разложил их перед Гленденнингом Апшоу. И наконец, Том достал из кармана тяжелый пистолет и положил его на стол. Затем он посмотрел поверх трупа дедушки на Дэвида Натчеза.

— Так ты думаешь, что он оставил все документы в доме Уэнделла Хазека? — спросил Натчез.

— Я почти уверен, — Том отошел от стола.

— Надеюсь, что ты прав.

— Он не стал бы оставлять их Кармен Бишоп — та сожгла бы их, как только Глен покинул бы остров. Глен доверил их Хазеку, потому что Хазек — отпетый негодяй. Когда мой дедушка инсценировал ограбление собственной компании, Хазек хранил для него украденные деньги. Он помог ему растянуть эти деньги на много лет. Дедушка привык ему доверять.

Натчез медленно кивнул и подвинул лежащий на столе пистолет поближе к руке Глена, так что он оказался поверх записок.

— Романтическое представление о справедливости, черт побери, — произнес он.

— Это только часть того, чего я добивался, — сказал Том. — Остается еще моя мать. Ей придется многое узнать о своем отце, но я не хочу, чтобы она узнала, что он был застрелен, пытаясь убить собственного внука.

— Но то, что ты делаешь, заставит его казаться еще хуже, чем он был. Ведь от всего этого создается впечатление, что Глен сломался, — Натчез взял со стола пистолет и вытер рукоятку носовым платком.

— Он не может казаться хуже, чем был на самом деле, — сказал Том. — Вы не правы. Все же у меня романтические представления о справедливости.

— Тебе кажется, что жизнь похожа на книгу, — сказал Натчез. Держа пистолет за ствол, он обошел вокруг стола и поймал свисавшую вниз руку Гленденнинга Апшоу. Затем он вложил ему в руку револьвер и положил на курок указательный палец. Теперь Глен сидел за собственным письменным столом со склоненной вперед головой, открытым ртом и глазами. Язык чуть высовывался изо рта. Натчез взял его за волосы и поднял голову. Затем он изогнул руку с пистолетом так, что дуло касалось раны. Поморщившись, он положил указательный палец поверх пальца трупа и нажал на курок. Пистолет сработал с глухим рычащим звуком, и голова Глена резко откинулась назад. Кровавые волосы, мозги и куски кости разлетелись, ударившись о стену за спиной трупа. Сначала Натчез отпустил голову трупа, а потом руку, чтобы дать ей упасть и выронить пистолет.

— Что ж, иногда жизнь действительно похожа на книгу, — произнес Том Пасмор.

70

Через два месяца после второй смерти Гленденнинга Апшоу, ясным сентябрьским днем Том Пасмор сидел на железной скамейке у входа в зоопарк, находившийся в Парке Гете. Мимо шли нескончаемой толпой мужчины и женщины, окруженные, как правило, целым выводком детишек. Почти все они направлялись к лотку торговца воздушными шариками или к тележке с мороженым, стоявшими там, где мощеная дорога уступала место бетонному покрытию, ведущему вниз, к клеткам зоопарка. Том заметил, что люди, катящие коляски, всегда расслабляются, ступая с мощеной дороги на бетон. Они сразу выпрямляются, и видно, как напряжение оставляет их мускулы. Некоторые люди, проходящие мимо Тома, невольно останавливались на нем взглядом: на молодом человеке был серый костюм в тонкую белую полоску, жилет с лацканами, темно-синяя рубашка и темно-красный галстук, а на ногах — пара коричневых мокасин. Было три часа дня, в пыльных промежутках между камнями дорожки лежали пустые пачки из-под сигарет, примятые многочисленными каблуками, коричневые крошки от раздавленных картофельных чипсов, и прямоугольный кусочек хлеба, который пыталась поделить между собой кучка взволнованных воробьев.

Остальные скамейки стояли гораздо ближе к входу в парк, среди них были и пустые, но Том специально выбрал именно эту, чтобы иметь возможность заметить входящую в парк Сару Спенс раньше, чем она увидит его. Тому хотелось посмотреть на нее взглядом, не замутненным страстью и нежностью, прежде чем они снова будут принадлежать друг другу. Тому очень хотелось, чтобы они снова принадлежали друг другу, но ничуть не меньше ему хотелось взглянуть на Сару со стороны, по-настоящему увидеть хотя бы на несколько секунд, понять, что представляет из себя эта девушка. После пожара Том видел Сару всего один раз в зале суда, где ее отец давал показания по делу о расследовании деятельности компании Ральфа Редвинга. Сам Том ждал своей очереди дать показания о том, как нашел в кабинете тело своего дедушки. Судейским чиновникам пришлось изрядно попотеть за последние два месяца. Никогда еще не Милл Уолк не слушали одновременно столько уголовных дел. Дела эти были связаны друг с другом, накладывались друг на друга, вытекали одно из другого, и Том имел к большинству из них лишь косвенное отношение, но все же он честно просидел три недели на скамейке для свидетелей, ожидающих вызова для дачи показаний. Как только отец Сары дал показания, Спенсы уехали с Милл Уолк. Том понимал, что процессы и расследования будут длиться еще не менее года, но его роль в этом деле была закончена. Ему по-прежнему приходилось проводить по полдня в обществе адвокатов и юристов, но уже совсем по другому поводу, не имевшему ничего общего с событиями, сообщения о которых заполняли страницы «Свидетеля».

Сара прошла через ворота парка с группой гуляющих, выделяясь среди них так же, как кардинал в красной мантии выделяется среди своей свиты, и легкой походкой направилась к зоопарку. На ней были облегающие выцветшие джинсы, заправленные в высокие ковбойские сапоги, и рубашка навыпуск, напомнившая Тому Кипа Карсона, а на бедрах болтался широкий ремень. Волосы девушки отросли достаточно, чтобы она могла собрать из сзади в хвост, из которого выбивались непослушные белокурые прядки, падавшие Саре на лоб. Сара опоздала на пятнадцать минут, и теперь быстро шла вдоль скамеек, скользя по ним глазами. Она посмотрела на Тома, не узнав его, и стала рассматривать сидевших на следующей скамейке, но тут взгляд ее остановился, и девушка снова посмотрела в его сторону. Повернувшись, Сара подошла к Тому, на губах ее играла растерянная улыбка. Том встал, чтобы поздороваться.

— Видел бы ты себя со стороны, — произнесла Сара. — Ты похож на призрак кого-то другого.

— И ты тоже, — сказал Том.

— Я имею в виду одежду, — уточнила девушка.

— А я нет. Я имею в виду тебя.

Несколько секунд они стояли, глядя друг на друга в упор и не зная, что сказать.

— Знаешь, мне немного неловко, — произнесла наконец Сара. — Сама не пойму почему. Тебе тоже?

— Нет, — покачал головой Том.

— А я готова спорить, что да. Если бы мы танцевали сейчас вместе, я бы наверняка почувствовала, как ты дрожишь.

Том снова покачал головой.

— Я очень рад, что твоя мама разрешила тебе прийти сюда, — казал он.

— О, после всего, что произошло, она уже не так злится на тебя, — сделав шаг вперед, Сара обняла Тома за талию. — Я видела тебя в зале суда.

— Я тоже заметил тебя.

— Ты случайно не звонил мне домой? Один раз, сразу после того, как в газете появилась статья о пожаре?

Том кивнул.

— Я так и знала. Я сразу подумала, что это ты. Я не верила, что ты мог умереть после того, как вынес меня из горящего дома. Это была ошибка.

— Но тебя ведь обожгло? — участливо спросила Сара.

— Да так, не очень.

Сара заглянула в лицо Тому, словно пытаясь прочесть его мысли, и убрала руки с его талии.

— Почему ты решил прийти сюда? — спросила она.

— Потому что я никогда здесь не был, — сказал Том и сам обнял Сару за талию. Они влились в толпу, движущуюся к клеткам. — Мы как-то проезжали мимо, помнишь? Я подумал еще тогда, что хорошо было бы посмотреть на животных. Ведь они так давно сидят в этих клетках. И я подумал, что они заслуживают нашего визита.

— Визита вежливости, — сказала Сара.

Они прошли мимо первого ряда клеток, все еще привыкая к тому, что снова вместе, и взвешивая каждое слово, которое собирались сказать друг другу. Черная пантера ходила по своей клетке кругами, а лев лежал на земле, словно рыжий мешок, наблюдая сквозь прутья клетки за львицей, мирно дремавшей, повернувшись спиной к зрителям. Том и Сара свернули на тропинку, ведущую к слонам и Обезьяньему острову. Издалека слышался лай морских львов.

— Теперь все стало по-другому, — сказала Сара. Том снял руку с талии девушки и засунул в карман. — Редвинги теперь в Швейцарии. Я слышала, что Фриц пошел там в школу. Представляешь себе Фрица Редвинга в швейцарской школе?

— Не очень-то. Думаю, Фултон Бишоп тоже в Швейцарии. Он успел вовремя сбежать. А Ральф Редвинг наверняка даст ему какую-нибудь работу.

— Они все в Швейцарии, — сказала Сара. — Мой отец говорит, что у них по-прежнему куча денег.

— У них всегда будет куча денег. — Слоны медленно гуляли по своей огромной клетке, время от времени поднимая хоботами целые снопы соломы. Какой-то человек, просунув руку сквозь прутья клетки, протянул слону орех, и тот, наклонив к нему свой хобот, взял орех быстрым, изящным движением. — У них всегда будет куча денег, огромные дома, коллекции картин, машины, люди, которые на них работают, но им всегда будет этого мало. Ведь у Редвингов никогда больше не будет собственного острова.

— Мы по-прежнему друзья? — спросила Сара.

— Конечно, — кивнул головой Том.

— Я никому не рассказывала всего, что ты говорил мне, — заверила его Сара.

— Я знаю это, — сказал Том.

— Я рассказала кое-какие вещи своему отцу, но он понял в этом не больше, чем я. А может, он вообще мне не поверил.

— Наверняка не поверил. У него теперь другая работа?

— Да, у папы другая работа. Так что нам не придется продавать дом. Все обошлось более или менее нормально, правда?

— В основном да, — подтвердил Том.

Они подошли к Обезьяньему острову, на котором первобытные люди с хвостами и шерстью по всему телу лазили по каменистому холму, отделенные рвом с водой от обычных людей. Дети визжали от удовольствия, когда обезьяны перемещались с одного конца острова на другой. Ссорились из-за пищи, скакали друг у друга на спине, ругались, дрались маленькими кулачками, поворачивались к публике и что-то тараторили на своем языке, выражая гнев или взывая к сочувствию.

— Тебе, наверное, жаль твоего дедушку, — сказала Сара.

— Мне жаль, что он был тем, кем был. Мне жаль, что он принес столько вреда, — «Она и она папа», — зазвучал в его ушах голос матери. — Я был очень подавлен, когда мне в конце концов пришлось признать... — Сара улыбнулась, глядя на проделки обезьян, а Том улыбнулся Саре. — В общем, ты понимаешь — когда мне наконец пришлось признаться себе в том, что он за человек.

— После его самоубийства?

— Нет, еще до этого, — сказал Том. — На день-два раньше. «Она и она папа. Потому что нас было только двое в этом доме». Сара отвернулась от обезьян.

— Это было так ужасно — то, что случилось с твоим другом. Я имею в виду мистера фон Хайлица. — Сара посмотрела на него со смешанным выражением сочувствия и любопытства, и Том сразу понял, что последует дальше.

— Да, — сказал он. — Это было ужасно.

— Ты знал, что он оставит тебе все свое состояние?

— Нет. Я ничего не знал об этом, пока со мной не связались его адвокаты.

— А теперь ты живешь в его доме?

— Да, после того, как там все прибрали.

Они шли по дорожке мимо бурых и белых медведей, сидящих в маленьких отдельных клетках. Медведи лежали на земле, испачканные собственными экскрементами.

— Насколько я понимаю, тебе не придется работать, — сказала Сара.

— Да, мне не придется ходить на службу. Но все же у меня будет очень много дел. Надо окончить Брукс-Лоувуд, отучиться в колледже, а потом я вернусь сюда и решу, что делать дальше.

— Это ведь его одежда, да?

— Мне нравится носить его одежду.

— И ты собираешься одеваться так же в школе? — удивилась Сара.

— А ты собираешься одеваться так же в Холиоук? — ответил вопросом на вопрос Том.

— Я не знаю, — ответила Сара.

— И я тоже не знаю.

— Том?

— Что?

— Ты злишься на меня?

— Нет. Наверное, этот зоопарк нагоняет на меня тоску.

Сара повернулась к медведям, явно расстроенная словами Тома.

— Ведь он оставил тебе миллионы, правда? Мой отец сказал, что миллионы. Разве это не здорово? Знать, что ты можешь делать все, что пожелаешь? Разве не здорово?

— Я не хотел его денег, — сказал Том. — Я хотел быть рядом с ним, продолжать узнавать его.

— Но почему он оставил все тебе?

— Я любил заходить к нему поболтать, — Том улыбнулся. — Может быть, он хотел, чтобы я взял в этой жизни правильный старт.

— А что сказали на это твои родители?

Они приближались к высокому темному зданию в дальнем конце зоопарка, над входом которого висела табличка с надписью «Дом рептилий».

— Меня что-то не очень тянет в Дом рептилий, — сказал Том. — А тебя?

Сара покачала головой.

— Так что же сказали твои родители?

— Когда я рассказал об этом матери, она была слишком поражена, чтобы что-то сказать, но все же ей было приятно. Ей тоже нравился Леймон фон Хайлиц.

— Приятно, — повторила Сара. — Еще бы ей не было приятно.

— Маме пришлось подписать кучу бумаг, но она плохо понимала, о чем в них говорится. Гораздо больше ее волновало то, что я переехал. Но в конце концов я ведь живу теперь всего-навсего через улицу. Я прихожу домой обедать, и мы много разговариваем. Маме становится немного лучше. А мой отец ничего не сказал, потому что его не было дома, когда все это случилось. Он исчез. Сбежал. Не думаю, что мы еще когда-нибудь его увидим.

На лице Сары отразились одновременно тревога, озабоченность и отчаяние.

— Но тебя, похоже, не очень волнует, вернется ли он обратно, — сказала она, когда Том замолчал.

— Напротив, волнует — я надеюсь, что он никогда не вернется. Мы все гораздо счастливее с тех пор, как он исчез.

— И твоя мама?

— Она немного скучает по нему, но все же — да, теперь она намного счастливее. Она ведь не очень-то любила его, так же, впрочем, как и меня.

— Все так изменилось, — Сара чуть не плакала, произнося эту фразу.

— Все изменилось очень давно, просто никто не хотел этого замечать.

— А как насчет нас с тобой?

— Теперь мы знаем друг друга гораздо лучше.

— Но это еще не все, — сказала Сара. — О, мы пропустили морских львов. Я слышала их лай, но мы так их и не видели.

— Мы прошли мимо одной тропинки, — сказал Том.

Они вышли на дорожку с другой стороны от клетки с пантерой, и взгляд Тома вдруг встретился с глазами ее обитательницы. Все похолодело у него внутри. Пантера была сумасшедшей. — Том понял это сразу, и все же она была красива той первозданной красотой, которую не способно победить даже сумасшествие годами сидящего в клетке животного. Пантера была великолепна, она словно светилась изнутри, и сама ничего не могла с этим поделать. Она могла только молча излучать это великолепие, как усталые львы в соседней клетке.

— Ты хочешь вернуться? — спросил Том у Сары, по-прежнему не сводя глаз с пантеры.

— Это всего-навсего маленький грустный зоопарк, не правда ли? — сказала Сара. — Нет, я не хочу вернуться. Давай лучше уйдем отсюда и пойдем куда-нибудь в другое место.

Пантера отвела глаза, сделала очередной круг по клетке и снова поймала взглядом глаза Тома. Глаза ее были огромными и желтыми, и в них словно застыл немой вопрос.

Наверное, пантера хотела спросить его: «Кто ты?» или «Что ты собираешься делать?»

— Том! — воскликнула Сара. — Эта пантера смотрит на тебя!

И Том понял вдруг, что это одно и то же — кто он и что он собирается делать.

— Ты что, издеваешься надо мной? — теребила его Сара. — Том!

Пантера снова и снова кружила по своей клетке.

Глотка

«Всякое живое существо можно затронуть, только касаясь самых чувствительных мест – для женщины это чрево, дающее жизнь ее детям, для бога – глотка приносимого ему в жертву животного».

Джордж Бэтейлль «Виновные»

«Я снова вижу свою классную комнату в Вире – открытое окно, голубые розы на стене... Все именно так, как должно быть, и ничто не изменится, никто не умрет».

Владимир Набоков «Говори, память»

Часть первая

Тим Андерхилл

1

Спившийся детектив из отдела по расследованию убийств по имени Уильям Дэмрок умер в моем родном городе – Миллхейвен, штат Иллинойс, – словно для того, чтобы доказать, что эта книга не может быть и никогда не будет написана. Но человек всегда пишет о том, что не дает ему покоя, а потом, когда книга написана, те же события возвращаются к нему вновь и вновь.

Однажды я написал роман под названием «Расколотый надвое» о так называемых убийствах «Голубой розы», и в этом романе я изобразил Дэмрока под именем Хол Эстергаз. Я не ссылался в романе на то, каким образом сам был связан с описанными событиями, но именно эта связь стала одной из причин создания книги (была еще и другая). Я хотел объяснить кое-что самому себе, хотел проверить, смогу ли докопаться до правды, пользуясь старым, испытанным оружием, подобным висящей на стене старинной шпаге, – а именно, словом рассказчика.

Я писал «Расколотого надвое», демобилизовавшись из армии и поселившись в небольшой комнатушке неподалеку от Бэнг Люк – главного цветочного рынка Бангкока. Во время войны во Вьетнаме я убил несколько человек на расстоянии и одного находившегося совсем рядом – так близко, что я видел прямо перед собой его лицо. В Бангкоке это лицо все время стояло у меня перед глазами, пока я писал роман. А потом вдруг всплыл на поверхность, словно огромный омар, прицепившийся к крошечной лодочке, совсем другой Вьетнам, тот Вьетнам, который был до этого, – мое детство. Когда детство начало возвращаться ко мне, я слетел ненадолго с катушек. Я стал одним из тех, кого люди поделикатнее называют «одиозными личностями». Пожив примерно год жизнью, полной стыда и порока, я вдруг вспомнил, что давно не ребенок – что мне уже тридцать с небольшим, и что у меня есть в этой жизни призвание, – и начал выздоравливать. Я так и не понял – то ли детство, вернувшись во второй раз, оказалось куда более болезненным, то ли я был не способен все это перенести. Ведь никто из нас не остается таким же сильным и храбрым, как ребенок, которым он был когда-то.

Примерно через год после того, как я снова пришел в себя, я вернулся в Америку и там написал два романа вместе с писателем по имени Питер Страуб. Они назывались «Коко» и «Тайна», и, возможно, вы их читали. Впрочем, если нет – ничего страшного. Питер – хороший парень, он живет в большом сером доме в Коннектикуте, возле Лэнг Айленд саунд с женой и двумя детишками и почти не выходит из дому. Его кабинет на третьем этаже – почти таких же размеров, как вся моя квартира на Гранд-стрит, а его кондиционер и стереосистема всегда работают исправно.

Питер любил слушать, как я описываю Миллхейвен. Это место буквально зачаровывало его на расстоянии. И он прекрасно понимал мое отношение к родному городу.

«В Миллхейвене в разгар лета может пойти снег, – говорил я. – А иногда крылья ангелов заслоняют все небо над Миллхейвеном». А Питер широко улыбался в ответ. Вот несколько историй, которые я рассказал ему о Миллхейвене. Однажды в южной части города банда подростков убила незнакомца, затем они расчленили его тело и похоронили останки под можжевеловом кустом, но позже, много позже, захороненные части трупа стали взывать друг к другу из-под земли. Однажды богатый и влиятельный господин изнасиловал свою дочь, а потом держал ее пленницей в комнате, где она пила и сходила с ума, пила и сходила с ума, даже не помня о том, что с ней произошло. Однажды части расчлененного тела заставили подростков выкопать их и соединить друг с другом. Однажды мертвого человека несправедливо обвинили в серии ужасных преступлений. И еще однажды, когда выкопанные части тела сложили вместе под можжевеловым кустом, человек снова встал и заговорил.

Мы с Питером писали об ошибке, совершенной полицией Миллхейвена и поддержанной жителями городка. Чем больше я узнавал об этом деле, тем хуже себя чувствовал – ведь когда-то я, также как все, был уверен, что Уильям Дэмрок совершил самоубийство, чтобы помешать самому себе убивать людей, или же просто терзаясь чувством вины за все, что уже совершил. На столе перед Дэмроком нашли записку со словами: «Голубая роза».

Однако все это оказалось ошибкой, ошибкой воображения. Ведь то, что многие из нас называют умом или интуицией, – на самом деле воображение, причем предвзятое воображение. Полиция Миллхейвена ошибалась, и я тоже ошибался. По вполне понятным причинам полицейским хотелось поскорее покончить с этим делом, и мне тоже хотелось похоронить его в памяти, но уже по своим причинам.

Я живу в Нью-Йорке уже шесть лет. Примерно раз в два месяца я сажусь в поезд и еду до станции Гринз Фармз, а там уже рукой подать до дома Питера. Обычно мы выпиваем и разговариваем до утра. Питер пьет виски двадцатипятилетней выдержки, потому что такой уж он парень, а я цежу содовую. Его жена и дети мирно спят, в доме тихо. Сквозь стеклянный потолок кабинета я вижу звезды и ощущаю почти физически висящую над нашими головами ночную тьму, беспредельную тьму, закрывающую полпланеты. Время от времени под окнами проезжают машины, направляющиеся к Беринг Хилл Бич и Саутпорту.

В «Коко» описаны некоторые вещи, случившиеся с моими однополчанами во время и после войны, а в «Тайне» – последствия давнего убийства в одном из курортных местечек Висконсина. Нам с Питером обоим понравилась идея перенести действие книги на остров в Карибском море, но на самом деле главного героя «Тайны», Тома Пасмора, который появится вскоре и на этих страницах, я знал когда-то в Миллхейвене. Он был тесно связан с убийствами «Голубой розы», в которых обвинили Уильяма Дэмрока, и значительная часть романа посвящена тому, как Том Пасмор раскрывает суть этой связи.

Написав «Тайну», я решил было, что покончил с Дэмроком, с Миллхейвеном и с убийствами «Голубой розы». Но тут мне позвонил вдруг Джон Рэнсом, еще один старый знакомый по Миллхейвену, и, выслушав рассказ о том, как изменилась его жизнь, я понял, что вскоре изменится и моя. Джон Рэнсом по-прежнему жил в Миллхейвене. Он позвонил мне после того, как избили почти до смерти его жену. Теперь она лежала в больнице в коматозном состоянии. Над телом несчастной женщины на стене красовалась надпись: «Голубая роза».

2

Я не слишком хорошо знал Джона Рэнсома. Он жил в большом доме в восточной части города и учился в школе Брукс-Лоувуд. Я же обитал в Пигтауне, на краю Равнины, что на южной окраине Миллхейвена, примерно в квартале от отеля «Сент Элвин», и ходил в школу Холи-Сепульхра. И все же я был знаком с этим парнем, так как оба мы были футболистами и два раза в год команды, за которые мы играли, встречались на футбольном поле. Обе команды были не слишком хороши. Холи-Сепульхра была небольшой школой, а Брукс-Лоувуд – и вовсе крошечной. В первой училось на каждом потоке около ста учеников, во второй – тридцать.

– Привет, – сказал Джон Рэнсом, когда мы впервые столкнулись нос к носу на поле, и я тут же подумал о том, что наши сегодняшние соперники – чертовы маменькины сыночки. Но когда началась игра, Джон попер на меня как бульдозер и тут же оттеснил примерно на фут. Защитник Брукс-Лоувуд на задней линии – высокомерный блондин по имени Тедди Хэппенстолл, с довольной физиономией пробежал мимо меня. Когда мы выстроились перед следующей игрой, я сказал:

– Что ж, привет и тебе.

И мы похлопали друг друга по спине. После этой игры у меня целую неделю болели все мышцы.

Каждый год в ноябре Холи-Сепульхра спонсировала обед Христианского спортивного товарищества, который мы называли между собой «футбольным ужином». Это было благотворительное мероприятие, проходившее обычно в церковном подвале. Администрация приглашала спортсменов из всех высших школ Миллхейвена, чтобы они потратили по десять долларов на гамбургеры, картофельные чипсы, печеные бобы, макаронный салат, гавайский пунш и речь о Христе-защитнике задней линии в исполнении тренера нашей футбольной команды мистера Скунхейвена. Мистер Скунхейвен свято верил в то, что Христос был спортивным и мускулистым и что, случись ему выйти хоть раз на футбольное поле, он стер бы с лица земли каждого, кто осмелился бы встать между ним и воротами соперника. Нарисованный им образ мало чем напоминал Тедди Хэппенстолла и вовсе ничем не походил на слегка испуганного человека, сложившего руки на груди, изображенного на портрете, висящем у входа в церковь.

На эти футбольные ужины очень редко приходили спортсмены из других школ, поэтому к нам обычно приводили польских мальчиков из приюта святого Игнация. Они ели, скрючившись над своими тарелками, словно знали, что их не покормят до окончания следующего футбольного сезона. Этим ребятам нравилось источать угрозу, и они, пожалуй, были ближе всех к тому устрашающему Богу, образ которого создавал в своей речи мистер Скунхейвен.

На закрытие сезона того года, когда Джон Рэнсом сшиб меня с пути Тедди Хэппенстолла, в конце первой, неофициальной части ужина в церковный подвал вошел высокий, отлично сложенный юноша. Через несколько секунд нам предстояло занять свои места и приготовиться слушать речь. На юноше был твидовый спортивный пиджак, брюки цвета хаки, белая рубашка, застегнутая на все пуговицы, и полосатый галстук. Он купил себе гамбургер, покачал головой, глядя на бобы и макаронный салат, взял бумажный стаканчик с пуншем и сел рядом со мной. Я так и не узнал его до этого момента.

Мистер Скунхейвен подошел к микрофону и сначала прочистил горло, отчего в подвале раздались звуки, напоминающие ружейные выстрелы. Даже парни из приюта святого Игнация сели ровно и испуганно замолчали.

– Что такое Евангелие? – пророкотал мистер Скунхейвен, как всегда не считая нужным тратить время на предисловие. – Евангелие – это нечто, во что можно верить. А что такое футбол – заорал он еще громче, обводя нас свирепым взглядом. – Это также нечто, во что можно и нужно верить.

– Слова настоящего тренера, – прошептал мне на ухо сидящий рядом незнакомец, и только теперь я узнал в нем Джона Рэнсома.

Отец Виталь, наш преподаватель тригонометрии, нахмурился, осуждающе глядя на мистера Скунхейвена, который был протестантом, и это ясно чувствовалось в его речи.

– О чем говорится в Евангелии, – продолжал тренер. – О спасении. И футбол – это тоже спасение. Иисус не пропустил ни одного мяча. Он выиграл большую игру. И каждый из нас должен сделать то же самое. Что мы обычно делаем, видя перед собой ворота?

Я достал из кармана рубашки авторучку и написал на мятой салфетке: «Что ты здесь делаешь?»

Рэнсом прочитал мой вопрос, перевернул салфетку и написал на обратной стороне: «Решил, что здесь будет интересно». Я удивленно поднял брови.

«И это действительно интересно», – написал Джон Рэнсом.

Я немного разозлился: мне показалось, что он изображает из себя богатенького мальчика, обследующего городские трущобы. Для всех остальных, даже для ребят из приюта святого Игнация, церковный подвал был таким же родным и знакомым, как школьный буфет. Честно говоря, наш школьный буфет действительно напоминал чем-то этот самый подвал. Я слышал, что в Брукс-Лоувуд студентов обслуживают официанты и официантки, которые кладут на покрытые льняными скатертями столики серебряные столовые приборы. Настоящие официанты. Настоящее серебро. И тут мне пришла в голову еще одна мысль.

«Ты католик», – написал я на салфетке и ткнул Джона локтем.

Рэнсом улыбнулся и покачал головой.

Ну, конечно, он был протестантом.

«Ну так как же», – написал я.

«Я как раз собираюсь это выяснить», – написал Джон.

Я удивленно посмотрел на него, но Джон перевел взгляд на мистера Скунхейвена, который как раз сообщал аудитории, что спортсмен-христианин обязан пойти и убить во имя Божье, если это потребуется. Избить до смерти! Затоптать ногами! Потому что Он хотел, чтобы вы поступали именно так. И не надо брать пленных!

– Мне нравится этот парень, – прошептал, наклонившись ко мне, Джон Рэнсом.

И я снова почувствовал негодование. Этот выскочка явно считал, что он чем-то лучше всех нас.

Конечно, я тоже считал, что я лучше мистера Скунхейвена. Я считал, что слишком хорош для этого церковного подвала, не говоря уже о школе Холи-Сепульхра и восьми пересекающихся улочек, из которых состоял наш район. Большинство моих одноклассников будут всю жизнь работать на кожевенных заводах, консервных фабриках, пивных заводах и в мастерских по ремонту автомобилей, тянувшихся между нашим районом и нижней частью Миллхейвена. Я же знал, что если сумею получить стипендию, обязательно поступлю в колледж. Я собирался выбраться из нашего района, как только сумею. Конечно, я любил район, где родился и вырос, но любил его, пожалуй, только за это – за то, что родился и вырос здесь.

И тот факт, что Джон Рэнсом пересек границу моего района и подслушал бредовую речь мистера Скунхейвена, не мог меня не раздражать. Я приготовился довести это до его сведения, как вдруг взгляд мой упал на отца Витале. Он явно готовился встать со своего места и дать мне подзатыльник. Отец Витале точно знал, что человек грешен с самого своего появления на свет из утробы матери и что, как сказал святой Августин, «природа, которой человек нанес первый вред, скорбит до сих пор», сложив перед собой руки, я стал внимательно слушать мистера Скунхейвена. Джон Рэнсом тоже заметил, что старик в рясе готовится подняться со своего места. Он также сложил перед собой руки, и отец Витале, успокоившись, снова опустился на стул.

Должно быть, в моем раздражении было что-то и от самой обычной зависти. Джон Рэнсом был чертовски привлекателен – особенно в те времена, когда эталоном мужской красоты считался Джон Уэйн, – он легко и непринужденно носил дорогую одежду. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять, что шкафы Джона Рэнсома буквально ломятся от шикарных пиджаков и дорогих костюмов, на полках лежат стопки тонких рубашек, а в углу стоит специальная стойка для галстуков.

Мистер Скунхейвен закончил наконец свою речь, священник прочел молитву и объявил, что обед закончен. Все футболисты и бейсболисты из приюта Святого Игнация и Холи-Сепульхра кинулись вверх по ступенькам, ведущим на церковный двор.

Джон Рэнсом спросил, не должны ли мы отнести свои тарелки на кухню.

– Нет, они уберут все сами, – я кивнул в сторону усталых женщин из церковной общины, которые стояли вдоль стен. Это они готовили еду для сегодняшнего обеда, и многие из них принесли салат из макарон и печеные бобы в закрытых тарелках прямо из собственных кухонь. – А как ты вообще узнал об этом обеде?

– Увидел объявление на доске.

– Здесь, конечно же, все не так, как в Брукс-Лоувуд.

Джон улыбнулся.

– Все было хорошо. Мне понравилось. Очень понравилось.

Мы пошли вслед за остальными к лестнице. Некоторые ребята с подозрением оглядывались на Джона Рэнсома.

– Знаешь, Тим, – сказал Джон, протягивая мне руку. – Мне очень нравилось бороться с тобой на поле.

Я тупо смотрел несколько минут на протянутую мне ладонь, прежде чем пожать ее. В Холи-Сепульхра никто никогда не пожимал руки. И вообще никто из тех, кого я знал, не пожимал руки, разве что заключая сделку о продаже подержанного автомобиля.

– Тебе нравится быть защитником? – спросил Джон.

Я рассмеялся и поднял взгляд от наших сплетенных рук, чтобы разглядеть выражение лиц отца Витале и женщин из церковной общины. Они смотрели на меня с интересом и уважением. Я понял вдруг, что ни отец Витале, ни эти женщины никогда не общались с людьми вроде Джона Рэнсома, и для них вся эта сцена выглядела так, словно он специально проделал весь путь из восточной части города только для того, чтобы пожать мне руку. И мне захотелось вдруг крикнуть: «Нет, дело вовсе не во мне».

Потому что я понял вдруг еще одну вещь: каждый год администрация Холи-Сепульхра посылает людей, чтобы те расклеили по всему городу объявления об обеде Христианского спортивного общества, но Джон Рэнсом не только был первым учеником Брукс-Лоувуд, который пришел на такой обед, он вообще был единственным жителем восточной части города, который заинтересовался этим настолько, чтобы посетить церковный подвал. Потому что дело было именно в этом:

Джону Рэнсому стало по-настоящему интересно.

Когда мы с Джоном подошли к лестнице, все остальные уже вышли в вестибюль. Слышно было, как они смеются над мистером Скунхейвеном. А потом я вдруг услышал голос Билла Бирна, который весил около трехсот футов и был центральным нападающим «Синих птиц». До меня донеслись слова «чертов турист», а потом кое-что похуже – придурок из восточного района, который пришел сюда пососать у Андерхилла. Все злорадно рассмеялись. Это были беспричинные, злобные выпады, но я готов был молиться Богу, чтобы Рэнсом не расслышал этих слов. Мне почему-то казалось, что хорошо одетому воспитанному юноше, который привык пожимать другим руки, вроде Джона Рэнсома, наверняка не понравится, если его посчитают извращенцем – голубым, гомиком, геем.

Но раз эти слова сумел расслышать я, их наверняка расслышал Джон, и, судя по злобному шипению за нашей спиной, отец Витале. Джон Рэнсом удивил меня, громко рассмеявшись.

– Бирн! – истошно завопил отец Витале. – Эй, Бирн! – он положил одну руку на мое правое плечо, а другую – на левое плечо Рэнсома и раздвинул нас, чтобы пройти к лестнице. Пока он протискивался между нами, собравшиеся наверху ребята открыли скрипучую дверь, ведущую на Вестри-стрит. Отец Витале, казалось, забыл о нашем присутствии. Он прошел мимо меня, даже не взглянув в мою сторону. Я сумел разглядеть огромные черные поры у него на носу. Добравшись до верхней ступеньки, он тяжело и хрипло дышал. Отец Витале распространял запах сигаретного дыма.

– Этот монах слишком много курит, – сказал Джон Рэнсом.

Мы поднялись по лестнице и оказались наверху как раз в тот момент, когда за отцом Витале захлопнулась дверь. Проходя через вестибюль, мы слышали с улицы топот убегающих ног и крики отца Витале.

– Наверное, нам стоит дать ему минуту форы, – засунув руки в карманы, Джон Рэнсом направился к арке, ведущей внутрь церкви.

– Минуту форы? – переспросил я.

– Пусть переведет спокойно дыхание, – сказал Джон. – Ему, разумеется, не удастся никого из них поймать.

Джон Рэнсом оценивающе смотрел на длинное полутемное помещение Холи-Сепульхра. Он словно находился в музее. Я видел, как взгляд его жадно вбирает все вокруг – фонтанчик со святой водой, стоящие на алтаре свечи – одни новые, другие полуобгоревшие. Рэнсом смотрел в глубь церкви так, словно старался запомнить ее на всю жизнь. Теперь он уже не улыбался, но явно испытывал удовольствие, которое не омрачило даже появление отца Витале, вошедшего через дверь с Вестри-стрит, тяжело дыша и пыхтя, как паровоз. Он не сказал нам ни слова. Идя по проходу к алтарю, отец Витале словно утрачивал черты индивидуальности и становился постепенно принадлежностью картины, которую рассматривал Рэнсом, словно замок на скале или ослик на итальянской дороге. И я тоже видел отца Витале глазами Джона Рэнсома.

Потом Джон обернулся и теми же глазами внимательно посмотрел на вестибюль, словно его необходимо было разглядеть как можно лучше, чтобы понять. Он был вовсе не высокомерным туристом, за которого я принял его поначалу. Он хотел, понять все, что видел, запечатлеть это в памяти, что не пришло бы, возможно, в голову никакому другому парню из Брукс-Лоувуд. Я подумал о том, что Джон Рэнсом наверняка относится так же ко всему, что видит в этой жизни, включая самое дно этого мира. Позже мы оба – и я, и Джон Рэнсом опустились на самое дно.

Когда мне было семь лет, убили мою сестру Эйприл. Ей было девять. Я видел, как это случилось. Вернее, я видел, как что-то случилось. Я пытался помочь ей, пытался остановить то, что происходит, а потом меня тоже убили, но только не насовсем, как Эйприл, а лишь на время.

И, наверное с тех пор, я считаю, что дно этого мира – на самом деле его центр, и очень скоро мы все это поймем, каждый сообразно своим способностям.

В следующий раз я встретился с Джоном Рэнсомом во Вьетнаме.

3

Меня призвали через три месяца после того, как выпустили из Беркли. И я позволил этому случиться вовсе не потому, что считал, будто должен своей стране год военной службы. Окончив университет, я работал в книжном магазине на Телеграф-авеню и писал по ночам рассказы, которые клал в крафтовые конверты с наклеенными на них марками и моим адресом, а эти конверты вкладывал в другие, на которых надписывал адреса «Нью-Йоркера», «Атлантик мансли», «Харперс», не говоря уже о «Прейри скунер», «Кеньон ривью», «Массачусетс ривью» и «Плагшеарз». Я точно знал, что не хочу преподавать – я не верил в то, что отсрочки для преподавателей продлятся долго, и оказался прав – их вскоре отменили. Чем чаще возвращались ко мне мои рукописи, тем труднее становилось проводить сорок часов в неделю среди полок с чужими книгами. А когда меня заочно повысили в звании, я решил, что, возможно, это будет лучший выход из положения.

Я прилетел во Вьетнам коммерческим рейсом. Примерно три четверти пассажиров, летевших в туристическом салоне, были одеты, как и я, в зеленую форму, и стюардессы старались не встречаться с нами глазами. Единственными, кто чувствовал себя непринужденно в нашем салоне, были несколько приговоренных к пожизненному заключению, сидевших на заднем сиденье. Они были веселы и беззаботны, как команда игроков в гольф, летящая поразвлечься на Миртл-бич.

В салоне первого класса, ближе к носу самолета, летели мужчины в черных костюмах – функционеры из госдепартамента и бизнесмены, делавшие деньги на поставках цемента во Вьетнам. Оглядываясь на нас, они улыбались. Мы были их солдатами, защищавшими их идеалы и их деньги.

Но между патриотами, сидевшими в первых рядах, и приговоренными к пожизненному заключению – в хвосте самолета сидели два ряда не совсем понятных мне людей. Они были стройными, мускулистыми, коротко подстриженными, как солдаты, но на них были красочные гавайки и брюки цвета хаки или синие рубашки, застегнутые на все пуговицы, и новенькие синие джинсы. Они напоминали игроков футбольной команды какого-нибудь колледжа, встретившихся через десять лет после выпуска. Всех остальных эти люди просто не замечали. Насколько я смог расслышать, говорили они на военном жаргоне.

Когда один из приговоренных к пожизненному заключению проходил мимо моего кресла, я поймал его за рукав и спросил, кто эти люди.

Наклонившись пониже, он произнес одно-единственное слово:

– Зеленые.

Мы приземлились в Тан Сон Нат и увидели за бортом яркое солнце, казавшееся каким-то густым. Когда стюардесса открыла дверь салона и внутрь проникла удушающая жара, я понял вдруг, что с моей прежней жизнью можно распрощаться навсегда. Мне казалось, что я ощущаю в воздухе запах лака, плавящегося на моих пуговицах. И в этот самый момент я твердо решил не пугаться ничего, пока не столкнусь с чем-нибудь по-настоящему, страшным. Я почувствовал, что получил наконец возможность распрощаться со своим ужасным детством. Это был первый приступ радостного возбуждения – неожиданно нахлынувшего чувства освобождения, которое посещало меня иногда во Вьетнаме и которого я не испытывал больше нигде на всем белом свете.

Мне предписано было явиться в Кэмр Уайт Стар, базу Второго корпуса, находившегося неподалеку от Нха Трэнг. Там я должен был присоединиться к другим новобранцам Первого корпуса и отправиться вместе с ними в Кэмп Крэнделл. Но произошла одна из накладок, которые были довольно частым явлением в американской армии во Вьетнаме, и люди, к которым я должен был присоединиться, были отправлены к месту назначения раньше меня. Мне пришлось задержаться на восемь дней в ожидании дальнейших предписаний.

Каждый день я приходил с докладом к циничному и развязному человеку – капитану Маккью, Гамильтону Маккью, который, подпирая костяшками квадратных пальцев по-детски гладкие и розовые щеки, поручал мне какое-нибудь дело, которое приходило в тот момент ему в голову. Я вытаскивал бочки из уборной и заливал их керосином, чтобы потом вьетнамские женщины могли сжечь их содержимое. Я снимал со списанных джипов рабочие детали, убирал камни с площадки перед офицерским клубом. Но вскоре Маккью решил, что мне живется слишком привольно, и назначил меня в похоронную команду. Мы выгружали трупы из прибывающих вертолетов, помещали их в импровизированный морг на то время, пока на них оформляли документы, а затем грузили на самолеты, отправлявшиеся в Тан Сон Нат, откуда они летели уже в Соединенные Штаты.

Остальные семь членов похоронной команды дослуживали оставшееся им время. Все они принимали участие в военных действиях, и некоторые подумывали о том, не остаться ли во Вьетнаме еще на год. Это были необычные люди – их отправили в похоронную команду, чтобы избавить от них подразделения, где они служили.

Их звали Бегун, Праздник, ди Маэстро, Отмычка, Крысолов, Чердак и Пират. Все они были чем-то похожи друг на друга – вечно небритые и нечесаные, даже Крысолов, практически лысый, всегда казался заросшим шерстью – грязные, с выбитыми зубами. У Бегуна, Пирата и ди Маэстро были татуировки («Рожденные, чтобы умереть, верные слуги смерти», а внизу – череп над треугольной пирамидкой из костей). Ни один из них не носил формы. В первый день, когда меня назначили в похоронную команду, никто из них не сказал мне ни слова. Так мы и таскали из вертолета в грузовик и из грузовика в «морг» тяжелые мешки с трупами – в холодной, удручающей тишине.

На следующий день, после того как капитан Маккью сообщил мне, что мои предписания еще не получены и я должен вернуться в похоронную команду, он спросил меня, как поладил со своими товарищами по работе. Он так и назвал их – «товарищи по работе».

– Они полны интересных историй, – сказал я.

– Насколько я знаю, это не все, чем они полны, – ухмыльнулся капитан, обнажив два ряда коричневых зубов, которые наводили на мысль о том, что голова его разлагается изнутри. Должно быть, Маккью понял, что я предпочитаю общество Крысолова, Чердака и остальных его обществу, потому что он тут же сообщил мне, что я буду работать в похоронной команде до тех пор, пока не придут мои предписания.

На второй день мои «товарищи по работе» относились ко мне уже с меньшим презрением – они снизошли до того, что продолжили бесконечный диалог, который я прервал накануне своим появлением.

Все их истории были в основном о смерти.

– Мы ворочали трупы прямо на месте целых двадцать дней, – сообщил мне Крысолов, закидывая в грузовик очередной труп. – Двадцать дней. Ты слышишь, Андердог?

Так я получил новое имя.

– Двадцать дней. Ты понимаешь, что это такое, Андердог?

Пират сплюнул на землю желтой вонючей слюной.

– Это как сорок дней в аду. Только в аду ты уже мертв, а здесь тебя все время норовят убить. А это значит, что не спишь толком ни одной ночи. Тебя мучают кошмары.

– Ты прав, мать твою, – вставил Пират, берясь за очередной мешок.

– Тебе снится, как твоя девчонка трахается с каким-то гребаным придурком, как твоих долбанных друзей убивают, и еще как на тебя надвигаются какие-нибудь гребаные деревья. И еще много такого, чего никогда не было и никогда не будет на самом деле.

– И мы были там, – вставил Пират.

– Двадцать дней, – продолжал Крысолов. Кузов грузовика был забит трупами, и, говоря, Крысолов поднял и закрепил борт кузова. Затем он заглянул внутрь и покачал головой. У него были огромные пальцы, на подушечках которых виднелись черные пятна, словно у него только что сняли отпечатки пальцев. Позже я узнал, что Крысолов заслужил свою кличку, поймав и съев двух крыс в подземном складе, где его взвод обнаружил около тонны риса. Говорят, он сказал, что крысы были слишком толстыми, чтобы быстро бегать. – Ты начинаешь сходить с ума, парень, – изрекал Крысолов. – Слышишь, как шуршат мыши...

– И как шуршат крысы, – перебил ди Маэстро, ударив кулаком по кузову, словно желая разбудить трупы, покоящиеся в зеленых брезентовых мешках.

– Слышишь, как гусеницы жрут листья, как насекомые двигаются среди травы. Слышишь, как растут твои собственные ногти, а потом начинаешь слышать эту штуку под землей.

– Штуку под землей? – переспросил Пират.

– Черт побери, – сказал Крысолов. – А ты разве не знаешь? Ты ведь знаешь, что, если лечь ухом на тропинку, услышишь всех этих гребенных обезьян и клопов, птиц и людей, которые двигаются далеко впереди...

– И лучше сразу убедиться, что движутся они не в твою сторону, – вставил ди Маэстро. – Ты записываешь, Андердог?

– И еще слышишь много разного другого дерьма, – продолжал Крысолов свою лекцию. – А потом начинаешь слышать все остальное – какой-то гулкий звук глубже всех остальных звуков. Словно глубоко под тобой работает какой-то чертов генератор.

– А, это та штука в земле, – сказал Пират.

– Эта штука и есть земля, – объявил Крысолов. Он отступил на шаг от грузовика и свирепо посмотрел на Пирата. – Эта гребаная земля издает этот гребаный звук сама по себе. Слышишь меня? А эта машинка всегда работает – никогда не отдыхает.

– Ну ладно, пора пошевеливаться, – сказал ди Маэстро, забираясь за руль грузовика. Праздник, Бегун и Чердак залезли на сиденье рядом с водителем. Крысолов забрался за кабину, мы с Отмычкой и Пиратом последовали его примеру. Грузовик помчался по полю к лагерю, пилоты проводили нас неприязненными взглядами. Мы были чем-то вроде мусорщиков.

– И кроме всего прочего, – продолжал Крысолов прерванный разговор, – какие-то люди все время пытаются помешать тебе жить.

Отмычка рассмеялся, но тут же осекся. До сих пор ни он, ни Пират ни разу даже не взглянули на меня.

– И это сводит с ума, пока не начинаешь привыкать. Двадцатидневная миссия. Бывали у меня и подольше, но ни одной такой тяжелой. Лейтенанта убили, радиста убили, всех моих лучших друзей из взвода тоже убили.

– И где это было? – спросил Пират.

– В провинции Дарлак, – ответил Крысолов. – Не так далеко отсюда.

– За соседней дверью, – хмыкнул Пират.

– Двадцатый день. Мы преследуем какое-то чертово подразделение. У нас почти не осталось еды, а подобрать нас должны через сорок восемь часов. Эти чертовы вьетконговцы продолжают двигаться из деревни в деревню – эдакие косоглазые Робин Гуды. – Крысолов покачал головой. Машина подпрыгнула на ухабе, и один из мешков, сдвинувшись, закрыл его ногу. Крысолов отпихнул его почти с нежностью. – Этот парень, мой друг, Бобби Суэтт, он был прямо передо мной, в пяти футах. И вдруг мы услышали этот чертов свист, и мимо пролетела огромная красно-желтая птица – величиной с индюшку, блин, крылья, блин, как пропеллеры. Что-то ее вспугнуло. Бобби оборачивается ко мне, и лицо его расплывается в улыбке. Та улыбка – последнее, что я вижу в течение ближайших десяти минут. Очнувшись, я вспоминаю, что только что на моих глазах Бобби Суэтта разорвало на мелкие-мелкие кусочки. Словно внутри у него взорвалась мина. Но как я могу помнить то, чего не видел? Мне кажется, что я умер. Я точно знаю, что умер. Я весь покрыт кровью, а надо мной склоняется темнокожая девчонка. Черные волосы и черные глаза. Теперь я знаю – ангелы существуют. И у ангелов черные волосы, черные глаза и теплое дерьмо.

Сарай, который мы называем «моргом», окружен высоким коричневым забором. Мы проезжаем мимо знака «Регистрация убитых» и останавливаемся. Крысолов спрыгивает на землю и опускает борта грузовика. Нам отвели на все четыре часа, а трупов сегодня очень много.

Ди Маэстро загоняет грузовик под навес, и мы начинаем вносить в сарай зеленые мешки с трупами.

– Длинный нос? – спросил Пират.

– Да, блин, длинный, – подтвердил Крысолов.

– Из ярдов.

– Наверное, но откуда мне было знать. Она была из рейдов – все ярды в провинции Дарлак – а их там около двух тысяч – все они рейды. «Я умер», – говорю я этой девчонке, все еще считая ее ангелом, а она что-то бормочет в ответ. Мне кажется, я помню эту вспышку – я действительно ее видел.

– Старый добрый Билли Суэтт подорвался на мине, – прокомментировал Пират.

Он постепенно начинал мне нравиться. Пират знал, что историю рассказывают в основном для меня, и время от времени снабжал ее комментариями, чтобы я мог лучше понять. Он презирал меня не так сильно, как остальные члены похоронной команды. Еще мне нравилось, как он выглядит – довольно-таки вульгарно, но не так противно, как Крысолов. Как и я сам, Пират был довольно медлителен и неповоротлив. Он редко надевал рубашку в дневное время, зато всегда носил на голове или на шее бандану. Позже я поймал себя на том, что невольно подражаю ему, но вскоре москиты заставили меня одеться.

– Думаешь, я этого не знаю? – возмутился Крысолов. Я просто говорю, что... – Он швырнул в темноту сарая еще один труп. – Я говорю, что я тоже был мертв. Целую минуту, а может, и больше.

– И отчего же ты помер?

– От шока. Вот почему я никогда не видел на самом деле, как тело Билли Суэтта разлетается на куски. Ты никогда о таком не слышал? А я слышал. Это случалось со многими ребятами, которых я знал. Или с их друзьями. Умираешь, а потом возвращаешься обратно на этот свет.

– Это правда? – спросил я.

На секунду мне показалось, что Крысолов пришел в ярость. Я поставил под сомнение то, во что он верил, а ведь я был для него никем, пустым местом.

Но Пират тут же пришел мне на помощь.

– Но как ты можешь помнить, что этого парня разорвало, если не видел этого – ты же был мертв.

– Я был за пределами своего тела.

– Черт бы тебя побрал, Андердог, – сказал Отмычка, подхватывая ручку тяжелого мешка, который я чуть было не уронил. Он легко закинул его в сарай. – Что это с тобой такое?

– Никогда не роняй эти гребаные мешки, Андердог, – сказал ди Маэстро, специально роняя свой мешок на бетонный пол. Содержимое мешка зажурчало и забулькало.

Несколько секунд мы продолжали молча разгружать трупы.

Затем снова заговорил Крысолов.

– Так или иначе через пару секунд я понял, что все-таки жив.

– А что заставило тебя это понять? – поинтересовался Чердак.

– Через несколько секунд надо мной склонился парень – и я сразу понял, что имею дело не с ангелами. Я разглядел у него над головой купол парашюта. Снова застрекотали птицы. И тут я понял, что Билли Суэтт – покойник, а на мне лежит то, что от него осталось. А парень говорит мне: «Поднимайся, солдат» Я едва различаю его слова за звоном, стоящим у меня в ушах. Но ты же знаешь, эти придурки привыкли к покорности. Пошевельнувшись, я застонал – у меня болело все тело, каждый дюйм.

– О! – воскликнули в один голос Чердак и Отмычка.

– А ты везучий, сукин сын, – произнес затем Чердак.

– А Бобби Суэтт не попал даже в такой вот мешок, – сказал Крысолов. – Этот дурень просто превратился в пар. – Он взял за ручки очередной мешок, внимательно пригляделся к нему и сказал: – Здесь нет таблички, – а потом швырнул его в сарай поверх остальных.

– Тяжелый, – сказал Чердак. У него была почти круглая коричневая голова, и под кожей его всякий раз, когда он поднимал мешок, играли мускулы. Повернувшись к грузовику, он как-то нехорошо мне улыбнулся, и я попытался догадаться, что ждет меня дальше.

– Наконец я поднялся, пошатываясь, словно пьяный, – продолжал Крысолов свой бесконечный рассказ. – Парень стоит прямо передо мной, и я ясно понимаю, что он невменяем. Но совсем не так, как становимся невменяемыми мы. Я все еще в таком состоянии, что никак не могу понять, в чем разница, но у него были глаза, каких не бывает у живого существа. – Последовала пауза – Крысолов вспоминал. – А все остальные ребята из нашего взвода стоят вокруг и смотрят.

Представьте себе – поганые ярды, а на тропинке – парень, заслоняющий башкой солнце, на которого все они смотрят. И даже лейтенант стоит не шелохнется. Что ж, думаю я, они только что видели, как этот парень поднял меня из мертвых – что же они будут делать дальше. А парень внимательно рассматривает меня, изучает, и глаза у него, как у зверя, который съел всех остальных зверей, сидевших с ним в одной клетке.

– То есть, как у Чердака, – вставил ди Маэстро.

– Это уж точно, – согласился Чердак. – Я не такой, как вы. Я рыцарь, бог войны.

– И тут я вдруг понимаю, что же не так с этим парнем. – На нем рубашка цвета хаки, коричневые штаны, а на земле рядом стоит черный «дипломат».

– Ого, – вставил ди Маэстро.

– К тому же, вся грудь его под рубашкой покрыта шрамами от пенджабских палок. Этот парень упал на пенджабские палки и остался жив.

– Так это был он, – сказал ди Маэстро.

– Да. Он. Бачелор.

– И все это после двадцатидневной миссии. Бобби Суэтт превращается у меня на глазах в красный туман. Я умираю или что-то в этом роде, а никто не двигается, потому что перед ними стоит парень с «дипломатом». «Я – капитан Франклин Бачелор. Я много о тебе слышал», – говорит этот парень. Черт побери, как будто я не знаю. Он говорит, обращаясь ко всем, а сам внимательно рассматривает меня, чтобы понять, насколько серьезно я пострадал. И тут я опускаю глаза на свои руки и замечаю, какого они странного цвета. Даже под пленкой засыхающей крови Билли, я вижу, как руки мои становятся постепенно багровыми. Я поднимаю рукав – вся моя чертова рука точно такого же цвета. И еще она начинает быстро распухать. «Да этот болван превращается в ходячий синяк», – говорит Бачелор и окидывает весь взвод неприязненным взглядом, словно желая сказать, что теперь мы находимся в его мире и лучше нам понять это сразу. И если мы не уберемся из его владений, нам может крупно не повезти. Потом он улыбается нам, а девчонка стоит рядом с ним и держит в руках М-16, а сам парень сжимает какую-то неизвестную мне машину. Я вдруг спросил себя, что же у него в «дипломате», и тут вдруг разом понял все.

– Что понял? – спросил я, и мои «товарищи по работе» опустили глаза, словно разглядывая мешки с трупами. Затем они забросили в сарай два последних трупа, и мы зашли внутрь, чтобы приступить к следующей части нашей не слишком приятной работы. Никто не произнес ни слова, пока ди Маэстро не склонился над ближайшим трупом, чтобы прочесть имя на табличке.

– Итак, ты выбрался оттуда, – сказал он.

– Лейтенант воспользовался рацией Бачелора, и скоро мы были уже на пути к базе. Добравшись туда, мы помылись наконец в душе, поели нормальной пищи. Никогда в жизни я не испытывал ничего подобного. Эти шрамы на груди, этот чертов «дипломат», вьетнамская девка – да он устроил себе самый настоящий бал-представление.

– Такие люди ведут свою собственную войну, – вставил Бегун. Это был костлявый коротышка с глубоко посаженными глазам и волосами, собранными в конский хвост, с огромным ножом, висевшим у него на поясе в массивном кожаном чехле, казавшемся продолжением его тела. Он мог поднять вес в два раза больше своего собственного, и поэтому остальные старались не задевать его лишний раз без особой нужды.

– "Зеленые береты" были от меня просто в восторге, – сказал Чердак.

– Несколько из них летели со мной в самолете, – вставил я.

– Мы не могли бы заняться работой? – поинтересовался ди Маэстро, и в течение примерно десяти минут мы молча сверяли таблички на мешках с имевшимися у нас списками.

– И какова же была плата, Крысолов, – прервал молчание не выдержавший Пират.

Крысолов поднял глаза от мешка и сказал:

– Через пять дней после того, как мы вернулись в лагерь, мы услышали, что примерно две дюжины ярдов, участвовавших в рейде, наткнулись ночью на вьетконговцев, число которых не превышало тысячу. Они сумели переправиться за ночь через несколько небольших речушек. Правда, ходили слухи, что тысячу вьетконговцев составляли в основном старики и дети. Однако в ту ночь была проведена блестящая операция.

– А сколько было наших? – спросил я.

– Я слышал только, что пятьдесят-шестьдесят человек из Первого воздушного полка уложили дружеским огнем, – сказал Бегун. – Такое дерьмо иногда случается.

– Дружеским огнем? – удивился я.

– Снарядами всех сортов и размеров, – сказал Бегун, улыбаясь странной улыбкой, смысл которой я понял лишь много позже.

Крысолов издал некий странный звук – что-то среднее между смехом и рычанием.

– В конце концов, – сказал он, – я раздулся почти в два раза больше своих прежних размеров. Чувствовал себя при этом как гребаный футбольный мяч. У меня распухли даже веки. В конце концов меня доставили на базу в госпиталь и там обложили льдом. Но что самое странное, во мне не сломалась ни одна косточка.

– Интересно, в каком там состоянии этот парень? – сказал Чердак, похлопывая по мешку без таблички. Почти все метки доходили до нас уже с именами, и нам вменялось в обязанность следить за тем, чтобы таблички были на месте при отправке трупов. Мы должны были расстегивать мешки и сверять имена на табличках, прикрепленных снаружи, с другими табличками, которые либо были засунуты в рот трупа, либо прикреплены к телу клейкой лентой. Тела отправляли в Америку, где армия дарила напоследок своим солдатам по деревянному гробу, в которых их отправляли родственникам.

– Твоя очередь, Андердог, – сказал мне Чердак. – Ты еще не запачкал руки, правда? Давай, проверь этого парня.

– Если сблюешь на труп, я выпущу из тебя кишки, – пообещал ди Маэстро и тут же удивил меня, неожиданно рассмеявшись. До этого момента я ни разу не слышал его смеха. Это был скрипучий зловещий звук, который раздавался словно из мешков, лежащих перед нами.

– Да, не блюй, пожалуйста, на труп, – поддержал его Пират. – Это очень его испортит.

Чердак решил заставить меня расстегнуть мешок и поискать именную табличку на трупе с того самого момента, когда увидел, что на мешке нет ярлыка.

– Ты новенький, – сказал он. – Эта работенка как раз для новеньких.

Я медленно двинулся в сторону Чердака, стоявшего возле мешка. На секунду мне показалось, что, как только я открою мешок, оттуда обязательно выскочит какое-нибудь безобразное существо, вымазанное в крови, как Крысолов, рядом с которым разорвало в клочья Бобби Суэтта. Ведь он именно поэтому рассказал мне свою историю! Они хотели, чтобы я закричал, они хотели, чтобы волосы мои за несколько секунд стали седыми. А после того, как меня вырвет, они по очереди будут выпускать мне кишки. Ведь именно таково их понятие о «дружеском огне».

В конце концов я ведь не так давно оставил свое прежнее "я" за воротами Тан Сон Нат.

Бегун разглядывал меня с неподдельным любопытством.

– Это работа для новеньких, – повторил Чердак, и я вдруг понял, что до меня новеньким в этой компании наверняка был он.

Я склонился над длинным черным мешком. С обеих сторон к нему были пришиты полотняные ручки, между которыми проходила молния.

Я схватился за молнию и пообещал себе, что ни за что не закрою глаза. Я слышал, как стоящие сзади мужчины вздохнули и затаили дыхание. Я собрался с силами и потянул за замок молнии.

И меня действительно чуть не вырвало, но не потому, что я испугался увиденного, а из-за чудовищного зловония, вырвавшегося, подобно черной собаке, из открытого мешка. На секунду я все-таки закрыл глаза. Мне словно накинули на лицо грязную паутину. Из мешка на меня смотрели вытаращенные глаза мертвого солдата. У меня сжало желудок. Это был как раз тот момент, которого все они ожидали. Я знал это. Задержав дыхание, я расстегнул молнию еще на несколько дюймов.

Лицо мертвого парня было изуродовано выстрелом – не хватало правой щеки. Во рту ничего не было. На горле лежали несколько зубов. Форменная рубашка была черной от засохшей крови – взрыв, лишивший парня щеки и нижней челюсти, оставил его также и без горла. Мне видны были только тонкие косточки, торчащие из его неба.

– У этого парня нет таблички, – спокойно произнес я, хотя больше всего мне хотелось закричать.

– Ты не окончил осмотр, – сказал ди Маэстро.

Я поднял на него глаза. Через брюки его переваливался толстый живот, четырех-пятидневная щетина начиналась прямо под глазами.

Он напоминал толстого козла.

– Кто приводит трупы в порядок? – спросил я, прежде чем понял, что сейчас получу ответ, что это делают новые парни.

– Их приводят в относительно презентабельный вид уже там, в Америке, – ди Маэстро осклабился и сложил на груди руки, демонстрируя татуировку со скалящимся черепом. Я почувствовал вдруг, что Миллхейвен, мой Миллхейвен, опять рядом – дома с облупленной штукатуркой, заброшенные автостоянки, отель «Сент-Элвин».

Я увидел лицо своей сестры.

– Если не найдешь табличку в рубашке, учти, они иногда кладут их в карманы или сапоги. – Ди Маэстро отвернулся. Все остальные давно уже потеряли к этому делу всякий интерес.

Я с трудом расстегнул верхнюю пуговицу задубевшей рубашки, стараясь не касаться изуродованной плоти. Запах трупа проникал мне в ноздри, глаза застилал туман.

Пуговица наконец расстегнулась, но воротник отказывался расходиться. Я потянул посильнее. Запекшаяся кровь хрустела, как хлопья для завтрака. Я увидел еще несколько зубов, воткнувшихся в то, что осталось от задней стенки горла. Я знал, что то, что вижу сейчас, буду видеть в ночных кошмарах всю свою жизнь – клочья окровавленной плоти, открытое горло, провалившиеся внутрь зубы.

На месте шеи таблички не было. Я расстегнул еще две пуговицы, но снова не обнаружил ничего, кроме бледной, окровавленной груди.

Когда я отвернулся, чтобы перевести дыхание, то увидел, как остальные члены похоронной команды с деловым видом расхаживают между рядами трупов, открывая мешки и сверяя имена на наружных и внутренних табличках. Я снова повернулся к своему неопознанному трупу и начал сражаться с пуговицей на кармане рубашки.

Карман наконец расстегнулся, и, засунув туда руку, я нащупал под пальцами острый край металлической таблички.

– Порядок, – сказал я, извлекая ее на свет божий.

– Чердак перетряхивал такие мешки за пять секунд, – сказал ди Маэстро.

– За две секунды, – поправил его Чердак, даже не глядя в нашу сторону.

Отойдя на шаг от зловонного трупа, я попытался разобрать, что написано на табличке.

– Андердог у нас – настоящий ловец жемчуга, – прокомментировал ди Маэстро. – Пойди отмой ее.

В углу сарая стояла грязная раковина. Я подержал табличку под струёй горячей воды. Трупный запах все еще преследовал меня, он словно прилип к лицу и рукам. Хлопья крови, смываясь с таблички и растворяясь, окрашивали воду в красный цвет. Я положил табличку на раковину и вымыл лицо и руки дезинфицирующим мелом, пока не пропало ощущение грязи, слыша, как гогочут за моей спиной «товарищи по работе». Потом я вытер лицо висевшим рядом с раковиной грязным полотенцем.

– Должно быть, мечтаешь скорее оказаться в регулярной части? – сказал Крысолов.

– Имя рядового, – сказал я, беря в руки табличку. – Эндрю Т. Мейджорс.

– Правильно, – сказал Ди Маэстро. – А теперь прилепи ее к мешку и помогай нам закончить работу.

– Так вы знали его имя? – я был слишком изумлен, чтобы испытывать гнев. Только теперь я вспомнил, что у ди Маэстро был список, переданный ему офицером, и только одно имя из этого списка не было найдено ни на одной табличке.

– Ничего, привыкнешь, – почти добродушно произнес ди Маэстро.

* * *

* * *

* * *

Тогда я даже не понял того, что сразу дошло до остальных членов похоронной команды, – что Бобби Суэтт был убит американской взрывчаткой и что капитан Франклин Бачелор – «зеленый берет» с «дипломатом» и любовницей-вьетнамкой, так испугал лейтенанта подразделения Крысолова, потому что тот понял, что именно он водил две недели по джунглям то формирование вьетконговцев, которое преследовала миссия.

* * *

* * *

* * *

Когда на следующий день я подошел к сараю, Чердак снизошел даже до того, что поздоровался со мной. Я забрался в кузов вместе с ним и Пиратом и испытал вдруг наивную, почти детскую гордость за то, кто я и чем занимаюсь.

На площадке для вертолетов ждали отправки трупы пяти рядовых с правильно подобранными табличками. Все они погибли на поле боя от удара взрывной волны (Я до сих пор не могу ходить спокойно ни по одному полю). Снаряд убил этих пятерых, не принеся больше никакого вреда. Трое из них были восемнадцатилетние пареньки, напоминавшие теперь восковых кукол, один – полноватый лейтенант с детским лицом, а пятый – капитан лет тридцати пяти. Мы разобрались с ними за пять минут.

– Не зайти ли нам в кантри-клуб сыграть партию в гольф? – произнес вдруг Чердак с неизвестно откуда появившимся британским акцентом.

– А я мечтаю о какой-нибудь гребаной вечеринке с танцами, – произнес нараспев Бегун. Слова прозвучали так странно, что никто даже не засмеялся.

– Но все же мы и здесь можем сделать одну вещь, – сказал Пират.

И я снова почувствовал, что между ними существует молчаливое понимание, а я для них – лишний.

– Думаю, да, – поддержал Пирата ди Маэстро. – Сколько у тебя с собой денег, Андердог?

Мне очень хотелось соврать, но все же я достал из карманов все, что там было, и показал им.

– Этого хватит, – кивнул ди Маэстро. – Ты был когда-нибудь в деревне. – Я смотрел на него непонимающими глазами. – Это за воротами. С той стороны лагеря.

Я покачал головой. Приехав в Уайт Стар, я был все еще под впечатлением свалившихся на меня перемен и заметил только, что попал из джунглей в более или менее организованный беспорядок военной базы. Хотя я вроде бы помнил, как мы проезжали через небольшой городок.

– Никогда? – казалось, ди Маэстро не верил, что такое возможно. – Ну что ж, в таком случае пора тебе получить крещение.

– Да, пора, – подтвердил Пират.

– Пройдешь через ворота. Пока ты держишься на ногах, никто не обратит на это внимания. Часовые здесь для того, чтобы не пускать вьетнамцев внутрь, а не для того, чтобы сторожить солдат. Они сразу поймут, куда ты отправился. Свернешь на первую улочку, дойдешь до второго поворота.

– Возле склада боеприпасов, – вставил Чердак.

– Увидишь табличку, на которой написано большими буквами «Прачечная». Отсчитаешь шесть дверей и постучишь в зеленую с надписью «Ли».

– Ли? – переспросил я.

– Ли-ли, – уточнил ди Маэстро. – Скажи, что тебе нужно шесть соток. Это будет стоить около тридцати баксов. Положи их в пластиковый пакетик, засунь под рубашку и забудь о том, что несешь. Постарайся не выглядеть нашкодившим щенком, возвращаясь в лагерь.

– Немного Джека, – сказал Бегун.

– Почему бы и нет? Напротив надписи «Прачечная» зайди в небольшой сарайчик и купи две поллитровки «Джек Дэниелз». Это не больше десяти баксов.

– Новые парни всегда покупают на всех, – сказал Чердак.

Стесняясь признаться в том, что не имею ни малейшего понятия, что такое «сотка», я кивнул головой и встал.

– Поторопись, – велел Бегун.

Я вышел из сарая на полуденную жару. Направляясь к забору, я оглянулся и увидел солдат, слоняющихся по лагерю, пыльные дорожки, ряды деревянных бараков, два огромных тента, флаги. В сторону ворот ехал какой-то джип.

Дойдя до ворот, я был уже весь в поту. У выхода не было ни сторожки, ни караульной будки – просто стоял одинокий часовой.

Выходящая из лагеря дорога шла мимо потрепанных строений и кривых улочек – она была здесь единственной прямой линией. В двухстах ярдах впереди виднелся настоящий пропускной пункт, с караульным помещением, флагом и железными воротами. Джип как раз подъезжал к воротам, часовой вышел ему навстречу. Я понял, что за мной наблюдают, как только вышел за ворота.

Рядом с нарисованной от руки вывеской «Холодное пиво Хейнекена» стоял в дверях вьетнамский мальчик в белой рубашке. По пологой лестнице спускалась старуха с полной корзиной выстиранного белья. Из верхних окон доносилась вьетнамская речь. Двое полуголых ребятишек, которые чем-то едва уловимо отличались друг от друга, хотя я никак не мог сообразить чем, вертелись у меня под ногами и требовали дать им доллар.

Когда я дошел до указателя «Прачечная», за мной бежали уже пять-шесть детишек. Одни продолжали просить деньги, другие пытались задавать мне какие-то вопросы на смеси вьетнамского и английского. Из окон второго этажа две девушки внимательно наблюдали, как я иду мимо прачечной.

Повернув вправо, я услышал, как девицы смеются надо мной. В ноздри проникал запах угля и кипящего масла. Я был в шоке от того, что обнаружил за лагерным забором другой мир, такой не похожий на тот, в котором жил последние несколько дней. Меня переполняла непонятно откуда взявшаяся радость. Я чуть было не забыл о цели своего похода.

Но все же вспомнил, увидев зеленую дверь и прочтя на ней имя «Ли», написанное черными буквами над дверным молотком. Дети цеплялись за мою одежду. Я тихо постучал в дверь. Ребятишки точно взбесились. Порывшись в карманах, я бросил на землю какую-то мелочь. Дети оставили меня и стали драться из-за монет. Все тело мое было покрыто потом.

Дверь открылась, и седовласая старуха с неулыбчивым лицом сердито уставилась на меня с порога. На лице ее было ясно написано: я пришел слишком рано. Клиенты наверняка не давали ей спать всю ночь. И она сделала мне большое одолжение, что вообще открыла дверь. Старуха заглянула мне в лицо, потом оглядела с ног до головы. Я показал ей банкноты, и старуха тут же распахнула дверь, кивая мне, чтобы я прошел внутрь, чтобы скрыться от детей, которые успели разглядеть банкноты и теперь неслись прямо на меня, вопя, как стая летучих мышей. Старуха захлопнула за мной дверь. Дети не врезались в дверь, как я предполагал, а словно испарились, растворившись в воздухе.

Старуха отошла от меня на шаг и неприязненно скривилась, словно перед ней был вонючий скунс.

– Имя, – сказала она.

– Андерхилл.

– Никогда не слыхать. Уходи.

Она по-прежнему хмурилась.

– Меня послали купить кое-что, – сказал я.

– Никогда не слыхать. Уходи, – повторила старуха, и потянулась к двери. Она продолжала изучать меня, словно пытаясь вспомнить. Потом она словно нашла то, что искала, и улыбнулась.

– Димстро, – сказала Ли-ли.

– Ди Маэстро, – поправил я.

– Похоронка.

Наверное, это означало «похоронщик».

Она махнула в сторону раскладного стола и стоящего рядом стула.

– Что ты хочешь?

Я сказал.

– Шесть? – старуха снова едва заметно улыбнулась. Наверное, это было больше обычного заказа ди Маэстро. Ли-ли поняла, что меня заставили угощать всю команду.

Она прошла в заднюю комнату и там стала открывать и закрывать ящики комода. Оказавшись в закрытом помещении, я почувствовал собственный запах.

Похоронщик – теперь я тоже был похоронщиком.

Ли-ли вышла из комнаты, неся в руке пакетик с самодельными сигаретами. «А, – подумал я, – так это марихуана». И тут же вспомнились косяки, которые курили в Беркли на большой перемене. Я дал Ли-ли двадцать пять долларов. Старуха покачала головой. Я добавил еще доллар. Снова не то. Я дал еще два, и Ли-ли наконец кивнула. Она закрыла мешочек своей широкой юбкой, словно показывая, что я должен сделать с марихуаной. Я засунул сигаретки под рубашку. Старуха открыла дверь, и я вышел на солнце.

Дети снова материализовались вокруг меня. Я поглядел на самого маленького, одного из двух, которые появились первыми. У парнишки были круглые глаза и кожа более темная, чем у остальных. Волосы его завивались жесткими кудряшками. Остальные дети снисходили до того, чтобы заметить его, обычно лишь затем, чтобы дать ему пинка. Я перебежал через улицу к открытой лавочке и купил у постоянно кланяющегося костлявого вьетнамца две бутылки «Джек Дэниелз». Дети бежали за мной до самых ворот, возле которых часовой напугал их, махнув в их сторону винтовкой.

В сарае ди Маэстро распечатал пакетик и внимательно изучил туго набитые сигаретки.

– Ли-ли понравилась твоя образованная задница, – сказал он.

Бегун достал из холодильника пакетик с кубиками льда и разложил их по пластиковым стаканчикам. Затем он распечатал первую бутылку и налил себе виски.

– Такова жизнь на фронте, – сказал он и осушил одним глотком содержимое стаканчика, а затем налил себе еще.

– Ты давай помедленнее, – сказал мне ди Маэстро. – Ты ведь не привык к этому. Думаю, тебе лучше сесть.

– А что, по-вашему, мы курили в Беркли? – спросил я, и «товарищи по работе» тут же сообщили мне, что я – козел с больной задницей.

– Это совсем другое, – сказал ди Маэстро. – Не просто трава.

– Дай ему попробовать, и пусть заткнет хлебало, – предложил Чердак.

– Что это? – спросил я.

– Тебе понравится, – пообещал ди Маэстро. Он засунул мне в рот сигаретку и поджег ее собственной зажигалкой.

Я вдохнул едкий ароматный дымок, а Бегун вдруг запел:

– Ура, аллилуйя, ты вдохнул ее, радость жизни. Радость жизни для нее, радость жизни для меня, я надеюсь ты доволен, ты, безмозглый негодяй.

Задержав дым внутри, пока затягивался ди Маэстро, который передал затем самокрутку Крысолову, я бросил в свой стаканчик кубики льда. Ди Маэстро подмигнул мне, а Крысолов сделал две быстрых, коротких затяжки, прежде чем передать косяк Бегуну. Я плеснул поверх льда виски и отошел от стола.

– Ура и аллилуйя, – снова пропел Бегун, задерживая в легких дым.

Колени мои стали какими-то слабыми, словно сделанными из резины. В самом центре моего тела я ощущал приятное тепло, должно быть, от виски. Отмычка поджег вторую сигаретку, и она дошла до меня к тому моменту, когда я успел уже отхлебнуть несколько раз из стаканчика с виски.

Я сел, привалившись спиной к стене.

– Радость жизни для него и для всякого дерьма, радость жизни для войны, радость жизни для блядей...

– Нам нужна музыка, – заявил Крысолов.

– Зачем? У нас же есть Бегун, – возразил ди Маэстро.

И тут весь мир внезапно провалился куда-то, и я оказался один в черной пустоте. Вокруг лежала смеющаяся пустота, мир без времени, пространства и значения.

На секунду я как бы вернулся в сарай и услышал, как Бегун сказал в ответ на слова ди Маэстро.

– Ты, разумеется, прав.

А потом я перенесся вдруг из сарая, где сидел рядом с членами похоронной команды и пятью трупами рядовых, в хорошо знакомый мир, полный цветов и звуков. Я увидел облупившуюся краску на фасаде таверны «В часы досуга». В окне светилась неоновая пивная кружка. Когда-то это здание было белым, но... а впрочем, закат здания бывает иногда таким же красивым, как его рождение. На земле лежали красные и коричневые листья вяза, между которыми тек к дренажной решетке тоненький ручеек. Этот опыт был теперь для меня священным. Каждая мелочь была священной. Я был новым человеком, оказавшимся в только что созданном мире.

Я чувствовал себя в безопасности и в мире с самим собой. И то же самое чувствовал ребенок, спрятавшийся внутри меня. Он забыл о своей ярости и злости и смотрел на мир обновленным взглядом. Второй раз за этот день я понял, что хочу чего-то большего. Одного вкуса новизны было недостаточно. И я точно знал, что мне нужно.

Этот день положил начало моему пристрастию к наркотиком, продолжавшемуся, с небольшими перерывами, около десяти лет. Я говорил себе, что хочу больше, еще больше этого сказочного сияния, но, как мне кажется, на самом деле я хотел возродить те чувства, которые испытал тогда в сарае, попробовав впервые, потому что ничто за те десять лет не смогло превзойти первый опыт по силе ощущений.

За эти десять лет маленький мальчик из Миллхейвена, который имеет ко всей этой истории гораздо больше отношения, чем взрослый Тим Андерхилл, начал свою странную двойную жизнь. В пять лет этот мальчик потерял мать. Потом его научили ненавидеть, любить и бояться карающего божества и полного грехов мира. Мальчика звали Филдинг Бандольер, но до восемнадцати лет все называли его Дешевка, а после этого у него было множество имен – по меньшей мере по одному на каждый город, где он жил. Под одним из этих имен он появлялся уже в этой истории.

Я побывал в Сингапуре и Бангкоке, а множество жизней Дешевки Бандольера были связаны с моей только названием пластинки – «Голубая роза». Пластинка эта была записана в пятьдесят пятом году саксофонистом Гленроем Брейкстоуном в память о его пианисте Джеймсе Тредвелле, которого убили незадолго до этого. Гленрой Брейкстоун был единственным великим джазовым музыкантом Миллхейвена, единственным, кто заслуживал того, чтобы имя его упоминали рядом с именами Лестера Янга, Уорделла Грея и Бена Вебстера. Гленрой Брейкстоун мог заставить вас увидеть музыкальные фразы плывущими в воздухе. От фраз этих исходило загадочное свечение, они выстраивались перед глазами, подобно причудливым архитектурным сооружениям.

Я могу вспомнить альбом «Голубая роза» нота за нотой, и я убедился в этом, когда нашел эту пластинку в восемьдесят первом году в Бангкоке и снова прослушал ее спустя двадцать один год в своей комнатке над цветочным рынком. Убитого пианиста – Джеймса Тредвелла – заменил Томми Флэнаган. Первая сторона: «Эти дурацкие штучки», «Но не для меня», «Кто-то должен присмотреть за мной», «Звездная пыль». Вторая сторона: «Ты или никто», «Жаворонок», «Мой идеал», «Это осень», «Мой романс», «Блюз для Джеймса».

4

Выйдя из состояния транса, в которое погрузили меня сигаретки Ли-ли, я обнаружил, что сижу на полу сарая рядом с письменным столом, стоявшим в углу. Ди Маэстро стоял посреди комнаты, уставясь в пустоту, словно кошка. Он поднял указательный палец правой руки, словно прислушивался к какому-нибудь сложному музыкальному фрагменту. Пират сидел у противоположной стены, сжимая в одной руке очередную «сотку», а в другой – стаканчик с выпивкой.

– Понравилось путешествие? – спросил он.

– Что там, кроме травы? – рот мой словно залили клеем.

– Опиум.

– Ага, – сказал я. – Еще есть?

Он затянулся и кивнул в сторону стола. Я изогнул шею и увидел две длинные сигареты, лежавшие между бутылкой и пишущей машинкой. Я взял их со стола и засунул в карман рубашки.

Пират поцокал языком о зубы – «тск, тск».

Я выглянул наружу и разглядел лежащего на дне грузовика Отмычку – он то ли спал, то ли балдел от наркотика. Отмычка был похож на огромного пса. Казалось, что, если подойти к нему, он зарычит и залает. Ди Маэстро продолжал слушать воображаемую музыку. Бегун покачивался над мешками с трупами, разглядывая именные таблички и бормоча что-то себе под нос. Чердак куда-то пропал, Крысолов, которого также нигде не было видно, обнаружился в результате под грузовиком. Одна бутылка виски исчезла, вероятно, вместе с Чердаком, а другая была на три четверти пуста.

Я обнаружил, что держу в руке стаканчик. Весь лед давно растаял. Я глотнул теплой водянистой жидкости, и она растворила наконец клей, заливавший мой рот.

– А кто живет рядом с лагерем? – спросил я.

– Там, где ты был? Это считается территорией лагеря.

– Но кто они все?

– Мы завоевали их сердца и мысли, – заявил Пират.

– А откуда эти детишки?

– С небес, – ответил Пират.

Ди Маэстро опустил палец и объявил, что он созрел для еще одного коктейля.

К моему великому удивлению, Пират встал на ноги, подошел к столу и взял стоящий рядом с бутылкой стаканчик. Наполнив его на дюйм виски, он протянул стаканчик ли Маэстро, а затем вернулся на свое прежнее место.

– Когда я впервые попал в этот гребаный рай, – сказал ди Маэстро, по-прежнему вглядываясь во что-то, видимое одному ему. – Здесь было не больше трех-четырех ребятишек. А теперь их тут человек десять. – Он выпил половину содержимого стакана. – И все они чем-то похожи на красную собаку Атуотера. (Так звали нашего С. О.)

Бегун перестал напевать.

– Дерьмо, – сказал он. – О Боже правый на небесах.

– Послушай только эту деревенщину, – сказал ди Маэстро.

Бегун был так возбужден, что даже подергал себя за собранные в хвостик волосы.

– Наконец они добрались до него, – произнес Бегун. – Он здесь. Этот чертов сукин сын мертв.

– Это друг Бегуна, – пояснил Пират.

Бегун склонился над одним из мешков, ощупывая его и радостно гогоча.

– Близкий друг, – сказал Пират.

– А ведь его чуть было не увезли до того, как я смог засвидетельствовать ему свое почтение.

Бегун расстегнул мешок и с вызовом взглянул на ди Маэстро – пусть только попробует его остановить. Из мешка поплыл ужасный запах.

Ди Маэстро наклонился и заглянул в мешок.

– Так значит, это и вправду он.

Бегун рассмеялся, как счастливый ребенок.

– Я ждал целый месяц. И чуть не пропустил его. Я знал, что рано или поздно его убьют, и все время проверял таблички с именами, и вот сегодня его наконец привезли.

– У него дерьмовый маленький носик и дерьмовые маленькие глазки, – сказал ди Маэстро.

Отмычка зашевелился, сел, протер глаза и улыбнулся. Как и Бегуна, Отмычку радовало каждое новое напоминание о том, что он находится во Вьетнаме. Дверь в дальнем конце сарая открылась, и я увидел, как внутрь втискивается Чердак. Он был в темных очках и свежей рубахе, и от него едва уловимо пахло мылом.

– Ранение в грудь, – продолжал ди Маэстро.

– Что ж, по крайней мере, эта сволочь умирала долго.

– Это Хейвенз. – Чердак быстро подошел к остальным. Проходя мимо меня, он повернул голову и коснулся рукой воображаемой шляпы.

– Я нашел Хейвенза, – сказал Бегун. – Он чуть было не проскочил мимо нас.

– Кто проверял табличку? – спросил Чердак, неожиданно останавливаясь.

Ди Маэстро медленно повернулся ко мне.

– Встать, Андердог, – потребовал он.

Я заставил себя подняться на ноги. Ко мне вернулся вдруг фрагмент чудесной картины, изменившей только что всю мою жизнь.

– Ты проверял таблички капитана Хейвенза?

Это было давно, очень давно, и я лишь смутно припоминал, как проверял таблички капитана.

Басовитый смех Чердака звучал, подобно музыке. Он чем-то напоминал голос Глена Брейкстоуна.

– Профессор ничего не знает о Хейвензе.

– Хм-хм, – прокашлял над мешком Бегун, и мне стало вдруг не по себе.

Я спросил, кто такой был этот Хейвенз. Бегун снова подергал себя за хвостик.

– Как ты думаешь, зачем я ношу эту дрянь? Это мой протест. – Ему вдруг понравилось это слово. – Я – протестант, ди Маэстро. – Он поднял два пальца, изображая приветствие пацифистов.

– Бомби Ханой, беби, – сказал на это ди Маэстро.

– Бомби Сайгон, черт побери. – Бегун ткнул указательным пальцем в мою сторону. Его глубоко ввалившиеся глаза, казалось, горели над впалыми щеками. Он всегда балансировал на грани между вменяемостью и бешенством, и под действием наркотика это стало только еще заметнее. – Я никогда не говорил тебе о Хейвензе? Никогда не цитировал его речей?

– Ты просто еще не дошел до этого, – успокоил его ди Маэстро.

– Ебать я хотел его речь, – заявил Бегун, и взгляд его горящих глаз сделался еще более страшным. – Знаешь, что не так со всем этим дерьмом, Андердог? – он снова изобразил приветствие пацифистов и посмотрел на собственную руку так, словно сам впервые видел этот знак. – Так делают все идиоты. Люди, которые считают, что есть правила превыше других правил. Это неправда. Ты борешься за свою жизнь, пока смерть не побеждает тебя. Мир – это война. И ты – гребаный идиот, если не понимаешь этого.

– Мир – это война, – покорно подтвердил я.

– Потому что нет правил превыше других правил.

Меня испугало то, что я чуть было не понял, что он имеет в виду. Мне не хотелось знать то, что знал Бегун. Это слишком дорого стоило.

Возможно, Бегун оказался в похоронной команде, а не в регулярной армии именно из-за капитана Хейвенза. Интересно, что мог натворить человек вроде Бегуна, чтобы его перевели сюда из действующей армии. Я вдруг понял, что вот-вот узнаю об этом.

Бегун смотрел во все глаза на ди Маэстро.

– Ты ведь знаешь, что здесь сейчас произойдет, – произнес он.

– Мы отошлем его домой, – твердо сказал ди Маэстро.

– Дайте мне выпить, – попросил Бегун. Я вылил в стаканчик остатки виски и прошел к мешкам, чтобы посмотреть на капитана Хейвенза. Дав Бегуну стакан, я посмотрел на темноволосого американца. У него был квадратный подбородок и такой же лоб. И еще – дерьмовый маленький нос и дерьмовые глазки. Широкий прозрачный пластырь закрывал рану в груди. Бегун кинул мне обратно пустой стакан и достал из висевшего на поясе футляра, который сейчас, как никогда, напоминал часть его тела, свой огромный нож. И тут я наконец понял, что сейчас произойдет.

Бегун, должно быть, уловил в воздухе мою дрожь, потому что он нова обратил на меня свой горящий взор.

– Ты думаешь, это месть? Ты не прав. Это доказательство.

Доказательство того, что он был прав, а капитан Хейвенз – не прав. Не прав с самого начала. Но что бы он ни говорил, меня все равно не покидала мысль о готовящейся мести.

Чердак подошел поближе и с интересом посмотрел на Бегуна. Отмычка пялился на них из грузовика.

Бегун склонился над телом капитана Хейвенза и начал отрезать его левое ухо. Это потребовало гораздо больших усилий, чем я мог предположить, из руки его торчали белые полоски мускулов. Но наконец землисто-серый кусок плоти остался в руке Бегуна. Сейчас ухо казалось гораздо меньше, чем на голове у капитана Хейвенза.

– Я засушу его на память, через неделю-другую будет в самый раз. – Бегун положил ухо капитана рядом с собой на бетонный пол и склонился над телом, словно хирург во время операции. Он улыбался с сосредоточенным выражением лица. Он просунул лезвие под кожу возле отрезанного уха и повел его вдоль линии волос капитана.

Я отвернулся, и кто-то сунул мне в руку едва тлеющий окурок последней пущенной по рукам «сотки». Я затянулся, отдал сигарету обратно и прошел мимо Чердака к выходу.

Как только я оказался снаружи, в глаза мне ударил солнечный свет, и земля качнулась вдруг навстречу. Несколько секунд я стоял, пошатываясь, затем ушей моих достиг звук отдаленного взрыва, и я быстро отвернулся от лагеря, словно испугавшись невольно, что сейчас на меня прямо с неба посыплются части разорванных тел.

Я бесцельно двинулся по грязной тропинке мимо деревьев с опавшими листьями. Мне пришло вдруг в голову, что по какой-то странной причине квартирьерам пришло в голову оставить эти деревья стоять здесь, в то время как обычно они вырубали абсолютно все, готовя место для лагеря. Значит, они хотели спрятать что-то за этими деревьями. Сделав это потрясающее открытие, я почувствовал себя настоящим гением.

За деревьями стояла пустая деревня – по обе стороны двух пересекающихся улиц карабкались на вершину холма одноэтажные домишки. Здесь не было ни ворот, ни часовых. Передо мной, в центре поселка, на маленькой лужайке у пересечения двух улиц безжизненно висел рядом с американским флагом какой-то другой, незнакомый.

Все это напоминало город-призрак.

Человек в темных очках и аккуратном сером костюме вышел из небольшого бетонного здания и внимательно посмотрел на меня. Он прошел по высокой траве мимо двух соседних домишек, время от времени бросая на меня косые взгляды. Дойдя до третьего строения, он вспрыгнул на крыльцо и исчез внутри. Он был здесь совершенно не на своем месте, словно огромный паровоз, который выехал бы вдруг из камина.

Как только за «паровозом», закрылась дверь, рядом тут же открылась другая, из которой выскользнул высокий солдат в форме цвета хаки. Это немного напоминало игрушечный городок на часах – как только закрывалась одна дверца – открывалась другая. Солдат посмотрел на меня, словно сомневаясь в чем-то, затем двинулся в мою сторону.

«Черт побери, – подумал я, – я имею право здесь находиться, я делаю для ваших задниц самую грязную работу».

Шагая, солдат вздымал клубы пыли. С пояса его свешивалась кобура с револьвером сорок пятого калибра, а из кармана рубашки торчали две шариковые ручки. На воротнике его виднелись два перекрещенных ружья, а на погонах – капитанские звезды. В одной руке он нес что-то мягкое, к петлице в воротнике были прицеплены болтающиеся у пояса часы на цепочке.

Я слишком поздно вспомнил о том, что надо отдать честь. Когда я все-таки поднял руку к голове, то вдруг сразу увидел, что у приближавшегося ко мне капитана было то же лицо, которое я видел только что в мешке. Это был капитан Хейвенз. Глаза мои остановились на именной табличке, но часы закрывали ее на две трети, и мне удалось прочесть только три буквы – «сом».

«Неплохой трюк, – подумал я. – Сначала я вижу, как с него снимают скальп, а через несколько минут он сам идет мне навстречу».

Подумал вдруг о мокрых листьях вяза, валявшихся в нужнике.

Призрак капитана Хейвенза улыбнулся мне. Затем назвал по имени и спросил:

– Как ты узнал, что я здесь?

Подойдя ближе, призрак оказался Джоном Рэнсомом.

5

– Догадался, – ответил я, а потом добавил, прочтя вопрос на лице Рэнсома. – Я просто шел по этой тропинке посмотреть, куда она ведет.

– Примерно так же попал сюда и я, – сказал Рэнсом. Он подошел достаточно близко, чтобы протянуть руку, и, сделав это, наверняка почувствовал запах сарая для мертвецов, а, возможно, также виски и выкуренных «соток». Брови его сошлись у переносицы.

– Чем ты здесь занимаешься? – спросил Рэнсом.

– Я в похоронной команде, – сказал я. – Вон там, – взмах рукой в сторону сарая. – А что делаешь ты? Что это за место?

Джон схватил меня за руку, но, вместо того, чтобы пожать ее, развернул меня и подтолкнул в сторону деревьев.

– Тебе лучше держаться отсюда подальше, пока не приведешь себя в порядок, – сказал он.

– Видел бы ты, что делают остальные, – пробормотал я, усаживаясь под одним из деревьев и приваливаясь к могучему стволу. Человек в сером костюме вышел из домика и пошел обратно к строению, из которого вышел несколько минут назад. Он снова вспрыгнул на крыльцо и, прежде чем войти внутрь, коснулся нагрудного кармана.

– Джонни проверяет свою пушку, – сказал я.

– Это Фрэнсис Пинкель, помощник сенатора Бермана. Пинкель воображает себя Джеймсом Бондом. Он носит в кобуре «вальтер». Мы устраиваем для сенатора брифинг, а потом посадим его в вертолет и покажем с воздуха один из наших проектов.

– Ты служишь в частной армии?

Он показал мне зажатый в кулаке зеленый берет.

– Так ты один из тех парней в рубашках Гарри Трумэна, которые «ходят с дипломатами», живут в провинции Дарлак и путаются с рейдами, – рассмеялся я.

– Иногда нас просят прокатить в вертолете кого-нибудь из штатских шишек, – сказал Джон, надевая берет на голову. Берет был темно-зеленым, как листья в разгаре лета, с кожаной полоской вдоль нижнего края, на нем была кокарда с двумя скрещенными стрелами поверх шпаги и девизом «De Oppresso Liber». Берет был Рэнсому очень к лицу. – Но как тебе удалось все это разузнать?

– Работая в похоронной команде, узнаешь многое. И все-таки – что это за место?

– Специальная опергруппа. Мы ютимся тут, на задворках «Уайт Стар», когда не живем в провинции Дарлак и не путаемся там с рейдами.

– Так вы действительно все это делаете?

Джон Рэнсом объяснил мне, что «зеленые береты» базируются в провинции Дарлак с начала шестидесятых годов, но сам он служил в горах у границы с Лаосом, в Кхан Дук. В прошлом году они спустили на парашюте бульдозер и вспахали полоску земли в джунглях. Пока они искали местных жителей племени кхату, которые должны были стать его солдатами, Джону пришлось руководить войском из подростков из Дананга и Хью. Они были немного волосатыми, объяснил Рэнсом, и совсем не походили на рейдов. Рассказывая мне о своем войске, Джон выглядел расстроенным и, казалось, злился на самого себя за то, что позволил мне это заметить. Он рассказал, что эти самые подростки включали на полную громкость транзисторы, стоя на посту.

– Но они убивали все, что движется. Включая обезьян.

– И как давно ты здесь околачиваешься?

– Пять месяцев. Но служу я уже третий год. Сначала проходил спецподготовку в Брэгге, а сюда попал как раз вовремя, чтобы помочь организовать лагерь в Кхан Дук. Это совсем не то, что регулярная армия. – Мне вдруг показалось, что Рэнсом словно оправдывается передо мной. – Мы делаем настоящие дела. Пробираемся в те части страны, которые солдаты регулярной армии и не видели, и наши команды наносят серьезный урон вьетконговцам.

– А я-то гадал – и кто же это наносит им урон?

– В наше время никто не верит в существование элиты, даже в армии. Но тем не менее мы – именно элита. Слышал когда-нибудь о Салли Фонтейне? А о Франклине Бачелоре?

Я покачал головой.

– Наша похоронная команда тоже что-то вроде элиты. Слышал когда-нибудь о ди Маэстро? Об Отмычке? О Бегуне?

Джона чуть ли не передернуло от этих слов.

– Я говорю о героях, – сказал он. – У нас есть парни, которые сражались с русскими в Германии и Чехословакии.

– А я и не знал, что мы воюем с русскими.

– Мы воюем с коммунизмом, – просто сказал Джон. – Это сейчас самое главное – остановить распространение коммунизма.

Он обрел веру в свое дело за пять месяцев, водя по лесу шайку малолетних бродяжек, и мне казалось, что я вот-вот пойму, как ему это удалось. Он все время смотрел вперед в ожидании настоящего дела.

Я пожалел о том, что Джон не может встретиться с Бегуном и Крысоловом. Сенатору Берману тоже невредно было бы с ними поговорить. Они могли бы обменяться взглядами на жизнь.

– А как ты попал в похоронную команду? – спросил меня Рэнсом.

Фрэнсис Пинкель выглянул из дома, оглядываясь вокруг в поисках воображаемых вьетконговцев. Вслед за ним вышел коренастый седоволосый мужчина – должно быть, сам сенатор – в сопровождении полковника из спецподразделения. Полковник был невысоким, но мускулистым, он вышагивал так, словно хотел с помощью силы своей личности продавить землю насквозь.

– Капитан Маккью решил, что эта работа доставит мне удовольствие, – ответил я на вопрос Джона Рэнсома.

Я заметил, что Рэнсом постарался запомнить произнесенное мною имя. Он спросил, где я должен присоединиться к своему подразделению, и я сказал ему.

Джон открыл висящие у пояса часы.

– Пора устраивать сенатору показательные выступления, – сказал он. – Ты не мог бы сходить принять душ и выпить кофе или что-нибудь в этом роде?

– Ты не понимаешь специфики похоронной команды, – сказал я. – Так лучше работается.

– Я собираюсь позаботиться о тебе, – сказал Рэнсом, выходя из леса и направляясь к идущему по тропинке сенатору. Обернувшись, он помахал мне рукой: – Может, встретимся в Кэмп Крэнделл.

* * *

* * *

* * *

В Кэмп Крэнделл я дважды встречался с Джоном Рэнсомом. К моменту нашей первой встречи он очень изменился, а ко второй – еще сильнее. Он попал в хорошую переделку в укрепленном поселке монтанардов под названием Лэнг Вей. Почти все их союзники из племени бру были перебиты, также как и большинство «зеленых беретов». Через неделю Рэнсому удалось сбежать из подземного бункера, набитого трупами его товарищей. Когда оставшиеся в живых бру дошли наконец до базы Кхе Санх, десантники достали винтовки и приказали им убираться обратно в джунгли. Дело в том, что к тому моменту знаменитый офицер морского десанта успел высмеять и разнести в пух и прах практику так называемой «антропологической войны» «зеленых беретов».

6

Я успел дважды употребить на этих страницах фразу «дно этого мира», и оба раза напрасно. Ни я, ни Джон Рэнсом, никто другой из тех, кому посчастливилось все-таки вернуться из Вьетнама, конечно же, не видели настоящего дна. А те, кто видел его, никогда уже не смогут заговорить. Эли Уизел использовал выражение «дети ночи» для описания переживших войну. Одни дети вышли из ночи на свет, а другие нет, но те, кто все-таки вышел, изменились навсегда. Ребенок стоит на фоне ночной тьмы. Ребенок, простирающий к вам руки, на губах которого играет загадочная улыбка. Он вышел прямо из тьмы. Он или может говорить или должен молчать вечно – это уж как получится.

7

Смерть моей сестры Эйприл – вернее, ее убийство – произошла следующим образом. Ей было девять лет, а мне семь. После школы Эйприл отправилась поиграть со своей подругой Маргарет Расмуссен. Отец был там, где бывал всегда в шесть часов вечера, – в конце нашей улицы, Шестой южной, в таверне «В часы досуга». Мать прилегла поспать. Дом Маргарет Расмуссен находился в пяти кварталах от нашего, на другой стороне Ливермор-авеню. Можно было сократить путь, перейдя через Ливермор-авеню и пройдя через сводчатый тоннель наподобие виадука, соединяющий отель «Сент Элвин» с пристройкой во дворе. Но в этом тоннеле часто собирался всякий сброд – бродяги и пьяницы, которых достаточно было в нашем районе. Эйприл прекрасно знала, что должна пройти три квартала мимо отеля «Сент Элвин», затем свернуть на Пуласки-стрит, но ей всегда так хотелось как можно скорее оказаться в доме Маргарет Расмуссен, что она ходила через тоннель. Я знал это.

Это был секрет. Один из наших секретов.

Я сидел в нашей гостиной и слушал радио. Я хочу вспомнить, и иногда мне, кажется, удается вспомнить, ощущение опасности, прямо связанное с мыслями о тоннеле у отеля «Сент Элвин». Если я вспоминал правильно, то я каким-то образом знал, что через минуту Эйприл пересечет Ливермор-авеню, пренебрежет, как всегда, безопасным обходным путем и направится прямо в тоннель, где ее ожидает нечто ужасное.

Я слушал «Мистера Тень» – единственную радиопрограмму, которая пугала меня по-настоящему. «Кто знает, как поселяется зло в людских сердцах? Мистер Тень!» За этими словами обычно следовал зловещий, даже устрашающий смех. Не так давно отец показал мне статью в «Леджере», где говорилось, что прототипом героя радиосериала был старик, живущий в Миллхейвене. Его звали Леймон фон Хайлиц, и когда-то давно этот человек называл себя «любителем преступлений».

Я выключил радио, но затем снова включил его на случай, если мать, проснувшись и услышав, что в доме тихо, решит посмотреть, чем я занят. Я вышел из дома через парадную дверь, пробежал по дорожке к тротуару и кинулся в сторону Ливермор-стрит. Эйприл не было на переходе среди ожидающих переключения светофора. Это означало, что она уже перешла улицу и вошла в тоннель. Все, что мне оставалось сделать, – это пробраться незамеченным мимо «Часов досуга» и посмотреть, как худенькая фигурка Эйприл с белокурыми волосами вынырнет с другой стороны тоннеля. Потом я могу спокойно повернуться и отправиться домой.

Я не верю в предчувствие, особенно когда дело касается меня. Я еще готов поверить, что они бывают у кого-то другого – только не у меня.

Груженый грузовик закрыл от меня противоположную сторону Ливермор-авеню. Это был длинный новенький грузовик с написанным на нем именем – кажется, «Аллертон» или «Аллингхэм». Улицы Миллхейвена были засажены вязами, листья их устилали тротуары, валялись в канавах, по которым текла чистая вода из прорвавшихся труб и несла листья, словно цветные лоскутки, к дренажным сливам внизу улиц. Из воды в ближайшей канаве высовывалась наполовину брошенная туда газета. Я помню, что разглядел на ней фотографию боксера, наносящего удар своему сопернику.

Грузовик наконец-то сдвинулся с места, и вместе с ним надпись – «Аллертон» или «Аллингхэм».

Грузовик проехал мимо арки над входом в тоннель, и я наклонился, чтобы лучше разглядеть, что там происходит на другой стороне улицы. Проезжавшие мимо машины заслоняли обзор, но я успел разглядеть голубое платье Эйприл, спокойно шагавшей по тоннелю. Она прошла его почти до половины, ей оставалось около четырех футов, прежде чем она выйдет на улицу с другой стороны. Поток машин снова заслонил ее от меня, затем я опять увидел голубое платье.

В это время огромная тень взрослого человека отделилась от темной стены тоннеля и двинулась в сторону Эйприл. Машины снова заслонили от меня тоннель.

Кто-то просто шел по тоннелю домой – возвращался из «Часов досуга». Я изо всех сил пытался убедить себя в этом, но тень в тоннеле двигалась прямо к Эйприл, а не мимо нее. Мне казалось, что я видел какой-то предмет, зажатый в руке мужчины.

Потом я вроде бы расслышал за ревом моторов крик, перерастающий в пронзительный вопль, но вой автомобильных гудков тут же заглушил его. Или что-то другое оборвало этот крик. Когда машины снова двинулись, гудки замолкли – это был обычный поток движения, состоявший в основном из машин, люди за рулем которых возвращались в это время домой с работы, проезжая под сенью вязов, склонившихся над Ливермор и Шестой южной улицами. Я смотрел на проем тоннеля, сходя с ума от волнения, и видел странно обмякшую спину Эйприл. Белокурые волосы падали ей на плечи, и тут вдруг эти волосы и голубое платье – все как-то странно дернулось вверх. Почти одновременно я увидел движение руки мужчины. Ужас приковал меня к тротуару.

На несколько секунд мне показалось, что все на этой улице, а возможно, и во всем Миллхейвене, остановилось. И тут пронзительная мысль о том, что происходит в тоннеле, словно подняла меня над землей и толкнула к канавам с плывущими по ним листьями и дальше – на мостовую. Для меня больше не существовало движения – только проем между машинами, сквозь который я видел плывущее в воздухе голубое платье Эйприл. Я бросился в этот самый проем, и только тогда осознал, что на самом деле вокруг меня движутся в обе стороны машины, водители которых отчаянно сигналят. В одну секунду – почти последнюю мою секунду – я вдруг понял, что движение в тоннеле прекратилось. Мужчина замер, затем повернулся в сторону шума улицы, и я разглядел форму его головы, разворот его плеч.

В этот момент, хотя я не знал об этом тогда, мой отец как раз вышел из «Часов досуга». С ним были несколько друзей, но отец появился на пороге первым.

Я повернулся в сторону оглушительного автомобильного гудка и увидел надвигавшуюся на меня, как в кадрах замедленной съемки, решетку радиатора. Я был не способен пошевелиться, хотя знал, что машина сейчас ударит меня. Мысль эта существовала как бы независимо от охватившего меня страха. Я словно знал ответ на один из вопросов сложного теста. Машина обязательно ударит меня, и тогда я непременно умру.

Куда проще было писать обо всем этом в «Тайне» в третьем лице.

Последнее, что я помню, – это машина, медленно надвигавшаяся на меня, словно рывками, как будто я просматриваю серию фотографий, изображавших движение этой машины. Отец и его друзья видели, как машина врезалась в меня, видели, как я повис на решетке, а потом свалился под бампер, и машина протащила меня за собой футов тридцать, прежде чем остановилась и я сполз на землю.

И в этот момент я умер – семилетний мальчик Тимоти Андерхилл умер от шока и боли. У него был проломлен череп, раздроблены кости ног и таза. Такие вещи не видны с тротуара. Я помню, что ощутил, как меня разрывает неведомая сила, как меня выкидывает в другое, никому не знакомое измерение, состоящее из ослепительного света. И остается только странное чувство, что оставляешь позади самого себя все, что связано с твоей личностью. Все это проходит, и остается нечто совсем другое. Хотелось бы верить, что я продолжал думать об Эйприл, плывущей, словно листик, через темный тоннель. Но вокруг меня горел неправдоподобный, отрицающий все остальное, свет, загадочное сияние, приводившее меня в состояние радостного возбуждения, какое можно пережить, только умерев хотя бы на несколько секунд. Воспоминания эти окутаны для меня пеленой непонятного страха, даже ужаса. Все это снится мне два-три раза в неделю – немного чаще того человека, которого я убил лицом к лицу. То, что я пережил, нельзя описать словами – это было что-то нечеловеческое. Одно из моих самых сильных ощущений состояло в том, что я точно знал: живые люди не должны это знать.

Я очнулся в больничной палате, закованный в гипс, замотанный бинтами и обклеенный пластырем. За этим последовал год ощущения полной обреченности, год инвалидных колясок и бессильного гнева – все это описано в «Тайне». Но там нет ничего о горе, овладевшем моими родителями. Смерть Эйприл оттеснила на задний план все мои несчастья. Думаю, мне тоже так и не удалось оправиться от горя – до сих пор я вижу время от времени ее призрак, особенно когда лечу на самолете.

* * *

* * *

* * *

Пятнадцатого октября, когда я еще лежал в больнице, произошло первое убийство «Голубой розы». Произошло оно почти на том же самом месте, где рассталась с жизнью Эйприл. Жертвой стала проститутка по имени Арлетт Монаган, известная на улице под кличкой Забава. Ей было двадцать шесть лет. Над телом Арлетт преступник вывел на стене слова «Голубая роза».

Двадцатого октября рано утром в постели номера двести восемнадцать отеля «Сент Элвин» было найдено тело Джеймса Тредвелла. Его также убил человек, написавший на стене над кроватью «Голубая роза».

Двадцать пятого октября на углу Шестой южной улицы и Ливер-мор был убит еще один молодой человек – Монти Лиланд. Водители машин, едущих в это время по Ливермор, не могли разглядеть происходящего, так как угол таверны «Часы досуга» загораживал обзор. Слова «Голубая роза» были написаны на этот раз над самой вывеской таверны, и владелец заведения Роман Маджестик поспешил закрасить его; как только полиция позволила это сделать.

А третьего ноября молодой врач по имени Чарльз Баз Лейнг выжил, вылечившись от ран, нанесенных ему убийцей, лица которого Баз не разглядел, в его собственном доме в восточной части Миллхейвена. На него напали сзади и попытались перерезать горло. Решив, что Баз мертв, убийца удалился, написав на стене все те же слова – «Голубая роза».

Последним убийством «Голубой розы» – по крайней мере, сорок один год всем казалось, что это убийство было последним – стала смерть Хайнца Штенмица, мясника, жившего на Маффин-стрит с женой и кучей приемных детей – все мальчики. Штенмица убили через четыре дня после нападения на врача на пороге его лавки, находившейся в том же доме, где он жил, за соседней дверью. Мне не стоило особого труда вспомнить этого Штенмица. Он был неприятным человеком и, увидев его имя в подзаголовке на первой странице «Леджера» (заголовок гласил: «Убийца „Голубой розы“ находит четвертую жертву»), я испытал самое что ни на есть неприличное в подобном случае чувство удовлетворения, которое наверняка повергло бы в шок моих родителей.

Но я знал то, чего не знали мои родители, вернее не хотели знать, несмотря на скандал, разразившийся год назад. Я знал, что существуют два мистера Штенмица. Один был неулыбчивым, но хорошо знающим свое дело немцем-мясником, который продавал родителям отбивные и сосиски. Высокий, светловолосый, с голубыми глазами, он держался в слегка агрессивной манере, которой втайне восхищались мои родители. Он напоминал героев, которых играл С. Обри Смит в фильмах тридцатых и сороковых годов.

Но был еще и другой мистер Штенмиц, которого я видел, когда мои родители, вложив мне в руку два доллара, посылали меня к мяснику за гамбургерами. Родители не верили, что внутри мистера Штенмица живет совсем другой человек. И если бы я стал настаивать на том, что так оно и есть, их недоверие быстро переросло бы в гнев.

Мистер Штенмиц, которого я видел, когда бывал один, обязательно выходил из-за своего прилавка и начинал гладить меня по голове, по рукам, по груди. Его огромная бородатая голова находилась слишком близко от меня. И мне всегда казалось, что стоявшие в лавке запахи крови и сырого мяса усиливались, когда Штенмиц приближал ко мне свое лицо, словно мясник ел сырое мясо и пил кровь.

– Пришел повидать своего друга Хайнца, – говорил он, поглаживая меня по щеке. – Ты ведь не можешь долго быть вдали от своего друга Хайнца, правда? – И он больно хлопал меня по ягодицам. Затем его толстые пальцы лезли мне в карманы. У него были самые светлые, самые водянистые голубые глаза, какие мне когда-либо приходилось видеть. – У тебя есть два доллара? И на что же эти два доллара? Может, на то, чтобы твой друг Хайнц показал тебе сюрприз?

– На гамбургеры, – угрюмо отвечал я.

Пальцы его продолжали тем временем шарить по моим карманам.

– Надеюсь, там нет любовных записочек? – приговаривал он. – Фотографий хорошеньких девочек?

Иногда я видел в лавке несчастного мальчика, отданного на попечение мистера и миссис Штенмиц, которым платили за это деньги, и при виде этих несчастных Билли или Джо мне хотелось сразу же убежать оттуда. Одного взгляда на этих детей было достаточно, чтобы понять: с ними что-то случилось. Они были словно высушенными и какими-то плоскими, будто их прогладили утюгом. Эти мальчики были не слишком чистыми, их одежда всегда была либо велика, либо мала им. Но самым страшным было то, что они не были похожи на живых людей, глаза их не светились, кто-то словно выпил из них соки, выкачал жизнь.

Увидев имя мистера Штенмица в подзаголовке сообщения об убийстве, я был изумлен и заинтригован, но главным чувством, которое я испытал, было облегчение. Теперь мне не придется больше ходить одному в мясную лавку. Не придется испытывать неприятное волнение от необходимости ходить туда вместе с родителями и видеть то, что видят они – персонажа из фильмов с С. Обри Смитом в переднике мясника, и в то же время видеть другого, ужасного Хайнца Штенмица, подмигивающего мне из-под надетой на лицо маски.

Я был рад, что он умер. И в то же время он казался мне недостаточно мертвым, чтобы это могло удовлетворить меня окончательно.

8

На этом убийства вроде бы прекратились. В последний раз надпись «Голубая роза» появилась над входом в лавку «Отличное мясо и домашние колбаски Штенмица». Человек, писавший эти странные слова над телами своих жертв, казалось, выполнил свой план или же гнев его иссяк, получив удовлетворение. Но Миллхейвен ждал, когда случится еще что-нибудь. Все ждали, пока упадет с ноги второй ботинок.

И он упал примерно через месяц с жутким грохотом. Мои самые яркие воспоминаний о том жутком годе после выписки из больницы навсегда остались в статьях в «Леджере», раскрывавших предысторию убийств «Голубой розы». Журналисты обнаружили в этих убийствах скрытую закономерность и очень радовались своему открытию. Однако даже они не могли не испытывать шока по поводу неожиданной развязки этой истории. Я очень много читал в тот год, но ничего не изучал настолько внимательно, как статьи в «Леджере» об этих убийствах. Это было ужасно, это была трагедия, но это была в то же время чертовски увлекательная история. Она стала моей историей, историей, которая чуть не открыла для меня мир.

Как только в очередном номере газеты помещалось продолжение истории Уильяма Дэмрока, я вырезал заметку и вклеивал ее в мой ставший в последнее время довольно толстым альбом. Мама считала, что семилетний мальчик, способный интересоваться такими ужасными вещами, и сам не менее ужасен. Отец считал, что вся эта история – позор для его родного городка. Он не хотел иметь к этому никакого отношения. Он отказался вдруг от всего в этой жизни, включая нас. Вскоре отец потерял работу лифтера в отеле «Сент Элвин» и практически перестал жить дома. Даже до увольнения отец начал проявлять все признаки того, что становится одним из пьянчужек, собиравшихся по вечерам в Тоннеле мертвеца. А после того как его уволили и он переселился от нас в квартиру на Олдтаун-уэй, отец на какое-то время просто растворился среди этих людей. Правда, он никогда не пил в самом Тоннеле мертвеца. Отец носил свою бутылку, обернутую в коричневую бумагу, по разным другим местам в районе Равнины и на границе с южной частью города. Но одежда его вечно была мятой и грязной, он редко брился и постепенно стал выглядеть старым и опустившимся.

В статьях с первых страниц «Леджера», которые я наклеил в свой распухший альбом, описывалось, как детектив из отдела по расследованию убийств, ведущий дело «Голубой розы», был найден сидящим за письменным столом в своей запущенной квартире, находившейся в подвале, с пулевым отверстием в правом виске. Это было за день до Рождества. «Леджер» всегда была респектабельной газетой, поэтому в статьях не описывалось, что стена напротив стола была забрызгана его кровью и мозгами. Служебный револьвер детектива Дэмрока, «Смитт-и-Вессон» тридцать восьмого калибра, из которого был сделан всего один выстрел, был зажат в правой руке Дэмрока. На столе перед детективом стояла пустая бутылка бурбона «Три передышки» и пустой стакан. Еще на столе лежала ручка и листок бумаги, вырванный из блокнота, на котором были выведены печатными буквами слова «Голубая роза». Примерно между тремя часами ночи и пятью утра детектив Дэмрок допил свой бурбон, написал на листочке из блокнота два слова и, совершив самоубийство, признался в убийствах, которые должен был раскрыть.

Иногда человеческая жизнь напоминает книгу.

* * *

* * *

* * *

В последующих статьях описывалось весьма неординарное прошлое детектива Дэмрока. Его настоящее имя было Карлос Розарио, и он был не рожден, а как бы выброшен в этот мир на морозный январский ветер – какой-то пожелавший остаться неизвестным житель Миллхейвена увидел полумертвого ребенка на берегу Миллхейвен-ривер. Этот человек, добравшись до ближайшей забегаловки с телефоном, вызвал полицию. Прибыв на место, полицейские обнаружили под мостом мать мальчика – Кармен Розарио, умершую от множества нанесенных ей ножевых ранений. Это преступление так никогда и не было раскрыто. Кармен Розарио была проституткой, нелегально иммигрировавшей из Санто-Доминго, и полиция только делала вид, что пытается разыскать ее убийцу. Безымянного ребенка, которого работник социальной службы, забравший его из полиции, назвал Билли, передавали с тех пор из одного дома в другой – людям, которые брались ухаживать за такими детьми. Он вырос жестоким подростком с сексуальными проблемами, чей живой ум, казалось, служил ему лишь для того, чтобы навлечь на него беду. Встав перед выбором – тюрьма или армия, – он выбрал армию, и там жизнь его изменилась. Он взял фамилию своего последнего отца и стал Билли Дэмроком, а Билли Дэмрок умел использовать свой ум уже не на то, чтобы попасть в беду, а на то, чтобы спасти собственную жизнь. Он вернулся из армии с полной коробкой медалей, множеством шрамов и с твердым намерением стать полицейским в Миллхейвене. Я думаю, ему хотелось вернуться в Миллхейвен, чтобы разобраться спустя много лет, кто же все-таки убил его мать.

Если верить отчетам полиции, Дэмрок не мог убить мою сестру Эйприл, потому что он убивал только тех, кого знал.

Монти Лиланд, убитый перед входом в «Часы досуга», был мелким преступником, одним из информаторов Дэмрока. В начале своей карьеры, до того, как его перевели из полиции нравов в отдел расследования убийств, Дэмроку не раз приходилось арестовывать Арлетт Монаган, проститутку, убитую за отелем «Сент Элвин». Впрочем, связь между ними казалась призрачной даже самим полицейским – многие сотрудники полиции нравов не раз арестовывали Арлетт. Было высказано предположение, что Джеймс Тредвелл, пианист из команды Гленроя Брейкстоуна, был убит потому, что видел, как Дэмрок убивает Арлетт.

Но самые красноречивые связи существовали между Дэмроком и двумя его последними жертвами.

За пять лет до того, как произошли убийства «Голубой розы», Баз Лейнг прожил целый год вместе с Уильямом Дэмроком. Эту информацию передала полиции экономка, уволенная Базом Лейнгом. Экономка утверждала, то эти двое были больше чем просто друзьями, потому что ей никогда не приходилось менять больше одного комплекта постельного белья, да и ссорились они как кошка с собакой. Или как собака с собакой. Миллхейвен – городок с консервативными нравами, и Баз Лейнг потерял в результате этих публикаций половину своих пациентов. Хорошо, что у Лейнга были деньги – те деньги, из которых он платил жалование уволенной экономке и на которые содержал большой дом с видом на озеро, – а через какое-то время многие пациенты вернулись к нему. Кстати Баз Лейнг всегда утверждал что его пытался убить вовсе не Уильям Дэмрок. На База напали сзади в темноте, и он потерял сознание, прежде чем успел что-нибудь сообразить и уж тем более разглядеть. Однако Баз был уверен, что нападавший был намного крупнее его самого. Баз Лейнг был шести футов трех дюймов ростом, а Дэмрок – на три дюйма ниже.

Но громче всего говорили сами за себя отношения убийцы и его последней жертвы. Вы наверняка уже догадались, что Билли Дэмрок был одним из несчастных детей, прошедших через грубые руки Хайнца Штенмица. К тому времени имя Штенмица было уже покрыто позором – его отправили в тюрьму штата за издевательство над детьми после того, как подозрительная сотрудница социальной службы по имени Дороти Грингласс дозналась наконец, что делает этот негодяй с отданными ему на попечение детьми. В течение года, пока Хайнц Штенмиц сидел в тюрьме, жена работала на его месте в мясной лавке и делилась со всеми соседями своим горем: клеветники и завистники оклеветали ее мужа, честного богобоязненного труженика. Некоторые из покупателей верили ей. Вернувшись домой, Штенмиц снова встал за прилавок, как будто ничего не случилось. Но многие все же помнили показания на суде сотрудницы социальной службы и нескольких подросших воспитанников Штенмица, которые согласились выступить на стороне обвинения.

И случилось то, что должно было случиться: один из несчастных воспитанников вернулся, чтобы восстановить попранную справедливость. Он хотел забыть то, что его заставляли делать, – он ненавидел того человека, в которого превратил его Штенмиц. В этом была его трагедия. Потому что все так называемые приличные люди предпочитают забыть о подобных вещах и вернуться как можно скорее к нормальной жизни.

Но я снова и снова листал страницы своего альбома, пытаясь найти фразу, намек, может быть, выражение чьих-то глаз на фотографии или изгиб губ – что-нибудь, что могло бы доказать мне: Уильям Дэмрок был тем человеком, которого я видел в тоннеле рядом со своей сестрой.

Когда я думал об этом, в голове моей начинали стучать крылья.

Я думал о том, как Эйприл уплывает у меня на глазах в мир ослепительного света, в мир, о котором не должен знать ни один живой человек. Уильям Дэмрок убил Хайнца Штенмица, но я не мог быть уверен в том, что он же убил мою сестру, и поэтому она так и будет вечно плыть в моем воображении в сторону этого ослепительного сияния.

Конечно, иногда я видел ее призрак. Когда мне было восемь лет, я вдруг оглянулся, едучи в автобусе, и увидел Эйприл в четырех рядах от меня. Бледное лицо ее было повернуто к окну. Не в силах вздохнуть, я стал смотреть прямо перед собой, а когда снова повернулся через несколько секунд, Эйприл уже не было. Когда мне было одиннадцать, я увидел Эйприл на нижней палубе двухпалубного паромчика, перевозившего нас с матерью через озеро Мичиган. Я видел потом, как она несет длинный французский батон к одной из машин на стоянке перед бакалейным магазином в Беркли. Она являлась мне среди медсестер, едущих в грузовике близ Кэмп Крэнделл – девятилетняя белокурая девочка, среди одетых в форму медсестер, обратившая ко мне свое печальное личико. Я дважды видел ее в Нью-Йорке в проезжавших мимо такси. А в прошлом году я летел в Лондон рейсом компании «Бритиш эйруэйз» и, обернувшись, чтобы поискать глазами стюардессу, увидел Эйприл, сидящую на последнем сиденье в последнем ряду салона первого класса и выглядывающую из окна, подперев подбородок кулачком. Я опять посмотрел прямо перед собой, задержав дыхание, а когда обернулся, сиденье было пусто.

9

Итак, здесь я погружаю в воду свои ведра и наполняю ручку чернилами.

10

В моей первой книге, «Вижу зверя» я писал о неверном восприятии личности, а потом оказалось, что «Расколотый надвое» в сущности о том же – о неправильно понятой личности. Меня все время преследовал призрак Уильяма Дэмрока, настоящего дитя ночи, чья личность интриговала меня так именно потому, что Уильям был добрым, порядочным человеком и одновременно убийцей. Вместе со всеми жителями Миллхейвена я считал его виновным в убийствах «Голубой розы». В «Коко», если разобраться, тоже говорилось в основном о непонятой личности, а в «Тайне» – о самой большой ошибке, совершенной Леймоном фон Хайлицем, знаменитым частным детективом из Миллхейвена. Он решил, что нашел убийцу одной женщины, который совершил затем самоубийство. Все мои книги в общем-то о том, что известная всем история не всегда является правдой. Я видел призрак Эйприл, потому что скучал по ней и хотел увидеть ее, и еще потому, что она хотела напомнить мне – настоящая история ее смерти осталась в прошлом, осталась нераскрытой. Сейчас мне кажется, что какая-то часть моего существа ожидала звонка Джона Рэнсома с того самого момента, когда я читал и перечитывал на страницах «Леджера» описание сидящего за письменным столом с пулевым отверстием в голове и револьвером в руке Уильяма Дэмрока. Пустая бутылка, пустой стакан, зажатый в руке револьвер, слова, написанные на листке из блокнота. Печатными буквами.

* * *

* * *

* * *

Человек, которого я убил лицом к лицу, прыгнул на меня сверху, когда я пробирался по просеке в джунглях, называвшейся Тропа тигра. На нем были очки, и у него была круглая приятная физиономия, застывшая от изумления, когда он увидел меня так близко. Он был плохим солдатом, еще хуже, чем я. В руках его было длинное ружье с деревянным прикладом, напоминавшее антикварное. Я выстрелил в него, и он сразу же упал, сложившись, как деревянная кукла, и исчез в высокой траве. Сердце мое учащенно забилось. Я сделал шаг вперед, чтобы рассмотреть его, представляя себе, как он замахивается на меня ножом или целится из ружья, которого не видно было в траве: Но я увидел, что он упал так же, как падают с неба мертвые птицы. И я понял, что он никогда больше не поднимет ружья. За моей спиной солдат по фамилии Линклейтер вопил во весь голос:

– Вы видели? Вы видели? Андердаун снял этого парня!

– Андерхилл, – автоматически произнес я.

У Конора Линклейтера были легкие мозговые отклонения, из-за которых он часто путал и перевирал слова и фразы. «Истина в пудинге», – сказал он однажды, и вот сейчас пудинг этот был передо мной. Я испытывал странное, жестокое торжество, я чувствовал себя победителем, как покрытый кровью соперника гладиатор на арене. Я наклонился ниже и увидел сначала ногу в черных штанах, затем вторую, затем его узкую грудь и раскинутые в стороны руки и наконец его голову. Пуля вошла ему в горло и оторвала часть шеи. Он был словно зеркальным отражением Эндрю Т. Мейджорса, над телом которого я стал когда-то настоящим членом похоронной команды.

– Ты достал его, парень, – не унимался Линклейтер. – Ты достал его по-настоящему. – И тут чувство торжества победы вдруг исчезло куда-то, и я почувствовал себя совершенно опустошенным. Я увидел вдруг, какие у него костлявые ноги. А лицо его выглядело каким-то странно сосредоточенным, словно он решал в уме сложную алгебраическую задачу, вычислял, где встретятся два поезда, движущихся навстречу друг другу с разной скоростью. Мне стало вдруг ясно, что у этого парня есть отец, мать, сестра, девушка. И почему-то захотелось вложить ствол моей М-16 в рану на его горле и выстрелить снова. Люди, которые никогда не узнают моего имени и чьих имен я тоже никогда не узнаю, будут ненавидеть меня (Эта мысль пришла позже).

– Эй, все о'кей! – сказал Конор Линклейтер. – Все о'кей, Тим.

Лейтенант велел ему заткнуться, и мы двинулись дальше по Тропе тигра. Я знал, что не услышу ничего подобного, но мне очень хотелось услышать, как только что убитый мной человек ползет за нами по траве.

11

В то утро, когда мне позвонил Джон Рэнсом, я неожиданно проснулся от мучившего меня кошмара. Я вскочил с постели, чтобы стряхнуть с себя этот ужас, и только в этот момент понял, что все это мне приснилось. Было шесть часов утра. Сквозь щель в занавеске пробивались лучи июньского солнца. Я взглянул вниз с антресолей, служивших мне спальней, и увидел стопку книг на моем журнальном столике, диваны с мятыми покрывалами, лежащую на письменном столе стопку бумаги, которая была рукописью одной трети моего нового романа, темный экран и клавиатуру компьютера, лазерный принтер. На столе стояли три пустые бутылки из-под «Перри». Мое королевство было в порядке, но мне хотелось еще «Перри». И я был все еще потрясен только что увиденным кошмаром.

Я сидел в чистом шикарном ресторане, совсем не похожем на «Сайгон», вьетнамский ресторанчик, находившийся на первом этаже дома на Гранд-стрит, где я жил. (На втором этаже жили мои друзья – Мэгги Ла и Майкл Пул). В ресторане, где я сидел, были голые белые стены и накрахмаленные розовые скатерти. Официант подал мне длинное белое меню, отпечатанное на жесткой глянцевой бумаге, и я прочел на нем название ресторана – «Л'Импрайм». Затем я стал читать меню и наткнулся на любопытное название блюда – «человеческая рука». «Это должно быть интересно», – подумал я, и когда к столику снова подошел официант, я заказал «человеческую руку». Блюдо принесли почти немедленно – две больших, красных, красиво сервированных руки, покрытых оболочкой, больше похожей на ломтики ветчины, чем на человеческую кожу. Больше на белом диске тарелки ничего не было. Я отрезал кусочек большого пальца левой руки и положил его в рот. Он показался мне немного сыроватым. И только тут меня пронзила вдруг мысль, что я жую человеческое мясо, я подавился и выплюнул кусок в розовую салфетку. Затем отодвинул от себя тарелку, надеясь, что официант не заметит, что подобная пища пришлась мне не по вкусу. Именно в этот момент я и проснулся, содрогаясь от ужаса, и выпрыгнул из кровати.

Судя по свету, пробивавшемуся сквозь занавески, я сделал вывод, что день будет жарким. Нам предстояло пережить еще одно невыносимо жаркое нью-йоркское лето, когда собачье дерьмо вскипает на тротуарах. К августу весь город будет точно обмотан влажным теплым полотенцем. Я снова лег в постель и попытался унять дрожь. Снаружи до меня донеслось птичье воркование, и я подумал, что это, должно быть, белые голуби. В ворковании их мне слышались какие-то странные слова, голубь словно спрашивал меня о чем-то. Прислушавшись, я стал разбирать эти слова.

– О... кто... о... кто, – кричал голубь. – О, – вздох, – кто, кто...

Именно этот вопрос я слышал всю свою жизнь.

Я встал и принял душ. Многие любят петь под душем, я же лишь повторял все время нараспев: «О...кто...»

Вытеревшись, я снова вспомнил две большие красные руки, лежащие на тарелке, и решил записать все это в свой блокнот. Этот сон был каким-то посланием, и даже если я никогда не смогу расшифровать его, все равно можно использовать это в одной из книг. Потом я записал в блокноте, что сказал мне голубь, решив, что это вполне могло иметь отношение к моему сну.

Работа двигалась медленно – последние дней пять мне вообще плохо работалось по утрам. Я достиг в своей книге того места, когда предстояло решить проблему, которую поставили передо мной описанные события. Я выдавил из себя пару предложений, откладывающих решение проблемы, затем сделал несколько записей в блокноте и решил отправиться на прогулку. Прогулки очищают мысль, делают мозг похожим на чистую страницу. Я встал, положил ручку в карман рубашки, засунул блокнот в задний карман брюк и вышел из квартиры.

Гуляя, я прохожу обычно огромное расстояние, угнетенный и одновременно очарованный тем, что происходит на улицах. Теоретически, ведра опускаются в колодец и приносят мне материал для заметок, пока мое сознание находится где-то совсем в другом месте. Я не добываю информацию сам, я думаю в этот момент о других вещах. Я прохожу по улицам, и чистый лист начинает постепенно заполняться фразами. Но на этот раз страница оставалась девственно белой, пока я шел через Сохо, и к тому моменту, когда я пересек Вашингтон-сквер, я так и не достал из заднего кармана свой блокнот. Потом я посмотрел на подростка, выписывающего фигуры на скейте вокруг торговцев наркотиками с их рюкзаками и «дипломатами», и увидел вдруг моторную лодку, скользящую по синей воде. За рулем ее сидел один из моих героев. Он щурился от яркого солнца, и время от времени прикрывал глаза рукой. Было очень рано, солнце только что взошло, и он держал курс на другую сторону озера. На нем был серый костюм. Я понял вдруг, куда он едет, достал из кармана блокнот и записал: «Чарли... моторная лодка... костюм... восход... причал у дома Лили... прячет лодку в камышах». Я увидел капельки росы на лацканах красивого серого пиджака Чарли.

Так вот что затеял Чарли Карпентер.

Я пошел вверх по Пятой авеню, глядя на спешащих на работу людей, и увидел Чарли, прячущего лодку в камышах у границ владений Лили Шихан. Он выпрыгнул на влажную землю, позволив лодке отплыть немного от берега. Прошел через камыши, вытер платком лицо и руки. Потом промокнул влажные места на пиджаке. Остановился на секунду, чтобы причесаться и поправить галстук. В окнах Лили было темно. Он быстро пересек лужайку, направляясь к крыльцу.

На Четырнадцатой улице я остановился, чтобы выпить чашку кофе. На Тридцать пятой улице Лили вышла из кухни и обнаружила стоящего на пороге Чарли Карпентера. «Решил заглянуть по дороге на работу, Чарли?» На ней, был длинна" белый халат с мелким цветочным рисунком, волосы ее были растрепаны. Я увидел, что Лили только что покрыла ногти свежим слоем лака цвета баклажана. «Ты, как всегда, полон сюрпризов».

А потом все остановилось, застыло, чтобы снова зашевелиться неизвестно когда. На Пятьдесят первой улице я зашел в «Б. Далтон», чтобы посмотреть кое-какие книги. В секции религиозной литературы на первом этаже я купил «Гностицизм Бенджамина Уолкера», «Библиотеку Хамманди» и «Евангелие от Фомы». Выйдя на улицу с книгами под мышкой, я решил отправиться в Центральный парк.

Пройдя мимо зоопарка, я присел на скамейку, достал блокнот и поискал мысленным взором Чарли Карпентера и Лили Шихан. Они не сдвинулись с мертвой точки. Лили по-прежнему говорила: «Ты, как всегда, полон сюрпризов». А Чарли Карпентер, стоя на пороге ее дома, держал руки в карманах и улыбался ей, как ребенок. Оба выглядели прекрасно, но я не мог сейчас о них думать. Я думал о похоронной команде и капитане Хейвензе. Я вспомнил странных людей, с которыми провел несколько дней, и увидел их прямо перед собой в сарае для трупов. Я вспомнил свой первый труп и историю Крысолова о Бобби Суэтте, который превратился в красный туман. Я видел перед собой Крысолова, рассказывавшего эту историю, его сверкающие злые глаза, его дрожащие руки, его возрождающееся к жизни существо, когда он рассказывал о звуках, которые издавала земля. Сейчас Крысолов казался мне удивительно молодым. Он был худ и костляв, как не сформировавшийся подросток.

Потом, сам того не желая, я вспомнил кое-что из случившегося дальше, как это бывало со мной иногда после ночных кошмаров. Мне пришлось встать со скамейки, я положил блокнот обратно в задний карман брюк и стал бесцельно бродить по парку. Я знал по опыту, что пройдет несколько часов, прежде чем я смогу работать или даже нормально разговаривать с кем-нибудь. Я чувствовал себя так, словно иду поверх могил, словно множество ребят вроде Крысолова и ди Маэстро, слишком молодых, чтобы голосовать и пить, лежат на глубине нескольких футов под этой травой. Затем я напрягся, услышав сзади звук чьих-то шагов. Пора было возвращаться домой. Я повернулся и пошел, как мне казалось, к Пятой авеню. Голубь, забив крыльями, поднялся над травой, которая примялась в том месте, где он взлетел, словно другая трава, на площадке для вертолетов.

Это происходит так, будто внутри тебя просыпается какая-то твоя часть, испуганная, бесполезная для жизни, которую ты ведешь в настоящем, со скверными, разрушительными привычками, и то, что осталось от твоего настоящего "я", каким оно успело стать, дрожит, преисполненное грусти и отчаяния. И ты понимаешь, что личность, которой ты стал, – лишь тонкая оболочка, покрывающая то, другое, более напряженное, более опасное "я". Самые сильные впечатления, которые ты так и не смог переварить в прошлом, поднимаются на поверхность и возвращают тебя туда, где ты испытал их когда-то. А то, что ты представляешь собой на сегодняшний день, способно только плакать, содрогаясь от ужаса.

Я увидел лицо человека, которого убил, на китайце, несущем на плечах свою дочь. Он выскочил на почти невидимую тропинку. Лицо его было словно заморожено – изумление его выглядело почти забавно. Я смотрел, как китаец подносит свою дочь к тележке торговца сосисками. Круглое личико девочки было серьезным и сосредоточенным. Отец ее сжимал в ладони сложенный доллар. Он нес смешное старинное ружье с деревянным прикладом, которое наверняка не годилось в подметки традиционному ВВ. Он купил хот-дог, завернутый в белую папиросную бумагу, и передал его дочери. Без кетчупа, без горчицы, без соевого соуса. Просто обычный американский хот-дог. Я поднял М-16 и прострелил ему горло. Он тут же упал на землю. Это напоминало цирковой номер.

Чарли Карпентер и Лили Шихан отвернулись от меня, оскалили зубы и пронзительно завыли.

Я сел на скамейку, стоящую под лучами яркого солнца. С меня градом тек пот. Я был вовсе не уверен, что двигался до этого на восток, к Пятой авеню, а не на запад, в глубь парка. Я медленно вдохнул, потом выдохнул раскаленный воздух, пытаясь совладать с неожиданно охватившей меня паникой. Но на этот раз все было немного хуже, чем обычно. Хотя, в общем, ничего серьезного. Я открыл наугад одну из купленных мною книг. Это оказалось «Евангелие от Фомы». И вот что я прочитал:

Царствие Небесное

Подобно женщине, несущей кувшин,

Полный еды, во время далекого пути.

Когда ручка сломалась,

Содержимое кувшина вытекло ей за спину,

А она так и не заметила, что что-то не так,

Пока, придя домой, не поставила кувшин

И не обнаружила, что он пуст.

Царствие Небесное

Подобно человеку, решившему убить патриция.

Он обнажил свой меч дома

И всадил его в стену,

Чтобы проверить, достаточно ли сильна его рука.

А потом он вышел из дома и убил патриция.

Я подумал о своем отце, пьющем виски на аллее перед отелем «Сент Элвин». Тяжелое солнце Миллхейвена падало на грязные красные кирпичи и засаленный бетон. Скрючившись на скамейке, мой отец подносил к губам бутылку.

Я встал и обнаружил, что колени мои по-прежнему дрожат. Две молодые женщины на соседней скамейке засмеялись чему-то, и я посмотрел в их сторону.

– Как ты любишь секреты, – сказала одна из них другой. – Давай начнем все сначала.

* * *

* * *

* * *

Вернувшись на Гранд-стрит, я ввел записи в компьютер и распечатал их. Я подумал было о том, чтобы спуститься вниз и показать эти загадочные записи Мэгги Ла, но вовремя вспомнил, что сегодня пятница, а по пятницам Мэгги работает в библиотеке Нью-йоркского университета над своей диссертацией по философии. Тогда я прошел на кухню и открыл холодильник. К дверце его была прикреплена фотография, которую я вырезал из «Нью-Йорк тайме» на следующий день после казни Теда Банди. На фотографии изображена его мать, прижимающая к уху телефонную трубку и затыкающая второе ухо указательным пальцем свободной руки. За сползшими на нос очками видно, что брови ее сходятся на переносице. Подпись под фотографией сообщала читателям, что перед ними Луиз Банди из Такомы, штат Вашингтон, которая прощается по телефону со своим сыном, Теодором Банди, маньяком-убийцей, который был казнен вчера во Флориде.

Всякий раз, глядя на эту ужасную фотографию, я подумываю о том, чтобы снять ее. И все время пытаюсь вспомнить, почему мне вообще пришло в голову ее вырезать. А потом открываю дверь холодильника.

Телефон зазвонил в тот самый момент, когда я потянул за ручку. Я закрыл дверь и направился в комнату, чтобы снять трубку.

Я сказал «алло», и голос на другом конце провода сказал то же самое.

– Я говорю с Тимоти Андерхиллом? – спросил он затем. – С писателем Тимоти Андерхиллом?

Когда я подтвердил, что это именно я, человек на другом конце провода произнес:

– Мы встречались последний раз очень давно, Тим. Это Джон Рэнсом.

Мне почему-то захотелось вдруг сказать что-нибудь вроде «ну конечно», словно я знал, что он позвонит, словно у меня на глазах начинают сбываться события, которые я предчувствовал последние несколько дней.

– Я как раз думал о тебе, – сказал я, и это было правдой, потому что только что в Центральном парке я вспоминал последний раз, когда виделся с Рэнсомом – тогда он уже вовсе не напоминал дружелюбного, уверенного в себе и в том, что он делает, капитана, выкрикивающего лозунги о том, что надо остановить распространение коммунизма, которого я видел в Кэмп Уайт Стар. Тогда он чем-то напомнил мне Бегуна. Вокруг его шеи висело ожерелье из каких-то высохших черных предметов, которые я принял поначалу за уши, пока не убедился, что это языки. С тех пор я больше не видел его, но на всю жизнь запомнил то, то он сказал мне в тот день.

– Я тоже думал о тебе, – произнес голос Джона Рэнсома на другом конце провода. Сейчас голос его явно не походил на голос человека, носившего когда-то ожерелье из языков. – Я как раз читал «Расколотого надвое».

– Спасибо, – сказал я, спрашивая себя: неужели он звонит только по этому поводу. Я подумал, что голос его звучит очень устало.

– Но я звоню не по этому поводу, – разрешил мои сомнения Рэнсом. – Я просто подумал, что тебе любопытно будет узнать одну вещь. Может быть, ты даже захочешь приехать сюда.

– Куда сюда?

– В Миллхейвен, – сказал он. Затем он рассмеялся, и я подумал, что Джон, пожалуй, пьян. – Думаю, тебе не известно, что я вернулся в родной город. Я теперь профессор в колледже Аркхэм.

Это действительно было для меня сюрпризом. Аркхэм представлял собой скопище угрюмых кирпичных зданий в западной части Миллхейвена. Кирпич давно потемнел от времени, а окна в зданиях всегда выглядели грязными. У Аркхэма всегда была неважная репутация, и я подумал, что с тех пор, как я был последний раз в Миллхейвене, наверняка мало что изменилось.

– Я преподаю религию, – сказал Рэнсом. – У нас небольшая кафедра.

– Приятно снова слышать твой голос, – сказал я, начиная постепенно отвлекаться от нашего разговора.

– Нет же, ты послушай, – сказал Джон, словно уловив перемену в моем настроении. – Тебя наверняка заинтересует то, что здесь случилось. Я хочу поговорить с тобой об этом.

– И что же случилось? – спросил я.

– Кто-то напал на двух жителей Миллхейвена и оставил над их телами надпись «Голубая роза». Первая жертва умерла, вторая – в коме. Она может умереть в любую минуту.

– О, – единственное, что смог я произнести. – Неужели?

– Второй жертвой была Эйприл.

Кровь застыла у меня в жилах.

– Моя жена, – пояснил Рэнсом. – Она до сих пор в коме.

– Господи! – воскликнул я. – Мне очень жаль, Джон. Так что же случилось?

Джон кратко рассказал о нападении на его жену.

– Я хотел задать тебе всего один вопрос, – сказал он под конец. – Если ты сможешь ответить на него – хорошо, если нет – тоже ничего страшного.

Я спросил его, что же это за вопрос, хотя мне казалось, что я знаю, о чем он хочет спросить.

– Ты по-прежнему думаешь, что тот детектив, Дэмрок, которого ты описал в своей книге под именем Эстергаз, действительно убил всех этих людей?

– Нет, – не сказал, а скорее выдохнул я. – С тех пор, как я написал эту книгу, у меня появилась новая информация.

– Об убийствах «Голубой розы»?

– Но ты ведь не думаешь, что на Эйприл напал тот же человек? – спросил я.

– Честно говоря, именно так я и думаю, – ответил Джон после паузы. – Ведь в конце концов, если убийцей был не Дэмрок, значит, тот парень все эти годы разгуливал на свободе.

– Тебе, должно быть, очень тяжело сейчас.

Джон замялся.

– Я как раз хотел поговорить с тобой об этом. Я... я сейчас не в лучшем состоянии, но я вовсе не хочу тебе навязываться. Ты уже сообщил мне больше чем достаточно. Я даже не знаю, что сказать дальше.

– Нет, ты прекрасно это знаешь, – возразил я.

– Мне кажется, набрав твой номер, я надеялся, что ты захочешь приехать сюда. Приехать, чтобы помочь мне.

«Ты так любишь секреты».

«Давай начнем все сначала».

Часть вторая

Франклин Бачелор

1

Моя вторая встреча с Джоном Рэнсомом во Вьетнаме произошла в тот самый момент, когда я пытался прийти в себя после весьма странной и неприятной четырехдневной миссии. Я не понимал, что произошло – я не понимал того, что мне довелось увидеть. Во время этой миссии случилось два необъяснимых события, и когда я встретил Джона Рэнсома, он объяснил мне их смысл.

Мы стояли лагерем в небольшой рощице на краю рисового поля. В тот день мы потеряли убитыми двух новобранцев, которые прибыли к нам совсем недавно, я даже не помнил их имен. Стояли серые сырые сумерки. Нам не разрешалось курить и не рекомендовалось разговаривать. Черная свинья шесть на шесть футов весом двести пятьдесят фунтов по имени Леонард Хэмнет достал из кармана полученное несколько месяцев назад письмо и стал перечитывать его в сотый раз, пожирая из консервной банки персиковый компот. Драгоценное письмо давно превратилось в лохмотья, склеенные «скотчем».

В этот момент кто-то начал нас обстреливать. Лейтенант выругался, мы побросали еду и открыли огонь по невидимым врагам, пытающимся нас уничтожить. Они продолжали стрельбу, и нам пришлось в конце концов переправиться на другую сторону затопленного рисового поля.

Теплая вода была нам примерно по грудь. Перебравшись через несколько небольших плотин, мы ступили на обильно унавоженную почву. Парень из Санта Круза, Калифорния, по имени Томас Блевинс получил пулю в шею у затылка и свалился около первой дамбы, а другой парень, Тайрелл Бадд, закашлялся и свалился рядом с ним. Теперь в бой вступила артиллерия. Мы прятались за гребнями двух плотин, а рядом падали в воду ядра. Земля кругом сотрясалась, по воде шла рябь, а находившийся сзади лес вдруг загорелся. Послышались истошные вопли обезьян.

Мы выползали друг за дружкой на твердую почву. Сквозь редкие деревья виднелись крытые соломой хижины. Вот тут и произошли одно за другим два события, которых я абсолютно не понял. Сначала кто-то спрятавшийся в лесу выстрелил в нас из пушки. Я упал, уткнувшись лицом в грязь, все вокруг сделали то же самое. Я решил, что это последние секунды, отпущенные мне на этом свете, и теперь жадно вбирал в себя последнее, что видел в этой жизни. Я испытал чувство полной беспомощности, когда душа одновременно цепляется за тело и готовится с ним расстаться. Снаряд попал в последнюю дамбу, разорвав ее на куски. На нас обрушились сверху грязь, тина и вода. Осколок снаряда просвистел у меня над головой и ударился о каску Спэнки Барриджа с таким звуком, словно кирпич упал в мусорный бак. Затем осколок упал на землю. От него поднимался серый дымок.

Мы подняли головы. Спэнки выглядел мертвым, но грудь его, тем не менее, слабо вздымалась. Леонард Хэмнет взвалил его на плечо.

Когда мы вошли в небольшую, затерянную в лесу деревушку на краю рисового поля, меня посетило вдруг смутное предчувствие трагедии, которая произошла со всеми нами много позже, в местечке под названием Я-Тук. Деревня, в которую мы входили сейчас, вдруг показалась мне какой-то неправильной – слишком тихой и спокойной. Кругом не слышно было ни звука, ни шороха. На улицах не было ни собак, ни свиней, ни кур, старухи не выходили на порог посмотреть на американских солдат, старики не смотрели на нас с подобострастными улыбками. Хижины были пусты – я никогда не видел такого во Вьетнаме ни до, ни после.

Если верить карте Майкла Пула, мы находились в местечке под названием Бонг То.

Как только мы дошли до середины пустой деревни, Хэмнет опустил Барриджа в высокую зеленую траву. Я крикнул что-то на своем ломаном вьетнамском.

Спэнки застонал, обхватив руками свою каску.

– Меня ранило в голову, – сказал он.

– Если бы не подшлемник, у тебя вообще уже не было бы головы.

Спэнки закусил губу и, постанывая, стащил с головы каску. От уха его стекала струйка крови. Из-под шлема показалась шишка размером с большое яблоко. Сморщившись от боли, Спэнки стал медленно ее ощупывать. – Она распухает, – сказал он. – Я никогда больше не смогу надеть обратно каску.

– Не волнуйся, мы вытащим тебя отсюда, – сказал фельдшер.

– Отсюда? – переспросил Спэнки.

– И доставим обратно в Кэмп Крэнделл.

К ним подобрался маленький подонок по имени Виктор Спитални. Увидев его, Спэнки нахмурился.

– Тут никого нет, – сказал Спитални. – Что, черт побери, происходит?

Пустая деревня казалась ему персональным оскорблением.

Леонард Хэмнет повернулся к нему спиной и сплюнул.

– Спитални, Тиано, – приказал лейтенант. – Отправляйтесь на поле, достаньте Тайрелла и Блевинса. Сейчас же.

Тиано, которому предстояло погибнуть через шесть с половиной месяцев и который был единственным другом Спитални, сказал в ответ:

– На этот раз сделайте это сами, лейтенант.

Хэмнет повернулся на сто восемьдесят градусов и стал надвигаться на Тиано. Казалось, что он раздулся примерно вдвое, а кулаки его стали огромными, как булыжники. Я и забыл, каким большущим был наш лейтенант. Он опустил голову, глаза его налились кровью, и я бы, пожалуй, не удивился, если бы из ноздрей Хэмнета вдруг повалил пар.

– Иду-иду, – пробормотал Тиано. – Считайте, что я уже там.

Они со Спитални быстро пошли между деревьями обратно к полю. Тот, кто стрелял из пушки, судя по всему, успел собраться и пойти домой. Но было уже почти темно, и на нас набросились москиты.

Хэмнет тяжело опустился на землю, так что я почувствовал, как задрожала почва у меня под ногами.

Пул, Хэмнет и я внимательно оглядели деревню.

– Наверное, мне лучше пойти посмотреть, – сказал наконец лейтенант.

Сверкнув два раза зажигалкой, чтобы осветить дорожку, он направился к ближайшей хижине. Остальные стояли, как идиоты, прислушиваясь к жужжанию москитов и звукам, которые издавали Тиано и Спитални, перетаскивая через дамбы трупы погибших новобранцев. Время от времени Спэнки стонал, обхватив руками голову. Прошло слишком много времени.

И тут все увидели, как лейтенант торопливо выходит из хижины.

– Андерхилл, Пул, – сказал он. – Я хочу, чтобы вы взглянули на это. – Пул был на взводе. Казалось, что он вот-вот ткнет лейтенанта в бок или отмочит что-нибудь похуже. Глаза на его заляпанном грязью лице казались величиной с куриное яйцо. Его словно завели, как дешевые часы. Я подумал, что со стороны, наверное, выгляжу так же.

– Что там такое, лейтенант? – спросил Пул.

Лейтенант знаком велел нам следовать за ним и направился обратно в хижину. Пул выглядел так, словно ему хотелось выстрелить лейтенанту в спину. Секундой позже я понял, что на самом деле это я хочу выстрелить лейтенанту в спину. Я пробормотал что-то и двинулся к хижине. Пул неохотно поплелся за мной.

Лейтенант показывал рукой на что-то, находившееся внутри хижины. Он нахмурился, показывая нам, что мы слишком медленно следуем его указаниям, и щелкнул зажигалкой.

– Это вы скажете мне, Пул, что это такое, – сказал Хэмнет.

Он вошел в хижину, держа перед собой, как факел, зажженную зажигалку.

Войдя внутрь, он пригнулся и потянул за края одну из половиц. Я почувствовал запах крови. Зажигалка погасла, и все погрузилось во тьму. Лейтенант положил половицу на место. Запах крови исходил откуда-то из-под земли. Снова щелкнула зажигалка, и лицо лейтенанта словно выпрыгнуло из темноты.

– Ну же, – потребовал он. – Скажите же мне, что это такое.

– Они прячут туда детей, когда приходит кто-нибудь вроде нас, – сказал я. – Вы заглядывали внутрь?

Я видел по лицу лейтенанта, что он не заглядывал туда. Он вовсе не собирался спускаться вниз, чтобы его убили там, пока его взвод стоял снаружи.

– Смотреть – это твоя работа, Андерхилл, – сказал лейтенант.

Несколько секунд мы оба смотрели на ведущую вниз приставную лестницу, сделанную из облупившихся фанерок, скрепленных друг с другом какими-то рваными тряпками.

– Дайте мне зажигалку, – сказал Пул и, не дожидаясь ответа, взял ее из рук лейтенанта. Присев на краю ямы, он нагнулся и осветил ее. Разглядев что-то, Пул издал какой-то неопределенный звук и удивил нас с лейтенантом, вдруг спрыгнув с лестницы вниз. Зажигалка погасла. Мы с лейтенантом ошеломленно смотрели на темное прямоугольное отверстие в полу.

Снова вспыхнула зажигалка. Я видел внизу протянутую руку Пула, мерцающий огонек зажигалки и земляной пол. Потолок потайной комнаты был всего на дюйм выше головы Пула. Он отошел от отверстия.

– Что там? Там есть... – голос лейтенанта стал вдруг каким-то скрипучим. – Там есть трупы?

– Спускайся сюда, Тим, – позвал Майкл Пул.

Я сел на пол, свесил ноги в яму, затем спрыгнул вниз.

Под землей запах крови казался тошнотворно сильным.

– Что вы видите? – гаркнул лейтенант. Он отчаянно пытался все-таки выглядеть командиром.

Я увидел большую комнату, напоминавшую по форме могилу великана. Стены были покрыты какой-то толстой, плотной бумагой, которая держалась за счет планок, вдавливающих ее в землю. На толстой коричневой бумаге и на планках виднелись застаревшие пятна крови.

– Горячо, – сказал Пул и потушил зажигалку.

– Давайте, черт побери, – донесся до нас голос лейтенанта. – Вылезайте оттуда.

– Да, сэр, – сказал Пул. Он снова щелкнул зажигалкой. Слои коричневой бумаги напоминали губку, висевшую между землей и комнатой. На верхнем, самом тонком слое было что-то написано по-вьетнамски. Письмена эти напоминали написанные левой рукой переводы Кеннета Рехрота, переводившего Ту Фу и Ли По.

– Что ж, – сказал Пул, и, повернувшись, я увидел, как он указывает на что-то сначала показавшееся мне кусками веревки, привязанной к заляпанным кровью деревянным опорам. Пул подошел поближе и увидел, что перед ним не веревки, а обрывки цепей, прикрепленных к столбам на высоте примерно четырех футов. Бумага на стене между двумя рядами цепей была пропитана кровью. Земля между столбами казалась покрытой ржавчиной. Пул поднес зажигалку поближе к цепям, и мы увидели на металле пятна крови.

– Я хочу, чтобы вы вышли оттуда, парни, – вопил лейтенант. – Вы слышали, что я сказал?

Пул захлопнул зажигалку, и мы двинулись обратно к отверстию, через которое спустились. Я чувствовал себя так, словно увидел, как приносят жертву какому-то злобному божеству. Лейтенант склонился над ямой и протянул нам руку, но склонился, конечно же, не настолько низко, чтобы мы могли за эту руку схватиться. Мы сами подтянулись на руках. Лейтенант сделал шаг назад. У него было вытянутое лицо и огромный мясистый нос. Адамово яблоко буквально плясало под натянувшейся кожей.

– Ну, и сколько же их? – спросил он.

– Сколько чего? – переспросил я.

– Сколько их? – он хотел вернуться в Кэмп Крэнделл с докладом о солидных трофеях.

– Там не было тел, лейтенант, – сказал Пул, опуская его с небес на землю. Он описал то, что мы увидели на самом деле.

– И для чего же все это нужно?

Он явно хотел сказать: «И чем же это может мне помочь?»

– Наверное, для допросов, – предположил Пул. – Если допрашивать кого-нибудь там, внизу, снаружи, возле хижины, никто ничего не услышит. А ночью можно просто оттащить тело в лес.

– Полевой пост для допросов, – сказал лейтенант, словно пробуя каждое слово на вкус. – Использование пыток, так?

– Так, – кивнул Пул.

– Это дает вам представление о том, с каким противником мы имеем дело.

Я не мог больше находиться под одной крышей с лейтенантом, поэтому я медленно направился к выходу. Я не знал, что именно видели мы с Пулом, но был твердо уверен, что это не был полевой пост для допросов с использованием пыток. Разве что вьетнамцы начали допрашивать обезьян. До меня дошло вдруг, что надписи на стене были скорее не стихами, а списком имен, и я подумал, что мы столкнулись с тайной, не имеющей никакого отношения к этой войне, – с древней вьетнамской тайной.

В голове моей вдруг заиграла музыка из прошлой жизни, невыносимо прекрасная и печальная. Я узнал мелодию «Прогулки по райским кущам» из «Деревни Ромео и Джульетты» Фредерика Делиуса, которую я сотни раз слушал в Беркли.

Если больше ничего не случится, подумал я, я успею прослушать мелодию до конца. Глаза мои наполнились слезами, и я сделал еще шаг в сторону двери. А потом вдруг остановился. Из дальнего угла хижины меня внимательно разглядывал мальчик лет восьми. Я знал, что его там не было, что он был духом. Я не верил в духов, но все же он был им. Какая-то часть моего мозга отстранение, словно репортер уголовной хроники, напомнила мне, что в песне «Прогулка по райским кущам» поется о двух детях, которые должны скоро умереть, и песня является как бы предчувствием, если не описанием их смерти. Я протер ладонью глаза, но, когда опустил руку, мальчик был по-прежнему здесь. Я смотрел на его белокурые волосы и круглые темные глаза, клетчатую рубашку и брюки, благодаря которым он напоминал мне кого-то из тех, кого я знал в детстве, в Пигтауне. А потом он исчез, погас, как огонек зажигалки. Я чуть не застонал во весь голос.

Я сказал что-то тем двоим, что оставались в хижине, и шагнул в темноту. Изнутри слышно было, как лейтенант требует, чтобы Пул повторил свой рассказ о столбах и окровавленных цепях. Хэмнет, Барридж и Келвин Хилл сидели, привалившись к стволу поваленного дерева. Виктор Спитални вытирал руки о свою и без того грязную рубашку. От сигареты Хилла поднимался белый дым. Тина Пумо выпустил целое облако дыма. Я вдруг подумал о том, что это и есть самые настоящие райские кущи – мужчины, получившие долгожданную передышку, клубящийся в воздухе сигаретный дым, очертания их тел в темноте, укрывшей землю словно одеялом, деревья на той стороне рисового поля.

Душа моя возвращалась к жизни.

Но тут я заметил вдруг, что с сидящими передо мной людьми что-то не так. Мне опять потребовалось несколько секунд, чтобы сознание успело угнаться за интуицией. Я заметил, что передо мной сидело на два человека больше, чем нужно, – нас было девять, а не семь, как должно было быть. Ведь двое остались в хижине за моей спиной. Замечательный солдат Мо Денглер смотрел на меня с нескрываемым любопытством, словно понимая, о чем я сейчас задумался. Меня прошиб вдруг холодный пот. Я увидел, что справа от меня стоят рядышком Том Блевинс и Тайрелл Бадд. Они были чуть больше заляпаны грязью, чем остальные, но больше ничем не отличались от них, кроме разве что того, что, как и Денглер, смотрели прямо на меня.

Хилл отшвырнул докуренную сигарету, Пул и лейтенант Джой вышли из хижины за моей спиной. Леонард Хэмнет похлопал себя по карману, чтобы убедиться, что драгоценное письмо по-прежнему на месте. Я снова посмотрел вправо – погибших новобранцев там больше не было.

– Давайте собираться, – сказал лейтенант. – Нам нечего делать среди этого дерьма.

– Тим? – Денглер не сводил с меня глаз с того момента, как я показался на пороге хижины. Я покачал головой.

– Ну и что же это было? – поинтересовался Тина Пумо. – Чего там горяченького?

Спэнки и Келвин Хилл рассмеялись и захлопали в ладоши.

– А мы разве не будем поджигать деревню? – спросил Спитални.

Лейтенант не обратил на него внимания.

– Там действительно есть кое-что горяченькое, Пумо, – сказал он. – Полевой пост. Для допросов.

– Что за дерьмо! – выругался Пумо.

– Эти люди применяют пытки, Пумо, – сказал лейтенант. – И мы нашли лишнее тому доказательство.

Пумо с любопытством посмотрел на меня. Денглер подошел поближе.

– Я кое-что вспомнил, – сказал я. – Кое-что из жизни в Америке.

– Тебе лучше забыть о жизни в Америке, пока ты здесь, Андерхилл, – сказал мне лейтенант. – Я стараюсь сохранить тебе жизнь, если ты этого еще не заметил, но ты – ты должен помогать мне.

На следующий вечер у нас уже была возможность принять душ, поесть нормальной пищи и выспаться в постели с подушкой и простынями. Двое других новобранцев заменили Томаса Блевинса и Тайрелла Бадца, и мы никогда больше не упоминали их имен до того самого момента, когда через много лет после войны мы с Пулом, Пумо и Линклейтером увидели их имена на стене вашингтонского мемориала. А тогда, во Вьетнаме, мне хотелось как можно скорее забыть эту миссию, особенно то, что я увидел в подвале хижины.

Я помню, что шел дождь. Я помню, что от земли поднимался пар и капли оседали на алюминиевых столбиках, на которых крепились наши палатки. И лица вокруг меня тоже были влажными. Я сидел в палатке среди своих друзей и слушал музыку, которую ставил Спэнки Барридж на старом катушечном магнитофоне, купленном им по случаю в Тайпее. Спэнки Барридж никогда не ставил Делиуса, но то, что он ставил, было подобно прогулкам в райских кущах: великий джаз – от Армстронга до Колтрейна. Барридж так хорошо знал свои записи, что мог найти любую песню, даже не глядя на счетчик пленки. Ему нравилось играть во время наших сборищ роль диск-жокея, менять катушки, отматывать десятки метров пленки, чтобы дать нам послушать одни и те же песни в исполнении разных музыкантов или одни и те же песни, прячущиеся под разными именами – «Чероки» и «Коко», «Индиана» и «Донна Ли». Или устраивать подборку из множества песен, в названиях которых встречалось одно и то же слово – «Я думал о тебе» (Арт Татум), «Ты и ночь и музыка» (Сонни Роллинз), «Я люблю тебя» (Билл Иванс), «Если бы я мог быть с тобой» (Айк Квебек), «Ты лишаешь меня дыхания» (Милт Джэксон), а в конце, шутки ради – «Ты такая шикарная» Гленроя Брейкстоуна. В тот день «концерт» Спэнки был посвящен одному музыканту – замечательному трубачу по имени Клиффорд Браун.

В тот мрачный дождливый день Браун отправлялся погулять по райским кущам. Слушать его было все равно что наблюдать за улыбающимся человеком, толкающим плечом дверь, чтобы впустить внутрь яркие солнечные лучи. Мир, в котором мы жили, был полон боли и потерь, а воображение помогало побороть страх. Даже Котон и Келвин Хилл, которые предпочитали Клиффорду Брауну Джеймса Брауна, внимательно слушали, как Спэнки ставит одну за другой новые песни.

Поиграв в диск-жокея часа два, Спэнки отмотал назад длинную пленку и сказал: «Хватит». Я посмотрел на Денглера, который казался немного сонным, словно его недавно разбудили. Память о только что звучавшей музыке все еще жила вокруг нас: яркий свет лился в открытую огромную дверь.

– Я собираюсь покурить и выпить, – объявил Котон, вставая с кровати. Он подошел к выходу из палатки и откинул полог. Мы увидели снаружи мокрый лес. Свет, падавший из другого мира, начал понемногу меркнуть. Котон вздохнул, надвинул поглубже широкополую шляпу и выскользнул наружу. Прежде чем полог снова закрылся, я увидел, как Котон скачет через лужи на пути к сараю Уилсона Мэнли. Я чувствовал себя так, словно вернулся из долгого путешествия.

Спэнки засовывал пленку с игрой Клиффорда Брауна обратно в картонную коробочку. Кто-то в глубине палатки включил радио Вооруженных сил. Спэнки посмотрел на меня и пожал плечами. Леонард Хэмнет достал из кармана письмо, расправил его на коленях и медленно, внимательно прочитал.

Денглер посмотрел на меня и улыбнулся.

– Как ты думаешь, что произойдет? – спросил он. – Я имею в виду – с нами. Как по-твоему: все будет так изо дня в день или с каждым днем будет казаться все более странным? – Он не стал ждать, что я ему на это отвечу. – Мне кажется, с виду все всегда выглядит одинаковым, но на самом деле это не так – наша храбрость постепенно улетучивается. И чем дольше ты здесь, тем это заметнее. Улетучивается.

– Смотри сам не улетучься, Денглер, – сказал Спэнки и рассмеялся собственной шутке.

Денглер по-прежнему не сводил с меня глаз. Иногда он напоминал мне серьезного и вдумчивого черноволосого мальчика, а форма всегда сидела на нем исключительно нелепо.

– Вот что я имею в виду, – сказал он. – Когда мы слушали этого самого трубача...

– Брауна, – прошептал Спэнки. – Клиффорда Брауна.

– ...Я видел в воздухе ноты. Они были словно написаны на длинном невидимом экране, и долго еще висели в воздухе после того, как он уже сыграл их.

– Кончай свои хипповские штучки, – проворчал Спэнки Барридж.

– Там, в деревне, – сказал Денглер, не обращая на Спэнки внимания. – Расскажи мне, что там произошло.

Я ответил, что он тоже был там.

– Но что-то произошло именно с тобой. Что-то особенное.

Я покачал головой.

– Ну хорошо, – сказал Денглер. – Но что-то ведь происходит, так? Все продолжает меняться.

Я не мог говорить. Я не мог рассказать ему в присутствии Барриджа, что видел призраков Блевинса, Бадда и американского ребенка. Я улыбнулся и покачал головой. Мне пришло вдруг в голову, что когда-нибудь я, возможно, буду в состоянии написать обо всем этом, и даже возникло ощущение, что ребенок пришел ко мне из книги, которую мне еще только предстоит написать.

2

Я вышел из палатки, почти не сознавая, что оказался на воздухе, прохладном после прошедшего дождя. Солнце, снова показавшееся из-за туч, напоминало оранжевый мяч, скрывающийся за горизонтом где-то далеко на западе. Пакетик с белым порошком лежал на самом дне моего нагрудного кармана, так глубоко, что я доставал пальцами только до его краешка. Я решил, что мне необходимо выпить пива.

Сарай, в котором проныра по фамилии Мэнли продавал контрабандное пиво и напитки покрепче, находился в другом конце лагеря. Ходили слухи, что в офицерском клубе продают разлитое в американские бутылки вьетнамское пиво «33».

Было еще одно место, находившееся чуть дальше, чем офицерский клуб, и чуть ближе, чем сарай Мэнли. По своему легальному статусу это место также находилось где-то между ними. Примерно в двадцати минутах ходьбы по дороге к авиационному полю и складам горючего находилось одинокое деревянное строение, которое все называли между собой «хижиной Билли». Сам Билли давно подался домой, но его клуб, где раньше предположительно находился французский пост, остался целым и невредимым. Когда он был открыт, худые и стройные вьетнамские мальчики, жившие в комнатах на втором этаже, разносили посетителям напитки. Я заходил туда два или три раза и всегда спрашивал себя, куда деваются эти мальчики, когда заведение закрыто. Хижина Билли вовсе не походила на французский пост – скорее она напоминала американскую придорожную харчевню.

Когда-то много лет назад стены здания были выкрашены коричневой краской. Неизвестно когда и зачем кто-то забил досками окна первого этажа, а потом кто-то другой оторвал от каждой доски по куску, так что теперь свет проникал через эти отверстия двумя узкими прямоугольными полосками, которые перемещались по полу в течение дня. Здесь не было ни электричества, ни льда. Если тебе хотелось в туалет, ты шел в небольшую кабинку с металлическими подставками для ног, вделанными в землю вокруг круглого отверстия.

Здание стояло среди деревьев, там где дорога чуть изгибалась; и, когда я на закате спускался с холма, из-за бара вынырнул, словно галлюцинация, заляпанный грязью джип.

Когда я поднялся на крыльцо бара, голоса затихли. Я повнимательнее пригляделся к джипу, пытаясь разобрать опознавательные знаки, но грязь покрывала его слишком толстым слоем. На заднем сиденье тускло поблескивал какой-то белый предмет. Присмотревшись, я разглядел среди веревок овальную кость, подозрительно напоминавшую верх старательно вычищенного и отполированного человеческого черепа.

Дверь отворилась, прежде чем я успел прикоснуться к ручке. Передо мной стоял в шортах цвета хаки и слишком широкой для него белой рубашке парень по имени Майк.

– О! – сказал он, разглядев, кто перед ним. – Привет, Тим. О'кей! Ты можешь зайти внутрь. – Он держался со странной, беззащитной агрессивностью, и на губах его играла смущенная улыбка.

– Все о'кей? – переспросил я, так как выражение его лица ясно говорило мне, что это не совсем так.

– Да-а-а... – он сделал шаг назад, пропуская меня внутрь.

Бар выглядел пустым. Свет, падавший из щели в окне, дошел как раз до висевшего на стене зеркала, которое словно пылало ярким белым огнем. В воздухе стоял едкий запах бездымного пороха. Я вошел внутрь, а Майк вернулся на свой пост.

– Черт побери! – сказал чей-то голос слева от меня. – И мы должны все это терпеть!

Повернув голову, я увидел троих мужчин, сидевших за круглым столом у стены. Ни одна из керосиновых ламп не горела, и по контрасту с ярким светом из зеркала глубина бара казалась еще более темной.

– Все о'кей, все о'кей, – заверил их Майк. – Старый клиент. Старый друг.

– Готов спорить, что так, – сказал незнакомый голос. – Главное, не пускай сюда женщин.

– Никаких женщин, – сказал Майк. – И никаких проблем.

Я прошел к последнему столику справа.

– Хочешь виски, Тим? – спросил Майк.

– Тим? – переспросил все тот же голос. – Тим?

– Пива, – сказал я, усаживаясь за столик.

На столике перед мужчинами стояла почти пустая бутылка «Джонни Уокера», три стакана и около дюжины банок пива. Солдат, сидевший у стены, сменил позу, и я увидел рядом с бутылкой виски пистолет сорок пятого калибра. Он наклонился вперед, двигаясь, как смертельно пьяный человек, старающийся изо всех сил держать себя в руках. Рукава его рубашки были оторваны, грязь покрывала кожу, словно он не мылся много лет. Волосы его были обрезаны ножом.

– Я только хотел убедиться, – сказал он. – Ты точно не женщина? Ты можешь в этом поклясться?

– Как тебе больше нравится, – ответил я.

Он положил ладонь на пистолет.

– Все понял, – сказал я. Майк спешил к моему столику, неся заказанное пиво.

– Тим, – не унимался пьяный солдат. – Забавное имя. Оно больше подходит кому-нибудь маленькому. Вроде него, – солдат махнул левой рукой в сторону Майка, правая по-прежнему лежала на пистолете.

– Этому маленькому засранцу больше подошло бы платье. Да его одежда и похожа на платье.

– Ты так не любишь женщин? – спросил я.

Майк поставил передо мной на столик банку «Будвайзера» и два раза быстро качнул головой. Он рад был моему приходу, потому что боялся, что пьяный солдат выстрелит в него, но из-за меня все стало еще хуже.

Я посмотрел на двух приятелей пьяного офицера. Они были такими же грязными и усталыми. То, что случилось с пьяным, наверняка случилось и с ними.

– Это дерьмо из резервной части беспардонно вторгается в ход моих мыслей, – сказал пьяный здоровенному парню справа от него. – Скажите, чтобы убирался отсюда, а то случится маленькая неприятность.

– Оставь парня в покое, – посоветовал тот. На его узком, изможденном лице виднелись полоски грязи.

И тут пьяный офицер очень удивил меня. Наклонившись к своим товарищам, он заговорил вдруг на беглом, почти литературном старом вьетнамском языке. Должно быть, он умел не только говорить, но и думать на этом языке и был уверен, что ни я, ни Майк его не поймем.

– Это серьезно, – сказал он. – Большинство людей на этом свете, которых я не презираю, или уже мертвы или скоро будут мертвы.

Он сказал что-то еще. Я не уверен, что точно привел его слова, но смысл их был именно таким.

Затем он произнес, все на том же старом вьетнамском, фразу, которая даже для моих ушей была слишком чопорной и неестественной, как третьесортный викторианский роман:

– Вам следует помнить, что мы привезли с собой.

Чтобы отполировать кость, требуется много времени и терпения. А полировать череп наверняка труднее, чем все остальное.

– Вашему узнику требуется еще выпивка, – сказал офицер, поворачиваясь вместе со стулом. Не снимая руку с пистолета, он тяжело поглядел на меня.

– Виски, – сказал здоровяк.

Майк уже снимал с полки бутылку. Он понял, что офицер хочет напиться, чтобы уже просто не держаться на ногах к тому моменту, когда он созреет для того, чтобы в кого-то выстрелить.

Лицо крупного парня, сидящего справа от пьяного, вдруг показалось мне на секунду знакомым. Волосы его были побриты так коротко, что он казался лысым, а глаза над полосками грязи на щеках казались огромными. Из петлицы на его воротнике свисали часы в корпусе из нержавеющей стали. Он протянул мускулистую руку к бутылке, которую передал ему Майк, стараясь держаться как можно дальше от стола. Солдат свернул пробку и налил себе и своим товарищам. Офицер тут же одним махом осушил стакан и поставил его на стол, явно желая, чтобы стакан снова наполнили.

Третий солдат, который до сих пор молчал, произнес вдруг:

– Здесь что-то случится. – Он в упор посмотрел на меня. – Знаешь, приятель...

– Ничей он не приятель, – перебил его офицер. Прежде чем кто-то успел бы остановить его, он выхватил из кобуры револьвер и стрельнул, не целясь, в другой конец зала. Последовала вспышка, треск взрыва, в воздухе еще сильнее запахло порохом. Пуля вошла в деревянную панель стенки дюймах в восьми от меня.

На секунду я словно оглох. Затем, допив одним глотком остатки пива, медленно встал. В голове у меня гудело.

– Неужели не ясно, что я ненавижу все это дерьмо? – сказал пьяный. – Неужели я не ясно дал это понять?

Солдат, назвавший меня приятелем, рассмеялся, а другой, здоровенный, налил офицеру еще виски. Потом он встал и направился ко мне. Под усталостью, под полосками грязи, на лице его можно было прочесть тревогу и беспокойство. Он специально встал между мной и человеком с револьвером.

Он потащил меня к выходу, стараясь все время держаться между мною и столиком, за которым остались его товарищи. Затем сердито посмотрел на меня, так как я застыл на месте, отказываясь следовать за ним.

– Черт побери, – сказал он, заглядывая мне в глаза, и тут же сам застыл на месте и снова произнес, но уже совсем другим голосом: – Черт побери.

Я громко рассмеялся.

– Да это же, – удивленно сказал он. – Так ведь это...

– Где ты был все это время? – спросил я.

Джон Рэнсом повернулся к столику.

– Эй, я знаю этого парня. Это мой старинный приятель по игре в футбол, – сказал он.

Пьяный майор пожал плечами и положил пистолет на стол.

– Плевать я хотел на футбол, – сказал он, однако руку с револьвера все-таки убрал.

– Купите сержанту выпить, – сказал третий, худощавый.

Джон Рэнсом быстро подошел к стойке и взял стакан, который вложил ему в руку смущенный Майк. Затем он прошел между столиками, налил виски себе и мне и пересел ко мне за стол.

Мы оба молча наблюдали, как пьяный майор клевал носом, пока голова его не коснулась наконец груди.

– Пора, Джэд, – сказал он худощавому, и тот, взяв со стола револьвер майора, засунул его себе за пояс.

– Этот парень готов, – сообщил нам Джэд.

Рэнсом снова повернулся ко мне.

– Он не спал трое суток, – Джону не требовалось пояснять, кто такой «он». – Мы с Джэдом дремали время от времени, а он все говорил и говорил.

Он опустился на один из стульев за моим столиком и поднес к губам стакан. Я молча сел рядом.

Полоска света, отражавшаяся в зеркале, сдвигалась постепенно влево, и яркое белое сияние вот-вот должно было исчезнуть. Майк снял абажур с одной из ламп и начал подкручивать фитилек.

– Почему получается так, что, когда я встречаю тебя, ты все время оказываешься в каком-то дерьме? – произнес после паузы Рэнсом.

– Ты еще спрашиваешь?

Джон улыбнулся. Он был ни капли не похож на офицера из Уайт Стар Кэмп, собиравшегося устроить экскурсию сенатору Берману. Сейчас передо мной был мужчина, который лучше знал, что такое война, и внутри него было больше этой самой войны.

– Я ведь вытащил тебя в Уайт Стар из сарая с мертвецами, разве не так? – спросил Джон.

Я согласился, что все было именно так.

– Как там это называлось – похоронная команда? Это ведь даже не было кажется официальным подразделением. – Джон улыбнулся и покачал головой. – Кажется, только один из них имел военную подготовку. Сержант. Не помню его имени. Кажется, он был итальянец.

– Ди Маэстро.

Рэнсом кивнул.

– Там творилось нечто невообразимое. – Майк зажег огромную спичку и поднес ее к фитилю керосиновой лампы. – Я слышал кое-что... – Рэнсом глотнул виски и привалился к стенке. Я подумал, что он вполне мог слышать о капитане Хейвензе. Рэнсом закрыл глаза.

Я спросил, по-прежнему ли он служит на лаосской границе. Джон, вздохнув, покачал головой.

– Так ты не командуешь больше местными племенами? Как они там назывались – кажется, кату.

Он открыл глаза.

– У тебя хорошая память. Нет, я там больше не служу. – Он хотел добавить что-то еще, но почему-то передумал. – Я жду, когда меня пошлют обратно в Кхе Санх. Там гораздо лучше, чем здесь. Но сейчас я мечтаю только об одном – принять ванну и лечь в постель. В любую постель. Меня устроил бы даже кусочек сухой ровной земли.

– А откуда ты вернулся сейчас? – спросил я.

– Из центра страны, – сказал Джон. Лицо его вдруг перекосилось, губы раздвинулись. Мне стало вдруг не по себе, я даже не сразу понял, что Джон улыбается. – А теперь пора вытаскивать отсюда майора.

– Похоже, тебе придется тащить его, как больной зуб.

Джон выпрямился, пораженный моим очевидным невежеством.

– Ты хочешь сказать, что никогда не слышал о нем? – удивленно спросил он. – Не слышал о Франклине Бачелоре?

И тут я вдруг понял, что слышал это имя, что кто-то когда-то уже упоминал его при мне.

– Он в подполье уже много лет, – продолжал Джон Рэнсом. – Бачелор делает вещи, о которых даже не мечтает регулярная армия. Он стал легендой. Он упал на пенджабский частокол и остался жив. У него вся грудь в шрамах.

Я вспомнил, что это Рэнсом упоминал о майоре Бачелоре тогда, в Уайт Стар.

– Он командовал людьми, количество которых чуть ли не превышало регулярную армию, и сделал много полезного в провинции Дарлак. А потом ушел оттуда по собственной воле. Он – герой. В этом не может быть никаких сомнений.

И тут я вспомнил, что именно Франклин Бачелор был тем капитаном, на которого налетел взвод Крысолова после того, как рядовой по имени Бобби Суэтт подорвался на мине. Крысолов принял тогда жену Бачелора за черноволосого ангела.

И еще я понял вдруг, чей именно череп лежит, отполированный, на заднем сиденье джипа.

– Я действительно слышал о нем, – подтвердил я. – И о той женщине из рейдов.

– О его жене, – уточнил Рэнсом.

Я спросил Джона, куда они везут Бачелора.

– Мы переночуем в Кэмп Крэнделл, а потом отправимся в Тан Сон Нат, и оттуда его переправят в Штаты. В Лэнгли. Я думал, что придется его связать, но, похоже, достаточно будет просто постоянно вливать в него виски.

– Он захочет получить назад свой револьвер.

– Может быть, я даже отдам его ему. – Я прочел по глазам Джона, что он не хотел бы оставлять Бачелора наедине с его оружием. – В Лэнгли ему придется несладко.

– Почему именно Лэнгли?

– Не спрашивай. Не стоит, однако, быть таким наивным. Уж не думаешь ли ты, что они... – Он не закончил фразу. – Как ты думаешь, почему нам вообще приказано вывезти его отсюда?

– Наверное, что-то пошло не так.

– Этот человек нарушил определенные границы – и нарушил их слишком много. Но скажи на милость, разве можно сделать здесь что-нибудь по-настоящему стоящее, не нарушая эти самые границы?

На секунду мне захотелось увидеть, как важный и трезвый чиновник из Лэнгли, штат Виржиния, с набриолиненными волосами и в строгом полосатом костюме, допрашивает майора Бачелора. Они ведь все там считают себя жутко важными и серьезными.

– Одно из таких нарушений – поселок Бонг То, – сказал Рэнсом и посмотрел на меня, ожидая, когда я попрошу его пояснить свою мысль. Но я молчал, и тогда он сказал. – Я имею в виду поселок призраков. Впрочем, не думаю, чтобы ты когда-нибудь слышал о Бонг То.

– Мой взвод был там, – сказал я. Рэнсом вздрогнул от неожиданности. – Орудийный выстрел спугнул нас, и мы спрятались в этой деревушке.

– Так ты видел то место?

Я кивнул.

– Странная история, – казалось, Рэнсом успел пожалеть о том, что вообще упомянул это место.

Я сказал, что вовсе не прошу его выбалтывать мне какие-либо секреты.

– Это не секрет. Это даже не военный пост.

– Просто поселок-призрак, – сказал я.

Рэнсому было по-прежнему не по себе. Он долго вертел в руках стакан, прежде чем снова отпить из него виски.

– Там полно призраков, – сказал я.

– Ничего удивительного, – допив виски, Рэнсом встал. – Пора позаботиться о майоре Бачелоре, Джэд, – сказал он.

– Хорошо, – ответил Джэд.

Рэнсом отнес нашу бутылку к бару.

Затем они с Джэдом легко подняли майора под руки – оба были для этого достаточно сильными. Голова Бачелора безжизненно откинулась назад. Джэд переложил в карман револьвер майора, а Рэнсом засунул в свой недопитую бутылку. Затем они понесли Бачелора к дверям.

Я вышел вслед за ними на воздух. Артиллерийские снаряды разворотили холмы на несколько миль вокруг. Было уже темно, и из окон падал тусклый свет.

Мы спустились по прогнившим ступенькам, Рэнсом открыл дверцу джипа, и они с Джэдом засунули майора на заднее сиденье. Джэд уселся рядом и посадил Бачелора поровнее.

Джон Рэнсом. Видно было, что ему не очень нравится порученная работа.

– Я подвезу тебя обратно в лагерь, – сказал он.

Я сел рядом с ним, Рэнсом завел мотор и включил фары. Затем он дал задний ход.

– Ты знаешь, что означал испугавший вас залп? – спросил Джон. Машина выехала на дорогу, ведущую в лагерь. – Он хотел отпугнуть вас от Бонг То, а ваш дурак лейтенант повел вас в ответ прямо туда. – Джон улыбнулся. – Он, должно быть, взбесился, увидев, как в поселок входит подразделение регулярной армии.

– Но ведь он не стал больше стрелять.

– Нет. Ему не хотелось разрушать это место. Оно должно остаться таким, как есть. Не думаю, что это слово вполне подходит, но это своего рода монумент. – Джон быстро взглянул на меня, затем спросил после паузы: – Вы заходили в хижины? Видели там что-нибудь необычное?

– Я заходил в хижину, – ответил я. – И видел там кое-что необычное.

– Список имен?

– Думаю, что да.

– Ну что ж, – сказал Рэнсом. – Существует большая разница между тайным и прилюдным позором. Между тем, что признается и что не признается. Некоторые вещи приемлемы лишь до тех пор, пока о них молчат. – Джон искоса посмотрел в мою сторону – мы приближались к северным воротам лагеря. Он потер ладонью лицо, и со щеки его посыпались хлопья высохшей грязи. Щека была красной, так же как и глаза Рэнсома. – Как видишь, я многому научился.

Я вспомнил, что подвал хижины в Бонг То напоминал языческий храм, где поклонялись и приносили жертвы какому-то злобному божеству.

– Однажды в Бонг То пропал маленький мальчик, – я вздрогнул от неожиданности. – Всего их пропало три. Первый был достаточно большой, чтобы говорить и уметь нарываться на неприятности, но недостаточно взрослый, чтобы о себе позаботиться. Просто пропал, как сквозь землю провалился. А через два месяца повторилась та же история. На этот раз мать ребенка подняла такую панику, что пришлось обыскать деревню. Сами вьетнамцы обшарили каждый квадратный фут, включая рисовое поле и лес. А дальше стали происходить и вовсе интересные вещи. Однажды вьетнамская старуха пошла утром к колодцу за водой, и вдруг увидела призрак пользующегося весьма дурной репутацией старика из соседней деревни. Его все здесь боятся. Он просто стоял у колодца, сложив руки на груди. Местные считают это признаком того, что призрак голоден. Он хочет еще. Хочет, чтобы его снова накормили. Старуха упала в обморок, а когда очнулась, у колодца никого уже не было. Она разнесла эту новость по деревне, и всех охватила паника. Дальше – больше. Две тринадцатилетние девочки работали на поле. И вдруг, подняв головы, они видят примерно в шести футах от себя призрак старухи, которая умерла, когда им было по десять лет. У нее распущенные седые волосы и ногти около фута длиной. Девочки подняли крик, стали плакать, но никто кроме них старухи не видит, а она подходит к ним все ближе и ближе. Девочки пытаются убежать, но одна из них поскользнулась, и старуха прыгнула на нее, словно кошка. И знаешь, что она делает дальше? Проводит пальцами по лицу девчонки и слизывает с пальцев слезы и слюни. На следующую ночь двое мужчин пошли в отхожее место за одним из домов и увидели там двух призраков, пожирающих экскременты. Они опрометью кинулись обратно в деревню, и там увидели с полдюжины призраков вокруг хижины вождя племени. Они хотят есть. Один из мужчин чуть не выжил из ума, увидев, как призрак его покойной жены проник в хижину сквозь запертую дверь. Через минуту она вышла обратно, слизывая с пальцев кровь. Пока мужчина стоял там ни жив ни мертв, из своих хижин вышли матери и бабушки пропавших мальчиков. Все они кинулись с воплями в хижину вождя. Вождь выходит им навстречу, но они сметают его с пути и начинают разносить его хижину. И ты знаешь, что они в результате обнаружили.

За время рассказа Рэнсом успел припарковать джип у штаба моего батальона, и теперь он улыбнулся мне с видом человека, который все наконец объяснил.

– Но что же там на самом деле произошло? – спросил я. – И как ты узнал обо всем этом?

Рэнсом пожал плечами.

– Я слышал эту историю раз десять, но Бачелор знал обо всем этом больше, чем кто-либо другой. Они скорее всего вынесли из хижины куски тела вождя и бросили их в отхожее место. И постепенно, месяц за месяцем, все жители деревни как бы перешли определенную границу и превратились в призраков.

– Ты тоже думаешь, что они превратились в призраков?

– Я думаю, что в призрака превратился майор Бачелор. Вот что я скажу тебе, Тим. Мир полон призраков, и некоторые из них выглядят как обычные люди.

Я вылез из джипа и захлопнул дверцу.

Рэнсом смотрел на меня в окно.

– Будь осторожнее, – сказал он.

– Желаю удачного возвращения к твоим бру, – ответил я.

– Бру – это просто фантастика, – он дал задний ход, резко развернулся на небольшой площадке перед штабом, включил вторую скорость и понесся навстречу судьбе.

Часть третья

Джон Рэнсом

1

Начав вспоминать Джона Рэнсома, я уже не мог остановиться. Я пытался писать, но книга моя превратилась в тупое подобие старого фильма с Кентом Смитом и Глорией Грэхем. Тогда я позвонил в агентство и заказал на среду на утро билет до Миллхейвена.

Воображение часто творит вещи, которые отказываются понимать и принимать остальные части твоего сознания. В ночь со вторника на среду мне приснилось, что Бегун уродует не чье-нибудь, а мое собственное тело.

Я проснулся в душной темноте.

Простыня подо мной была холодной и липкой от пота. К утру на ней отпечатаются желтоватые очертания моего тела. Сердце мое учащенно билось. Я перевернулся и переполз на сухое место.

2

Наконец я осознал, что сама мысль о том, чтобы снова увидеть Миллхейвен, наполняет меня ужасом. Миллхейвен и Вьетнам были каким-то странным образом связаны, почти взаимозаменяемы в моем сознании, словно фрагменты какого-то большого целого, какой-то давней истории, еще более давней, чем мифы об Орфее и Лотовой жене, истории, в которой говорилось: «Ты потеряешь все, если оглянешься назад». Но ты все же оглядываешься назад – и что же? Тебя поражают громы и молнии? Или ты, наоборот, видишь самую важную часть загадки-головоломки, которую, движимый первозданным страхом, скрывал от самого себя?

В среду рано утром я принял душ, собрал чемодан и вышел на улицу, намереваясь поймать такси.

3

Я поднялся по трапу самолета, занял свое место, пристегнул ремень и только тут осознал вдруг, что, дожив почти до пятидесяти лет, лечу через весь континент, чтобы помочь давно забытому знакомому найти какого-то психа.

И все же мотивы мои были ясны с того самого момента, когда Джон Рэнсом сообщил мне, как звали его жену. Итак, я ехал в Миллхейвен, потому что надеялся, что смогу наконец спустя много лет узнать, кто же убил мою сестру.

Стюардесса спросила, что я буду пить, и, хотя разум подсказывал, что надо заказать, как всегда, лимонад, произнес вдруг неожиданно для самого себя:

– Водку со льдом. – И она дала мне маленькую бутылочку водки и стаканчик, полный льда Я не пил уже восемь лет. Открыв бутылку, я вылил водку на лед, с трудом веря в то, что это делаю я, а не кто-нибудь другой. Стюардесса прошла к следующему ряду. Я вдыхал резкий запах алкоголя. Если бы я хотел, я мог бы встать, пройти в уборную и вылить водку в раковину. Но смерть улыбалась мне, заглядывая в окно самолета. Я улыбнулся в ответ и, поднеся стаканчик к губам, сделал огромный глоток. Вкус водки почему-то вызвал в памяти воспоминания о цветах. Едва слышный голос внутри меня кричал: «Нет, нет, о, Боже, нет, ты этого не хочешь!» Но я проглотил водку и тут же сделал еще один глоток, потому что это было именно то, чего я хотел. Теперь у водки был вкус замерзшего облака – самого вкусного замерзшего облака на свете. Смерть, представшая на этот раз в образе черноволосого мужчины в сером двубортном пиджаке, с ироничной улыбкой кивала мне и улыбалась. Я вспомнил все, что так нравилось мне когда-то в выпивке. И тут же подумал, что восемь лет воздержания стоят того, чтобы выпить за них как следует. Когда стюардесса пошла обратно, я с милой улыбкой вернул ей пустой стаканчик и попросил еще. И она тут же дала мне новую порцию.

Я лениво оглядел салон, чтобы посмотреть, кто еще летит в этом самолете, и алкоголь в моих венах тут же превратился в лед: через два ряда впереди меня, в последнем ряду салона первого класса сидела моя сестра Эйприл. На секунду глаза наши встретились, но Эйприл тут же снова отвернулась и стала смотреть в серое ничто за бортом самолета, подперев подбородок ладонью. Я так давно не видел ее, что успел забыть, в какое тяжёлое состояния приводили меня ее появления. На меня нахлынула любовь, смешанная, как всегда, с горем и грустью, и немного со злостью. Я жадно вбирал глазами ее образ – волосы, руки, скучающее выражение лица. На Эйприл по-прежнему было то же платье, в котором она умерла. Она снова посмотрела на меня, и я чуть было не встал со своего места и не кинулся к ней. Но тут же поймал себя на том, что вижу перед собой железные пуговицы на форме стюардессы, которая успела снова встать между мной и Эйприл. Я глянул ей в лицо, и девушка сделала шаг назад.

– Могу я чем-то помочь вам, сэр? – спросила она. – Еще водки?

Я кивнул, и стюардесса пошла к бару, чтобы" принести мне еще порцию. Место Эйприл было пусто.

4

Несколько минут я растерянно прогуливался по аэропорту Миллхейвена в поисках такого же серого призрака, как я сам, но так и не узнал толстоватого лысеющего джентльмена в красивом сером костюме, который внимательно разглядывал пассажиров моего рейса, пока тот не встал прямо передо мной.

– Тим! – воскликнул он и рассмеялся, и тут я разглядел наконец знакомое лицо Джона Рэнсома и улыбнулся ему в ответ. С тех пор, как мы виделись последний раз в Кэмп Крэнделл, он прибавил не один фунт, зато на голове здорово убавилось волос. Если не считать странного затравленного выражения лица, стоявший передо мной мужчина вполне мог бы быть председателем какой-нибудь крупной страховой компании. Джон обнял меня, и к нам вернулось на секунду все то, что мы пережили во Вьетнаме, только теперь это было уже очень далеко, и мы выжили в этой ужасной войне.

– Почему я всегда встречаю тебя в каком-нибудь странном виде? – сказал Джон.

– Потому что, когда я вижу тебя, я не представляю, во что еще вляпаюсь, – ответил я. – Но это, как всегда, временно.

– Меня не смущает, что ты пьешь, – успокоил меня Рэнсом.

– Не торопись с выводами, – сказал я. – Просто мысли о возвращении в родной город немного выбили меня из колеи.

Конечно, Рэнсом ничего не знал о моей прошлой жизни – мне еще предстояло объяснить ему, почему меня так увлекала личность Уильяма Дэмрока, предположительно совершившего убийства «Голубой розы». Между тем он разжал объятия и отступил на шаг назад.

– Пойдем возьмем твой багаж, – сказал он.

Рэнсом вел машину в восточную часть города, а я едва узнавал родные места. Строения из стекла и бетона почти повсеместно сменили прежние старые кирпичные с потемневшими от времени фасадами. На месте автостоянки разбили небольшой зеленый парк, на месте мрачноватого городского концертного зала построили новый комплекс залов и театров, который назвали Центром исполнительских искусств.

Иногда мне казалось, что мы едем вдоль декораций, выстроенных для съемок какого-то фильма – все эти новые здания казались иллюзорными, ими словно прикрыли настоящее лицо прошлого. После Нью-Йорка Миллхейвен казался невыносимо чистым и спокойным. Неужели тревожный, полный беспорядка город, который я помню, исчез под множеством косметических швов?

– Наверное, Аркхэм-колледж выглядит теперь как Стэнфорд, – предположил я.

Рэнсом усмехнулся.

– Нет, Аркхэм все тот же. Мы скоро проедем мимо.

– Но как ты-то там оказался?

– Если задуматься об этом всерьез, что я лично стараюсь делать как можно реже, это действительно кажется странным.

Я ждал продолжения.

– Я пришел туда ради одного человека, Алана Брукнера, который был главой богословского факультета. Он был очень знаменит в своей области, по-настоящему знаменит – считался одним из трех-четырех корифеев. На последнем курсе я перечитал все его работы. Конечно, он был единственным настоящим ученым в Аркхэме. Думаю, там ему в первый раз предложили работу, и потом он не мог даже помыслить о том, чтобы оставить колледж ради более престижной должности. Престиж вообще ничего для него не значил. Как только в колледже поняли, каким сокровищем обладают, они предоставили Брукнеру полную свободу действий в надежде, что он привлечет других специалистов своего уровня.

– И он привлек тебя.

– Да, но мне, конечно, далеко до уровня Алана Брукнера. Он был единственным в своем роде. Как только в Аркхэме появлялись другие знаменитые богословы, им хватало одного взгляда на колледж, чтобы вернуться обратно туда, откуда они приехали. Алан действительно привлек сюда много талантливых выпускников, но чуть позже и эта затея в общем провалилась. Если уж говорить честно, – Джон покачал головой и на секунду замолчал.

Мы проезжали мимо больших приземистых домов на Авеню Гете. Улица почти не изменилась, хотя вязы, которыми она была усажена с обеих сторон, давно засохли.

– Насколько я понимаю, ты очень сблизился с этим профессором, – я успел забыть его фамилию.

– Можно сказать и так, – кивнул Рэнсом. – Я женился на его дочери.

– О, – воскликнул я. – Тогда расскажи поподробнее.

После Вьетнама Рэнсом поехал в Индию, и там он постепенно вернулся к жизни. Он учился, медитировал, снова учился, снова медитировал, искал спокойствия и наконец обрел его. Конечно, он навсегда остался человеком, которого завалило однажды грудой мертвых тел, но теперь он стал также человеком, который выбрался из-под этой кучи живым. У него был наставник, который помог Рэнсому посмотреть иначе на все, что ему довелось пережить. Рэнсом был членом группы, где кроме него было всего несколько не индийцев, а наставником, точнее, наставницей, была молодая женщина потрясающей красоты по имени Мина.

Через год Джона перестали мучить кошмары и неожиданные приступы страха. Он увидел другую сторону абсолютной тьмы, в которой оказался во Вьетнаме. Мина вернула его миру цельным, здоровым человеком. Потом Рэнсом три года учился в Англии и еще три года в Гарварде. Лишь очень немногие из его знакомых знали, что Рэнсом был одним из знаменитых «зеленых беретов». Потом Алан Брукнер вернул его в Миллхейвен.

А через месяц после того, как Джон начал работать под началом Брукнера, он встретил его дочь Эйприл.

Джону всегда казалось, что он влюбился в эту девушку, как только увидел ее впервые. Она зашла в кабинет за какой-то книгой, когда Джон помогал ее отцу работать над сборником статей и эссе. Эйприл была высокой блондинкой спортивного телосложения лет двадцати с небольшим. Она твердо пожала Рэнсому руку и сказала, улыбнувшись:

– Я рада, что вы помогаете отцу разобраться во всем этом. А то, предоставленный своим порокам, он так и путал бы Ворстеланг и вайнапти. Впрочем, он и сейчас иногда их путает.

Эйприл приятно удивила Джона, употребив термины из брентано и санскритской философии. Он никак не ожидал такого от девушки с внешностью теннисистки. Эйприл и ее отец обменялись несколькими вполне добродушными колкостями, затем девушка подошла к полкам с художественной литературой и протянула руку за нужной ей книгой.

– Я ищу книгу, продиктованную автором самыми низменными уголками его сознания, – сказала Эйприл. – Что вы посоветуете – Раймонда Чандлера или Уильяма Берооуза?

Рэнсом улыбнулся еще шире – дело в том, что диссертация, над которой он работал, называлась: «Концепция чистого сознания».

– "Долгое прощание", – сказал он. – Впрочем, наверное, она недостаточно низменная.

Снова одарив Рэнсома улыбкой, Эйприл вышла из комнаты.

– Низменные уголки сознания? – повторил Джон, вопросительно глядя на Алана.

– Не стоит удивляться, – сказал тот. – Первым словом Эйприл было «виртуоз».

Рэнсом спросил, действительно ли девушке известна разница между Ворстелунгом и вайнапти.

– Конечно, не так хорошо, как мне, – улыбнулся Брукнер. – Кстати, почему бы вам не пообедать с нами в пятницу?

В пятницу Джон явился в дом профессора в своем лучшем костюме. Они мило беседовали за обедом, но Эйприл была настолько моложе его, что Джон не решился пригласить ее на свидание. Он вообще плохо представлял себе, что такое свидание, и был почти уверен, что у них с Эйприл Брукнер разные понятия на этот счет. Она наверняка захотела бы играть в теннис или танцевать почти до ночи. Она наверняка любит подобные развлечения. Рэнсом был гораздо сильнее физически, чем казался на первый взгляд (особенно в строгом костюме). Он бегал, неплохо плавал, но совсем не умел ни играть в теннис, ни танцевать. Представления Рэнсома о приятно проведенном вечере сводились к обеду в ресторане с бутылкой хорошего вина, Эйприл же выглядела так, словно предпочла бы такой перспективе несколько часов стрельбы из лука или лазания по горам. Он спросил девушку, понравился ли ей роман Чандлера.

– Весьма пикантная вещь, – насмешливо произнесла Эйприл. – В начале герой заводит себе друга, а к концу книги он начинает его тихо ненавидеть. И еще он так одинок, так одинок, что самые эмоциональные отрывки книги посвящены почему-то либо сценам насилия либо барам.

– Освободите меня от этой юной леди, Рэнсом, – сказал Адам. – Иногда я начинаю ее побаиваться.

– Ее первое слово действительно было «виртуоз»? – спросил, смеясь, Джон.

– Моими первыми словами была фраза «старческий маразм», – сказала Эйприл.

Примерно год назад воспоминания об этой фразе перестали казаться кому-либо забавными.

Отношения Джона и Эйприл были весьма необычными. Девушка, казалось, постоянно оценивала его с точки зрения каких-то собственных стандартов. Она была очень рассудительна, даже слишком рассудительна для женщины. Позже Джон узнал, что два года назад Эйприл отказалась выйти замуж за молодого человека, с которым вместе закончила Чикагский университет, потому что, по ее словам, вдруг поняла, что ненавидит все его метафоры. А как можно жить с человеком, который не понимает реальность метафор?

Мать Эйприл умерла, когда девочке было четыре года, и она выросла гениальной дочерью гениального отца. Закончив университет, она стала вести дипломные работы в миллхейвенском отделении университета штата Иллинойс. Она никогда не хотела преподавать, но ей хотелось быть рядом с отцом. Рэнсому иногда казалось, что Эйприл вышла за него замуж, потому что не могла придумать себе другого занятия.

– Почему я? – спросил ее однажды Джон.

– О, ты был самым интересным из всех наших знакомых, – ответила Эйприл. – Не вел себя как хам, оказавшись рядом с красивой девушкой. Всегда заказывал в китайских ресторанах именно то, что надо, любил экспериментировать, и мои шутки не выводили тебя из себя. И еще ты не вел себя так, словно главной твоей миссией в этой жизни является наставлять меня на путь истинный.

Когда они поженились, Эйприл ушла из университета и устроилась на работу в брокерскую контору. Джон был уверен, что она не выдержит и шести месяцев, но Эйприл в очередной раз поразила его тем, как быстро и с каким удовольствием изучила законы бизнеса. Года через полтора она уже была ходячей энциклопедией-путеводителем по крупным и мелким фирмам, о которых помнила все до мельчайших деталей. Она знала, как удается тому или иному президенту договариваться со своим советом директоров, какие фабрики вот-вот разорятся, знала о новых патентах, старых отчислениях и неудачливых держателях акций.

– Это не сложнее, чем знать все об английской поэзии шестнадцатого века, – любила повторять Эйприл. – Люди приходят ко мне с трясущимися от жадности руками, и все, что от меня требуется, – это рассказать им, как получить еще больше денег. И когда я делаю это, они отчисляют деньги в пенсионный фонд. А если дело выгорает, то готовы целовать мне ноги.

– Вы испортили мою дочь, – сказал ему однажды Брукнер. – Она стала машиной для зарабатывания денег. Единственное утешение для меня состоит в том, что не придется провести старость в комнате, за окном которой мигает неоновый знак.

– Для Эйприл это всего-навсего игра, – сказал ему тогда Джон. – Теперь она считает своим учителем Жака Дерриду.

– Я стал вдруг на старости лет капиталистом, – продолжал жаловаться Брукнер. – Ты ведь понимаешь, что для скромного преподавателя из Аркхэма весьма необычно иметь так много денег.

Со временем брак их переродился в непростое, но, в общем, мирное партнерство. Эйприл любила говорить Джону, что она – единственный юппи на свете, обладающий чувством юмора. По достижении тридцати пяти лет, Эйприл собиралась бросить работу, родить ребенка, распорядиться повыгодней их собственными деньгами и научиться отлично готовить, а также начать претворять в жизнь свои проекты по изучению местной истории. Впрочем, Рэнсом сомневался, что, даже родив ребенка, Эйприл расстанется с работой. Ни один из ее клиентов, конечно же, не хотел, чтобы Эйприл его покинула. На ежегодном обеде финансовой ассоциации Миллхейвена, над которой Эйприл всегда втайне посмеивалась, ей вручили ежегодный приз ассоциации, и в «Леджере» поместили фотографию четы Рэнсомов с огромным кубком в руках и смущенными улыбками на лице.

Но Рэнсому не суждено было узнать, решилась бы его жена бросить работу или нет, потому что через пять дней после вручения награды кто-то напал на нее, избил, нанес множество колотых ран и оставил умирать.

Джон по-прежнему жил в доме, который они сняли только поженившись. От Эли-плейс было недалеко до университета, где работала тогда Эйприл, и всего десять минут до нижней части города, где находились потом ее офис и рабочий кабинет Джона. Деньги Эйприл позволили им постепенно выкупить все здание, и теперь он работал на третьем этаже в огромном помещении, заставленном книгами, а у Эйприл был целый зал, заставленный компьютерами, шкафами с подшивками годовых отчетов разных изданий и факсами, которые до сих пор продолжали трещать. На втором этаже находились огромная спальня и чуть уступавшая ей в размерах комната для гостей, а на первом – гостиная, столовая и кухня.

5

– Как переносит все это твой тесть? – спросил я.

– Алан не знает, что случилось с Эйприл, – Рэнсом замялся. – Он... он сильно изменился за последний год. – Джон хмуро посмотрел на стопку книг на журнальном столике. Все они были о Вьетнаме – «Поля, полные огня», «Тринадцатая равнина», «Триста шестьдесят пять дней», «То, что они несли с собой». – Я сделаю кофе, – сказал он.

Рэнсом ушел на кухню, а я стал не без зависти разглядывать дом, который он построил вместе с женой. Напротив дивана, служившего мне наблюдательным пунктом, висели какие-то странные, непонятные мне картины. Я закрыл глаза. Несколько минут спустя меня разбудил звон поставленного на журнальный столик подноса. Рэнсом даже не заметил, что я успел задремать.

– Я хочу объяснений, – сказал он безо всяких вступлений. – Я хочу знать, что случилось с моей женой.

– А полиции ты не доверяешь, – докончил за него я.

– Не удивлюсь, если полиция подозревает меня. – Он разлил в кружки дымящийся кофе. – Возможно, они думают, что я пытаюсь ввести их в заблуждение, вытащив на свет божий ту самую историю с убийствами «Голубой розы». – Он взял чашку и уселся в кожаное кресло.

– Но тебе ведь не предъявляли никаких обвинений.

– У меня такое ощущение, что детектив Фонтейн из отдела по расследованию убийств, который расследует это дело, просто выжидает чего-то.

– Не понимаю, почему они подключили к делу отдел расследования убийств – ведь твоя жена в больнице.

– Моя жена умирает в больнице, – уточнил Рэнсом.

– Ты не можешь быть в этом уверен, – возразил я.

Он покачал головой с несчастным видом отчаявшегося человека.

– И все же я ничего не понимаю, – продолжал я. – Как может детектив из отдела по расследованию убийств расследовать убийство человека, который вовсе даже не умер.

Рэнсом удивленно посмотрел мне в глаза.

– А, – сказал он. – Теперь я понимаю, о чем ты. Все это, наверное, из-за другой жертвы.

Я успел совершенно забыть о том, что была еще одна жертва.

– Нападение на Эйприл связывают с этим убийством. Если Эйприл умрет, Фонтейн, конечно, будет расследовать и это дело.

– Эйприл знала того парня?

Рэнсом покачал головой.

– Никто вообще не знает, кто это.

– Его так и не опознали?

– У него не было никаких документов. И никаких особых примет. Никто не заявлял о его исчезновении. Думаю, он был бездомным бродягой.

Я спросил, видел ли он тело этого человека.

Джон заерзал в кресле и сообщил мне, что убийца разбросал куски тела несчастного по всей Ливермор-авеню. Прежде чем я успел как-то отреагировать на это сообщение, Рэнсом продолжал:

– Мне кажется, этому убийце все равно, кто его жертвы. И ему не нужен даже повод. Просто он решил, что пора снова приниматься за работу.

Одна из причин, побудивших Рэнсома уговорить меня приехать в родной город, состояла в том, что вот уже несколько недель он непрерывно разговаривает мысленно с самим собой, и теперь ему просто необходимо высказать вслух хотя бы часть этих своих мыслей.

– Расскажи мне об этом убийце, – попросил его я. – Расскажи, каким ты его представляешь, когда думаешь о нем.

Рэнсом явно испытал облегчение – моя просьба как нельзя лучше соответствовала его желаниям.

– Что ж, конечно, я думал об этом, – подтвердил он, – Я пытался представить себе, каким должен быть человек, способный совершить эти ужасные убийства. – Он наклонился в мою сторону, горя от нетерпения поделиться своими соображениями на этот счет.

Я устроился поудобнее на диване, подумав о том, как не соответствует тема нашей беседы интерьеру, среди которого мы пытаемся ее обсуждать. Это была одна из самых красивых жилых комнат, которые мне приходилось видеть, красивая сдержанной, элегантной красотой. Я подумал, что одно из полотен на стене напротив наверняка принадлежит кисти Вюлларда. Остальные тоже казались странно знакомыми. Мягкие цвета и летящие контуры предметов на картинах были как бы естественным продолжением интерьера, на низких столиках стояли весьма занятные статуэтки.

– Я думаю, ему должно быть около шестидесяти. Отец его наверняка был алкоголиком, и, возможно, в детстве он подвергался насилию. В истории его болезни, если она существует, наверняка можно найти запись о черепной травме – у таких людей это очень частое явление. Он очень, очень сдержан и собран. Внутри его существует что-то вроде расписания. И каждый день в одно и то же время он делает одни и те же вещи. Он еще силен физически, и возможно, даже делает по утрам зарядку. Он наверняка выглядит как человек, которого вы заподозрили бы в убийстве в последнюю очередь. И еще он очень умен.

– А как он выглядит внешне? Чем зарабатывает на жизнь? Как привык отдыхать?

– Думаю, что единственное, что отличает его в этом смысле, помимо того, что он очень крепок для своих лет, это весьма респектабельная наружность. И еще я думаю, что он живет в том районе, где совершает убийства, так как все они, за исключением одного, произошли в одном и том же районе.

– То есть, ты хочешь сказать, что это происходит там, где жил когда-то я? – Исключением, о котором говорил Рэнсом, было нападение на его жену.

– Думаю, да. Люди видят, но не замечают его. Что же касается отдыха, не думаю, что он вообще способен по-настоящему расслабиться. Наверное, он почти никогда не берет отпуск. И еще: я почти уверен, что он работает садовником.

– И слова «Голубая роза» имеют отношение к его профессии?

Рэнсом пожал плечами.

– Слова подобраны довольно странно – он словно определяет этими словами самого себя. Думаю, работа в саду подходит такому человеку больше всего. Такая работа помогает снять напряжение и удовлетворить свою страсть к порядку. К тому же ты всегда работаешь один.

– Итак, если мы поедем в южную часть города и зайдем там хорошо выглядящего, но немного скучного шестидесятилетнего мужчину, в заднем дворике жилья которого разбит роскошный сад, мы можем считать, что нашли убийцу?

Рэнсом улыбнулся.

– Да, это наверняка будет он. Просьба не кантовать.

Рэнсом снова нагнулся, возбуждаясь все больше и больше, по мере того как подходил к главной части созданной им теории.

– Возможно, все эти годы его просто не было в Миллхейвене. Может быть, у него была работа, связанная с разъездами. Продавал, например, дамские чулки или мужские рубашки. – Рэнсом выпрямился, буравя меня глазами. – Но лично я думаю, что он служил в армии. И наверняка поступил на военную службу, чтобы избежать ареста, и провел все эти годы на военных базах Америки и Европы. Он почти наверняка был в Корее, а возможно, и во Вьетнаме. Вполне мог побывать в Германии. И уж наверняка видел великое множество военных баз, разбросанных по маленьким городкам юга и среднего запада. И еще я готов спорить, что время от времени он убивал кого-нибудь везде, где находился. Не думаю, что он когда-нибудь останавливался. Он был серийным маньяком-убийцей еще до того, как нам стало известно о существовании подобных маний. Никто ведь никогда не сопоставлял отдельные случаи, Тим. Они додумались до этого лишь несколько лет назад. В ФБР никогда не слышали об этом парне, потому что им никогда не докладывали ни об одном из этих убийств. Он отлучался ненадолго с базы, увлекал кого-нибудь из штатских в аллею возле отеля – он умел очень хорошо убеждать – и там убивал.

6

Пока я слушал Джона Рэнсома, взгляд мой невольно возвращался к картине, которая была, по моим предположениям, полотном Вюлларда. Семейство представителей среднего класса, состоящее почему-то из одних женщин, детей и слуг, прогуливалось по красивому, ухоженному саду, сидело под ветвями раскидистого дерева. На темную зелень деревьев падал лимонно-желтый свет.

Рэнсом снял очки и протер их краем рубашки.

– Ты, кажется, почти что очарован этой комнатой, особенно картинами, – он опять улыбался. – Эйприл была бы польщена. Это она откопала большинство этих картин. Она притворялась, что я тоже помогал ей, но большая часть работы всегда падала на ее плечи.

– Я действительно очарован, – признался я. – Это Вюллард? Очень красивая картина. – Остальные полотна и статуэтки в этой комнате, хотя явно принадлежали разным авторам, были выполнены примерно в том же стиле, что и полотно напротив. Здесь были пейзажи, картины на религиозные темы и почти абстрактные полотна. На большинстве из них изображение было немного плоским, хрупким и каким-то очень декоративным, как на картинах японских художников, оказавших в свое время влияние на многих великих художников, включая Ван Гога и Годвина. Я понял, что небольшая картина с изображением снятия с креста принадлежит кисти Мориса Дени, и только тут оценил работу, проделанную Эйприл Рэнсом, и отдал должное ее безусловно неординарному уму.

Она собрала работы группы под названием «Нейбис», в которую входили так называемые «пророки». Она нашла полотна Серезера, Русселя, Поля Рэнсона, Дени и Вюлларда. Все купленное Эйприл было просто превосходно и так или иначе связано между собой, а каждое полотно занимало свое место в истории живописи, и, поскольку эти художники были не очень хорошо известны в Америке, картины наверняка обошлись не слишком дорого. Однако, собранное в коллекцию, все это стоило гораздо больше, чем по отдельности, хотя даже и по отдельности каждое полотно наверняка стоило сейчас намного дороже, чем когда покупалось. К тому же, это были очень приятные и интересные картины – они поэтизировали боль и радость, горе и нежность, заставляли обычные человеческие чувства казаться красивыми.

– В этой комнате, должно быть, больше картин группы «Нейбис», чем по всей стране, – сказал я. – Как вы разыскали их все?

– Эйприл прекрасно удавались такие вещи, – сказал Рэнсом. Теперь он снова выглядел измученным и усталым. – Она ходила в разные дома, где не прочь были расстаться с парочкой картин, и собирала все это по крупице. Я рад, что тебе понравился Вюллард, мы его тоже очень любим.

Полотно Вюлларда было центром коллекции: это было самое важное, чем они владели, и одновременно самое радостное и немного таинственное. Это был настоящий праздник солнечного цвета, падавшего на зеленые листья, праздник единения людей в семье и их общего единения с природой.

– У него есть название? – я даже встал, чтобы получше разглядеть полотно.

– Кажется, она называется «Можжевельник».

Я взглянул на него через плечо. Рэнсом явно не знал ни о том, что существует знаменитая сказка братьев Гримм с тем же названием, ни о том, что это название может быть как-то связано со мной. Совпадение буквально поразило меня, и я придвинулся поближе к картине. Люди, сидящие под огромным деревом, казались вблизи грустными и одинокими, загнанными в ловушку своих мыслей и страстей, они собрались вместе под каким-то фальшивым, формальным предлогом и не обращали внимания ни на струящийся с небес свет, ни на дрожащие над их головами листья, ни на разнообразие цветов окружавшей их природы, частью которой они так или иначе являлись.

– Глядя на эту картину, я вижу перед собой Эйприл, – произнес за моей спиной голос Рэнсома.

– Это замечательное полотно, – сказал я. Оно полно было скрытого негодования и злости, но это каким-то непостижимым образом лишь усиливало свет – потому что сама картина как бы служила утешением человеческих печалей.

Джон встал и подошел ко мне, не сводя глаз с картины.

– В этом полотне столько счастья и радости.

Я кивнул, понимая, что он думает сейчас о лежащей в коме жене.

– Ты ведь поможешь мне? – спросил Рэнсом. – Мы могли бы посодействовать полиции, установив имя убийцы. Надо дорасследовать его прежние преступления.

– За этим я сюда и приехал.

Рэнсом крепко сжал мою руку.

– Но должен сразу сказать тебе: если я найду того, кто напал на мою жену, я попытаюсь его убить. Если мне удастся подобраться к этому негодяю, я сделаю с ним то, что он сделал с Эйприл.

– Вполне могу понять твои чувства, – ответил я.

– Нет, не можешь, – он опустил руку и „сделал еще шаг в сторону полотна, затем, быстро взглянув на него, отвернулся и вернулся к креслу, на котором сидел, и положил ладонь на стопку романов о Вьетнаме. – Потому что ты никогда не знал Эйприл. Я возьму тебя завтра с собой в больницу, но ты не сможешь по-настоящему... то, что лежит там, с трубками в носу, это ведь не... – Рэнсом прикрыл рукой глаза. – Извини меня. Сейчас я принесу тебе еще кофе.

Он пошел с моей чашкой к столу, а я опять стал разглядывать комнату. Мраморный камин прекрасно сочетался с серо-розовыми тонами висящих на стенах картин. Единственным ярким пятном в комнате было красное небо на картине Мориса Дени, изображавшей снятие с креста. Над камином висело огромное полотно Поля Рэнсона с изображением коленопреклоненной женщины, возносящей к небу свои мольбы. И тут я заметил лежащую на мраморной крышке бронзовую табличку и подошел к камину, чтобы рассмотреть ее получше. Как только я поднял ее и поставил вертикально, ко мне подошел Джон Рэнсом с дымящейся кружкой в руках.

– А, ты нашел это, – сказал он.

Я прочитал на бронзовой поверхности следующее: «Награда Ассоциации финансистов города Миллхейвена вручается Эйприл Рэнсом по случаю торжественного ежегодного обеда, 1991».

Джон Рэнсом сел и протянул руку к табличке. Я обменял ее ь" чашку кофе, и он растерянно глядел на нее несколько секунд, прежде чем снова положить на камин.

– Эта табличка что-то вроде удостоверения, – сказал Джон. – Настоящая честь состоит в том, что имя твое выгравировано на огромной чаше, которая стоит под стеклянным колпаком в Клубе основателей.

Рэнсом посмотрел мне прямо в глаза и растерянно заморгал.

– Интересно, почему я не показываю тебе снятую в тот день фотографию? Ты, по крайней мере, составил бы представление о том, как она выглядела. Конечно, ты пойдешь со мной в больницу, но в этой фотографии осталось гораздо больше от настоящей Эйприл. – Он вскочил со стула и вышел в коридор, а спустя несколько минут вернулся со страницей «Леджера» в руке.

– Пришлось поискать, – сказал он. – Я все собирался вырезать фотографию и приклеить ее в альбом, но в эти дни как-то просто не могу ничем заниматься. – Он протянул мне газетный лист.

Фотография помещалась в правом верхнем углу финансового раздела. На Джоне Рэнсоме был фрак, а на его жене – белый шелковый костюм с огромным пиджаком поверх топа с низким вырезом. Она улыбалась в камеру, обвив руками огромную чашу, а Джон смотрел на нее. Эйприл Рэнсом была почти одного роста со своим мужем, коротко подстриженные белокурые волосы открывали ее изящную шею. У нее был большой рот и маленький вздернутый носик, и даже на фотографии было видно жизнерадостное выражение ее умных глаз. Меня немного удивило, что Эйприл Рэнсом выглядит именно той, кем была – напористым и проницательным специалистом по финансовым вопросам, а не женщиной, которую описал мне Джон в машине по дороге из аэропорта. Женщина на фотографии явно не изнуряла себя бесполезными страданиями по поводу глубины и ложности человеческой жизни – она наверняка купила картины, потому что понимала, что они будут хорошо смотреться на стенах этой комнаты, а цена их будет постоянно увеличиваться. Она никогда не оставила бы работу, чтобы родить ребенка, она была очень трудолюбивой и немного безжалостной, она никогда не бывала снисходительна к дуракам.

– Она очень красивая, правда? – произнес Рэнсом.

Я посмотрел на дату в углу газетного листа. Понедельник, третье июня.

– И через сколько после этого на нее напали?

Рэнсом поднял брови.

– Полиция нашла Эйприл дней через десять после этого обеда – он был в пятницу, тридцать первого мая. Неизвестного мужчину убили в следующую среду. В понедельник вечером Эйприл не вернулась домой из офиса. Я сходил с ума от беспокойства и в два часа ночи позвонил наконец в полицию. Они сказали мне подождать еще двадцать четыре часа – может быть, она все-таки придет домой. А днем мне позвонили и сказали, что нашли ее – она без сознания, но пока жива.

– Они нашли ее на стоянке или в каком-нибудь подобном месте?

Рэнсом положил газету на стол рядом с книгами и тяжело вздохнул.

– Мне кажется, я говорил тебе. Горничная в отеле «Сент Элвин» нашла ее, когда зашла проверить состояние номера. – В глазах Джона, в его позе, в том, как он выпрямился, произнося эти слова, было что-то вызывающее.

– Так Эйприл нашли в номере отеля «Сент Элвин»?

Рэнсом одернул пиджак и поправил галстук.

– Номер, где ее нашли, пустовал весь день, а вечером в него должен был кто-то въехать. Эйприл вошла в этот номер – или ее принесли туда – в сознании или без сознания – так, что никто в отеле этого не видел.

– Так как же она туда попала?

Мне было очень жалко Джона Рэнсома, и я задал этот дурацкий вопрос, чтобы выиграть время, пока я переварю полученную информацию.

– Прилетела на крыльях. Я не имею ни малейшего понятия, как она оказалась в этом номере, Тим. Все, что я знаю, это что Эйприл никогда не стала бы встречаться ни с каким любовником в отеле «Сент-Элвин», потому что даже если бы у нее был любовник – а его у нее не было, – отель «Сент Элвин» – слишком грязное место. Эйприл никогда не переступила бы его порог.

«Разве что ей захотелось бы немного грязи», – подумал я.

– Я знаю ее – а ты никогда ее не встречал. Я был женат на ней четырнадцать лет, а ты только видел ее на фотографии. Она никогда не пошла бы в подобное заведение.

Конечно, Дон был прав. Я не знал ее и делал свои выводы о ее характере, основываясь лишь на газетном снимке и на холодном расчете, с которым, как мне казалось, она собирала свою коллекцию.

– Подожди секунду, – сказал я. – Ты запомнил номер комнаты?

– Эйприл нашли в номере двести восемнадцать. – Джон улыбнулся. – А я все сидел и ждал, когда же ты задашь мне этот вопрос. Это был тот же номер, где убили Джеймса Тредвелла и написали над его телом слова «Голубая роза».

– И твой следователь не считает это важным совпадением?

Рэнсом выбросил вперед обе руки.

– Полиция вообще не считает, что события пятидесятых годов имеют какое-то отношение к нападению на мою жену. Самоубийство Уильяма Дэмрока заставило всех навсегда забыть об этом деле. Он умер – убийства прекратились, вот и все.

– Ты сказал, что первую жертву нашли на Ливермор-авеню?

Рэнсом энергично закивал.

– Где именно на Ливермор-авеню?

– Скажи мне сам. Ты прекрасно это знаешь.

– В тоннеле, ведущем на другую сторону отеля «Сент Элвин»?

Рэнсом снова улыбнулся.

– Готов спорить, что именно там. В газете не написали точно, там просто было сказано "поблизости от отеля «Сент Элвин». Мне даже не приходило в голову, что это должно быть в том же самом месте, где нашли первую жертву тогда, в пятидесятых, пока Эйприл... хм... пока они не нашли ее. Ты знаешь, в том номере. – Улыбка его выглядела теперь почти зловещей – Джон потерял контроль над своим лицом. – Я ни в чем не могу быть уверен до конца, потому что я получил информацию о том, что случилось тогда, лишь из твоей книги – «Расколотый надвое». Я ведь не знаю, изменял ли ты место действия...

– Нет, не изменял, – твердо сказал я.

– Поэтому, читая твою книгу, я подумал, что могу позвонить тебе, просто чтобы выяснить...

– По-прежнему ли я уверен, что Дэмрок совершил убийства «Голубой розы»?

Джон кивнул. Зловещая улыбка исчезла, но он по-прежнему напоминал рыбу, попавшуюся на крючок.

– И ты сказал, что нет.

– Итак... – я запнулся, пораженный тем, что только что пришло мне в голову. – Итак, похоже, что убийца не только снова принялся убивать, но делает это в тех же самых местах, где в прошлый раз, сорок лет назад.

– Именно так считаю и я, – кивнул Рэнсом. – Вопрос лишь в том, удастся ли нам убедить в этом кого-нибудь еще.

7

– Им придется поверить в это как можно быстрее, после того как произойдет еще одно убийство.

– Третье убийство было исключением, о котором я уже упоминал сегодня, – сказал Рэнсом.

– Я подумал тогда, что ты говоришь о своей жене.

Джон нахмурился.

– В твоей книге третьим был доктор. Большой дом в восточной части города.

– В восточной части города убийства не будет.

– Разве ты еще не понял, что происходит? Убийство произойдет по тому же адресу, что и сорок лет назад. Там, где умер доктор.

– Доктор не умер. Это было одно из изменений, которые я позволил себе, сочиняя роман. Тот, кто пытался убить доктора База Лейнга, кто бы это ни был, перерезал ему горло и написал на стене комнаты слова «Голубая роза», но убежал, не заметив, что доктор еще дышит. Лейнг вовремя очнулся и сумел остановить кровотечение и вызвать скорую помощь.

– Что ты хочешь этим сказать – кто бы это ни был? Ведь это был тот же убийца, что и во всех остальных случаях.

Я покачал головой.

– Ты уверен в этом?

– Насколько можно быть уверенным в чем-то, не имея никаких доказательств. Честно говоря, я думаю, что тот же человек, который покушался на База Лейнга, убил Уильяма Дэмрока и обставил все так, чтобы это выглядело как самоубийство.

Рэнсом открыл рот, затем снова закрыл его.

– Убил Дэмрока? – удивленно переспросил он.

Я улыбнулся – он выглядел сейчас немного комично.

– Два года назад, когда я работал над книгой о Томе Пасморе и Леймоне фон Хайлице, у меня появилась новая информация об убийствах «Голубой розы». – Рэнсом попытался что-то сказать, но я поднял руку, призывая его к молчанию. – Ты наверняка слышал что-нибудь о Леймоне фон Хайлице, а с Томом вы учились в одной школе.

– Я учился на класс младше. Но какое он-то имеет отношение к убийствам «Голубой розы»?

– Ровно никакого. Но он знает, кто пытался убить База Лейнга и кто убил Уильяма Дэмрока.

– И кто же это? – Рэнсом был вне себя от возбуждения. – Он еще жив?

– Нет. И думаю, будет лучше, если Том сам расскажет тебе эту историю. Это его история, а не моя.

– А он захочет рассказать это мне?

– Я звонил ему перед отъездом из Нью-Йорка. Том сказал, что посвятит тебя во все, что ему известно об покушении на Лейнга и убийстве Дэмрока.

– Хорошо, – кивнул Рэнсом. – И когда я могу поговорить с ним?

– Думаю, он захочет встретиться с нами сегодня вечером, если тебя это устроит.

– Как ты думаешь, я могу нанять его?

Почти каждый житель Миллхейвена старше тридцати лет знал, что Том Пасмор работал долгое время как частный сыщик. Двадцать лет назад даже в газетах Бангкока печатали о том, как частный сыщик, так называемый «любитель преступлений», из малоизвестного городка Миллхейвен, штат Иллинойс, замечательным образом переосмыслил доказательства по делу об убийстве Уитни Уолша, президента «Транс уолд инчуранс», убитого в загородном клубе в городке Харрисон, штат Нью-Йорк. За это убийство уже успели к тому времени осудить на пожизненное заключение одного человека, который много лет ненавидел Уолша. Работая по собственной инициативе и даже не покидая Миллхейвена, Том Пасмор умудрился найти по газетным статьям ключевой факт в цепи доказательств, позволивших арестовать настоящего убийцу, бывшего сотрудника фирмы Уолша. Невиновного освободили из тюрьмы, и после того, как он рассказал свою историю журналистам, быстро выяснилось, что Том Пасмор из Миллхейвена поступал подобным образом примерно в десяти-двенадцати случаях – использовал информацию в печати и судебные отчеты для того, чтобы найти настоящего преступника и освободить несправедливо осужденного. Просто дело Уолша было самым громким в этой цепи. После этого все газеты и журналы напечатали несколько статей об этом «Шерлоке Холмсе среди нас». В каждой статье сообщалось, что этот удивительный человек отказывается принимать деньги за свою работу, что он сам владелец состояния в десять-двадцать миллионов, что живет один в доме, из которого редко выходит и одевается немного странно – в старомодные строгие костюмы. Цикл статей заканчивался информацией о том, что Том Пасмор – родной сын Леймона фон Хайлица, человека, послужившего прототипом Леймона КРэнстона, героя радиосериала «Мистер Тень». К тому времени, когда вышли все эти статьи, Том уже отказался давать интервью журналистам. И, насколько известно, он бросил также свою работу – его побудила к этому неожиданная и не слишком желанная популярность. В прессе не появлялись больше сообщения о том, как он снова засадил за решетку хитрого преступника и помог выйти на свободу невинному человеку. Однако я поддерживал отношения с Томом и был почти уверен, что он продолжает работать анонимно и что он распространил слухи о своем уходе от дел, чтобы сохранить в тайне секрет, которого не посмела коснуться даже пресса, – Том долгое время был любовником женщины, которая была замужем за человеком из богатейшего семейства Миллхейвена.

Том никогда не согласился бы быть нанятым Джоном Рэнсомом, и я честно сказал ему об этом.

– Но почему нет, если он готов прийти сюда по этому делу?

– Прежде всего Тома Пасмора никогда нельзя было нанять за деньги. А начиная с огласки дела Уолша, он вообще предпочитает, чтобы люди думали, что он больше не работает. И потом, Том вовсе не готов прийти сюда. Если ты хочешь поговорить с ним, нам придется поехать к нему домой.

– Но я ведь учился с ним в одной школе!

– Ты был его другом?

– У Пасмора не было друзей. И он не хотел их иметь. – Рэнсому пришла вдруг в голову еще одна мысль, и он подозрительно посмотрел на меня. – Но если Том не хочет выходить из подполья, тогда почему же он согласился поговорить со мной по этому делу?

– Он предпочитает лично объяснить тебе, что случилось с доктором Лейнгом и детективом Дэмроком, и ты скоро поймешь почему.

Рэнсом пожал плечами и посмотрел на часы.

– Обычно к этому времени я уже возвращаюсь в больницу. Может быть, Пасмор согласится пообедать с нами?

– Нам придется поехать к нему домой, – твердо заявил я.

Рэнсом на секунду задумался.

– Тогда, может быть, мы посетим Его преподобие между визитом к Эйприл и обедом? – спросил наконец он. – Или ты еще не все сказал мне о расписании Его светлости?

– Что ж, Том обычно встает довольно поздно, – сказал я. – Но если ты покажешь мне, где телефон, я позвоню ему и скажу, что мы придем.

Рэнсом махнул рукой в сторону коридора, и я вспомнил, что действительно проходил мимо высокого столика, на котором стоял аппарат. Встав, я вышел из комнаты. Мне видно было через открытую дверь, как Рэнсом встал и подошел к висящим на стене полотнам. Засунув руки в карманы, он встал перед Вюллардом и стал хмуро разглядывать сидящих под деревом людей. Я знал, что Том Пасмор еще спит, но он обычно оставлял включенным автоответчик.

Сухой и вежливый голос Тома предложил мне оставить свое сообщение, и я сказал, что мы с Рэнсомом заедем к нему около семи – я перезвоню ему из больницы, чтобы убедиться, что он может нас принять.

Рэнсом оглянулся, услышав, как я вхожу в комнату.

– Ну так что? – спросил он. – Шерлок примет нас раньше полуночи?

– Я оставил ему сообщение на автоответчике. Когда мы готовы будем выехать из больницы, я позвоню снова. Думаю, что все будет в порядке.

– Наверное, я должен быть благодарен ему за то, что он вообще согласился со мной встретиться, да? – Рэнсом сердито посмотрел на меня, потом на часы. Он засунул руки в карманы и вопросительно взглянул на меня, ожидая ответа на свой в сущности риторический вопрос.

– Наверное, он также должен быть благодарен за встречу с тобой, – сказал я.

Джон вынул руку из кармана и провел ею по своим редеющим волосам.

– О'кей, о'кей, – сказал он. – Извини.

И махнул рукой в сторону входной двери, давая понять, что нам пора ехать.

8

Мы вышли на улицу, но, вопреки моим ожиданиям, Джон не направился к своей машине, а пошел налево, к Берлин-авеню, минуя все стоящие вдоль тротуара автомобили. Мне пришлось поторопиться, чтобы догнать его.

– Надеюсь, ты не возражаешь, если мы пройдемся. Немного жарко, но это единственная доступная мне физическая нагрузка. К тому же до больницы недалеко.

– Я исходил пешком весь Нью-Йорк. Так что меня этим не испугаешь.

– Если так, то мы могли бы даже пройтись пешком до дома Пасмора, после того как навестим Эйприл. Он ведь по-прежнему живет на Истерн Шор-роуд?

Я кивнул.

– Напротив того места, где вырос.

Рэнсом вопросительно взглянул на меня, и я пояснил, что Том много лет назад перебрался в дом Леймона фон Хайлица.

– Так значит, он по-прежнему на Истерн Шор-роуд. Счастливчик. Хотелось бы мне выкупить наш старый дом. Родители продали его вместе с остальной недвижимостью, прежде чем перебраться в Аризону.

Мы свернули на север и пошли вниз по Берлин-авеню. Шум движущихся автомобилей, гудки и визг покрышек, казалось, перестали быть звуками, приобрели некую полуматериальную сущность и теперь висели в воздухе. Слушатели летних курсов местного колледжа шли нам навстречу группками по два-три человека, направляясь на дневные занятия. Рэнсом искоса взглянул в мою сторону.

– Конечно, отец неплохо нажился на этой сделке, но я предпочел бы, чтобы он оставил все это себе. Один только отель «Сент Элвин» продали за восемьсот тысяч, а сегодня он стоил бы три миллиона. Теперь в городе гораздо больше интересного, чем раньше, и приличный отель открывает огромные возможности.

– Твой отец владел отелем «Сент Элвин»?

– И всем районом в его окрестностях. – Увидев выражение моего лица, Рэнсом покачал головой и улыбнулся. – Я считал само собой разумеющимся, что ты это знаешь. Есть в этом какая-то горькая ирония. Во времена моего отца отелем управляли гораздо лучше. Он был не хуже любого другого отеля. Но не думаю, что тот факт, что мой отец владел этим отелем, имеет какое-то отношение к тому, что именно здесь, в номере двести восемнадцать, убивали Эйприл. Как ты думаешь?

– Скорее всего нет.

Разве что в том случае, если этот факт был как-то связан с первой серией убийств «Голубой розы», подумал я, но тут же прогнал от себя эту мысль.

– Я до сих пор жалею, что старик не продержался до тех пор, когда началась реконструкция города. Преподавательского жалованья хватает ненадолго. Особенно того, что платят в Аркхэме.

– Мне кажется, Эйприл с лихвой компенсировала тебе это, – сказал я.

Рэнсом покачал головой.

– Деньги Эйприл принадлежат ей, а не мне. Мне никогда не хотелось жить с чувством, что я запустил руку в капитал, который она заработала совершенно самостоятельно.

Рэнсом улыбнулся своим воспоминаниям, и лицо его стало чуть менее несчастным.

– У меня есть старенький «понтиак», который я купил на случай, если надо самому куда-нибудь съездить. Эйприл разъезжала на пятисотом «мерседесе». Она очень много работала – иногда оставалась в офисе даже на ночь. Так что, деньги принадлежат ей и только ей.

– А их много – этих денег?

Джон угрюмо взглянул на меня.

– Если она умрет, я стану очень состоятельным вдовцом. Но деньги не имеют никакого отношения к настоящей Эйприл, какой она была на самом деле.

– Для людей, которые не понимают тонкостей вашего брака, это вполне может выглядеть как мотив.

– Например, для сотрудников нашего славного полицейского управления? – Смех Рэнсома напомнил мне собачий лай. – Это еще одна веская причина попытаться самим узнать имя убийцы.

9

Выйдя из лифта, мы пошли по коридору третьего этажа. В одном из дверных проемов стоял агрессивного вида полицейский. На его табличке значилось: «Мангелотти». Он посмотрел на часы, потом сурово взглянул на Рэнсома и на меня.

– Она что-нибудь сказала, офицер? – спросил Рэнсом.

– Кто это? – коротышка-полицейский встал у меня на пути, чтобы я не мог войти внутрь.

– Я просто друг, – сказал я.

Рэнсом уже зашел в палату, и полицейский повернулся в его сторону. Потом он наклонил голову и стал внимательно меня разглядывать. Мы оба слышали, как женский голос внутри палаты сообщает Джону, что миссис Рэнсом так и не произнесла ни слова.

Коп повернулся ко мне спиной и зашел в палату, чтобы убедиться, что не пропустил ничего важного. Я последовал вслед за ним в залитую солнцем комнату с белыми стенами. Все горизонтальные поверхности в комнате были заставлены вазами с цветами – на длинных подоконниках стояли вазы с лилиями, розами и пеонами. В воздухе стоял запах лилий. Джон Рэнсом и женщина в белом халате стояли у постели. Шторы, завешивающие кровать, были собраны и крепились к стене у изголовья кровати. Эйприл Рэнсом лежала среди паутины шнуров, проводов и трубок, которые тянулись от ее постели к стоящим сбоку машинам и мониторам. Из прозрачной емкости по трубкам поступала в ее сосуды глюкоза. Из носа торчали тонкие белые трубочки, к шее и вискам были прилеплены белым пластырем какие-то электроды. Простыня, которой было накрыто ее тело, скрывала катетер и остальные приборы. Голова Эйприл неподвижно лежала на постели безо всякой подушки, глаза были закрыты. Вся левая сторона ее лица являла собой один огромный лиловый синяк. Еще один длинный и узкий виднелся справа на подбородке. Волосы на лбу были выбриты, отчего он казался еще белее и шире. На лбу виднелись несколько морщинок и еще две – почти совсем незаметные – в уголках рта. Губы были абсолютно бескровными. Она выглядела так, словно с лица ее, там, где не было синяков, сняли несколько слоев кожи, и лишь отдаленно напоминала женщину, которую я видел сегодня на фотографии.

– Вы не один сегодня, – сказала медсестра.

Джон Рэнсом представил нас друг другу – Элайза Морган, Тим Андерхилл – и мы кивнули в знак приветствия, стоя по разные стороны кровати. Полицейский прошел в глубь комнаты и сел на свое место у окна.

– Тим поживет немного у меня, Элайза, – сообщил Рэнсом.

– Это хорошо, что вы будете не один, – заметила медсестра. Она внимательно смотрела, как я привыкаю к тому зрелищу, которое являла из себя Эйприл Рэнсом.

– Я рассказывал тебе о Тиме Андерхилле, Эйприл, – сказал Джон, обращаясь к жене. – Он пришел тебя навестить. Тебе сегодня лучше? – Чуть отодвинув простыню, он взял в ладони безжизненные руки Эйприл. Я увидел на ее предплечье белые полоски бинта и пластыря. – Скоро ты окрепнешь достаточно, чтобы вернуться домой. – Джон поднял на меня глаза. – В прошлую среду, когда мне наконец разрешили увидеть ее, Эйприл выглядела гораздо хуже. Я думал, что она умрет в тот же день, но она выкарабкалась, правда, Элайза?

– Вне всяких сомнений, – подтвердила медсестра. – И с тех пор она борется за свою жизнь.

Рэнсом склонился над кроватью и стал разговаривать с женой ровным, успокаивающим голосом. Я отошел от кровати. Полисмен тут же выпрямился на своем стуле и угрожающе поглядел на меня. Рука его потянулась к блокноту, видневшемуся в нагрудном кармане.

– Комната для отдыха в это время абсолютно свободна, – сказала медсестра и улыбнулась.

Я прошел по извилистому коридору в большую комнату, уставленную зелеными диванами и креслами, здесь было также несколько деревянных столов. За столом в дальнем углу две толстые женщины в прилипших к телу футболках курили и играли в карты. Они задернули одну из штор на ближайшем к ним окне. Пожилая дама в сером костюме сидела на одном из кресел спиной к окну и читала роман Барбары Пин с таким видом, словно от того, что написано в книге, зависела вся ее жизнь. Я подошел к окну в левом углу комнаты, дама подняла глаза от книги и одарила меня куда более свирепым взглядом, чем мог бы даже присниться офицеру Мангелотти.

Я услышал за спиной шаги и, оглянувшись, увидел медсестру, приставленную к Эйприл Рэнсом, которая внесла в комнату какую-то черную сумку. Пожилая леди тоже посмотрела в ее сторону. Элайза Морган положила сумку на стол и сделала мне знак подойти. Порывшись в огромной сумке, она достала оттуда пачку сигарет и виновато взглянула мне в лицо.

– Здесь единственное место в этом крыле больницы, где разрешается курить, – произнесла Элайза почти шепотом. Она зажгла сигарету спичкой, бросила спичку в почерневшую медную пепельницу, выпустила облачко дыма и уселась в кресло. – Я знаю, это скверная привычка, но ничего не могу поделать. Курю по одной в час во время дежурства и одну после обеда – вот и все. Вернее, почти все, потому, что перед тем, как заступить на дежурство, я сижу здесь и курю одну за другой три-четыре штуки – иначе мне ни за что не выдержать первый час. Она наклонилась поближе и снова понизила голос. – Если миссис Ролинз посмотрела на вас свирепым взглядом, когда вы вошли, то это потому что она решила: сейчас вы начнете отравлять воздух. Я привожу ее в бешенство, потому что она считает, что медсестры вообще не имеют права курить, и, возможно, она права.

Я улыбнулся Элайзе – она была очень симпатичной женщиной всего на несколько лет старше меня. Короткие черные волосы казались мягкими и шелковистыми, и ее милое дружелюбие не было ни в малейшей степени навязчивым.

– Наверное, вы были здесь с того момента, когда миссис Рэнсом привезли в больницу? – спросил я.

Элайза кивнула, выдохнув еще одно облако дыма.

– Мистер Рэнсом нанял меня, как только узнал о случившемся. – Она положила руку на сумку. – А вы будете жить с ним? Я кивнул.

– Заставьте его разговориться. Он очень интересный человек, но не понимает даже половины того, что происходит у него внутри. Будет просто ужасно, если он сломается.

– Скажите мне, – попросил я. – У его жены есть шансы выкарабкаться? Как вы думаете, она выйдет из комы?

Медсестра облокотилась о стол.

– Если вы действительно его друг, вы должны быть рядом, чтобы поддержать его. – Она внимательно посмотрела на меня, чтобы убедиться, что я расслышал ее слова, затем выпрямилась и решительно затушила в пепельнице окурок, давая понять, что сказала все, что хотела сказать.

– Насколько я понимаю, это и есть ответ, – сказал я, и мы оба встали.

– Кто сказал, что на все вопросы существуют ответы?

Затем она подошла ко мне – темные глаза на ее умном лице казались огромными – и положила одну руку мне на грудь. – Я не должна бы этого говорить, но, если миссис Рэнсом умрет, поройтесь как следует в его аптечке и спрячьте все транквилизаторы. И не следует давать ему пить слишком много. Он жил много лет в счастливом браке, и если потеряет его, то быстро станет тем человеком, кому сегодня сам не подал бы руки.

Она похлопала меня по груди и опустила руку, затем повернулась и вышла из комнаты отдыха, не сказав больше ни слова. Я последовал за ней в палату Эйприл Рэнсом. Джон сидел, склонившись над кроватью, и говорил слишком тихо, чтобы можно было расслышать хоть слово. Эйприл напоминала белый призрак.

Было уже начало шестого, и Том Пасмор, наверное, уже встал. Я спросил Элайзу, где найти телефон-автомат, она велела мне пройти мимо поста медсестер через весь коридор к другим лифтам. Напротив лифтов висело целых шесть автоматов, и ни у одного из них никого не было. По обе стороны были вращающиеся двери, ведущие в разные коридоры. Красные, синие и зеленые стрелки на стенах указывали путь в разные отделения.

Том Пасмор взял трубку после пятого или шестого звонка. Да, будет просто замечательно, если мы приедем в семь тридцать. Я слышал по голосу, что он немного разочарован – в тех редких случаях, когда Том принимал гостей, он предпочитал, чтобы они приходили попозже и оставались до утра. Он был немного заинтригован тем, что мы придем пешком.

– Разве Рэнсом ходит куда-нибудь пешком? Неужели он может пройти с Эли-плейс в нижнюю часть города?

– Он привез меня из аэропорта к себе домой, – сказал я.

– В своей машине или машине жены?

– Думаю, в своей. Ведь у его жены, кажется, «мерседес».

– Он припаркован возле их дома?

– Я как-то не обратил внимания. А что?

Том рассмеялся.

– У него две машины, но он хочет заставить тебя идти пешком на восток города?

– Я привык ходить пешком, так что ничего страшного.

– Что ж, когда на рассвете вы постучитесь в мою дверь, вас будут ждать холодные полотенца и холодный лимонад. А пока постарайся выяснить, что случилось с машиной его жены.

Я сказал, что попытаюсь, повесил трубку и, обернувшись, увидел рядом широкоплечего мужчину с бородой и седыми волосами, завязанными в хвост на затылке, одетого в двубортный костюм от Армани и с серьгой в одном ухе. Он улыбнулся мне, направляясь к телефону. Я улыбнулся в ответ, чувствуя себя эдаким Филипом Марлоу.

10

В семь часов мы с Джоном Рэнсомом вышли из больницы и пошли по Берлин-авеню. Джон шел быстро и не оглядываясь, словно он продвигался один по совершенно безлюдному пространству. Воздух вокруг можно было бы выжать, как губку, зато температура упала до восьмидесяти градусов. До заката оставалось не меньше полутора часов. Дойдя до мостовой, Рэнсом замедлил шаг. На секунду я испугался, что он шагнет прямо под машину – Джон явно не видел перед собой ничего, кроме палаты, которую только что покинул. Но вместо этого он опустил голову на грудь и закрыл лицо руками, затем опустил их и сказал скорее самому себе, чем мне:

– Ну вот, теперь ты видел ее. Что ты обо всем этом скажешь?

– По-моему, ты здорово помогаешь ей тем, что приходишь каждый день.

– Надеюсь, что это так. – Рэнсом засунул руки в карманы. Сейчас он выглядел как немного полысевший и потолстевший мальчишка из Брукс-Лоувуд, каким я знал его когда-то. – Мне кажется, она потеряла в весе за последние несколько дней. И этот огромный синяк, кажется, перестал бледнеть. Как ты думаешь, это очень плохой знак – когда синяк перестает проходить?

Я спросил его, что сказал по этому поводу доктор.

– Как всегда, ничего, – ответил Джон.

– Элайза Морган сделает для Эйприл все возможное, – сказал я. – Ты по крайней мере знаешь, что она в надежных руках.

Джон посмотрел на меня в упор.

– Разве ты не знаешь, что она постоянно ищет повод улизнуть в комнату для отдыха выкурить сигаретку-другую. Мне кажется, что медсестры не должны курить. И Эйприл ни за что нельзя оставлять одну.

– А этот коп всегда сидит в палате?

Рэнсом пожал плечами и вдруг пошел обратно, туда, откуда мы только что пришли.

– Он проводит большую часть времени пялясь в окно. – Руки его по-прежнему были засунуты в карманы, и он немного сутулился при ходьбе.

– Наверное, нелегко видеть Эйприл в таком состоянии, – сказал я.

Он тяжело вздохнул, словно бы всем телом.

– Тим, она ведь умирает прямо у меня на глазах. – Мы оба остановились. Рэнсом снова закрыл лицо руками. Редкие прохожие оборачивались, видя взрослого человека в дорогом сером костюме, плачущего посреди улицы. Он опустил руки. Лицо его было мокрым от слез. – Видишь, я стал нарушителем общественного спокойствия. – Он достал из кармана платок и вытер лицо.

– Ты все еще хочешь увидеться с Томом Пасмором? – спросил я. – Может, нам лучше вернуться домой?

– Ты что, шутишь?

Он выпрямился и снова двинулся к мостовой – мимо магазина, торгующего открытками, бакалеи и цветочной лавки с ее полосатыми навесами, под которыми были выставлены прямо на улице цветы.

– А что случилось с «мерседесом» Эйприл? – спросил я. – Я что-то не видел его перед домом.

Рэнсом нахмурился.

– Это неудивительно – «мерседес» исчез. Думаю, он в конце концов найдется, а сейчас мне некогда о нем думать.

– И все же, как ты думаешь – где он?

– Честно говоря, меня нисколько не волнует, что случилось с машиной. Она была застрахована. И потом, это всего-навсего машина.

Мы молча прошли несколько кварталов. Джон Рэнсом снова достал из кармана платок и промокнул вспотевший лоб. Мы приближались к университетскому городку – и бакалейные и цветочные лавки сменили потихоньку книжные магазины и маленькие ресторанчики. В единственном кинотеатре Миллхейвена шла ретроспектива триллеров сороковых-пятидесятых годов – на доске объявлений висело сложное расписание показов, начинавшееся с «Двойного проклятия» и «Целуй меня до смерти» и кончавшееся где-то в августе «Пикапом на Южной улице» и «Незнакомцами в поезде». Посредине были «Асфальтовые джунгли», «Из опасных глубин», «Автостоп», «Лаура», «Из прошлого», «Печально известные». Это были фильмы моей юности, я помнил, как приятно было попасть с жары в полупустой прохладный зал, купить поп-корн и смотреть захватывающие дух триллеры.

Неожиданно я вдруг вспомнил кошмар, мучивший меня в то утро, когда позвонил Джон Рэнсом, – огромные руки на большой белой тарелке. Как я отрезал, прожевал и с отвращением выплюнул человеческое мясо. От жары у меня немного кружилась голова, а от воспоминаний о кошмаре накатила вдруг самая настоящая депрессия. Я остановился и посмотрел на список фильмов.

– С тобой все в порядке? – спросил Джон, оборачиваясь в мою сторону.

Одно из названий казалось, благодаря какой-то странной игре света и тени, словно написанным отдельно от остальных.

– Ты слышал когда-нибудь о картине «Из опасных глубин»? – спросил я. – Лично я ничего про нее не знаю.

Рэнсом вернулся и встал рядом со мной.

– Дурацкое название, не правда ли?

Мы перешли все-таки Берлин-авеню и прошли вдоль квартала с трехэтажными бетонными или кирпичными домами, отгороженными друг от друга высокими изгородями. Лужайки перед некоторыми домами были усыпаны грязными детскими игрушками. Из окна над головой доносилась мелодия рок-н-ролла.

– Я помню Тома Пасмора, – сказал вдруг Рэнсом. – Он всегда был одиночкой. У него вообще не было друзей. Семейные деньги принадлежали его деду. Отец не слишком преумножил богатство – насколько я помню, он к тому же сбежал от них, когда Том учился в последнем классе.

В Брукс-Лоувуд всегда знали детали такого рода.

– А мать его была алкоголичкой, – продолжал Рэнсом. – Хотя при этом – очень красивой женщиной. Интересно, она жива?

– Умерла около десяти лет назад.

– А Том, значит, ушел от дел и сейчас вообще ничем не занимается?

– Насколько я понимаю, следить за собственными деньгами – тоже работа, причем на полную ставку.

– Эйприл могла бы сделать это за него, – сказал Джон.

Мы пересекли Ватерлоо-парейд и прошли несколько кварталов молча – Джон снова думал о жене.

За Балаклава-лейн дома начали становиться больше а пространство между ними – шире. Цена собственности увеличивалась с каждым кварталом на восток. Мы шли по улицам, где прошло детство Джона Рэнсома.

Джон молчал, пока мы шли по Омдурман-роуд, Виктория-террас, Салисбери-роуд. Мы дошли до длинной Седьмой улицы с огромными домами, словно заявлявшими прохожим, что они ничем не хуже Других, находящихся через квартал, на Истерн Шор-роуд. Джон остановился и снова вытер платком лоб.

– Ребенком я исходил этот район вдоль и поперек, – сказал он. – А теперь он кажется мне чужим. Словно я никогда не жил здесь.

– Здесь живут в основном те же люди, что и раньше? – поинтересовался я.

– Нет, – ответил Джон. – Поколение моих родителей вымерло или переселилось на западное побережье Флориды. А люди моего возраста перебрались в Ривервуд. Даже сама школа Брукс-Лоувуд переехала отсюда – ты не знал? Четыре года назад они продали свое здание и построили целый городок в Ривервуд.

Он огляделся вокруг с таким видом, словно хотел купить один из этих огромных домов.

– Большинство людей вроде Эйприл, людей с новыми деньгами, покупали себе дома в Ривервуд, но она и слышать об этом не хотела. Ей нравилось жить в центре – чтобы можно было при желании дойти до работы пешком. Ей нравился наш маленький домик и то, что он стоит именно там, где стоит.

Я заметил, что Джон говорит о жене в прошедшем времени, и мне стало очень жалко этого сильного в общем-то человека, отчаянно борющегося с тем, что на него свалилось.

– Иногда, – сказал Рэнсом. – Я чувствую себя совершенно убитым.

Мы прошли до конца квартала и свернули на Истерн Шор-драйв. По обе стороны широкой улицы тянулись дома всевозможных архитектурных стилей. Огромные кирпичные замки с башнями и башенками, полудеревянные постройки в стиле «тюдор», каменные дворцы с огромными окнами из армированного стекла – во всем чувствовались большие деньги и – увы! – далеко не во всем – вкус. Люди соперничали друг с другом в богатстве, стараясь создать что-нибудь грандиозное.

Наконец я увидел дом Тома Пасмора. Он был на левой стороне улицы, фасад был увит темно-зеленой виноградной лозой. Как и во времена Леймона фон Хайлица, занавески были задернуты, чтобы не пропускать внутрь свет.

Мы подошли по дорожке к парадному входу, и я позвонил.

Нам пришлось ждать довольно долго. Джон Рэнсом посмотрел на меня так, как смотрел, наверное, на студента, не сдавшего вовремя контрольную. Я снова позвонил. Прошло секунд двадцать.

– А ты уверен, что Его величество дома? – спросил Рэнсом.

– Подожди немного, – сказал я, и в этот момент за дверью послышались шаги.

Снова бросив на меня недовольный взгляд, Джон опять достал из кармана свой чертов платок и вытер шею и лоб. Щелкнул замок. Рэнсом расправил плечи и изобразил на лице вполне сносное подобие улыбки. Открылась внутренняя, деревянная дверь – на пороге, почти с такой же улыбкой на лице стоял, щурясь от яркого света, Том Пасмор. На нем был голубой костюм с двубортным жилетом, под которым виднелись белоснежная рубашка и темно-синий шелковый галстук. Влажные волосы выглядели так, как будто он только что причесывался. Том выглядел каким-то усталым и отрешенным.

11

– Привет, приятель! – неестественно громко произнес Рэнсом. – Ты заставил нас поволноваться.

– Тим и Джон, как приятно вас видеть! – ответил Том, переводя взгляд с одного на другого, в то время как пальцы его застегивал пуговицы жилета.

– Ну разве не здорово, – продолжал он, открывая стеклянную дверь. Джон сделал шаг назад, чтобы обойти ее, и протянул Тому правую руку. Том пожал ее со словами. – Даже трудно себе представить.

– Прошло много времени, – кивнул Джон Рэнсом. – Слишком много.

– Заходите, – пригласил нас Том, отступая в полутьму коридора. Зайдя внутрь, я уловил запахи мыла и шампуня, доносившиеся из его ванной. На столах и на стенах горели настольные лампы. В огромной комнате, как всегда, царил беспорядок. Я прошел дальше, Джон следовал за мной.

– Очень мило с твоей стороны, что ты согласился... – Рэнсом запнулся, разглядев наконец, что представлял собой первый этаж дома Пасмора. Несколько секунд он стоял, что называется, с открытым ртом, потом оправился и продолжил фразу. – Что ты согласился повидаться со мной. Это очень много для меня значит, особенно с того момента, когда Тим объяснил мне, что ты хочешь сообщить нам кое-какие факты... личного свойства.

Джон продолжал разглядывать комнату, не похожую ни на одну другую комнату Миллхейвена. Леймон фон Хайлиц, живший в этом доме до Тома, превратил почти весь первый этаж в одну огромную комнату, где стояли шкафы, забитые папками, книгами и подшивками газет, столы, заваленные отчетами о том убийстве, которое интересовало Тома в данный момент, а также диваны и кресла, расположенные в полном беспорядке. Том Пасмор мало что изменил в доставшемся ему доме. Шторы были по-прежнему задернуты в любое время суток, везде горели старинные торшеры и библиотечные лампы под зелеными абажурами, освещавшие мягким светом стеллажи с книгами и обеденный стол в другом конце комнаты. У стен стояли высокие стерео-колонки, соединенные длинными проводами с каким-то сложным аудиооборудованием. Компакт-диски были навалены, как костяшки домино, на пяти-шести разных полках, а также лежали стопками прямо на полу.

– Я знаю, – сказал Том. – На первый взгляд мое жилище выглядит странно, но, можешь мне поверить, в другом конце комнаты есть очень удобное место, где можно посидеть и поговорить спокойно. – Он махнул рукой в ту сторону. – Проходите.

Джон Рэнсом продолжал ошалело рассматривать офисную мебель и шкафчики с картотекой.

– Знаешь, – сказал он Тому, – хотя мы и не виделись со школы, я читал о тебе в газетах. Меня просто потрясло твое участие в деле Уитни Уолша. Это было потрясающе. Так значит, ты догадался обо всем, сидя здесь, в этой комнате?

– Именно так, – подтвердил Том, знаком приглашая нас садиться на любой из поставленных под прямым углом друг к другу диванчиков, перед которыми стоял заваленный книгами журнальный столик со стеклянной крышкой. На середине стола стояли ведерко для льда, три бокала, кувшин с водой и всевозможные бутылки с напитками. – Все было напечатано в газетах. Каждый мог это заметить и рано или поздно, наверняка бы заметил.

– Да, но разве ты не делал то же самое множество раз? – спросил Рэнсом, усаживаясь лицом к противоположной стене, на которой висело с полдюжины картин. Я сел с левой стороны стола, а Том устроился напротив на стуле. Рэнсом пожирал глазами бутылки.

– Время от времени мне удавалось указать некоторым людям на то, чего они не заметили, – Том выглядел так, словно ему было не по себе. – Джон, прими мои соболезнования по поводу этого ужасного происшествия с твоей женой. Полиции удалось продвинуться в этом деле?

– Хотелось бы мне сказать тебе да.

– А как состояние твоей жены? Есть признаки улучшения?

– Нет, – сказал Рэнсом, по-прежнему не сводя глаз с бутылок и ведерка со льдом.

– Мне очень жаль, – сказал Том. – Думаю, ты не откажешься выпить. Что тебе налить?

Рэнсом сказал, что будет водку со льдом, и Том, нагнувшись над столом, воспользовался серебряными щипцами, чтобы положить лед в невысокий стакан, который он затем почти до краев наполнил водкой. Том вел себя так, словно для него не было сейчас ничего важнее состояния Джона Рэнсома. Интересно, подумал я, нальет ли он что-нибудь себе. Я знал, в отличие от Рэнсома, что Том встал с постели не больше получаса назад.

Во время наших ночных телефонных разговоров, которые длились иногда по два-три часа, я иногда представлял себе, что Том Пасмор начинает выпивать, едва встав с постели, и заканчивает, когда снова ложится туда. Он был самым одиноким человеком из всех, кого я встречал в своей жизни.

Мать Тома была полусумасшедшей алкоголичкой, а отец – Виктор Пасмор, которого он считал своим отцом, пока не узнал, что это не так, – человеком злым и глупым. Том знал своего настоящего отца, Леймона фон Хайлица, совсем недолго. Вскоре после того, как он выяснил, кто его отец, Леймон был убит в ходе единственного расследования, которое они с Томом провели вместе. Том нашел тело отца на втором этаже этого самого дома. То расследование сделало семнадцатилетнего Тома знаменитым и принесло ему два огромных состояния, но оно же приковало его к той жизни, которую он вел по сей день. Он жил в доме отца, носил одежду отца и продолжал дело его жизни. Он учился в местном отделении университета штате Иллинойс и написал в то время две монографии, наделавшие шума в академических кругах, – одну о смерти знаменитого плагиатора восемнадцатого века Томаса Чэттертона, другую – о похищении Линдберга. Он поступил на юридический факультет Гарварда в тот самый год, когда студент последнего курса был арестован по подозрению в убийстве, после того как его нашли без сознания в номере мотеля рядом с трупом его подружки. Том поговорил с людьми, обдумал имеющуюся в его распоряжении информацию и представил полиции неопровержимые доказательства, после чего студент был освобожден из тюрьмы, а его место занял известный английский профессор. Он отклонил предложение родителей спасенного студента оплатить его обучение до последнего курса юридического колледжа. Когда репортеры начали особенно активно одолевать Пасмора, он оставил Гарвард и укрылся от них за стенами собственного дома. Он мог быть только тем, кем был – он был слишком хорош, чтобы быть кем-то еще.

Думаю, что именно тогда Том и начал пить.

Том по-прежнему очень напоминал юношу, каким был когда-то, – все его волосы были при нем, и в отличие от Рэнсома он не прибавил ни одного килограмма веса. Несмотря на чуть старомодную манеру одеваться, Том напоминал профессора колледжа куда больше, чем Джон. А следы его пьянства – мешки под глазами, легкая припухлость щек, вечная бледность – вполне могли сойти за результат ночного сидения в библиотеке.

Том застыл на несколько секунд с бутылкой водки в руках и внимательно посмотрел мне в лицо. Я понял, что он с первого взгляда догадался о моем состоянии.

– Хочешь выпить? – Том прекрасно знал мою историю.

Джон Рэнсом задумчиво посмотрел в мою сторону.

– Что-нибудь легкое, – сказал я.

– О, – сказал Том. – За этим придется сходить в кухню. Почему бы тебе не отправиться со мной и не посмотреть самому, что есть у меня в холодильнике?

Я прошел вслед за ним в кухню.

Здесь тоже все было оставлено так, как во времена фон Хайлица – высокие деревянные буфеты, двойные медные раковины, тусклое освещение. Единственным, что здесь было нового, оказался огромный холодильник размером примерно с рояль. Длинный стеллаж из открытых полок пришлось подпилить, чтобы холодильник вообще поместился в кухне. Том открыл дверцу этого белого монстра – это было все равно что открыть дверцу экипажа или фургона.

На нижней полке холодильника – в то время как все остальные полки были пусты – стояло не меньше дюжины банок пепси и кока-колы и упаковка из шести бутылок содовой. Я выбрал содовую. Том бросил льда в высокий бокал и налил сверху лимонад.

– Ты спрашивал, куда делась машина его жены? – поинтересовался Том.

– Он думает, что рано или поздно она найдется.

– А что, по его мнению, с ней произошло?

– Ее вполне могли украсть от отеля «Сент Элвин».

– Звучит подобно взрыву, – Том поджал губы.

– Ты знал, что его отец владел отелем «Сент Элвин»? – спросил я.

Том посмотрел на меня в упор, и во взгляде его мелькнуло что-то вроде искорки.

– Да... – задумчиво сказал он, так что я не понял, знал он все-таки об этом раньше или нет. Прежде чем я успел его об этом спросить, из комнаты раздался стон то ли боли, то ли изумления, сопровождавшийся каким-то непонятным грохотом, а затем второй, в котором уже явственно слышалась боль.

Я рассмеялся, потому что вдруг понял, что там произошло.

– Джон разглядел наконец твои картины, – сказал я.

Том поднял брови и с иронией посмотрел на дверь.

Когда мы вошли в комнату, Джон стоял перед картинами, потирая ушибленное колено. Рот его был немного приоткрыт.

– Ты ушибся? – спросил Том.

– У тебя есть Морис Дени, – сказал Джон, выпрямляясь. – И Поль Рэнсон, клянусь Богом!

– Тебя интересует их творчество?

– А этот потрясающий Боннар. – Джон покачал головой. – Я просто поражен. Да, у нас с женой есть множество работ группы «Нейбис», но у нас нет...

«Но у нас нет ничего подобного этому», – собирался сказать Джон, но почему-то передумал.

– Мне особенно нравится вот это полотно, – сказал Том. – Так вы собираете работы «Нейбис»?

– Их так редко можно увидеть в домах других людей. – Джон не сводил глаз с небольшого полотна Боннара, на котором была изображена нагая женщина, сушившая под солнцем свои волосы.

– Я нечасто бываю в домах других людей, – сказал Том. Он снова сел к столу, несколько секунд внимательно изучал стоящие перед ним бутылки, затем налил себе водки, но другой, намного дешевле той, которую предложил Рэнсому. Рука его не дрожала. Том быстро глотнул из бокала и улыбнулся мне. Я снова сидел напротив. На щеках Тома заиграл легкий румянец.

– Ты никогда не думал о том, чтобы продать что-нибудь? – спросил его Рэнсом.

– Нет, никогда, – ответил Том.

– С моей стороны не будет нескромно, если я спрошу тебя, где ты нашел эти полотна?

– Я нашел их там же, где сегодня нашел их ты – на этой самой стене.

– Но как ты мог...

– Я унаследовал их по завещанию Леймона фон Хайлица вместе с этим домом. Думаю, что он купил их в двадцатые годы в Париже. – Несколько секунд он внимательно смотрел на Рэнсома, который выглядел так, словно ему хочется достать увеличительное стекло и изучить каждый мазок на картине Мориса Дени, затем сказал:

– Насколько я понял, ты хотел бы поговорить со мной об убийствах «Голубой розы».

Рэнсом резко обернулся.

– Я читал в «Леджере» статьи о нападении на твою жену. Ты наверняка хочешь узнать как можно больше обо всем, что случилось сорок лет назад.

– Да, ты абсолютно прав, – Джон Рэнсом оторвался наконец от картин и с неохотой вернулся на свое место.

– Теперь, – продолжал Том, – после того как мы уже упомянули имя Леймона фон Хайлица, пора, пожалуй, перейти к делу.

Рэнсом сел на диван, прочистил горло. Том молчал, тогда Джон глотнул немого водки, прежде чем начать разговор.

– Мистер фон Хайлиц занимался тогда расследованием этого дела? – спросил он.

– Ему не хватило на это времени, – ответил Том и посмотрел на стоявший на столе стакан, однако удержался и не стал протягивать к нему руку. – Он был занят другими делами по всей стране. И потом, тогда казалось, что дело закончилось с самоубийством Дэмрока. Но, думаю, это дело все еще беспокоило его. Кое-какие факты не укладывались в общую схему, и к тому моменту, когда я познакомился с ним поближе, он снова начал думать об этих убийствах. А потом я встретил на Игл-лейк человека, тесно связанного с этим делом.

Он наклонился вперед, взял стакан и сделал еще один небольшой, словно тщательно отмеренный глоток. Мне не посчастливилось лично знать Леймона фон Хайлица, но сейчас, когда я смотрел на сидящего передо мной Тома, мне казалось, что я вижу старого детектива. Судя по тому, как напрягся вдруг Джон Рэнсом, ему, возможно, почудилось то же самое.

– И кого же ты встретил на Игл-лейк? – спросил Джон.

Игл-лейк был частным курортом в северной части Висконсина, куда отправлялось каждое лето высшее общество Миллхейвена.

– Чтобы рассказать тебе об этом, – сказал Том. – Я должен объяснить кое-какие очень личные вещи, касающиеся только моей семьи. Я хочу попросить тебя никогда и никому не пересказывать то, что ты услышишь.

Джон пообещал хранить молчание.

– Тогда я готов рассказать тебе эту историю, – сказал Том.

12

– Когда мы учились в школе, ты наверняка видел там время от времени мою мать.

– Я хорошо помню ее, – кивнул Рэнсом. – Она была красивой женщиной.

– И очень ранимой, хрупкой. Думаю, это ты тоже помнишь. Мать проводила почти целые дни в своей комнате. Иногда она рыдала часами, сама не зная почему. Просто сидела наверху и плакала. Я злился на нее иногда за то, что она не была такой, как другие матери. Хотя, вместо того чтобы злиться, мне следовало задуматься над тем, что сделало ее такой несчастной и беспомощной. – Том замолчал и снова потянулся за стаканом. На этот раз глоток был гораздо больше. Я понял, что Тому очень неприятно рассказывать нам эту историю. Он делал это лишь потому, что еще больше ему не хотелось, чтобы все это рассказал Рэнсому я. И потому что считал, что Рэнсому необходимо все это знать. Поставив стакан, Том продолжал:

– Думаю, ты также знал кое-что о моем дедушке.

– Джон удивленно заморгал.

– О Гленденнинге Апшоу? Ну конечно. Он был очень влиятельной личностью. – Джон замялся. – Умер, когда ты перешел в последний класс. Самоубийство. Я помню.

Том посмотрел на меня, так как мы оба знали подлинные обстоятельства смерти Гленденнинга Апшоу. Потом снова перевел взгляд на Джона.

– Да, он был очень влиятельной личностью, – продолжал Том. – Он сколотил себе в Миллхейвене целое состояние и имел кое-какое политическое влияние. Глен Апшоу был ужасным человеком во всех отношениях, и у него было множество секретов. Но была одна тайна, которую он особенно оберегал от всех, потому что она могла разрушить всю его жизнь. Чтобы сохранить свой секрет, он убил троих человек и ему чуть было не удалось убить четвертого. В двадцать третьем году об этой тайне узнала его жена, и, не выдержав, утопилась в Игл-лейк. – Том посмотрел на свои руки, сложенные на коленях. Затем быстро встретился со мной взглядом и снова повернулся к Джону Рэнсому. – Когда моей матери было два года, Глен Апшоу уволил всех слуг в доме. Он никогда не нанимал новой прислуги, даже после того как умерла его жена. Глен не мог позволить, чтобы кто-нибудь догадался, что он насилует свою дочь.

– Насилует? – ошеломленно произнес Рэнсом.

– Возможно, ему не приходилось применять силу, но он склонял мою мать к половым отношениям с тех пор, как ей было два года и примерно лет до четырнадцати.

– И за все это время никто ни о чем не догадался?

Том сделал еще глоток. Мне показалось, что он испытал некоторое облегчение, рассказав наконец о самом страшном.

– Он позаботился о том, чтобы ничего не выплыло наружу. По вполне понятным причинам мою мать лечил всегда один и тот же врач – тот же, который всю жизнь лечил Глена. В начале пятидесятых годов у этого доктора появился молодой партнер. Думаю, понятно, что этот молодой врач, Баз Лейнг, никогда не лечил мою мать.

– Ага, Баз Лейнг, – сказал Джон Рэнсом. – Всегда считалось, что он был четвертой жертвой убийцы «Голубой розы», но Тим сказал мне, что на него напал кто-то другой. И что же он сделал – раскрыл тайну болезни твоей матери?

– Баз брал домой истории болезни, чтобы составить представление о своих пациентах. Однажды он случайно унес из больницы не ту папку. То, что он увидел там, очень его обеспокоило, и он отправился к своему партнеру, чтобы обсудить это. Несколько лет назад старый доктор записал в истории болезни типичные признаки изнасилования – вагинальное кровотечение, разрывы, подмена типа личности, ночные кошмары. И так далее, и так далее. И все это Баз прочел в истории болезни моей матери.

Когда Том поставил стакан на стол, он был уже пуст. Рэнсом подвинул ему свой стакан, и Том бросил туда льда и налил водки.

– Итак, старый доктор наверняка позвонил твоему дедушке, – сказал Джон Рэнсом.

– Однажды вечером, вернувшись домой, Баз поднимался по лестнице на второй этаж, когда сзади на него напал крупный мужчина, который чуть не отрезал ему голову. Убийца оставил База истекать кровью, но, придя в себя, тот сумел остановить кровотечение и позвать на помощь. Человек, покушавшийся на доктора, написал кровью на стене спальни слова «Голубая роза», и все решили, что Баз Лейнг стал четвертой жертвой маньяка.

– Но как насчет Уильяма Дэмрока? Он ведь был когда-то любовником База. И тот мясник, Штенмиц, насиловал именно его. А после его смерти убийства прекратились.

– Если они прекратились, почему же ты сидишь сейчас передо мной и слушаешь эту старую забытую историю?

– Но откуда мог твой дед знать о личной жизни этого полицейского?

– В полиции служил его близкий друг. Что-то вроде протеже – много лет они оказывали друг другу весьма важные услуги. Этот человек заботился о том, чтобы Глен получал всю информацию, которая может ему зачем-нибудь понадобиться. Он делился всем, что знал сам. Это была одна из его функций.

– Так значит, этот коп...

– Рассказал моему деду историю Уильяма Дэмрока. И мой дед, старый добрый Гленденнинг Апшоу, быстро смекнул, как можно связать все в один тугой узел.

– Так Дэмрока тоже убил он?

– Думаю, однажды ночью он проследил за ним до его дома, подождал три-четыре часа, пока Дэмрок наберется как следует, чтобы тот не мог оказать достойного сопротивления, а затем постучал в дверь. Дэмрок впустил его в дом, мой дед отнял у него пистолет и выстрелил ему в голову. А потом он написал на листочке печатными буквами слова «Голубая роза» и незаметно вышел из дома. И дело закрыли.

Том откинулся на спинку стула.

– И после этого убийства прекратились.

– Они прекратились после убийства Хайнца Штенмица.

Рэнсом задумался над этим последним выводом.

– Как ты думаешь, почему маньяк не убивал людей целых сорок лет, – спросил он Тома. – Ты ведь тоже считаешь, что это тот же человек, который напал на мою жену?

– Это лишь одна из версий.

– Ты обратил внимание, что оба нападения произошли в тех же местах, что и в прошлый раз?

Том кивнул.

– Значит, он повторяет все, как сорок лет назад, не так ли?

– Если это действительно тот же самый человек, – уточнил Том.

– Почему ты так говоришь? О чем ты думаешь?

Том Пасмор посмотрел на него так, словно не думал сейчас ни о чем, кроме того, как бы поскорее выпроводить нас из своего дома. Он откинул голову на спинку кресла. Я подумал, что он хочет, чтобы мы ушли, и он мог наконец приступить к работе. Его день только начинался. Но Том удивил меня, ответив все-таки на вопрос Рэнсома.

– Я всегда думал, что все это может иметь какое-то отношение к месту происшествия.

– Это, конечно же, имеет отношение к месту происшествия, – Рэнсом поставил на стол пустой стакан. Щеки его горели лихорадочным румянцем. – Это его район. Он наверняка совершает убийства там, где живет.

– Но ведь никто еще не установил личность убитого с Ливермор-авеню, не так ли?

– Какой-то бездомный бродяга, который рассчитывал, что ему дадут немного денег.

Том кивнул, скорее признавая возможность такой точки зрения, чем соглашаясь с ней.

– Что ж, такое тоже возможно.

– Да, конечно, – сказал Рэнсом.

Том снова рассеянно кивнул.

– Ведь в наши дни опознать человека не так уж сложно, – продолжал Джон. – У всех рассованы по карманам кредитные карточки, водительские права и так далее.

– Да, это не лишено смысла, не лишено смысла, – повторил Том, по-прежнему глядя в одну точку.

Рэнсом нагнулся к столу и немного поводил по нему пустым стаканом. Затем поднял глаза к картинам, которые шестьдесят лет назад купил в Париже Леймон фон Хайлиц.

– Ты ведь не ушел на покой окончательно, а, Том? – спросил он. – Наверняка время от времени ты работаешь над какими-нибудь делами так, чтобы никто об этом не знал.

Лицо Тома медленно расплылось в улыбке.

– Я так и знал, – сказал Джон, хотя на мой взгляд улыбка означала вовсе не положительный ответ на его вопрос.

– Не знаю, можно ли назвать это работой, – сказал Том. – Но иногда кое-что привлекает мое внимание. И я слышу внутри тихую музыку.

– А сейчас ты ее не слышишь?

Том внимательно посмотрел на Джона.

– О чем ты хочешь меня спросить?

– Мы знаем друг друга много лет. И когда на мою жену нападает и избивает ее до смерти человек, который предположительно совершил самые таинственные, до сих пор не раскрытые убийства в этом городе, я думаю, это вряд ли может оставить тебя равнодушным.

– Я заинтересовался этим достаточно, чтобы пригласить тебя сюда.

– Я прошу тебя согласиться работать вместе со мной.

– Я не работаю на клиентов, – сказал Том. – Извини.

– Но мне необходима твоя помощь, – Джон наклонился к Тому, протянув к нему руки. – У тебя есть чудесный дар, и я хочу, чтобы этот дар работал на меня. – Том, казалось, не слышал его. – К тому же, я даю тебе прекрасную возможность узнать наконец имя убийцы «Голубой розы».

Том чуть спустился на стуле, так что подбородок его уперся в грудь. Подперев его сцепленными в замок руками, он внимательно наблюдал за Рэнсомом. Казалось, сейчас он впервые за весь вечер заинтересовался разговором по-настоящему.

– Ты собирался предложить мне деньги за мою помощь? – спросил Том.

– Разумеется, – сказал Джон Рэнсом. – Если это то, что тебе нужно.

– И что же это за деньги?

Джон растерянно посмотрел в мою сторону, словно ожидая, что я приду на помощь.

– Ну, мне трудно сразу ответить на этот вопрос. Скажем, десять тысяч долларов?

– Десять тысяч. За то, чтобы найти человека, напавшего на твою жену. За то, чтобы засадить за решетку убийцу «Голубой розы».

– Я могу добавить до двадцати тысяч, – сказал Рэнсом. – И даже до тридцати.

– Понимаю, – Том выпрямился в кресле, оперся руками о подлокотники и встал. – Надеюсь, то, что я рассказал тебе, может быть чем-то полезно в твоем деле. Было очень приятно снова увидеть тебя, Джон.

Я тоже встал. Рэнсом сидел на диване, переводя растерянный взгляд с меня на Тома и обратно.

– И это все? Том, я сделал тебе предложение. Пожалуйста, скажи мне, что ты обдумаешь его.

– Боюсь, что меня невозможно нанять, – сказал Тим. – Даже за такую сногсшибательную сумму, как тридцать тысяч долларов.

Рэнсом выглядел совершенно растерянным. Он неохотно поднялся с дивана.

– Если тридцати тысяч недостаточно, скажи, сколько ты хочешь? Мне необходимо, чтобы ты играл в моей команде.

– Я сделаю все, что смогу, – сказал Том, направляясь к входной двери.

– Что это означает?

– Я буду связываться с вами время от времени.

Пожав плечами, Рэнсом засунул руки в карманы. Мы с ним обошли с разных сторон журнальный столик и последовали за Томом. Только сейчас я впервые взглянул на книги, валявшиеся рядом с бутылками и ведерком для льда, и с удивлением обнаружил, что, как и в доме Джона Рэнсома, все они были так или иначе связаны с Вьетнамом. Но на сей раз это были не романы – большинство лежавших на столе книг были военными отчетами, составленными ушедшими в отставку офицерами: «Пехота Соединенных Штатов во Вьетнаме», «Действия алых групп во Вьетнаме 1965-66», "История «зеленых беретов».

– Я хотел, чтобы ты знал, что я испытываю. Я обязан был попытаться, – донесся до меня голос Рэнсома.

– Я безусловно польщен, – ответил Том.

Я догнал их в тот момент, когда Рэнсом посмотрел через плечо на висевшие на стене картины.

– И если ты когда-нибудь захочешь продать какое-нибудь из этих полотен, – сказал он. – Надеюсь быть первым, кому ты дашь об этом знать.

– Хорошо, – сказал Том, открывая дверь, за которой стоял душный летний вечер, освещенный последними лучами садящегося солнца. Из-за крыш домов уже вставала луна, ветер гнал по небу несколько облаков.

– Спасибо за помощь, – сказал Джон Рэнсом, пожимая руку Тома и изображая на лице подобие благодарной улыбки.

– Кстати, – сказал Том, и Рэнсом перестал трясти его руку. – Тебе не приходило в голову, что нападение на твою жену могло быть так или иначе направлено против тебя?

– Не понимаю, что ты имеешь в виду, – Джон посмотрел на меня, словно пытаясь понять, уловил ли я суть вопроса. – Ты думаешь, что убийца мог принять Эйприл за меня?

– Нет, – Том, улыбнувшись, привалился к дверному косяку. – Конечно, нет. – Он посмотрел на противоположную сторону улицы, затем вправо, влево и наконец на небо. Снаружи, при естественном освещении кожа его выглядела как бумага, которую сначала смяли, а потом снова расправили. – Подумай, не знаешь ли ты кого-нибудь, кто мог бы попытаться навредить тебе через твою жену. Кому очень хочется ударить тебя побольнее.

– Такого человека нет, – сказал Рэнсом.

Из-за угла в конце квартала вывернул на Истерн Шор-роуд небольшой автомобиль. Он проехал несколько футов в нашем направлении и остановился. Но водитель не спешил покидать автомобиль.

– Не думаю, что убийца «Голубой розы» знает что-нибудь обо мне или об Эйприл, – сказал Рэнсом. – Этот парень работает по-другому.

– Уверен, что ты прав. Надеюсь, все обернется для тебя к лучшему, Джон. До свидания, Тим, – он помахал мне рукой и подождал, пока мы спустимся на тропинку. Потом, улыбнувшись, снова помахал и закрыл дверь. Все равно что скрылся за воротами крепости.

– О чем это он? – спросил Джон.

– Давай пообедаем где-нибудь, – предложил я.

13

Почти все время обеда Джон Рэнсом жаловался мне на Тома Пасмора. Том – один из тех гениев, которые безразличны к человеческим судьбам. Том – пьяница, который держится как святой. Сидит весь день взаперти в своем доме и хлещет водку. Даже в школе Пасмор вел себя как человек-невидимка – не играл в футбол, ни с кем не дружил. Хотя одна красивая девушка, Сара Спенс – длинные ноги, роскошное тело – так вот, выяснилось, что она была влюблена в Тома Пасмора. Всегда удивлялся, как это старине Тому удалось...

Я не поделился с Джоном своими соображениями о том, что за рулем свернувшего на Истерн Шор-роуд автомобиля сидела именно она, Сара Спенс, которую давно уже звали Сара Янгблад. Я знал, что она приезжает к Тому Пасмору и что он держит эти визиты в секрете, но этим исчерпывалась моя информация об их отношениях. Мне почему-то казалось, что они проводят большую часть времени, разговаривая друг с другом – Сара Спенс-Янгблад была единственным человеком в Миллхейвене, имевшим свободный вход в дом Пасмора, и длинными вечерами и ночами, впустив ее в свой дом, открыв бутылки и положив в ведерко белые кубики льда, я думаю, он разговаривал с ней – Сара давно уже стала человеком, в котором он нуждался больше всего, единственным человеком, в котором он вообще нуждался, потому что знала о Томе больше всех на свете.

Мы с Джоном Рэнсомом обедали в «Джимми» – небольшом уютном ресторанчике на Берлин-авеню с отделанными деревянными панелями стенами, удобными скамеечками, неярким светом и длинной стойкой бара. Если бы «Джимми» находился на Манхэттене, за столиками было бы полно народу, но мы были в Миллхейвене, и в девять часов вечера в ресторанчике было почти пусто.

Джон Рэнсом заказал каберне и стал церемонно его пробовать.

Нам принесли еду – вырезку для Джона и креветки для меня. Он забыл о Томе Пасморе и заговорил об Индии и Мине.

– Это чудесное создание было сказочно красиво – восемнадцати лет от роду, очень скромная – она говорила простыми, короткими предложениями. Иногда она готовила завтрак, и всегда сама убирала свою комнату, как простая служанка. Но все вокруг Мины понимали, что она обладает этой чудесной силой – силой мудрости. Мина наложила руки на мою душу и словно открыла ее. Я никогда не забуду того, чему она научила меня. – Он мерно задвигал челюстями, затем запил мясо вином. – К тому времени, когда я закончил университет, Мина успела стать знаменитой. Люди начали понимать, что в ней таится чистая мистическая сила. Я приобрел определенный авторитет благодаря тому, что учился у нее. Перед Миной раскрывалось все – быть рядом с ней было примерно то же самое, что учиться у крупного профессора, только гораздо естественнее и гораздо основательнее.

– Тебе никогда не хотелось вернуться и снова увидеть ее? – спросил я.

– Я не имел права. Мина была тверда в этом. Я должен двигаться дальше.

– А как это отражается на твоей жизни сейчас? – спросил я, пытаясь угадать, что же он ответит.

– Это помогает мне не расстаться с ней.

Покончив с пищей, Рэнсом посмотрел на часы.

– Не возражаешь, если я позвоню в больницу. Я всегда звоню вечером узнать, не изменилось ли что-нибудь.

Он сделал знак официанту, чтобы тот принес счет, допил остатки вина и встал. Вынув из кармана горсть мелочи, Джон направился к видневшемуся в коридоре телефону.

Официант положил на блюдце счет, я перевернул его, чтобы посмотреть сумму и дал ему свою кредитную карточку. Официант не успел еще вернуться с квитанцией, когда я заметил пробирающегося к столику Джона. Он схватил меня за руку и быстро заговорил:

– Просто не могу в это поверить. Они считают, что Эйприл, возможно, выходит из комы. Где счет?

– Я дал ему кредитную карточку.

– Зачем ты это сделал? Не сходи с ума. Сейчас я заплачу наличными, и мы уйдем наконец отсюда.

– Поезжай скорее в больницу, Джон, а я отправлюсь к тебе домой и буду ждать тебя там.

– И сколько же там было? – Джон стал шарить в карманах брюк, затем переключился на пиджак.

– Я уже заплатил. Не теряй времени.

Джон вынул из кармана ключ, но держал его в воздухе, не протягивая мне.

– Но ведь это была бутылка очень дорогого вина, – сказал он. – А моя еда стоила в два раза больше твоей. – Он посмотрел на ключ так, как будто успел забыть о нем, затем протянул его мне. – Но я по-прежнему не могу допустить, чтобы ты один платил за обед.

– За следующий заплатишь ты, – пообещал ему я.

Джон сгорал от нетерпения – ему хотелось поскорее оказаться в больнице, но тут он увидел приближающегося официанта с карточкой и квитанцией. Джон наклонился над моим плечом, когда я отсчитывал чаевые, и сказал, что я даю на чай слишком много.

– Уйдешь ты уже наконец? – возмутился я, подталкивая его к двери.

14

Если не считать двух одетых в футболки студентов, направлявшихся в бар под названием «Фрак Акселя», на улице перед «Джимми» никого не было. Джон Рэнсом быстро удалялся от меня к северу, размахивая руками в сторону Шейди-Маунт, и когда он вышел из полутьмы, костюм его поменял цвет, словно хамелеон. Через три-четыре секунды Рэнсом снова оказался в темноте. С противоположной части улицы отъехала машина. Рэнсом шел футах в пятидесяти впереди меня.

Я повернулся было, чтобы пойти в другую сторону, но тут внимание мое привлекла синяя машина, едущая через улицу по диагонали Я на секунду остановился, пытаясь вспомнить что-то важное, и действительно вспомнил, что именно эта машина остановилась несколькими часами раньше у обочины Истерн Шор-драйв, чтобы убедиться, что мы уже ушли, прежде чем Сара Спенс-Янгблад подъедет к дому Тома Пасмора. Свет, падающий от фасада кинотеатра, упал вдруг на машину, и вместо Сары Янгблад я увидел за рулем широкоплечего мужчину с длинными седыми волосами, собранными на затылке в хвост. Свет упал на золотую серьгу в его ухе. Это был тот самый человек, с которым мы чуть было не столкнулись лбами в больнице возле телефонов-автоматов. Он следовал за нами к дому Тома Пасмора, потом к ресторану, а теперь следит за Джоном, направляющимся в больницу.

А поскольку первый раз я видел его в больнице, скорее всего он и тогда приехал туда вслед за нами. Я стал внимательно следить за синей машиной, медленно едущей по улице. Водитель старался все время держаться чуть позади Джона. Если объект слежки оказывался вдруг слишком далеко, машина выезжала в левый ряд и проезжала двадцать-тридцать футов, прежде чем снова свернуть к тротуару. Если бы на улице было больше машин, эти маневры наверняка остались бы незамеченными.

Я шел, за Джоном, стараясь держаться чуть сзади автомобиля, мне слышен был звук его шагов. Человек в синей машине отъехал от тротуара и теперь ехал вслед за Рэнсомом по полупустой улице, преследуя его, как хищник добычу.

Рэнсом шел все быстрее и быстрее, он был уже в квартале от больницы. И тут синяя машина вдруг прибавила газу и промчалась мимо него. Я решил, что водитель заметил меня в зеркало заднего вида, и мысленно обругал себя за то, что не позаботился даже запомнить его номер. Но тут водитель снова удивил меня, остановив машину напротив больницы. Я увидел, как, повернув голову, он ищет отражение Рэнсома в боковом зеркальце.

Я прибавил шагу.

Рэнсом свернул на узкую дорожку между двумя высокими заборами, ведущую к входу для посетителей Шейди-Маунт. Дверца синей машины открылась, и водитель вышел на тротуар. Он начал переходить улицу, и я отметил про себя, что это человек примерно моего роста, который ходит, чуть выставив вперед живот. Хвост из седых волос падал ему на спину. Широкие плечи его были расправлены, пиджак от костюма сидел немного мешковато. Я также разглядел, что у него широкие бедра и массивный тяжелый живот. Он двигался так, словно плывет в густом, душном воздухе.

Я достал блокнот и записал номер его автомобиля и его марку – «лексус». Перейдя улицу, мужчина последовал за Джоном. Он дал ему достаточно времени, чтобы зайти в лифт. Я прибавил шагу, и, когда свернул на дорожку, за толстяком как раз закрывалась дверь входа для посетителей. Я побежал по дорожке и открыл входную дверь. Толстяк не успел еще дойти до лифтов. Я прошел через почти пустой вестибюль и коснулся сзади его плеча.

Он оглянулся через плечо, чтобы посмотреть, в чем дело, на лице его отразилось раздражение, и мужчина повернулся ко мне всем корпусом.

– Я могу быть вам чем-то полезен? – спросил он. У него был голос типичного уроженца Миллхейвена – мужчина говорил монотонно и немного в нос.

– Почему вы следите за Джоном Рэнсомом? – спросил я.

Он осклабился, при этом я заметил, что улыбается только нижняя половина его лица.

– Вы, должно быть, сошли с ума.

Он стал отворачиваться, но я поймал его за руку.

– Кто поручил вам следить за Джоном Рэнсомом?

– А кто вы, черт побери, такой?

Я назвал ему свое имя.

Толстяк оглядел пустой вестибюль. Двое клерков за длинным столом сидели, уткнувшись в мониторы своих компьютеров, и притворялись, что не подслушивают. Нахмурившись, толстяк повел меня от лифтов в другой конец вестибюля, где стояло несколько стульев. Затем он выпрямился и оглядел меня с ног до головы, словно решая, как со мной лучше обращаться.

– Если вы действительно хотите помочь этому парню – Рэнсому, – сказал он наконец, – я думаю, вам лучше убраться туда, откуда вы приехали.

– Это угроза?

– Вы ничего не понимаете. Мне не о чем с вами разговаривать, – с этими словами мужчина повернулся ко мне спиной и быстро направился к лифтам.

– А что если один из этих нервных клерков позовет полицию, – сказал я ему вслед.

Он снова повернулся ко мне. Физиономия его покраснела.

– Так ты хочешь видеть полицию, ты, старый осел? Так вот – я работаю на полицию.

Он залез в задний карман брюк и вынул оттуда увесистый бумажник. Раскрыв его, толстяк показал мне золотистый значок, какие дают обычно женам полицейских и добровольным помощникам полиции, которые надеются поступить в академию.

– Выглядит впечатляюще, – сказал я.

Уперев указательный палец мне в грудь, толстяк приблизил свою красную физиономию к моему лицу.

– Ты не знаешь, во что ввязываешься, ты, чертов идиот.

Потом он прошел мимо меня и вышел из здания. Я видел в окно, как он засовывает бумажник обратно в карман, идет по дорожке, переходит улицу, даже не заботясь о том, чтобы оглянуться, нет ли вокруг машин. Открыв дверцу своего «лексуса», он втиснулся внутрь.

Он захлопнул дверцу, включил двигатель и поглядел в окно, чтобы убедиться, что я по-прежнему наблюдаю за ним. Казалось, лицо его занимало все окно машины. Выехав на Берлин-авеню, он прибавил газу.

Выйдя на тротуар, я увидел удалявшиеся фары его машины. Сверкнув тормозными огнями, он остановился на светофоре двумя кварталами ниже. Потом «лексус» проехал еще один квартал и свернул налево. Толстяк не посчитал нужным включить при этом мигалку. На дороге не было больше машин, ночь казалась черной и огромной.

Я снова прошел между заборами и вошел в здание больницы.

15

Прежде чем я успел войти в лифт, к стоянке для машин перед отделением скорой помощи подъехал полицейский фургон. Красные и синие огни отбрасывали блики по всему коридору, сменяя друг друга с частотой кодов азбуки Морзе. Клерки по-прежнему сидели за своей перегородкой. Из машины вылез лысеющий мужчина с огромным носом. Детектив прошел через раздвижные стеклянные двери. К нему тут же кинулась молоденькая медсестра. Детектив сказал что-то, чего я не расслышал, подхватил ее на руки и, нашептывая что-то ей на ухо, пронес по ступенькам, а потом опустил в начале длинного коридора. Согнувшись пополам, как видно от смеха, медсестра замахала руками ему вслед, потом выпрямилась и поправила форму.

Внимательно разглядывая меня, детектив двигался в мою сторону.

Я остановился, ожидая его приближения. Войдя в вестибюль, он тут же сказал:

– Давайте, вызывайте лифт, не надо стоять здесь вот так. – Он махнул в сторону кнопок. Клерки, внимательно наблюдавшие за происходящим, улыбнулись сначала ему, потом друг другу. – Вы ведь собирались вызвать лифт, не так ли?

Я кивнул, подошел к ближайшему лифту и нажал на кнопку.

Детектив махнул головой клеркам. Лицо его казалось неподвижным, но глаза при этом сверкали.

– Ведь это не вы звонили нам? – спросил он меня.

– Нет, – сказал я.

– Тогда все в порядке.

Я улыбнулся, и огонь в его глазах вдруг медленно потух, словно театральные лампы. Он был настоящим комедиантом с одутловатым лицом и в неглаженном костюме.

– Полиции вообще не следует выезжать на вызовы в больницу, – у него было лицо, способное без особых мимических движений выразить тончайшие оттенки чувств и эмоций. – Не соблаговолите ли зайти внутрь? – Перед нами как раз открылись двери лифта.

Я вошел в кабину, полицейский последовал за мной. Я нажал кнопку третьего этажа. Когда лифт остановился, полицейский вышел первым и пошел по коридору, ведущему к палате Эйприл Рэнсом. Я пошел за ним. Мы проследовали мимо поста медсестер, свернули в следующий коридор. Из палаты Эйприл вышел молодой офицер в форме.

– Ну? – вопросительно взглянул на него детектив.

– Есть шанс, что это действительно произойдет, – сказал полицейский. На табличке его было написано «Томпсон» – Кто это, сэр? – спросил он, глядя на меня.

Детектив тоже поглядел на меня.

– Кто это? Я не знаю, кто это. Вы кто?

– Я – друг Джона Рэнсома, – сказал я.

– Как быстро распространяются новости, – заметил детектив, заходя в палату.

У дальнего конца кровати стояли Джон Рэнсом и доктор, напоминавший студента-первокурсника. Рэнсом выглядел словно загипнотизированный. Заметив меня, он поднял глаза, затем посмотрел на детектива и снова на меня.

– Тим? Что происходит?

– Действительно, что происходит? – поддержал его детектив. – Почему у нас здесь собралось больше народу, чем у «Братьев Маркс»? Вы звонили этому человеку?

– Нет, я не звонил ему, – сказал Джон. – Мы обедали вместе.

– Понимаю, – сказал детектив. – Как миссис Рэнсом?

– О, хммм...

– Хороший ответ, решительный, – заметил детектив. – Доктор?

– Миссис Рэнсом проявляет явные признаки улучшения, – голос его напоминал толстую планку из темно-коричневого дерева.

– Она действительно сможет сказать нам что-нибудь или мы зря собрались здесь?

– Налицо определенные признаки улучшения, – повторил врач, голос его словно принадлежал кому-то другому, побольше и постарше, стоявшему за его спиной.

Джон затравленно посмотрел на меня.

– Тим, появилась возможность, что Эйприл очнется.

Детектив встал у него за спиной. И сказал, обращаясь ко мне.

– Я – Пол Фонтейн, и нападение на жену мистера Рэнсома тесно связано с делом об убийстве, которое я веду.

– Тим Андерхилл, – представился я.

Он склонил набок свою продолговатую голову.

– Тим Андерхилл. Я читал одну из ваших книг. «Расколотый надвое». Дурацкая книжка, но смешная. Мне понравилось.

– Спасибо, – сказал я.

– Итак, что же вы собирались сказать мистеру Рэнсому, если, конечно, это не что-то такое, что вы желали бы скрыть от отдела по расследованию убийств.

Я внимательно посмотрел на него.

– Вы не могли бы записать номер одной машины?

– Томсон, – кивнул полицейскому Фонтейн, и тот достал из кармана блокнот.

Я продиктовал ему номер машины из моего блокнота.

– Это синий «лексус». Его водитель следил весь день за мной и Тимом. Когда я остановил его только что в вестибюле больницы, он показал мне игрушечный полицейский значок и поспешил ретироваться.

– Хм, хм, – пробормотал Фонтейн. – Это интересно. Я постараюсь выяснить этот вопрос. Вы не запомнили каких-нибудь особых примет этого человека?

– Это седоволосый толстяк с хвостиком на затылке. В ухе – золотая штампованная серьга. Рост шесть футов два дюйма, вес – футов двести тридцать. Огромный живот и широкие бедра, как у женщины. Кажется, на нем был костюм от Армани.

– А, один из банды Армани, – Фонтейн улыбнулся, взял у Томсона бумажку с номером машины и положил ее в нагрудный карман.

– Он следил за мной? – недоумевал Джон Рэнсом.

– Я видел его здесь сегодня днем. Он следовал за нами на Истерн Шор-драйв, а потом к «Джимми». Он собирался подняться сюда, но я остановил его в вестибюле.

– И очень жаль, – сказал Фонтейн. – Так он действительно сказал, что он полицейский?

Я постарался припомнить получше слова толстяка.

– Вообще-то он сказал, что работает на полицию.

Фонтейн скривил губы.

– Звучит примерно так, как если бы он сообщил, что работает на банду.

– Он показал мне маленький золотой значок.

– Я разберусь с этим вопросом. – Он повернулся к полицейскому. – Томсон, часы посещений закончены. Мы останемся здесь на случай, если миссис Рэнсом очнется и скажет что-нибудь важное. А мистер Андерхилл, если хочет, может подождать в комнате отдыха.

Томсон строго посмотрел на меня и отошел от кровати.

– Джон, я буду ждать тебя дома, – сказал я.

Рэнсом слабо улыбнулся и сжал руку жены. Томсон подошел к другому краю кровати и с почти виноватым выражением лица указал мне на дверь.

Томсон проводил меня до выхода из отделения. Мы прошли мимо поста. Две медсестры тщетно пытались делать вид, что не смотрят на нас.

Томсон молчал, пока мы не подошли к лифтам.

– Я хотел сказать вам, – произнес он у самой двери и тут же оглянулся, чтобы убедиться, что никто не слышит его слов. – Не поймите детектива Фонтейна превратно. Конечно, он сумасшедший, но он великий детектив. На допросах он творит настоящие чудеса.

– Сумасшедший гений, – сказал я, нажимая на кнопку.

– Да, – офицер Томсон смущенно сложил руки за спиной. – Знаете, как мы зовем его? фантастический Пол Фонтейн.

– Тогда он, должно быть, найдет владельца синего «лексуса».

– Он обязательно его найдет, – сказал Томсон. – Но не обязательно станет вам об этом сообщать.

16

Войдя в дом, я пошарил по стене в поисках выключателя. На автоответчике мигал красный огонек, сообщая, что за время нашего отсутствия сюда кто-то звонил. Все остальное тонуло во тьме. Благодаря системе кондиционеров внутри дома Джона Рэнсома было все равно что в холодильнике. Я нашел наконец рядом с косяком кнопку выключателя и включил бронзовый светильник в форме подсвечника у себя над головой. Потом я закрыл дверь. Выключатель у входа в гостиную включал большинство ламп в комнате. Я вошел и буквально рухнул на диван.

Чуть позже я прошел в комнату для гостей. Она напоминала номер в отеле по пятьдесят долларов за ночь. Я развесил в шкафу свою одежду, потом снова спустился вниз, прихватив с собой две книги – «Библиотеку Наг Хамманди» и роман Сью Графтон в мягкой обложке. Поставив кресло лицом к камину, я погрузился в чтение гностических текстов, чтобы скоротать время до возвращения Джона из больницы.

Около одиннадцати я решил позвонить в Нью-Йорк и поговорить с человеком по имени ан Винх, которого я встретил когда-то еще во Вьетнаме.

Шесть лет назад, когда убили моего друга Тино Пумо, выяснилось, что он оставил свой ресторан под названием «Сайгон» Винху, который был там одновременно шеф-поваром и управляющим. Винх отдал часть ресторана девушке Пумо, Мэгги Ла, которая взяла на себя управление заведением, учась одновременно на философском факультете Нью-йоркского университета. Мы все жили в разных комнатах над рестораном.

Я не видел Винха уже два или три дня, и сейчас мне явно не хватало его сдержанности и здравого смысла.

В Миллхейвене было одиннадцать часов, значит, в Нью-Йорке полночь. Если повезет, я застану Винха дома – иногда он оставлял ресторан на официантов и повара и поднимался наверх до того момента, когда пора было подсчитывать дневную выручку. Я вернулся в прихожую и набрал номер Винха. Глазок автоответчика продолжал мигать. Через два гудка я услышал щелчок другого автоответчика, и голос Винха кратко сообщил мне, что его нет дома. Я дождался гудка и сказал:

– Это я. Замечательно провожу время. Жаль только, что тебя тут нет. Попытаюсь позвонить тебе вниз.

Мэгги Ла взяла трубку в офисе ресторана и рассмеялась, услышав мой голос.

– Не смог выдержать свой родной город даже полдня? – спросила она. – Почему бы тебе не вернуться сюда, где тебе хорошо?

– Я, наверное, скоро так и сделаю.

– Раскрыл все преступления за один день? – Мэгги снова рассмеялась. – Ты лучше Тома Пасмора, ты лучше самого Леймона фон Хайлица.

– Ничего я не раскрыл. Но Эйприл Рэнсом, кажется, становится лучше.

– Ты не можешь вернуться домой, пока что-нибудь не раскроешь. Это унизительно. Думаю, тебе нужен Винх? Он здесь, рядом. Подожди.

Секунду спустя я услышал голос Винха, произносящий мое имя, и тут же почувствовал себя в мире со всем, что меня окружало. Я начал рассказывать ему обо всем, что случилось за день, стараясь ничего не пропускать, – такого человека, как Винх не испугаешь появлением старого призрака.

– Твоя сестра голодна, – сказал Винх. – Вот почему она показывается тебе. Голодна. Приведи ее в ресторан, мы попытаемся это исправить.

– Я знаю, что ей нужно, и это вовсе не пища, – сказал я, но слова Винха вдруг странным образом напомнили мне Джона Рэнсома, сидящего на переднем сиденье заляпанного грязью джипа.

– Ты в цирке, – сказал Винх. – Но ты слишком стар для цирка. Когда тебе было двадцать один, двадцать два, ты любил цирк. Но ведь теперь ты совсем другой. Ты стал лучше.

– Ты так думаешь? – удивленно спросил я.

– Уверен, – сказал Винх и продолжал, используя образный английский, который хорошо помогал ему передать суть своих мыслей. – И тебе не нужен больше цирк. – Он рассмеялся. – Я думаю, тебе надо уехать из Миллхейвена. Все это теперь не для тебя. В этом я уверен.

– Но почему все так?

– Вспомни, каким ты был раньше – громким и грубым. А теперь ты больше не выпячиваешь грудь, не заводишься, не сходишь с ума.

Я почувствовал легкую боль, которую испытывает, наверное, каждый, когда его сравнивают с молодым идиотом, каким он был когда-то.

– Что ж, – я был тогда солдатом, – произнес я.

– Ты был цирковым медведем, – Винх рассмеялся. – А вот теперь ты действительно солдат.

Мы поговорили еще немного, потом Винх передал трубку Мэгги, она снова поиздевалась надо мной немного, и наконец мы пожелали друг другу спокойной ночи. Было около двенадцати. Я оставил в гостиной свет и поднялся наверх с романом Сью Графтон.

17

Меня разбудил хлопок входной двери. Я сел на кровати, разглядывая незнакомую комнату. Какой это город? Что за отель? Я услышал, как кто-то поднимается по лестнице. В мозгу у меня тут же возник образ осклабившегося толстяка с седым хвостом. Я мог опознать его, и он пришел попытаться убить меня, как пытался убить Эйприл Рэнсом. Его тяжелые шаги слышны были уже на лестничной площадке. У меня пересохло во рту, застучало в висках. Я встал за дверью, обняв себя за плечи.

Шаги проследовали мимо моей комнаты, и секунду спустя рядом хлопнула еще одна дверь.

И тут я вспомнил, где нахожусь, и одновременно услышал за стеной стоны Джона Рэнсома. Отлепившись от стенки, я посмотрел на часы.

Начало девятого.

Я постучал в дверь спальни Рэнсома. Едва слышный голос произнес, что я могу войти.

Толкнув дверь, я сделал шаг в полутемную комнату. Она была почти в три раза больше комнаты для гостей. В дальнем конце комнаты стоял шкаф с зеркальными дверцами, в которых смутно отражалось мое лицо и прямоугольник открытой двери. Мятый пиджак Рэнсома лежал на полу возле кровати, а сам он застыл неподвижно, уткнувшись лицом в подушку.

– Как Эйприл? – спросил я. – Она вышла из комы?

Рэнсом перевернулся на бок и посмотрел на меня так, словно не мог понять, кто перед ним. Он глубоко вздохнул и сел на кровати.

– Боже мой, что за ночь, – нагнувшись, Рэнсом стал расшнуровывать ботинки. – Он швырнул их в сторону гардероба, и они со стуком упали на ковер. – Эйприл лучше, но она все еще без сознания. – Он поводил плечами, освобождая их от подтяжек. Затем Рэнсом улыбнулся мне, и только сейчас я понял, каким усталым он выглядит, когда не улыбается.

– Если верить врачу, все идет хорошо. – Развязав галстук, он бросил его в сторону дивана, но тот немного не долетел и упал на розовый ковер. – Я посплю несколько часов и снова поеду в Шейди-Маунт. – Он забрался в дальний конец кровати.

На стенах спальни висели две огромные картины – обнаженный мужчина, лежащий в густой зеленой траве, и женщина, прислонившаяся к дереву и простершая вперед обе руки. Картины были выполнены в манере группы «Нейбис». Это были их самые чувственные произведения, которые мне когда-либо приходилось видеть. Джон Рэнсом заметил, что я разглядываю полотна.

– Нравятся?

Я кивнул.

– Эйприл купила их в прошлом году у одного местного парня. По-моему, он какой-то жулик. – Расстегнув и сняв рубашку, он бросил ее на пол, затем вынул из кармана брюк и положил на тумбочку мелочь, ключи и несколько бумажных банкнот. Снял брюки, потом носки. От тела его исходил кисловатый запах пота. – Извини, но я буквально вырубаюсь.

Он начал забираться под легкое покрывало, но вдруг застыл, приподняв его за края. Живот горой поднимался над его трусами.

– Хочешь воспользоваться машиной? Ты сможешь поездить по Пигтауну, посмотреть...

Запнувшись, он ударил себя кулаком по лбу.

– Извини, Тим, просто я устал еще больше, чем мне казалось.

– Ничего страшного, – сказал я. – Люди, которые живут в этом районе, тоже называют его Пигтаун.

Это была наглая ложь – люди, родившиеся и выросшие в моем районе, ненавидели это название, но Джон принял мои слова за чистую монету, и ему сразу стало легче.

– Вот и хорошо, – сказал он, опуская голову на подушку и глядя на меня красными от усталости глазами. – Белый «понтиак».

– Думаю, мне действительно стоит здесь осмотреться, – сказал я.

Рэнсом закрыл глаза, по телу его прошла легкая дрожь, и он тут же уснул.

Часть четвертая

Уолтер Драгонетт

1

По дороге в район, где прошло мое детство, я понял вдруг, что сначала мне хочется побывать совсем в другом месте, и, повернув белый «понтиак» Джона Рэнсома на Редвинг-авеню, поехал мимо призраков старого Миллхейвена. То здесь, то там попадались бары, где сидели раньше вечерами мужчины со всего квартала, вот только жилых кварталов вокруг больше не было. Яркое утреннее солнце, казалось, хотело расплавить каменные здания, чтобы они растеклись по дымящимся тротуарам. Миллхейвен, мой Миллхейвен постепенно растворялся у меня перед глазами, превращаясь в обычный американский городок.

Я не был бы так уверен в его исчезновении, если бы включил в тот момент радио и услышал, как Пол Фонтейн и сержант Майкл Хоган объявляют об аресте убийцы-маньяка Уолтера Драгонетта по кличке Мясник, которому вскоре будут предъявлены обвинения. Но я выключил радио и впервые услышал имя Уолтера Драгонетта лишь несколько часов спустя.

Я проехал еще две-три мили на запад в общем потоке движения. Впереди виднелся напоминавший по форме свадебный торт стадион, я свернул, немного не доехав до ворот. Было очень рано, и на стоянке стояло только несколько машин работников стадиона. Проехав еще два квартала, я свернул к воротам кладбища Пайн-Нолл и припарковал машину у административного здания из серого камня. Когда я вылез из машины, жара набросилась на меня, словно лев с огненной пастью. За зданием тянулись рядами надгробия разных цветов и размеров. В дальнем конце кладбища росли кусты болиголова. Среди подстриженной зеленой травы виднелись посыпанные гравием дорожки. То здесь, то там попадались небольшие фонтанчики. Футах в тридцати от меня бродил среди могил, собирая консервные банки и конфетные обертки, оставленные здесь мальчишками, которые устроили вчера пирушку на кладбище, забравшись сюда через забор после бейсбольного матча, худощавый старик в черных брюках, белой рубашке, черном галстуке и черном военном шлеме.

Могилы, которые я хотел посетить, находились в старой части Пайн-Нолл, возле высокой каменной стены с левой стороны кладбища. Здесь стояли в ряд три надгробия – Алберт Гувер Андерхилл, Эйприл Шейд Андерхилл и Луиза Шейд Андерхилл. Ближайшие ко мне могильные плиты, поставленные здесь раньше, чем плита над Эйприл, до сих пор выглядели почти новыми. Под палящим солнцем они стали сухими, как отполированная кость. Все три камня наверняка были теплыми на ощупь. Траву вокруг подстригали очень коротко, но случайно уцелевшие длинные стебельки сверкали под лучами солнца.

Если я мог что-то сказать этим могилам, а они – мне, то сейчас пришло время это сказать. Я ждал, стоя на солнце и вытянув руки прямо перед собой. Мне вспоминались немногие счастливые моменты моего детства – как я сидел рядом с матерью в тепле и безопасности на маленьком диванчике и наблюдал в окно, как водители, оставив на дороге свои занесенные снегом машины, бредут к тротуару по пояс в снегу. Эйприл, прыгающую через скакалочку на тротуаре возле нашего дома. Как я лежал с температурой перед Днем святого Патрика и смотрел, как мать убирает дом, распевая под звуки радио ирландские песни. Но даже эти светлые воспоминания были смешаны с грустью, болью и сожалением.

Словно какая-то ужасная тайна лежала под этими надгробьями, точно так же как другой, ужасный в своей реальности Миллхейвен мерцал под поверхностью того, что я видел вокруг.

2

Двадцать минут спустя я свернул с шоссе на Гетелз-стрит и поехал в южном направлении. Фотостудии и магазины постепенно уступили место высоким каменным стенам вокруг консервных фабрик и пивных заводиков. Я улавливал запах солода и чего-то еще, более едкого, чем пользовались на консервных заводах.

В конце Гетелз-стрит дома по-прежнему напоминали каменные сараи, я свернул за угол, на котором находился бар, продававший бренди и пиво рабочим, идущим с вечерней смены. Пройдя еще квартал, я свернул на Ливермор-авеню. Над головой моей плыла огромная тень виадука, за спиной маячила тюрьма. Я вернулся в Пигтаун.

Места, где росли когда-то сплетавшиеся ветвями вязы, теперь были вымощены цементными плитами. Солнце освещало редких прохожих, в основном стариков лет семидесяти, бредущих куда-то мимо пустых парикмахерских и винных магазинчиков с зарешеченными окнами. У меня перехватило дыхание. Снизив скорость до двадцати пяти миль в час, я поехал по пустой улице мимо автостоянки, на которой стояло так мало машин, что столбики счетчиков отбрасывали на мостовую одинаковые длинные параллельные тени.

Все здесь казалось знакомым и одновременно незнакомым, словно я часто видел эту часть Ливермор-авеню во сне, но никогда – наяву.

Между обшарпанными столовыми, барами и бензозаправками стояли такие же панельные домики, как и на боковых улочках. То здесь, то там среди этих убогих кварталов попадались новые здания больших магазинов или банков, но в общем, все строения, которые я разглядывал в детстве, забредя подальше от дома, сейчас были на месте. На секунду я снова почувствовал себя мальчишкой, и каждое старое здание, мимо которого я проходил в детстве, показалось мне невыразимо красивым простой безыскусной красотой, несмотря на облупившиеся фасады и грязный кирпич стен, грязные окна и разбитые неоновые вывески. Я чувствовал себя так, словно с меня сняли несколько слоев кожи. Вдруг задрожали руки, я свернул к тротуару и остановил машину, ожидая, пока это пройдет.

Посещение могил моих родных словно пробило скорлупу, которой я окружил себя за последние десятилетия. Мир дрожал вокруг меня, готовясь разбиться вдребезги. Древняя легенда, отголоски которой можно прочесть в мифе об Орфее и жене Лота, снова говорила: «Оглянувшись, потеряешь все».

3

То место внутри тоннеля, где произошло убийство, было огорожено желтыми пластиковыми лентами, которые, казалось, плавились под лучами жаркого солнца. Я прошел в тоннель настолько, насколько это было возможно, чтобы не коснуться пленки. Место, где убили когда-то мою сестру, оказалось больше, чем я помнил его – около десяти футов в длину и девяти в высоту. От жары и ветра, а может, от ног побывавших здесь полицейских, очерченные мелом контуры трупа успели почти полностью стереться.

Подняв голову, я увидел на стене слова, и у меня снова перехватило дыхание. Слова были написаны печатными буквами размером около фута на высоте около пяти футов над землей. Они были как бы немного запрокинуты назад, словно писавший их мужчина все время наклонялся в одну сторону.

Это были тонкие черные буквы, неровности кирпича делали их словно немного рваными. «Голубая роза». Еще одно возвращение в прошлое.

Я отошел от лент желтой пленки и обернулся лицом к Ливермор-авеню. Правую ногу пронзила вдруг воображаемая боль. Огонь словно сжигал мои кости.

А потом ребенок, живущий внутри меня и глядящий на мир моими глазами, сказал наконец правду, сказал, как всегда, без слов, но молчание его было красноречивее любой речи.

Кошмар моего детства, призрак которого я видел однажды на темной улице, вернулся, чтобы уносить новые и новые жизни. Возможно, человек с собранными в хвостик седыми волосами напал на Эйприл Рэнсом, имитируя почерк того, давнего маньяка, но убийца «Голубой розы» бродил по улицам Миллхейвена, одержимый проснувшимся демоном. Джон Рэнсом был прав. Убийца спокойно сидел у себя в кухне над тарелкой каши и чашкой кофе, включал телевизор, чтобы послушать, когда наступит долгожданное похолодание, запирал входную дверь своего дома, прежде чем отправиться на прогулку.

Том Пасмор сказал что-то о том, что жертвы, возможно, связывает место происшествия. Как и его учитель, Том Пасмор никогда не говорил собеседнику всего, что знал, он ждал, пока ты догадаешься обо всем сам. Я дошел до перекрестка и, дождавшись зеленого сигнала светофора, пересек улицу, размышляя о тех местах, где находили жертвы сорок лет назад.

Одно тело внутри отеля «Сент Элвин», одно – снаружи. А следующее – через дорогу от бара «В часы досуга», небольшого белого здания, перед которым я сейчас стоял. А потом мясник – его убили в нескольких кварталах от его лавки. Эти четверо были настоящими жертвами убийцы «Голубой розы». Стоя перед баром, я обернулся и посмотрел на другую сторону улицы.

Три из четырех убийств произошли буквально на пороге отеля «Сент Элвин», а одно из них даже внутри.

Я смотрел через улицу на старый отель, стараясь мысленно перенестись в прошлое. «Сент Элвин» был построен в начале века, в годы процветания южных штатов, и сохранил по сей день следы былого великолепия. Парадный вход с улицы Вдов находился за углом. Мраморная лестница вела к огромной двери из черного дерева с латунными ручками и петлями. Над дверью красовалась арка, на которой было вырезано по камню название отеля. С того места, где я стоял, отель был виден как бы сбоку. Стены его стали грязно-серыми от времени. Девять рядов окон, некоторые из которых были закрыты снаружи коричневыми ставнями, молча смотрели на меня. Отель «Сент Элвин» выглядел побежденным, потрепанным. Впрочем, сорок лет назад он выглядел примерно так же.

4

Наш старый дом стоял через четыре здания – прямоугольное деревянное строение с двумя бетонными ступеньками, ведущими к входной двери, по окну с каждой стороны от двери и еще два – на втором этаже, маленькая лужайка перед домом. Он напоминал домик с детского рисунка. Тогда, в детстве, нижняя часть дома была выкрашена в коричневый, а верхняя – в желтый цвет. Позже отец перекрасил весь дом в самый жуткий и тоскливый оттенок зеленого Цвета, но новые владельцы восстановили его таким, каким он был первоначально.

Вид дома, где прошло мое детство, как ни странно, практически не впечатлил меня. Это была словно старая скорлупа, из которой я уже вырос. Гораздо большее впечатление произвело на меня посещение кладбища и даже просто поездка в Пигтаун по Ливермор-авеню. Я пытался почувствовать хоть что-то, но оставался холодным, как камень. Воспоминания об этом доме были связаны как бы не с ним самим, а со старым шкафом в гостиной с голубыми розами на обоях, с похожей на луковую шелуху бумагой и лентой для пишущей машинки, с историями, которые я придумывал, чтобы обмануть зловещую тьму. Все это были воспоминания о страхе и отчаянии, о времени, перетекающем в черную вечность.

Мне надо было посетить еще одно место. Прошел немного назад по Шестой южной улице, пересек Ливермор-авеню и свернул к югу.

Я увидел еще издали огромный брезентовый тент, закрывающий фасады зданий, и сердце дрогнуло у меня в груди. Так значит, ни «Белдейм ориентал», ни кинотеатр «Роял» не пережили последних десятилетий. Когда-то здесь висели под стеклом афиши, а теперь не осталось ничего, что я помнил из детства.

Две узкие стеклянные двери открывались в сторону тротуара, а за ними, перед другой дверью – черной, покрытой лаком – стояла стеклянная будка, где продавали билеты. Черно-белая плитка пола была усыпана цементной крошкой, все казалось таким маленьким и никчемным, что это потрясло меня до глубины души, хотя в тот момент я даже не подозревал, какой глубокий шок испытал на самом деле. Я отошел от окна и стал оглядываться вокруг в поисках настоящего «Белдейм ориентал». Потом я подошел к стеклянным дверям, надеясь если не попасть внутрь старого театра, то хотя бы разглядеть получше – я и сам не знал, что именно. Навстречу мне двинулось мое отражение, и мы коснулись друг друга лбами.

Огромная глыба чувств и эмоций, оторвавшись от державшего ее якоря, всплыла вдруг на поверхность. У меня перехватило дыхание, защипало глаза. Несколько секунд я жадно ловил ртом воздух, не уверенный в том, что смогу удержаться на ногах. Я даже не мог сказать, что владеет мною сейчас – радость или гнев. Это было какое-то первозданное чувство из самых глубин моего детства. И даже на вкус оно напоминало детство. Я оторвался от окна, дошел, пошатываясь, до тротуара, и привалился к счетчику автостоянки.

Приятное тепло вернуло меня к жизни, я выпрямился и, достав носовой платок, вытер нос. Потом убрал платок в карман и отошел от счетчика, потирая глаза руками.

С другой стороны улицы внимательно смотрел на меня мужчина в мешковатом костюме с двубортным пиджаком и белой футболке. Он обернулся к своим друзьям, сидевшим внутри бара, и покрутил у виска указательным пальцем.

Я издал какой-то непонятный звук – нечто среднее между вздохом и стоном. Неудивительно, что я так боялся возвращения в Миллхейвен, если теперь со мной происходят подобные вещи. Единственным, что удержало меня от нового приступа истерики, было воспоминание о гностической заповеди, которую я прочел в книге, пока ждал Джона Рэнсома. «Если ты дашь выйти наружу тому, что внутри тебя, то, что внутри тебя, спасет тебя. Если же ты не дашь выйти наружу тому, что внутри тебя, то, что внутри тебя, разрушит тебя».

Я пытался дать этому выйти наружу – пытался с того самого момента, когда стоял, глядя на могилы, на кладбище Пайн-Нолл. Но что это, черт возьми, было?

5

Я чуть было не вернулся немедленно к машине и не поехал обратно в дом Рэнсома. Где-то в глубине сознания жила также мысль о том, чтобы заказать билет на вечерний рейс до Нью-Йорка. Я был далеко не уверен в том, что меня по-прежнему волнует случившееся в отеле «Сент Элвин», возле отеля или из-за отеля. Я ведь уже написал об этом книгу.

Несмотря на все, что я только что пережил, а может, именно благодаря этому, я почувствовал вдруг голод. Что бы я ни решил, это может подождать до того момента, когда я съем какой-нибудь сносный завтрак. Ятаган на вывеске в окне ресторана еще не зажегся неоновым светом, но на двери висела табличка «открыто». Я решил зайти в отель, чтобы взять у портье свежую газету.

Зайдя в вестибюль, я увидел, должно быть, ту же картину, которую наблюдали когда-то Гленрой Брейкстоун и Джеймс Тредвелл, убитый пианист, а также мой отец, шагавший к своим лифтам. Огромный восточный ковер, на котором стояла потертая кожаная мебель и огромные бронзовые плевательницы. Единственная тусклая лампочка под зеленым абажуром возле одного из диванов.

На конторке лежала небольшая стопка сегодняшних номеров «Леджер». Я взял газету и подвинул клерку тридцать пять центов. Он сидел за конторкой, поглощенный чтением газеты, лежавшей у него на коленях. Услышав звук подвигаемых к нему монеток, портье поднял глаза.

– О, простите!

Он посмотрел на оставшиеся на конторке три номера и сообщил, протягивая руку к деньгам, что специально встал сегодня пораньше, чтобы принести эти газеты. Я посмотрел на часы. Половина десятого. Отель «Сент Элвин», видимо, просыпался довольно поздно.

Я прошел с газетой в руках в «Таверну Синдбада». Двое мужчин молча завтракали перед стойкой, а несколько парочек сидели за столиками в передней части зала. Официантка в синем платье, слишком вычурным для раннего утра, разговаривала возле стойки с какой-то женщиной, на которой была белая блузка и почему-то галстук-бабочка. В баре было тихо, как в библиотеке. Я сел в пустую кабинку и помахал официантке, которая, взяв со стойки меню, поспешила в мою сторону. На щеках ее играл румянец, впрочем, возможно, лишь благодаря косметике.

Положив передо мной меню, девушка извинилась за то, что не сразу заметила меня.

– Простите, но сегодня так трудно сосредоточиться. Сейчас принесу вам кофе и тогда приму заказ.

Я открыл меню, а официантка пошла к дальнему концу стойки и вскоре вернулась со стеклянным кофейником.

– Никто здесь не верит этому, – сказала девушка, наливая мне кофе. – Никто.

– Сегодня я готов поверить во все, что угодно, – сказал я.

Девушка удивленно посмотрела на меня. Ей было около двадцати двух лет, и благодаря косметике лицо ее напоминало физиономию испуганного клоуна. Лицо ее стало вдруг серьезным, почти строгим, и девушка спросила, достав из кармана блокнот:

– Что будете заказывать, сэр?

– Яйцо-пашот на тосте из белого хлеба.

Молча записав заказ, официантка прошла мимо пустых столиков и скрылась за железной дверью, ведущей в кухню.

Я посмотрел на блондинку в галстуке-бабочке и на парочки, сидящие за столиками. Перед каждым из них лежали открытые газеты. Даже человек, завтракавший, сидя на табурете у стойки, читал «Леджер». Официантка вышла из кухни, смерила меня взглядом и сказала что-то девушке, стоявшей за стойкой.

Единственными посетителями бара, не погруженными в чтение газет, были четверо молчаливых мужчин, расположившихся за столиком в дальнем конце бара. Двое из них, одетые в костюмы, старательно не замечали двух других, похожих по виду на водителей грузовиков, а также друг друга. И все четверо не обращали ни малейшего внимания на стоящие перед ними чашки. У них был вид людей, которые довольно долго чего-то ждут. Атмосфера взаимного недоверия между этими людьми была настолько сильной, что меня стал всерьез мучить вопрос – что вообще свело вместе этих людей. Заметив, что я смотрю в их сторону, один из мужчин резко отвернулся.

Мой номер «Леджер» лежал передо мной на столе. Я подвинул его к себе, перевернул, и тут же забыл о мужчинах в другом конце бара и обо всем, что пережил сегодня, едва взглянув на газетный заголовок, под которым располагалась цветная фотография, на которой с десяток полицейских в форме и в штатском толпились на лужайке перед белым панельным зданием. Одним из детективов в штатском был тот шут, которого я видел вчера вечером в больнице, – Пол Фонтейн. Другой – мужчина с глубокими складками на волевом лице человека, привыкшего отдавать приказы, был непосредственным начальником Фонтейна, сержантом Майклом Хоганом. Едва начав читать статью, я понял, что полиции удалось раскрыть с десяток преступлений одновременно, и среди них – убийство человека возле отеля «Сент Элвин» и нападение на Эйприл Рэнсом. Во всех этих преступлениях признался двадцатишестилетний клерк компании «Глакс» Уолтер Драгонетт. Он, похоже, признался во всех преступлениях, когда-либо совершавшихся под солнцем. Еще немного, и он признался бы в том, что замучил в башне нескольких маленьких принцев.

Огромный заголовок гласил: «Ужас в доме на Норт-сайд».

История Уолтера Драгонетта сводила на нет все остальные новости, которых было предостаточно. Например, на борту рыбацкой лодки нашли кокаин на сумму пять миллионов долларов, а какая-то неизвестная женщина заявила, что племянник Кеннеди изнасиловал ее четыре года назад в Нью-Йорке, за три года до того, как ему предъявили обвинение в изнасиловании на Палм-Бич. Еще в газете сообщалось о каком-то государственном чиновнике, который использовал в личных целях военные самолеты. Но в общем почти весь номер газеты был посвящен молодому человеку, который, когда его спросили, действительно ли его зовут Уолтер Драгонетт, сказал: «Мне кажется, вы и без меня знаете». «Что мы знаем?» – решил уточнить полицейский. «Что я – тот самый мясник, – ответил Драгонетт, очаровательно улыбаясь. – А иначе у меня была бы куча неоплаченных чеков за стоянку».

Репортеры «Леджер» проделали потрясающую работу. Они умудрились добраться до истоков саги об Уолтере Драгонетте, раскопать историю всех его преступлений всего за несколько часов после того, как о них стало известно. Им пришлось изрядно поработать, как, впрочем, и самому Уолтеру Драгонетту.

Маленький белый домик Драгонетта на Двадцатой северной улице, недалеко от колледжа Аркхэм, находился в так называемой «транзитной зоне». Это означало, что, если еще несколько лет назад здесь жили в основном белые, то сейчас население на шестьдесят-семьдесят процентов состояло из негров. В этом и стоило искать корни всех бед. Черные соседи Драгонетта рассказали репортерам, что, когда они звонили в полицию, чтобы пожаловаться на крики и звуки борьбы, доносившиеся из маленького белого домика, самое большее, чего им удавалось добиться, это то, что по улице проезжала патрульная машина. Но чаще всего полицейские просто смеялись над звонившими и спрашивали, неужели шум и крики такая уж редкость для их района.

А если звонившего это не устраивает, почему бы ему не переехать в Ривервуд – в Ривервуд всегда тихо и спокойно. Один из звонивших мужчин оказался особенно настойчивым, и ему пришлось выслушать длинный саркастический монолог полицейского, заканчивавшийся словами: «А как насчет тебя, Растус? Когда ты лупишь до полусмерти свою старуху, разве тебе хочется, чтобы в этот момент ворвалась полиция и устроила тебе головомойку? А если бы мы даже и приехали, ведь твоя жена наверняка сказала бы, что все в порядке». И Растус, который был на самом деле сорокапятилетним учителем английского языка по имени Кеннет Джонсон, услышал в трубке скрипучий смех.

Когда кто-нибудь исчезал, полицейские составляли необходимые протоколы, но обычно отказывались вести дело дальше – все равно исчезнувший сын, брат или муж (особенно муж) рано или поздно объявится. Или не объявится – тоже беда невелика. А что должна делать полиция? Прочесать дом за домом в поисках придурка, который решил получить развод, не оформляя необходимые бумаги?

Естественно, что в подобных обстоятельствах жителям окрестных домов даже не пришло в голову звонить в полицию по поводу того, что из маленького белого домика слышались иногда звуки работающей электропилы или электродрели и что оттуда частенько попахивало гнилым мясом или испражнениями.

Они почти ничего не знали о вполне презентабельном молодом человеке, который когда-то поселился в этом домике со своей матерью, а теперь жил там один. Держался он весьма дружелюбно, выглядел очень умным и ходил на работу в костюмах. Старые обитатели района очень уважали его матушку, Флоренс Драгонетт, которая проработала больше сорока лет в больнице Шейди-Маунт.

Миссис Драгонетт, тридцатилетняя вдова с безукоризненной репутацией, переехала на Двадцатую северную улицу с маленьким сынишкой еще в те времена, когда улица эта была вполне уважаемым местом. Она сама воспитала сына, дала ему образование. Флоренс Драгонетт и ее сын казались вполне приличной парой. У Уолтера никогда не было большого количества друзей. О, конечно, время от времени он доставлял своей матери кое-какие неприятности, но совсем не так, как другие мальчишки. Он был скромным, порядочным и довольно скрытным мальчиком. Когда эти двое обедали по субботам в ресторане «У Гаффа», все обращали внимание на то, как вежливо Уолтер разговаривает со своей матерью и как дружелюбно, но без излишней фамильярности – с официантами: эдакий безукоризненный юный джентльмен. Флоренс Драгонетт умерла во сне года три назад, и Уолтер сам позаботился обо всем, что касалось похорон – освидетельствование врача, место на кладбище, услуги похоронного бюро. Вполне можно было предположить, что смерь матери раздавит молодого человека, но он постарался держать свое горе при себе и следил за тем, чтобы все прошло так, как организовала бы это сама Флоренс. Некоторые соседи пришли на похороны – так здесь было принято, для этого не требовалось приглашений, – и Уолтер в красивом сером костюме, едва улыбаясь, пожимал им всем руки, тщательно скрывая собственные переживания.

После смерти матери Уолтер стал чуть более открытым. Он ходил развлекаться по вечерам и стал приводить друзей к себе домой. Иногда соседи слышали, как по ночам из маленького домика доносятся звуки музыки, смех, вопли, и множество других звуков, которых никогда не слышали в этом доме при жизни матери Уолтера. «О, мне так жаль, я извиняюсь, – виновато говорил Уолтер на следующее утро, стоя перед маленьким синим „релайантом“, который водила его мать. – Я и не знал, что нас слышно снаружи. Вы ведь знаете, я никому не хотел причинять беспокойство».

Время от времени он слишком громко проигрывал пластинки или включал на полную мощность звук телевизора. Когда соседи впервые почувствовали из его дома запах гниющего мяса, они подошли к Уолтеру, поливающему лужайку, и спросили: «Ты что, насыпал крысиной отравы, Уолтер? Пахнет так, как будто у тебя под половицами сдохла парочка крыс». «О, – сказал Уолтер, отводя шланг, чтобы вода не попала в соседа. – Мне так стыдно за этот запах. Дело в том, что иногда наш старый холодильник ломается, и все, что там лежит, протухает. Я бы давно купил новый холодильник, но пока не могу себе этого позволить».

6

Шторы Уолтера Драгонетта всегда были приоткрыты не больше чем на три-четыре дюйма – небольшая щель, оказавшаяся, одна ко, достаточно широкой для двух мальчиков – Акима и Кванзы Джонсонов.

Аким и Кванза, семи и девяти лет, жили через улицу от Уолтера Драгонетта. Их отцом был тот самый Кеннет Джонсон, учитель английского языка, который за полтора года до ареста Уолтера звонил как-то в полицию. У Джонсонов был двухэтажный дом на четыре спальни с верандой, и мистер Джонсон сам установил в гостиной огромные – до потолка – стеллажи, каждая полка которых была буквально забита книгами. Стопки книг лежали также на журнальном столике, на тумбочках у кроватей, на полу, и даже на двенадцатидюймовом черно-белом телевизоре, который был единственным в этом доме.

Но Акима и Кванзу Джонсонов телевидение интересовало горазда больше, чем книги. Они ненавидели старый черно-белый телевизор, стоявший у них в кухне. Они хотели смотреть телевизор в гостиной, как это делают их друзья, причем хороший цветной телевизор с большим экраном. Акима и Кванзу вполне устроил бы двадцатидюймовый экран – лишь бы цветной, но их настоящей мечтой было заставить купить отца что-нибудь примерно такого размера, как книжные стеллажи. Мальчики знали, что у их соседа через дорогу есть именно такой телевизор. Много лет они слышали даже через дорогу, как Уолтер смотрит по ночам фильмы ужасов, и точно знали, что телевизор их соседа – это то, что надо. Телевизор Уолтера был таким огромным, что отец дважды звонил в полицию, чтобы на него пожаловаться. Телевизор Уолтера был таким плохим, что его слышно было даже через улицу.

Ночью, накануне того утра, когда Уолтер Драгонетт приветствовал пятнадцать полицейских заявлением о том, что он и есть тот самый Мясник, девятилетний Аким Джонсон проснулся от звуков первоклассного ужастика, доносившихся из динамиков загадочного телевизора в доме напротив. Отец никогда не разрешал Акиму смотреть фильмы ужасов, но один из приятелей показывал ему на видео и Джейсона в его хоккейной маске, Фредди Крюгера в его шляпе, словом, Аким прекрасно знал звуки, которыми сопровождаются такие фильмы. Но по сравнению с тем, что мальчик слышал сейчас, вопли жертв Фредди и Джейсона казались жалким мяуканьем. Должно быть, Уолтер смотрел один из тех фильмов, о которых Аким много слышал, но никогда их не видел – например, «Злобных мертвецов» или «Резню бензопилой в Техасе», в которых за людьми гонялись и распиливали их на части прямо у тебя на глазах. Аким слышал, как мужчина воет, подобно собаке, плачет как женщина, орет, вопит, скрежещет зубами.

Встав с кровати, он подошел к окну и посмотрел на дом напротив. Обычно по ночам шторы Уолтера были плотно закрыты, но сейчас в них была довольно большая щель, через которую падал желтый свет.

Аким понял вдруг, что если он выберется из дома, то сможет перебежать через дорогу, притаиться под окном Уолтера и посмотреть фильм ужасов на его шикарном огромном телевизоре. Но мальчик быстро решил, что, пожалуй, не стоит этого делать. Лучше дождаться, когда Уолтер уйдет с утра на работу и попытаться заглянуть в комнату, чтобы убедиться по крайней мере в том, что телевизор Уолтера действительно так хорош, как они думают.

Звуки, доносившиеся с другой стороны улицы, становились все тише и тише – наверное, фильм вступил в скучную стадию, неизменно следующую за самыми возбуждающими сценами.

Утром Аким спустился на кухню, налил молока в свои шоколадные хлопья и устроился за столом так, чтобы видеть в окно дом Уолтера Драгонетта. Минут через десять в кухню спустился его маленький братик, который, потирая глаза кулачками, пожаловался, что видел ночью дурной сон. Аким объяснил Кванзе, что собирается сделать, дал ему его тарелку каши, и оба стали наблюдать за домом напротив, точно пара грабителей, готовящих преступление.

В начале восьмого Уолтер вышел из дома. На нем была белая футболка и джинсы, а значит, куда бы он ни направлялся, он должен будет вернуться домой, чтобы переодеться перед уходом на работу. Уолтер посвистывая, подошел к машине, огляделся и, открыв дверцу, вскочил внутрь и уехал.

– Пошли? – спросил Аким.

– Ага, – согласился Кванза.

Соскользнув с табуреток, братья направились к входной двери. Аким тихонько отпер и открыл ее. Они вышли на улицу, и Аким тихонько прикрыл дверь, так чтобы не защелкнулся замок. Братья тихо прошли босиком по скошенному газону перед домом. Они чувствовали себя немного странно, подбираясь к дому Уолтера, и оба вдруг, не сговариваясь, побежали, согнувшись пополам. Аким первым добежал до окна, но Кванза боднул его, как маленький козленок, и припал к стеклу.

– Давай по очереди, – сказал Аким. – И вообще, это была моя идея.

– Я тоже, я тоже хочу посмотреть, – заныл Кванза и проскользнул вперед брата. Оба мальчика припали к стеклу в надежде увидеть наконец таинственный огромный телевизор.

Сначала им показалось, что Уолтер, должно быть, красил вчера свою гостиную. Почти вся мебель была сдвинута к дальней стене, а пол покрыт газетами.

– Аким? – вопросительно произнес Кванза.

– Где же эта штука? – недоумевал старший брат. – Я знаю, она где-то здесь. Не может быть, чтобы ее здесь не было.

Но тут Аким посмотрел туда, куда указывал пальчиком его брат, и увидел на кипе мятых окровавленных газет тело грузного негра. Голова мужчина лежала в нескольких футах от тела, словно глядя на осколки ключицы, торчавшие из его левого плеча. Широкая спина негра, почти того же цвета, что оставшиеся на столе в кухне шоколадные хлопья, была повернута прямо к ним. Со спины были сняты в некоторых местах куски кожи.

Через несколько домов от мальчиков кто-то завел машину, и Аким с Кванзой громко закричали, испугавшись, что вернулся Уолтер. Аким первым нашел в себе мужество оглянуться. Затем, сделав шаг назад, он взял братишку за талию и отвел его от окна.

– Аким, это было не кино, – ошеломленно произнес Кванза.

Слишком испуганный и пораженный, чтобы что-то сказать, Аким жестами показал Кванзе, что они должны немедленно бежать домой.

– Черт побери, – сказал Кванза и помчался через дорогу со скоростью ветра. Через несколько секунд мальчики были уже на пороге собственного дома.

Аким толкнул дверь, и они вбежали внутрь.

– Это было не кино, – не унимался Кванза, – это...

Аким уже бежал вверх по лестнице к спальне родителей.

Растолкав отца, он стал сбивчиво говорить ему, что в доме напротив лежит мужчина с отрезанной головой, совсем-совсем мертвый черный мужчина, весь в крови, кругом кровь...

Кеннет Джонсон велел жене перестать орать на ребенка и спросил:

– Так ты видел мертвеца в доме через улицу? В доме мистера Драгонетта?

Аким кивнул. По лицу его покатились наконец слезы. В комнату бочком втиснулся Кванза.

– И ты тоже видел это? – спросил его отец.

Малыш кивнул.

– Это было не кино.

Жена Кеннета села в постели и прижала Акима к груди. Затем она встревоженно посмотрела на мужа.

– Не волнуйся, – сказал Кеннет. – Я не собираюсь туда идти. Я звоню в полицию. Посмотрим, что они скажут на этот раз.

Минут через десять из патрульной машины, остановившейся перед домом Джонсонов, вышли двое полицейских. Один из них поднялся по лестнице и позвонил в дверь, а другой подошел к дому напротив и заглянул в окно. Как раз в тот момент, когда Кеннет открыл дверь, полицейский, стоявший у дома напротив, отвернулся от окна с застывшим от ужаса выражением лица.

– Мне кажется, ваш друг хочет, чтобы вы к нему присоединились, – сказал Джонсон стоявшему перед ним полицейскому.

Не прошло и двадцати минут, как к дому подъехали еще шесть полицейских машин без опознавательных знаков. Ту, что приехала первой, и еще одну поставили в разных концах квартала. Пока все ждали появления Драгонетта, молодая женщина-полицейский с добрым, спокойным лицом беседовала в гостиной с Акимом и Кванзой. Кеннет Джонсон сидел с одной стороны от мальчиков, его жена – с другой.

– Вам уже приходилось раньше слышать громкие звуки из окон дома мистера Драгонетта? – спросила женщина.

Кванза и Аким кивнули, а их отец сказал:

– Мы все слышали эти звуки, и пару раз я даже звонил в полицию. У вас в участке не ведут записи поступивших жалоб?

Женщина улыбнулась ему и сказала все тем же спокойным голосом:

– Похоже, мистер Джонсон, что ситуация, с которой мы имеем дело сейчас, вышла за рамки громкой ссоры.

Кеннет нахмурился.

– Не знаю точно, но мне почему-то кажется, что Уолтер не часто останавливался на грани громкого спора.

Женщине потребовалось несколько секунд, чтобы осознать смысл сказанного. Осознав, она покачала головой и печально произнесла:

– Таков уж Миллхейвен, мистер Джонсон.

– К сожалению, таков, – Кеннет на секунду задумался. – Знаете, сомневаюсь, что у этого парня вообще есть холодильник.

Эта фраза была для женщины уже чересчур загадочной. Встав с колен, она потрепала Кванзу по волосам, закрыла блокнот и убрала в карман ручку.

– Ничего не поделаешь. Мне жаль ваших коллег, – сказал Джонсон.

– Таков уж Миллхейвен, – повторила женщина. – Если позволите, хотела бы заметить, что ваши мальчики уже достаточно пережили за сегодняшний день. В ситуациях такого рода мы рекомендуем проконсультироваться с психологами. Я могу дать вам адреса...

– Боже мой! – сказал Джонсон. – Вы так ничего и не поняли.

– Что ж, спасибо за сотрудничество, – сказала женщина-полицейский и подошла к окну, возле которого явно собиралась дождаться возвращения домой Уолтера Драгонетта.

7

За полтора часа до того, как Уолтер Драгонетт должен был занять свое место за столом в бухгалтерии, в конце квартала на Двадцатой северной улице появилась его синяя машина. Остальные машины, пытавшиеся выехать на улицу, резко дали задний ход. Патрульные машины, стоявшие с двух концов квартала, поехали в направлении маленького белого домика. Уолтер Драгонетт остановил машину перед домом, открыл дверцу и поставил ногу на тротуар.

Патрульные машины резко развернулись, перекрыв улицу в обоих направлениях. Не прошло и нескольких секунд, как улица наполнилась полицейскими, целившимися из винтовок и пистолетов в вылезавшего из машины молодого человека.

Кеннет Джонсон, описывая все это мне, сказал, что, когда Уолтер Драгонетт увидел всю эту толпу полицейских, он улыбнулся им своей обычной дружелюбной полуулыбкой.

Полицейские велели ему отойти от машины, и молодой человек покорно повиновался. Потом он сообщил представителям власти в ответ на их вопрос, что он и есть тот самый Мясник. Да, конечно, он поедет с ними в участок. Конечно, он немедленно поставит на землю бумажный мешок, который держит в руках. Что в мешке? Новый диск для пилы, который он только что купил. Он за ним и поехал – за новым диском для пилы. Пол Фонтейн, который не знал еще в тот момент, что случилось с Эйприл Рэнсом после того, как они с Джоном Рэнсомом покинули ее палату, достал из кармана пиджака текст и зачитал Драгонетту его права. Уолтер с готовностью кивнул, что да, мол, он все это знает. Потом ему наверняка потребуется адвокат, но сейчас он согласен говорить, почему бы и нет? Пришло время поговорить, не правда ли?

Детектив Фонтейн был явно того же мнения. Не позволит ли мистер Драгонетт полиции обыскать его дом?

Мясник отвел глаза от лица детектива Фонтейна и кивнул, улыбаясь, Акиму и Кванзе, смотревшим на него во все глаза из окна своей гостиной.

– Да, конечно, им просто необходимо осмотреть мой дом, – сказал он. – Но готовы ли эти люди к тому, что они там увидят?

– И что же они там увидят, мистер Драгонетт? – спросил сержант Хоган.

– Моих людей, – сказал Уолтер. – А иначе зачем же они сюда пришли?

– О каких людях вы говорите, Уолтер? – спросил Фонтейн.

– Если вы ничего не знаете о моих людях... – Уолтер облизал губы и оглянулся на свой маленький беленький домик. – Если вы ничего о них не знаете, тогда что же привело вас сюда? – Он переводил глаза с Фонтейна на Хогана и обратно. Оба молчали. Тогда Уолтер Драгонетт закрыл ладонью рот и захихикал.

– Что ж, в таком случае того, кто войдет в мой дом, ждет небольшой сюрприз.

8

Я даже не слышал, как официантка поставила рядом со мной тарелку с заказанной едой. И только когда ноздрей моих достиг запах поджаренного хлеба, я поднял голову и увидел рядом со своим правым локтем дымящийся на тарелке завтрак. Я поставил тарелку перед собой и съел завтрак, читая о том, что же именно обнаружили полицейские в доме Уолтера Драгонетта.

Первым, разумеется, был Альфонсо Дейкинз, о ключицу которого сломался диск электропилы Драгонетта, что и заставило его отправиться рано утром в магазин, торгующий инструментами. Альфонсо Дейкинз встретился с Уолтером Драгонеттом в баре для гомосексуалистов под названием «Петух», пришел к нему домой, выпил пиво, в которое Уолтер добавил изрядное количество снотворного, дал снять себя обнаженным на «поляроид» и провалился в сон. Он почти вышел из забытья, когда почувствовал на своем горле руки Уолтера. Вслед за этим последовала борьба, разбудившая накануне ночью Акима Джонсона. Если бы Дейкинз не был одурманен снотворным и алкоголем, он наверняка убил бы Уолтера, но тот сумел оглушить его пивной бутылкой и, пока тот приходил в себя, защелкнул на нем наручники.

Дейкинз, постанывая, поднялся на ноги, держа перед собой руки в наручниках, и Драгонетт, чтобы успокоить его, несколько раз воткнул ему в спину нож. А потом еще раз – в шею. Дейкинз погнался за Драгонеттом, и они оказались на кухне. Тут Уолтер стукнул свою жертву по голове тяжелой чугунной сковородой, Дейкинз упал на колени, и Уолтер ударил его в висок, вырубив на этот раз более успешно, чем в первый раз.

Затем он застелил пол в гостиной газетами и перетащил туда из кухни неподвижного Дейкинза. Подсунул под тело еще несколько слоев газет. Затем снял брюки, белье и носки и, усевшись на Дейкинза верхом, закончил наконец душить его.

После этого он еще раз сфотографировал Дейкинза.

Затем решил наказать Альфонсо за то, что тот заставил его делать столько лишней, ненужной работы, и несколько раз вогнал нож ему в спину. Почувствовав, что Дейкинз достаточно наказан, Драгонетт занялся сексом с его мертвым телом. Потом он пошел на кухню, принес пилу и отпилил огромную голову Дейкинза, но тут пила сломалась.

На верхней полке холодильника Драгонетта полиция обнаружила еще четыре отрезанных головы – двух негров, одного белого мужчины и белой несовершеннолетней девушки. На второй полке лежала нераспечатанная упаковка хлеба «Бранола», полфунта панировочных сухарей в упаковке из супермаркета, пластиковую баночку французской горчицы и упаковку из шести банок пива «Форшеймер». На третьей полке стояли две емкости с пенисами, человеческое сердце на белой фарфоровой тарелочке и лежала завернутая в пленку человеческая печень. В правом ящике для овощей лежал полузаплесневевший кочан салата, открытый пакетик с морковью и три высохших помидора. В левом ящике полицейские нашли две человеческие руки, с одной из которых была содрана почти вся кожа.

«Человеческая рука» из меню «Ле Виандес».

На полке в шкафу в коридоре, рядом с двумя фетровыми шляпами – одной зеленой, другой коричневой стояли три черепа, тщательно очищенных от мяса. На вешалках висели два пальто – коричневое и зеленое, красно-синий пиджак и коричневая кожаная куртка, а внизу, под куртками, стоял металлический цилиндр объемом шестьдесят семь галлонов, в котором плавали в какой-то темной жидкости три обезглавленных торса. Жидкость эту сначала приняли за кислоту, но при ближайшем рассмотрении она оказалась просто водой из-под крана. Рядом с цилиндром стояла упаковка лизола и две бутылки жидкого отбеливателя.

Когда вынули из шкафа верхний цилиндр, в нем обнаружили другой, поменьше, внутри которого плавали два пениса, пять кистей и одна ступня в растворе, который оказался смесью воды, водки, жидкости для растираний и рассола из-под овощей.

На длинной полке в гостиной стояли вперемежку с книгами скальпы, покрытые лаком и отполированные так, что они напоминали маски, которые одевают в Хэллоуин. Книги, стоявшие между скальпов, были в основном учебниками хороших манер и кулинарными справочниками и принадлежали когда-то Флоренс Драгонетт.

Возле одной из стен в гостиной стояла длинная морозильная камера в прекрасном рабочем состоянии. Открыв ее, полицейские обнаружили там еще шесть голов, три мужских и три женских, каждая из которых была запакована в мешок для хранения пищи, две пары мужских ног с отрезанными ступнями, мешок с кишками, на который была наклеена бумажка с надписью «изучить», огромное количество маринованных овощей, высушенных и сложенных в коричневый крафтовый пакет, два фунта молотых камней и рука маленькой девочки, на которой отсутствовали три пальца. Слева от морозилки находились электродрель, электропила, коробка пекарской соды и разделочный нож из нержавеющей стали.

В конверте, лежащем на туалетном столике, хранилось множество фотографий тел до убийства, после убийства и после расчленения. За домом полицейские обнаружили множество пластиковых мешков для мусора, наполненных костями и гниющей плотью. Один из полицейских назвал задний двор дома Драгонетта «гниющим болотом». Кости и обломки костей были разбросаны среди нестриженой травы по всей лужайке вперемешку с рваной одеждой, старыми журналами, какими-то сломанными очками, битыми тарелками и неисправными частями электрооборудования.

По предварительным оценкам экспертов, в доме Драгонетта содержались останки девятнадцати убитых, плюс-минус еще пять человек. Репортер «Ассошиэйтед пресс» утверждал, что дело Мясника-Драгонетта – одно из самых ужасных в ряду маниакальных убийств, когда-либо потрясших Америку. Чтобы доказать свою точку зрения, он приводил следующие цифры:

В восьмидесятом году в окрестностях Грин-ривер в районе Сиэтл-Такома были найдены трупы пятидесяти женщин, в основном проституток. Семьдесят восьмой год – в доме Джона Уэйна Грейси в пригороде Чикаго были найдены трупы тридцати трех мужчин и мальчиков. В семидесятом году в районе Хьюстона – двадцать шесть трупов юношей со следами жестоких пыток. Некто Элмер Уэйн Хенли был признан виновным в шести убийствах, остальные, видимо, не удалось доказать. В семьдесят первом году в Калифорнии нашли трупы двадцати пяти работников окрестных ферм, убитых Хуаном Короной.

Дальше репортер перечислял Джеймса Хьюберти, убившего в «Макдональдсе» двадцать одну жертву, Чарльза Уитмена, застрелившего шестнадцать человек с башни в Техасе, Джорджа Бэнкса – двенадцать человек, Пенсильвания, и некоторых других, включая Говарда Унру из Кэмдена, штат Нью-Джерси, который в сорок восьмом году застрелил за тринадцать минут двенадцать человек и сказал потом: «Я застрелил бы и тысячу, если бы хватило пуль». Репортер забыл, однако, упомянуть Теда Банди и Генли Ли Лукаса, на счету которых было гораздо больше убийств, чем у тех, кого он перечислил, и, вероятно, сам никогда не слышал об Эде Гине, с которым у Уолтера Драгонетта было много общего, хотя он тоже наверняка никогда не слышал об этом человеке.

Профессор колледжа в Бостоне, написавший книгу о маньяках и массовых убийцах, сказал – вероятно, в телефонном разговоре с кем-нибудь из представителей «Леджер», – что маньяки бывают «организованного и неорганизованного типа» и что Уолтер Драгонетт «похоже, является превосходным образцом маньяка неорганизованного типа». Неорганизованные маньяки, по словам профессора, действовали, повинуясь порыву. Обычно это были одинокие белые мужчины за тридцать лет с рабочей профессией и долгим опытом нескладывающихся межличностных отношений. (Вопреки словам профессора, Уолтер Драгонетт имел отнюдь не рабочую специальность и по крайней мере однажды имел в жизни опыт превосходно сложившихся межличностных отношений – со своей матерью). Маньяки неорганизованного типа любят хранить в доме свидетельства совершенных преступлений. Их всегда бывает легче поймать, чем убийц организованного типа, которые тщательно выбирают каждую свою жертву и заметают следы.

Как мог человек, вопрошала «Леджер», сделать то, что сделал Уолтер Драгонетт? Как могла Лиззи Борден сделать то, что она сделала? А Джек-потрошитель? И как мог Эд Гин – в «Леджер» помнили это имя – выкапывать женщин из могил и сдирать с трупов кожу? Раз профессор из Бостона не мог ответить на все эти безусловно важные вопросы, «Леджер» следует поискать других экспертов. И их оказалось не так уж сложно найти.

Психолог из психиатрической клиники из Чикаго высказал предположение, что «ни один из этих людей не отличался завидным психическим здоровьем» и что они расчленяли свои жертвы, чтобы спрятать следы содеянного. Психолог винил во всех бедах «оголтелую порнографию».

Криминалист из Нью-Йорка, написавший документальную книгу об одном из убийц-маньяков, считал источником преступлений «анонимность современной жизни». Священник из Миллхейвена считал, что все происходит из-за того, что общество утратило «традиционные религиозные ценности». Социолог из Чикагского университета – исчезновение семьи в традиционном понимании этого слова. Директор клиники психиатрической больницы Лейкшор утверждал, что убийцы-маньяки «путают секс и агрессию». Глава уголовной полиции Нью-Йорка считал, что такие преступления стали возможными потому, что в обществе стали потакать гомосексуализму и «извращениям вообще». Одни обвиняли во всем солнечные пятна, другие «окружающую человека обстановку экономического отчаяния».

Женщина с двухлетней дочерью на руках, стоявшая в толпе собравшейся у маленького белого домика на Двадцатой северной улице, считала, что Уолтер Драгонетт сделал это все, чтобы прославиться, и ему неплохо это удалось.

– Возьмите хотя бы меня, – сказала она. – Ведь я пришла сюда, не так ли? Ведь здесь сейчас творится история. Через полгода все, что мы сейчас здесь видим, войдет в какой-нибудь телесериал на втором канале.

Таковы были ответы, полученные «Леджер» на вопрос о том, как люди могут совершать подобные вещи.

Одна из статей утверждала, что «Глаза всего мира – от Эйкрона до Австралии, от Бойза до Британии, от Кливленда до Кантона смотрят сейчас на маленький одноэтажный домик в Миллхейвене». Соседи Уолтера с удовольствием давали интервью представителям Би-би-си и по меньшей мере трех телевизионных каналов. Один репортер из Филадельфии попросил жителя Двадцатой северной пояснить, что он имел в виду под словами «запах смерти». И тот дал ответ, за который тут же ухватились и другие репортеры: «Оттуда пахло очень дурно, очень, по-настоящему дурно».

Потом появилась статья, сообщавшая, что в штате Иллинойс пропали без вести девятьсот шестьдесят человек – мужчин, женщин и детей. Официальный представитель ФБР пояснил в ответ, что все совершеннолетние жители штата вполне имеют право не подавать о себе вестей, если им этого не хочется.

Администрация колледжа Аркхэм предупредила своих учащихся, чтобы они внимательнее отнеслись к возможности преступлений в студенческом городке, хотя, надо сказать, опрошенных студентов достаточно мало заботила собственная безопасность.

– Так странно, что это взволновало жителей города, – заявила Шелли Мэниголд из Висконсина. – Для меня гораздо страшнее думать о положении женщины в американском обществе, чем о том, что делает, запершись у себя в доме, какой-то чокнутый.

Еще «Леджер» сообщила, что в школе у Уолтера Драгонетта почти не было друзей, а оценки варьировались от "а" до «эф». Одноклассники вспоминали, что Уолтера отличало «странноватое» чувство юмора. В свое время он буквально бредил убийствами «Голубой розы» и даже баллотировался под этим именем на должность классного казначея, но набрал всего два голоса. В шестом классе он собирал на улице трупики мелких животных и тренировался, очищая различными способами от мяса их скелеты. В восьмом классе он по секрету показывал друзьям коробку из-под сигар, в которой лежали косточки, как он утверждал, руки пятилетнего ребенка. Те, кто видел, говорили потом, что на самом деле это была обезьянья лапка. В выпускном классе он как-то несколько дней притворялся слепым – приходил в школу в темных очках и с тросточкой, а потом однажды почти сумел убедить классного наставника, что страдает амнезией. За время обучения в старшей школе Карл-Стэндбург он дважды очерчивал мелом на полу спортивного зала контуры лежащих тел. Уолтер сказал Полу Фонтейну и сержанту Хогану, что это были контуры тел людей, которых он на самом деле убил, еще учась в старшей школе.

Драгонетт признался в том, что еще в семьдесят девятом году убил ребенка по имени Уэсли Драм после того, как занимался с ним сексом на заброшенной автостоянке. И еще, когда он учился во втором классе старшей школы, как раз в тот год, когда он баллотировался под именем «Голубая роза» на должность казначея, он убил одну женщину, которая подобрала его, когда Уолтер голосовал на дороге. Он заколол ее армейским кинжалом, когда женщина остановилась на красный свет. Уолтер не мог вспомнить ее имени, но точно помнил, что ударил ее прямо в грудь, а потом – еще два раза, пока до нее доходил постепенно смысл происходящего. Схватив ее кошелек, Уолтер выпрыгнул из машины за несколько секунд до того, как переключился сигнал светофора. Ему было очень стыдно, что он украл кошелек, и Уолтер с удовольствием вернул бы семье этой женщины четырнадцать долларов семьдесят восемь пенсов, которые нашел внутри, если бы кто-нибудь сообщил ему ее адрес.

Обе эти истории соответствовали хронике нераскрытых убийств Миллхейвена. Расчлененное тело пятилетнего Уэсли Драма (правда, обе кисти были на месте) нашли на заброшенной автостоянке за колледжем Аркхэм в семьдесят девятом году, а в восьмидесятом, когда Уолтеру Драгонетту было пятнадцать лет, из машины, задерживающей движение на перекрестке Двадцатой улицы и бульвара Аркхэм, извлекли тело тридцатичетырехлетней матери двоих детей Аннетт Балмер, умершей от глубоких ножевых ранений.

Уолтер с готовностью «оказывал полиции помощь», как назвала это «Леджер» в расследовании нераскрытых убийств прошлого.

Я продолжал листать газету, сознавая постепенно, что волен теперь делать все, что мне захочется. Эйприл Рэнсом выходила постепенно из комы, человек, признавшийся в ее убийстве, был арестован. Маленький сумасшедший монстр, называвший себя Мясником, будет теперь надолго отстранен от своих забав и удовольствий (или что он там испытывал, убивая людей и занимаясь сексом с их трупами). И никакого шестидесятилетнего отставного солдата, вернувшегося из Кореи или Германии, который бродит по Ливермор-авеню в поисках новых жертв. Никакого розового сада на заднем дворе домика убийцы в Пигтауне. Прошлое по-прежнему спало в могилах моих предков на Пайн-Нолл.

Я сложил газету и сделал официантке знак подойти к столику. Когда девушка зашла в мою кабинку, я сказал ей, что понимаю, почему сегодня так трудно сосредоточиться на работе.

– О да, – сказала она потеплевшим голосом. – В Миллхейвене обычно не случаются такие вещи. Это так неожиданно.

9

Когда я позвонил Рэнсому из вестибюля отеля, мне ответил электронный секретарь. Значит, Джон или еще спал или успел уехать в больницу.

Я вернулся к машине, сел за руль, свернул на Ливермор-авеню и, проехав под мостом, направился в сторону Шейди-Маунт.

Мне очень не хотелось возиться со счетчиком автостоянки, поэтому я свернул с Берлин-авеню на одну из боковых улочек и поставил машину перед небольшим домиком из красного кирпича. Из окна второго этажа свисал флаг, а к огромной арке над входной дверью была привязана желтая лента. Я пошел по пустой улице, гадая про себя, пришла ли в сознание Эйприл Рэнсом, и представляя, как она открывает глаза и спрашивает, где она и что с ней произошло.

Я вдруг ясно понял, что сегодня мой последний день в Миллхейвене.

Открывая дверь больницы, я задумался на секунду над тем, как назову свою незаконченную книгу. А потом, впервые за долгое время, книга вдруг проснулась к жизни внутри меня, и тут же захотелось написать главу о детстве Чарли Карпентера. Оно наверняка было сплошным кошмаром. Впервые за несколько месяцев я увидел своих героев в цвете и в трех измерениях, почувствовал, как они вдыхают воздух большого города, думая о том, что им необходимо в этой жизни.

Все это занимало мое внимание, пока я ждал лифта, пока поднимался вверх. Я едва заметил двух полицейских, зашедших вслед за мной в лифт. Рации на поясе обоих громко потрескивали, пока мы поднимались на третий этаж. Выйдя из лифта, я почувствовал, что иду все равно как под охраной. Полицейские обошли меня с двух сторон и свернули в коридорчик, ведущий к посту медсестер.

Я свернул вслед за ними за тот же угол. У поста полицейские повернули направо и стали пробираться к палате Эйприл Рэнсом сквозь непонятно откуда взявшуюся толпу. Эта самая толпа состояла из полицейских, детективов в штатском и нескольких людей, напоминавших гражданских чиновников, и занимала весь коридор от поста медсестер до поворота к палате миссис Рэнсом. Сцена эта неприятно напоминала толпу перед домом Уолтера Драгонетта. Казалось, все собравшиеся разговаривают друг с другом, разбившись на маленькие группки. Над ними висела атмосфера отчаяния и усталости, ощутимая почти физически, как висящий в воздухе сигаретный дым.

Один из копов подозрительно посмотрел на меня, когда я поравнялся со столом медсестер, перед которым сидел почему-то в кресле-качалке офицер Мангелотти. Голова его была обвязана бинтом, на котором виднелось чуть выше правого уха красное пятно. Над качалкой склонился человек с монашеской тонзурой, который что-то тихо говорил Мангелотти. Тот поднял вдруг голову и увидел меня. Человек с лысиной выпрямился и оглянулся. Передо мной была клоунская физиономия и длинный нос детектива Фонтейна.

Губы его изогнулись в печальной улыбке.

– Один мой знакомый хотел бы с вами повидаться, – сказал Фонтейн. Под глазами его висели огромные мешки.

Из коридора, ведущего к палате Эйприл Рэнсом, на меня двинулся полицейский в форме ростом около семи футов.

– Сэр, если вы не работаете в этой больнице, вам придется очистить помещение, – начал он, оттесняя меня назад. – Немедленно, сэр.

– Оставь его в покое, Сонни, – распорядился Фонтейн.

Огромный полицейский обернулся к нему, чтобы убедиться, что правильно расслышал. Наблюдать за ним было все равно что следить за движением большого синего дерева. За спиной полицейского двое мужчин вывезли каталку из одной из палат в конце коридора. На каталке лежало закрытое белой простыней тело. Еще трое полицейских, двое мужчин в белых халатах и еще один – в легком синем костюме вышли из комнаты вслед за каталкой. Лицо последнего мужчины показалось мне знакомым. Прежде чем синее дерево заслонило мне обзор, я успел увидеть Элайзу Морган, прислонившуюся к внутренней стене круглого коридора, чтобы пропустить мимо каталку.

Пол Фонтейн встал рядом с огромным полицейским. Он напоминал ручную обезьянку этого великана.

– Оставьте нас вдвоем, Сонни, – приказал Фонтейн.

Великан прочистил горло и кивнул:

– Есть, сэр.

– Я уже говорил вам, что полицейским вообще не следует выезжать на вызовы в больницы, не так ли? – сказал Фонтейн. Глаза его над мешками были красными. Я вспомнил, что Фонтейн провел бессонную ночь, сначала здесь, в больнице, а потом на Двадцатой северной улице. – Вы знаете, что случилось? – Лицо его было неподвижным, об эмоциях Фонтейна можно было догадаться только по вспыхнувшим глазам.

– Я думал, что найду здесь Джона Рэнсома, – сказал я.

– Мы отвезли его домой, – сказал Фонтейн. – Я думал, что вы побудете с ним.

– О, Господи, – воскликнул я. – Так объясните же наконец, что случилось.

Зрачки его расширились, но лицо оставалось неподвижным.

– Так вы не знаете? – Мужчины в белых халатах провезли мимо каталку, трое полицейских следовали за ними. Мы с Фонтейном оба опустили глаза и посмотрели на маленькое тело под простынями. Я вспомнил, как привалилась к стене Элайза Морган, и неожиданно понял, чье это тело. На секунду мне показалось, что все внутри меня умерло и словно провалилось вниз, в желудок.

– Кто-то... – попытался догадаться я. – Кто-то убил Эйприл Рэнсом?

Фонтейн кивнул.

– Вы читали сегодня утренние газеты? Смотрели новости? Слушали радио?

– Я читал в газете, – сказал я. – Я знаю об этом парне – Уолтере Драгонетте. Вы арестовали его.

– Да, арестовали, – подтвердил Фонтейн, с таким выражением лица, словно речь шла о неудачной шутке. – Арестовали. Но сделали это недостаточно быстро.

– Но он ведь признался в нападении на Эйприл Рэнсом. В «Леджер»...

– Он не признавался в нападении на Эйприл, – сказал Фонтейн. – Он признался в убийстве.

– Но ведь в комнате дежурили Мангелотти и Элайза Морган.

– Медсестра побежала курить, едва заступив на дежурство.

– А что случилось с Мангелотти?

– Пока миссис Морган не было в палате, наш друг Уолтер прошел незамеченным мимо поста медсестер, пробрался в комнату и вырубил Мангелотти с помощью молотка. Или чего-то другого, напоминающего молоток. Наш доблестный полицейский сидел в тот момент у кровати и просматривал записи в своей записной книжке. Вырубив его, наш друг Уолтер тем же молотком забил до смерти миссис Рэнсом. – Он посмотрел на меня, потом на Мангелотти с таким выражением лица, будто прожевал только что что-то кислое. – На этот раз он не стал писать на стенах. А потом он спустился вниз, сел в машину и поехал в магазин за этим своим кругом для электропилы. – Фонтейн снова посмотрел на меня. В усталых глазах его горели злоба и отвращение. – Ему пришлось ждать открытия магазина, поэтому и нам пришлось дожидаться его возвращения. А в это время медсестра вернулась из комнаты отдыха и обнаружила тело. Она тут же позвала врачей, но было уже поздно.

– Так значит, Драгонетт знал, что она вот-вот выйдет из комы?

Фонтейн кивнул.

– Сегодня утром Уолтер звонил справиться о ее состоянии. Наверное, это было последнее, что он сделал перед выходом из дома. Разве это не делает вас счастливым? – Глаза его стали вдруг безумными от ярости, сквозь белки проступили красные ниточки сосудов. Он изобразил, как поднимает телефонную трубку. – "Здравствуйте, я только хотел справиться, как здоровье моего дорогого друга Эйприл Рэнсом. Ой, правда, что вы говорите, ну разве не здорово! тогда я загляну к ней с визитом вежливости, как только отрежу голову парню, который лежит на полу у меня в гостиной. Только позаботьтесь, пожалуйста, о том, чтобы она была в комнате одна, а если это так трудно организовать, пусть с ней не будет никого, кроме офицера Мангелотти – да, да, Мангелотти – два "т".

Фонтейн не считал нужным сдерживать эмоции. Остальные полицейские смотрели на него немного испуганно. Сидящий в кресле-качалке Мангелотти слышал каждое слово, и вид у него был, как у коровы, которую ведут на бойню.

– Ничего не понимаю, – сказал я. – По-вашему, этот парень пошел на такие ухищрения, чтобы обезопасить себя, тем не менее, как только вы окружаете его, он тут же сообщает, что убил не только тех, кого вы найдете у него в доме, но и жертв так называемой «Голубой розы». И еще не очень верится, что ему так повезло, и медсестра вышла из палаты в тот момент, когда он приехал.

Фонтейн сделал шаг назад, глаза его расширились еще больше.

– Вам нравится рассуждать о том, что возможно и что невозможно. Но все эти рассуждения никому не нужны.

– Конечно, нет, но это способно запутать чиновников, – произнес чей-то голос у меня за спиной. Обернувшись, я увидел человека в синем костюме, который вышел из палаты вслед за каталкой с телом Эйприл Рэнсом. Это был начальник Фонтейна, сержант Майкл Хоган.

Он положил руку на локоть Фонтейна.

– Это и есть тот человек, который хотел с вами повидаться, – сказал тот.

Я сразу почувствовал, что вижу перед собой настоящего детектива к которому, возможно, отнесся бы с уважением даже Том Пасмор. От Майкла Хогана веяло силой и авторитетом. Он был красив простой мужественной красотой, напоминавшей героев Кларка Гейбла или Уильяма Холдена. Впрочем, Хоган напоминал обоих, только был больше похож на реального человека, а не на киногероя. Его вполне можно было представить на капитанском мостике шхуны, пересекающей штормовое море, или командующим расстрелом мятежников в тюремном дворе. Его презрительное замечание о чиновниках было вполне в стиле этого человека.

Когда Хоган пожимал мне руку, я осознал, чувствуя себя почти мальчишкой, что мне очень хотелось бы заслужить одобрение этого человека.

И тут среди толпы полицейских и работников больницы он сделал удивительную в этот момент вещь. Он действительно похвалил меня.

– Это вы написали «Расколотого надвое»? – спросил Хоган и продолжал, едва дав мне время кивнуть. – Очень тонкая психологическая вещь. Ты читал, Пол?

– Читал что? – переспросил Фонтейн, изумленный не меньше моего.

– О последних убийствах «Голубой розы».

– О да, – сказал Фонтейн. – Да, разумеется.

– Они были последними до тех пор, пока не объявился Уолтер Драгонетт, – сказал я.

Хоган улыбнулся, словно услышал что-то очень умное.

– Никто из нас не обрадовался его появлению, – сказал он и тут же сменил тему. – Думаю, вы пришли сюда в надежде найти своего друга Рэнсома?

– Да, – кивнул я. – Пытался до него дозвониться, но мне ответил электронный секретарь. Он знает, что произошло, не так ли?

– Да, конечно, – кивнул Хоган. – Когда нам с Полом позвонили по поводу его жены, мы тут же поехали к нему домой.

– Так вы узнали об убийстве Эйприл Рэнсом прежде, чем в нем признался Уолтер Драгонетт? – спросил я. Непонятно почему, это вдруг показалось мне очень важным.

– Пожалуй, достаточно, – оборвал меня Пол Фонтейн. Прежде, чем я сам успел понять скрытый смысл своего вопроса, он уловил в нем завуалированную критику. – Мы должны работать мистер Андерхилл. Если хотите повидаться со своим другом...

Хоган немедленно понял, в чем состояли мои сомнения, и тут же перебил Фонтейна.

– Мы, как правило, узнаем о преступлениях до того, как получаем признания преступников.

– Я знаю это. Гораздо больше меня интересует другое – Уолтер Драгонетт тоже слышал о преступлении до того, как признался в нем?

– Это было настоящее, чистое признание, – твердо заявил Фонтейн.

Он злился все больше и больше, и Хоган снова поспешил вмешаться.

– Уолтер знал, где лежит Эйприл, хотя эту информацию старались не разглашать. В Миллхейвене восемь больниц, но, когда мы спросили Уолтера, где лежит Эйприл, он тут же назвал Шейди-Маунт.

– А он знал номер комнаты?

– Нет, – сказал Хоган.

– Да, – почти одновременно заявил Фонтейн.

– Пол хочет сказать, что Уолтер знал, на каком этаже ее палата. Он не мог знать этого, не побывав здесь.

– Но как он все-таки узнал, куда ее поместили? – недоумевал я. – Не думаю, что дежурные давали звонившим информацию об Эйприл Рэнсом.

– У нас не было пока времени подробно допросить мистера Драгонетта, – сказал Хоган.

Полицейские в форме, ходившие по коридору до палаты Эйприл Рэнсом и обратно, замедляли шаг, проходя мимо нас.

– Вы можете встретиться со своим другом Рэнсомом на Армори-плейс, – сказал Хоган. – Он ждет там, когда Пол начнет допрашивать Драгонетта. Мне кажется, тебе пора туда отправляться, Пол. – Хоган снова повернулся ко мне. – Вы знаете, где находится Армори-плейс? – Я кивнул. – Следуйте за Полом, можете поставить машину на стоянке перед зданием. Я разрешаю вам с мистером Рэнсомом присутствовать при допросе. Ты не возражаешь? – спросил он Фонтейна.

Тот кивнул.

Внизу пожилая женщина, сидевшая за одним из компьютеров, буквально подпрыгнула, увидев нас, словно по ее стулу пропустили заряд электрического тока. Убийство Эйприл Рэнсом взбудоражило всю больницу. Фонтейн сказал, что будет ждать меня на стоянке перед больницей.

– Я знаю, как добраться до управления полиции, – напомнил ему я.

– Да, но, если вы попытаетесь без меня проникнуть на автостоянку, вас могут по ошибке принять за репортера.

Я пересек улицу и прошел к машине, но прежде чем я успел вставить ключ в замок «понтиака», из двери дома с флагом и желтой лентой вывалился грузный мужчина в шортах и синей рубашке.

– Стой, где стоишь, – крикнул он мне. – Нам есть о чем поговорить.

Я отпер дверь и подождал, пока он пересек лужайку перед домом. У мужчины был огромный живот, тонкие волосатые ноги и багровая от ярости бульдожья физиономия. Остановившись на расстоянии десяти футов, он нацелил мне в грудь указательный палец.

– Вы что, видите где-нибудь поблизости знак «Больничная стоянка»? Эта улица – не для ваших машин. Для вас есть платные стоянки или стоянка перед больницей. Я устал от подобного насилия!

– Насилия? Вы, видимо, не вполне понимаете, что значит это слово. – Я открыл дверцу машины.

– Подождите-ка, – он обошел вокруг машины, по-прежнему целясь пальцем мне в грудь. – Это наша территория. Я заплатил кучу денег, чтобы поселиться в этом районе, а люди вроде вас ведут себя так, словно здесь городской парк. Сегодня утром какой-то парень сидел на моем газоне – на моем газоне! Вылез из своей машины, посидел на моей травке, как у себя дома, а потом отправился в больницу.

– Наверное, ваша желтая лента заставила его почувствовать себя как дома, – я сел в машину.

– Что это, черт побери, означает?

– Он подумал, что это свободная страна, – пока я заводил машину, он успел сказать мне все, что думает о такой свободе. Он настоящий патриот, и у него есть множество мыслей по этому поводу, которые люди вроде меня просто не способны понять.

10

Я ехал вслед за синим «седаном» Пола Фонтейна по городу, казавшемуся пустым и заброшенным.

Однако иллюзия пустоты развеялась, как только мы проехали вход в управление полиции на Армори-плейс. Статьи в утренних газетах собрали здесь не меньше ста человек народу. Толпа стояла не только на ступенях здания, но и на площади между ним и городской ратушей. На самом верху какой-то мужчина кричал что-то в мегафон. В толпе бегали операторы с камерами, снимавшие всю эту сцену для вечерних новостей.

В конце площади синий «седан» повернул направо, потом снова направо, на неразмеченную улицу, в конце которой виднелся знак «Проезд закрыт. Только для полицейских машин».

С обеих сторон улица была огорожена высокими стенами из красного кирпича. Я проехал вслед за «седаном» Фонтейна на прямоугольную автостоянку, забитую полицейскими машинами. Полицейские в форме, казавшиеся карликами на фоне высоких стен, болтали, привалившись к машинам. В дальнем конце стоянки виднелась стена полицейского управления. Несколько полицейских повернули головы в мою сторону, когда «понтиак» въехал на стоянку. Когда я остановил машину рядом с синим «седаном», двое тут же появились возле моей двери.

Фонтейн вышел из машины и сказал им.

– Не стреляйте, это со мной.

Не оглядываясь, он пошел к металлической черной двери заднего входа в управление. Двое копов отошли в сторону, и я поспешил за ним.

Словно старое школьное здание, полицейское управление состояло из длинных извилистых коридоров с исцарапанными деревянным полами, дверей с мутным стеклом и обшарпанных лестниц. Фонтейн прошел мимо доски, увешанной объявлениями, в дежурку, где голый по пояс мужчина поинтересовался у него:

– Как Мангелотти?

– Остывает, – коротко бросил Фонтейн.

Он почти бегом взобрался по лестнице на второй этаж и толкнул дверь с надписью «Отдел по расследованию убийств». Я прошел за ним, и шестеро мужчин, сидящих за столами, буквально застыли, пораженные, при виде меня.

– Он со мной, – сказал Фонтейн. – Давайте сразу перейдем к делу и допросим этот кусок мышиного дерьма. Дадим ему шанс объясниться.

Сотрудники мгновенно потеряли ко мне всякий интерес. Фонтейн снял пиджак и повесил его на спинку стула. На столе его лежали грудой папки с делами и отдельные документы.

– Давайте вспомним информацию обо всех нераскрытых убийствах в городе и начнем дело с чистого листа. Тогда каждый уйдет домой довольным и счастливым.

Он закатал рукава. В комнате пахло потом и сигаретным дымом.

– А теперь постарайся не терять голову, – сказал какой-то мужчина из глубины кабинета.

– Постараюсь, – пообещал Фонтейн.

– Скажи-ка, Пол, – заговорил детектив с пухлым круглым лицом. – Тебе не приходило в голову – впрочем, я почти уверен, что приходило, что арестованный тобою парень сумел придать этому выражению новый смысл.

– Очень благодарен тебе за это тонкое замечание, – сказал Фонтейн. – Пожалуй, когда парень проголодается, я пошлю к нему одного из вас, чтобы вы выяснили с ним этот вопрос.

– Пол, мне это только кажется или здесь действительно появился странный запах? – Детектив потянул носом воздух.

– А, запах, – протянул Фонтейн. – Знаете, что сказал наш друг, когда ему указали на его запах?

– Если не являешься частью решения, являешься частью проблемы? – предположил один из полицейских.

– Не совсем. Он сказал – цитирую: «Я собирался что-нибудь предпринять по этому поводу».

Все присутствующие засмеялись. Фонтейн стоически переносил их выходки, словно старый добрый папаша, прощавший сыновьям их ребячество.

– Джентльмены, джентльмены, – сказал он. – Я привел здесь точные слова подозреваемого. Он – человек с добрыми намерениями. И действительно собирался начать бороться с запахами, которые раздражали его так же, как и его соседей. – Он театрально воздел к небу руки и повернулся на триста шестьдесят градусов.

Скрытая связь, которую я почувствовал, едва войдя в эту комнату, вдруг дошла до моего сознания. Эти люди были очень похожи на членов похоронной команды. Детективы из отдела по расследованию убийств казались такими же эмоциональными необычными личностями, как Бегун, Крысолов и другие. Они имели дело со смертью каждый день, и им ничего не оставалось, кроме как научиться шутить по этому поводу.

– Все готово для записи в номере один? – спросил Фонтейн.

– Шутишь? – откликнулся детектив с пухлым лицом. Белокурые волосы напоминали перья, а большие голубые глаза его были расставлены широко, как у быка. – Малыш готов к пуску.

– Хорошо, – сказал Фонтейн.

– А мы можем, хм, понаблюдать за этим, если нам захочется? – спросил белокурый детектив.

– Я хочу посмотреть, я хочу посмотреть, – затянул широкоплечий детектив с густыми усами.

– Кто хочет, может сесть в кабине вместе с мистером Андерхиллом и мистером Рэнсомом, – сказал Фонтейн, стараясь, чтобы голос его звучал как можно многозначительнее.

– Сообщите нам время, – сказал детектив, сидящий в другом конце комнаты, тот самый, который советовал Фонтейну не терять головы. Это был худощавый мужчина с кожей цвета некрепкого кофе и почти интеллигентным ироничным лицом. Единственный из присутствующих в комнате, он сидел за столом в пиджаке от костюма.

– Мои коллеги немного похожи на вампиров, – сказал Фонтейн, обращаясь ко мне.

– Эти парни напоминают мне Вьетнам, – сказал я.

Что-то внутри Фонтейна вдруг едва заметно переменилось.

– Так вы были там? Там и познакомились с Рэнсомом?

– Я встретил его там, но знал еще с Миллхейвена.

– Вы тоже учились в Брукс-Лоувуд?

– В Холи-Сепульхре, – ответил я. – Я вырос на Шестой южной улице.

– Наш Бастиан тоже из этого района.

Бастиан оказался тем самым падшим ангелом с белокурыми волосами и широко посаженными голубыми глазами.

– Я ходил на спортивные обеды в вашу школу, – сказал он. – Когда играл в футбол за приют святого Игнация. Я помню вашего тренера. Любопытная личность.

– Христос никогда не пропустил бы мяча, – произнес я, имитируя речь тренера.

– Христос стоял на воротах, – подхватил Бастиан, хватаясь рукой за сердце и указывая пальцем куда-то вдаль.

– В душе его жила воля к победе. Он знал, что все против него, но он также знал, что к концу дня победа останется за ним, – я знал эту речь куда лучше Бастиана, так как в течение трех лет мне приходилось слушать ее почти каждый день.

– Добродетель – подхватил Бастиан. – Добродетель что?

– Добродетель – могучий...

– Могучий огонь, – завопил детектив. Теперь он напоминал мистера Скунхейвена гораздо больше, чем я.

– Да, так все и было, – сказал я. – В нагрузку к гамбургерам и гавайскому пуншу.

– Что ж, теперь, когда мы готовы приступить к допросу, – прервал нас Фонтейн, – Бастиан, выведи Драгонетта из камеры и помести его в номер первый. Все остальные, кто хочет посмотреть, могут собираться и идти.

В этот момент я понял вдруг, что он вовсе не пытался оставить меня позади, когда бежал по лестнице. Просто предстоящий допрос так возбуждал Фонтейна, что ему не терпелось приступить как можно скорее.

Фонтейн двинулся к двери, за ним последовали чернокожий детектив и здоровяк с пышными усами. Бастиан вышел из комнаты через боковую дверь и пошел по узкому коридору, который я мельком заметил, когда шел сюда.

Мы все направились в центральную часть здания. В коридоре было немного прохладнее, чем в кабинете.

– Сначала самое главное, – сказал Фонтейн, входя в комнату с открытой дверью. Люминесцентное освещение высвечивало два стола и множество разномастных стульев. Трое мужчин, пьющих кофе за одним из столов, подняли глаза на Фонтейна.

– Ты был в больнице? – спросил один из них.

– Только что вернулся. – Фонтейн подошел к одному из кофейных автоматов, взял из стопки плотный бумажный стаканчик и налил себе кофе.

– Как Мангелотти?

– Мы можем потерять его, – он отхлебнул из чашки.

Я тоже налил себе кофе.

На дальней стене буфета висел огромный прямоугольник белой бумаги с какими-то именами, написанными красным и черным маркером. Она была поделена на три части – три смены дежурств отдела по расследованию убийств. Первой сменой командовал лейтенант Маккендлесс. В этой смене было двое сержантов – Майкл Хоган и Уильям Грейдер. Из списка имен, написанных красным и черным под фамилией Хогана, мне бросилось в глаза одно – Эйприл Рэнсом. Оно было написано красным.

Двое наших спутников тоже налили себе кофе и представились. Чернокожего детектива звали Уилер, а усатого здоровяка – Монро.

– Знаешь, чем меня больше всего раздражают эти люди, собравшиеся снаружи? – спросил Монро. – Если бы они хоть что-то соображали, то кричали бы «ура» по поводу того, что мы засадили наконец этого парня за решетку.

– Ты хочешь сказать, что тебе нужна благодарность? – спросил Фонтейн, допив вторую чашку кофе и выходя из буфета. – Единственное, что могу сообщить тебе приятного, это что за следующие несколько часов мы многое сможем обвести черными чернилами.

Мы вышли в дверь с другой стороны буфета и оказались в незнакомой мне части здания. Пол покрывал серый линолеум, стены были покрашены голубой краской, а окна были чистыми и прозрачными. Здесь работали кондиционеры, и в коридоре было почти прохладно. Мы завернули за угол, и Джон Рэнсом поднял глаза, услышав наши шаги. Он выглядел не более отдохнувшим, чем Фонтейн. На Джоне были брюки цвета хаки и белая рубашка, он наверняка помылся и побрился перед или сразу после сообщения об убийстве жены. Джон напоминал полупустой мешок. Интересно, сколько он сидел тут один.

– Господи, Тим, я так рад, что ты здесь, – он вскочил и буквально бросился ко мне. – Так ты все знаешь? Они сказали тебе?

– Детектив Фонтейн рассказал мне, что случилось, – не хотелось говорить Джону, что я видел, как вывозят из палаты тело Эйприл. – Мне очень жаль, Джон.

Рэнсом поднял руки, словно пытаясь поймать что-то в воздухе.

– Это просто неправдоподобно. Он узнал, что Эйприл становится лучше, этот монстр, он узнал, что Эйприл может очнуться...

Фонтейн сделал шаг в его сторону.

– Мы разрешим вам и вашему другу наблюдать за касающейся вас частью допроса, – сказал он. – Вы по-прежнему этого хотите?

Рэнсом кивнул.

– Тогда позвольте показать вам, где вы будете сидеть. Хотите кофе?

Рэнсом покачал головой, и Фонтейн провел нас мимо стеклянной стены большой затемненной комнаты, где несколько человек сидели и курили, ожидая, пока им начнут задавать вопросы.

Фонтейн знаком велел Уилеру отпереть светлую деревянную дверь. В шести-семи футах вниз по коридору виднелась точно такая же дверь с синей табличкой, на которой красовалась единица. Фонтейн сделал мне знак войти, и я оказался в темном квадратном помещении, где стояли шесть стульев и деревянный стол. Перед столом было окно, выходившее в другую комнату, которая была ярко освещена, и за находившимся там металлическим столом сидел, чуть наклонившись, молодой человек в белой футболке. Он бесцельно водил по столу красную алюминиевую пепельницу. Лицо его было лишено какого-либо выражения.

Я уселся на последний стул в ряду, рядом сел детектив Уилер, за ним Джон Рэнсом. Он невольно застонал при виде Уолтера Драгонетта, и лишь спустя несколько секунд опустился на стул рядом с чернокожим детективом. Монро сел по другую сторону от Джон? Все было устроено так, чтобы в случае необходимости детективы могли бы унять Рэнсома.

Фонтейн тоже вошел внутрь.

– Драгонетт не может ни видеть, ни слышать вас, – сказал он. – Но все же прошу вас не издавать громких звуков и не касаться стекла руками. Хорошо?

– Конечно, – кивнул Рэнсом.

– Я вернусь, когда первая часть допроса будет закончена.

Он вышел, а Уилер встал и закрыл за ним дверь. Уолтер Драгонетт напоминал человека, скучающего в аэропорту в ожидании рейса.

Время от времени он улыбался, слыша позвякивания пепельницы, которую гонял по столу. Услышав звук ключа, поворачиваемого в замочной скважине, Уолтер оставил пепельницу и оглянулся.

Офицер в форме пустил в комнату для допросов Пола Фонтейна. Под мышкой его была зажата папка, а в руках Пол нес два стаканчика кофе.

– Привет, Уолтер, – сказал он.

– Привет, – ответил Драгонетт. – Я вас помню – мы виделись утром. Он повернулся, следя за Фонтейном, движущимся к столу. – Теперь мы можем наконец поговорить?

– Я купил тебе кофе, – сказал Фонтейн.

– О, спасибо, но я не пью кофе, – Драгонетта как-то странно передернуло.

– Как хочешь, – Фонтейн снял с одной из чашечек пластиковую крышечку и кинул ее в корзину для бумаг. – Может, передумаешь?

– Кофеин вреден для здоровья.

– Куришь? – Фонтейн положил на стол почти полную пачку «Мальборо»

– Нет, но не возражаю, если будете курить вы.

Фонтейн поднял брови и вынул из пачки сигарету.

– Я хочу в самом начале сказать одну вещь, – заявил Драгонетт.

Фонтейн прикурил от спички, выпустил облако дыма и знаком успокоил Уолтера.

– Ты сможешь сказать все, что захочешь, Уолтер, но сначала нам надо выполнить кое-какие формальности.

– Извините.

– Ничего, Уолтер. Пожалуйста, сообщи мне свое имя, адрес и дату рождения.

– Мое имя – Уолтер Дональд Драгонетт, мой адрес дом номер тридцать четыре двадцать один по Двадцатой северной улице, я живу там всю жизнь с тех пор, как родился двадцатого сентября тысяча девятьсот шестьдесят пятого года.

– И вы отказались от присутствия защитника.

– Я найму адвоката позже. Сначала мне хотелось поговорить с вами.

– Единственное, что мне осталось тебе сообщить, это что наш разговор записывается на видеопленку, чтобы впоследствии на нее можно было сослаться.

– О, это хорошая идея, – Драгонетт посмотрел сначала в потолок, потом через плечо, затем с улыбкой показал пальцем в нашу сторону. – Я понял. Камера за этой зеркальной стеной, да?

– Нет, – ответил Фонтейн.

– А она уже включена? Вы уверены, что она работает?

– Да, она включена.

– Так значит, мы можем начинать?

– Мы уже начинаем, – заверил его Фонтейн.

11

Я привожу здесь запись разговора, который мы видели:

Уолтер Драгонетт. – О'кей. Я хочу сказать вам одну вещь прямо сейчас, потому что вам важно это знать. Меня изнасиловали, когда я был маленьким мальчиком, семи лет от роду. Человек, сделавший это, был нашим соседом по фамилии Лансер. Имени его я не знаю. Через год после этого он уехал. Он приглашал меня в свой дом, а потом – ну, вы понимаете, – делал со мной все эти гнусные штуки. Я ненавидел все это. И сейчас, когда я думаю, как здесь оказался и все такое, мне кажется, что причиной всему мистер Лансер.

Пол Фонтейн. – Вы когда-нибудь кому-нибудь рассказывали об этом мистере Лансере? Вы рассказали матери?

У.Д. – Как я мог? Я не знал даже, как рассказать об этом самому себе. Кроме того, не думаю, чтобы мама мне поверила. Потому что она симпатизировала мистеру Лансеру. Он помогал поддерживать престиж нашего района. Знаете, кем он был? Он был фотографом – фотографировал детей и младенцев. Ну да, фотографировал. Он и меня фотографировал без одежды.

П.Ф. – Это все, что он делал?

У.Д. – О, нет! Разве я не сказал, что этот человек насиловал меня. Вот что он делал. Принуждал заниматься с ним сексом. Это очень важная часть. Заставлял меня играть с его... ну с этой штукой. Я должен был брать его в рот и все такое, а он фотографировал меня. Интересно, попали ли эти снимки в порножурналы. У него было много журналов с фотографиями маленьких мальчиков.

П.Ф. – Ты тоже делал фотографии, да, Уолтер?

У.Д. – Вы их видели? Те, что в конверте?

П.Ф. – Да.

У.Д. – Теперь вы знаете, почему я их делал.

П.Ф. – Ты фотографировал только по этой причине?

У.Д. – Не знаю. Мне было необходимо это делать. Очень важно все помнить, очень важно. И была еще одна причина.

П.Ф. – Что же это за причина.

У.Д. – Я использовал их, чтобы решить, что хочу съесть. Когда приходил домой с работы. Поэтому я иногда называл пакетик с фотографиями своим меню. Это был реестр всего, что имелось в моем распоряжении. Я все собирался разложить эти фотографии в альбом, с именами и все такое. Но вы арестовали меня раньше, чем я успел это сделать. Только не думайте, я не сержусь. Я ведь не сумасшедший и понимаю: дело в том, чтобы снять эти карточки, а не в том, чтобы засунуть их в альбом.

П.Ф. – И это помогало вам выбирать, что вы хотите съесть.

У.Д. – Это было меню. Как в ресторанах, где в меню есть фотографии блюд. К тому же, можно пройти вдоль реки памяти и снова испытать уже пережитое. Ведь даже после того, как ты использовал то что было на фотографии, она становится своего рода трофеем – как голова убитого животного, которую вешают на стенку. Потому что я уже давно понял, кто я. Я – охотник. Хищник. Поверьте мне, я не выбрал бы все это сам. Ведь это такая тяжелая работа, и надо держать все в секрете. Но моя участь сама меня выбрала.

П.Ф. – Расскажи мне, в какой момент ты понял, что ты хищник.

У.Д. – О! Ну что ж, сначала я прочитал книгу «Расколотый надвое». Там говорилось о развратном копе, который обнаружил, что убил нескольких человек, и покончил жизнь самоубийством. Это была книга о Миллхейвене. Я знал все улицы, на которых происходило действие. И это было очень интересно, особенно после того, как мама сказала мне, что книга основана на реальных событиях. И так я узнал от нее, что действительно существовал человек, который убивал людей и писал над их телами слова «Голубая роза». Но только это был не полицейский.

П.Ф. – Не полицейский?

У.Д. – Это не мог быть полицейский, не мог. Никоим образом. Никоим. Образом. Этот детектив в книге – он вовсе не был хищником. Я знал это – не знал только, как вы называете таких людей. Но кто бы это ни был, он был словно моим родным отцом. Он был таким же как я, но превзошел меня. Ведь тогда я убивал лишь небольших зверьков, просто для практики, чтобы понять, как это. Кошек и собак. Много кошек и собак. Берешь нож – и все очень просто. Самое трудное – очистить потом скелетики. Никто даже не представляет, какая это тяжелая работа. Приходится скрести, а запах бывает иногда такой ужасный.

П.Ф. – Ты решил, что убийца «Голубой розы» – твой отец?

У.Д. – Нет. Но я думал, что он мой настоящий отец. Независимо от того, от него я родился или нет. Мама мало рассказывала мне об отце. Так что им мог оказаться кто угодно. Но прочитав эту книгу и поняв, как реально все, что в ней описано, я понял, что похож на настоящего сына этого человека, потому что готов пойти по его стопам.

П.Ф. – И поэтому несколько недель назад вы решили повторить то, что сделал он?

У.Д. – Вы заметили? Я не был уверен, что кто-нибудь заметит.

П.Ф. – Заметит что?

У.Д. – Вы знаете. Вы почти произнесли это.

П.Ф. – Скажи это сам.

У.Д. – Места. Все было в тех же местах. Ведь вы знали, правда?

П.Ф. – Те первые убийства «Голубой розы» были слишком давно.

У.Д. – Такое невежество просто непростительно. Вы ничего не заметили, потому что ничего не знали. По-моему, это очень непрофессионально.

П.Ф. – Что ж, согласен с тобой.

У.Д. – Еще бы. Все это такая дешевка!

П.Ф. – Ты так старался воссоздать убийства «Голубой розы», а никто ничего не заметил. Я имею в виду детали.

У.Д. – Люди никогда ничего не замечают. Это отвратительно. Они не заметили даже исчезновения всех этих людей. А теперь, наверное, никто не заметит, что меня арестовали, и не обратит внимания на то, что я сделал.

П.Ф. – Можешь не беспокоиться на этот счет, Уолтер. Ты становишься очень знаменитым. Ты уже почти звезда.

У.Д. – Но это тоже неправильно. Во мне ведь нет ничего особенного.

П.Ф. – Расскажи мне об убийстве мужчины на Ливермор-стрит.

У.Д. – Мужчины на Ливермор-стрит? Просто какой-то парень. Я ждал, притаившись в проходике под отелем. Вошел мужчина. Это было около полуночи. Я задал ему какой-то вопрос – не помню какой. Кажется, спросил, не поможет ли он мне внести кое-что в отель через задний вход. Он остановился. Потом я, кажется, сказал, что заплачу ему пять баксов. Мужчина сделал шаг в мою сторону, и я ударил его ножом в грудь. Я продолжал колоть его, пока он не упал. Потом я написал на кирпичной стене слова «Голубая роза». Специально принес с собой маркер, и он прекрасно сработал.

П.Ф. – Ты можешь описать этого человека? Его возраст, внешность, одежду?

У.Д. – Самый обычный, простой парень. Лет, наверное, около тридцати. Но я не уверен – там было темно.

П.Ф. – А как все было с женщиной?

У.Д. – О, с миссис Рэнсом. Ну, тут все совсем по-другому. С ней я был знаком.

У.Д. – Откуда ты ее знал?

У.Д. – Я не знал ее в полном смысле этого слова – так, чтобы разговаривать с ней и все такое. Но я знал, кто она. Мама оставила после смерти кое-какие деньги – около двадцати тысяч долларов, и я хотел удачно поместить их. Поэтому я ходил в фирму «Барнетт энд компани» к мистеру Ричарду Мюллеру, который занимался размещением моих денег. Я встречался с ним примерно раз в месяц – ходил туда, пока там не стало как-то неприятно. А миссис Рэнсом занимала кабинет рядом с кабинетом мистера Мюллера, и я видел ее почти каждый раз, когда заходил туда. Она была по-настоящему красивой женщиной. Мне она очень нравилась. А потом в газете напечатала ее фотографию – она получила большую премию. И я решил сделать ее второй жертвой «Голубой розы», в номере двести восемнадцать.

П.Ф. – Как вам удалось заманить ее в отель?

У.Д. – Я позвонил ей в офис и сказал, что хочу сообщить что то важное о мистере Мюллере. Дал понять, что это что-то по-настоящему плохое. Настаивал на том, чтобы мы встретились именно в отеле – сказал, что живу там. Мы встретились в баре, и я сказал, что должен показать ей важные документы у себя в номере, потому что боюсь выносить их оттуда. Я знал, что номер двести восемнадцать свободен, потому что осмотрел его перед обедом, прокравшись через задний вход. В «Сент Элвин» очень плохие замки, а в коридорах почтя никогда не бывает народу. Миссис Рэнсом сказала, что согласна пойти в номер посмотреть документы, и, как только мы оказались внутри, я вонзил в нее нож.

П.Ф. – Это все, что ты сделал?

У.Д. – Нет, еще я избил ее. Об этом было даже в газетах.

П.Ф. – А сколько раз ты ударил миссис Рэнсом ножом?

У.Д. – Семь, может, восемь. Что-то около этого.

П.Ф. – А куда пришлись удары?

У.Д. – В грудь и в живот. Точно не помню.

П.Ф. – На этот раз ты не фотографировал?

У.Д. – Я фотографирую только дома.

П.Ф. – Прежде чем подняться в номер, вы прошли через вестибюль?

У.Д. – Да, прошли через вестибюль и поднялись на лифте.

П.Ф. – Но дежурный портье утверждает, что не видел в ту ночь миссис Рэнсом.

У.Д. – Действительно не видел. И мы тоже его не видели. «Сент Элвин» – это вам не «Форшеймер». Эти ребята не очень любят сидеть на своем месте.

П.Ф. – А как ты вышел из отеля?

У.Д. – Спустился по лестнице и прошел через заднюю дверь. Не думаю, чтобы кто-нибудь меня видел.

П.Ф. – Ты думал, что убил ее.

У.Д. – В этом-то и заключалась моя идея.

П.Ф. – Расскажи мне, что ты делал сегодня утром?

У.Д. – Все утро?

П.Ф. – Давай оставим пока что в покое Альфонсо Дейкинза и сосредоточимся на миссис Рэнсом.

У.Д. – О'кей. Дайте мне секунду подумать. Ну хорошо. Сегодня утром я был очень встревожен. Я знал, что миссис Рэнсом становится лучше, и...

П.Ф. – Откуда ты это знал?

У.Д. – Сначала я обнаружил, в какую больницу ее поместили. Позвонил в Шейди-Маунт, представился ее мужем и спросил, не могут ли они соединить меня с палатой миссис Рэнсом. Я собирался обзвонить таким образом все больницы, пока не наткнусь на нужную мне. И начал с Шейди-Маунт только потому, что знаю ее лучше других. Из-за мамы. Она ведь там работала, вы знаете?

П.Ф. – Да.

У.Д. – Хорошо. Итак, я позвонил и спросил, не соединят ли меня с палатой, и дежурная ответила, что там нет отдельного телефона, и если я действительно ее муж, я должен это знать. Впрочем, я должен был и сам догадаться, где она. Всех женщин вроде миссис Рэнсом помещают в случае чего в Шейди-Маунт. Мама говорила мне это еще в детстве. Мне очень неприятно критиковать вас, но вы даже не попытались ее спрятать. Это очень непрофессионально, если вас интересует мое мнение.

П.Ф. – Итак, вы узнали, что она находится в Шейди-Маунт. Но как вы добыли сведения о ее состоянии? И как узнали номер ее палаты?

У.Д. – О, это было совсем уж просто. Как вы уже знаете, моя матушка работала когда-то в Шейди-Маунт. Иногда она, конечно же, брала меня с собой, и еще многих из тех, кто работает в больнице. Они были мамиными подругами – Клеота Уильямз, Марджи Май-стер, Бадж Дьюдроп. Мэри Грэбел. У них была целая компания – ходили вместе выпить кофе и все такое. Когда умерла моя мама, я подумывал, не убить ли мне Бадж или Мэри, чтобы ей не было одиноко на том свете. Потому что мертвые – такие же люди, как мы с вами. И им очень многое необходимо. Они все время на нас смотрят, и им тоскливо от того, что они уже не живые. У нас есть вкус, цвет, запахи, чувства, а у них ничего этого нет. Они смотрят на нас, ничего не упуская из виду. Они всегда видят со стороны, что с нами происходит, а мы не можем этого видеть. Мы слишком заняты своими мыслями обо всех этих вещах и понимаем все неправильно, а значит, пропускаем девяносто процентов того, что происходит.

П.Ф. – Я по-прежнему не понимаю, как ты узнал...

У.Д. – О, Господи, конечно же, не понимаете. Извините меня, пожалуйста. Мне действительно очень жаль. Так я рассказывал о подругах моей матери, не правда ли? Иногда мне кажется, было бы хорошо, если бы мой рот застегивался на молнию. Так вот, Клеота умерла, Марджи Майстер ушла на пенсию и переехала во Флориду, а вот Бадж Дьюдроп и Мэри Грэбел по-прежнему работают в Шейди-Маунт. Правда, Бадж почему-то решила, что я стал плохо себя вести после смерти матери, и перестала даже со мной разговаривать. Я пожалел, что не убил ее. Я спас ей жизнь, а она воротит от меня нос!

П.Ф. – Но другая подруга вашей матери, Мэри Грэбел...

У.Д. – Она по-прежнему помнит, как мама приводила меня туда маленьким мальчиком и все такое, и, конечно, я забегаю иногда в Шейди-Маунт, чтобы ублажить толстушку. Поэтому все оказалось проще простого. Я забежал в больницу во время ланча, и мы долго болтали с Мэри. Она, конечно же, рассказала мне об их знаменитой пациентке, о том, что у нее дежурит постоянно сиделка и полицейский. И сказала, что ей уже лучше и что лежит она на третьем этаже. А противная старая Бадж Дьюдроп все время делала вид, что копается в картотеке. Она слишком боится меня, чтобы высказать свою неприязнь открыто. Только корчит всякие гримасы. Я все узнал и понял, что делать дальше.

П.Ф. – И эта самая Мэри Грэбел рассказала вам, что сиделка миссис Рэнсом каждый час выходит покурить?

У.Д. – Нет, тут мне просто повезло. Она просто вышла из палаты в тот самый момент, когда я шел по коридору. Я быстро вошел туда, быстро все сделал и быстро вышел.

П.Ф. – Расскажите об офицере, сидевшем в комнате.

У.Д. – Что ж, его мне, конечно, тоже пришлось убить.

П.Ф. – Ты в этом уверен?

У.Д. – В чем именно – в том, что должен был его убить или том, что убил?

П.Ф. – Не уверен, что понимаю разницу.

У.Д. – Я просто... ну ладно, забудьте об этом. Я не очень хорошо помню сидевшего в палате офицера. Все надо было делать быстро, и я очень волновался. Но я знаю, я слышал, как вы сами сказали кому-то, что тот офицер из больницы умер. Вы проходили мимо камер, и я расслышал ваши слова. Вы сказали «умер».

П.Ф. – Я преувеличивал.

У.Д. – О'кей. Значит, я тоже преувеличивал. Когда сказал, что убил его.

П.Ф. – Хорошо, и как же ты пытался убить полицейского.

У.Д. – Я плохо помню, у меня мутится в голове. Я был так перевозбужден.

П.Ф. – А что случилось с молотком? Когда ты вернулся домой, у тебя его не было.

У.Д. – Я выкинул его. Бросил в реку по пути из больницы.

П.Ф. – Ты бросил его в Миллхейвен-ривер?

У.Д. – С моста, рядом с «Зеленой женщиной». Там нашли когда-то мертвую проститутку.

П.Ф. – О какой мертвой женщине ты говоришь сейчас, Уолтер? Еще об одной из своих жертв?

У.Д. – О, Господи, да вы совсем ничего не помните. Конечно же, это не я ее убил. Я говорю о том, что случилось очень давно. Эта женщина была матерью Уильяма Дэмрока, того самого полицейского. Он тоже был там – он был совсем маленьким, и его нашли полумертвого на берегу реки. Неужели вы не читали? Ведь обо всем этом написано в «Расколотом надвое».

П.Ф. – Не уверен, что понимаю, зачем тебе потребовалось приплетать сюда эту историю?

У.Д. – Просто потому, что я об этом думал. Проезжая по мосту, я увидел бар «Зеленая женщина» и вспомнил, что случилось давным-давно на берегу реки – ту женщину – проститутку – ее несчастного ребенка, который вырос и стал Уильямом Дэмроком. В книге его звали Эстергаз. Итак, я ехал через мост. И думал о женщине и ее ребенке – я всегда думаю о них, когда проезжаю там, мимо «Зеленой женщины». Потому что все это связано с убийствами «Голубой розы». Они ведь так и не поймали убийцу, правда? Ему все сошло с рук. Если, конечно, вы не настолько глупы, чтобы считать, будто это действительно был Дэмрок.

П.Ф. – Честно говоря, сейчас меня гораздо больше интересуешь ты.

У.Д. – Ну что ж, я выбросил молоток в реку из окна машины. А потом поехал прямо домой, и там меня уже ждали вы. И я понял, что пришло время рассказать обо всем правду. Чтобы все вышло наконец наружу.

П.Ф. – Что ж, мы благодарны тебе за сотрудничество, Уолтер. Но прежде чем мы сделаем перерыв, мне хотелось бы уточнить одну деталь. Ты сказал, что подруга твоей матери – сейчас посмотрю, как ее звали – ага, Бадж Дьюдроп, перестала разговаривать с тобой после ее смерти. Ты можешь предположить, почему она так поступила?

У.Д. – Нет.

П.ф. – Нет? Не имеешь ни малейшего представления?

У.Д. – Я же сказал вам. Понятия не имею.

П.Ф. – А как умерла твоя мать?

У.Д. – Просто умерла. Во сне. Тихо и мирно, так, как ей всегда хотелось.

П.Ф. – Твоя мама ведь была бы очень расстроена, если бы узнала о твоих развлечениях, не так ли, Уолтер?

У.Д. – Да, думаю вы правы. Ей очень не нравилось в свое время, когда я препарировал животных.

П.Ф. – Она рассказывала об этих опытах своим подругам?

У.Д. – О, нет. Хотя, может быть Бадж...

П.Ф. – И она ведь не знала, что ты убивал людей?

У.Д. – Нет, конечно, не знала.

П.Ф. – Она задавала когда-нибудь вопросы, от которых тебе становилось не по себе? Подозревала что-нибудь?

У.Д. – Я не хочу говорить об этом.

П.Ф. – Как ты думаешь, что она рассказала своей подруге Бадж?

У.Д. – Она никогда не говорила об этом, но, наверное, мама действительно что-то ей рассказала.

П.Ф. – Потому что Бадж вела себя так, как будто боится тебя?

У.Д. – Она и должна была меня бояться.

П.Ф. – Уолтер, мама никогда не находила твоих так называемых трофеев?

У.Д. – Я уже сказал, что не хочу говорить об этом.

П.Ф. – Но ты же сказал, что пришло время, когда все должно выплыть наружу. Так расскажи мне об этом.

У.Д. – О чем?

П.Ф. – Ты рассказал мне о матери, которая лежала мертвой на берегу реки. А теперь расскажи о своей маме.

У.Д. (Неразборчиво)

П.Ф. – Я знаю, как трудно это сделать, но еще я знаю, что тебе хочется это сделать. Ты ведь хочешь, чтобы я знал все, даже это. Так что же нашла твоя мама, Уолтер?

У.Д. – Это было что-то вроде дневника. Он лежал в кармане пиджака в моем шкафу. Она не лазила по карманам – просто хотела отдать пиджак в химчистку. И нашла дневник. Это было что-то вроде блокнота. Я записывал туда кое-какие вещи, и мама спросила меня о них.

П.Ф. – Что же это были за вещи?

У.Д. – Например, инициалы. И такие слова как «татуировка» и «шрам». И еще – «красные волосы». А в одном месте было написано «окровавленное полотенце». Наверное, она рассказала об этом Бaдж Дьюдроп. Не следовало ей этого делать.

У.Д. – Она спрашивала тебя об этом дневнике?

У.Д. – Да, конечно. Но думаю, не поверила тому, что я ответил.

П.Ф. – Значит, она что-то подозревала еще раньше.

У.Д. – Я не знаю. Я действительно не знаю.

П.Ф. – Расскажи мне, как умерла твоя мать, Уолтер.

У.Д. – Ведь теперь это ничего не значит, правда? После того, как вы нашли всех этих людей?

П.Ф. – Это важно для тебя и это важно для меня, Уолтер. Расскажи мне об этом.

У.Д. – Ну что ж, это случилось так. На следующий день после того, как мама нашла дневник, придя домой с работы, она вела себя как-то странно. Поняла, что это значит. Она наверняка поговорила с кем-то на эту тему и теперь чувствовала себя виноватой. Я не знал, что и кому она сказала, но знал, что это связано с дневником. Я, как всегда, приготовил обед, но потом она легла пораньше, вместо того чтобы посмотреть со мной телевизор. Я был очень подавлен, но, думаю, не показал этого. Я поздно смотрел телевизор, хотя почти не понимал происходящего на экране. И еще я выпил два стакана ликера, чего со мной никогда раньше не бывало. Наконец фильм закончился, хотя я так и не понял, что там происходило. Я вообще включил его только из-за Иды Люпино – мне всегда нравилась Ида Люпино. Я вымыл стакан, выключил свет и поднялся на второй этаж. Хотел просто заглянуть к маме в комнату, прежде чем лягу спать. Итак, я открыл дверь и вошел в комнату. Там было так темно, что мне пришлось подойти к кровати, чтобы разглядеть ее лицо. Я подошел к кровати и сказал себе, что если мама проснется, я просто пожелаю ей спокойной ночи и выйду. И так я долго стоял рядом с ней, думая о разных вещах. Я вспомнил даже мистера Лансера. Если бы я не выпил эти два стакана ликера, ничего бы не произошло.

П.Ф. – Продолжай, Уолтер. У тебя был при себе носовой платок?

У.Д. – Конечно же, был. У меня целая дюжина платков. Со мной вообще все в порядке. В общем, я стоял рядом с мамой, а она крепко спала. Я не хотел все это делать. Мне казалось, я ничего и не делал. Просто склонился над ней и положил ей на лицо подушку. А она не проснулась, понимаете? Даже не пошевелилась. Тогда я навалился на подушку и закрыл глаза. А через несколько секунд снял ее и пошел спать. К себе в комнату. На следующее утро я приготовил нам обоим завтрак, но она ничего не ответила, когда я сказал, что он готов. Тогда я поднялся в комнату, увидел ее на постели и сразу понял, что мама мертва. Я сразу позвонил в полицию. Потом вернулся на кухню, выкинул еду и стал ждать их приезда.

П.Ф. – Когда приехали полицейские, что вы сказали им о смерти матери?

У.Д. – Что она умерла во сне. И это была правда.

П.Ф. – Но не вся правда, не так ли, Уолтер?

У.Д. – Нет, но я сам едва понимал, в чем состояла вся правда.

П.Ф. – Понимаю. Что ж, Уолтер, сейчас мы сделаем перерыв и ты сможешь побыть пару минут наедине с собой. С тобой все будет в порядке?

У.Д. – Просто дайте мне побыть немного одному, ладно?

12

Фонтейн отодвинул стул и встал. Потом дважды кивнул и отвернулся от Драгонетта.

– Вы удовлетворены, мистер Рэнсом? – спросил Уилер. – Или у вас остались какие-то сомнения по поводу личности убийцы вашей жены?

– Откуда им взяться? – произнес Джон.

Пол Фонтейн спас меня от необходимости высказать свое мнение, открыв дверь и войдя в нашу комнату.

– Думаю, это все, что вам стоило увидеть, мистер Рэнсом, – сказал он. – Идите домой и отдохните. Если выяснятся новые подробности, мы с вами свяжемся.

– По крайней мере, – сказал Уилер, – вы знаете, почему он убил вашу жену.

– Он убил ее потому, что она ему нравилась, – сказал Рэнсом. – У нее был офис рядом с офисом ее брокера. – Он говорил машинально, как человек, переживший глубокое потрясение.

– Это была отличная работа, Пол, – сказал, вставая, Уилер.

Мы все встали и последовали за Фонтейном в коридор.

– Ты здорово справился с этим парнем, – сказал Монро.

Фонтейн одарил его печальной улыбкой.

– Думаю, мы предъявим ему обвинение к концу дня. Нам придется поторопиться, иначе нас всех отправят чистить сортиры. Неприятно сознавать это, но тот факт, что я заставил Уолтера признаться в убийстве матери, скорее всего ничего не значит для лейтенанта.

– У нашего Маккендлесса наверняка вообще не было матери, – предположил Монро. – Он скорее всего появился на свет прямо со страниц полицейского устава.

Фонтейн отступил на шаг назад и с притворным ужасом посмотрел на Монро и Уилера.

– У вас наверняка осталась еще парочка нераскрытых убийств, ребята.

– В Миллхейвене нет больше нераскрытых убийств, – ответил Монро. – Разве ты не слышал?

Улыбнувшись Рэнсому и мне, он повернулся и пошел прочь по коридорам отдела по расследованию убийств. Уилер пошел с ним.

– Похоже, что в лице мистера Драгонетта вы обрели еще одного поклонника вашего таланта, – сказал мне Фонтейн.

– Очень жаль, что, объясняя нам, кто же совершил убийства «Голубой розы», он не мог сказать, кто же их все-таки совершил.

Кожа Фонтейна казалось какой-то желто-зеленой, словно увядший салатный лист.

– А новые преступления не наводили вас на мысль прочитать отчеты о старых? – спросил я.

– Первые убийства «Голубой розы» произошли задолго до моего прихода в полицию.

– Как вы думаете, я мог бы посмотреть те, старые отчеты? – спросил я и пояснил, увидев удивленные глаза Фонтейна. – Меня по-прежнему очень интересуют эти убийства.

– Вы всегда проводите исследовательскую работу после того, как напишете книгу?

– Зачем тебе это? – спросил, повернувшись в мою сторону, Джон Рэнсом.

– Действительно, зачем, мистер Андерхилл?

– Это личное, – уклончиво ответил я.

Фонтейн задумался, затем медленно произнес:

– Эти записи засекречены. Но раз Майкл Хоган ваш горячий поклонник, мы скорее всего сможем добиться разрешения нарушить нашу драгоценную конфиденциальность. Конечно, сначала нам еще надо найти эти драгоценные записи. Как только это случится, я дам вам знать. Спасибо, что уделили нам время, мистер Рэнсом. Я буду информировать вас о ходе дела.

Помахав ему на прощанье, Рэнсом направился к старой части здания.

Тут мне пришла вдруг в голову еще одна мысль, и я снова задал Фонтейну вопрос.

– А вы так и не установили имя человека, следившего за Доном? Седоволосого с «лексусом»?

Фонтейн скривил губы. Морщины на лице его углубились, и оно показалось мне еще более печальным.

– Я совсем забыл о нем, – сказал Пол. – Вы думаете, есть смысл...

Он улыбнулся, пожал плечами, и у меня невольно возникло ощущение, что Фонтейн так вежлив со мной потому, что так или иначе обманул меня. А через секунду мне уже казалось невозможным, чтобы Фонтейн стал обманывать меня из-за такого пустяка. Я смотрел, как он бредет к комнате для допросов, согнувшись под своим мешковатым костюмом. Его работа в комнате для допросов только что снова сделала меня свободным. Вот только я вовсе не чувствовал себя таким.

Фонтейн искоса взглянул на высокого полицейского, который вышел в коридор с отпечатанным бланком, и поймал его за локоть. Я вспомнил, что сегодня утром видел этого молодого человека в больнице.

– Сонни, – сказал Фонтейн. – Позаботься о том, чтобы эти два джентльмена нашли дорогу вниз, к стоянке. Я сделал бы это сам, но мне пора продолжить допрос.

– Да, сэр, – сказал Сонни. – Там на ступенях около двухсот человек. И когда они успевают писать эти свои лозунги?

– Это безработные – им нечего больше делать.

Рассмеявшись, Сонни повел нас за собой, как Поль Баньян, идущий по сосновому лесу.

Когда мы спустились по металлической лестнице в старой части здания, Сонни сказал Джону, что скорбит о смерти его жены.

– Все ребята очень переживают. Мы даже не могли в это поверить когда услышали первый раз сегодня утром. Я был в машине с детективом Фонтейном – мы как раз везли сюда этого парня.

– Вы были в машине все вместе, когда поступило сообщение о смерти миссис Рэнсом? – спросил я.

Сонни резко повернулся и посмотрел на меня в упор.

– Я ведь только что уже сказал.

– Вы сидели за рулем и все же слышали сообщение.

– И слышно было прекрасно.

– Что вам сказали?

– Ради Бога, Тим, – вмешался в разговор Джон.

– Женщина, которая звонила, была очень взволнована, – Сонни обернулся, не снимая руки с перил – он как раз начал спускаться по лестнице. – Она сказала, что миссис Рэнсом забили до смерти. Простите, сэр.

– А говорила она что-нибудь об офицере Мангелотти?

– Да, сказала, что он ранен. Женщина эта новенькая, и она совсем забыла о пароле.

– Зачем ты его расспрашиваешь, Тим, – вмешался Джон Рэнсом. – Я не хочу все это знать. Какая теперь разница?

– Возможно, никакой, – согласился я.

– Тут Драгонетт буквально взорвался, – продолжал Сонни. – Он так прямо и заявил Полу: «Если бы вы работали побыстрее, то могли бы спасти ее». А Фонтейн и говорит: «Так ты признаешься в убийстве Эйприл Рэнсом?» А Драгонетт ему: «Конечно, ведь это я убил ее, разве не так?»

Он спустился по лестнице и пошел по коридору, который напомнил мне школу, когда мы шли за ним вслед за Фонтейном. Но теперь все мои впечатления были окрашены только что услышанным наверху. Объявления на доске напоминали жестокие шутки: «Продаю хорошее дешевое оружие», «Нужен развод юристу с двадцатилетним стажем работы в полиции», «Карате для копов». Кто-то уже успел приколоть сюда желтую бумажку с таким текстом: «Список людей, которых Уолтеру Драгонетту стоило бы пригласить к себе домой». На первом месте стояло имя мэра Миллхейвена Мерлина Уотерфорда.

– Вам сюда, – Сонни открыл дверь, ведущую к автостоянке, и отошел, пропуская нас. Джон Рэнсом, поморщившись, протиснулся мимо него. Сонни улыбнулся мне.

– Расслабься, приятель, – и за ним закрылась дверь.

Копы, стоявшие вокруг патрульных машин, смотрели на нас во все глаза. Казалось, что стены окружавших нас зданий из серого камня и красного кирпича чуть наклонены вперед, и копы как бы сидят в клетке, словно дикие животные. Все здесь казалось мрачным от старости и подавленной агрессии.

Рэнсом рухнул на сиденье рядом с водителем. Несколько полицейских с железобетонными лицами направились к нашей машине. Я влез внутрь и включил мотор, но прежде чем успел надавить на газ, один из полицейских наклонился к раскрытому окну. Лицо его было совсем близко. На толстых щеках его проступали вздувшиеся вены любителя виски, а глаза были блеклыми, совсем мертвыми. «Дэмрок», – подумал я. Двое других стояли сзади машины.

– Вы приезжали по делу? – спросил «Дэмрок».

– Мы были с Подом Фонтейном.

– Правда, – это звучало скорее как утверждение, чем как вопрос.

– Это Джон Рэнсом, – сказал я. – Муж Эйприл Рэнсом.

Неприятное лицо словно отскочило от окна машины.

– Проезжайте, проезжайте, – замахал руками полицейский, отступая на шаг от машины. Копы, стоявшие сзади, словно испарились.

Я проехал по узкому коридору между высоких муниципальных зданий и свернул на улицу. Откуда-то доносились звуки пения. Джон Рэнсом вздохнул. Я посмотрел на него, и он протянул руку, чтобы включить радио. Монотонный голос произнес:

– ...по поступающим противоречивым сведениям, не остается, однако, сомнений, что Уолтер Драгонетт виновен в смерти про меньшей мере двадцати пяти человек. Ходят слухи о каннибализме и пытках, которым он подвергал свои жертвы. Перед полицейским управлением проходит в данный момент стихийная демонстрация...

Рэнсом нажал на кнопку, и салон заполнили звуки трубы – Клиффорд Браун играл «Весеннюю радость». Я удивленно взглянул на Рэнсома, и он пояснил:

– Радиостанция Аркхэма передает джаз по четыре часа в день. – Он снова откинулся на кресле. Джон не хотел больше слышать об Уолтере Драгонетте.

Свернув за угол, я проехал мимо входа в здание на Армори-плейс. Клиффорд Браун, которого вот уже тридцать лет нет в живых, играл фразу, отрицавшую смерть. Музыка почти вывела меня из депрессии, накатившей по милости Уолтера Драгонетта. Я вспомнил, как много лет назад слышал ту же музыкальную фразу в Кэмп Крэнделл.

Повернув голову, Рэнсом смотрел на толпу, заполнявшую половину Армори-плейс. На площади и на ступенях полицейского управления собралось за это время в три раза больше демонстрантов, чем я видел, подъезжая к зданию. Над толпой колыхались транспаранты. На одном из них было написано «Долой Васса». Чей-то голос кричал в мегафон, что устал жить в постоянном страхе. Я спросил Рэнсома, кто такой Васс.

– Шеф полиции, – пробормотал Джон.

– Не возражаешь, если мы сделаем небольшой крюк? – спросил я.

Рэнсом покачал головой.

Оставив позади вопящую толпу, я свернул на Горацио-стрит и поехал мимо здания редакции «Леджер» и Центра исполнительских искусств. Горацио-стрит шла вдоль района, состоявшего в основном из двухэтажных кирпичных складов, бензозаправок, винных магазинов, двух неизвестно как затесавшихся сюда художественных галерей, владельцы которых, видимо, рассчитывали превратить этот район во второй Сохо.

Клиффорд Браун продолжал играть, солнце слепило глаза, отражаясь в окнах и крышах машин. Рэнсом сидел, не говоря ни слова закрыв ладонью рот, и смотрел прямо перед собой невидящими глазами. У въезда на мост висел знак, запрещавший проезд машин весом больше тонны. Проехав по старому дребезжащему мосту, я остановил машину. Джон Рэнсом был похож на человека, спящего с открытыми глазами. Я вышел и стал смотреть на реку и на ее берега. Меж высоких отвесных бетонных стен река катила свои черные воды в озеро Мичиган. Глубина в этом месте достигала двенадцати-пятнадцати футов, и река казалась такой темной, словно у нее вообще не было дна. Грязные берега, закиданные ржавыми покрышками и гнилыми остовами деревянной мебели, тянулись к воде от бетонных стен.

Шестьдесят лет назад здесь был Ирландский район, где жила краснолицые жестокие мужчины, которые строили дороги и ставили столбы, на которые натягивали провода. Потом в их домах жили очень недолгое время те, кто работал на складах, потом – еще более короткое время – студенты Аркхэма, пока не перебрались в построенный для них студенческий городок, где плата за жилье была гораздо ниже. При студентах по району прокатилась волна преступлений, также способствующая их переселению. И теперь здесь жили люди, выбрасывавшие мусор и старую мебель прямо на улицу. Бар «Зеленая женщина» был поражен той же болезнью.

Это было небольшое двухэтажное здание с обсыпающейся крышей, построенное на бетонной площадке, нависающей над восточном берегом реки. К задней части его были пристроены какие-то асимметричные части. До того, как построили Армори-плейс, в этот бар заходили перекусить чиновники городского управления и освободившиеся от дежурства полицейские. Летом за круглыми белыми столиками над рекой подавались гуманизированные версии ирландских блюд – «Бараньи котлетки миссис О'Рейли» и «Ирландский бульон Пэдди Мерфи». Теперь столиков уже не было, а на пустой площадке виднелись надписи, сделанные из баллончиков с краской. На заклеенном крест-накрест стекле висела покореженная жестяная табличка с рекламой пива «Форшеймер». Когда-то в холодную зимнюю ночь здесь пили, смеялись и шутили, в то время как в двадцати футах отсюда кто-то убил женщину, державшую на руках ребенка.

– Ну разве не дурацкая история? – произнес голос у меня за спиной. Я вздрогнул и, резко обернувшись, увидел у себя за спиной Джона Рэнсома. Машина с открытой дверью стояла там, где я ее оставил. Мы были одни среди залитой солнцем пустоты. Рэнсом казался каким-то нематериальным, словно призрак, свет заливал его лицо и светлый костюм. На секунду мне показалось, что он назвал дурацкой историю Уильяма Дэмрока. Я кивнул.

– Этот сумасшедший, – продолжал Джон, глядя на валяющийся внизу мусор. – Он видел мою жену рядом с конторой своего брокера. – Рэнсом подошел поближе и стал смотреть на реку. Черная вода текла так медленно, что казалась почти неподвижной. Солнечный свет покрывал ее, словно тонкой ледяной пленкой.

Я посмотрел на Рэнсома. На лице его появился легкий румянец, но все равно казалось, что он вот-вот исчезнет.

– Честно говоря, – сказал я, – я по-прежнему обеспокоен тем, что он слышал об убийстве Эйприл Рэнсом до того, как признался в нем. И он ведь не знал, что Мангелотти ударили чем-то по голове, а вовсе не зарезали.

– Он забыл. И Фонтейна это вроде бы не встревожило.

– Это тоже тревожит меня. Фонтейну и Хогану очень хочется обвести как можно больше незакрытых дел черным маркером.

Лицо Рэнсома снова побелело. Он вернулся к машине и сел на свое место. Руки его дрожали, лицо выглядело так, будто Джон судорожно пытался проглотить ком, застрявший в горле. Он искоса посмотрел на меня, словно желая убедиться, что я действительно все это сказал.

– Мы не могли бы вернуться домой?

Больше он ничего не сказал всю дорогу до Эли-плейс.

13

Оказавшись дома, Джон нажал кнопку на автоответчике. Здесь, вне досягаемости резкого белого света, он выглядел более материальным, и уже не казалось, что Джон может исчезнуть.

Закончив отматывать пленку, он выпрямился, и наши глаза встретились. Из-под наросшей плоти проступали контуры его настоящего лица – худощавого, более мужского, которое я видел последний раз много лет назад.

– Одно из сообщений от меня, – сказал я. – Я звонил сюда, прежде чем поехать в больницу.

Он кивнул.

Я прошел в гостиную и сел на диван перед полотном Вюллара. Я помнил, что первое сообщение было оставлено еще вчера – просто вернувшись вечером из больницы, Джон не в состоянии был его прослушать. Тонкий, но хорошо различимый голос, произнес:

– Джон? Мистер Рэнсом? Ты дома? – Склонившись над столом, я открыл наугад одну из книг о Вьетнаме. – Похоже, нет, – продолжал голос. – Это Байрон Дорван. Извини за беспокойство, но мне очень хотелось узнать, как там Эйприл... как там миссис Рэнсом. В Шейди-Маунт не подтверждают даже, что она действительно лежит у них. Я знаю, как это все тяжело для тебя, но позвони мне, пожалуйста, когда вернешься. Для меня это очень важно. Или я сам тебе позвоню. Я просто хочу знать – так тяжело пребывать в неведении.

Следующее сообщение:

– Алло, Джон, это Дик Мюллер. В «Барнетт» все очень волнуются о здоровье Эйприл и надеются, что скоро наступит улучшение. Мы все очень сочувствуем тому, через что тебе пришлось пройти, Джон. – Рэнсом тяжело вздохнул. – Пожалуйста, позвони мне в контору или домой и расскажи, как идут дела. Мой домашний номер – 474-0653. Надеюсь вскоре услышать твой голос. Пока.

Я готов был спорить, что брокер Мясника провел весьма неприятное утро после того, как прочитал свежий номер «Леджер».

Потом шел мой звонок из «Сент Элвин», и я постарался отвлечься от звуков более низкого варианта собственного голоса, сосредоточившись на висящем передо мной полотне.

А потом гораздо более низкий голос произнес из маленьких динамиков:

– Джон? Джон? Что происходит? Я собираюсь в путешествие, я не понимаю – я не понимаю, где моя дочь. Ты ничего не можешь мне сказать. Позвони или приезжай сюда как можно скорее. Где же, черт побери, Эйприл??? – Дальше на пленку записалось хриплое дыхание старика, словно он ждал, что ему все-таки ответят. – Черт бы вас всех побрал! – сказал он. Еще секунд десять в трубке слышалось дыхание, затем, судя по звукам, звонившему в течение пяти минут не удавалось положить ее на рычаг.

– О, Боже! – воскликнул Рэнсом. – Этого только не хватало. Отец Эйприл. Я говорил тебе о нем – Алан Брукнер. Можешь ты в это поверить – на следующий год он по-прежнему будет читать свой курс истории восточных религий, еще курс концепции святости, который мы ведем с ним вместе. – Он обхватил голову руками, словно надеясь помешать ей взорваться, и снова прошел под арку.

Я положил книгу обратно на журнальный столик. Все еще держась за голову, Рэнсом снова тяжело вздохнул.

– Думаю, мне лучше позвонить ему. Нам, наверное, придется поехать туда вместе.

Я сказал, что обо мне он может не беспокоиться.

Джон набрал номер и стал нервно ходить у телефона, в котором раздавались один за другим гудки.

– О'кей, – сказал он наконец, обращаясь ко мне и тут же повернулся к стене, откинув голову назад. – Алан, это Джон. Я только что прослушал твое сообщение. Да, я слышу. Эйприл здесь нет, Алан, ей пришлось уехать. Хочешь, я приеду к тебе? Конечно, нет проблем. Скоро буду. Успокойся, Алан, я выхожу через несколько минут. Пройдусь пешком.

Рэнсом повесил трубку и вернулся в гостиную с таким убитым видом, что мне захотелось дать ему что-нибудь выпить и отправить в постель. Он даже не позавтракал, а ведь было уже почти два часа.

– Мне очень жаль, но придется ехать, – сказал он.

– Ты не хочешь поехать на машине? – спросил я Джона, видя, как, миновав «понтиак», он направился к северу от Эли-плейс.

– Алан живет всего в двух кварталах отсюда, и нам ни за что не найти рядом с его домом место для стоянки. Здесь люди готовы убить друг друга за место для стоянки. – Джон оглянулся, и я прибавил шагу, чтобы идти с ним вровень.

– Парень, который живет напротив больницы, сегодня чуть не убил меня за то, что я поставил машину возле его дома, – сказал я. – Думаю, мне повезло, что он не стал стрелять.

Рэнсом хмыкнул что-то неразборчивое и, когда мы дошли до следующего угла, ткнул пальцем вправо. Воротник его белой рубашки был темным от влаги, на груди расплывались амебовидные пятна пота.

– Он был особенно зол, – продолжал я, – потому что до этого какой-то парень посидел немного на его лужайке, прежде чем отправиться в больницу.

Рэнсом посмотрел на меня испуганным взглядом оленя, заметившего в лесной чаще охотника.

– Мне очень жаль, что я втянул тебя в этот кошмар, – сказал он.

– Я думал, Алан Брукнер был твоим героем.

– В последнее время у него серьезные проблемы.

– Он не знает даже, что на Эйприл напали?

Кивнув, Джон засунул руки в карманы.

– Буду очень рад, если ты мне подыграешь. Я просто не могу сказать Алану, что Эйприл нет в живых.

– А он не прочитает об этом в газетах?

– Маловероятно, – твердо произнес Рэнсом.

На углу следующего квартала стоял большой трехэтажный дом из красного кирпича с окном-фонарем над дверью и рядом симметричных окон с декоративными углублениями по обе стороны от нее. На лужайке росли огромные дубы, траву между ними заглушили доходившие до колен сорняки.

– Никак не соберусь сделать что-нибудь с газоном, – пожаловался Рэнсом.

Из травы торчали то здесь, то там свернутые в трубочки пожелтевшие старые газеты, некоторые лежали здесь так долго, что напоминали декоративные бревна из папье-маше, которые лежат иногда в электрокаминах.

– Здесь не слишком чисто, – продолжал оправдываться Джон. – В прошлом году мы наняли Алану экономку, но она уволилась незадолго до того, как Эйприл попала в больницу. А я не мог... – Он пожал плечами.

– Он никогда не выходит на улицу? – спросил я.

Рэнсом покачал головой, затем, взглянув на дверь, закрыл лицо руками. После этого он достал большую связку ключей и долго гремел ими, прежде чем нашел тот, который был ему нужен. Повернув его в замочной скважине, Рэнсом открыл дверь и громко сказал.

– Алан? Алан, я здесь, и я привел с собой друга.

Войдя внутрь, он сделал мне знак следовать за ним.

Я прошел по толстому серому персидскому ковру, забросанному нераспечатанными письмами. Неаккуратные стопки книг и журналов лежали в прихожей повсюду, между ними была расчищена узкая тропинка, ведущая к подножию лестницы. Нагнувшись, Джон подобрал с ковра несколько писем и пошел дальше.

– Алан? – покачав головой, Джон бросил письма на кожаный диванчик в гостиной.

На длинной стене напротив меня висели картины маслом с изображением английских семейств перед уютными сельскими домиками. Остальные три стены занимали стеллажи с книгами, книги лежали также на большом розовом индийском ковре, занимавшем центр комнаты. На камине и на столике с кожаной крышкой, стоявшем возле дивана, валялись разорванные пополам книги, страницы машинописных работ, а также стояло множество тарелок с засохшей яичницей, зачерствевшим хлебом и заветрившимися сосисками. Везде горел свет. В этой комнате было что-то такое, от чего у меня защипало глаза, словно я плыл в хлорированной воде.

– Ну и бардак, – сокрушался Джон. – Все было бы нормально, если бы не уволилась экономка. Посмотри-ка, он опять рвет рукописи.

На ботинках Рэнсома клочьями висела серая пыль.

Я уловил слабый, но отчетливый запах экскрементов.

И тут откуда-то сверху раздался хрипловатый мужской голос.

– Джон? Это ты, Джон?

Рэнсом устало посмотрел на меня и крикнул в ответ:

– Я здесь, внизу.

– Внизу? – Голос Алана Брукнера звучал так, словно внутри у него был встроенный мегафон. – А я что – звонил тебе?

– Да, звонил, – лицо Рэнсома вдруг как-то словно обвисло.

– Ты привез с собой Эйприл? Мы должны отправляться в путешествие.

На лестнице послышались шаги.

– Не знаю, готов ли я к этому, – в отчаянии прошептал Рэнсом.

– С кем ты там разговариваешь? – спросил Алан. – С Грантом? Грант Хоффман здесь, с тобой?

В комнату вошел высокий старик с, длинными седыми волосами, одетый в одни лишь трусы с подозрительными желтыми пятнами на них. Его локти и колени выглядели почему-то слишком большими для этого тощего тела, словно узлы на сучьях огромных деревьев. Грудь его также покрывали курчавые седые волосы, а на щеках виднелась щетина. Если бы он не был сгорблен, то был бы примерно моего роста. От старика исходил неприятный кисловатый запах. У него были ясные глаза, немного напоминавшие обезьяньи.

– А где Грант? – прогромыхал старик. – Я слышал, как ты говоришь с ним. – Глаза Алана остановились на мне, и лицо его вдруг закрылось, словно раковина моллюска. – Кто это? Он пришел от Эйприл?

– Нет, Алан. Это мой друг, Тим Андерхилл. А Эйприл нет в городе.

– Но это же просто смешно! – теперь на Рэнсома скалилась злобная физиономия разъяренного шимпанзе. – Эйприл сказала бы мне, если бы собралась уезжать из города. А ты разве говорил мне раньше, что она уехала?

– Несколько раз.

Старик подошел к нам на своих узловатых птичьих ножках. Волосы словно плыли за его головой.

– Что ж, значит, я ничего не помню, – признал он. – Вы – друг Джона, да? Вы знаете мою дочь?

Когда он подошел поближе, неприятный запах усилился.

– Нет, не знаю, – сказал я.

– Очень плохо. Она сбила бы с вас спесь. Хотите выпить? Вам необходимо выпить, если вы собираетесь бороться с Эйприл.

– Он не пьет, – перебил профессора Джон. – И тебе тоже уже хватит.

– Пойдемте со мной в кухню, там есть все, что вам нужно.

– Алан, я должен подняться с тобой наверх, – сказал Джон. – Тебе необходимо помыться и переодеться.

– Я принимал душ сегодня утром, – старик махнул головой на дверь в правой части комнаты, заговорщически улыбнувшись мне, словно давая понять, что мы сможем наконец попасть на кухню, как только избавимся от этого долдона. Затем лицо его снова закрылось, и он недружелюбно посмотрел на Джона. – Ты тоже можешь пойти с нами в кухню, если расскажешь мне, где Эйприл. Если, конечно, знаешь, в чем я лично сомневаюсь.

Сжав мой локоть своей костлявой птичьей лапой, старик потянул меня за руку.

– Что ж, пойдем – посмотришь, что представляет из себя кухня, – вздохнул Джон.

– Я не пью по нарастающей, – заявил Алан Брукнер. – Я пью ровно столько, сколько хочу выпить. Это большая разница. Алкоголики всегда пьют по нарастающей.

Алан потащил меня через комнату. На ногах его виднелись коричнево-желтые подтеки.

– Знаком с моей дочерью? – снова спросил он.

– Нет.

– Она – настоящее чудо. Мужчина вроде тебя способен это оценить. – Старик ударил ладонью по двери, и она открылась, словно с другой стороны дернули за веревочку.

Мы прошли по коридору, стены которого были завешаны взятыми в рамочки дипломами, аттестатами и свидетельствами. Между дипломами висели несколько семейных фотографий, на одной из которых молодой и жизнерадостный Алан Брукнер обнимал за плечи смеющуюся белокурую девушку всего на несколько дюймов ниже его самого. Оба выглядели так, словно им принадлежит весь мир – уверенность в себе защищала их, словно щит.

Брукнер прошел мимо фотографии, даже не взглянув на нее, как делал, должно быть, десятки раз в день. Здесь, в коридоре, еще сильнее ощущался исходивший от старика запах. Плечи старика покрывали седые курчавые волосы, напоминавшие свалявшуюся паутину.

– Найди себе хорошую женщину и молись, чтобы она пережила тебя, – вот секрет успеха.

Он навалился еще на одну дверь и втащил меня в запущенную, вонючую кухню. Запах гниющей пищи заглушал запах старика. Дверь, захлопнувшись, ударила Джона, и тот громко выругался.

– Черт побери!

– Ты задумывался когда-нибудь над смыслом этого проклятия, Джон? Какая захватывающая концепция, полная разночтений. На небесах мы теряем свою индивидуальность, бесконечно прославляя бога, а в аду мы продолжаем оставаться самими собой. Более того, мы считаем, что заслужили проклятие, христианство учит, что наши первые предки наградили нас этим. Августин утверждал, что даже природа была проклята и... – Старик оставил мою руку и резко обернулся. – Но где же эта бутылка? Точнее, эти бутылки.

На столике рядом с мойкой стояли только пустые бутылки, у задней двери также виднелся бумажный мешок с порожней посудой. Мешочки из-под доставленной на дом пиццы валялись повсюду, один был даже засунут в раковину. Вокруг них суетились хорошо знакомые мне коричневые насекомые.

– Попроси и получишь, – объявил Алан, доставая из-под раковины непочатую бутылку виски. Алан поставил ее на стол с таким грохотом, что тараканы спешно попрятались в коробки из-под пиццы, быстро сломал печать, отвинтил пробку и сказал, указывая на шкафчик, висевший над моей головой:

– Стаканы вон там.

Я покорно открыл дверцу и увидел на полке, где поместилось бы стаканов тридцать, штук пять или шесть. Достав три, я поставил их перед Брукнером. Сейчас он немного напоминал запущенного индийского отшельника.

– Что ж, сегодня я могу позволить себе выпить, – сказал Джон Рэнсом. – Давай по стаканчику, а потом я займусь тобой.

– Скажи мне, где Эйприл, – потребовал Брукнер, держа в руках бутылку и внимательно глядя на зятя своими обезьяньими глазами.

– Ее нет в городе, – сказал Джон.

– Биржевые маклеры не отправляются в длительные поездки, когда они так необходимы своим клиентам. Она дома? Она нездорова?

– Она в Сан-Франциско, – быстро сказал Джон. Протянув руку, он взял у тестя бутылку с таким видом, с каким полицейский отбирает пистолет у испуганного подростка.

– И что же, во имя пророка, понадобилось моей дочери в Сан-Франциско?

Рэнсом налил в стакан виски на два пальца и протянул его Алану.

– "Барнетт" собираются объединить с другой инвестиционной компанией, и поговаривают о том, что Эйприл получит повышение и у нее будет свой офис в Сан-Франциско.

– Что это еще за другая инвестиционная компания? – Брукнер одним глотком выпил виски и, даже не заглянув в стакан, снова протянул его Джону. На губах его блестели капельки влаги.

– "Беар, Стернз", – сказал Джон первое, что пришло ему в голову. Он налил изрядную порцию виски себе и медленно отхлебнул.

– Она не могла уехать. Моя дочь не могла оставить меня одного. – Он по-прежнему держал перед Джоном стакан, и тот налил туда еще виски. – Мы... мы собирались кое-куда вместе. – Он махнул головой в сторону бутылки и вопросительно посмотрел на меня.

Я покачал головой.

– Давай, Джон, налей ему, он тоже хочет, – настаивал старик.

Рэнсом налил виски в третий стакан и передал его мне.

– За тебя, парень, – сказал Брукнер, поднося стакан к губам.

Выпив половину порции, он поднял на меня глаза, словно желая убедиться, что я по-прежнему готов неплохо провести время.

Я поднес к губам стакан и глотнул виски. Он было теплым, почти горячим, словно что-то живое. Чуть отодвинувшись от старика, я поставил стакан на стол и только теперь заметил, что на нем лежит.

– Та-ра-ра-бум-ди-эй, – пропел Брукнер своим обманчиво здоровым голосом. – Сегодня счастливый день для всех проституток. – Он снова отпил из стакана.

Рядом с моим стаканом лежал на столе револьвер и стопка двадцатидолларовых банкнот общей суммой, наверное, долларов на четыреста-пятьсот. Возле нее – стопка десяток примерно такой же толщины. Потом стопка пятерок – еще выше, и в самом конце стола лежали в куче, как опавшие листья, бумажки по доллару. Я издал какой-то звук, и, обернувшись, старик заметил, куда я смотрю.

– Мой банк, – гордо произнес он. – Все заработал сам. Чтобы было, чем платить посыльным. Так они не смогут меня обмануть, правда? Не надо требовать у них сдачу. А пистолет – моя система безопасности. Я беру его и наблюдаю, как они считают деньги.

– Посыльные? – переспросил Джон.

– Которые приносят пиццу – они ездят в фургонах с радиосвязью. И еще из винных магазинов. Обычно я спрашиваю, не хотят ли они пропустить стаканчик. Но эти парни почему-то сразу хватают деньги и убегают.

– Неудивительно, – сказал Рэнсом.

– О-хо-о, что-то у меня заболел живот, – простонал старик. – И так неожиданно, – он застонал, схватившись за живот рукой.

– Иди наверх, – сказал Джон. – Ты ведь не хочешь, чтобы все случилось прямо здесь. Я поднимусь с тобой. Тебе надо принять душ.

– Но я уже...

– Значит, примешь еще раз. – Джон развернул Алана и подтолкнул его к двери.

Пока они поднимались по второй лестнице, находившейся в глубине дома, Брукнер вопил, что у него ужасно болит живот. Его громкий голос раздавался то в одной, то в другой комнате. Я плеснул виски на тараканов, и они снова спрятались в коробку из-под пиццы. Когда мне надоело за ними наблюдать, я сел рядом со стопками денег и стал терпеливо ждать. Потом и это мне надоело, и я стал собирать коробки из-под пиццы и мять их, чтобы они влезли в мусорный бак. Затем я полил мылом стопку тарелок в раковине и включил горячую воду.

14

Минут через сорок Рэнсом вернулся в кухню и застыл на месте увидев, что я делаю. На его широкое бледное лицо словно набежало облако, но потом он достал из буфета белое полотенце и стал вытирать посуду.

– Спасибо, Тим, – сказал он. – Здесь было ужасно, не правда ли? А что ты сделал со всем этим... со всем, что тут валялось?

– Я нашел несколько мешков для мусора. Посуды было не так много, вот я и решил разделаться с ней, пока ты помогаешь старику. Его стошнило?

– Он просто любит жаловаться. Я впихнул его в душ и убедился, что он не забудет воспользоваться мылом. Иногда на него находит, и тогда он не помнит, как делаются самые простые веши. А бывает, как, например, здесь только что, что он вполне нормален – конечно, далеко не разумен, но способен контролировать свои действия.

«Интересно, – подумал я про себя, – что же бывает в других случаях, если сегодня я видел Алана Брукнера в относительно хорошем состоянии».

Мы домыли посуду.

– Где он сейчас? – спросил я.

– Вернулся в постель. Как только он вытерся, почти сразу заснул. Это соответствует моим планам. Не пора ли нам выбираться отсюда?

Я заткнул дырку в раковине и вытер руки о полотенце.

– Ты понимаешь, о каком путешествии с Эйприл он говорил?

Джон открыл дверь заднего входа и стал налаживать замок так, чтобы он защелкнулся за нами, когда мы выйдем.

– Путешествии? Эйприл водила его в зоопарк, в музеи и другие подобные места. Как ты, вероятно, заметил, Алан не совсем в порядке для более далеких экскурсий.

– И это, по твоим словам, был один из его удачных дней.

Мы вышли из задней двери и обошли вокруг дома. Переросшая трава жарилась на солнце. Один из огромных дубов был когда-то расколот молнией, одна его сторона была черной, и на ветках не росли листья. Все здесь нуждалось в заботе – дом, лужайка, деревья.

– Ну, насколько я помню, он излагал свои мысли достаточно связно. Он делал бы это еще лучше, если бы не пил последние два дня не переставая.

Мы вышли из высокой травы на дорогу и пошли обратно на Эли-плейс. К штанинам липли приставучие коричневые шарики. Я вдыхал в легкие свежий влажный воздух.

– И он будет читать лекции на следующий год?

– Он проработал весь прошлый год, и всего дважды у нас возни кали в связи с ним трудности, причем довольно мелкие.

Я спросил, сколько Брукнеру лет.

– Семьдесят шесть.

– Тогда почему он не уйдет на пенсию?

Джон печально рассмеялся.

– Он ведь Алан Брукнер. Он может оставаться в колледже столько, сколько пожелает. Ведь если он уйдет, уйдет вся кафедра.

– Почему так? – удивился я.

– Потому что вся кафедра – это я.

– Ты ищешь другую работу?

– Все может быть. Кстати, Алан вполне может оправиться.

Несколько минут мы шли молча.

– Думаю, мне надо нанять ему новую уборщицу, – сказал наконец Джон.

– А мне кажется, что тебе пора начать выбирать подходящую богадельню, – сказал я.

– При моем жаловании?

– А у него нет своих денег?

– О, да, – сказал Джон. – Думаю, кое-что есть.

15

Когда мы снова оказались в доме у Рэнсома, он спросил, не нужно ли мне что-нибудь в кухне.

Мы прошли через шикарную столовую с огромным дубовым столом в не менее великолепную кухню, в которой стояли холодильник величиной с двуспальную кровать и несколько рабочих столов, на которых красовались два кухонных процессора, машинка для изготовления макарон, блендер и хлебопечка. Рэнсом открыл шкаф и достал с полки два стакана. Засунув их по очереди в отверстие специального льдогенератора, встроенного в холодильник, Джон наполнил стаканы серебристыми кубиками льда.

– Что-нибудь легкое? воды? сока?

– Все, что угодно, – сказал я.

Открыв холодильник, Джон достал оттуда бутылку воды с айсбергом на этикетке, отвинтил пробку и наполнил мой стакан. Поставив бутылку на место, он достал с разных полок огромного холодильника порезанное на кусочки мясо, сыр и батон хлеба. Затем – майонез, горчицу в керамической баночке, маргарин, головку кочанного салата. Он разложил все это на крышке одного из рабочих столов, поставил рядом две тарелки, положил на них вилки и ножи. Закрыв холодильник, Джон открыл дверцу морозильной камеры, в которой лежали на полках замороженные куски мяса, стопка готовых завтраков, огромная пицца, напоминавшая шину грузовика. Боковые полки были заполнены разнообразными бутылками – «Абсолют» с перцем и с лимоном, «Финляндия», японская водка, польская водка, «Столичная» завода «Кристалл». Здесь были бледно-зеленые и бледно-коричневые водки, водки в бутылках, внутри которых что-то плавало – какая-то трава, вишни, кусочки лимона, виноград. Я наклонился, чтобы лучше разглядеть все это великолепие.

Джон выбрал «Столичную», отвернул крышку и налил себе полстакана.

– Надо было охладить стакан, – пробормотал он. – Просто не каждый день умирает твоя жена, а потом приходится тащить в душ семидесятилетнего старика и заставлять его смыть дерьмо, расплывшееся по ногам. – Он выпил водку залпом и поморщился. – Мне чуть не пришлось влезть в ванну вместе с ним. – Снова глоток – гримаса – глоток. – А потом пришлось его вытирать. Эти седые волосы по всему телу – брр! – как наждачная бумага.

– Может быть, тебе стоит нанять ту сиделку, Элайзу Морган, чтобы она проводила со стариком хотя бы часть дня?

– Тебе кажется, что мой тесть не способен о себе позаботиться? Интересно, почему у тебя возникло такое впечатление. – Джон кинул в стакан льда и налил себе еще водки. – В общем, здесь есть все для сэндвичей. Выбирай, что больше нравится.

Я начал накладывать на хлеб ростбиф и швейцарский сыр.

– Ты думал о том, как расскажешь ему правду об Эйприл?

– Правду об Эйприл? – поставив стакан, Джон изобразил на лице подобие улыбки. – Нет, пока не думал. Если задуматься, я ведь должен многим рассказать обо всем, что случилось. – Глаза его сузились, и Рэнсом снова поднес к губам стакан. – Или не стоит. Пусть прочтут обо всем в газетах. – Рэнсом задумчиво делал себе сэндвич, кладя на хлеб кусок ростбифа, два кусочка салями и кусок ветчины. Затем он снял пленку с кусочка сыра и засунул его прямо в рот. Погрузил ложку в горчицу и стал рассеянно ею вращать.

Я положил на свой бутерброд салата и майонеза и стал молча смотреть, как Рэнсом мешает горчицу.

– Как насчет организации похорон и всего такого? – спросил я.

– О, да, – закивал головой Рэнсом. – Больница взяла все на себя.

– У вас есть место на кладбище – фамильный склеп или что-то вроде этого?

– Кто думает о такой ерунде, когда жене твоей всего тридцать пять лет. – Он снова сделал глоток водки. – Наверное, я ее кремирую. Мне кажется, она захотела бы именно этого, если бы могла высказать свои пожелания.

– Хочешь, чтобы я остался здесь еще на несколько дней? Я могу, если у тебя не возникнет ощущение, что я чужой в этом деле и если я не буду тебе в тягость.

– Да, останься, пожалуйста. Мне просто необходимо иметь рядом кого-то, с кем можно поговорить. Все это пока еще не совсем дошло до моего сознания.

– Буду рад помочь, – сказал я.

Еще несколько секунд я наблюдал, как Джон водил ложкой внутри банки с горчицей. Наконец он поднял ложку, положил горчицы на свой странный сэндвич и закрыл его сверху хлебом.

– В том, что ты сказал Алану о слиянии конторы Эйприл с другой фирмой, есть доля правды? – спросил я. – Ты говорил с таким убеждением.

– Выдуманные истории должны звучать убедительно, – Джон поднял сэндвич и посмотрел на него так, словно его только что вложил ему в руку кто-то другой.

– Так ты все это придумал?

Наверняка Рэнсом сочинил эту историю вскоре после того, как Эйприл попала в больницу.

– Вообще-то, мне кажется, что-то такое – как это говорят – витало в воздухе. – Он положил сэндвич на тарелку и снова отпил из стакана. – Знаешь, что самое плохое в людях, которые занимаются тем, чем занималась моя жена. Я не имею в виду Эйприл – она была человеком совсем другого сорта. Все они – надутые болваны. Они болтают с утра на своих собраниях, потом они болтают по телефону, потом – за ленчем с клиентами, потом снова по телефону. В этом и состоит их работа. Они все время болтают. Они обожают слухи. А еще ужаснее то, то они верят в каждое слово из того, о чем болтают. А значит, если ты не знаешь досконально всех этих вздорных, бессмысленных сплетен, которые они шепчут друг другу в телефонные трубки, ты вне игры, мой мальчик, тебе придется за себя краснеть. Люди говорят, что ученые – не от мира сего. Особенно эти артисты, которые работали с Эйприл, – они считают, что мы не живем в реальном мире. Но у нас-то хоть есть объект наших исследований, в нашей жизни есть место интеллектуальным и нравственным ценностям. Их же жизнь похожа на большой пузырь, надутый горячим воздухом, – сплетни, слухи, деньги.

Джон тяжело дышал, лицо его было ярко-розовым. Он допил водку и тут же налил себе еще. Я знал, как действует на человека водка «Кристалл». А за последние десять минут Джон выпил этой водки долларов на пятнадцать.

– Значит, «Барнетт энд компани» не собирается на самом деле открывать филиал в Чикаго?

– Я не знаю, как обстоят дела на самом деле.

Мне пришла в голову еще одна мысль.

– Эйприл хотела сохранить этот дом, потому что отсюда недалеко до ее отца? – спросил я.

– Это была одна из причин. – Джон облокотился на крышку стола. Вид у него был такой, словно ему хочется лечь прямо здесь. – Но еще Эйприл не хотела жить в Ривервуде среди надутых петухов вроде Дика Мюллера и других парней из ее конторы. Ей хотелось быть поближе к картинным галереям, ресторанам, к... к культурной жизни. Ты вполне способен это понять – достаточно только взглянуть на наш дом. Мы – совсем не такие, как эти придурки, сидящие по своим офисам.

– Похоже, ей понравилось бы в Сан-Франциско, – предположил я.

– Мы никогда этого не узнаем, не так ли? – Джон бросил на меня мрачный взгляд и откусил наконец кусочек от сэндвича. Начав жевать, он опустил глаза и нахмурился. – Что за дрянь туда напихали. – Все же он откусил еще немного. – В любом случае ты прав – она никогда бы не оставила Алана. – Проглотив еще кусочек, он выбросил свою тарелку в мусорный бак и препроводил туда же остатки сэндвича. – Я возьму эту выпивку с собой наверх, в спальню. Хочу полежать немного. Сейчас я больше ни на что не способен. – Он допил содержимое стакана и снова наполнил его. – Послушай, Тим, пожалуйста, останься со мной подольше. Ты очень мне помогаешь.

– Хорошо, – сказал я. – К тому же, если я побуду здесь несколько недель, хотелось бы разобраться еще с одним делом.

– Опять какое-то расследование?

– Что-то вроде этого, – кивнул я.

Джон попытался улыбнуться.

– О, Боже, я действительно перебрал. Не мог бы ты позвонить Дику Мюллеру? Он наверное еще в офисе, если не пошел с кем-нибудь на ленч. Мне неприятно просить тебя об этом, но людям, которые знали Эйприл, надо рассказать, что случилось, прежде чем они прочтут об этом в газетах.

– А как насчет другого человека, который оставил сообщение? Того, который не знал, как тебя называть – Джон или мистер Рэнсом.

– Байрон? Забудь об этом. Он вполне может узнать обо всем из выпуска новостей.

Помахав мне рукой, он вышел из кухни. Я прислушался к звукам его шагов на лестнице. Открылась, затем захлопнулась дверь его спальни. Закончив есть, я положил тарелку в посудомоечную машину и убрал все продукты обратно в холодильник.

В пустом доме слышно было, как с шипением сочится через вентиляторы прохладный воздух. Теперь, когда я согласился составить компанию Джону Рэнсому, я вдруг понял, что не знаю, что я буду делать в Миллхейвене. Перейдя в гостиную, я уселся на диван.

Мне было абсолютно нечего делать. Посмотрев на часы, я с изумлением обнаружил, что с того момента, когда, спустившись по трапу самолета, я обнаружил в толпе изменившегося за эти годы почти до неузнаваемости Джона Рэнсома, прошло всего двадцать четыре часа.

Часть пятая

Алан Брукнер

1

Около трех часов дня прибыли трио репортеров из «Леджер». Представившись другом семьи, я сказал им, что Джон Рэнсом спит, и услышал в ответ, что они будут счастливы посидеть и подождать, пока он проснется. Спустя час снова зазвонил дверной звонок – на сей раз это была целая депутация из Чикаго. Мы обменялись приблизительно теми же фразами. Звонок зазвонил снова в пять, когда я разговаривал в прихожей по телефону. За дверью стояли все те же пятеро, сжимая в руках пакетики с недоеденными чипсами. Я отказался будить Джона, но они не сдавались, и в конце концов мне пришлось потрясти телефонной трубкой перед носом самого назойливого репортера из «Леджер» по имени Джеффри Боу и пригрозить ему, что я вызову полицию.

– Неужели вы не можете ничем нам помочь? – спросил Джеффри. Несмотря на свое имя, предполагавшее некую полноту, твидовый пиджак и клетчатую жилетку, Боу было чуть больше двадцати, он был костляв и носил мешковатые джинсы и мятую рубашку. Жидкие черные волосы висели по обе стороны его лица. Джеффри никак не желал оставить меня в покое. Он нажал кнопку диктофона и спросил:

– Не могли бы вы дать нам информацию о том, как реагирует мистер Рэнсом на известие о смерти его жены. Он располагает какими-либо сведениями о том, как его жена впервые встретилась с Уолтером Драгонеттом?

Захлопнув дверь у него перед носом, я вернулся к прерванному разговору с Диком Мюллером, коллегой Эйприл Рэнсом по работе в фирме «Барнетт энд компани».

– Господи, что это было? – спросил Дик со своим миллхейвенским акцентом.

– Репортеры, – коротко ответил я.

– Они уже знают, что... хммм... что...

– Они знают. И им потребуется не так уж много времени, чтобы выяснить, что вы были брокером Уолтера Драгонетта, так что лучше начинайте готовиться.

– Готовиться?

– Они наверняка вами заинтересуются.

– Заинтересуются мной?

– Они захотят побеседовать с каждым, кто когда-либо имел хоть какое-то отношение к Уолтеру Драгонетту, – Мюллер застонал на другом конце провода. – Так что советую изобрести способ не пустить их в свою контору и по возможности не входить и не выходить из дома через парадную дверь где-то в течение недели.

– Да, спасибо за совет, – сказал Дик. – Так вы говорите, что вы старый друг Джона?

Я повторил информацию, которую сообщил ему перед тем, как в дом попытались ворваться Джеффри Боу и остальные. Через узкие окошки по обе стороны от входной двери я видел, как к дому подъехала еще одна машина. Два человека – один с магнитофоном, другой с фотоаппаратом направились к двери, улыбнувшись Боу и его коллегам.

– Как держится Джон? – спросил Мюллер.

– Выпил немного и лег в постель. Ему многое придется пережить в следующие несколько дней, поэтому я собираюсь остаться и помогать ему.

Кто-то четыре раза громко постучал кулаком в дверь.

– Это Джон? – встревоженно спросил Мюллер.

– Да нет, просто джентльмен из прессы.

Мюллер вздохнул на другом конце провода, явно представив банду журналистов, ломящуюся к нему в офис.

– Я позвоню вам на неделе.

– Если секретарь спросит, по какому поводу вы звоните, скажите, что хотите обсудить проект строительства моста. Я буду отвечать не на все звонки, а это сообщение поможет мне вспомнить вас.

– По поводу моста?

В дверь снова забарабанили.

– Я объясню позже.

Повесив трубку, я отпер дверь и начал орать на репортеров. Пока я объяснял, что Джон спит и я не собираюсь его беспокоить, меня сфотографировали несколько раз. Закрыв дверь, я стал наблюдать в окно, как они удаляются по лужайке со всей своей аппаратурой и, прикуривая один за другим, решают, что делать дальше. Фотографы сделали несколько снимков дома.

Я встал у лестницы и прислушался. Наверху – ни звука. Значит, Джон либо проспал всю эту перебранку, либо умудрился не обратить на нее внимания. Я взял «Библиотеку Хамманди», включил телевизор и сел на диван. Открыв книгу на главе «Концепция воскресения из мертвых», которая излагалась в письме к студенту по имени Регинос, я прочел несколько строчек, прежде чем понял, что, как и большинство жителей Миллхейвена, местное телевидение безоговорочно сдалось Уолтеру Драгонетту.

А я-то надеялся, что гностические выкладки в сочетании с каким-нибудь дурацким ток-шоу отвлекут меня хотя бы до того момента, когда Джон снова спустится вниз. Но вместо Фила Донахью или Опры Уинфри на экране появился комментатор новостей, которого я помнил еще по шестидесятым годам. Он практически не изменился, и это даже пугало немного – все те же расчесанные на пробор белокурые волосы, тяжелые очки в коричневой оправе и стальной голос без акцента. Комментатор сообщил, что все программы телевидения переносятся с тем, чтобы время от времени зрители могли получать новую информацию «об этой ужасной трагедии». Хотя я смотрел вечерние новости в исполнении этого комментатора много лет, все равно никак не мог вспомнить его имя – Джимбо Как-бишь-его или Джамбо Ну-как-его-там. Поправив очки, комментатор сообщил, что команда новостей будет освещать новости о деле Драгонетта по мере их поступления до того самого момента, когда в семь начнется вечернее вещание, нас ждут советы и комментарии специалистов в области криминалистики, психологии, нас научат, как лучше обсуждать подобные события со своими детьми, и конечно же милые заботливые репортеры будут всячески стараться успокоить объятых скорбью граждан. На экране появилась толпа на Двадцатой северной улице, глазевшая, как люди из подразделения пожарной охраны, ведающего опасными для жизни материалами, выносят из маленького белого домика тяжелые металлические ведра.

В это время наставник Региноса, автор «Концепции воскресения из мертвых», советовал: «Не думайте о ресаррекции как о иллюзии. Это правда! Гораздо правильнее было бы сказать, что весь этот мир, а вовсе не ресаррекция, является иллюзией».

С экрана снова исчезло лицо комментатора, и послышались крики собравшихся на ступенях Армори-плейс. Эти люди были рассержены. Они требовали, чтобы им вернули их невинность и наивность. Голос Джимбо пояснял за кадром:

– Уже слышны в толпе призывы к уходу в отставку шефа полиции Ардена Васса, требования уволить комиссара Романа Новотни, а также членов городского совета Гектора Рилка и Джорджа Вандермитера и объявить импичмент мэру города Мерлину Уотерфорду.

Я разглядел надписи на некоторых плакатах в толпе: «Где ты был, Мерлин?», «Расчленить Гектора и Джорджа». Наверху широкой мраморной лестницы, ведущей к входу в управление полиции, стоял седоволосый человек в синем двубортном костюме и орал в мегафон:

– ...оградить нас и наших детей от опасности, исходящей из этих районов... перед лицом пренебрежения властей... перед лицом их неведения...

В толпе бродили безликие призраки в темных очках с фотоаппаратами, блокнотами и кинокамерами.

Молодой блондин с такой же квадратной головой, как у Джимбо, сидящей на потной толстой шее, одетый в песочную куртку «сафари», сообщил, что преподобный Климент Мор, известный активист движения за права человека, потребовал досконального расследования дела и назначения пособий семьям жертв Уолтера Драгонетта. Преподобный Мор заявил, что «митинг протеста верующих» будет продолжаться до тех пор, пока они не добьются увольнения Васса, Новотни и мэра Уотерфорда. Он также надеялся, что в течение ближайших дней к голосам жителей Миллхейвена присоединят свои голоса сторонники его приятеля, преподобного Эла Шарптона из Нью-Йорка.

В студии снова появился Джимбо.

Чуть наклонив вперед свою лобастую голову, он заявил:

– А теперь слово нашему ежедневному комментатору Джо Раддлеру. Что ты думаешь обо всем этом, Джо?

Я встрепенулся, увидев на экране еще одно хорошо знакомое с детства лицо. Джо Раддлер, еще один непременный атрибут выпусков дневных новостей, был известен когда-то безапелляционностью своих суждений и редкой преданностью местным спортивным клубам. Лицо его, обычно ярко-красного цвета, сейчас было багровым и распухшим. Оказывается, за те годы, что я не видел это лицо, Раддлера произвели в политические комментаторы.

– Что я думаю обо всем этом? Я скажу вам, что я думаю обо всем этом! Я думаю, это позор! Что случилось с Миллхейвеном, если человек может выйти за пивом и оказаться через несколько часов с отпиленной головой? Что же касается демонстрации...

Я взял пульт управления, чтобы сделать потише, и в этот момент зазвонил телефон.

Я поспешил схватить трубку, чтобы звонки не разбудили Джона Рэнсома. Как и в предыдущих случаях, мне пришлось долго объяснять, кто я такой, прежде чем собеседник согласился представиться. Хотя на этот раз мне показалось, что я знаю имя этого человека, едва я услышал его голос.

– Мистер Рэнсом? Могу я поговорить с мистером Рэнсомом?

Мне тут же пришло в голову имя, которое я слышал на автоответчике.

Я сказал, что Джон спит, и объяснил, почему посторонний человек поднимает телефонную трубку.

– Что ж, хорошо, – пробормотал звонивший. – Вы останетесь с ним на какое-то время? Вы – друг семьи Рэнсомов?

Пришлось все ему объяснить.

Последовала долгая пауза, затем голос на другом конце провода произнес:

– Вы не ответите мне на один вопрос? Вы ведь знаете, что происходит с миссис Рэнсом, я не хочу продолжать беспокоить мистера Рэнсома. Он никогда... я даже не знаю...

Я подождал, пока он начнет фразу сначала.

– Не могли бы вы просто ответить на мои вопросы, и этого будет достаточно.

– Вас зовут Байрон Дориан? – спросил я.

– Так вы слышали обо мне? – он чуть не задохнулся от изумления.

– Я узнал ваш стиль ведения беседы. Вы оставили сегодня утром сообщение на автоответчике Джона.

– О! Ха! – он издал какой-то странный смешок, словно мне удалось удачно пошутить. – Так что там с Эйприл, то есть с миссис Рэнсом? Очень хотелось бы услышать, что ей лучше.

– Вы не могли бы объяснить мне, что, собственно, связывает вас с Рэнсомами?

– Что меня связывает?

– Вы работаете на «Барнетт»?

На том конце провода снова послышался смущенный смешок.

– А в чем, собственно, дело?

– Поскольку я выступаю в данный момент от имени семьи, мне просто хочется знать, с кем я говорю.

– Что ж, хорошо. Я – художник, и миссис Рэнсом приходила ко мне в студию, коша узнала, чем я занимаюсь, ей очень понравились мои работы, и она заказала мне два полотна для их спальни.

– С изображением обнаженной натуры, – сказал я.

– Вы их видели? Миссис Рэнсом они очень нравились. И мне очень льстил этот факт, вы ведь видели остальные произведения их коллекции – все это работы великих художников. Работать с ней было все равно что... все равно что иметь начальника, который является одновременно твоим другом.

Голос его предательски дрогнул. Сквозь окна возле двери я наблюдал за тем, как репортеры сгребают к изгороди мятые обертки от шоколадных батончиков. Пять-шесть пожилых парочек заняли свои места на другой стороне улицы и наблюдали за происходящим.

– Что ж, – сказал я. – Боюсь, у меня для вас печальные новости.

– О, нет, – воскликнул Дориан.

– Сегодня утром миссис Рэнсом умерла.

– О, нет! Она так и не пришла в сознание?

– Нет, так и не пришла. Но, Байрон, дело в том, что миссис Рэнсом умерла вовсе не от ран. Уолтер Драгонетт сумел узнать, что она находится в Шейди-Маунт и что ее состояние улучшается. Сегодня утром он пробрался мимо охраны и убил ее.

– В день своего ареста?

Я вынужден был согласиться, что это звучит почти нереально.

– Боже мой, – воскликнул Дориан. – Что это за мир? Что здесь происходит? Он знал что-нибудь об этой женщине?

– Совсем немного, – сказал я.

– Ведь это была... это была самая потрясающая женщина на свете, у нее было столько достоинств, она была удивительно доброй, щедрой, с сочувствием относилась к людям... – Несколько секунд я прислушивался к его хриплому дыханию. – Сейчас я предоставлю вам возможность заниматься тем, чем вы занимались. Я просто не думал, что...

– Нет, конечно нет, – сказал я.

– Все это слишком.

Репортеры собирали силы для очередного штурма двери, но я не мог повесить трубку, пока Байрон Дориан пытался свыкнуться с нахлынувшим на него горем. Поэтому, глядя в окно на репортеров, я продолжал прислушиваться к его стонам и вздохам.

Наконец, сумев овладеть собой, он сказал:

– Вы, должно быть, думаете, что я веду себя очень странно, но это потому, что вы никогда не знали лично Эйприл Рэнсом.

– Почему бы вам не рассказать мне как-нибудь об этой женщине, – предложил я. – Я с удовольствием пришел бы к вам в студию.

– Наверное, это немного помогло бы мне, – сказал. Байрон, а затем дал мне свой адрес и номер телефона. Мастерская его находилась на Варни-стрит, в довольно неприятном районе вокруг стадиона где жили когда-то украинские эмигранты.

Я посмотрел на репортеров, которые как раз усаживались за свою третью или четвертую за этот день трапезу на глазах у недовольных соседей, которых собиралось вокруг все больше и больше. Время от времени кто-нибудь из обитателей Эли-плейс подходил к группке журналистов, чтобы поговорить с Джеффри Боу или кем-нибудь из его коллег. Сейчас я видел, как к ним направляется сгорбленная старуха с серебряным подносом, на котором стоят чашки кофе.

Со своего поста у двери я видел краем глаза, как Джимбо напоминает зрителям о сути преступлений Уолтера Драгонетта и передает им обещания мэра Уотерфорда сделать все возможное, чтобы граждане Миллхейвена могли чувствовать себя в безопасности. В какой-то момент я упустил тот факт, что убийство Эйприл Рэнсом тоже стало достоянием общественности. Сейчас на экране появилась увеличенная фотография Эйприл, державшей в руках свой огромный трофей. Джона решили почему-то отрезать. Я знал примерно, когда по телевизору впервые показали эту фотографию – около четырех часов, – потому что именно в это время толпа, собравшаяся напротив дома, увеличилась примерно вдвое.

Весь день я то смотрел телевизор, то пытался разобраться в гностических постулатах, то подходил к окну, чтобы посмотреть на журналистов. На экране показывали одно за другим лица жертв Уолтера Драгонетта. От маленького Уэсли Драма в ковбойском костюмчике, сидящего на деревянной лошадке, до огромного Альфонсо Дейкинза, улыбающегося во весь рот и сжимающего в руке стакан пива. Установлены личности двадцати двух жертв, из них шестнадцать – негры. На фотографиях все они выглядели какими-то обреченными. Неизвестный человек, убитый в Тоннеле мертвеца, был помечен вопросительным знаком. Затем на экране показалась небольшая фотография Эйприл Рэнсом – на этот раз от нее оставили одно лицо, и за те несколько секунд, что она смотрела на меня с экрана, мое мнение о ней начало меняться. Жена Джона была живой и непосредственной, а вовсе не суровой и требовательной, как казалось мне раньше. И еще она была такой красивой, что для ее убийства наверняка требовалось чуть больше жестокости, чем для убийства всех остальных. Что-то случилось с тех пор, как я впервые увидел эту фотографию, – я стал, как и Дик Мюллер, и Байрон Дориан, одним из тех, кому довелось пережить Эйприл Рэнсом.

Чуть позже Джон, пошатываясь, спустился по лестнице в мятых брюках и рубашке. На левой щеке его краснел, подобно шраму, рубец от подушки. Джон спустился босиком, волосы его были всклокочены.

– Что случилось? – спросил я.

– Какая-то свинья бросает камни мне в окно, – сказал он, направляясь к двери.

– Подожди, – сказал я. – Ты выглядывал в окно, прежде чем спуститься? Ты знаешь, что там происходит?

– Мне наплевать, что там происходит, – сказал Джон.

– Посмотри, – я ткнул пальцем в телевизор. Если бы Джон взглянул на экран, он увидел бы фасад своего дома, снятый с его собственной лужайки, на которой симпатичная женщина-репортер с приятным именем Изабель Арчер делала краткий обзор карьеры самой знаменитой жертвы Уолтера Драгонетта.

Джон Рэнсом распахнул дверь.

И застыл на несколько секунд, пораженный видом нацеленных на него камер, репортеров и собравшейся у дома толпы. Это было все равно что открыть глаза после нескольких часов сна навстречу слепящему солнечному свету. Люди, собравшиеся через улицу, стали толкать друг друга в бок, увидев появившегося на пороге Джона.

Мисс Арчер, улыбнувшись, сунула ему в лицо микрофон.

– Мистер Рэнсом, какова была ваша первая реакция на сообщение о том, что Уолтер Драгонетт совершил второе, на этот раз успешное, нападение на вашу жену?

– Что? – недоуменно пробормотал Джон.

Джеффри Боу и остальные собрались вокруг него, держа наперевес свои фотоаппараты и диктофоны.

– Как, по-вашему, полицейское управление Миллхейвена обеспечило вашей жене надежную защиту?

Обернувшись, Джон испуганно посмотрел на меня.

– Что вы думаете об Уолтере Драгонетте? – кричал громче всех Джеффри Боу. – Что можете сказать нам об этом человеке?

– Я хотел бы, чтобы вы собрали все это...

– Вы считаете его вменяемым?

Остальные репортеры, включая мисс Арчер, продолжали выкрикивать вопросы.

– Кто этот человек у вас за спиной? – орал Джеффри Боу.

– Какое тебе дело? – заорал в ответ Джон, которого довели наконец до ручки. – Вы бросаете камни мне в окна, задаете свои дурацкие вопросы...

Я встал рядом с ним, и камеры застрекотали с новым энтузиазмом.

– Я – друг семьи Рэнсомов, – сообщил я. – Мистеру Рэнсому очень многое пришлось сегодня пережить. – Я смутно слышал у себя за спиной собственный голос, звучащий с экрана телевизора. – Все, что мы можем сейчас сказать, это что обвинения против Уолтера Драгонетта, по крайней мере по делу миссис Рэнсом, кажутся не такими уж очевидными.

Снова посыпался град вопросов, а Изабель Арчер ткнула микрофон мне под нос и склонилась почти мне на грудь, явно рассчитывая на то что ее холодные голубые глаза и рыжие волосы заставят меня разговориться больше. Она словно наклонялась ко мне для поцелуя, но если я и мог что-нибудь поцеловать, это была, пожалуй, головка микрофона. Вопросы ее были прямыми и резкими.

– Так значит, вы считаете, что Уолтер Драгонетт не убивал миссис Рэнсом?

– Думаю, что скорее всего нет, – сказал я. – И почти уверен, что со временем полиция забракует существенную часть его признаний.

– Вы разделяете его мнение, мистер Рэнсом?

Микрофон тут же оказался у губ Джона. Миссис Арчер наклонилась к нему, явно намереваясь вытащить у него хоть слово, пусть даже клещами.

– Немедленно убирайтесь отсюда к чертовой матери, – потребовал Джон. – Забирайте свои камеры, магнитофоны и прочее оборудование и проваливайте с моей лужайки. Мне нечего больше сказать.

– Спасибо, – сказала как ни в чем не бывало Изабель Арчер и, повернувшись в мою сторону, одарила меня лучезарной улыбкой. На этом бы все и закончилось, если бы в тот самый момент Джон не взбесился окончательно. Красный рубец на его щеке сделался багровым, он спустился по лестнице и подошел к ближайшим журналистам мужского пола, которыми оказались, на свое несчастье, Джеффри Боу и его фотограф. Изабель сделала знак оператору, который тут же навел на Джона камеру. Как раз в этот момент Джон сбил Боу с ног тем же ударом, которым сокрушил когда-то меня на бейсбольной площадке.

Затем он стал надвигаться на фотографа Боу, который, отступая от него, сумел сделать несколько фотографий, появившихся на следующий день на первых страницах газет. Затем Джон набросился на оказавшегося рядом фотографа из Чикаго. Схватив одной рукой его фотоаппарат, а другой – горло, он чуть не задушил его – слава богу, что порвался ремень фотоаппарата, который Джон тут же кинул на мостовую. Ударившись о чью-то машину, он разбился о бетон. Затем он двинулся на мужчину, снимавшего его портативной камерой.

Джеффри Боу, тоже успевший пострадать от Джона, поднялся на ноги, но в этот момент Рэнсом отвернулся от оператора с миникамерой, который явно собирался дать ему сдачи, и снова швырнул о землю несчастного Боу.

Снова встав посреди лужайки, Изабель Арчер поднесла микрофон к своему приятному типично американскому личику и сказала что-то такое, что вызвало взрыв хохота у собравшихся на другой стороне улицы жителей Эли-плейс. Наконец Джон опустил руки и отошел от распростертого на земле репортера. Боу вскочил на ноги и поспешил вслед за остальными репортерами на улицу. Отряхнув джинсы, он внимательно изучил травяное пятно на правом колене и пообещал вернуться завтра.

Джон снова сжал кулаки и чуть не бросился вслед за ним, но я сумел поймать его за руку и вернуть обратно на ступеньки. Впрочем, если бы он не пожелал меня послушаться, я бы ни за что не справился с ним. За те несколько секунд, что он пытался сопротивляться, я успел сделать вывод, что даже сейчас, несмотря на свою обманчивую рыхлость, Джон Рэнсом намного сильнее меня. Мы поднялись по лестнице, и я открыл дверь. Буквально ворвавшись внутрь, Джон резко обернулся ко мне.

– Что за дерьмо ты там нес? – заорал он.

– Я действительно считаю, что твою жену убил не Драгонетт. И думаю, что человека возле отеля «Сент Элвин» тоже убил не он.

– Ты что, сумасшедший? – Джон смотрел на меня так, словно я только что его предал. – Как ты можешь говорить такое? Все знают, что это он убил Эйприл. Мы ведь слышали, как он сам сказал, что убил Эйприл.

– Я думал обо всем этом, пока ты спал наверху. И понял, что для человека, который совершил эти убийства, Драгонетт знает о них недостаточно. Он даже не знает толком, что именно случилось.

Посмотрев на меня в упор несколько секунд, Джон без сил опустился на диван и стал смотреть, что творят по телевизору местные станции. Изабель Арчер, мило улыбнувшись в камеру, произнесла с экрана:

– Итак, история Уолтера Драгонетта получает весьма неожиданное продолжение. Друг семьи Рэнсомов высказал сомнения по поводу его виновности в убийстве Эйприл Рэнсом. – Она подняла блокнот, чтобы свериться со своими записями. – Очень скоро вы сможете увидеть запись этой беседы, а сейчас я процитирую слова неизвестного джентльмена: «Думаю, что Уолтер Драгонетт не убивал миссис Рэнсом. И почти уверен, что со временем полиция забракует существенную часть его признаний». – Изабель опустила блокнот, и щелчок камеры лишил зрителей удовольствия видеть ее лицо.

Рэнсом бросил на стол пульт дистанционного управления.

– Ты что, не понимаешь, что теперь они начнут подозревать меня?

– Джон, – сказал я. – Как, по-твоему, зачем Драгонетту понадобилось прерывать серию убийств и расчленения трупов, которым он спокойно занимался в собственном доме, чтобы повторить убийства «Голубой розы»? Разве не видно, что эти преступления принадлежат к двум совершенно разным типам? И совершили их люди с разным типом мышления.

Джон печально поднял на меня глаза.

– И поэтому ты вышел туда, чтобы бросить этим собакам сырого мяса?

– Не совсем, – сказал я, подходя к дивану и усаживаясь рядом с ним. Рэнсом бросил на меня подозрительный взгляд и, отодвинувшись, стал раскладывать аккуратными стопками книги о Вьетнаме. – Я хочу знать правду.

Джон неопределенно хмыкнул.

– Но какие у тебя причины сомневаться в виновности Драгонетта? Мне его признание кажется вполне убедительным.

– Объясни почему.

– Хорошо. – Рэнсом, успевший откинуться на спинку дивана, снова сел прямо. – Первое – он признался. Второе – он достаточно сумасшедший, чтобы это сделать. Третье – он знал Эйприл по своим визитам в офис компании. Четвертое – ему всегда нравились убийства «Голубой розы», также как и тебе. Пятое – неужели в Миллхейвене могут найтись два человека, достаточно сумасшедших, чтобы это сделать? Шестое – Пол Фонтейн и Майкл Хоган, а они ведь очень опытные полицейские, поймавшие десятки убийц, считают, что Драгонетт виновен. Конечно, Фонтейн немного странный человек, но ведь Хоган абсолютно нормальный – это умный и сильный человек. Он напоминает мне лучших солдат в армии. В нем нет дерьма, как во многих других полицейских.

Я кивнул, ничуть не удивляясь тому, что Джон, как и я, попал под обаяние Майкла Хогана.

– И наконец, какой там у нас номер – семь? Так вот, семь – он действительно имел возможность узнать все о состоянии Эйприл через старую подругу своей матери – Бетти Грейбл, которая работает в больнице.

– Кажется, ее звали Мэри Грэбел.

– Она знала, что помогает убить Эйприл, – продолжал Джон. – Что стоило этой старой корове держать рот на замке!

– Она знала, что помогает убить Эйприл сыну своей старой подруги. Это совсем другое.

– А что заставляет тебя считать, что Драгонетт не убивал Эйприл?

– Драгонетт утверждал, что не помнит, что именно сделал с полицейским, дежурившим в ее палате, – Мангелотти. Он услышал, как Фонтейн в шутку сказал другому полицейскому, что Мангелотти уже нет в живых, и стал утверждать, что это он убил его. А потом Фонтейн сказал, что он несколько преувеличил, и Драгонетт стал утверждать, что он преувеличил тоже.

– Он просто играл в какие-то свои сумасшедшие игры, – сказал Джон.

– Но все же он не знал, что случилось с Мангелотти. И еще – Драгонетт понятия не имел о том, что Эйприл убита, пока не услышал это по радио в полицейской машине. И этот пункт беспокоит меня больше всего.

– Но зачем ему понадобилось признаваться, если он этого не делал? В этом нет никакого смысла.

– Может быть, ты этого не заметил, но Уолтер Драгонетт не из тех, кто всегда совершает исключительно осмысленные поступки.

Наклонившись вперед, Рэнсом несколько минут тупо смотрел в пол, обдумывая мои слова.

– Значит, есть еще один маньяк, – сказал он наконец.

Я вдруг вспомнил почему-то рисунки, на которых надо разглядывать дубовые листья или что-то в этом роде до тех пор, пока перед глазами не появится бегущий человек, труба или открытая дверь.

– Черт бы тебя побрал с твоим мозговым штурмом, – сказал Рэнсом и, покачав головой, вдруг улыбнулся. – А мне еще предстоит расхлебывать последствия драки с этим чертовым журналистом.

– Как ты думаешь, что тебя ожидает в связи с этим?

Джон подвинул одну из стопок книг.

– Думаю, теперь мои соседи как никогда уверены в том, что это я убил свою жену.

– А ты не делал этого, Джон? – спросил я. – Все останется строго между нами.

– Ты спрашиваешь, не убивал ли я Эйприл? – лицо его снова покраснело, но на этот раз в нем не было агрессии, как тогда, перед тем как он ударил Джеффри Боу. Он смотрел на меня, стараясь изо всех сил выглядеть угрожающе. – Это Том Пасмор велел тебе спросить меня об этом?

Я покачал головой.

– Ответ – «нет». А если ты посмеешь спросить еще раз, я вышвырну тебя из этого дома. Ты удовлетворен?

– Мне необходимо было спросить, – сказал я.

2

Следующие два дня мы наблюдали за жизнью города по телевизору. Находясь в доме, мы игнорировали присутствие за дверью журналистов, число которых колебалось от трех самых стойких до пятнадцати. Мы также не поддавались на их попытки вытащить нас наружу. Через равные промежутки времени они звонили нам в дверь, заглядывали в окна, выкрикивали мое или его имя... Раз в час я или Джон, устав от бесконечного показа по телевизору жертв Уолтера Драгонетта, вставали с дивана и направлялись к окнам, чтобы проверить, что творится в стане врага. Все это напоминало средневековую осаду, плюс непрерывно звонящий телефон.

Мы ели ленч перед телевизором, обедали тоже перед телевизором.

Кто-то нервно колотил в дверь, другой остроумец кричал в щель почтового ящика:

– Тимоти Андерхилл! Кто убил Эйприл Рэнсом?

– Кто убил Лору Палмер? – пробормотал себе под нос Рэнсом.

В субботу декан гуманитарного факультета Аркхэма оставил на автоответчике сообщение, что от совета попечителей и общества выпускников стали поступать жалобы на показанное по телевидению поведение профессора кафедры религии Рэнсома. Не мог бы профессор Рэнсом представить убедительные доказательства того, что со всеми юридическими последствиями его драки с журналистами будет покончено до наступления осеннего семестра? Еще нам пришлось в тот день, продравшись сквозь толпу журналистов, съездить в бюро похоронных услуг братьев Тротт. Так что мы неплохо поработали. Самым ужасным, с чем нам пришлось столкнуться в похоронном бюро, была манера его хозяйки держаться в стиле Джойса – «зовите меня просто Джойс». Тротт Брофи, единственное чадо единственною оставшегося в живых мистера Тротта, оказалась женщиной необъятных размеров на последнем месяце беременности. Репортеры казались по сравнению с ней невинными младенцами. Давно расставшись со способностью сочувствовать чужому горю, она, видимо, решила для себя, что лучший способ общения с пришедшими в бюро со своею бедою людьми состоял в том, чтобы беспардонно вмешиваться в их дела. Тротт называла это здравым смыслом.

– Мы делаем для вашей маленькой леди потрясающую работу мистер Рэнсом. Когда увидите, наверняка скажете, что она такая же хорошенькая, как в день свадьбы. Для того, чтобы выставить ее в день похорон, я рекомендую вам вот этот гробик, а об урне договоримся потом. У нас есть очень красивые. Посмотрите только на этот атлас – какой мягкий и блестящий. Будет словно прекрасная рамка вокруг красивой картины, если вы не возражаете против такой формулировки. Вы даже не представляете, как я намучилась с этим ребенком, которого приходится носить туда-сюда по залу. Господи, если бы Уолтеру Драгонетту понадобилось кого-нибудь похоронить, мы бы сбавили для него цену – он дал моему папочке столько работы! О, господи, опять газы. Вас мучили когда-нибудь газы? Мне лучше присесть и посидеть тут, пока вы с мужем все обсудите, не обращайте на меня внимания. Хотя я все равно все слышу. Люди обычно сами не понимают, что говорят, когда приходят сюда.

Мы провели в бюро часа два и на собственном опыте убедились в том, что даже самые ужасные вещи, если терпеть их достаточно долго, становятся просто скучными. За это время Джон взял в аренду «гробик», заказал приглашения и некролог, зарезервировал время в крематории, купил урну и место в колумбарии, оплатил услуги специального администратора, который должен был руководить ходом похорон, нанял машину для процессии к колумбарию, заказал органную мессу и часа полтора классической музыки на магнитофоне. Джон выписал чеков в общей сумме на десять тысяч долларов.

– Что ж, я люблю мужчин, которые знают, чего им хочется, – сказала миссис «Зовите меня просто Джойс». – Некоторые парни приходят сюда и так копаются во всем, словно собираются забрать с собой после похорон. Можете мне поверить, я была там – им это не удастся.

– Вы были там? – удивленно переспросил я.

– Я знаю все, что с вами случается, когда вы умираете. Я специально была там для этого. Если хотите что-то узнать об этом, могу вам рассказать.

– Думаю, нам пора ехать домой, – сказал Рэнсом.

Вечером Джон снова сидел в полутемной гостиной, уставясь в единственное светлое пятно, которым был, как всегда, экран телевизора. Снова показывали толпу на Армори-плейс. Я думал о миссис «Зовите меня просто Джойс» и ее ребенке. Когда-нибудь он унаследует похоронное бюро. Я представлял этого ребенка мужчиной за сорок, широко улыбающимся, накачивающим мускулы, закрывающим окна, веселящим компанию байкой о ловле форели. Господи, это была самая огромная рыба на свете. О, ребята, опять прихватил радикулит, подождите минуточку.

В мозгу моем вдруг открылась дверь, через которую хлынул яркий свет. Ни слова не говоря Рэнсому, я поднялся наверх и исписал около пятнадцати страниц блокнота, который засунул в последнюю минуту себе в сумку. Книга словно сама собой сделала новый шаг вперед.

3

Дверь в воображаемый мир отворилась благодаря Уолтеру Драгонетту и уверенности в том, что ребенок миссис «Зовите меня просто Джойс» непременно вырастет таким же, как его мать. Приехав утром в Шейди-Маунт, я обдумывал идею, которая впервые пришла мне в голову после смерти Эйприл Рэнсом, но с тех пор произошло много разных событий, так или иначе развивших эту самую идею. Так что, к тому моменту, когда я вернулся из воображаемого мира, идея уже напоминала целое крыло дома со своими коридорами, окнами и лестницами.

Я понял, что могу использовать кое-какую информацию об Уолтере Драгонетте для описания детства Чарли Карпентера. До встречи с Лили Шихан Чарли убил людей – маленького мальчика, молодую мать и еще двух-трех человек в городах, где он жил, прежде чем вернулся домой. Миллхейвен будет родным городом Чарли, но в книге у города будет другое название. Чарли делал то же, что Уолтер Драгонетт, но детство его было больше похоже на мое, надо только довести все обстоятельства до полного развития. В книге обязательно будет фигура вроде мистера Лансера. Я до сих пор содрогался, вспоминая, как склоняется ко мне огромная голова Хайнца Штенмица – бледно-голубые глаза и запах кровавого мяса.

В раннем детстве Чарли его отец убил нескольких человек по такой банальной причине, как ревность, и пятилетний Чарли всю жизнь хранил страшный секрет отца. Если начать описывать все как бы увиденное глазами Чарли, я начну как бы выворачивать наизнанку Уолтера Драгонетта. «Леджер» попыталась сделать это довольно-таки неуклюже, спрашивая мнения священников, социологов и полицейских. Примерно то же самое начал делать я в тот самый момент, когда прилепил на дверцу холодильника фотографию Теда Банди.

Второй раз за этот день книга вернулась к жизни внутри меня.

Я увидел пятилетнего Чарли Карпентера в моей комнате на Шестой южной улице, глядящего на узор из темно-синих роз, сплетенных в гирлянду на светло-голубом фоне, в отчаянии по поводу того, что отец снова избил мать. Чарли всегда хотелось войти внутрь обоев, оказаться в безопасности среди совершенства пестиков и лепестков.

Я видел ребенка, идущего в «Белдейм ориентал» по Ливермор-авеню. А там, в «Белдейм», притаился Минотавр, который пытается втянуть его к себе, сделать живым участником фильма о людском вероломстве и силе возбуждения. Реальность меркнет перед тем, что советует ему Минотавр. Настоящие чувства, вызванные реальными событиями, способны разорвать тебя на части, поэтому лучше о ни" забыть. Ты режешь свою память и засовываешь ее в сотни разных дыр. И довольный тобой, он обвивает тебя своими лапами и так крепко прижимает к груди, что весь мир вокруг меркнет.

Колонки цифр были полностью лишены каких-либо эмоции, и поэтому Чарли стал бухгалтером. Он жил в гостиничных номерах потому что они были абсолютно безликими. У него были постоянные привычки, и его посещали повторяющиеся сны. Он никогда не мог переспать с женщиной раньше, чем убьет ее хотя бы в воображении – убьет продуманно и методично. Раз в два месяца у него был быстрый и не запоминающийся секс с мужчинами, и не чаще раза в год, когда напивался особенно сильно, он снимал в баре для голубых какого-нибудь парня только для того, чтобы, бормоча что-то почти по-детски тереться лицом о его пенис.

Чарли служил во Вьетнаме.

Он собирался убить Лили Шихан, как только окажется в ее доме. Для этого он украл лодку и позволил ей уткнуться носом в заросли тростника и вообще приехал к Лили так рано утром.

Придется пробежаться по написанной уже трети книги и внести туда изменения, продиктованные новым прошлым Чарли Карпентера, которое я только что для него выдумал. То, что узнает о нем читатель – пристрастие к скучной работе, нежелание вступать в близкие отношения, – будет иметь зловещий оттенок. Читатель должен почувствовать, что Лили Шихан играет с огнем, пытаясь навязать Чарли сюжет в манере Кента Смита и Глории Грэм. О ты, мой дорогой читатель, ты, без которого не существовала бы ни одна книга на свете, читатель, открывший книгу, которая должна была быть романом о том, как невинный человек, попавший в ловушку, постепенно понимает, что женщина, пытающаяся им манипулировать, заслуживает весьма оригинального сюрприза.

Первая треть книги закончится убийством Лили Шихан. Вторую часть я посвящу описанию детства Чарли. Причем мне только что пришло в голову, что у Чарли-ребенка должно быть другое имя, так что сначала ты, дорогой читатель, удивишься, почему это я заставил тебя читать о детстве какого-то несчастного ребенка, не имеющего никакого отношения к событиям, описанным на первых двухстах страницах романа. Эта путаница ликвидируется, когда в конце второй части несчастный ребенок, дожив до восемнадцати лет, идет в армию под именем Чарли Карпентера. А третья часть посвящена поимке Чарли.

Я назову этот роман «Царствие небесное», и эпиграфом к нему будут слова из Евангелия от Фомы, которые я прочел в Центральном парке.

Связующей нитью всех частей романа будут поиски Минотавра Чарли вернется в Миллхейвен (или как он там будет называться) потому, что, хотя он сам себе в этом не признается, хочет найти человека, изнасиловавшего его когда-то в «Белдейм ориентал». Все поминания о Минотавре будут отравлять ему жизнь в последней части книги. И однажды – сам не понимая, что привело его сюда, он придет к полуразвалившемуся остову кинотеатра и переживет примерно то же, что пережил я вчера утром.

Минотавр будет похож на страшного бога, спрятавшегося на дне высокой пещеры, но следы его раскиданы по всему видимому миру.

Прежде чем я встал, чтобы спуститься вниз, меня посетила еще одна важная догадка. Фильмом, который смотрел Чарли Карпентер в кинотеатре, когда рядом с ним опустился улыбающийся монстр, будет картина «Из опасных глубин». Неважно, что я никогда не видел этого фильма, тем более что я могу посмотреть его, если надолго задержусь в Миллхейвене. Так или иначе для книги мне требовалось только название картины.

Теперь надо было изобрести причину, по которой такого маленького ребенка несколько дней подряд посылали одного в кино. И эта причина привяла мне в голову, как только в этом возникла необходимость. Мать маленького Чарли умирала. И тут же из недавнего прошлого всплыл подходящий образ – Эйприл Рэнсом. Я увидел ее бледное лицо, тело в синяках, распростертое на белых простынях. И вместе с этим образом пришло новое понимание вещей – я вдруг понял, что это отец Чарли избил жену до полусмерти и теперь позволял ей умирать. Неделю или больше мальчик, который станет потом Чарли Карпентером, жил в доме с умирающей матерью и убившим ее отцом. И в эти ужасные дни он встретился с Минотавром, который его поглотил.

Я отложил ручку. Теперь у меня была книга – «Царствие небесное». Мне хотелось завернуться в нее, как в одеяло. Хотелось убежать в эту историю, как маленькому Чарли, который, не став еще Чарли, мечтал слиться с синими розами на голубом фоне в моей спальне; стать листочком вяза на Ливермор-авеню, шипением сигареты, добрым голосом в темноте, серебряным светом, который привиделся ему на секунду на голове мужчины, пылью, пляшущей в луче света, проецирующего изображение на экран полупустого кинотеатра.

4

Уик-энд прошел так же, как все предыдущие дни, если не считать двух исключений. Рэнсом предложил мне спуститься с рукописью вниз и там, на столе в столовой, я радостно вычеркивал из того, что было написано еще в Нью-Йорке, абзацы и целые страницы, и с помощью мягких черных карандашей, очиненных до безукоризненной остроты в какой-то хитрой машинке, писал на желтых страницах блокнота новые подробности о детстве Чарли Карпентера.

Рэнсому не жаль было поделиться со мной дорогими фирменными карандашами, электроточилкой и блокнотами, но его угнетала и раздражала идея, что мне требуется непрерывно работать в течение двух-трех часов в день. Мне пришлось столкнуться с этой проблемой сразу же, как только Джон помог мне устроиться поудобнее за обеденным столом.

Он подозрительно посмотрел на блокнот, на электроточилку, на стопку листков с записями.

– Кажется, у тебя еще один мозговой штурм?

– Что-то вроде этого.

– Наверное, для тебя это хорошие новости.

Он так резко повернулся и ушел в гостиную, что я последовал за ним. Упав на диван, Джон тупо уставился в телевизор.

– Что случилось? – удивленно спросил я.

Но он даже не посмотрел в мою сторону. Мне вдруг пришло в голову, что с Эйприл он, возможно, вел себя так же. Выдержав эффектную паузу, Джон заявил:

– Если ты собираешься все время работать, то мог бы с таким же успехом вернуться в Нью-Йорк.

Очень многие думают, что книги пишутся между делом, в перерывах между рюмками или одним махом после прогулки по равнинам Йоркшира. Очевидно, Джон Рэнсом был одним из этих людей.

– Джон, – сказал я. – Я знаю, что ты переживаешь сейчас ужасное время, но я не понимаю, почему ты ведешь себя так.

– Как?

– Забудем об этом, – предложил я. – Просто постарайся понять, что я вовсе не пренебрегаю тобой лично.

– Поверь мне, – сказал Джон. – Я привык жить среди эгоистичных людей.

Весь остаток дня Джон не разговаривал со мной. Он приготовил себе обед, открыл бутылку вина, съел и выпил все это перед телевизором. Когда «шоу Уолтера Драгонетта» прервали на один день, Джон стал смотреть подряд все программы новостей, когда закончились и они, он переключился на канал Си-эн-эн, а потом – на «Ночную линию». Он прервал просмотр всего на несколько минут, когда закончил есть. Взяв стакан, Джон прошел к телефону, позвонил в Аризону своим родителям и сообщил им об убийстве Эйприл. К этому времени я успел вернуться в столовую, приготовив себе сэндвич, и слышал, как Джон сообщает родителям, что его старый армейский друг, писатель Тим Андерхилл специально «приехал из Нью-Йорка, чтобы помочь мне справиться со всеми делами. Ну, понимаете – отвечать на телефонные звонки, разбираться с прессой, организовывать похороны». Он закончил разговор, пообещав встретить их в аэропорту. После «Ночной линии» Джон выключил телевизор и поднялся наверх.

На следующее утро я вышел из дому, чтобы немного прогуляться до прибытия первых репортеров. Когда я вернулся, Рэнсом выскочил мне навстречу из кухни и спросил, не хочу ли я выпить кофе. Или, может быть, сварить мне яйца? Мы должны позавтракать, прежде чем отправимся к его тестю и сообщим о смерти дочери.

Хочет ли он, чтобы я был рядом, когда он обрушит эту новость на Алана? Конечно, хочет – если только я не предпочту остаться дома и работать. На это он тоже не обидится.

Либо я перестал быть в его глазах таким законченным эгоистом, как вчера, либо Джон решил меня простить.

– Мы можем выйти через заднюю дверь и пролезть через дыру в заборе. Репортеры даже не поймут, что нас нет в доме.

– Есть какие-нибудь новости, которых я не знаю? – поинтересовался я.

– Вчера вечером я звонил домой декану. Он наконец-то понял, что я никак не могу дать гарантии, что все неприятности закончатся к сентябрю. Сказал, что попытается успокоить попечителей и бывших выпускников. Он думает, что надо устроить что-то вроде вотума доверия в мою пользу.

– Значит, о работе ты можешь не волноваться?

– Кажется, да.

* * *

* * *

* * *

Другое необычное событие этого уик-энда произошло непосредственно перед нашим визитом к Алану Брукнеру. Джон вернулся в кухню, чтобы сообщить мне, что у Алана, похоже, снова один из его «удачных» дней.

– Он делает «кровавую Мэри», значит, он, по крайней мере, в хорошем настроении.

– "Кровавую Мэри"?

– Он делал этот коктейль для нас с Эйприл, когда мы приходили навещать его по воскресеньям.

– Ты сказал ему, зачем тебе надо с ним увидеться?

– Я хочу, чтобы он успел сначала расслабиться.

В этот момент зазвонил звонок, и в дверь забарабанили кулаками.

Едва слышный голос попросил Джона открыть дверь. Журналисты обычно делали это далеко не так вежливо.

– Давай сматываться отсюда, – сказал Джон. – Выгляни в окно, проверь – не обходит ли кто-нибудь вокруг дома.

Едва я прошел под аркой, как зазвонил телефон. Затем в дверь снова дважды ударили кулаком, и тот же голос уже прокричал:

– Полиция, мистер Рэнсом, откройте, пожалуйста, нам необходимо с вами поговорить.

Полицейские заглянули в окна, за одним из которых я увидел лицо детектива Уилера, а за другим – пышные усы детектива Монро.

– Откройте, Андерхилл, – сказал он.

А в это время из автоответчика послышался голос Пола Фонтейна.

– Мистер Рэнсом, мне сообщили, что вы игнорируете просьбы стучащих к вам в дверь полицейских. Не будьте с мистером Андерхиллом плохими мальчиками, впустите в дом добреньких полицейских. В конце концов, каждый полицейский...

Открыв дверь, я быстро кивнул Монро и Уилеру и кинулся к телефону.

– Это Тим Андерхилл, – сказал я в трубку. – Мы подумали, что к нам стучат репортеры. Я только что впустил ваших людей.

– ...Полицейский – ваш друг. Будьте хорошими мальчиками и поговорите с ними, хорошо? – Он повесил трубку, прежде чем я успел что-то ответить.

Кипя от негодования, Джон кинулся из коридора в гостиную. Тыча пальцем в сторону трех темных фигур, он истошно завопил:

– Я хочу, чтобы эти люди убрались отсюда прямо сейчас, слышишь меня? – Он бросился вперед, но неожиданно остановился. – О, простите.

– Ничего, мистер Рэнсом, – сказал Уилер.

Оба детектива прошли в гостиную, но увидев, что Джон не идет к ним навстречу, остановились на полпути. Засунув руки в карманы, Монро окинул долгим изучающим взглядом висящие на стене картины.

– Вы сидели с нами во время допроса, – сказал Джон.

– Я – детектив Уилер, а это – детектив Монро. Монро холодно улыбнулся.

– Кажется, я знаю, что привело вас сюда, – продолжил Джон.

– Лейтенант был несколько удивлен вашими вчерашними замечаниями, – сказал Уилер.

– Я ничего не говорил, – сказал Джон. – Это все он. Если уж быть точным, – он сложил руки на груди поверх живота.

– Может, мы можем присесть? – произнес Уилер.

– Да, конечно, – сказал Джон, направляясь к ближайшему креслу.

Я тоже сел в кресло, а Монро и Уилер – на диван.

– Я должен повидаться с отцом Эйприл, – сказал Джон. – Он до сих пор не знает, что произошло.

– Может, хотите позвонить ему и сказать, что задержитесь? – спросил Уилер.

– Это не имеет значения.

Детектив понимающе кивнул.

– Что ж, как хотите, мистер Рэнсом. – Он открыл блокнот.

Джон ерзал на кресле, как школьник, которому надо выйти во время урока. Уилер и Монро внимательно посмотрели на меня, и Монро снова улыбнулся своей ледяной улыбкой.

– А я думал, что вы остались довольны признаниями Драгонетта.

Рэнсом громко вздохнул и откинулся на спинку дивана.

– В общем, я действительно остался доволен, по крайней мере, тогда, – сказал я.

– И я тоже, – вставил Джон.

– Во время допроса у вас ведь не возникли сомнения в искренности Драгонетта?

– Честно говоря, возникли, – сказал я. – Они были у меня еще до допроса.

Монро посмотрел на меня в упор, а Уилер сказал:

– Может, вы поделитесь с нами этими сомнениями.

– Всеми моими сомнениями?

Он кивнул. Монро посмотрел на меня взглядом, подобным удару.

Я пересказал им все то, что говорил Джону двумя днями раньше. О том, что рассказ Драгонетта о нападении на неизвестного мужчину и на Мангелотти показался мне плохой импровизацией.

– Больше того, думаю, все его признание было смесью правды и вымысла. Он ведь начал говорить об убийстве жены Джона только после того, как услышал по рации о ее смерти.

– Может, вы скажете нам, – сказал Монро, – где слышали эту сказку о Драгонетте и рации.

– Так вот в чем состоит цель вашего визита!

Несколько секунд оба детектива молчали, затем Монро улыбнулся и произнес:

– Мистер Андерхилл, откуда у вас основания для подобных заявлений? Ведь вас не было в машине с Уолтером Драгонеттом.

Джон вопросительно посмотрел на меня. Он все помнил.

– Один из офицеров, ехавших в машине с Драгонеттом рассказал мне, что случилось.

– Это невозможно, – твердо заявил Монро.

– Не могли бы вы сказать мне, кто именно был в машине с Уолтером Драгонеттом, когда по рации пришло сообщение, – попросил Уилер.

– На переднем сиденье находились Пол Фонтейн и полицейский в форме по имени Сонни. Драгонетт в наручниках сидел сзади.

Сонни слышал, как диспетчер передает, что миссис Рэнсом была убита в больнице. Драгонетт тоже это слышал. И сказал, что, если бы полицейские работали быстрее, они могли бы спасти миссис Рэнсом. Потом детектив Фонтейн спросил, признается ли он в убийстве Эйприл Рэнсом, и Уолтер сказал, что признается. В тот момент он готов был признаваться во всем подряд.

Монро наклонился вперед.

– Что вы пытаетесь доказать?

– Я хочу видеть, как арестуют настоящего преступника.

Он вздохнул.

– Откуда вы вообще знаете Сонни Беренджера?

– Мы встречались с ним в больнице и потом, после допроса.

– Кажется, кроме него и вас, никто не слышал этих заявлений.

– Их слышал еще один человек, – я посмотрел на Джона. А детективы – на меня. Я ждал. Так все мы просидели довольно долго.

– Я тоже слышал это, – произнес наконец Джон.

– Так вот как, – сказали почти одновременно Уилер и Монро.

Затем Монро встал.

– Мистер Рэнсом, мы хотели бы, чтобы вы проехали с нами в здание на Армори-плейс, чтобы восстановить события того утра, когда умерла ваша жена.

– Все знают, где я был в четверг утром, – Джон выглядел смущенным и встревоженным.

– Теперь мы хотим выяснить это в деталях, – сказал Монро. – Это нормальная практика ведения дела, мистер Рэнсом. Вы вернетесь домой через час-два.

– Мне потребуется адвокат.

– Можете пригласить, если вы настаиваете на его присутствии.

– Фонтейн изменил свое мнение, – предположил я. – Он прослушал пленку, и признание перестало казаться ему таким уж убедительным.

Детективы не посчитали нужным как-то отреагировать на мои слова.

– Мы будем очень благодарны вам за содействие, мистер Рэнсом, – сказал Монро.

Рэнсом повернулся ко мне.

– Как ты думаешь, я должен позвонить адвокату?

– Я бы позвонил.

– Но ведь мне не о чем беспокоиться. – Он повернулся к Уилеру и Монро. – Тогда поехали.

Все трое встали, я последовал их примеру.

– О, Господи, – воскликнул Джон. – Мы ведь должны были повидаться с Аланом.

Детективы переглянулись.

– Может быть, ты сходишь туда? – попросил Джон. – Объяснишь все и скажешь, что я приду, как только освобожусь?

– Что значит – объяснишь ему все?

– Ну, об Эйприл.

Монро улыбнулся.

– А тебе не кажется, что ты должен сделать это сам?

– Я бы сделал, если бы мог. Скажи, что я поговорю с ним, как только сумею. Так будет лучше.

– Сомневаюсь в этом, – честно сказал я.

Джон вздохнул.

– Тогда хоть позвони ему и скажи, что меня увезли на допрос и что я зайду к нему сегодня днем.

Я кивнул, и Джон с детективам" вышли из дома. Под дверью разгуливали в ожидании добычи Джеффри Боу и его фотограф. Как только открылась дверь, тут же застрекотала камера.

Монро и Уилер помогли Рэнсому сесть в машину, не забыв прикрыть его лицо. Боу оглянулся на дом и выкрикнул мое имя. Он даже побежал ко мне, но я захлопнул дверь у него перед носом.

Звонок звонил, звонил и звонил.

– Убирайся! – сказал я.

– Рэнсома арестовали?

Я ничего не сказал. Неугомонный Джеффри прижался лицом к окну сбоку от двери.

Алан Брукнер снял трубку после второго или третьего звонка.

– Кто это? – спросил он.

Я назвался и напомнил ему, как мы выпивали у него на кухне.

– Теперь я вспомнил. Вы – хороший человек. Придете сегодня?

– Я собирался составить Джону компанию, но случилась одна вещь, и теперь Джон не может прийти.

– Что это значит? – он громко закашлялся. – А как же «кровавая Мэри»? – снова кашель. – Да черт с ней, с «кровавой Мэри». Где Джон?

– Полицейские захотели поговорить с ним...

– Скажите, что с моей дочерью, молодой человек. Мне достаточно долго морочили голову.

В дверь забарабанили кулаком. В окне по-прежнему торчала физиономия Джеффри Боу.

– Я сейчас выхожу к вам, – сказал я Брукнеру.

– Входная дверь не закрыта.

Я прошел через арку в кухню. Зазвонили одновременно дверной звонок и телефон.

Выйдя через заднюю дверь, я оказался на выгоревшей лужайке Рэнсома. Живая изгородь напоминала рождественские деревья. За ней виднелись крыши соседних домов. Найдя дырку в изгороди, я протиснулся сквозь нее и оказался в темноте под ветвями гигантской секвойи. В нос мне ударил приятный запах хвои и прелых листьев. Потом я вышел на пустынный, залитый солнечным светом двор.

И чуть не рассмеялся вслух от сознания того, что могу уйти хоть ненадолго от этого всего. Так я и сделал.

5

Радостное чувство освобождения исчезло, когда я прошел мимо каменных плит, огораживающих заросший газон Алана Брукнера. Повернув ручку, я зашел в дом. Запах гниющего мусора висел в воздухе, подобно аромату тяжелых духов, к нему примешивался другой запах, еще более резкий.

– Алан, – произнес я. – Это Тим Андерхилл.

Перешагнув через разбросанную на ковре почту, я прошел в гостиную, или библиотеку, или чем там служила эта комната, пока ее не загадили до неузнаваемости. Письма, которые Джон бросил накануне на диван, по-прежнему лежали там, едва различимые в полутьме. Свет был погашен, тяжелые занавеси задернуты. Запах мусора и тот, другой запах становились все сильнее.

– Алан?

Я поискал рукой выключатель, но под ладонью была лишь гладкая поверхность стены, которая была в некоторых местах липкой. Что-то маленькое и черное, пролетев через всю комнату, скрылось за занавеской. На полу прибавилось еще несколько тарелок с недоеденной пищей.

– Алан!

Послышалось низкое рычание, напоминавшее стон. Я подумал, что, возможно, Алана хватил удар и он умирает где-то поблизости. В голову тут же пришла весьма эгоистичная мысль о том, что теперь мне не придется сообщать старику о гибели единственной дочери. Я вернулся в коридор.

На столе в столовой лежали пыльные бумаги. Он немого напоминал мой рабочий стол в доме Джона. Перед оставленной работой стоял отодвинутый стул.

– Алан?

Снова послышался стон – из дальнего конца коридора.

Запах экскрементов в кухне поразил меня, подобно взрыву. На кухонном столе лежали несколько коробок из-под пиццы. Через закрытые ставни проникали лишь тоненькие лучики света. Из раковины торчали тарелки и стаканы. Перед плитой было расстелено несколько банных и кухонных полотенец, на которых лежала непонятная масса, облепленная мухами.

Застонав, я поднес руку ко лбу. Захотелось тут же убежать из этого дома. От зловонного запаха меня затошнило и закружилась голова. Я снова услышал стон, напоминавший рычание, и увидел, что за мной наблюдает другое существо, не принадлежащее к одному со мной классу или виду.

Существо лежало, скорчившись, под кухонным столом, излучая боль и ярость. Посреди черной бесформенной массы горели два белых глаза. Я стоял перед Минотавром и вдыхал запах его испражнений.

– Ты попал в беду, – сказал он мне. – Я стар, но со мной не так легко справиться.

– Я знаю это, – кивнул я.

– Ложь просто сводит меня с ума, – он пошевелился под столом, и черная ткань упала с его головы. Полные ярости глаза остановились на моем лице. – Ты расскажешь мне правду. Сейчас.

– Да, – согласился я.

– Моя дочь мертва, не так ли?

– Да.

Спина его резко выпрямилась, словно по телу прошел разряд электрического тока.

– Автокатастрофа? Что-то вроде этого?

– Ее убили, – произнес я.

Старик откинул назад голову, и покрывало упало ему на плечи. Лицо его исказила гримаса боли, словно в бок ему воткнули нож. Все тем же хриплым шепотом он спросил:

– Когда это случилось? Кто это сделал?

– Алан, может быть, вы вылезете из-под стола?

Он кинул на меня еще один взгляд, полный ярости. Я встал на колени. Жужжание мух показалось вдруг неожиданно громким.

– Около недели назад горничная нашла ее, избитую, с ножевыми ранами в номере отеля «Сент Элвин».

Алан издал чудовищный стон.

– Никто не знает, кто это сделал, – продолжал я. – Эйприл отвезли в больницу Шейди-Маунт, и до среды она находилась в коме. А потом начала проявлять признаки улучшения. Но в четверг утром кто-то пробрался в палату и убил ее.

– Она так и не вышла из комы?

– Нет.

Он снова открыл глаза Минотавра.

– Кого-нибудь арестовали?

– Один человек сделал фальшивое признание. Вылезайте из-под стола, Алан.

На белой щетине, покрывавшей его щеки, заблестели слезы. Он яростно замотал головой.

– А Джон думал, что я слишком слаб, чтобы услышать эту весть. Но я вовсе не слаб сейчас.

– Я вижу. Но почему вы сидите под столом, Алан?

– Я растерялся. Я немного заблудился. – Он снова посмотрел на меня в упор. – Должен был прийти Джон. И я был намерен вытащить наконец правду из своего чертова зятя. – Он покачал головой, и глаза его снова стали глазами Минотавра. – И где же он?

Даже в столь плачевном состоянии Алан Брукнер обладал достоинством, которое я уже заметил в нем раньше. Шок от свалившегося на него горя тут же вывел старика из его деменции. Мне стало до боли жалко несчастного старика.

– Когда мы собирались к вам, пришли двое полицейских. Они попросили Джона поехать с ними в полицию на допрос.

– Но они не арестовали его.

– Нет.

Он снова набросил черное покрывало на плечи и сжал его пальцами у шеи. Я разглядел, что это не покрывало, а скатерть. Я подошел поближе. Глаза щипало, словно в них только что попало мыло.

– Я знал, что она мертва.

Старик снова скрючился, и на несколько секунд в лице его снова проступили черты умной обезьянки, подмеченные мною в мой первый визит. Алан медленно качал головой.

Я подумал, что он вот-вот снова исчезнет под скатертью.

– Может быть, вы все-таки вылезете из-под стола, Алан?

– А может быть, вы перестанете наконец разговаривать со мной покровительственно?

Он снова сверкнул глазами в мою сторону, но теперь это не были больше глаза Минотавра.

– Что ж, хорошо. Я вылезу из-под стола, – двинувшись вперед, он запутался ногами в скатерти и, пытаясь выбраться, крепче стянул ее у себя на груди. Теперь в глазах его была паника.

Я подвинулся поближе и протянул руку под стол. Брукнер продолжал сражаться со скатертью.

– Чертова дрянь, – бормотал он. – Думал, что так будет безопаснее... испугался.

Я нашел угол скатерти и потянул за него. Брукнер дернул плечом, и из-под скатерти появилась его правая рука, в которой был зажат револьвер. Он высвободил вторую руку, и скатерть спустилась до талии.

– На, бери его, – сказал старик.

Я забрал револьвер и положил его на стол. Мы вместе распутали его ноги, и Алан на коленях выполз из-под стола. Опершись на мою руку, он встал на одно колено, выставив вперед ногу в голубом носке. Я поднял его и увидел, что на второй ноге носок был черного цвета.

– Вот и я, – он сделал несколько шагов вперед и позволил мне взять его под локоть. Мы побрели через кухню к ближайшему стулу. – Затекли старые кости, – пожаловался Алан. Сев на стул, он начал вытягивать вперед затекшие руки и ноги. В бороде его блестели слезы.

– Я уберу эту гадость на полу, – сказал я.

– Делайте, что хотите, – от Брукнера снова повеяло болью и яростью. – Будут похороны? Я обязательно пойду на них. – Он изо всех сил старался сдержать слезы. Снова сверкнули глаза Минотавра. – Давайте же, расскажите мне.

– Похороны завтра. В час в бюро братьев Тротт. Ее кремируют.

Черты старика снова исказила гримаса. Закрыв лицо руками, он уперся локтями в колени и громко зарыдал. Рубашка его была серой от пыли и черной вокруг воротничка. От него исходил кислый запах немытого тела, едва различимый за вонью фекалий. Старик перестал плакать и вытер рукавом нос.

– Я знал это, – сказал он, поднимая на меня глаза с распухшими розовыми веками.

– Да.

– Поэтому я и забрался туда. – Он стер слезы с серебристо-белых бакенбард. Старик выглядел растерянным. – Эйприл собиралась взять меня с собой в... забыл, как называется это место. – Глаза его снова стали вдруг злыми, все тело затряслось от бесплодной попытки скрыть свое горе.

– Она собиралась сводить вас куда-то?

Он замахал руками в воздухе, давая понять, что не хочет больше говорить на эту тему.

– А зачем вам понадобилось это, – я указал на кучу полотенец.

– Импровизированное изголовье. Я не могу все время таскаться наверх, вот и пришлось набросать здесь полотенец.

– У вас есть где-нибудь лопата?

– Думаю, в гараже, – ответил старик.

Я нашел угольную лопату в гараже, притулившемся под одним из огромных дубов. Еще здесь были грабли, старая газонокосилка, пара сломанных ламп и кипа картонных коробок. У дальней стены стояли какие-то картины в рамах. Я наклонился за лопатой и тут заметил на бетонном полу поверх пятен ржавчины какую-то жидкость, разлитую совсем недавно. Потрогав лужицу, я понюхал палец. Должно быть, это была тормозная жидкость.

Когда я вернулся в кухню, Алан сидел, привалившись к стене и держа перед собой черный мешок для мусора. Выпрямившись, он встряхнул пакет.

– Я знаю, это выглядит некрасиво, но уборная не работает.

– Я посмотрю, в чем там дело, когда мы выберем из дома эту дрянь.

Старик открыл мешок, а я начал орудовать лопатой. Потом я завязал мешок и положил его внутрь еще одного мешка, прежде чем засунуть в мусорный бак. Пока я занимался полом, Алан Брукнер рассказал мне два раза в одних и тех же выражениях, как на первом курсе в Гарварде, проснувшись однажды утром, обнаружил, что его сосед по комнате мертв. Пауза между двумя рассказами составляла не больше пяти минут.

– Интересная история, – сказал я, серьезно опасаясь, что сейчас он начнет рассказывать в третий раз.

– А вы когда-нибудь видели вблизи смерть? – спросил старик.

– Да, – сказал я.

– И как это было?

– Во Вьетнаме я сначала оказался в похоронной команде. Нам надо было сличать имена на табличках, прикрепленных к мешкам с трупами.

– И какое впечатление это на вас произвело?

– Это трудно описать, – сказал я.

– Джон, – сказал Алан. – Ведь с ним случилось там что-то странное?

– Насколько я знаю, он оказался под землей с множеством трупов. Его объявили убитым во время военных действий.

– И как это повлияло на него?

Я закончил убирать с пола, слил в раковину грязную воду и, наполнив ее мыльной водой, стал мыть тарелки.

– Когда я последний раз видел Джона во Вьетнаме, он сказал мне: «Все на земле сделано из огня, и имя этому огню – Время. И пока ты знаешь, что стоишь посреди огня, все разрешено. Потому что в центре пожара всегда находится семя смерти».

– Неплохо, – прокомментировал Алан.

Я поставил на полку последнюю тарелку.

– Пойдемте посмотрим, не смогу ли я починить ваш туалет.

Я открывал по очереди все двери, пока не нашел в чулане вантуз.

Алан постарался помочь мне вымыть пол в туалете. В корзине рядом с унитазом валялись мятые одноразовые полотенца. Я стал прокачивать вантузом, и из трубы вылез комок того, что было когда-то писчей бумагой. Я подцепил ее вантузом и препроводил в корзину.

– Держите вантуз прямо здесь, Алан, – сказал я. – И не забывайте использовать, если снова произойдет засор.

– О'кей, о'кей, – он немного приободрился. – Эй, я ведь смешал кучу «кровавых Мэри». Почему бы нам не выпить немного?

– Один, – сказал я. – И не для меня – для вас.

Когда мы вернулись в кухню, Алан достал из холодильника большой кувшин и налил себе, не пролив ни капли. Потом он опустился на стул и стал пить, держа стакан обеими руками.

– Вы отвезете меня на похороны? – спросил он.

– Конечно.

– У меня проблемы с выходом на улицу.

Он хотел сказать, что давно не выходит из дому.

– А в чем состоят эти проблемы?

– Я прожил здесь сорок лет, но вдруг начисто забыл, где что находится. – Он быстро взглянул на меня и отпил еще один глоток из стакана. – Когда я в последний раз выходил на улицу, я потерялся. Не мог даже вспомнить, зачем вообще вышел. А когда огляделся, не смог вспомнить, где живу. – На лице его отразились гнев и неуверенность в себе. – Не мог найти свой дом. Пробродил так несколько часов. Наконец в голове немного прояснилось, и я сообразил, что ищу не на той стороне улицы. – Дрожащими руками он поставил стакан обратно на стол. – И еще у меня слуховые галлюцинации. Все время кажется, что кто-то бродит по дому.

Я вспомнил, что видел в гараже и спросил:

– Кто-то пользуется вашим гаражом? Вы разрешили им ставить туда машину?

– Я слышал, как они пробираются туда. Они думают, что могут меня обдурить, но я знаю, что они там.

– Когда вы их слышали?

– На этот вопрос я не могу ответить. – Алану наконец-то удалось поднести стакан ко рту. – Но если это снова произойдет, я возьму свой револьвер и наделаю в них дырок. – Сделав два больших глотка, он поставил стакан на стол и облизал губы. – Сегодня праздник у всех шлюх. Та-ра-ра-бум-ди-эй. – Какой-то странный звук, лишь отдаленно напоминавший смех, сорвался с его губ. Закрыв ладонью рот, старик стал громко икать. Затем икота перешла в рыдания.

Я встал и обнял старика. Несколько секунд он сопротивлялся, потом обмяк, продолжая плакать. Когда он наконец успокоился, мы оба были мокрыми от слез.

– Алан, надеюсь, я не оскорблю вас, предположив, что вам требуется помощь.

– Мне действительно требуется помощь.

– Давайте я помогу вам помыться. И мы обязательно должны нанять вам уборщицу. И еще – я думаю, не стоит держать вот так на кухонном столе свои деньги.

Он резко выпрямился и посмотрел на меня самым суровым взглядом, какой способен был из себя выдавить.

– Мы найдем для них какое-нибудь место, которое вы хорошо запомните.

Мы направились к лестнице. Алан покорно дал мне отвести себя в ванную и, пока я наполнял ее, присел на унитаз, чтобы снять носки и кальсоны.

Справившись с последней пуговицей на рубашке, он постарался стащить ее через голову, как пятилетний мальчик. Он запутался в рубашке, и мне пришлось помогать ему.

Брукнер встал. Серебристые волосы, покрывавшие его тело, становились гуще вокруг его обмякшего члена. Он переступил через края ванны и опустился в воду.

– Приятно, – устроившись поудобнее в ванной, Алан блаженно улыбнулся.

Потом начал намыливаться. Вода стала мутной. Алан снова посмотрел на меня.

– Ведь у нас в городе есть какой-то знаменитый частный детектив или что-то в этом роде. Человек, который разыскивает преступников, не выходя из дома?

Я сказал, что такой человек есть.

– У меня ведь есть куча денег. Давайте наймем его.

– Мы с Джоном разговаривали с ним вчера.

– Хорошо, – голова его исчезла под поверхностью воды, затем снова появилась. Старик фыркал, отплевывался и протирал глаза.

– Шампунь, – попросил он.

Я нашел нужную бутылочку и протянул Алану. Он начал намыливать голову.

– Вы верите в абсолютное добро и зло?

– Нет, – сказал я.

– Я тоже. Знаете, во что я верю? В то, что и видишь и что не видишь. В понимание и невежество. Воображение и отсутствие воображения. – Пена от шампуня на его голове напоминала белый парик. – Вот так можно сформулировать шестьдесят лет раздумий над жизнью. Это имеет какой-нибудь смысл?

Я сказал, что имеет.

– Подумайте над этим. За этим стоит нечто большее.

Даже в своем плачевном состоянии Алан Брукнер, как Элайза Морган, был из тех, кто способен напомнить о человеческом величии. – Голова его снова исчезла под водой, затем снова вынырнула. – Теперь мне на пять секунд нужен душ. – Он наклонился, чтобы вынуть из ванны затычку. – Помогите встать. – Он встал, задернул занавеску и включил кран. Проверив температуру воды, он переключил на душ и вскрикнул от удовольствия, когда вода коснулась его костлявых плеч. Через несколько секунд Алан выключил воду и открыл занавеску. Теперь он весь был бело-розовым и чуть ли не дымился.

– Полотенце, – он махнул рукой в сторону вешалки. – У меня есть план.

– У меня тоже, – сказал я, передавая ему полотенце.

– Тогда говорите первый.

– Вы ведь сказали, что у вас есть какие-то деньги. – Он кивнул. – Они лежат на счете?

– Некоторая часть да.

– Позвольте мне позвонить в агентство по уборке квартир. Мы проделали кое-какую подготовительную работу, так что теперь они не завопят от ужаса, переступив порог дома. Здесь нужна хорошая уборка, Алан.

– Да, конечно, – казал старик, обвивая себя полотенцем.

– И, если вы можете себе это позволить, кто-то должен приходить каждый день хотя бы на пару часов, чтобы готовить и заботиться о вас.

– Подумаю об этом – пообещал старик. – А сейчас я хочу, чтобы вы спустились вниз, позвонили в цветочный магазин Дахлгрина на Берлин-авеню и заказали два венка. – Он повторил по буквам фамилию цветочника. – Неважно, даже если они будут стоить по сто долларов каждый. Пусть один доставят в бюро братьев Тротт, а другой сюда.

– И еще я попробую позвонить в агентство по уборке.

Он набросил полотенце на крючок и вышел из ванны. Сейчас Алан был полностью нормален. Выйдя в коридор, он медленно обернулся. Я подумал, что старик не может вспомнить дорогу в собственную спальню.

– Кстати, – сказал он. – Раз уж вы решили этим заняться позвоните еще, чтобы прислали подстричь газон.

Я спустился вниз, наговорил на автоответчики агентства по уборке и садовой службы, чтобы мне перезвонили в дом Алана Брукнера, а потом взял еще один мешок для мусора и сложил в него большую часть хлама, заполнявшего гостиную. Потом я позвонил флористам на Берлин-авеню и заказал, как просил Алан, два венка. А потом набрал номер агентства по найму медсестер и сиделок и поинтересовался, может ли Элайза Морган приступить к работе с понедельника. Затем я свалил грязную посуду в раковину, поклявшись себе, что последний раз занимаюсь домашним хозяйством Алана Брукнера.

Когда я поднялся наверх, старик сидел на кровати, пытаясь надеть на себя белую рубашку. Волосы висели вокруг его головы кудряшками.

Он, как ребенок, протянул ко мне руки, а я помог всунуть их в рукава и застегнуть рубашку спереди.

– Достаньте в гардеробе черный костюм, – велел Алан.

Я помог ему всунуть ноги в штанины и вынул из гардероба пару шелковых носков. Затем он надел пару черных туфель, быстро и аккуратно завязав их, доказав тем самым выносливость механической памяти по сравнению с логической.

– Вы когда-нибудь видели духа? – спросил он. – Призрака – или как еще это называют.

– Ну, – сказал я и улыбнулся. Я никогда ни с кем не разговаривал на эту тему.

– Когда я был маленьким мальчиком, нас с братом вырастили бабушка с дедушкой. Они были замечательными людьми, но бабушка умерла ночью в постели, когда мне было десять лет. В день ее похорон дом был полон дедушкиных друзей, а также всевозможных дядюшек и тетушек, которые приехали решить, что теперь делать с нами. Я чувствовал себя абсолютно потерянным, бесцельно слоняясь по лестницам. Дверь в спальню бабушки и дедушки была открыта, и вдруг я увидел в зеркале бабушку, лежащую в постели. Она смотрела на меня и улыбалась.

– Вы испугались?

– Нет. Я знал, она хочет сказать мне, что по-прежнему любит меня и что у меня будет хороший дом. Потом мы переехали жить к дяде с тетей, но я никогда не верил в католичество. Я знал, что нет в буквальном смысле ни рая, ни ада. И граница между живыми и мертвыми оказывается иногда призрачной. Вот на таких теориях я и сделал себе карьеру.

Он вдруг напомнил мне что-то, сказанное Полу Фонтейну Уолтером Драгонеттом.

– С тех пор я все время старался как следует примечать вещи. На все обращать внимание. Поэтому так ужасно терять память. Это просто невыносимо. И я радуюсь таким моментам как сейчас, когда я хоть немного похож на себя прежнего.

Старик оглядел себя с ног до головы – белая рубашка, черный костюм, носки, туфли. Хмыкнув, он застегнул молнию на брюках. Затем поднялся со стула.

– Надо что-то сделать с бакенбардами. Пойдемте со мной обратно в ванную.

– Что вы делаете, Алан? – спросил я, следуя за ним.

– Готовлюсь к похоронам дочери.

– Но ее похороны завтра.

– Завтра, как говорила Скарлетт, такой же день, как сегодня. – Войдя в ванную, он взял с мраморной полки электробритву.

– Сделаете одолжение?

Я рассмеялся в ответ.

– После всего, что мы прошли вместе, вы еще спрашиваете!

Он включил бритву, надев на нее специальную насадку для бритья щек.

– Побрейте меня под подбородком и на шее. В общем, сбрейте все, что покажется лишним, а потом я справлюсь с остальным в доступных местах.

Он вытянул вперед голову, и я начал сбривать тонкие серебристые волоски. Некоторые из них прилипали к его брюкам и рубашке. Я прошелся два раза по каждой щеке. Когда все было кончено, я отступил на шаг назад, любуясь работой.

Алан посмотрел в зеркало и сказал:

– Налицо следы явного улучшения. – Он поводил еще немного электробритвой. – Сносно. Вполне сносно. Хотя не мешало бы еще подстричься. – Найдя на мраморной полке расческу, он погрузил ее в серебристое облако своих волос. Через несколько секунд «облако», разделенное пробором на две части, аккуратно падало на плечи. Алан кивнул своему отражению и повернулся ко мне. – Ну как?

Он выглядел как нечто среднее между Гербертом фон Карояном и Леонардом Бернстайном.

– Сойдет, – сказал я.

Старик кивнул.

– Галстук, – сказал он.

Мы вернулись в спальню и стали обследовать висящие в гардеробе галстуки.

– А я не буду в нем выглядеть как шофер? – спросил Алан, доставая и передавая мне для осмотра черный шелковый галстук.

Я покачал головой.

Алан поднял воротничок рубашки и завязал галстук так же легко, как незадолго до этого туфли. Затем он застегнул верхнюю пуговицу и поправил узел. Снял с вешалки и протянул мне пиджак от костюма.

– Иногда возникают проблемы с рукавами.

Я подержал пиджак, пока он засовывал руки в рукава.

– Кстати, – сказал Алан, стряхивая волосок с брюк. – Вы звонили в цветочный магазин?

Я кивнул.

– Почему вы заказали два венка?

– Увидите, – он достал из тумбочки возле кровати связку ключей, расческу, черную перьевую ручку и разложил все это по карманам.

– Как вы думаете, смогу я выйти на улицу и не потеряться?

– Абсолютно в этом уверен.

– Может быть, я поставлю эксперимент после того, как объявится Джон. Знаете, он ведь в общем-то хороший парень. Если бы я застрял в Аркхэме так, как он, я бы тоже был несчастлив.

– Но ведь вы провели в Аркхэме всю жизнь.

– Я не был к нему привязан. – Я вышел вслед за Аланом из спальни. – Джон всегда был моим ассистентом. Мы работали вместе над некоторыми книгами, но он ничего не сделал самостоятельно. Он хороший преподаватель, но я не уверен, что его станут держать в Аркхэме после моего ухода. Только не говорите ему об этом. Я все пытаюсь найти способ довести это до сведения Джона, не задев его.

Мы стали спускаться по лестнице. На середине Алан обернулся и посмотрел на меня в упор.

– Я буду хорошо держаться на похоронах Эйприл, – пообещал он. – Постараюсь оставаться вменяемым. – Протянув руку, он коснулся моей груди. – А я ведь кое-что знаю о вас.

Я чуть не отшатнулся от неожиданности.

– С вами что-то происходило, когда я рассказывал о своей бабушке. Вы подумали о чем-то – вы увидели что-то. И не удивились, что я видел призрак своей бабушки, потому что... – он все сильнее вдавливал палец мне в грудь. – Потому что вы тоже видели чей-то призрак.

Кивнув мне, он продолжил спускаться по лестнице.

– Я всегда считал, что не надо пропускать интересные вещи. Знаете, что я говорил своим студентам? Я говорил, что существует другой мир, и это наш мир.

Мы спустились вниз и стали ждать Джона, который так и не появился. Мне удалось убедить Алана рассовать лежавшие на столе деньги по карманам пиджака. Оставив его в гостиной, я вернулся на кухню, положил в карман револьвер Брукнера и вышел из дома.

Вернувшись на Эли-плейс, я положил револьвер на журнальный столик и поднялся наверх к своей рукописи. Джон оставил на столе записку, в которой сообщалось, что с ним все в порядке, но он слишком устал, чтобы идти к Алану, и поэтому сразу ложится спать.

Часть шестая

Ральф и Марджори Рэнсом

1

В начале второго я припарковал «понтиак» Джона у дома на Виктория-террас. Человек на газонокосилке размером с трактор умело объезжал огромные дубы, а подросток с садовыми ножницами подстригал изгородь вдоль дорожки, ведущей к улице. На подстриженной части лужайки стояли в ряд высокие черные мешки. Сощурившись от яркого света, Джон покачал головой и в буквальном смысле слова заскрипел зубами.

– По-моему, за ним лучше сходить тебе, Тим, – сказал Джон. – Так будет быстрее. А я останусь с родителями.

Ральф и Марджори Рэнсом, сидящие на заднем сиденье, разразились вдруг градом претензий. Всю дорогу от аэропорта в салоне царила атмосфера натянутой вежливости. Джон довел машину до аэропорта, но когда мы встретили мистера и миссис Рэнсом – оба были здоровыми загорелыми людьми в одинаковых серебристо-черных тренировочных костюмах, – Джон попросил сесть за руль меня. Ральф Рэнсом тут же заявил, что это машина Джона и за рулем должен сидеть он, а не кто-то другой.

– Но я хочу, чтобы это сделал Тим, папа, – сказал Джон.

Вмешалась Марджори Рэнсом, которая стала объяснять мужу, что Джон устал, ему хочется поговорить с родителями, и разве не замечательно, что его друг из Нью-Йорка согласен сесть за руль. Мать Джона была небольшого роста и немного напоминала песочные часы пышным бюстом и бедрами. Темные очки закрывали всю верхнюю половину ее лица. У нее были точно такие же седые серебристые волосы, как и у мужа.

Но Ральф Рэнсом стоял на своем: за рулем должен сидеть Джон – и все тут. Отец Джона выглядел гораздо стройнее, чем я предполагал. Он напоминал морского офицера в отставке, серьезно увлекающегося гольфом. Белозубая улыбка очень шла к его загорелому лицу.

– Там, откуда я приехал, мужчина всегда сам сидит за рулем собственного автомобиля, – заявил он. – Мы сможем поговорить и так. Садись за руль – и вперед.

Джон, нахмурившись, все-таки передал мне ключи.

– Мне запрещено садиться за руль, – сказал он. – Полицейские приостановили действие моей лицензии.

Джон посмотрел на меня виновато и одновременно сердито. Ральф изумленно смотрел на сына.

– Приостановили? А что случилось?

– Какое это имеет значение? – снова вмешалась Марджори. – Давайте сядем наконец в машину.

– Ты что, вел машину в нетрезвом состоянии? – не унимался Ральф.

– Просто у меня тяжелый период, – сказал Джон. – В общем, ничего страшного. Ведь сейчас я могу ходить пешком. А до наступления холодов с лицензией все будет в порядке.

– Хорошо, что ты никого не убил, – сказал его отец, а Марджори сердито воскликнула:

– Ральф!

* * *

* * *

* * *

С утра мы с Джоном перенесли мои вещи в его кабинет, чтобы родители могли занять комнату для гостей. Джон облачился в элегантный серый двубортный костюм, я вытащил из дорожной сумки черный костюм в стиле Йоши Ямомото, который купил как-то в Нью-Йорке, находясь в авантюрном расположении духа, обнаружил там же серую шелковую рубашку, которую даже не помнил, как паковал, и через несколько минут мы оба были готовы ехать в аэропорт за его родителями.

Сейчас мы отнесли вещи четы Рэнсомов в комнату для гостей и оставили их, чтобы они могли переодеться. Я прошел вслед за Джоном в кухню, где он снова достал из холодильника все, что необходимо для сэндвичей.

– Что ж, теперь я понимаю, почему ты ходишь везде пешком, – заметил я.

– Этой весной я дважды неудачно дыхнул в трубочку. Ерунда все это, но создает массу неудобств, как и многое другое в этой жизни.

Джон казался вымотанным до предела, он стал каким-то почти прозрачным, так что сквозь тонкую оболочку взгляда мне видно было кипевшее внутри его отчаяние. Джон понял, что я заметил его состояние, и попытался спрятать его от меня, словно тлеющий уголек под грудой золы. Спустившись вниз, его родители накинулись на сэндвичи и завели разговор о погоде.

– В Таксоне температура воздуха была сто десять градусов. Но там везде, куда ни пойдешь, обязательно есть кондиционеры. И можно поиграть в гольф начиная с восьми утра. Ты, Джо, честно говоря, стал тяжеловат. Тебе надо купить несколько клюшек и заняться гольфом.

– Я подумаю об этом, – пообещал Джон. – Но с такой тушей, как я, это немного рискованно. Если выпустить меня на поле для гольфа в стоградусную жару, моту там же и умереть от коронарной недостаточности.

– Что ты, что ты, я вовсе не хотел...

– Джон, ты ведь знаешь, твой отец только...

– Извини, я ...

Все трое Рэнсомов замолчали так же неожиданно, как начали разговор. Марджори повернулась к окну. Ральф посмотрел на меня полным боли таинственным взглядом и открыл морозилку. Вытащив оттуда розовую бутылку без этикетки, он показал ее сыну.

– Гиацинтовая водка, – пояснил Джон. – Привезена контрабандой с Черного моря.

Ральф достал с полки стакан и плеснул себе примерно на дюйм розовой водки. Он попробовал, кивнул и допил остальное.

– Триста баксов за бутылку, – невзначай заметил Джон.

Ральф Рэнсом тут же испуганно завинтил пробку и поставил бутылку обратно в морозильник.

– Что ж, хорошо. Когда мы выезжаем? – спросил Ральф.

– Уже, – сказал Джон, выходя из кухни.

Удивленно переглянувшись, родители последовали за ним.

Джон выглянул на улицу через окошко возле двери.

– О, Боже, они вернулись!

Они вышли на улицу, и Джеффри Боу, Изабель Арчер, а также их операторы тут же выстроились караулом по обе стороны лужайки.

Марджори тихонько взвизгнула, и Ральф обняв ее за плечи подвел к машине. Они уселись на заднее сиденье, Джон кинул мне ключи от машины, я включил мотор и резко рванул с места.

Ральф спросил, откуда они взялись, и Джон объяснил, что журналисты никуда и не исчезали, что это они кидали в окна камни и замусорили газон.

– Сколько тебе всего пришлось пережить! – Ральф сочувственно похлопал сына по плечу.

Джон весь напрягся, но ничего не сказал. Отец снова похлопал его плечу. В зеркале заднего вида отразились следующие за нами потрепанная синяя машина Джеффри Боу и ярко раскрашенный фургончик Изабель.

Они по-прежнему висели у нас на хвосте, когда я свернул к дому Алана Брукнера. Джон обхватил себя руками за плечи и скрипнул зубами, словно раскусывая раскаленный уголек.

Я вышел из машины. Мужчина, работавший на газонокосилке, приветливо помахал мне, и я помахал ему в ответ, снова вспомнив, что нахожусь на Среднем Западе.

Алан Брукнер открыл дверь и знаком пригласил меня внутрь. Закрыв за собой дверь, я услышал шум пылесосов на втором этаже и на первом – в столовой.

– Уже пылесосят? – спросил я Алана.

– Настали тяжелые времена, – сказал он. – Как я выгляжу?

Я сказал, что он выглядит замечательно, нисколько не покривив при этом душой. Черный шелковый галстук был повязан безукоризненно, брюки аккуратно выглажены, белая рубашка выглядела свежей. Я даже уловил в воздухе запах лосьона после бритья.

– Хотелось убедиться, – старик повернулся ко мне спиной. Сзади пиджак был немного помят, но я не собирался сообщать ему об этом.

Повертевшись передо мной, Алан спросил очень серьезно и даже немного вызывающе:

– Ну как?

– На этот раз вы сами надели пиджак?

– А я и не снимал его, – сообщил он. – Не стал рисковать.

Я представил себе, как он сидит, привалившись спиной к стене и поджав острые колени.

– Как вы спали?

– Очень, очень осторожно, – Алан одернул и застегнул пиджак, и мы вышли из дома.

– А кто эти двое павлинов рядом с Джоном? – спросил Брукнер.

– Его родители. Ральф и Марджори. Они приехали из Аризоны.

– Готов следовать за вами, С. Б., – сказал Алан. Я не понял аллюзии, и до сих пор не знаю, что он хотел этим сказать.

Джон стоял у машины, глядя на Алана с нескрываемым удивлением и облегчением.

– Алан, ты выглядишь великолепно, – сказал он.

– Я постарался, – сказал старик. – Хочешь сидеть с родителями или предпочитаешь переднее сиденье?

Джон невесело посмотрел на машину Джеффри Боу и разноцветный фургон Изабель и уселся рядом с отцом. Мы с Аланом сели в машину.

– Хотел сказать, что очень благодарен вам за то, что вы нашли в себе силы проделать весь этот путь с... – он замялся, потом с видом триумфатора закончил фразу: – С Аляски.

Возникла неловкая пауза.

– Мы так скорбим о смерти вашей дочери, – сказала наконец Марджори. – Мы тоже очень ее любили.

– Эйприл нельзя было не любить, – сказал Алан.

– Какой ужас – вся эта история с Уолтером Драгонеттом. И как только могут происходить на свете такие вещи! – сказал Ральф.

– Как только могут жить на свете такие люди! – вставила Марджори.

Джон пожевал нижнюю губу, снова обнял себя за плечи и оглянулся на машины репортеров, которые следовали за нами до самого здания бюро братьев Тротт.

– Вы собираетесь преподавать с Джоном в колледже и на следующий год? – спросила Марджори. – Или подумываете о пенсии?

– Придется вернуться по просьбе студентов.

– А в вашем деле нет обязательного возраста ухода на пенсию? – спросил Ральф.

– Для меня сделали исключение.

– Сделайте себе такое одолжение, – сказал Ральф. – Уходите, и уходите не оглядываясь. Я сделал это десять лет назад, и только тогда понял, что такое настоящая жизнь.

– Думаю, для меня это уже позади.

– Вы ведь накопили что-то на черный день? С помощью Эйприл и все такое?

– Стыдно даже говорить об этом, – сказал Алан, поворачиваясь на сиденье. – А вы пользовались услугами Эйприл?

– У меня есть свой маклер. А почему вы считаете, что стыдно об этом говорить? Она что, так преуспевала? – Он посмотрел на мое отражение в зеркале, словно вычисляя что-то в уме. И я, кажется, догадался, что именно.

– Она слишком преуспевала, – сказал Алан.

– Друг мой, наверное, речь идет о двухстах тысячах или что-нибудь в этом роде? Ведите правильный образ жизни, следите за расходами, вложите часть в надежные акции, и вы обеспечены до конца жизни.

– О восьмистах, – сказал Алан.

– Простите?

– Она начала с грошей, а оставила после себя восемьсот тысяч. Вот об этом-то мне и неловко думать.

Я посмотрел на отражение Ральфа. Глаза его чуть не вылезли на лоб. За спиной слышно было тяжелое, прерывистое дыхание Марджори.

– И что вы будете делать с этими деньгами? – спросил наконец Ральф.

– Думаю, оставлю их общественной библиотеке.

Я свернул за угол на Хиллфилд-авеню, и перед нами замаячило серое здание бюро братьев Тротт. Изящные башенки, окна-фонари и огромное крыльцо делали его похожим на домики с рисунков Чарльза Адамса.

Свернув с дороги, я подъехал к входу.

– Что будет дальше? – спросил Алан.

– Нам дадут время побыть с Эйприл, – сказал Джон, вылезая из машины. – Потом гражданская панихида или прощание, или как там они это называют.

Отец его заерзал на сиденье, пробираясь к краю.

– Подожди, подожди, Джон, мне не слышно, – Марджори пробиралась вслед за мужем. Алан Брукнер вздохнул, открыл дверь и легко вылез наружу.

Джон повторил все, что только что сказал.

– Потом что-то вроде службы, а затем мы поедем в крематорий.

– Решил все упростить, да? – переспросил Ральф.

Джон уже шел к лестнице.

– О, – воскликнул он, занеся ногу над первой ступенькой. – Должен предупредить вас заранее. Во время первой части церемонии гроб будет открыт. Директор бюро решила, что нам это понравится.

Я услышал, как Алан резко вдохнул воздух.

– Я не люблю открытые гробы, – сказал Ральф. – Что надо делать? Подняться и поговорить с этой особой?

– Хотелось бы мне поговорить с этой особой, – сказал Алан. В этот момент он казался самым несчастным человеком на свете. – Некоторые другие культуры предполагают, что живые могут спокойно общаться с мертвыми.

– Да? – переспросил Ральф. – Вы имеете в виду Индию?

– Пойдемте, – Джон начал подниматься по ступенькам.

– В индийских религиях все обстоит несколько сложнее, – сказал Алан. Они с Ральфом обошли вокруг машины и начали подниматься вслед за Джоном. До меня доносились лишь обрывки их разговора.

Марджори тревожно посмотрела в мою сторону. Я явно вызывал у нее какие-то опасения. Наверное, все дело было в огромных «молниях» на моей японской куртке.

– Пойдемте, – сказал я, предлагая ей руку.

Марджори схватилась за мой локоть, как птичка хватается коготками за жердочку.

2

Джойс Брофи держала перед нами открытой массивную дубовую дверь. На ней было темно-синее платье, напоминавшее вечерний наряд для беременных.

– Боже, а мы уже волновались, что это вас задержало, – сказала она, кривовато улыбаясь.

Джон разговаривал с каким-то сгорбленным человечком лет семидесяти, серое лицо которого прорезали глубокие морщины. Я подошел к Алану.

– Нет, нет, мистер, вы должны познакомиться с моим отцом, – сказала Джойс. – Давайте покончим с формальностями, прежде чем вы войдете в зал. Всему, знаете ли, свое время.

Сутулый старик в мешковатом сером костюме, улыбнувшись, протянул мне руку.

– Да, сэр, – сказал он. – Это важный день для нас всех.

– Па, – сказала Джойс. – Познакомься с профессором Брукнером, профессором Рэнсомом и другом профессора Рэнсома...

– Тимом Андерхиллом, – сказал Джон.

– Профессором Андерхиллом, – подхватила Джойс. – А это миссис Рэнсом, мать профессора Рэнсома. Мой отец – Уильям Тротт.

– Зовите меня просто Билл, – старик улыбнулся еще шире и схватил левой рукой руку Марджори. – Некрологи были очень хороши, не так ли? Мы все очень постарались.

Никто из нас не видел сегодняшних утренних газет.

– О да, – сказала Марджори.

– Хочу выразить соболезнования вашему горю. С этой минуты вы должны постараться расслабиться и испытать хоть какую-то радость от прощания. И помните, что мы всегда рядом, чтобы помочь вам.

Он отпустил наконец наши руки.

Марджори потерла ладони.

«Зовите меня просто Билл» попытался изобразить сочувственную улыбку и отступил на шаг назад.

– Моя девочка отведет вас в часовню Вечного покоя. Когда начнется служба, мы пригласим ваших гостей.

Произнеся эти слова, он повернулся на сто восемьдесят градусов и с удивительной для его комплекции скоростью удалился в глубь длинного темного коридора.

«Зовите меня просто Джойс» с улыбкой наблюдала за ним несколько минут, затем сказала:

– Сейчас он включит первую часть музыкальной программы, которая будет фоном для ваших тихих размышлений. Мы уже приготовили стулья, и когда появятся ваши гости, вы должны сесть в левой части первого ряда – там места для членов семьи. – Она подмигнула мне. – И близких друзей.

Прижав правую руку к животу, «Зовите меня просто Джойс» махнула левой в сторону коридора. Джон встал рядом с ней, и они вместе двинулись в эту сторону. Из стереоколонок донеслись звуки органной музыки. Алан шел по коридору, словно лунатик, Ральф гордо шествовал рядом.

– Так значит, человек рождается снова и снова? – продолжал расспрашивать он. – А какова расплата?

Я не слышал, что пробормотал в ответ Алан, но вопрос Ральфа вернул его к действительности, старик поднял голову и пошел побыстрее.

– А я и не знала, что вы один из профессоров, работающих с Джоном, – сказала Марджори.

– Это было совсем недавнее повышение, – ответил я.

– Мы с Ральфом гордимся вами, – Марджори похлопала меня по руке. Мы вошли вслед за другими в огромный зал, наполненный мягким неярким светом и звуками органа. По обе стороны главного прохода, ведущего к подиуму, заставленному венками и вазами с цветами, стояли ряды складных стульев. На платформе за подиумом лежал на покрытом черным сукном столе отполированный бронзовый гроб. Крышка гроба была сдвинута, открывая белое изголовье, на котором покоилась голова Эйприл Рэнсом.

– Ваши брошюры лежат вон там, – «Зовите меня просто Джойс» махнула рукой в сторону стоявшего у стены прямоугольного стола из красного дерева, на котором были кувшин с водой, пластиковые стаканчики и сложенные стопочкой желтые брошюрки.

Все присутствовавшие, кроме Алана Брукнера, оторвали взгляд от Эйприл Рэнсом и посмотрели на желтые книжечки.

– Мы обычно рекомендуем «Хотя я иду по равнине».

Алан продолжал смотреть на тело своей дочери.

– Она выглядит прекрасно даже с этого места, – сказала Джойс и потянула Алана за собой. Джои пошел за ними, все остальные следом. Джойс подвела Алана к гробу, мы все встали вокруг.

Вблизи гроб Эйприл казался большим, как лодка. Тело ее было открыто до талии, на которой лежали сложенные крест-накрест руки. Джойс Брофи наклонилась поближе и расправила складочку на белом жакете Эйприл. Когда она выпрямилась, Алан Брукнер склонился над гробом и поцеловал дочь в холодный лоб.

– Если вам, ребята, что-то понадобится, я буду внизу, в офисе, – сказала Джойс, повернулась и пошла к выходу. Только сейчас я заметил, что на ногах ее были надеты грязные стоптанные кроссовки.

«Зовите меня просто Джойс» явно перестаралась и намазала губы Эйприл слишком яркой помадой. Щеки ее также покрывал неестественный румянец. Белокурые волосы были уложены так, чтобы скрыть шрамы от вскрытия. Смерть искривила морщинки вокруг губ и глаз Эйприл. Она выглядела, словно пустой дом.

– Ну разве не красиво, Джон? – сказала Марджори Рэнсом.

– Хм-хм, – пробормотал Джон.

Алан коснулся напудренной щеки Эйприл.

– Бедная моя девочка, – сказал он.

– Все это так... ужасно, – сказал Ральф.

Алан отошел от гроба и двинулся к первому ряду складных стульев.

Рэнсомы сели слева. Ральф скрестил руки на груди, и я сразу понял, от кого унаследовал этот жест Джон Рэнсом.

Джон уселся через стул от своей матери и через два – от меня. Алан сидел с другой стороны ряда, внимательно изучая желтую брошюрку.

Несколько минут мы молча прислушивались к неподвижно висящей в воздухе органной музыке.

Я вспомнил описание похорон моей сестры. Пришедшие оплакать Эйприл Андерхилл собрались в часовне Холи-Сепульхры. По словам моей матери, она выглядела «красивой и умиротворенной». Моя живая сестренка, которая была такой жизнерадостной и все же иногда пронзительно печальной, с ее непослушными волосами, с вечным хлопаньем дверью, ненавистью к скуке, была опустошена настолько, что выглядела умиротворенной? В таком случае она оставила все мне, передала в мои руки.

Мне хотелось разорвать прошлое на части, расчленить его на окровавленном столе.

Я встал и прошел в дальний конец зала. Затем достал из кармана брошюрку и стал читать слова на обложке.

Хотя я иду по Долине теней и смерти,

Я не стану бояться зла~

Я снова сел на стул в последнем ряду.

Ральф Рэнсом встал, прошептал что-то жене, похлопал по плечу сына и направился в дальний левый угол часовни. Подойдя достаточно близко, чтобы можно было говорить не повышая голоса, Ральф сказал: «Хей!», словно только сейчас заметил, что я перебрался в последний ряд.

Затем он махнул рукой в сторону стола с кувшином и брошюрками, в дальнем конце которого стоял кофейный автомат.

– Как вы думаете, в этой штуке есть кофе?

Но на самом деле Ральф хотел задать мне вовсе не этот вопрос.

Мы подошли к столу. Кофе практически не имел вкуса. Несколько минут мы стояли в конце зала, наблюдая, как трое других смотрят или не смотрят на Эйприл Рэнсом, покоящуюся в огромной бронзовой лодке.

– Мне сказали, вы знали моего мальчика во Вьетнаме, – начал Ральф.

– Мы встречались там несколько, раз.

Теперь он мог наконец-то задать свой вопрос. Глядя на меня поверх пластикового стаканчика, Ральф сделал большой глоток и поморщился – кофе был горячим.

– А сами вы случайно не из Миллхейвена, профессор Андерхилл?

– Пожалуйста, – сказал я, – зовите меня просто Тим.

Я улыбнулся ему, и Ральф улыбнулся в ответ.

– Так вы – мальчик из Миллхейвена, Тим?

– Я вырос примерно в квартале от отеля «Сент Элвин».

– Так вы – сын Эла Андерхилла. Господи, ведь я знал, что вы напоминаете мне кого-то, и, когда мы ехали в машине, понял наконец, кого – Эла Андерхилла. Вы похожи на него.

– Да, немного.

Он посмотрел на меня, словно измеряя дистанцию между мной и отцом, и покачал головой.

– Эл Андерхилл. Я не думал о нем уже лет сорок. Думаю, вызнаете, что Эл работал на меня, когда я владел отелем «Сент Элвин».

– После того, как Джон сказал мне, что когда-то вы были владельцем отеля, я понял, что так оно и было.

– Нам очень не хотелось отпускать его. Я знал, что у него семья.

Я знал, через что ему пришлось пройти. Если бы он мог бросить пить, все было бы совсем по-другому.

– Он не мог остановиться.

Ральф Рэнсом был человеком гуманным – он не стал вспоминать о серии краж, приведшей к увольнению моего отца. Наверное, он не стал бы красть так много, если бы мог обходиться без выпивки.

– Все дело в вашей сестре, не так ли? Ведь именно это его подкосило?

Я кивнул.

– Ужасные события. Я помню все, словно это было вчера.

– Я тоже, – сказал я.

– А как поживает Эл сейчас? – спросил он через несколько секунд.

Я сказал ему, что мой отец умер четыре года назад.

– Очень жаль. Я любил Эла. Если бы не то, что случилось с вашей сестрой, он прожил бы достойную жизнь.

– Если бы не это, все было бы по-другому, – я начинал испытывать раздражение – когда мой отец попал в беду, этот человек уволил его, и теперь мне не нужно было его никчемное сочувствие.

– Это и связывало вас с Джоном – то, что ваш отец работал на меня когда-то?

– Нас связывало многое другое, – раздражение, которое я испытывал к этому седоволосому нарциссу из кантри-клуба, медленно перерастало в гнев.

– О, да, – сказал Ральф. – Конечно, я понимаю.

Я думал, что после этого Ральф вернется на место, но у него на уме было что-то еще. И когда я услышал, что именно, гнев мой почти совершенно испарился.

– Это были странные дни. Ужасные дни. Вы, наверное, были слишком малы, чтобы помнить. Здесь, в городе, был коп, который убил четырех или пятерых человек и написал над их трупами эти самые слова – «Голубая роза». Одна из жертв даже жила в моем отеле. Нас всех это просто потрясло. И чуть не разрушило наш бизнес. Этот сумасшедший, Уолтер Драгонетт, как мне кажется, просто имитировал те убийства.

Я поставил на стоя пластиковый стаканчик.

– Знаете, Ральф, меня очень интересует все, что тогда произошло.

– Все было примерно как сейчас. Весь город был взбудоражен до предела.

– Не могли бы мы выйти отсюда на несколько минут?

– Конечно, если вы хотите, – Ральф вопросительно поднял брови – это была не совсем его манера поведения – и почти на цыпочках двинулся к выходу.

3

Я закрыл за собой дверь. В двух-трех ярдах от меня стоял, засунув руки в карманы и прислонившись к стене, Ральф Рэнсом. На лице его застыло вопросительное выражение. Он не мог понять мотивов моего поведения, и от этого ему было явно не по себе. Тревога его грозила перерасти в агрессию. Он оттолкнулся от стены и резко повернулся ко мне лицом.

– Я подумал, что будет лучше поговорить об этом здесь, – начал я. – Несколько лет назад я провел кое-какие исследования и обнаружил, что детектив Дэмрок не имел к тогдашним убийствам никакого отношения.

– Исследования? – Ральф немного расслабился, плечи его опустились. – А, понимаю, так вы историк.

– Я пишу книги, – ответил я, стараясь скрыть от него как можно больше правды, не опускаясь при этом до явного вранья.

– "Издай или умри"? – пошутил Ральф.

Я улыбнулся – в моем случае это было, пожалуй, не просто прибауткой.

– Не знаю, смогу ли я рассказать вам что-то новое.

– Не было ли какого-то человека, которого вы подозревали?

Ральф пожал плечами.

– Я всегда считал, что это был гость, человек, который остановился у нас проездом. Нашими клиентами были в основном торговые агенты, которые появлялись на пару дней, потом исчезали и возвращались снова.

– Вы думали так из-за убийства проститутки?

– О, да. Несколько девиц все время умудрялись просачиваться в отель. Как мы ни старались, никак не могли с этим справиться. Эта Фэнси была одной из них. Думаю, кто-то из клиентов поймал ее, когда она пыталась его обворовать, стал с ней драться и так далее. А потом он мог узнать, что пианист видел всю эту сцену – окна его выходили на задний двор отеля.

– Музыканты тоже были частыми гостями в «Сент Элвине»?

– О, да, у нас все время останавливались джазовые музыканты. Отель ведь находился недалеко от нижней части города, у нас были умеренные цены и круглосуточное обслуживание постояльцев в номерах. Музыканты были хорошими клиентами. Честно говоря, я думаю, они так любили мой отель из-за Гленроя Брейкстоуна.

– Он тоже жил у вас?

– Да, конечно. Гленрой был уже там, когда я купил «Сент Элвин». Наверное, он живет там до сих пор. Гленрой был одним из немногих, кто не выехал, когда все это случилось. Тот пианист тоже жил в отеле, потому что Гленрой порекомендовал его лично. С Гленроем никогда не было никаких неприятностей.

– А кто доставлял неприятности?

– Ну, иногда мужчине, у которого был тяжелый день, ночью может прийти в голову начать крушить мебель. В отеле случается всякое. Тех, кто слишком уж буянил, отправляли в тюрьму. За этим следил управляющий. Он поддерживал в отеле относительный порядок. Он был высокомерным выскочкой, но терпеть не мог беспорядка. Кажется, он был очень религиозен.

– Вы не помните его имя?

Ральф громко рассмеялся.

– Конечно, помню. Боб Бандольер. С таким парнем вы вряд ли захотели бы встретиться на площадке для гольфа, но управляющим он был замечательным.

– Может быть, я мог бы поговорить с ним?

– Может быть. Боб остался, когда я продал отель – этот человек был словно обвенчан с «Сент Элвином». И вот еще что – Гленрой Брейкстоун. Ничто не проходило мимо него, за это можно поручиться. Он знал каждого, кто работал в отеле.

– Они с Бобом Бандольером были друзьями?

– У Боба Бандольера не было друзей, – сказал Ральф и снова рассмеялся. – И Боб никогда не сблизился бы с негром.

– Но со мной он согласился бы поговорить?

– Нельзя сказать точно, – Ральф посмотрел на часы, потом на дверь, из которой мы только что вышли. – Если выясните что-нибудь интересное, расскажите. Мне тоже очень любопытно.

Мы вернулись в часовню. Стоявший у стола Джон поднял голову и удивленно взглянул на нас.

– Кто будет сидеть на всех этих стульях? – спросил Ральф.

Джон с отвращением изучал пустые пластиковые стаканчики.

– Люди из фирмы Барнетта и клиенты. И, конечно, набьются репортеры. Они вьются вокруг, как мухи.

Несколько секунд все молчали. Затем к нам подошли Марджори и Алан Брукнер. Марджори сказала Алану несколько слов, и он растерянно кивнул, так что непонятно было, расслышал старик слова миссис Рэнсом или нет.

Я налил им кофе, и следующие несколько секунд мы все молча смотрели на гроб.

– Красивые цветы, – произнес наконец Ральф.

– Я только что сказала то же самое, – отозвалась Марджори. – Правда, Алан?

– Да, да, – подтвердил Брукнер. – О, Джон, я забыл спросить тебя, что происходило в полицейском управлении. Тебя долго допрашивали?

Джон закрыл глаза. Марджори резко повернулась к Алану, расплескав кофе на правую руку. Поставив чашку, она помахала рукой в воздухе, пытаясь ее остудить.

– Тебя допрашивали? – удивился Ральф.

– Нет, папа, меня не допрашивали.

– Тогда зачем полиции понадобилось говорить с тобой? Ведь они уже поймали убийцу.

– Похоже, что Драгонетт сделал фальшивое признание.

– Что? – воскликнула Марджори. – Но ведь все знают, что это сделал он.

– Все это выглядит не слишком правдоподобно. У Драгонетта было явно недостаточно времени, чтобы съездить в больницу к моменту смены дежурных, потом заехать в магазин и купить все, что ему надо, и вернуться домой в то время, в которое он вернулся. Продавец, отпускавший ему диск для пилы, сказал, что они долго беседовали. Драгонетт не мог обернуться так быстро. Он просто стал признаваться во всем, чтобы заслужить доверие следователей.

– Этот человек, должно быть, сумасшедший, – важно произнесла Марджори.

Впервые за весь день Алан улыбнулся.

– Джонни, но я так и не понял, зачем полицейским понадобилось беседовать с тобой? – снова спросил Ральф.

– Ты же знаешь полицейских. Им просто необходимо пережевывать одно и то же по десять раз. Они хотели, чтобы я вспомнил каждого, кого я видел, когда входил в больницу, когда выходил из больницы, и все остальное, что может им хоть как-то помочь.

– Надеюсь, они не пытаются...

– Конечно, нет. Я ушел из больницы и пошел прямо домой. Тим слышал, как я вошел около пяти минут девятого. – Джон посмотрел на меня. – Возможно, они захотят, чтобы ты это подтвердил.

Я сказал, что рад быть ему полезен.

– Они приедут на похороны? – спросил Ральф.

– О, да, – ответил Джон. – Наша вездесущая полиция будет, как всегда, на страже.

– Ты ничего не говорил обо всем этом. Мы так ничего бы и не узнали, если бы Алан не затронул эту тему.

– Главное сейчас то, что с нами нет Эйприл, – сказал Джон. – И сегодня мы должны думать только об этом.

– А не о том, кто убил ее? – прогрохотал вдруг Алан так, что каждое слово было подобно артиллерийскому разрыву.

– Алан, перестань кричать на меня! – возмутился Джон.

– Тот, кто сделал это с моей дочерью, – человеческий мусор. – По какому-то странному капризу природы, голос Алана Брукнера звучал в два раза громче, чем голос обычного человека, сейчас он ревел, как гоночная машина, разогнавшаяся на ровной дороге. Причем даже сейчас, когда от его голоса дрожали стекла, он вовсе не кричал, а говорил, как обычно. – Он не заслуживает того, чтобы жить на этом свете.

Покраснев, Джон отошел от стола.

В дверь заглянула «Зовите меня просто Джойс».

– Что-нибудь не так? – спросила она. – В этой комнате такой шум, что можно разбудить всю округу.

Алан прочистил горло.

– Наверное, я слишком громко говорю, когда волнуюсь, – сказал он.

Одарив нас потрясающе неискренней улыбкой, Джойс вышла. Должно быть, в коридоре за ее спиной притаился отец, потому что слышно было, как Джойс сказала уже за дверью: «Интересно, эти люди подозревают о существовании валиума?»

Даже Алан Брукнер на секунду улыбнулся.

Затем он обернулся и посмотрел на Джона, который стоял, держа руки в карманах, как и его отец, и молча разглядывая ковер под ногами.

– Джон, а Грант Хоффман тоже будет на похоронах?

Я вспомнил, как Алан спрашивал меня о Гранте Хоффмане, когда он был еще одет в провонявшую одежду, а в раковине в коробках из-под пиццы копошились тараканы.

– Понятия не имею, – ответил Джон.

– Это один из наших самых перспективных кандидатов на степень доктора философии, – пояснил Алан, обращаясь к Марджори. – Начинал у меня, но два года назад я передал его Джону. А потом он пропал из виду, что очень странно, потому что Грант – замечательный студент.

– С ним все было в порядке, – сказал Джон.

– Грант обычно приходил ко мне после консультаций с Джоном, но в последний раз он даже не заглянул.

– Он не пришел шестого числа на консультацию, – пожаловался Джон. – Я прождал его целый час, не говоря уже о том времени, которое потратил, катаясь туда-сюда в автобусе.

– Он заходил к вам домой? – спросил я Алана.

– Так точно. Примерно раз в неделю. Иногда помогал мне убираться в кухне. Мы говорили о том, как движется его диссертация и вообще о всякой всячине.

– Надо было тебе позвонить этому парию, – сказал сыну Ральф.

– Я был очень занят. В любом случае – у Хоффмана нет телефона. Он живет в однокомнатной квартирке где-то в нижнем городе, и его можно позвать к телефону только через хозяйку. Кстати, я вообще ни разу ему не звонил. – Джон посмотрел на меня. – Хоффман преподавал в какой-то школе в нижнем городе, потом ему удалось скопить немного денег и заняться диссертацией. Ему было тогда не меньше тридцати.

– А аспиранты часто исчезают подобным образом?

– Время от времени они действительно бросают все и пропадают.

– Но Грант Хоффман не из тех, кто может все бросить и пропасть, – сказал Алан.

– Я не собираюсь тратить время на раздумья по поводу того, куда делся Грант Хоффман, – заявил Джон. – Если бы он попал под автобус или сменил имя и уехал в Лас-Вегас, наверняка нашлись бы люди, которым было бы об этом известно.

Дверь отворилась, и «Зовите меня просто Джойс» впустила в часовню нескольких мужчин в деловых серых и синих костюмах. За мужчинами показались женщины, так же одетые в деловые костюмы. Все они были гораздо моложе, чем мужчины. Вновь прибывшие подошли к Джону, который подвел их к своим родителям.

Я присел на один из стульев. Ральф Рэнсом вместе с самым старшим брокером, почти таким же седым, как он сам, отошли в сторону и стали о чем-то тихонько разговаривать.

Дверь снова открылась, и, обернувшись, я увидел, как в часовню входят Пол Фонтейн и Майкл Хоган. В руках у Фонтейна был видавший виды коричневый чемоданчик, слишком большой, чтобы назвать его «дипломатом». Они с Хоганом направились в разные стороны зала. Аура власти, окружавшая Майкла Хогана, заставляла всех присутствующих, особенно женщин, оборачиваться в его сторону. Наверное, такой же способностью приковывать взгляды обладали великие актеры. А Хоган действительно чем-то напоминал актера, умудряясь при этом не выглядеть театрально – он был красив чисто мужской красотой, производил впечатление человека надежного, спокойного, честного, обладавшего острым умом. Наблюдая, как Хоган идет в дальний конец комнаты, провожаемый одобрительными взглядами пришедших на панихиду, которых он, казалось, не замечал, я думал о том, что он действительно принадлежал тому типу, который прославило на киноэкране предыдущее поколение. И я в который раз порадовался, что делом Эйприл занимается именно этот человек.

Фонтейн налил себе кофе и, поставив чемоданчик между ног, уселся прямо за моей спиной.

– Постоянно везде на вас натыкаюсь, – сказал он.

Я не стал объяснять, что мог бы сказать про него то же самое.

– И вы все время что-то говорите, – Фонтейн вздохнул. – А полицейские больше всего на свете не любят болтунов.

– Разве я оказался не прав?

– Не искушайте судьбу, – Фонтейн наклонился ко мне. Сегодня мешки у него под глазами были не такими багровыми. – Как вы думаете, во сколько ваш друг Рэнсом вернулся из больницы домой?

– Хотите проверить его алиби?

– Что ж, я могу это сделать, – он улыбнулся. – Мы с Хоганом представляем на этом муниципальном карнавале полицейское управление.

Яркий образец полицейского юмора.

От Пола не укрылась моя реакция на его шутку.

– Ну же, – сказал он. – Ведь вы прекрасно знаете, что здесь должно произойти.

– Если хотите задавать мне вопросы, можете отвезти меня в управление, – сказал я.

– Ну, ну. Вспомните лучше об услуге, которую вы попросили меня вам оказать.

– Вы о номере машины?

– Нет, о другом, – открыв чемоданчик, Фонтейн показал мне толстую пачку напечатанных на машинке и написанных от руки листов.

– Дело «Голубой розы»?

Фонтейн кивнул, физиономия его расплылась при этом в улыбке.

– Так вы как раз собирались сказать мне, во сколько ваш друг пришел домой в среду утром.

– В восемь часов, – сказал я. – От больницы до его дома около двадцати минут ходьбы. А вы говорили, что будет очень трудно разыскать это дело.

– Пачка лежала наверху на одном из шкафов в подвале архива. Кто-то еще интересовался этим делом и не потрудился даже положить его на место.

– Не хотите сначала просмотреть его сами?

– Я снял копии со всей этой чертовой кипы. Только верните дело как можно скорее.

– Почему вы сделали это для меня?

Фонтейн снова улыбнулся мне, не пошевелив ни одним мускулом.

– Вы написали дурацкую книжку, которой восхищается мой сержант. А я ставлю его выше всех других сержантов. К тому же, возможно, в вашей бредовой идее все-таки что-то есть.

– Вы считаете, что глупо думать, будто нынешние убийства «Голубой розы» связаны с теми, давними?

– Конечно, смешно, – Фонтейн склонился над чемоданчиком. – Кстати, не могли бы вы перестать оказывать помощь следствию перед телекамерами? Для публики миссис Рэнсом должна оставаться одной из жертв Уолтера. И мужчина с Ливермор-авеню тоже.

– Его так и не опознали?

– Нет. А что?

– Вы никогда не слыхали об исчезнувшем студенте Джона по имени Грант Хоффман?

– Нет. А как давно он исчез?

– Недели две назад. Не пришел на консультацию к Джону.

– И вы думаете, он может быть второй жертвой убийцы?

Я пожал плечами.

– Вы не знаете, какого числа он пропустил консультацию?

– Кажется, шестого.

– Это на следующий день после того, как было найдено тело, – Фонтейн бросил взгляд на Хогана, который как раз разговаривал с родителями Джона Рэнсома. Повернувшись к детективу, Марджори жадно ловила каждое его слово. Она выглядела при этом как девочка, первый раз собравшаяся на танцы.

– Может быть, вы случайно слышали, сколько лет этому самому студенту.

– Около тридцати. Он не студент, а аспирант.

– Может быть, после похорон мы... – Фонтейн неожиданно замолчал, затем встал и похлопал меня по плечу: – Верните мне дело через день-два.

Пройдя вдоль ряда пустых стульев, он направился к Майклу Хогану. Оба детектива отошли от Рэнсомов и остановились неподалеку. Хоган оценивающе посмотрел на меня, затем на Джона. Марджори Рэнсом продолжала смотреть на Хогана с открытым ртом, пока Ральф не повернул ее нежно, но твердо, к седоволосому брокеру. Но даже после этого она оглянулась, чтобы еще раз взглянуть на Хогана. Я понимал, что она при этом чувствует.

– Простите, вы – Тим Андерхилл? – произнес чей-то голос рядом со мной.

Повернувшись, я увидел коренастого мужчину лет тридцати пяти в легком темно-синем костюме и темных очках. На лице его застыло выжидательное выражение.

Я кивнул в ответ на его вопрос.

– Я – Дик Мюллер из фирмы «Барнетт». Мы говорили с вами по телефону. Я хотел сказать, что очень благодарен вам за совет. Как вы и говорили, как только журналисты узнали обо мне, они буквально посходили с ума. Но вы предупредили меня заранее, так что я нашел способ спокойно входить и выходить из офиса.

Мюллер сел передо мной, радостно улыбаясь – сейчас он расскажет мне, какой он умный. Но тут дверь снова открылась, и я увидел, как вслед за молодым человеком в джинсах и черном пиджаке в часовню входит Том Пасмор. Молодой человек был почти так же бледен, как Том, с черными волосами и бровями. Он не отрывал взгляда от гроба с телом Эйприл. Том едва заметно махнул мне рукой и встал возле стенки.

– Знаете, через что мне пришлось пройти, чтобы попасть на работу? – не унимался Мюллер.

Мне хотелось избавиться от него поскорее и поговорить с Томом Пасмором.

– Я спросил Росса Барнетта, не хочет ли он, чтобы я...

Я прервал поток его красноречия.

– Это правда, что мистер Барнетт собирался послать Эйприл Рэнсом в Сан-Франциско открывать новую фирму, что-то вроде совместного предприятия с другой брокерской конторой?

Мюллер удивленно заморгал. Глаза его за темными стеклами очков казались огромными.

– Кто-то рассказал вам об этом?

– Не совсем, – сказал я. – Скорее просто передали слухи.

– Что ж, некоторое время назад действительно ходили слухи о переезде в Сан-Франциско, – теперь Мюллер выглядел обеспокоенным.

– Так вы не это имели в виду, говоря о мосте?

– О мосте? – удивился Мюллер.

– Вы велели мне сказать вашей секретарше...

Мюллер улыбнулся.

– А, вы имеете в виду проект строительства мостов. Ну да. Чтобы напомнить мне, кто вы. А вы думали, я имел в виду мост Голден-Гейт?

– Я подумал так из-за Эйприл Рэнсом.

– Да, понимаю, но дело было вовсе не в этом. Я говорил о мосте на Горацио-стрит. Здесь, в городе. И тоже по ассоциации с Эйприл – она была буквально помешана на местной истории.

– Она писала что-то об этом мосте?

Мюллер покачал головой.

– Мне известно лишь, что она называла это делом о мосте. Но послушайте, Росс... – он огляделся и махнул головой в сторону седоволосого благообразного господина, беседующего с Ральфом Рэнсомом. – Он тоже работал над этим делом.

Мюллер продолжал рассказывать, как проник в здание через шляпный салон на Палмер-стрит, прошел через подвал, потом поднялся по лестнице для обслуживающего персонала на четвертый этаж, а оттуда – в комнату для множительной техники конторы Барнетта.

– Умно придумано, – сказал я.

Мюллер был из тех, кто готов рассказывать свои истории каждому, кто станет слушать. Я попытался представить себе их встречи с Уолтером Драгонеттом. Мюллер наверняка бормотал что-то об акциях и ценных бумагах, а Уолтер спокойно сидел напротив, пытаясь представить себе, как выглядела бы эта замечательная огромная голова на полке холодильника.

– Вам, должно быть, не хватает Эйприл Рэнсом, – сказал я.

– О, конечно. Она была чем-то вроде звезды нашей фирмы.

– А какой она была? Я имею в виду в личном плане? Вы не могли бы описать ее?

Задумчиво скривив губы, Мюллер обернулся на своего босса.

– Эйприл работала больше всех, кого я знаю. Она была умной, с замечательной памятью и огромным запасом энергии.

– А сослуживцы любили ее?

Мюллер пожал плечами.

– Вот Росс – он явно симпатизировал Эйприл.

– Звучит так, как будто вы хотите сказать нечто большее.

– Ну, я не знаю. – Мюллер снова оглянулся на босса. – Эйприл напоминала человека, движущегося со скоростью девяносто миль в час. И если ты двигался медленнее, она тебя просто не замечала.

– Вы слышали когда-нибудь, что Эйприл собиралась уволиться и родить ребенка?

– Неужели? Разве такая женщина способна бросить карьеру ради ребенка? – Мюллер быстро зажал ладонью рот и огляделся, чтобы понять, не услышал ли кто-нибудь его смешка. Я заметил на его толстых пальцах два кольца: обручальное с небольшим бриллиантом и перстень с печатью колледжа.

– Ее вполне можно было назвать агрессивной. Это не критика. Мы все должны быть агрессивными на такой работе.

Люди продолжали прибывать по двое, по трое. Пока я говорил с Мюллером, они заполнили приблизительно две трети мест. Я узнал среди них несколько соседей Джона. Когда Мюллер наконец встал, я тоже поднялся и направился, неся тяжелый чемоданчик Фонтейна, в дальний конец зала, где Том Пасмор как раз налил себе кофе.

– Не думал, что ты придешь, – сказал я.

– Не так часто выпадает шанс взглянуть на одного из своих убийц, – ответил Том.

– Так ты думаешь, что убийца Эйприл Рэнсом здесь?

Я оглядел зал, наполненный брокерами и университетскими преподавателями. Дик Мюллер стоял рядом с Россом Барнеттом, который сердито тряс головой, видимо, отрицая, что собирался посылать куда-либо Эйприл Рэнсом. Поскольку никогда не знаешь, что и когда может пригодиться, я отошел в сторонку и достал свой блокнот, чтобы записать информацию о брокере, который был настолько расчетлив, что носил перстень с названием колледжа, чтобы лучше находить общий язык с выпускниками того же колледжа. Я заметил на последней странице комбинацию каких-то букв и цифр, и мне потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить, что они означают.

Положив блокнот обратно в карман, я заметил, что Том Пасмор улыбается мне.

– Нельзя упускать такой шанс, – сказал он. – Я думаю, в этом чемоданчике дело об убийствах «Голубой розы»?

– Как ты догадался?

Том нагнулся и поднял чемоданчик, чтобы показать мне почти стершиеся от времени инициалы рядом с застежкой.

«У.Д.»

Итак, Фонтейн вручил мне чемоданчик Уильяма Дэмрока. Наверное, Дэмрок использовал его как чемодан, отправляясь в поездки, я как портфель – в городе.

– Тебе не трудно будет зайти с этим ко мне, чтобы я снял копии? – попросил Том.

– А у тебя есть ксерокс? – Как и Леймон фон Хайлиц, Том производил впечатление человека, сопротивлявшегося техническому прогрессу.

– У меня есть даже компьютеры.

Я был почти уверен, что Том разыгрывает меня. У него наверняка не было даже электрической пишущей машинки.

– Они стоят наверху, – объяснил Том. – И информация поступает ко мне в основном по модему. – Удивление, отразившееся на моем лице, вызвало у Тома улыбку. Он поднял правую руку, словно собираясь произнести присягу: – Честное слово. Мой дом буквально напичкан техникой.

– А ты можешь найти имя человека, зная номер его автомобиля?

Том кивнул.

– В некоторых случаях. Но не во всех штатах.

– Я имею в виду номер штата Иллинойс.

– Это легко.

Я начал рассказывать ему о номере, записанном на листочке, который я передал Фонтейну. Тем временем молодой человек, вошедший в зал вместе с Томом Пасмором, оторвался от гроба Эйприл Рэнсом и начал описывать круги вокруг Джона, который, то ли случайно, то ли намеренно, поворачивался к нему спиной. Музыка заиграла громче, и из белой двери, которую я не заметил раньше, появился мистер Тротт, который закрыл гроб. В тот же самый момент в дверях появились двое мужчин лет шестидесяти. Один из них, огромный, как бык, был одет в полицейскую форму, увешанную медалями, словно у русского генерала. Второй был одет в серый костюм, на рукаве которого была повязана траурная лента. У него были густые седые волосы.

Вслед за мужчинами в часовню ворвались Изабель Арчер со своей командой и еще с дюжину репортеров. Изабель велела своему оператору встать неподалеку от того места, где стояли мы с Томом, остальные репортеры устроились вдоль стен, быстро записывая что-то в своих блокнотах и тараторя в микрофоны. Седоволосый мужчина в сером костюме подошел к Россу Барнетту и что-то прошептал ему на ухо.

– Кто это? – спросил я у Тома.

– Ты не знаешь Мерлина Уотерфорда? Нашего мэра?

Мужчина в форме схватил Джона Рэнсома за руку и повел его к первому ряду. Защелкали вспышки фотоаппаратов. Музыка закончилась. Молодой человек в черном пиджаке пробирался к своему месту, спотыкаясь о чужие колени. Изабель Арчер поднесла ко рту микрофон. Джон наклонился вперед и закрыл лицо руками.

– Леди и джентльмены! Все скорбящие по Эйприл Рэнсом, – начал мэр, взобравшись на подиум. Его серебристые волосы сияли в лучах прожекторов. – Всего несколько недель назад я имел честь присутствовать на обеде, на котором очаровательной женщине вручили приз финансовой ассоциации города. Я видел, каким уважением пользовалась она среди своих коллег и как гордилась оказанной ей честью. Деловая хватка Эйприл Рэнсом, ее цельность, ее доброта и человечность, стремление способствовать процветанию нашего города не могли оставить нас равнодушными в тот вечер. Она стояла перед нами, перед своими друзьями и коллегами, как блестящий пример всего, что я поощрял и приветствовал в себе и своих согражданах на протяжении трех сроков, в течение которых имею честь быть мэром нашего замечательного города.

Мэр был замечательным оратором. Он даже пообещал своим согражданам, что память об Эйприл Рэнсом не покинет его и впредь, когда он будет день и ночь трудиться ради счастья и процветания всех жителей Миллхейвена. И он посвятит все отпущенное ему время...

Все это продолжалось около пятнадцати минут, после чего к микрофону подошел шеф полиции Арден Васс. Он, нахмурившись, вынул из внутреннего кармана пиджака три листочка, которые положил перед собой. В этот момент я понял вдруг, что Васс вовсе не хмурится – это было естественное выражение его лица. Он достал из кармана и водрузил на переносицу очки в стальной оправе.

– Я не умею говорить так же красиво, как мой друг и наш уважаемый мэр, – заявил он. – В нашем городе замечательная полиция. Каждый мужчина... и женщина... в нашем департаменте... настоящие профессионалы, мастера своего дела. Вот почему уровень преступности в городе всегда был одним из самых низких в стране. Недавно наши сотрудники задержали одного из самых ужасных преступников в истории криминалистики. Этот человек сейчас находится в камере в ожидании суда. Женщина, которую мы оплакиваем сегодня, наверняка понимала, как важно сотрудничество между мирными горожанами и людьми в форме, рискующими ради них своей жизнью. Таким был Миллхейвен в лице Эйприл Рэнсом. Мне нечего больше сказать. Спасибо.

Сойдя с подиума, Васс уселся на свое место в первом ряду. Несколько секунд все сидели молча, глядя на опустевший подиум и размытые очертания цветов. Свет постепенно гас.

4

Коллеги Эйприл Рэнсом, сбившись в небольшую кучку, двигались вместе к автостоянке. Молодой человек в джинсах и черном пиджаке куда-то исчез. Изабель со своей командой забралась в фургон телестудии. Соседи Рэнсомов стояли возле длинного ряда машин, выстроившихся вдоль улицы, и с неодобрением наблюдали за Изабель и ее коллегами.

Окаменев от горя и гнева, Джон Рэнсом стоял на ступенях лестницы рядом со своими родителями, Фонтейн и Хоган стояли в нескольких ярдах от меня и Тома Пасмора, внимательно наблюдя за всеми, как и положено истинным полицейским. Я был почти уверен, что разглядел на лице Хогана чуть ироничное выражение, наверняка относившееся к речам, произнесенным его начальниками. Он произнес несколько слои, не разжимая губ, словно школьник, бросающий колкую реплику в адрес учителя, и я окончательно убедился, что был прав. Потом Хоган заметил, что я наблюдаю за ним, и в глазах его заиграла понимающая улыбка, хотя губы по-прежнему оставались неподвижными. Он понимал, что я согласен с его оценкой, Фонтейн оставил его и быстро пошел через высохшую лужайку по направлению к Рэнсомам.

– Ты поедешь с нами в крематорий? – спросил я у Тома Пасмора.

Он покачал головой. При ярком солнечном свете лицо его казалось похожим на тень, и я снова подумал, что Том, похоже, никогда не спит.

– О чем это детектив расспрашивает Джона? – заинтересовался Том.

– Наверное, хочет выяснить, не может ли он опознать жертву с Дивермор-авеню.

Я ощущал почти физически, как работает мозг под черепной коробкой Тома.

– Расскажи подробнее, – попросил он.

Я рассказал Тому о Гранте Хоффмане, и на лице его заиграл легкий румянец.

– А ты поедешь с ним?

– Да. Думаю, надо захватить и Алана Брукнера.

Только в этот момент я понял, что старика дано уже нигде не видно.

– Приходи ко мне, как только появится свободная минутка, – сказал Том. – Я хочу знать, что произошло в морге.

За нашей спиной открылась входная дверь. Щурясь от яркого солнца, на пороге показался Алан Брукнер, опиравшийся на руку Джойс Брофи. Джойс поймала мой взгляд.

– Профессор Андерхилл, может быть, вы проводите профессора Брукнера к машине, чтобы мы могли начать процессию. Мы, как и все, работаем по расписанию, а кремация назначена на два тридцать. Не могли бы вы передать это профессору Рэнсому и его родителям?

Алан взял меня под руку. Я спросил его, как он себя чувствует.

– Я все еще держусь на ногах, сынок.

Мы подошли к Рэнсомам.

– В четырнадцать тридцать? – спросил, подойдя ко мне, Пол Фонтейн.

– Хорошо. Алан тоже должен там быть?

– Если будет в состоянии.

– Я буду в состоянии сделать все, что от меня потребуется, – заверил его Алан, не глядя на детектива. – Это в морге?

– Да. Морг находится в квартале от Армори-плейс на...

– Я в состоянии найти морг, – перебил его Алан.

Из-за угла выехал катафалк, приготовившийся возглавлять процессию. За ним тронулся «понтиак». Замыкали колонну две машины с жителями Эли-плейс.

– Мне кажется, мэр произнес замечательную речь, – сказала Марджори.

– Внушительная личность, – добавил Ральф.

Мы спустились по лестнице, и Алан отпустил мою руку.

– Тридцать пять лет назад, – сказал он, – Мерлин был моим студентом. – Марджори одарила его благосклонной улыбкой. – Он был жутким тупицей.

– О! – вскрикнула от неожиданности Марджори. Угрюмо посмотрев на Алана, Ральф распахнул перед женой заднюю дверцу машины.

Мы с Джоном сели впереди.

– Они превратили похороны моей жены в идиотский фарс, – сказал Джон. – Все работали на публику.

5

– Но зачем Алану ехать в морг? Я не понимаю!

– Я тоже, папа, – сказал Джон.

– Что за бредовая идея! – поддержала мужа Марджори.

– Во время панихиды полицейские что-то услышали, – сказал Джон.

– Что они могли услышать?

– О пропавшем аспиранте.

– Они вовсе не услышали о нем, – сказал я. – Я сам рассказал о Хоффмане Полу Фонтейну.

– Что ж, хорошо, – произнес Джон после секундной паузы.

– Но с какой целью? – недоумевал Ральф.

– В морге лежит неопознанный труп мужчины. Возможно, это имеет какое-то отношение к убийству Эйприл. Марджори и Ральф, изумленные, замолчали.

– Этот труп вполне может оказаться пропавшим студентом.

– О, Боже, – воскликнул Ральф.

– Ну, конечно же, нет, – заявила Марджори. – Ведь тот парень просто сбежал.

– Грант не стал бы так поступать, – сказал Алан.

– Я тоже поеду в морг, если это требуется, – сказал Джон.

– Я справлюсь сам. Тебе необязательно ехать.

– Фонтейн хотел, чтобы там присутствовал я. А вот тебе там делать нечего.

– Но я хочу туда поехать, – твердо заявил Алан. Мы молча доехали до дома Джона. Рэнсомы вышли из машины.

Увидев, что Алан неподвижно сидит на своем месте, Джон наклонился к тестю.

– А ты почему не выходишь, Алан?

– Тим отвезет меня домой.

Джон отошел от машины. Марджори Рэнсом, двигаясь зигзагами, собирала с лужайки мусор.

6

Алан на негнущихся ногах шел к дому. На аккуратно подстриженном газоне блестела трава. Мы вошли в дом, и, обернувшись, Алан несколько секунд смотрел на меня пустыми бессмысленными глазами. Меня прошиб холодный пот. Похоже, старик забыл обо всем, что собирался сделать. Он медленно прошел через коридор и остановился только в гостиной. Все деревянные поверхности в комнате сверкали, в воздухе пахло полиролью.

– Вот это хорошо, – Алан сел на диван и откинулся на спинку. – Уборщицы постарались на славу. – Он еще раз оглядел сияющую чистотой комнату. – По-моему, сюда никто не приедет. – Он прочистил горло. – А я думал, что люди приезжают после похорон в дом.

Алан забыл, что дочь жила не в его доме.

Я сел в кресло напротив старика.

Скрестив на груди руки, Алан молча смотрел в окно. В глазах его застыло странное выражение. Затем они медленно закрылись, и Алан заснул. Грудь его мерно вздымалась, дыхание стало ровным. Через минуту-две он снова открыл глаза и произнес:

– Тим, да? Хорошо.

– Вы все еще собираетесь в морг?

– Да, конечно. Ведь я знал этого парня лучше, чем Джон, – Алан улыбнулся. – Я отдал ему кое-что из своей старой одежды. Несколько костюмов стали велики мне в последнее время. Парень скопил достаточно денег, чтобы платить за учебу и квартиру, но больше ему не хватает ни на что.

На лестнице послышались тяжелые шаги. Алан удивленно заморгал, а я встал и вышел в коридор. На меня надвигалась полная женщина в черных брюках и футболке с эмблемой университета штата Иллинойс. Она везла за собой пылесос.

– Должна вам сказать, это была самая тяжелая работа, какую мне приходилось выполнять за всю свою жизнь, – заявила она, глядя на меня так, словно я тоже несу ответственность за состояние дома. – Целых шесть часов.

– Вы отлично поработали.

– И это говорите мне вы! – Уронив шланг от пылесоса, она тяжело привалилась к стене и посмотрела на Алана. – Вы не слишком аккуратный человек, мистер Брукнер.

– Да, все как-то вышло из-под контроля.

– Вам надо лучше следить за домом, если хотите, чтобы я приходила и дальше.

– Теперь все пойдет по-другому, – заверил ее я. – Сюда будет приходить частная сиделка, как только нам удастся ее, найти.

Склонив голову набок, уборщица внимательно посмотрела на меня.

– Мне полагается сто двадцать долларов.

Алан залез в карман пиджака и достал оттуда ком двадцатидолларовых банкнот. Отсчитав шесть штук, он встал, чтобы передать их уборщице.

– Вы просто прелесть, мистер Брукнер, – улыбнулась женщина. – Я буду приходить по четвергам.

– Замечательно, – сказал Алан.

Выходя из гостиной, уборщица подняла шланг от пылесоса.

– А что мне делать с этими цветами? – спросила она.

Алан непонимающе посмотрел на женщину.

– Ну, вы их поливаете или что?

– А где это?

– Я переставила на кухню.

– Но венки обычно не поливают.

– Что ж, тем лучше.

Женщина вышла, увозя за собой пылесос, а через несколько минут вернулась уже без него, и я пошел проводить ее до двери. Она продолжала бросать на меня косые подозрительные взгляды.

– Он как доктор Джекил и мистер Хекил или как его там.

В этот момент в коридоре появился Алан. Он осторожно нес в обеих руках круглый венок из гвоздик и желтых роз.

– Вы ведь знаете Флори-парк, не так ли? – спросил он.

– Я вырос в другой части города.

– Тогда я скажу вам, как его найти. Думаю, вы сумеете отыскать озеро в восточной части парка. – Мы вышли наружу. – Восток это справа.

– Да, сэр, – кивнул я.

Мы подошли к машине. Алан забрался на переднее сиденье, прижимая венок к груди.

Следуя инструкциям Алана, я свернул к северу от Истерн Шор-драйв. Я спросил, почему бы нам не свернуть к берегу здесь же, неподалеку.

– Это Банч-парк, – ответил Алан. – Эйприл не любила здесь гулять. Слишком много народу.

Через десять-двенадцать миль мы оказались в районе Ривервуд.

Истерн Шор-роуд перешла в двухполосное шоссе, которое вскоре разделилось на две дороги, одна из которых вела на запад, а другая прямо, на север, теряясь в сосновом лесу, среди которого попадались то здесь, то там большие современные здания. Алан велел мне ехать прямо и свернуть направо у следующего перекрестка.

Вскоре мы проехали мимо таблички, на которой было написано оранжевыми буквами «Флори-парк». Подъездная дорожка упиралась в круглую автостоянку, на которой стояли несколько «джипов» и «рейнджроверов».

– Это один из самых красивых парков в нашем округе, – сказал Алан. – И никто не знает о его существовании.

Он вылез из машины.

– Туда, – дойдя до конца стоянки, он перелез через бетонный бордюрчик и пошел прямо по траве к узенькой тропинке. – Я был здесь всего один раз. Эйприл тогда училась в школе.

Я спросил, не позволит ли он мне нести венок.

– Нет, – коротко ответил Алан.

Тропинка вела к небольшому островку, на котором росли вперемежку березы и сосны. Я шел впереди Алана, отклоняя встречавшиеся на пути ветки. Алан дышал и двигался довольно легко для своего возраста. Мы вышли на большую поляну, кончавшуюся небольшой возвышенностью, поднявшись на которую я увидел вершины других деревьев, а за ними – голубую гладь озера. Пот пропитал мою рубашку. Я отер ладонью лоб и сказал:

– Алан, я наверное не смогу пойти с вами дальше.

– Почему.

– Мне трудно находиться в таких местах, как это.

Он нахмурился, пытаясь понять, что я имел в виду. Я сделал шаг вперед, и перед моими глазами снова взорвалась мина, подбросив в воздух разорванные тела товарищей.

– А что такое? – спросил Алан.

– Меня нервируют открытые пространства.

– Тогда почему бы вам не закрыть глаза?

И я закрыл глаза. Маленькие фигурки в темных одеждах летали меж крон деревьев, а другие ползли к краю поляны.

– Я могу чем-нибудь помочь вам? – спросил Алан.

– Вряд ли.

– Тогда, судя по всему, вы должны сделать это сами.

Мимо нас пробежали два подростка в купальных костюмах.

Добежав до поляны, они оглянулись и смерили нас удивленными взглядами.

– Вам надо, чтобы я пошел туда с вами?

– Да, – кивнул Алан.

– Тогда пошли. – Я сделал шаг вперед. Маленькие человечки в черном тоже двинулись в сторону деревьев. Меня прошиб холодный пот.

– Я пойду впереди, – сказал Алан. – Следите за мной и наступайте только туда, где прошел я. Хорошо?

Я кивнул. Рот мой был словно забит песком и ватой. Алан пошел впереди.

– Не смотрите ни на что, кроме моих ног, – посоветовал он.

Ноги его оставляли на пыльной тропинке отчетливые следы. Я поставил ногу поверх первого отпечатка. Алан сделал еще шаг. Я двинулся за ним. По спине моей бежали мурашки. Тропинка медленно поднималась в гору. Алан все вел и вел меня вперед.

Наконец он остановился и спросил:

– Теперь вы можете поднять глаза?

Мы стояли на вершине холма. Впереди виднелась тропинка, ведущая вниз по поросшему лесом склону. А рядом дорожка пошире вела к железной лестнице, которая спускалась к узкой полоске песка и почти упиралась в голубую гладь озера. Далеко на линии горизонта медленно качались лодки.

– Вы куда? – окликнул меня Алан, как только я шагнул на широкую дорожку.

Я махнул рукой в сторону лестницы, ведущей к воде.

– Нам туда, – сказал Алан, указывая на тропинку поуже.

Я снова направился за ним.

– Не могли бы вы немного понести венок? – попросил старик.

Я протянул руки. Венок оказался тяжелее, чем я ожидал. Стебли роз царапали мне пальцы.

– Когда Эйприл была девочкой, она брала с собой книги и что-нибудь поесть и проводила несколько часов в небольшой рощице в конце этой тропинки. Там было ее любимое место.

Тропинка исчезала среди камней, громоздившихся между деревьями. Вокруг росли березы и тополя. Алан остановился перед грудой огромных булыжников.

– Я сам не одолею этот завал.

Если бы не венок, это было бы довольно просто. А так приходилось держа его в одной руке, второй помогать Алану пробраться через камни. Один я перелез бы через камни за пять минут. Меньше – за три. Но нам с Аланом понадобилось почти двадцать минут. Когда мы наконец спустились, мой пиджак промок насквозь от пота, и из ткани торчала оторвавшаяся молния.

Я опустился на колени на большой плоский булыжник, снял с плеча венок и посмотрел на Алана, протягивающего ко мне руки. Когда я спустил его вниз, он тяжело дыша спросил:

– Теперь понимаете, зачем вы мне понадобились?

Отерев со лба пот, я стал внимательно рассматривать венок. Из него торчали куски проволоки, несколько отколовшихся роз и веточка папоротника. Поднявшись, я протянул Алану руку.

Он прошел нетвердой походкой по неровному рельефу из врытых в землю булыжников и попросил меня вернуть ему венок.

– И далеко мы идем? – спросил я.

Алан махнул рукой в сторону видневшейся невдалеке небольшой скалы. Рядом с ней, у самой кромки голубой воды, виднелась полоса красных кленов, а за ней – пологий склон с едва заметной тропинкой. По другую сторону кленов виднелась напоминавшая человеческую ладонь гранитная площадка. Алан попросил передать ему венок.

– Вот это место, – сказал он, устремляясь по тропинке вниз. – Эйприл приходила сюда, чтобы побыть в одиночестве, – сказал он, сделав несколько шагов. – Это место была ей очень дорого. – Он тяжело вздохнул. – Я словно вижу ее здесь воочию.

Больше Алан не произнес ни слова, пока мы не очутились на нависавшей над водой гранитной площадке. Я подошел к краю скалы. Справа в небольшой бухточке ныряли двое мальчишек, пробежавших мимо нас чуть раньше.

– Это и есть похороны Эйприл, – сказал Алан. – Ее настоящие похороны.

Я чувствовал себя чужестранцем, проникшим в чужие владения.

– Я должен с ней попрощаться.

Я отошел под тень кленов.

Алан медленно подошел к краю скалы. Этот маленький седоволосый старик казался мне сейчас почти волшебником. Он думал об этом моменте с тех пор, как узнал о смерти дочери.

– Моя дорогая девочка, – произнес Алан дрожащим голосом, крепко прижимая к груди венок. – Эйприл! Я всегда останусь твоим отцом, а ты – моей дочерью. Ты будешь жить в моем сердце до самой моей смерти. Я обещаю тебе, что тот, кто это сделал, не уйдет от ответа. У меня осталось не так много сил, но их хватит на нас двоих. Я люблю тебя, дитя мое.

Подойдя к самому краю гранитной площадки, Алан поглядел вниз и произнес тихим, мягким голосом.

– Отец твой желает тебе почить в мире и покое.

Затем, сделав шаг назад, Алан взял венок в правую руку и, отведя руку назад, кинул венок, словно диск. Несколько раз перевернувшись в воздухе, он коснулся водной глади.

Мальчишки громко закричали, показывая пальцами в сторону плывущего венка. Кинувшись в воду, они поплыли к тому месту, где он упал, но остановились, увидев на скале меня и Алана.

– Я ведь по-прежнему ее отец, – сказал Алан.

7

Когда мы остановились у дома Джона Рэнсома, только узкие щелочки между веками Алана указывали на то, что он не спит.

– Я подожду, – сказал он.

Джон открыл дверь и пустил меня внутрь.

– Где вы были? Ты знаешь, который час?

Родители Джона стояли посреди гостиной, тревожно глядя в мою сторону.

– С Аланом все в порядке? – спросила Марджори.

– Он немного устал, – сказал я.

– Послушайте, мне надо торопиться, – сказал Джои родителям. – Мы вернемся через полчаса. Не думаю, чтобы вся процедура заняла много времени.

Ральф Рэнсом начал было что-то говорить, но Джон буквально вытолкал меня и захлопнул за нами дверь.

– О, Господи, да старик спит, – казал он, подойдя к машине. – Мало того, что из-за тебя мы опаздываем, ты еще вынул его из постели в таком состоянии, что он вряд ли помнит свое собственное имя.

– Он помнит свое имя, – заверил я Джона.

Сев в машину, Джон похлопал тестя по плечу.

– Алан? С тобой все в порядке?

– Ас тобой? – спросил в ответ Алан.

Я решил поехать по мосту на Горацио-стрит, но тут вспомнил, что говорил мне о нем Дик Мюллер.

– Джон, – сказал я. – Ты не рассказывал мне, что Эйприл интересовалась местной историей.

– Иногда она кое-что изучала по этому поводу. Но так, ничего особенного.

– Но ведь она, кажется, особенно интересовалась мостом на Горацио-стрит.

– Мне ничего об этом неизвестно.

Алан дышал глубоко и ровно, полоски между веками исчезли.

– Почему ты так задержался? – спросил Джон.

– Алан хотел заехал в Флори-парк.

– А что ему понадобилось в Флори-парке?

– Эйприл любила ходить туда.

– Что ты пытаешься мне сообщить? – сердито спросил Джон.

– Там есть скала, нависающая прямо над озером, и Эйприл любила загорать и нырять там, когда еще училась в школе.

– О, вполне может быть, – Джон заметно расслабился.

– Алан захотел увидеть это место.

– И что он там делал? Ходил кругами и страдал по Эйприл?

– Что-то вроде этого.

Джон пренебрежительно хмыкнул.

– Джон, – начал я. – Неужели даже после того, как мы выслушали рассказ Драгонетта о мосте на Горацио-стрит, тебе не кажется, что стоит вспомнить поподробнее об интересе Эйприл к этому месту?

– Но я почти ничего об этом не знаю.

– Что? – полусонно пробормотал Алан. – Что вы там говорите об Эйприл?

Он протер глаза и выпрямился, пытаясь сообразить, где находится. Джон со стоном отвернулся.

– Мы говорили о кое-каких исследованиях, которые проводила Эйприл, – сказал я.

– А...

– Она говорила вам что-нибудь об этом?

– Эйприл говорила мне обо всем, – он задумался на несколько секунд. – Я плохо помню, в чем там было дело. Кажется, речь шла о каком-то мосте.

– А именно о том, по которому мы сейчас поедем, – сказал Джон. – Сворачивай на Горацио-стрит.

Впереди маячили парапет набережной Миллхейвен-ривер и низкие борта моста.

– Это как-то связано с преступлением? – спросил Алан.

– Это само по себе преступление, – ответил Джон.

Я посмотрел на бар «Зеленая женщина», мимо которого мы как раз проезжали, и, за секунду до того, как стены моста скрыли его из виду, успел разглядеть припаркованную рядом синюю машину с открытым багажником, рядом с которой стояли две картонные коробки. Мы проехали по мосту, и в этот момент мне пришло в голову, что машина очень похожа на «лексус», из которого следили за Джоном Рэнсомом по пути в Шейди-Маунт. Я наклонился вперед, пытаясь разглядеть машину в зеркало заднего вида, но стены моста загораживали обзор.

– Ты помешан на этом месте, – сказал Джон. – Как Уолтер Драгонетт.

– Как Эйприл, – произнес я.

– У Эйприл была слишком насыщенная жизнь, чтобы всерьез увлекаться местной историей, – в голосе Джона слышалась горечь.

Мы еще не подъехали к Армори-плейс, когда до нас донеслись голоса, вопящие: «Уотерфорда – в отставку! Васса – в отставку! Уотерфорда – в отставку! Васса – в отставку!»

– Кажется, призыв мэра к единению не был услышан, – заметил Джон.

– Здесь надо свернуть направо, – подсказал ему Алан.

8

Пологий спуск вел прямо к входу в морг округа Миллхейвен.

Я притормозил рядом с черным «седаном», из которого тут же вылез Пол Фонтейн и махнул рукой в сторону небольшой стоянки с надписью «Только для служебных машин». Мы опоздали на десять минут.

– Извиняюсь, это моя вина, – произнес я.

– Ничего, я предпочитаю побыть здесь, а не на Армори-плейс. – Фонтейн посмотрел на выглядевшего смертельно усталым Алана.

– Профессор Брукнер, вы можете посидеть в вестибюле.

– Нет, не думаю, – ответил Алан.

– Тогда пойдемте.

Фонтейн провел нас в небольшой вестибюль с двумя пластиковыми стульями, стоящими по обе стороны высокой пепельницы, полной окурков. За следующей дверью сидел, постукивая карандашом по столу, молодой блондин с угреватым лицом.

– Теперь все в сборе, Тедди, – сказал ему Фонтейн. – Я скоро приведу их обратно.

Мы пошли по длинному коридору, освещенному двумя рядами свисавших с потолка флюоресцентных ламп. Стены были выкрашены в защитный цвет.

– Мне лучше заранее подготовить вас к тому, что вы увидите, – сказал Фонтейн. – От его лица почти ничего не осталось. – Он остановился около четвертой двери справа и посмотрел на Алана. – Это может сильно взволновать вас.

– Не беспокойтесь за меня, – сказал Алан.

Фонтейн открыл дверь в небольшую комнату без мебели и окон. В центре комнаты лежало на каталке покрытое простыней тело.

Фонтейн подошел к каталке.

– Вот тело человека, которого мы нашли в переходе под отелем «Сент Элвин», – он откинул простыню с лица трупа.

Алан порывисто вздохнул. Большая часть лица несчастного была изрезана так, что напоминала сырой бекон. Под этими кусками кожи виднелись на удивление здоровые и ровные зубы. Под пустой глазницей торчала ключица. Длинные резаные раны покрывали шею, заканчиваясь на груди, уже под простыней. Нижняя губа свисала на подбородок.

Фонтейн подождал, пока мы переварим увиденное.

– Что-нибудь в этом человеке кажется вам знакомым? – спросил он. – Я понимаю, как это нелегко.

– Никто не сумеет опознать его, – сказал Джон. – От него практически ничего не осталось.

– Профессор Брукнер?

– Это вполне может быть Грант, – сказал Алан. – Волосы Гранта были точно такого же русого цвета.

– Алан, но ведь это уже нельзя назвать волосами!

– Вы готовы опознать этого человека; профессор Брукнер?

Алан снова посмотрел на тело и покачал головой.

– Я не могу ничего утверждать наверняка.

Фонтейн подождал, не скажет ли Алан что-нибудь еще, затем предложил:

– Может быть, вы хотели бы взглянуть на его одежду.

– Да, да, – закивал головой Брукнер.

Фонтейн снова закрыл простыней лицо трупа и прошел мимо нас к двери, ведущей в коридор.

Потом мы стояли в другой комнате, как две капли воды похожей на первую, а Фонтейн стоял по другую сторону каталки, на которой лежала изрезанная, заляпанная кровью одежда.

– Здесь то, что было на нем в день убийства, – прокомментировал Фонтейн. – Пиджак с ярлыком фирмы «Хэтчет и Хэтч», зеленая рубашка из какой-то банановой республики, брюки цвета хаки, трусы, носки, замшевые ботинки.

– Пиджак от «Хэтчета и Хэтча»? – встрепенулся Алан. – Этот пиджак принадлежал когда-то мне. Значит, это все-таки Грант. – Лицо его стало вдруг мертвенно бледным. – И еще он говорил, что хочет купить кое-что из одежды на деньги, которые я ему дал.

– Ты давал деньги Гранту Хоффману? – удивился Джон. – Кроме одежды – еще и деньги?

– Вы уверены, что это ваш пиджак? – переспросил Фонтейн, поднимая со стола покрытый запекшейся кровью изрезанный пиджак.

– Да, уверен, – Алан отступил на шаг назад. – Я дал его Хоффману в прошлом августе, когда мы перебирали старую одежду. Грант примерил, и пиджак ему подошел.

Прижав руку ко рту, Алан смотрел на изуродованный пиджак.

– Вы уверены? – Фонтейн положил пиджак обратно на стол.

Алан кивнул.

– В таком случае, сэр, не могли бы вы еще раз взглянуть на труп?

– Но ведь он уже осмотрел тело, – вмешался Джон Рэнсом. – Я не вижу смысла снова подвергать моего тестя подобной пытке.

– Сэр, – Фонтейн снова обратился к Алану Брукнеру. – Вы абсолютно уверены, что именно этот пиджак подарен вами в августе прошлого года Гранту Хоффману?

– Хотелось бы мне не быть в этом уверенным, – сказал Алан.

– Этот человек только что потерял дочь! – взорвался Джон. – Как вы можете подозревать его...

– Хватит, Джон, – остановил его Алан. Он выглядел сейчас лет на десять старше, чем в тот момент, когда бросал в озеро венок.

– Вы двое можете подождать в вестибюле. – Обойдя вокруг стола, Фонтейн обнял Алана за плечи. Его мягкий, сочувственный тон приятно удивил меня.

Из соседней комнаты пришел санитар в белой куртке и брюках. Не глядя на нас, он подошел к столу и начал складывать одежду убитого в пластиковые мешки для вещественных доказательств. Джон закатил глаза. Мы вышли в коридор.

– Что за черт! – выругался Джон.

Я прислонился к стенке, в то время как он принялся нервно кружить по коридору.

Из-за двери доносились приглушенные голоса, потом послышался звук шагов. Алан вышел из комнаты один.

– Я скоро присоединюсь к вам, – раздался из-за двери голос Фонтейна.

Алан пошел по коридору, не оглядываясь и не говоря ни слова.

– Алан? – окликнул его Джон, но старик продолжал идти.

– Это ведь был кто-то другой, да? – Алан прошел мимо Тедди и открыл дверь в вестибюль.

– Тим, вы подбросите меня домой?

– Конечно, – сказал я.

Алан скрылся за дверью, которая тут же захлопнулась за его спиной.

– Черт побери! – выругался Джон.

К тому моменту, когда мы вышли в вестибюль, за Аланом уже захлопнулась входная дверь.

Мы догнали старика почти у стоянки. Джон обнял его за плечи, но Алан стряхнул его руку.

– Мне очень жаль, что тебе пришлось смотреть на все это, – сказал Джон.

– Я хочу домой, – монотонно произнес старик.

– Конечно, – Джон открыл перед тестем дверцу машины, подождал, пока тот усядется, а затем сам забрался на заднее сиденье. Я включил мотор.

– Наконец-то все это закончилось, – сказал Джон.

– Ты так думаешь?

Я свернул на площадь Армори-плейс. Наклонившись вперед, Джон потрепал Алана по плечу.

– Ты прекрасно держался весь день, – сказал он. – Я могу что-нибудь для тебя сделать?

– Ты можешь перестать болтать, – отрезал Алан.

– Это был Грант Хоффман? – спросил я.

– О, Господи, – закатил глаза Джон.

– Конечно, это он, – сказал Алан.

9

Когда мы проезжали мимо «Зеленой женщины», я притормозил. Но синей машины у бара уже не было.

– Но зачем и кому понадобилось убивать Гранта Хоффмана? – недоумевал Джон.

Никто ничего не ответил. Мы доехали до дома Джона в полной тишине, если не считать звуков едущих рядом машин и ветерка, залетающего в окна. На Эли-плейс Джон попросил меня вернуться, как только смогу, и вылез из машины, затем на секунду остановился и поглядел в открытое окно на нас с Аланом. Глаза его были словно подернуты пленкой.

– Как вы думаете, мне рассказать своим родителям о Гранте?

Алан молчал.

– Я подтвержу все, что ты сочтешь нужным сказать, – пообещал я.

Джон пообещал, что оставит для меня дверь открытой, и пошел к дому.

Войдя в свой дом, Алан Брукнер поднялся в спальню, сел на кровать и, как ребенок, протянул мне руки, чтобы я снял с него пиджак.

– Ботинки, – сказал он, и я расшнуровал и снял с него ботинки, пока Алан возился с галстуком. Потом он попытался расстегнуть рубашку, но пальцы не слушались его, и это также пришлось сделать мне.

Алан прочистил горло и спросил зычным командным голосом:

– Эйприл была так же изуродована, как Грант? Я должен это знать.

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, о чем он говорит.

– Вовсе нет, – ответил я. – Вы ведь видели ее во время панихиды.

– Ах, да, – вздохнул Алан.

Я снял с него рубашку и положил рядом на постель.

– Бедный Грант.

Алан расстегнул ремень и встал, чтобы спустить брюки. Затем он снова сел, и я стащил штанины с его ног.

Алан в полудреме смотрел, как я достаю из карманов и кладу на столик у кровати его носовой платок, связку ключей и деньги.

– Алан, вы не знаете, почему Эйприл интересовалась мостом на Горацио-стрит? – спросил я.

– Это имеет какое-то отношение к Вюлларду и их гостиной. Вы ведь видели ее?

Я сказал, что да.

– Она говорила, что мужчина на одной из картин напоминает ей некоего человека, о котором она слышала. Полицейского – одного полицейского, который покончил с собой в пятидесятые годы. Эйприл не могла смотреть на эту картину, не думая о нем. И она проводила кое-какие исследования по этому поводу. Эйприл была большой мастерицей проводить исследования, – Алан подложил под голову подушку. – Я должен немного поспать, Тим.

Я направился к двери спальни, сказав, что если он хочет, могу позвонить ему попозже.

– Приезжайте сюда завтра.

Алан заснул еще до того, как я вышел из комнаты.

10

Ральф и Марджори Рэнсом сидели рядышком на диване. Они успели снова переодеться в свои спортивные костюмы.

– Я согласен с Джоном, – сказал Ральф. – Все пиджаки в полоску выглядят почти одинаково. А фирма «Хэтчет и Хэтч» выпускает их партиями по десять тысяч штук.

Как раз в этот момент я зашел в комнату.

– Вы ведь тоже видели этого несчастного, Тим? Он показался вам похожим на аспиранта Джона? – спросила Марджори, перегнувшись через мужа, чтобы лучше меня видеть.

Но Ральф вмешался в разговор, прежде чем я успел что-либо ответить.

– Алан сейчас в таком состоянии, что не смог бы отличить Фрэнка Синатру от Гэбби Хейз.

– Не знаю, – сказал я.

– Мама, – громко произнес Джон, входя в гостиную с кухни с бокалами на подносе. – Тим понятия не имеет, как выглядел Грант Хоффман.

– Это так, – сказал я. – Я здесь совсем недавно.

– Сделай себе выпить, сынок, – посоветовал Ральф. – Сейчас как раз час расслабления и смирения с действительностью.

– Так они называют это время в нашем центре – час расслабления и смирения, – сказала Марджори. – Очень мудро, не правда ли?

– Я сам приготовлю себе выпить в кухне, – сказал я и, проходя мимо, невольно кинул взгляд на полотно Вюлларда.

Только одна фигура на холсте – маленький мальчик – смотрела словно бы на зрителей. Все остальные – женщины, служанки, другие дети – были поглощены происходящим на пикнике. Мальчик, который смотрел вперед, сидел один в густой траве в нескольких дюймах от столба яркого света. Он находился примерно в дюйме от центра картины и от женщины, которая, повернувшись к чайному сервизу, загораживала часть веток можжевельника. Но как только я увидел этого ребенка, он стал для меня центром картины – темноволосый мальчик лет семи-восьми, глядевший несчастными глазами прямо на меня. Он словно понимал, что сидит за рамкой картины, весь смысл которой был заключен внутри его.

– Тим здесь только для того, чтобы восхищаться моей коллекцией, – сказал Джон.

– О, эти картины так прекрасны! – воскликнула Марджори. – Особенно вон та – красная.

Я прошел в кухню и налил себе стакан содовой. Когда я вернулся, Марджори и Ральф говорили о самом несчастливом периоде своей жизни. Видно, все, что произошло сегодня, вызвало у них эти воспоминания.

– Я никогда этого не забуду, – сказала Марджори. – Я думала, что тут же умру на месте.

– Этот человек на пороге, – подхватил Ральф. – Я знал, в чем дело, еще когда услышал, как к дому подъезжает машина. Он вышел и постоял перед домом, убеждаясь, что попал по нужному адресу. А потом из машины вылез второй – сержант – и передал ему флаг. Я не знал, что делать – заплакать или дать ему по физиономии.

– А потом нам вручили телеграмму, в которой все было написано черным по белому. «Капитан специального подразделения Джон Рэнсом погиб смертью храбрых при Лэнг Вей».

– Никто не знал, где я, – пояснил Джон. – И другого убитого парня приняли за меня.

– Чудовищное разгильдяйство, – воскликнул Ральф. – Если бизнесмен совершает такую ошибку в делах, он сразу разоряется.

– Удивительно, что подобных ошибок было не так уж много, – возразил я.

– Если хотите знать мое мнение, Джона должны были наградить серебряной звездой, если не медалью за отвагу, – сказал Ральф. – Мой мальчик воевал как настоящий герой.

– Но я ведь остался жив, – сказал Джон.

– Ральф сорвался и рыдал, как ребенок, когда мы обо всем узнали, – вставила Марджори.

Ральф не обратил внимания на слова жены.

– Я действительно имею в виду то, что говорю, сынок, – продолжал он. – Для меня ты настоящий герой, и я очень горжусь тобой. – Поставив на столик пустой стакан, он поднялся и подошел к сыну. Джон покорно встал и позволил отцу обнять себя. Ни тот, ни другой не особенно привыкли к объятиям.

Когда отец отпустил его, Джон сказал:

– Почему бы нам всем не поехать куда-нибудь пообедать? Уже самое время.

– Вот это по мне, – воскликнул Ральф, напомнив мне на секунду своего сына. – Общайся с отцом, пока он здесь – так будет не вечно.

Когда несколько часов спустя мы вернулись из «Джимми», я сказал Джону, что хочу прогуляться. Ральф и Марджори решили немного выпить на сон грядущий, а я вышел из дому, взял из багажника дело Уильяма Дэмрока и пошел под усыпанным звездами небом к дому Тома Пасмора.

Часть седьмая

Том Пасмор

1

Из колонок Тома доносилась знакомая музыка – хрипловатый тенор саксофона играл мелодию «Звездной пыли».

– Ты поставил «Голубую розу», – констатировал я. – Гленроя Брейкстоуна. Никогда еще не слышал запись такого хорошего качества.

– Несколько месяцев назад его выпустили на магнитном диске, – на Томе был серый клетчатый костюм и черный жилет, и я нисколько не сомневался, что, вернувшись с похорон, он успел выспаться. На журнальном столике рядом с обычным нагромождением стаканов, бутылок и ведерком со льдом лежала коробка от диска. Я взял ее и стал рассматривать фотографию, переснятую с конверта пластинки, – Гленрой Брейкстоун тянется губами к своему саксофону. Когда мне было шестнадцать, я считал Брейкстоуна стариком, но с фотографии на меня смотрел мужчина лет сорока. Конечно, запись сделали еще до того, как я вообще узнал о существовании Брейкстоуна, и если бы он дожил до наших дней, ему было бы сейчас лет семьдесят.

– Делаю все, чтобы меня посетило вдохновение, – сказал Том, наклоняясь над столом и наливая в невысокий стакан немного виски. – Хочешь чего-нибудь? На кухне есть кофе.

Я сказал, что с удовольствием выпью кофе, Том, кивнув, удалился на кухню и через несколько минут вернулся с дымящейся керамической кружкой.

– Расскажи, как все было в морге, – Том уселся в свое кресло и знаком указал мне на диван по другую сторону столика.

– Они показали нам одежду убитого, и Алан узнал свой пиджак, который подарил год назад аспиранту Гранту Хоффману.

– И вы решили, что это он и есть?

Я кивнул.

– Думаю, это действительно Грант Хоффман.

Том пригубил виски.

– Итак, версия первая: убийца «Голубой розы» преследует Джона Рэнсома. Возможно, в конечном счете он собирается убить и его. Вторая: кто-то еще пытается работать под настоящего убийцу «Голубой розы», и он, возможно, тоже хочет покончить с Джоном Рэнсомом. И, наконец, третья: кто-то пытается использовать убийства «Голубой розы», чтобы скрыть свои истинные мотивы. – Еще глоток виски. – Конечно, существуют и другие возможности, но мне бы хотелось пока рассмотреть эти. Во всех трех случаях настоящий убийца уверен, что полиция по-прежнему приписывает его преступления Уолтеру Драгонетту.

Томми Флэнаган приступил к своему неправдоподобному соло.

Я рассказал Тому, что Эйприл Рэнсом интересовалась мостом на Горацио-стрит и Уильямом Дэмроком.

– Она случайно не записывала результаты своих исследований?

– Я не знаю. Может быть, мне удастся найти что-то у нее в кабинете. Я вовсе не уверен, что Джон вообще знает об этом.

– Не надо давать ему понять, что ты интересуешься бумагами Эйприл, – посоветовал Том. – Просто незаметно обыщи кабинет.

– Ты ведь думаешь об этом деле, да, Том? Уже есть какие-нибудь идеи?

– Я хочу понять, кто убил Эйприл Рэнсом. И еще я хочу понять, кто убил Гранта Хоффмана. И мне нужна для этого твоя помощь.

– Джону тоже нужна моя помощь.

– Ты будешь помогать и ему тоже, просто я прошу не сообщать Джону о наших с тобой беседах, пока я не сочту нужным.

Я согласился с этим.

– Я сказал, что раскрою это дело, и я намерен сдержать свое слово. Я хочу знать, как убили Эйприл Рэнсом и этого самого аспиранта. Если мы сможем заодно помочь полиции – хорошо. Если нет – тоже хорошо. Я не работаю на полицейских.

– И тебе все равно, арестуют ли убийцу?

– Я не могу предсказать, что случится. Возможно, мы установим его личность, но не сможем добраться до него самого. Я вполне удовлетворюсь этим.

– Но если мы узнаем, кто он, то сможем передать нашу информацию полиции.

– Иногда не все получается так, как хотелось бы, – Том откинулся на спинку стула, внимательно наблюдая за моей реакцией на его слова.

– А что, если я не могу на это согласиться? Если просто вернусь к Джону и забуду о нашем разговоре?

– Значит, ты вернешься к Джону и поступишь так, как захочешь.

– И я никогда не узнаю, что было дальше. Никогда не узнаю, что тебе удалось обнаружить.

– Возможно, нет.

Мысль о том, что придется уйти, так и не узнав, что намерен предпринять Том Пасмор, казалась совершенно невыносимой.

– Если ты думаешь, что я сейчас встану и уйду, – сказал я, – то ты просто сумасшедший.

– Что ж, хорошо, – сказал, улыбаясь, Том. Он ни секунды не сомневался, что я приму все его условия. – Тогда давай поднимемся наверх. Я покажу тебе свои игрушки.

2

Лестница, ведущая на второй этаж, находилась в углу большой комнаты за стойкой для стереосистемы и полками, уставленными компакт-дисками. Том поднимался впереди меня, не умолкая ни на секунду.

– Я хочу, чтобы мы начали с самого начала. Если даже из этого ничего и не выйдет, надо разобраться с теми, давними убийствами «Голубой розы». Леймон долгое время считал их раскрытыми, как и ты, Тим. Но мне кажется, это дело все время не давало ему покоя, – Наверху лестницы Том остановился и поглядел на меня. – За два дня до смерти Леймон рассказал мне всю историю этих убийств. Мы как раз летели на самолете с Игл-лейк и собирались остановиться в отеле «Сент Элвин». – Том рассмеялся. – Две монахини, сидевшие перед нами, чуть не сломали шеи, прислушиваясь к разговору. Леймон сказал, что самоубийство Дэмрока было чем-то вроде ложного ареста – к тому времени он уже знал, что Дэмрока убил мой дедушка. И Леймон делал сразу две вещи: готовил меня к тому, что мне придется узнать о дедушке всю правду. – Он сделал шаг назад, пропуская меня.

– А второе, что делал Леймон?

– Старался заинтересовать меня делом «Голубой розы». Наверное, хотел, чтобы мы вместе дорасследовали это дело. Знаешь, что это означает? Если бы его не убили, мы с Леймоном могли бы спасти жизнь Эйприл Рэнсом, – лицо его вдруг скривилось. – И мне хотелось бы разобраться с этим делом.

– Мне тоже, – сказал я. У меня были свои собственные причины желать установления личности убийцы.

– О'кей, – сказал Том.

Сейчас он вовсе не выглядел, как обычно, скучающим, усталым, отстраненным от мирской суеты. Не выглядел также несчастным и потерянным. Я видел Тома в самых разных состояниях, но сейчас впервые читал на его лице выражение сосредоточенного возбуждения. Раньше Том никогда не поворачивался ко мне этой стороной своей личности, но сейчас мне казалось, что именно она была главной.

– Что ж, давай приступим к работе, – Том свернул за угол и прошел по коридору к комнате, которая была когда-то спальней Леймона фон Хайлица.

Я вошел вслед за ним. В комнате было темно. Сначала мне показалось, что здесь царит такой же хаос, как в нижней комнате. Я едва различал в темноте очертания письменных столов и шкафчиков для бумаг, а также каких-то стеклянных прямоугольников, напоминавших телеэкраны. Окно было занавешено толстой темной шторой. Почти все стены были покрыты заставленными книгами полками. Пройдя вглубь комнаты, Том зажег галогеновую лампу, и я понял, что экраны были на самом деле компьютерными мониторами.

Том прошелся по комнате, включив еще несколько ламп. Я понял, что эту комнату использовали сразу в двух целях. Здесь была спальня хозяина дома, и здесь же он работал. При этом здесь было куда больше порядка, чем внизу. Вдоль одной стены, под полками с книгами, стояли на специальных стойках три компьютера, а четвертый, больше остальных, стоял на длинном столе возле занавешенного окна. Рядом с каждой стойкой и по бокам стола стояли в шкафчиках ряды дискет. На двух полках стоящего слева от меня шкафа располагалась аудиоаппаратура. А перед другим стеллажом с книгами стоял красный кожаный диван вроде того, что я видел у Алана Брукнера, на одном из подлокотников дивана лежал сложенный клетчатый плед. Под прямым углом к дивану стояло такое же красное кресло, а перед ними – столик со стеклянной крышкой, заваленный газетами и журналами, с бутылками и ведерком для льда, так же как на столике внизу. На блестящей мраморной крышке камина стояли в высоких вазах желтые орхидеи. Еще одна ваза с желтыми цветами – на этот раз фрезиями – стояла на усилителе.

Лампы бросали неяркий свет на ковер и желтые лепестки орхидей, которые, казалось, разинули рты, жадно ловя воздух.

Интересно, многих ли людей приводил Том в эту комнату. Я готов был спорить, что кроме меня здесь довелось побывать только Саре Спенс.

– Когда мы летели с Игл-лейк, отец сказал мне одну вещь, которую я никогда не забуду. «Иногда приходится возвращаться к началу, чтобы увидеть все по-новому».

Том поставил стакан на стол и взял книгу в сером полотняном переплете. Повертев ее в руках, Том перевернул книгу, словно чтобы посмотреть на заглавие.

– А потом он добавил: «Но иногда существуют сильные и веские причины, почему человек не может или не хочет так поступать». – Том снова стал искать глазами невидимый заголовок. Даже на корешке книги не было никаких надписей. – Так мы и поступим с делом «Голубой розы». Вернемся к самому началу и попробуем взглянуть на все по-новому.

Мне стало вдруг как-то не по себе.

Положив книгу обратно на столик, Том подошел ко мне и протянул руку, и я протянул ему потрепанный чемоданчик.

Я вдруг почувствовал себя немного виноватым из-за того, что мне стало не по себе.

Том включил ксерокс, который грозно заурчал, а где-то внутри него стали вспыхивать яркие огоньки.

Том вынул из чемоданчика пачку пожелтевших листов. Первая страница была порвана сверху и снизу, словно кто-то пытался заглянуть дальше, не снимая скреплявшей страницы резинки. Вот только никакой резинки не было. Но я тут же вспомнил, что на дне чемоданчика остались лежать два растрескавшихся от времени резиновых ремешка.

Том положил документы на поднос ксерокса.

– Я сделаю по копии для каждого из нас, – сказал он.

3

На поднос с другой стороны падали вверх чистой стороной белые листы.

– Ты знаешь Пола Фонтейна и Майкла Хогана? – спросил я.

– Я знаю кое-что о них.

– А что именно? Мне очень интересно. Следя одним глазом за ксероксом, Том сделал шаг назад, дотянулся до своего бокала и присел на краешек дивана.

– Фонтейн – замечательный детектив, когда речь идет о работе на улицах города. На счету этого человека – потрясающее количество признаний. Фонтейна считают гением допросов. А Хоган – один из самых уважаемых детективов Миллхейвена. Он долго работал детективом по расследованию убийств, а два года назад его произвели в сержанты. Насколько я знаю, даже те, кто склонен завидовать окружающим, хорошо относятся к Хогану. Весьма впечатляющая личность. Они оба – весьма впечатляющие личности, но Фонтейн предпочитает кривляться, чтобы скрыть этот факт.

– А в Миллхейвене часто случаются убийства?

– Чаще, чем ты думаешь. В среднем примерно одно в день. А вот в начале пятидесятых этот показатель равнялся примерно двум в неделю, так что убийства «Голубой розы» наделали тогда много шуму. – Том встал, чтобы получше разглядеть, как движется бумага в ксероксе. – Ты ведь знаешь, какие убийства происходят чаще всего. Под действием наркотиков или на бытовой почве – парень приходит домой пьяный, ругается с женой, забивает ее до смерти и все такое. Или жена, устав от измен своего благоверного, стреляет в него из ружья. И все же время от времени случается нечто необычное, не похожее на другие убийства. Школьная учительница из Милуоки, приехавшая погостить к кузине, исчезла по дороге в магазин, а потом была найдена голой на поле со связанными руками и ногами. А перед началом игры в бейсбол в туалете на стадионе убили одного терапевта. Оба эти дела раскрыл Пол Фонтейн – он переговорил со всеми живущими на этом свете, проверил каждый след, добился необходимых признаний.

– И кем оказались убийцы? – спросил я, вспоминая Уолтера Драгонетта.

– Неудачниками, – ответил Том. – Опустившимися людьми. Оба не имели к своим жертвам никакого отношения. Просто видели человека, которого им хотелось убить, подходили и убивали. Именно поэтому я сказал, что Фонтейн просто гений, когда речь идет о работе в городе. Он вынюхивал и вынюхивал, пока не набрал достаточно информации. А потом арестовал виновных и заставил их сознаться. Я не смог бы раскрыть эти убийства. Мне всегда нужен след, оставленный на бумаге. А подонок, который убивает в туалете врача, моет руки, покупает себе хот-дог и возвращается на место, – практически застрахован от моего вмешательства в его жизнь. – Том печально посмотрел на меня. – Мой способ расследования иногда выглядит устаревшим.

Наконец Том достал из ксерокса стопку документов и положил их обратно в чемоданчик. Одну из копий он оставил себе, а вторую протянул мне.

– Давай быстро пролистаем дело, может быть, забрезжит какой-нибудь огонек.

Я продолжал думать о Поле Фонтейне.

– А Фонтейн родом из Миллхейвена? – поинтересовался я у Тома.

– Я сам не знаю, откуда он родом, – ответил Том. – Фонтейн появился здесь лет десять-пятнадцать назад. Он был из тех полицейских, которые всю жизнь работают в родном городе, но в последнее время они стали ездить туда-сюда по стране в поисках более высоких должностей. Половина наших детективов приехала из других городов.

Встав с дивана, Том подошел к одному из компьютеров и включил его. Повторив то же с тремя остальными компьютерами, он уселся за стол и включил стабилизатор.

– Посмотрим, сумеем ли мы найти владельца машины с твоим номером.

Я достал из кармана блокнот и подошел к столу, чтобы лучше видеть, что он делает.

Том вставил в дисковод дискету и набрал номер на телефоне, к которому был подсоединен модем. Пальцы Тома быстро бегали по клавишам, пока на экране не появилась надпись: «Введите номер».

Том вопросительно взглянул на меня, я показал ему записанный в блокноте номер, он набрал его на компьютере.

– Это база данных автодепартамента? – спросил я.

– Да. Я загрузил его с компьютера Армори-плейс. Он работает двадцать четыре часа в сутки.

– Так ты влезаешь в компьютер управления полиции?

– Я – известный компьютерный взломщик.

– А почему ты не можешь загрузить из этого же самого компьютера файл с делом «Голубой розы»?

– Там есть файлы только по делам восьми-девятилетней давности.

Наконец на экране монитора появилась нужная информация: «Элви холдингс корп», 503с. Четвертая улица, Миллхейвен, Иллинойс".

– Вот тебе владелец твоего «лексуса», – сказал Том. – Давай посмотрим, что еще тут есть. – Том стал писать какие-то непонятные мне команды. – Теперь попробуем добраться до Спрингфилда и выяснить, что это за компания.

На экране появился список корпораций, начинающихся с буквы А, с адресами и телефонами. Том стал быстро листать информацию, пока не дошел до буквы И. «Иган корп», «Иган менеджмент корп», «Игл корп», «Ибан корп». После «Илва корп» Том стал листать медленнее, и вскоре мы добрались наконец до «Элви холдингс».

Рядом с названием стоял тот же адрес, что и рядом с номером машины, затем сообщалось, что фирма существует с двадцать третьего июля семьдесят третьего года, и шли имена начальников.

Эндрю Белински, 503с, Четвертая улица, Миллхейвен, президент.

Леон Кейзмент, 503с, Четвертая улица, Миллхейвен, вице-президент.

Уильям Фрицманн, 503с, Четвертая улица, Миллхейвен, гл. бухгалтер.

– Все таинственнее и таинственнее, – пробормотал Том. – Кто же этот загадочный «ЛВ», в честь которого названа фирма. Я ожидал, что кого-нибудь из начальства зовут ну хотя бы Леонард Воллман или что-нибудь в этом роде. И неужели все начальство фирмы живет в крошечном невзрачном домике? Давай пойдем дальше.

Том переписал в блокнот все имена и адреса, а потом отключился от модема. На экране появилась надпись «сеть». Нажав еще несколько кнопок, Том указал на первый компьютер слева, который начал мерно гудеть.

– Через этот компьютер я могу пользоваться всеми остальными, – пояснил Том. – Вместо того, чтобы хранить информацию на тысячах дискет, я храню ее на жестких дисках компьютеров. Кроме всего прочего, у меня есть здесь справочники по сотням американских городов. Сейчас нас интересует Миллхейвен. – Нажав еще несколько кнопок, Том ввел адрес фирмы, и на экране появился номер факса и связи «экспрес-спорт».

– Черт побери!

– "Экспрес-спорт"? – удивился я. – Что это такое?

– Наверное, офис, где арендуешь ячейки с номерами – как ящики на почте. Судя по адресу, там стоят эти самые ячейки и факс, а больше ничего нет.

– А разве законно давать такое место в качестве своего адреса?

– Конечно. Но мы еще не закончили. Давай посмотрим, есть ли имена этих людей в обычных справочниках Миллхейвена, ну, скажем, за последние пятнадцать лет.

Том снова набрал какой-то код, и на экранах его монитора и крайнего левого компьютера появился список имен.

– Иди туда и смотри тоже, на случай если я что-нибудь пропущу, – сказал мне Том.

Я сел перед экраном компьютера и стал просматривать фамилии, начинающиеся с буквы "Б".

– Нам нужен Эндрю Белински, – напомнил Том. В списке были Беллиард, Беллибас, Беллик, Беллико, Беллин, Беллина, Беллинелли, Беллинг, Беллиссимо, Белман, но так и не нашлось ни одного Белински.

– Я пропустил или его здесь нет? – спросил Том.

– Похоже, что нет.

– Тогда давай попробуем Кейзмента.

Мы нашли Артура, Хью и Роджера Кейзментов, но ни одного Леона.

– Ну что ж, – сказал Том, – шансов мало, но давай все-таки попробуем последний раз.

Мы нашли только одного Фрицманна, проживавшего в девяносто первом году на Фон-дю-Лак-драйв, но его звали Оскар.

– Что скажешь? Либо этих людей не существует, либо у них нет телефонов. Какая версия кажется тебе более вероятной?

– Может быть, они – владельцы незарегистрированных номеров?

– Для меня нет незарегистрированных номеров, – Том улыбнулся, гордый своими «игрушками». – Может, они прячутся – ведь можно получить телефонный номер на чужое имя, и тогда тебя практически нельзя отыскать. Но, возможно, пять лет назад все они еще не знали, что в девяносто первом году не захотят, чтобы кто-либо узнал их телефонные номера. Давай попробуем поискать в восемьдесят шестом году.

На экранах появились номера восемьдесят шестого года – зарегистрированные и незарегистрированные.

Снова ни одного Белински, те же три Кейзмента и Оскар Фрицманн.

– Что ж, попробуем восемьдесят первый.

В справочнике восемьдесят первого года снова не нашлось Белински, обнаружились Артур и Роджер Кейзменты, но не было Хью, а Оскар Фрицманн по-прежнему проживал в доме 5460 по Фон-дю-Лак-драйв.

– Кажется, так мы ничего не узнаем, – сказал я.

– Ну почему, – возразил Том. – Кое-что мы уже узнали. Машина, которая преследовала Джона Рэнсома, принадлежит корпорации, зарегистрированной в штате Иллинойс под вымышленным адресом и тремя вымышленными именами. Скорее всего Белински, Кейзмент и Фрицманн – вымышленные люди.

– Как это – вымышленные люди? – спросил я.

– Чтобы создать корпорацию, нужны президент, вице-президент и главный бухгалтер. Кто-то все-таки заполнил бланки регистрации корпорации, иначе ее бы просто не существовало. Думаю, тот, кто заполнил в семьдесят девятом году документы, имел инициалы «JIB». Для того, чтобы зарегистрировать фирму, нужен лично только один человек. И этот человек мог просто выдумать имена своих начальников.

– Значит, хотя бы один из этих троих существует на самом деле?

– Это так, но он вполне может существовать под любым другим именем. А теперь подумай, Тим. За последние несколько дней Джон не упоминал человека, имя или фамилия которого начинались бы на "В"?

– Не думаю, – сказал я. – Мы вообще почти не разговаривали о нем самом.

– А Алан Брукнер не называл инициалов «ЛВ»?

– Нет, не припоминаю. – Вопрос Тома встревожил меня. – Ты ведь не думаешь, что все эти убийства имеют какое-либо отношения к Алану?

– Они безусловно имеют к нему отношение. Кем оказались жертвы? Его дочь. Его лучший аспирант. Но не думаю, что Алану грозит опасность, если ты имеешь в виду это.

Я немного расслабился.

– Старик нравится тебе, не так ли?

– Просто я думаю, что у него и так достаточно проблем, – сказал я.

– О? – Том подпер ладонями щеки, упираясь локтями в колени.

– Мне кажется, у него болезнь Альцгеймера. Он сумел собраться ради похорон дочери, но в любой момент может сломаться снова.

– Алан преподавал в прошлом году?

– Кажется, да, но не думаю, что он будет способен на это в следующем. Вся проблема в том, что если уйдет на покой Алан, кафедру религии Аркхэма закроют вообще, и Джон Рэнсом останется без работы. Даже Алан обеспокоен этим – он боролся за то, чтобы остаться на кафедре, именно ради Джона. Жаль, что я ничем не могу им помочь. Я организовал дежурства частной сиделки, но это все, что я мог сделать.

– А он может позволить себе частную сиделку? – Том задумчиво посмотрел на меня, и я вдруг понял, о чем он сейчас думает. Интересно, скольким людям он помог вот так, оставаясь анонимным.

– Алан неплохо устроен, – быстро сказал я. – Эйприл позаботилась об этом.

– Что ж, Джону тоже наверняка не о чем волноваться в этом смысле.

– У Джона сложное отношение к деньгам Эйприл, – сказал я. – Думаю, это немного задевает его гордость.

– Это интересно.

Выпрямившись, Том взглянул на монитор, где по-прежнему светилось имя Уильяма Фрицманна.

– Давай-ка прогоним его через файлы регистрации рождения и смерти, – вдруг пришло в голову Тому. – Скорее всего опять ничего, но чем черт не шутит.

Джон загрузил новую программу, набрал имена, которые тут же высветились на моем экране, а вслед за этим появилась надпись «Ждите».

– Теперь нам надо сидеть и ждать? – спросил я.

– Можем проглядеть пока дело Дэмрока, – предложил Том. – Но прежде чем мы это сделаем, надо обсудить еще кое-что – вопрос места. – Глотнув еще немного виски, Том пересел на диван. Я сел на стоящее рядом кресло. Глаза Пасмора почти горели от возбуждения, и я удивился сам себе, вспомнив, что совсем недавно они казались мне выцветшими. – Если жертвы убийств «Голубой розы» объединял вовсе не Уильям Дэмрок, то кто или что?

Несколько секунд каждый из нас ждал, кто заговорит первым, и, готов поклясться, думали мы в этот момент об одном и том же.

Наконец я решился нарушить молчание.

– Отель «Сент Элвин».

– Да, – тихо сказал Том.

4

– Прилетев с Игл-лейк, – продолжал Том, – мы с Леймоном отправились в «Сент Элвин» и провели здесь последнюю ночь в его жизни. Все убийства случились или в отеле или вокруг него.

– А как насчет Хайнца Штенмица? Его магазин находился в пяти-шести кварталах от «Сент Элвина». И между мясником и отелем не существовало никакой связи.

– Может быть, она существовала, просто мы ничего о ней не знаем, – сказал Том. – И подумай еще вот о чем. Сколько времени прошло между убийствами Арлетт Монаган и Джеймса Тредвелла? Пять дней. А между убийствами Тредвелла и Монти Лиланда? Столько же. А теперь между Монти Лиландом и Хайнцем Штенмицем? Две недели. Почти в три раза больше, чем между предыдущими убийствами. Что ты думаешь об этом?

– Он пытался остановиться, но не смог. В конце концов маньяк не смог остановиться и снова пошел убивать, – я внимательно посмотрел на Тома, пытаясь догадаться, о чем он думает. – Или, может быть, Штенмица пытался убить кто-нибудь другой, имитируя почерк «Голубой розы», так же как в случае с Лейнгом.

Том улыбнулся с выражением нескрываемой гордости.

Я почувствовал себя польщенным, что сумел угадать его мысли.

– Это вполне возможно, – сказал он, и я понял, что вовсе не так хорошо читаю по глазам. – Но я думаю, что мой дед был единственным имитатором убийств «Голубой розы».

– Тогда каков же твой вывод?

– Думаю, ты прав, но только наполовину. Это сделал тот же самый человек, но по другим мотивам.

Я признался, что не в силах уследить за ходом его мысли. Том наклонился вперед, глаза его по-прежнему горели.

– Мы имеем дело с мстительным и расчетливым убийцей, который делает все согласно четкому плану. Каков его мотив в первых трех случаях? Ненависть к отелю «Сент-Элвин»?

Я кивнул.

– В течение пятнадцати дней через каждые пятеро суток он убивает кого-нибудь в непосредственной близости от отеля, один раз даже внутри. А потом останавливается. Как ты думаешь, сколько постояльцев осталось к тому времени в «Сент Элвине». Думаю, он был пуст как дом с приведениями.

– Да, но... – я замолчал, давая Тому возможность закончить свою мысль.

– А потом он убивает Штенмица. А кто такой был Хайнц Штенмиц? Сексуальный маньяк, почти легально действующий в Пигтауне. Остальные три жертвы могли оказаться кем угодно. Но когда кто-то сходит со своего пути, чтобы убить истязателя маленьких мальчиков, я думаю, это не случайно.

Том откинулся на спинку дивана.

– Итак, – подытожил я. – Мы ищем мстительного расчетливого человека, имеющего зуб против отеля «Сент Элвин» и...

– И...

– И сына.

– И сына, – повторил Том. – Ты меня понял. Человек, о котором мы говорим, не мог выносить, чтобы кто-то совершал насилие над его собственным ребенком. И если он узнал об этом, то наверняка решил убить человека, который так поступил. Никто не подумал об этом раньше, потому что все были уверены, что Штенмица убили именно по этой причине. – Том рассмеялся. – Ну, конечно, его убили именно по этой причине. Вот только убил не Дэмрок, а кто-то другой.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга, затем я тоже рассмеялся.

– Кажется, мы знаем об убийце «Голубой розы» довольно много, – сказал Том, продолжая улыбаться. – И остановился он вовсе не потому, что мой дед обеспечил его безопасность, инсценировав самоубийство Уильяма Дэмрока. Мы думали так все это время, но теперь, когда я пристальнее присмотрелся к делу «Голубой розы», я думаю, он остановился просто потому, что закончил делать свое дело – он закончил делать его фактически еще до убийства Штенмица. Он сделал то, что хотел – отомстил отелю «Сент Элвин» за то, за что считал себя вправе отомстить. Если бы этот парень считал, что отель по-прежнему что-то ему должен, он бы оставлял им каждые пять дней по свежему трупу.

– Но что заставило его снова объявиться две недели назад?

– Может быть, он вспомнил о своих прежних обидах и решил теперь испортить жизнь сыну своего прежнего хозяина.

– И тогда он, возможно, не собирается останавливаться, пока не убьет Джона.

– Джон безусловно является центром новой серии убийств, – сказал Том. – И значит, если ты еще не заметил, ты находишься прямо рядом с центром.

– Ты хочешь сказать, что убийца может выбрать меня в качестве своей следующей жертвы?

– А тебе никогда не приходило в голову, что ты подвергаешься опасности?

Как ни глупо, но это действительно ни разу не пришло мне в голову.

– Тим, если ты хочешь вернуться к своей прежней жизни, к этому нет никаких препятствий. Забудь обо всем, что мы с тобой обсуждали, скажи Джону, что дела требуют твоего присутствия, возвращайся в Нью-Йорк и займись работой.

– Дело в том, что каким-то образом, – я пытался объяснить Тому то, что еще ни разу не пробовал сформулировать словами, – моя работа связана со всем, о чем мы тут с тобой говорили. Иногда возникает такое чувство, что ключ к разгадке некой тайны где-то рядом, и надо только открыть глаза, чтобы его разглядеть, – Том внимательно смотрел на меня, не произнося ни слова. – К тому же я хочу узнать имя убийцы. И не собираюсь никуда сбегать. Не хочу вернуться в Нью-Йорк только лишь затем, чтобы ты позвонил мне в один прекрасный день и сообщил, что Джона нашли зарезанным перед баром «Часы досуга».

– Но только все время помни, что это жизнь, а не книга, – посоветовал Том и посмотрел на экран, на котором по-прежнему горела надпись «Ждите». – А теперь расскажи мне о Ральфе Рэнсоме.

5

После того, как я пересказал свой разговор с отцом Джона на похоронах, Том сказал:

– А я и не знал, что твой отец работал в «Сент Элвине».

– Восемь лет, – уточнил я. – Он был лифтером. Отца уволили вскоре после того, как прекратились убийства. После того, как убили сестру, он стал пить еще сильнее. А через год он немного выправился и нашел себе работу в «Глакс корпорейшн».

– Твою сестру? – переспросил Том. – Так у тебя была сестра, которую убили? Об этом я тоже не знал. Так ты сказал, что ее убили?

Я кивнул.

– Это случилось поблизости от твоего дома? – его явно интересовала близость к месту убийства отеля, а не моего дома.

Я рассказал, где убили Эйприл.

– А когда это произошло? – не унимался Том.

Я был уверен, что Том с самого начала знал об этом. Теперь я назвал ему дату и рассказал, как бежал через улицу, чтобы помочь сестре, когда меня сбила машина. Том знал, что я побывал в аварии, но не догадывался о причинах.

– Тим, – начал он, но осекся, удивленно моргая глазами. Что-то в моем рассказе поразило его. – Это ведь было за пять дней до убийства Арлетт Монаган. – Он застыл, глядя на меня с полуоткрытым ртом.

Я почувствовал, как у меня тоже начинает отвисать нижняя челюсть. Я всегда был уверен в том, что мою сестру убил тот же человек, который совершил все остальные убийства «Голубой розы», но совпадение дат никогда не бросалось мне в глаза.

– Так вот почему ты приехал в Миллхейвен, – произнес наконец Том. Затем, тупо уставясь в стол, он сказал, обращаясь к самому себе. – Так вот почему он в Миллхейвене. – И снова повернулся ко мне. – Ты приехал сюда не для того, чтобы помочь Джону, а для того, чтобы найти убийцу своей сестры.

– Я приехал и для того, и для другого.

– И ты ведь видел его, – сказал Том. – Боже правый, ты ведь видел своими глазами убийцу.

– Около секунды. Я так и не разглядел его лица – только контур, похожий на тень.

– Ты – настоящий дьявол! Собака! – Том энергично затряс головой. – Сидеть на всей этой информации с семилетнего возраста и открыть ее мне только сейчас! – Том положил руку себе на макушку, словно боясь, что голова его может оторваться и улететь. – Так значит все это время существовало еще одно убийство «Голубой розы», о котором никто не знал. Он не написал на стенке свой лозунг, потому что ему пришлось убегать от тебя. Тогда он подождал пять дней и повторил все снова. А потом никому не пришло в голову связать твою сестру с этими убийцами, потому что она не имела никакого отношения к Дэмроку. А ты – ты даже не отразил этого в своей книге.

Том снял руку с головы, продолжая меня разглядывать.

– Что еще ты прячешь там, внутри себя?

– Наверное, это все.

– А как звали твою сестру?

– Эйприл, – сказал я.

Том снова ошеломленно уставился на меня.

– Неудивительно, что ты приехал. И неудивительно, что не собираешься уезжать.

– Я уеду, только когда узнаю, кто он.

– Наверное – наверное, всю оставшуюся часть своего детства ты боялся монстра. Ведь тебе довелось увидеть его воочию.

– Я называл его Минотавром.

– Да, – в глазах Тома светилось сочувствие, понимание и даже что-то вроде восхищения. Тут вдруг компьютер издал короткий музыкальный звук, и мы как по команде повернули головы в ту сторону. На сером фоне экрана замелькали строчки информации. Мы встали и подошли к компьютеру.

Белински, Эндрю Теодор, 146 Тернер-стрит, Вэлли-хилл, родился 6.01.1940, умер 6.08.1940. Поиск Белински закончен.

Кейзмент Леон. Поиск Кейзмента закончен.

– Наверное, мы говорили, когда появилась информация по Белински, – заметил Том. – Но этот самый Белински никогда не был президентом "Элви холдингс – он умер младенцем. А на Леона Кейзмента в компьютере ничего нет. Информацию по Фрицманну получим минут через десять.

Отвернувшись от машины, мы вернулись на свои места. Я снова уселся в кресло и налил себе польской минеральной воды из стоявшей на столике бутылки. Том прогуливался перед столиком, засунув руки в карманы, время от времени бросая на меня косые взгляды.

Наконец он остановился.

– Твой отец вероятно знал его.

«Это правда, – подумал я, – мой отец почти наверняка знал Минотавра».

– А Ральф Рэнсом не упоминал больше никого, уволенного примерно в то же время? Думаю, нам лучше начать с поиска таких людей, пока что-нибудь не изменит наш курс. Ральф или один из его менеджеров наверняка уволили этого парня – Минотавра. А в отместку он решил разрушить репутацию отеля. Надо начать расспрашивать об этом, и если даже у убийцы был какой-нибудь другой мотив, он обязательно всплывет.

– Ты надеешься на то, что люди вспомнят события такой давности?

– Я в этом уверен, – Том подошел ко второй машине и уселся рядом. – Повтори, пожалуйста, имя менеджера, которое назвал тебе Ральф.

– Бандольер, – сказал я. – Боб Бандольер.

– Посмотрим, есть ли здесь его имя. – Том застучал по клавишам. – Бандольера нет. Может быть, он находится в доме для престарелых. А теперь давай смеха ради поищем здесь старину Гленроя.

По экрану снова побежали бесконечные имена. Потом в машине что-то щелкнуло, и на экране появились имя и номер телефона.

Брейкстоун, Гленрой, 670 Ливермор-авеню. 542-5500.

Том подмигнул мне.

– Честно говоря, я знал, что он до сих пор живет в отеле «Сент Элвин». Просто хотел еще раз в этом убедиться. Отец Джона не говорил, что Брейкстоун знал в отеле практически всех? Может быть, удастся уговорить его побеседовать с нами.

– Подожди, давай попробуем найти, где жил тот самый менеджер, когда произошли убийства.

Я стоял за спиной Тома, который загрузил директорию с телефонным справочником за пятидесятый год и за несколько секунд нашел нужный адрес.

Бандольер, Роберт 17с Седьмая улица, Ливермор 2-4581.

– У старины Боба был короткий телефончик. Он жил примерно в квартале от отеля.

– Он жил прямо за нами, – уточнил я.

– Может быть, нам удастся выяснить, как долго он там прожил. – Загрузив справочник за шестидесятый год, Том обнаружил, что Боб Бандольер по-прежнему жил на Седьмой южной улице. – Какая верность устоям! – В семидесятом – тот же адрес, только поменялся номер телефона. А в семьдесят первом – снова другой номер.

– Что-то странное, – пробормотал Том. – Зачем, человек обычно меняет номер телефона? Странные звонки? Избегает кого-нибудь?

В семьдесят пятом году Бандольера в справочнике уже не было. Том стал смотреть информацию за предыдущие годы и обнаружил его в семьдесят втором.

– Итак, он перебрался в дом престарелых или, если удача окончательно отвернулась от нас, умер в семьдесят втором году. – Выписав на листочек адрес, Том протянул его мне. – Может быть, ты соберешься сходить в этот дом и поговорить с теми, кто живет там сейчас. Поговори также с соседями. Кто-нибудь наверняка знает, что с ним случилось.

Том встал и посмотрел на другие компьютеры, на которых по-прежнему светилась надпись «Поиск». Потом он подошел к столу, поднял бокал и сказал, махнув им в мою сторону:

– За успешный поиск.

И тут же компьютер начал выдавать на экран информацию.

– Ну вот, – сказал Том. – С нами беседует департамент регистрации рождения и смерти.

Наклонившись к столу, он стал переписывать что-то в блокнот.

Я подошел к Тому и заглянул ему через плечо.

«Фрицманн, Уильям Леон, 346н, Тридцать четвертая улица, Миллхейвен, родился 4.16.48».

– Наконец-то мы нашли реального человека, – сказал Том. – Если это тот, кто преследовал Джона Рэнсома, то он наверняка объявится снова.

– Он уже объявился, – и я рассказал Тому, что видел сегодня, когда вез в морг Джона Рэнсома и Алана Брукнера.

– И ты до сих пор молчал, – в негодовании воскликнул Том. – Ты видел этого типа возле «Зеленой женщины» за каким-то очень странным занятием и до сих пор держал это при себе!

Том тут же вернулся к компьютеру и начал набирать какие-то непонятные мне команды. Щелкнул и заурчал модем. Похоже, Том пытался выйти на городскую службу происшествий.

– Во-первых, я не был уверен, что это он, – начал оправдываться я. – И я тут же забыл об этом, как только ты начал влезать на своем компьютере во все фирмы штата.

– "Зеленая женщина" давно закрылась, – сказал Том, продолжая стучать по клавишам.

Я спросил его, что он делает.

– Хочу посмотреть, кто владеет баром. Думаю, это...

На экране появилась информация.

«Зеленая женщина», 21и Горацио-стрит.

Продано 01.07.1980 «Элви холдингс корп» по цене 5000 долларов.

Продано 05.21.1935 Томасу Малруни по цене 3200 долларов.

Том погрузил в волосы пальцы, и, когда он убрал их, шевелюра его выглядела как стог сена.

– Кто эти люди и что они делают. – Отвернувшись от монитора, он улыбнулся мне. – Я понятия не имею, что будет дальше, но мы определенно напали на чей-то след. И в синем «лексусе» ты наверняка видел нашего друга, теперь я абсолютно в этом уверен. И беру обратно все свои неласковые слова в твой адрес. – Он повернулся к экрану и снова растрепал волосы. – Итак, «Элви» купили «Зеленую женщину», и посмотри, как мало они за нее заплатили. Может быть, мы можем даже говорить «он», имея в виду Уильяма Фрицманна. Итак, он выложил всего пять тысяч. Но какой толк ему в этой сделке? Для чего можно было использовать эту развалюху?

– Похоже, он привез туда какие-то вещи, – сказал я. – Рядом с машиной стояли картонные коробки.

– Или наоборот что-то вывозил. Этот старый сарай наверняка годился только под склад. Наш друг отвалил пять тысяч за сарай. Почему?

Все это время Том говорил, переводя взгляд с меня на экран обратно, и продолжал трепать свои волосы.

– Есть только одна причина, чтобы купить это место. «Зеленая женщина». Его наверняка интересовал бар.

– Может быть, он племянник Малруни и решил помочь его голодающей вдове, – предположил я.

– Или он очень-очень сильно интересуется убийствами «Голубой розы». Возможно, наш таинственный друг Фрицманн сам имеет ко всему этому какое-то отношение. Он не может быть убийцей сам – слишком молод, но он вполне мог бы... – Том посмотрел на меня с почти восторженным выражением лица.

– Его сыном, – догадался я. – Ты думаешь, что Фрицманн может быть сыном убийцы? На основании того, что он купил запущенный бар и хранит там какие-то ящики?

– Но ведь это возможно, не правда ли?

– Во время первых убийств Фрицманну было всего два года – слишком мало даже для Хайнца Штенмица.

– Не уверен в этом. Не хочется думать о том, что кто-то способен надругаться над двухлетнем ребенком, но бывает и такое. Для этого надо быть Хайнцем Штенмицем.

– Ты думаешь, Фрицманн убил Эйприл, потому что узнал о ее расследовании? Может быть, он даже видел, как она осматривает мост и бар.

– Может быть, – сказал Том. – Но зачем ему понадобилось убивать Гранта Хоффмана? – Нахмурившись, он пригладил растрепанные волосы. – Мы должны узнать, что удалось выяснить Эйприл. Нам необходимы ее записи. Но прежде...

Встав из-за стола, он взял толстую пачку белых листов и протянул ее мне.

– Пора почитать дело.

6

Примерно час я сидел в удобном кожаном кресле, перелистывая дело об убийствах «Голубой розы», разбирая почерки полудюжины полицейских и двух детективов – Фултона Бишопа и Уильяма Дэмрока. Бишопа, который был предназначен местными властями для долгой карьеры, в ходе которой он мог бы скрывать от огласки их темные делишки, сняли с этого дела недели через две, чтобы не портить его репутацию, так как дело вряд ли можно было раскрыть в ближайшее время. Жаль, что он не занимался этим хотя бы еще несколько недель. Почерк Бишопа было так же легко читать, как машинописный текст, а листы, отпечатанные им на машинке, не уступали по качеству работе секретарши. Почерк же Дэмрока состоял из каракулей даже когда он был трезв, и становился совсем неразборчивым, когда Дэмрок был пьян. Все, что было написано этим человеком в районе двух часов дня, положительно невозможно было прочесть. А печатал он примерно как злой ребенок, стучащий кулачками по пианино. Через десять минут у меня заболела голова, а через двадцать – глаза.

Прочитав все отчеты и заявления, я пришел только к одному выводу: мало кто из дававших показания любил Роберта Бандольера. И еще я с удивлением узнал, что те, давние убийства вовсе не были такими зверскими, как нападение на Гранта-Хоффмана или дела Уолтера Драгонетта, – все жертвы были аккуратно заколоты ударом ножа в сердце, и только потом им перерезали горло. Это чем-то напоминало ритуальное убийство.

– Ну что ж, я тоже не прочел здесь ничего особенно нового, – сказал Том. – Есть кое-какие мелкие подробности, но они могут подождать. – Он посмотрел на меня почти настороженно. – Ты еще не хочешь спать?

– Твой кофе позволит мне не заснуть какое-то время, – сказал я. – Так что могу посидеть еще.

Том был благодарен мне за намерение остаться, почти как ребенок, которого оставили одного в темном доме.

– Как насчет музыки? – спросил Том, поднимаясь и направляясь к проигрывателю.

Выбрав диск, он вставил его в отверстие, и из динамиков полилась фортепианная соната Моцарта в исполнении Мицуко Юшиды. Том откинулся на спинку кожаного дивана, и несколько минут никто из нас не произносил ни слова.

Несмотря на усталость, мне хотелось остаться еще немного, и не только для того, чтобы составить компанию Тому Пасмору. Хотя и это было своего рода привилегией. Я понимал, что не могу утешить Тома в его печалях, так же как он не в силах утешить меня в моих, но я восхищался этим человеком, как никем другим в своей жизни.

– Жаль, что мы не обнаружили упоминаний о каком-нибудь уволенном клерке по имени Ленни Валентайн, – произнес Том.

– Так ты всерьез уверен, что существует какая-то связь между убийствами «Голубой розы» и «Элви холдингс»?

– Не знаю, возможно.

– И что, как ты думаешь, произойдет дальше?

– Думаю, следующий труп найдут у входа в бар «Часы досуга». – Том потянулся за бокалом. – Давай поговорим о чем-нибудь другом.

Я забыл об усталости, но когда посмотрел на часы, оказалось, что уже два ночи.

После того, как мы обсудили, что я должен сделать завтра, Том подошел к столу и взял книгу в непрофессиональном сером переплете.

– У тебя будет в ближайшие несколько дней время просмотреть вот это?

– А что это? – Я давно должен был догадаться, что книга оказалась на столе Тома далеко не случайно.

– Это мемуары старого солдата. Книга издана за счет автора. Я много читал о Вьетнаме, и у меня появились кое-какие вопросы по поводу того, что делал Джон в последние несколько месяцев службы.

– Он был в Лэнг Вей, – сказал я. – Это абсолютно точно.

– Думаю, ему приказали говорить, что он был там.

– Так он не был в Лэнг Вей?

Том ничего не ответил.

– Тебе известно что-нибудь о странной личности по имени Франклин Бачелор? Майор «зеленых беретов».

– Я встречался с ним однажды, – сказал я, вспоминая сцену у Билли. – Он был одним из героев Джона.

– Прочитай это и посмотри, не удастся ли тебе заставить Джона рассказать о том, что с ним случилось, но только...

– Я знаю. Не говорить ему, что эту книгу дал мне ты. Думаешь, Джон снова соврет мне?

– Просто хочу попытаться узнать, что же случилось на самом деле. – Том передал мне книгу. – Возможно, это пустая трата времени, но все же сделай мне такое одолжение.

Я повертел книгу в руках и открыл ее на титульном листе, на котором значилось «Где мы ошиблись, или Мемуары простого солдата. Автор – полковник Бьюфорт Раннел». Я пролистал страницы, пока не добрался до первой фразы. «Я всегда ненавидел обман, ложь и нечестность во всех их многочисленных проявлениях».

– Удивительно, как он в таком случае дослужился до полковника, – сказал я. И тут мне пришла вдруг в голову вещь, которую я посчитал тогда дурацким совпадением. – Кстати, слова Лэнг Вей начинаются на «эль-ви».

– И все же надеюсь, что в один прекрасный день мы обнаружим этого Ленни Валентайна, – Том улыбнулся.

Он проводил меня вниз, и я вышел на теплый ночной воздух. Над головой висели мириады звезд. Только выйдя наружу, я вдруг понял, что в течение четырех часов Том выпил всего один бокал виски.

7

Окна домов на Истерн Шор-роуд были темными. Невдалеке виднелись огни единственной машины, направляющейся в Ривервуд. Я свернул за угол ан Дай Блумен, думая об Уильяме Фрицманне и сарае под названием «Зеленая женщина».

Передо мной была длинная пустая улица с контурами лепящихся друг к другу домов, едва различимыми в темноте. Свет уличных фонарей падал на потрескавшийся асфальт. Все вокруг казалось обманчиво мирным. Под огромным, полным звезд небом я чувствовал себя просто крошечным. Засунув руки в карманы, я прибавил шагу.

Я прошел с полквартала по ан Дай Блумен, прежде чем понял наконец, что же со мной происходит – это был не просто приступ паники, а постепенное приближение страха, который сильно отличался от того, что я обычно испытывал, когда на меня накатывало прошлое. Сейчас я нигде не видел человечков в черном, не слышал раздававшихся из-под земли стонов. Я мог сказать себе, что у меня очередной приступ и, присев на чью-нибудь лужайку, подождать, пока это пройдет. Но сейчас это было что-то новое.

Я торопился вперед, погруженный в свои мысли. Пересек пустынную мостовую, и тут охвативший меня ужас сконцентрировался постепенно вокруг мысли, что за мной кто-то наблюдает. Где-то там, в тени деревьев на другой стороне ан Дай Блумен, получеловеческое существо не сводило с меня глаз.

И я вдруг осознал с абсолютной ясностью, что дело вовсе не в панике – просто так оно и было.

Я прошел еще квартал, чувствуя спиной взгляд этих ужасных глаз. И вдруг показался самому себе каким-то грязным, испачканным каким-то странным образом, так что это невозможно было описать словами – существо, смотревшее на меня через эти ужасные глаза, хорошо знало, что может разрушить меня изнутри, нанести мне рану, невидимую окружающим.

Я двигался, и чудовище двигалось за мной, скользя сквозь темноту на другой стороне улицы. Временами оно отставало, присев на чей-нибудь порог, и гнусно ухмылялось мне вслед. А потом, снова растворившись в тени, обгоняло меня, и я чувствовал взгляд его ужасных глаз на своем лице.

Я прошел еще три квартала, у меня вспотели ладони и лоб. Чудовище стояло перед одним из домов, словно огромная могильная плита, шумно дыша через ноздри размером с мой кулак, вдыхая огромное количество воздуха и выдыхая зловонный смрад.

Я не мог выдержать этого. Сам не понимая, что делаю, я перешел через улицу и ступил на тротуар перед каким-то бетонным зданием. Колени мои дрожали. Длинная тень отделилась от стены напротив, затем застыла и снова стала невидимой. Сердце мое дрогнуло, и я чуть было не лишился чувств.

– Кто здесь? – громко спросил я. Фасад дома, к которому я шел, был едва различим в ночной тьме. Я сделал шаг на газон.

Вдруг громко залаяла собака, и я резко подпрыгнул от неожиданности. Кусок темноты впереди меня быстро двигался к углу дома. Охвативший меня ужас перешел в гнев и злость, и я почти что рухнул на газон.

В окне второго этажа зажегся свет, и за стеклом замаячил темный силуэт. Человек в окне прижал к стеклу сложенные чашечкой ладони, чтобы лучше видеть происходящее снаружи. Легкие, едва слышные шаги затихли за углом дома. Человек в окне закричал на меня.

Я вскочил и побежал прочь. Собака захлебывалась лаем.

Добежав наконец до дома Джона Рэнсома, я подождал перед входной дверью, пока восстановится дыхание. Я был весь покрыт потом, грудь тяжело вздымалась. Прислонившись к двери, я размышлял над тем, кто же мог меня преследовать. Человек, которого я видел в «лексусе», наверняка не мог двигаться так легко и бесшумно.

Из глубин сознания всплыл и надвинулся на меня давно скрывавшийся там образ. Я разглядел толстые ноги, огромные руки, веревки мускулов, заросшую черной шерстью грудь и наконец – огромную рогатую голову.

8

Пробравшись в кабинет Джона Рэнсома, я включил свет, постелил себе постель и достал из чемоданчика книгу полковника Раннела. Затем я засунул чемоданчик под кровать, разделся, погасил все лампы, кроме стоявшей рядом с кроватью, и улегся с книгой в постель. Полковник Раннел стоял передо мной, громко крича о том, что он ненавидел и презирал. На нем была выглаженная чистая форма, увешанная медалями. Примерно через час я проснулся и погасил лампу. По Эли-плейс проехала машина. Я снова уснул.

9

В воскресенье примерно в пол-одиннадцатого утра я позвонил в звонок Алана Брукнера. Встав примерно час назад, я успел позвонить в агентство и убедиться, что Элайза Морган дала согласие ухаживать за Аланом. Затем я быстро обыскал аккуратный кабинетик Эйприл Рэнсом и прочитал несколько глав книги «Где мы ошиблись». В стиле полковника Раннела преобладали деепричастия и эллиптические конструкции. Каждое предложение было разорвано на несколько громоподобных фрагментов.

Когда я спустился вниз, все трое Рэнсомов завтракали. Ральф и Марджори были в своих тренировочных костюмах, Джон – в джинсах и зеленой рубашке, словно в присутствии родителей он снова превратился в подростка. Я вызвал Джона в коридор и рассказал ему про разговор с агентством. Он был очень благодарен за то, что я позаботился обо всем сам, не задавая ему лишних вопросов, и разрешил мне воспользоваться его машиной. Я сказал, что вернусь часа в три.

– Кажется, ты потерял ощущение времени, – заметил Джон. – Во сколько ты пришел вчера домой? Часа в два? А это называлось «немного пройдусь». – Он выдавал из себя жалкое подобие улыбки.

Когда я рассказал ему о преследовавшем меня человеке, Джона охватила тревога, которую он тут же попытался скрыть.

– Ты наверняка очень удивил тех, кто любит подглядывать в окна, Том, – сказал он.

На газоне распивали кофе все те же газетные репортеры. Только один из них – Джеффри Боу – попытался перехватить меня на пути к машине. Но я отказался комментировать что либо, и ему пришлось отойти ни с чем.

Элайза Морган, открывшая дверь дома Алана Брукнера, вздохнула с видимым облегчением, увидев меня.

– Алан спрашивал о вас. Он не разрешает мне помочь ему одеваться – даже подходить к гардеробу запрещает.

– Карманы его пиджака набиты деньгами, – пояснил я. В доме по-прежнему пахло мастикой и полиролью. Я услышал громоподобный голос Алана:

– Кто там, черт побери! Это Тим? Почему мне никто ничего не говорит?

Открыв дверь, я увидел, что Алан сидит полуобнаженный на кровати. На щеках его блестела серебристая щетина.

– Хорошо, что ты добрался до меня наконец, – сказал он. – Но кто эта женщина? Белый халат ведь не означает еще, что это действительно сиделка.

По мере того, как я объяснял ему, кто такая Элайза Морган, Алан постепенно успокаивался.

– Так она помогала моей дочери?

В глазах Элайзы появилось испуганное выражение, и я поспешил заверить Алана, что она сделала для Эйприл все, что могла.

– Хм. Тогда, я думаю, она подойдет. А как насчет нас? У тебя есть план?

Я сказал ему, что сначала должен проверить кое-что сам.

– Черт побери! – Алан отбросил одеяло и встал с кровати. На нем были все те же длинные трусы. Но как только Алан встал, лицо его побледнело, и он тяжело опустился обратно на постель. – Со мной что-то не так. Не могу встать. Все болит.

– Неудивительно, – сказал я. – Мы достаточно полазили вчера по горам.

– Я не помню этого.

Пришлось напомнить Алану о нашей прогулке во Флори-парк.

– Моя дочь любила гулять в Флори-парке, – старик выглядел несчастным и потерянным.

– Алан, – сказал я. – Если вы хотите одеться и провести какое-то время в обществе Джона и его родителей, я с удовольствием отвезу вас туда.

Старик снова попытался подняться с кровати, но колени его дрожали.

– Я приготовлю горячую ванну, – предложила Элайза Морган. – Вы почувствуете себя лучше, как только побреетесь и оденетесь.

– Вот это правильно, – кивнул Алан. – От горячей воды мне сразу полегчает.

Элайза вышла из комнаты, а Алан смерил меня пронизывающим взглядом. Затем он поднял указательный палец, призывая меня молчать. Из другого конца коридора донесся звук льющейся воды. Алан кивнул. Теперь можно говорить спокойно.

– Я вспомнил об одном человеке из этого города. Это то, что нам нужно. Леймон фон Хайлиц. Леймон фон Хайлиц сразу распутал бы это дело.

Алан снова жил в сороковых-пятидесятых годах.

– Я говорил с ним прошлой ночью, – сказал я. – Не надо никому рассказывать, но он действительно будет нам помогать.

– Можешь на меня положиться, – улыбнулся Алан.

Вернулась Элайза и повела его в ванную, а я спустился по лестнице и вышел из дому.

10

Перейдя через улицу, я позвонил в дверь дома, стоявшего напротив. Дверь открыла молодая блондинка в элегантном темно-синем костюме с ниткой жемчуга вокруг шеи. В одной руке она держала небольшой портфельчик.

– Не знаю, кто вы, но я уже опаздываю, – сказала женщина, быстро оглядывая меня с головы до ног. – На свидетеля Иеговы вы не похожи. Дайте пройти. Мы можем поговорить, пока я иду к машине.

Я сделал шаг назад, женщина вышла из дома и заперла дверь. Затем она поглядела на часы.

– Если начнете все-таки говорить о царствии Божьем, я наступлю вам на ногу.

– Я – друг Алана Брукнера, – начал я. – И хочу спросить вас об одном немного странном происшествии в доме напротив.

– В доме профессора? – женщина удивленно вскинула на меня глаза. – Все, что там происходит, достаточно странно. Но если вы – человек, заставивший его подстричь газон, все соседи сбегутся целовать вам ноги.

– Что ж, это я вызвал сюда садовника.

Но вместо того, чтобы целовать мне ноги, женщина быстро пошла в сторону стоящей у обочины красной «хонды цивик».

– Лучше начинайте говорить, – посоветовала она. – У вас почти не осталось времени.

– Меня интересует, не видели ли вы, как кто-нибудь ставит свою машину в гараж профессора. Вечером на той неделе. Ему показалось, что он слышала шум в гараже, а сам профессор давно уже не садится за руль.

– Около двух недель назад? Ну, конечно, я видела. Я возвращалась домой довольно поздно – обедала с важным клиентом. Кто-то действительно ставил машину в гараж профессора – там горел свет. Я заметила все это, потому что был уже час ночи, а здесь обычно гасят свет в девять.

Женщина открыла дверцу машины.

– Вы видели машину или человека, который сидел за рулем? Не был ли это черный «мерседес»?

– Я успела разглядеть только, как закрылась дверь гаража. Я подумала, что мужчина помоложе, который навещает профессора, забирает свою машину, и немного удивилась, потому что ни разу не видела, как он приезжал – всегда приходил пешком.

– Вы не помните, что это был за день?

Женщина закатила глаза.

– О'кей, о'кей, это было десятое июня. Ночь с понедельника на вторник две недели назад. О'кей?

– Спасибо, – сказал я. Женщина тут же села в машину и вставила ключ в замок зажигания. Я отошел назад, и секунду спустя «хонда» была уже в другом конце улицы.

Понедельник, десятое июня – тот день, когда в номере двести восемнадцать отеля «Сент Элвин» была зверски избита и ранена Эйприл Рэнсом.

Я сел в «понтиак» и поехал в Пигтаун.

11

Седьмая южная улица начиналась от Ливермор-авеню и тянулась кварталов на двадцать к западу. Вдоль улицы стояли в основном скромные двухэтажные бетонные домики с пологими или остроконечными крышами. Фасады некоторых домов были выложены кирпичом, а в крошечных двориках стояли пластиковые фигурки животных – оленей или колли с большими глазами. Примерно на каждом двадцатом домике красовалась над входом статуэтка девы Марии, которая заодно защищала крыльцо от снега и дождя. Было довольно жарко, поэтому на порогах собственных домов сидели, наблюдая за происходящим, всего несколько стариков и старух.

Дом номер семнадцать стоял в первом квартале справа от Ливермор-авеню, на таком же месте, как и наш бывший дом – пятым от угла. Темно-зеленая краска кое-ще успела облупиться, а в остальных местах потрескаться. Оставив машину незапертой, я поднялся по ступенькам. Пожилая парочка на соседнем крыльце внимательно разглядывала меня поверх своих газет.

Я нажал на кнопку звонка. Первая дверь была обтянута проволочной сеткой, за ней виднелась другая, деревянная. Изнутри дома не доносилось ни звука. Я снова нажал на звонок, потом постучал, затем открыл первую дверь и стал барабанить кулаком по деревянной обшивке второй. Ничего.

– Эй, кто-нибудь есть дома? – заорал я.

– Никого нет, – донесся до меня чей-то голос.

Старик на соседнем крыльце сложил газету у себя на коленях, и теперь он и его жена смотрели на меня безо всякого выражения.

– Вы не знаете, когда вернутся хозяева? – спросил я.

– Вам дали неправильный адрес, – сказал старик. Жена его кивнула.

– Это правильный адрес, – заверил их я. – Вы не знаете людей, которые тут живут?

– Что ж, если вы считаете, что попали, куда нужно, продолжайте орать и стучать.

Я подошел к порогу. Старик и его жена были сейчас примерно в пятнадцати футах от меня. На нем была старая клетчатая рубашка, застегнутая на все пуговицы.

– Вы хотите сказать, что здесь никто не живет?

– Можно сказать и так, – женщина снова кивнула, подтверждая слова мужа.

– Дом пустует?

– Нет. Не думаю, что там пусто.

– Никого нет дома, мистер, – сказала женщина. – Никого никогда нет дома.

Я удивленно поглядел на стариков. Что за головоломка? Дом не пустует, но никого никогда нет дома.

– Могу я подойти и поговорить с вами?

Старик удивленно взглянул на жену.

– Смотря кто вы и о чем собираетесь говорить.

Я назвал свое имя, и на лице старика появилось напряженное выражение – имя казалось ему смутно знакомым.

– Я вырос здесь за углом, на шестой улице. Эл Андерхилл был моим отцом.

– Так вы – мальчик Эла Андерхилла? Тогда проходите.

Когда поднялся на порог, старик встал и протянул мне руку.

– Фрэнк Белнап. Это Ханна – моя жена. Я немного знал вашего отца. Я тридцать один год проработал в «Глаксе». Извините, что не можем предложить вам стул.

Я сказал, что все в порядке, и прислонился к перилам.

– Как насчет стаканчика лимонада? Эти чертовы политики испортили даже погоду – теперь в июне здесь стоит настоящий август.

Я поблагодарил старика, и Ханна встала, чтобы принести мне лимонад.

– Если ваш отец еще жив, скажите ему – пусть зайдет как-нибудь. Вспомним старые времена. Я никогда не был членом компании из «Часов досуга», но с удовольствием повидаюсь со стариной Элом. – Фрэнк Белнап проработал всю жизнь в шумном фабричном цеху, а теперь вынужден проводить целые дни, сидя на крылечке рядом с женой.

Я сказал, что мой отец умер несколько лет назад. Фрэнк выглядел разочарованным.

– Почти все из этой компании умерли, – сказал он. – Так что же привело тебя в соседний дом?

– Я ищу мужчину, который жил там когда-то.

Ханна вернулась с зеленым пластиковым подносом, на котором стояли три высоких стакана с лимонадом и льдом. Мне показалось, что она хотела подслушать, зачем я сюда пришел. Я взял стакан и сделал большой глоток. Лимонад был холодным и сладким.

– Там жил Думки, – сказала она, передавая поднос мужу.

– Да, Думки, с детьми и двумя братьями.

– Но Думки снимал это жилье, – Ханна снова уселась на свое место. – Вам нравится лимонад?

– Да, он очень хорош.

– Я делаю кувшин каждое утро и держу его весь день в холодильнике.

– Так вам нужен один из Думки? – переспросил старик.

– Я ищу человека, владевшего этим домом. Боба Бандольера. Вы помните его?

Склонив голову набок, Фрэнк внимательно меня разглядывал. Затем, сделав большой глоток лимонада, он немного подержал его во рту, прежде чем проглотить. Он явно не собирался ничего говорить, пока я не дам ему больше информации.

– Бандольер был менеджером в отеле «Сент Элвин» довольно долгое время.

– Да?

Я понимал, что пока не сообщил ему ничего нового.

– Мой отец тоже работал там какое-то время.

Повернув голову, Фрэнк взглянул на жену.

– Эл Андерхилл работал в отеле «Сент Элвин» и знал мистера Бандольера.

– Да, да. Конечно, он должен был его знать.

– Это наверняка было до того, как Эл пришел на фабрику, – сказал Фрэнк, обращаясь ко мне.

– Да. Так вы не знаете, где я мог бы найти Бандольера?

– Не могу вам сказать. Мистер Бандольер не слишком любил разговаривать с соседями.

– Думки снял меблированный дом, – сказала Ханна.

– Значит, мистер Бандольер выехал, оставив всю свою мебель?

– Так он и сделал, – подтвердил Фрэнк. – Мы с Ханной были в это время в отпуске. Это было много лет назад. Кажется, в семьдесят втором. Да, Ханна?

Ханна кивнула.

– Мы как раз приехали из загородного домика и обнаружили здесь семейство Думки. Они тоже были не слишком общительными, но куда общительнее мистера Бандольера. Тот вообще никогда с нами не разговаривал. Этот человек словно смотрел сквозь тебя.

– Мистер Бандольер одевался как настоящий джентльмен. Всегда в костюме и при галстуке. А когда работал в саду, надевал передник. Держал свои неприятности при себе, и в этом его трудно обвинить.

– Мистер Бандольер был вдовцом, – подхватил Фрэнк. – Мы слыхали об этом от старого Джорджа Милтона, человека, у которого я купил дом. У него была жена, которая умерла за два-три года до нашего приезда. Наверное, она обеспечивала ему покой и тишину.

– Этот человек любил покой. Он был жестким, но не грубым.

– А жильцы со второго этажа, семейство Санчана, – вот те были очень хорошие ребята, хотя и иностранцы. Конечно, их мы тоже не знали, но они всегда так приветливо здоровались.

– Говорили они немного странно, – сказал Фрэнк. – Иностранцы. А она была очень красивой женщиной.

– Они не могут подсказать, как мне найти мистера Бандольера?

Белнапы улыбнулись друг другу.

– Санчана не ладили с мистером Бандольером, – сказала Ханна. – В тот день, когда они уезжали, я вышла попрощаться, и Тереза сказала, что надеется никогда больше не увидеть мистера Бандольера. Она сказала, что они скопили немного денег и внесли первый взнос за собственный домишко в западной части города. А когда уезжали Думки, их дочка сказала мне, что пришел мужчина в военной форме и велел им собираться и съезжать. Я сказала ей, что американские военные никогда не ведут себя так, но она была не слишком смышленой девчонкой.

– Она не знала, кто был этот солдат?

– Нет. Он просто пришел и согнал их с насиженного места.

– Во всем этом нет никакого смысла. Разве что его прислал мистер Бандольер, – сказал Фрэнк. – Мне кажется, он решил жить здесь сам и нанял какого-то типа, чтобы спугнуть его жильцов. Вот я и подумал тогда, что скоро мы опять увидим мистера Бандольера. Но с тех пор дом стоит пустой. Но я уверен – мистер Бандольер по-прежнему владеет им – здесь ни разу не вешали таблички «Продается».

– Значит, все это время дом пустовал? – переспросил я, допив лимонад. – А кто же подрезает газон?

– Соседи делают это по очереди.

– А вы никогда не видели этого самого солдата?

– Нет, – сказал Фрэнк.

– Ну, – замялась Ханна.

– Все это твои фантазии! – воскликнул Фрэнк.

– Так вы видели его?

– Ханна ничего не видела.

– Возможно, это был и не солдат, – сказала Ханна. – Но в любом случае это не просто мои фантазии.

Я спросил Ханну, что же она видела, а Фрэнк неодобрительно хмыкнул.

Ханна ткнула пальцем в мужа.

– Он не верит мне, потому что сам ничего не видел. Фрэнк ложится спать в девять. Но неважно, верит он мне или нет, потому что я знаю точно. Я встала среди ночи и видела его.

– Вы видели, как кто-то входил в дом?

– Я видела человека в доме, мистер.

– Призрак Ханны, – презрительно хмыкнул Фрэнк.

– И все же я видела его, и он вовсе не был призраком. Это был самый обычный мужчина, – отвернувшись от Фрэнка, Ханна посмотрела на меня. – Раз в два-три дня я мучаюсь бессонницей и поэтому встаю среди ночи и спускаюсь вниз почитать.

– Скажи ему, что ты читаешь, – вставил Фрэнк.

– Да, это правда, я люблю ужасы, – Ханна улыбнулась своим мыслям, а Фрэнк подмигнул мне. – Я собрала целую коллекцию романов-ужасов и все время покупаю в супермаркете новые. Сейчас читаю «Красного дракона». Знаете? Люблю пострашнее.

Фрэнк тихонько смеялся, прикрыв ладонью рот.

– Но это вовсе не значит, что я все выдумала. Я видела, как в гостиной соседнего дома ходит какой-то мужчина.

– Просто ходит в темной гостиной, – сказал Фрэнк. – Хи-хи.

– Иногда он ходит с маленьким фонариком, но чаще всего действительно в темноте. Походит-походит и сядет, а потом снова встает и ходит. И...

– Ну, ну, продолжай, – подзадорил ее Фрэнк. – Расскажи все остальное.

– И еще он плачет, – Ханна с вызовом посмотрела на меня. – Я хорошо вижу его в окно, ведь там, в гостиной, висит только тюль. Он приходит раз недели в две. Ходит по гостиной. Иногда скрывается в другой комнате. И мне даже кажется, что он ушел. Но потом я поднимаю глаза, а он снова сидит там, разговаривает сам с собой или плачет.

– Он никогда не замечал света вашей лампы?

– Наверное, красные драконы не очень хорошо видят, – вмешался Фрэнк.

– Моя лампочка слишком маленькая. Ночничок, – сказала Ханна, не обращая внимания на мужа.

– А вы никогда не видели, как он входит в дом?

– Думаю, он заходит с другой стороны.

– Или спускается по каминной трубе, – не унимался Фрэнк.

– Вам не приходило в голову вызвать полицию?

– Нет, – почему-то смутившись, ответила Ханна.

– "Слезы из-под могильной плиты", – объявил Фрэнк. – Автор – И. Б. Луни.

– Кузнецы все такие, – вздохнула Ханна. – Почему-то любят воображать себя комедиантами.

– Но почему вы не вызвали полицию? – я повторил свой вопрос.

– Мне казалось, что это один из малышей Думки, ставший теперь взрослым, приходит сюда вспомнить счастливые времена.

– Дикари никогда так не поступают, – сказал Фрэнк. – И дикари всегда остаются дикарями. Даже самые маленькие напивались так, что постоянно валились на газон. – Фрэнк снова улыбнулся жене. – А Ханна любила этих дьяволят, потому что они звали ее «мэм».

Ханна неодобрительно посмотрела на мужа.

– Если они невежественны, это не значит, что Думки – конченые люди.

– А вы никогда не спрашивали соседей, может быть, они тоже видели этого типа?

Ханна покачала головой.

– У нас здесь никто больше не бодрствует по ночам.

– Мистер Бандольер жил один?

– Он всегда был один, – сказал Фрэнк. – Бандольер был государством в государстве.

– Может быть, это он приходит по ночам в дом, – предположил я.

– Надо запастись микроскопом, чтобы разглядеть где-нибудь в глубине души Бандольера хоть одну слезинку, – сказал Фрэнк, и, кажется, жена впервые согласилась с ним.

Прежде чем уйти, я попросил Ханну Белнап обязательно позвонить мне, когда она снова увидит незнакомца за окнами соседнего дома. Фрэнк показал мне еще два дома, в которых жили люди, приехавшие сюда еще раньше их с Ханной, но он не думает, что они смогут вспомнить Роберта Бандольера.

Одна из таких парочек жила в дальнем конце квартала, и оба старика действительно весьма смутно помнили своего бывшего соседа. Они считали его «снобом, держащим нос по ветру». И вообще не хотели даже говорить об этом человеке. Их всегда возмущало, что он сдал квартиру Думки.

Другая пожилая чета по фамилии Миллхаузер жила на другой стороне улицы через два дома от угла Ливермор-авеню. Мистер Миллхаузер вышел на порог поговорить со мной, а его жена кидала реплики из кресла-качалки в глубине дома. Они также не любили мистера Бандольера. И просто позор, что дом пустует год от года, но с другой стороны, не хотелось бы снова увидеть там этих ужасных Думки. Миссис Миллхаузер прокричала, что Санчана вроде бы переехали в местечко под названием Элм-хилл. Элм-хилл находился на западе Миллхейвена. Мистер Миллхаузер, распрощавшись со мной, хотел войти внутрь, когда его жена снова подала голос.

– Он был красив, как Кларк Гейбл, этот Бандольер, но при этом оставался мерзким мужиком. Избивал свою жену до синяков. – Миллхаузер посмотрел на меня глазами, полными боли, и прокричал жене, чтобы не совалась не в свое дело.

– То же могу сказать и вам, мистер, – заявил он мне, перед тем как захлопнуть перед моим носом дверь.

12

Оставив машину на Седьмой южной улице, я направился по жаре к отелю «Сент Элвин». В голове вертелось все услышанное за последние два дня. Чем дальше я отходил от Седьмой улицы, тем меньше верилось, что Ханна Белнап вообще видела кого-то за окнами соседнего дома. Я решил не отказывать себе в удовольствии повидаться с Гленроем Брейкстоуном, хотя понимал, что и эта дорога скорее всего приведет меня в тупик. А потом надо попытаться отыскать Санчана.

В животе у меня заурчало, и я понял вдруг, что ничего не ел со вчерашнего вечера. Что ж, можно встретиться с Гленроем Брейкстоуном и после ленча – в конце концов он сам наверняка еще не встал с постели. Я купил в автомате на углу Ливермор и улицы Вдов свежий номер «Леджер» и пошел к входу в «Таверну Синдбада».

Ресторанная публика заметно расслабилась со дня ареста Уолтера Драгонетта. Почти во всех кабинках сидели местные жители и постояльцы отеля, а молоденькая барменша подавала пиво рабочим в пыльных робах.

Официантка, с которой я говорил в то утро, вышла из кухни в своем синем платье и туфлях на высоких каблуках. Кругом оживленно беседовали. Официантка знаком указала мне на свободный столик. За столиком в другом конце зала сидели за чашками кофе, не обращая друг на друга никакого внимания, четверо мужчин от двадцати до пятидесяти лет. Они были очень похожи на тех, кто сидел за этим же столиком в день убийства Эйприл Рэнсом. На одном был летний костюм, на другом – фуфайка с капюшоном и грязные брюки. На самом молодом были мешковатые штаны, тенниска и тяжелая золотая цепь на шее. Я присел за стол – на меня тоже не обратили внимания – и открыл газету. Половина первой страницы посвящалась митингу протеста перед Армори-плейс. Преподобный Эл Шарптон появился на митинге и заявил, что готов лично штурмовать полицейское управление, если не будут немедленно отстранены от должностей или сразу уволены полицейские, не отреагировавшие должным образом на звонки соседей Уолтера Драгонетта. На следующей странице красовались фотографии шефа полиции и Мерлина Уотерфорда на похоронах Эйприл Рэнсом и приводились тексты их речей. Во всех трех редакционных статьях нападали на Уотерфорда и работу полицейских. Пока я читал все это, поедая сэндвич с индейкой и беконом, мне невольно пришлось обратить внимание на странное поведение сидящих за столиком через зал. Время от времени они вставали и скрывались за незаметной дверцей в стене за их столиком. Как только выходил один, входил другой. За дверью мне удалось разглядеть серый коридор со стенами, обшитыми металлическими планками. Иногда человек, выходивший из двери, сразу покидал бар, иногда возвращался за стол и ждал. Все курили и пили кофе. Как только кто-то выходил, на его месте тут же появлялся другой. Они почти не разговаривали и выглядели недостаточно нахально, чтобы быть гангстерами, и недостаточно воровато, чтобы оказаться торговцами наркотиков, договаривающимися о сделках.

Когда я уходил, из сидевших за столиком перед моим приходом остался только парень с золотой цепью. Никто из них даже не взглянул на меня, когда я, расплатившись, покинул бар через дверь, ведущую в фойе отеля.

Я тут же забыл о них и подошел к конторке, чтобы спросить клерка, у себя ли Гленрой Брейкстоун.

– Да, Гленрой наверху, – сказал портье, показывая мне на ряд местных телефонов. В фойе было практически пусто, только старик в сером пиджаке с огромными лацканами сидел на длинном диване и курил сигару, бормоча что-то себе под нос. Клерк велел мне набрать номер девятьсот двадцать пять.

Хриплый низкий голос произнес на другом конце провода:

– Вы попали в резиденцию Гленроя Брейкстоуна. Он дома. Если у вас есть сообщение, сейчас самое время.

– Мистер Брейкстоун?

– Не надо вопросов – сейчас ваша очередь говорить.

Я назвался и сказал, что стою внизу в фойе. Слышно было, как на заднем плане играет музыка.

– Я надеялся, что вы разрешите мне подняться и поговорить с вами.

– Вы музыкант, Тим Андерхилл?

– Просто поклонник, – сказал я. – Я много лет восхищаюсь вашей игрой, но сейчас хотел поговорить с вами о человеке, который работал здесь менеджером в пятидесятые-шестидесятые годы.

– Вы хотите поговорить о Мерзавце Бобе? Бобе Бандольере, – Глен удивленно рассмеялся. – Господи, но кому надо в наше время говорить о Мерзавце Бобе? Эта тема давно исчерпала себя.

– Это имеет отношение к убийствам «Голубой розы», – сказал я. Последовала долгая пауза.

– Вы имеете отношение к прессе? – спросил затем Глен.

– Я, возможно, могу сообщить вам кое-что новое об этих убийствах. Вы должны заинтересоваться, хотя бы в память о Джеймсе Тредвелле.

Снова пауза – Глен явно обдумывал мои слова. Я испугался было, что он слишком погрузился в воспоминания и начисто забыл обо мне, но тут Глен сказал:

– Так вы считаете себя поклонником джаза?

Я подтвердил свои слова.

– Тогда скажите мне, кто играл соло на теноре в «Летающем доме» Лайонела Хэмптона, кто играл с Чарли Паркером в оркестре Билли Экстина и назовите имя человека, написавшего «Шикарную жизнь».

– Иллинойс Джэкет, Джин Эммонс и Декстер Гордон, Билли Стрейхорн, – выпалил я на одном дыхании.

– Надо было задать вам вопрос потруднее. Когда день рождения Бена Вебстера?

– Я не знаю, – признался я.

– Я тоже не знаю, – сказал Глен. – Прежде чем подняться, прихватите с собой пачку «Лаки». Я не успел подойти к конторке, а клерк уже протягивал мне пачку «Лаки страйкс». Он отмахнулся от предложенных мною денег.

– У Гленроя есть счет в банке, но я почти никогда не беру с него за сигареты. Все-таки это ведь Гленрой Брейкстоун.

– Кому как не мне знать это, – ответил я.

13

Черная дверь номера девятьсот двадцать пять находилась в конце длинного коридора справа от лифтов. Стены были оклеены желтыми в цветочек обоями. Я постучал в дверь, и на пороге появился высокий жилистый мужчина с седыми волосами и яркими любопытными глазами. На нем была черная фуфайка, на груди которой красовалась надпись «Ларен-джаз», и мешковатые черные брюки. Лицо его было более худым, а скулы более выступающими, чем когда Глен записывал «Голубую розу». На заднем плане по-прежнему звучал голос Ната Коула.

– Заходите, – сказал Брейкстоун. – Вам удалось заинтересовать меня.

Бросив на стол пачку сигарет, Глен провел меня в комнату.

Солнце, падавшее в комнату через огромные окна напротив двери, освещало цветастый индейский плед, телескоп на черной металлической подставке, восьмиугольный столик, заваленный нотами, компакт-дисками и книгами в бумажных обложках. Дальше, в тени, стояли напротив огромного гардероба несколько кресел, а по бокам гардероба – стереоколонки. На противоположной стене висели в рамках две афиши – одна с Гранд-парад-дю-Джаз в Ницце, другая – с концерта в Амстердаме. В обеих фигурировало имя Гленроя Брейкстоуна. На полках с пластинками виднелись фотографии – молодой Глен Брейкстоун в гримерной с Дюком Эллингтоном, с Бенни Картером и Беном Вебстером, на сцене с Филом Вудсом и Скоттом Гамильтоном.

На полу стояли, как чемоданы, два футляра с тенорами и один с баритональным саксофоном, а на подставке рядом с ними – кларнет. В комнате пахло сигаретным дымом, запах которого лишь слегка заглушал аромат освежителя воздуха.

Повернувшись, я увидел, что Глен Брейкстоун смотрит на меня с улыбкой – значит, от него не укрылось мое изумление.

– Я не знал, что вы играете на кларнете и на баритоне, – сказал я.

– А я и не играю на них нигде, кроме этой комнаты, – объяснил Глен. – В семидесятом году в Париже я купил сопрано, но так намучился с ним, что отказался от попыток научиться. Теперь хочу купить еще одно, но наверное снова буду мучиться и в результате брошу.

– Мне очень нравится «Голубая роза», – сказал я. – Вчера как раз слушал этот альбом.

– Да, людям нравятся альбомы с балладами, – он снова с улыбкой поглядел на меня. – Людям вроде вас надо бы покупать новые пластинки, а не гонять все время старые. В прошлом году я записал одну в Италии с Томми Флэнаганом. Мы использовали трио Томми – мне понравились эти парни. – Хотите сока или чего-нибудь еще? У меня есть очень хорошие соки – манго, папайя, фрукт страсти и так далее.

Я сказал, что буду пить то же, что и он, и Глен вышел из комнаты, а я стал изучать афиши и фотографии.

Брейкстоун вернулся с двумя высокими стаканами и протянул один мне. Затем махнул своим стаканом на фотографию, которую я рассматривал.

– Видите, как это происходит. Через неделю еду во Францию на серию фестивалей. Там буду записывать пластинку с Уорреном Ваше, все уже обговорено, а остаток лета проведу в Англии и Шотландии. Если повезет, съезжу еще в круиз и устрою несколько джазовых вечеринок. Программа звучит грандиозно, на самом деле ничего подобного. Я больше люблю сидеть в этом номере, играть на своих дудках или слушать музыкантов, которых люблю. Говоря по правде, я тоже слушаю в основном старые пластинки. Вам нравится сок? – Гленрой подождал, пока я сделаю еще глоток из стакана. Я понятия не имел, что именно пью.

– Это манго?

Брейкстоун посмотрел на меня почти с презрением.

– Сразу видно, что вы ничего не понимаете во фруктовых соках. Вы пьете сок папайи. Чувствуете, какой сладкий? Это натуральная сладость – в нем нет сахара.

– Сколько вы уже живете в «Сент Элвине»? – спросил я.

– Очень давно. Когда я впервые приехал сюда в сорок пятом, у меня был номер на третьем этаже. Крошечная комнатка. Я был тогда с Бейзи и почти не ходил домой. А потом, когда мне не удалось создать собственную группу, меня перевели на пятый этаж подальше от лифтов, чтобы можно было репетировать, никому не мешая. В шестьдесят первом Ральф Рэнсом сказал, что я могу за ту же плату занять большую комнату на седьмом этаже – после того, как умер живший там человек. Ральф был очень добр ко мне, несмотря на то, что музыканты в те годы зарабатывали очень мало, и я не всегда мог оплатить счета за жилье. Когда Ральф продал отель, я сразу заключил договор с новыми владельцами и закрепил за собой право жить вот в этой комнате и позаботился о ее безопасности.

– Что вы имеете в виду?

– У меня единственная дверь в отеле, на которой стоят новые замки.

Я вспомнил, как кто-то рассказывал мне, что замки в отеле «Сент Элвин» оставляют желать лучшего.

– Вы боитесь, что кто-нибудь может уехать вместе с ключом, а потом, год спустя, свободно попасть в тот же номер?

– Все, что я знаю, это что потерял однажды один из своих лучших саксофонов и кларнет и что это не должно повториться. В наше время, если жить за дверью с обычным замком, можно в один прекрасный день, вернувшись домой, обнаружить в собственной постели труп. А если живешь в Миллхейвене, то логично будет предположить, что его подложил туда парень по имени Уолтер Драгонетт. – Гленрой указал мне на кресло. – Я так много болтаю, мистер Андерхилл. Меж тем сейчас ваша очередь говорить.

Мы сели по обе стороны квадратного столика, на котором стояла пепельница, лежали зажигалка, пачка «Лаки» и какой-то черный предмет, похожий на зеркало в футляре, на котором красовалась фотография Крейзи Кэт. Рядом стояла плоская деревянная коробочка с инкрустацией. Гленрой Брейкстоун закурил сигарету.

– Вы думаете, что можете сообщить мне что-то новое об убийствах «Голубой розы»? Любопытно было бы послушать, – теперь он смотрел на меня абсолютно серьезно. – В память о Джеймсе Тредвелле.

Я рассказал ему о Гленденнинге Апшоу, Базе Лейнге и о том, как умер на самом деле Уильям Дэмрок. По мере того, как я рассказывал, Брейкстоун приходил во все большее возбуждение.

– Я всегда знал, что все старательно врут сами себе про Билла Дэмрока, – сказал он. – Во-первых, Билл приходил время от времени повидаться с нами, когда мы играли на Второй улице в баре «Блэк энд тэн ривью». Он приходил туда. Говорят, у него были затмения, но я ни разу не видел его в подобном состоянии. Он просто любил нашу музыку.

Брейкстоун затянулся, выдохнул дым и угрюмо посмотрел на меня.

– Так значит, Билла убил старик Апшоу. Но кто же тогда убил Джеймса? Джеймс вырос в доме за углом от моих родителей, и когда я услышал, как этот парень играет, сразу взял его в свою команду. Это было сорок лет назад, но не проходит ни одной недели, чтобы я не вспомнил о Джеймсе.

– Убийство больно ранит оставшихся в живых, – сказал я.

Глен удивленно вскинул на меня глаза, затем кивнул.

– Да. Так оно и есть. Я месяца два не мог тогда прикоснуться к своей дудке, – он на несколько секунд погрузился в себя. Голос Ната Коула неожиданно прервался, но Брейкстоун, казалось, не замечал этого. – Почему вы считаете, что убийца знал Джеймса в лицо?

– Я думаю, он работал в отеле, – я пересказал Глену часть своего разговора с Томом Пасмором.

Он склонил голову на бок и поглядел на меня почти виновато.

– Вы знаете Тома? Да еще настолько хорошо, что сидите и беседуете с ним полночи в его берлоге?

Я кивнул, вспомнив хитрое выражение лица Тома, когда он искал адрес Брейкстоуна.

– Почему же вы не сказали сразу? Примерно раз в месяц мы с Томом слушаем вместе музыку. Он любит старые пластинки Луи Армстронга. – Замолчав на секунду, Глен улыбнулся мне, пораженный тем, что только что пришло ему в голову. – Том наконец-то решил заняться убийствами «Голубой розы». Наверное, для этого ему не хватало вашего приезда.

– Нет, это из-за новых убийств – женщины, которую нашли в номере Джеймса, и мужчины – внизу, на улице.

– Я знал, что он увидит это. Я знал, – сказал Глен. – Полиция не увидит, а Том Пасмор увидит. И вы тоже.

– И муж Эйприл Рэнсом. Это он позвонил мне первым.

Гленрой Брейкстоун попросил объяснить поподробнее, и я рассказал ему о Джоне, о своей книге «Расколотый надвое», а потом и о своей сестре Эйприл.

– Так та маленькая девочка была вашей сестренкой? – удивился Глен. – А тот парень, дежуривший у лифтов, вашим отцом? – Он смотрел на меня со все большим любопытством.

– Да, он был моим отцом, – кивнул я.

– Эл был хорошим парнем, – но Глену явно хотелось поговорить на другую тему. – Я всегда думал, что ваша сестра была частью всего того, что случилось после. Но когда Билла нашли мертвым, им было все равно, где правда, главное, чтобы все выглядело шито-крыто.

– А Дэмрок придерживался того же мнения?

– Он говорил мне об этом в баре, – Глен допил сок. – Так вы хотите, чтобы я вспомнил, кого тогда уволили? Прежде всего Ральф Рэнсом никогда никого не увольнял сам. Это делали Боб Бандольер и Дики Ламберт, ночной менеджер.

Не исключено, что это убийца «Голубой розы» заставил Бандольера несколько лет назад сменить телефонный номер.

– Ну что ж, я помню, как уволили посыльного по имени Тини Рагглз. Тини любил иногда заходить в пустые комнаты и воровать полотенца. Мерзавец Боб застал его за этим делом и уволил. И еще парень по фамилии Лопес – мы называли его Нандо. Он работал на кухне. Нандо был помешан на кубинской музыке. У него было несколько пластинок мачито, которые он как-то пару раз мне проигрывал. Боб Бандольер избавился от него, сказав, что тот слишком много ест. У него был друг – Эггз – Эггз Бенсон, но мы все звали его Эггз Бенедикт. Боб уволил и его, и они с Нандо отправились вдвоем во Флориду. Это случилось за два месяца до того, как убили Джеймса и остальных.

– Значит, они никого не убивали.

– Много бутылок, – Глен нахмурился, глядя на пустой стакан. – Их всех увольняли в основном за воровство и пьянство. Но по правде говоря, все, кто работает в отелях, время от времени что-нибудь прикарманивают.

– Вы не можете вспомнить еще кого-нибудь, кто имел бы зуб на Ральфа Рэнсома?

Гленрой покачал головой.

– Ральф был в порядке. У этого человека никогда не было врагов. Дики и Боб Бандольер – у них они еще могли быть, потому что время от времени они собирали мзду с подчиненных. Дики, например, с прачечной.

– А что с ним случилось дальше?

– Умер в прошлом году прямо в баре внизу. Удар.

– А как насчет Бандольера?

Гленрой улыбнулся.

– Вот кому следовало бы умереть от удара. Дики был довольно беззаботной личностью, а Боб не расслаблялся ни на секунду за всю свою жизнь. Он работал не на своем месте – Боба надо было поставить заведовать туалетами – уж он бы заставил их сверкать. Но ему не надо было руководить людьми. Потому что люди просто не могут быть такими аккуратными и подтянутыми, какими Боб хотел бы их видеть. – Гленрой покачал головой и зажег новую сигарету. – Боб всегда был холодным и сдержанным с постояльцами, но устраивал чудовищные разносы персоналу. Этот человек чувствовал себя маленьким божком. Он никогда не видел тебя, вообще не видел в упор других людей и воспринимал их только с одной точки зрения – способны они или нет заставить его выйти из себя. А когда Боб помешался на религии...

– Ральф говорил мне, что он был религиозен.

– Религиозным, знаете ли, можно быть по-разному. В церкви, куда я ходил маленьким мальчиком, все чувствовали себя счастливыми. Там все время пели псалмы, играла музыка. А Боб считал религию наказанием. Мир для него был лишь скопищем грехов. – Глен засмеялся каким-то своим воспоминаниям. – Он даже придумал как-то, что все должны собираться для молитвы перед началом рабочего дня. Конечно, большинство притворялись, что молятся, а Боб начинал говорить про то, что Бог все видит и если кто плохо делает свою работу, то Господь позаботится о том, чтобы ему повыдергали ногти. Он так заводился, что смена начиналась в результате на десять минут позже. И в конце концов Ральф запретил ему учинять все эти молитвенные собрания.

– Он еще жив?

– Насколько я его помню, этот человек был слишком вреден, чтобы умереть. В конце концов он ушел на пенсию в семьдесят первом – семьдесят втором году. Наверное, перебрался в другое место, где можно было испортить жизнь новым людям.

Значит, Бандольер ушел на пенсию за год до того, как исчез и оставил свой дом Думки.

– Вы не знаете, где я мог бы его найти?

– Единственное, что могу посоветовать, – прочесывать весь город до тех пор, пока не найдете место, где все одновременно громко скрипят зубами, – Глен рассмеялся. – Давайте снова поставим музыку. Что вы хотели бы послушать?

Я спросил, не поставит ли он свой новый диск с Томми Флэнаганом.

– Конечно, если хотите. – Вскочив, Гленрой достал с полки диск, вставил его в проигрыватель и нажал несколько кнопок. Из колонок полился красивый голос, исполнявший одну из песен Чарли Паркера. Гленрой Брейкстоун играл не хуже, чем в молодости, он по-прежнему умел заставить звуки висеть в воздухе.

Я спросил его, почему он всю жизнь жил в Миллхейвене, вместо того чтобы уехать в Нью-Йорк.

– Отсюда я могу путешествовать по всему свету, – ответил Глен. – Припарковываю свою машину в «О'Хара» и через два часа попадаю в Нью-Йорк, если мне есть что там делать. А жизнь в Миллхейвене гораздо дешевле, чем в Нью-Йорке. Зато здесь я по-настоящему узнал жизнь, понял, от каких людей лучше держаться подальше – вроде Боба Бандольера. Из окна своего номера я вижу половину всего, что происходит в городе.

Эти слова напомнили мне о том, что я видел внизу в баре, и я спросил об этом Брейкстоуна.

– Эти ребята за последним столиком? Это то, о чем я говорил, – от таких надо держаться подальше.

– Они преступники?

Глаза Гленроя сузились, но он снова улыбнулся мне.

– Скажем так, это парни, которые ориентируются в обстановке. Они разговаривают с Билли Рицем. А Билли Риц может устроить так, что жизнь будет им не в радость, если они ему не понравятся.

– Он гангстер? Мафиози?

Гленрой покачал головой.

– Ничего похожего. Он посредник. Через него происходят контакты. Не стану утверждать, что время от времени он сам не участвует в грязных делишках, но в основном Билли заключает сделки. И если ты не приходишь с ним поговорить, Билли сам может поговорить с кем надо и попросить испортить тебе жизнь.

– А что на самом деле случается, если ты не хочешь играть в эту игру?

– Рано или поздно обнаружишь, что все равно играл в нее, сам того не подозревая.

– И с кем же обычно разговаривает Билли Риц?

– Лучше не знать этого, если хочешь спокойно жить в Миллхейвене.

– Неужели город настолько коррумпирован?

Гленрой покачал головой.

– Находясь посредине, Билли берется помочь и той, и другой стороне. Каждому нужен такой человек, как Билли. – Глен внимательно смотрел на меня, пытаясь понять, действительно ли я такой наивный, каким пытаюсь казаться. Потом он перевел взгляд на часы. – Вот что я вам скажу – если очень любопытно, у вас есть неплохая возможность взглянуть на этого человека. Примерно в это время Билли обычно переходит через улицу Вдов и делает кое-какие дела в «Домашних обедах».

Глен встал и направился к окну. Я следовал за ним. Мы оба глядели с высоты девятого этажа на тротуар внизу. Тень отеля «Сент Элвин» заслоняла улицу Вдов. Карлик в крошечной бейсбольной кепочке зашел в бакалею в конце квартала, а крошечная женщина катила тележку размером с горошину в сторону Ливермор-авеню.

– Такой человек, как Билли, должен быть пунктуальным, – сказал Брейкстоун. – И это поможет вам найти его.

Внизу подъехала полицейская машина и остановилась у красного кирпичного здания рядом с ломбардом. Один из полицейских в форме вылез из машины и направился в сторону бакалеи. Это был Сонни Беренджер. Дверь «Домашних обедов» вдруг распахнулась, оттуда вышел бочкообразный мужчина в серых брюках и белой рубашке, который встал, прислонившись к дверному косяку. Сонни прошел мимо толстяка, даже не взглянув на него.

– Это он? – спросил я Гленроя.

– Нет. Это парень по имени Фрэнки Уолдо. Оптовая торговля мясом из Айдахо. Его так и зовут – Мясник Айдахо. Еще два года назад Айдахо поставлял все мясо, которое использовали в отеле. Раньше здесь даже приносили еду в номер. Но Билли опаздывает, а Фрэнки хочет поговорить с ним. Вот и вышел посмотреть, где Билли.

Фрэнки Уолдо тупо смотрел на вход в отель «Сент Элвин». Сонни Беренджер вышел из бакалеи с двумя контейнерами с кофе. Уолдо вернулся в бар. Сонни подошел к машине. Мимо проехали и свернули на Ливермор-авеню фургон и пикап. Патрульная машина вырулила на середину улицы и поехала дальше.

– Вот он идет, – сказал Гленрой. – Теперь ищет Фрэнки.

Я увидел лишь верх и поля темно-серой шляпы, сдвинутой на затылок человека, вышедшего из дверей отеля. Фрэнки Уолдо снова выскочил из бара и открыл перед ним дверь. Билли Риц медленно начал переходить улицу. На нем был просторный темно-серый костюм, он шел не торопясь, почти лениво.

Подойдя к Уолдо, Риц сказал ему что-то, от чего толстяк явно испытал колоссальное облегчение. Уолдо похлопал Рица по спине, и тот проследовал через открытую перед ним дверь бара, держась с достоинством наследного принца. Уолдо зашел вслед за ним, и дверь захлопнулась.

– Видите, Билли принес Франки хорошие новости, – Гленрой отступил на шаг от окна. – Видите, можно считать, что вы посмотрели на Билли Рица вблизи.

– Может, он сказал ему, что в отеле «Сент Элвин» снова собираются разносить пищу по номерам?

– Было бы неплохо, – мы отошли от окна, и Гленрой бросил на меня взгляд, явно дававший понять, что я и так отнял у него слишком много времени.

Я двинулся было к двери, но тут в голову мне пришла весьма неожиданная мысль.

– Ведь во времена убийств «Голубой розы» именно компания «Мясо из Айдахо» поставляла в отель мясо?

Гленрой улыбнулся.

– Так и должно было быть. Но вы ведь знаете, кто делал это на самом деле.

Я спросил, что он имеет в виду.

– Помните, я говорил, что менеджеры позволяли себе мошенничать кое в чем. Ламберт обирал прачечную, а Мерзавец Боб наложил лапу на поставки мяса. Ральф Рэнсом так и не узнал об этом. Боб печатал фальшивые счета, но к тому моменту, когда они попадали на стол Ральфа, на них уже стоял штамп «оплачено».

– А как вы узнали об этом?

– Однажды вечером, как следует набравшись, мне рассказал об этом Нандо. Они с Эггзом разгружали каждое утро грузовик. Но вы ведь уже знали об этом, не так ли?

– Откуда я мог об этом знать?

– Но разве вы не говорили, что все жертвы убийцы связывает именно отель «Сент Элвин»?

Только сейчас я понял, на что он намекает.

– Так мясником, которому нелегально передали контракт на поставку мяса в отель, был Хайнц Штенмиц?

– Ну конечно. А как еще мог этот человек быть связан с отелем?

– Но никто никогда не говорил об этом полицейским.

– Они просто не спрашивали.

Я поблагодарил Гленроя и направился к двери, но он не спешил идти меня провожать.

– Вы так и не спросили меня, что я думаю о том, как умер Джеймс. А ведь я разрешил вам подняться сюда именно потому, что вы упомянули о нем.

– А я думал, вы согласились поговорить, потому что я знаю, кто написал «Шикарную жизнь».

– Каждый должен знать, кто написал «Шикарную жизнь». Так вам интересно мое мнение? Я не могу перечислить вам всех, уволенных в то время, не могу сказать, где найти Боба Бандольера, но могу рассказать кое-что о Джеймсе. Если у вас есть время.

– Да, пожалуйста, – сказал я. – Я должен был сам просить вас об этом.

Глен сделал шаг в мою сторону.

– Вот тут вы правы. Так слушайте. Джеймса убили в его номере так? В его постели, так? А знаете ли вы, во что он был одет?

Я покачал головой, мысленно ругая себя за то, что не прочитал достаточно внимательно полицейские отчеты по этому поводу.

– На нем не было ничего, – продолжал Глен. – Знаете, что это означает? – он не дал мне времени ответить. – Это означает, что он поднялся с постели, чтобы отпереть дверь, не позаботившись одеться. Он знал того, кто стоял за дверью. Джеймс был молод, но далеко не глуп, пока дело не доходило до одной-единственной вещи. До девочек. Он готов бы перетрахать всех красоток, встречавшихся на его пути. В отеле были хорошенькие горничные, и Джеймс спутался не на шутку с одной из них. Ее звали Джорджия Макки. Это было как раз, когда мы играли в «Блэк энд тэн».

– А когда точнее?

– В сентябре пятидесятого. За два месяца до того, как убили Джеймса. Он бросил эту самую Джорджию, как бросал рано или поздно всех своих девиц. Джеймс стал встречаться с девушкой из клуба. Джорджия приходила туда и устраивала скандалы, пока ее не перестали пускать в этот клуб. Она хотела вернуть Джеймса. – Глен сделал паузу, чтобы до меня лучше дошел смысл его слов. – Я всегда думал, что это Джорджия Макки зашла в номер Джеймса, убила его и устроила, чтобы все выглядело так, будто это сделал тот же человек, который убил ту проститутку. Джеймс открыл ей дверь. Или она воспользовалась своим ключом. В любом случае Джеймс не стал бы поднимать шума, так как наверняка решил, что она идет забраться к нему в постель.

– Вы никогда не говорили об этом полиции?

– Я говорил Биллу Дэмроку, но к тому времени Джорджия Макки уже уехала отсюда.

– А что с ней произошло?

– Сразу после убийства Джеймса она уехала в Теннесси. Кажется, там жили ее родители. Сказать по правде, я от души надеюсь, что ее прирезали в каком-нибудь баре.

Мы молча смотрели друг на друга еще несколько секунд.

– Джеймс должен был прожить дольше, – сказал наконец Гленрой. – У него было что предложить людям.

14

Было еще слишком рано, чтобы звонить Тому Пасмору, поэтому я спросил клерка за стойкой, нет ли у него телефонного справочника. Он сходил в свой кабинет и вернулся с толстой потрепанной книгой.

– Как сегодня Гленрой? – спросил он.

– Замечательно. А разве так не всегда?

– Нет, – сказал клерк, – но он всегда остается Гленроем.

Кивнув, я открыл справочник на букве "С". Дэвид Санчана проживал на Северной Бейбери-лейн, где-то в районе Элм-хилл. Я переписал его адрес на листочек, который дал мне Том, а потом, спохватившись, переписал также адрес Оскара Фрицманна на Фон-дю-Лак-драйв. Может быть, он сможет рассказать мне что-нибудь о таинственном Уильяме Фрицманне.

Подойдя к автомату в вестибюле отеля, я набрал номер Санчана я ждал довольно долго, прежде чем повесить трубку. Санчана были, пожалуй, единственными людьми во всем городе, у которых не было автоответчика.

Я вышел на улицу и пошел в сторону бывшего дома Боба Бандольера. Он должен был что-то знать, подумал я. Может, видел, как Джорджия Макки выходит из номера Джеймса Тредвелла, и шантажировал ее, вместо того чтобы рассказать обо всем полиции.

Я свернул на Седьмую южную улицу и прошел мимо дома Миллхаузеров, когда увидел, что Фрэнк Белнап машет мне со своего крыльца. Он показал мне знаком, чтобы я стоял, где стою, а сам быстро пошел в моем направлении.

– Сказал Ханне, что пойду прогуляюсь, – сообщил он, поравнявшись со мной. – Несколько раз прошел туда-сюда всю улицу, ожидая, пока вы вернетесь.

Фрэнк все время оглядывался, желая убедиться, что жена не увидит, как он разговаривает со мной.

– А что случилось? – спросил я.

Фрэнк все еще боролся с собой.

– Я встретил того солдата, который вышвырнул Думки из соседнего дома. Он пришел на следующий день осмотреть место. Ханна как раз пошла по магазинам. А я вышел поговорить с этим парнем, как раз когда он покидал дом. И он был не просто груб – он даже испугал меня. Мужчина был не очень крупным, но вид у него был опасный – я сразу понял, что такому ничего не стоит убить меня на месте.

– А что случилось? Он угрожал вам?

– Да, угрожал, – Белнап нахмурился. – Думаю, этот парень только что вернулся из Вьетнама и был способен абсолютно на все. Я уважаю наших солдат и считаю, что то, что мы сделали с этими мальчиками, – настоящий позор. Но тот парень – он был особенный.

– Что он сказал вам?

– Сказал, что я должен забыть, что видел его. А если я что-нибудь кому-нибудь расскажу о нем или его делах, он сожжет мой дом. И он не шутил. У него был вид человека, привыкшего сжигать дотла дома. – Фрэнк придвинулся ко мне поближе, и я ощутил запах его затхлого дыхания. – А потом он добавил, что я в безопасности, пока веду себя так, словно его не существует.

– О, – сказал я. – Понимаю.

– Так вам ясна ситуация?

– Он – тот человек, которого видит по ночам Ханна, – сказал я.

Фрэнк энергично закивал.

– Я пытаюсь убедить ее, что она все это придумала. А может, это и не он. Все-таки того я видел в семьдесят третьем году. Но скажу вам одну вещь: если это он, уж не знаю, что он там делает, но только не плачет.

– Спасибо, что все-таки рассказали мне о нем, – поблагодарил я.

Фрэнк с сомнением разглядывал меня, размышляя, не сделал ли он ошибку.

– Я подумал, что вы можете знать, кто это.

– Он был в форме, когда вы его видели?

– Конечно. У меня было такое ощущение, что он еще не успел обзавестись гражданской одеждой.

– А что у него была за форма?

– Куртка с латунными пуговицами, но все опознавательные знаки были оторваны.

Это ничего мне не давало.

– А потом о нем не было ни слуху, ни духу, пока Ханна не увидела его однажды ночью?

– Я надеялся, что он умер. Может быть, Ханна все-таки видит кого-то другого?

Я сказал, что не знаю, и Фрэнк медленно побрел обратно к своему дому. Он несколько раз оглянулся, по-прежнему сомневаясь, правильно ли поступил.

15

Я сел в «понтиак» и поехал обратно по Ливермор-авеню, затем свернул с шоссе в сторону Элм-хилл и стал колесить по тихим улочкам в поисках Бейбери-лейн. В Элм-хилл предпочитали двухэтажные дома в колониальном стиле или подобия фермерских домиков с причудливо украшенными качелями на заднем дворе и металлическими табличками на столбиках у подъезда к дому – «Харрисоны, Бернарды, Рейнолдсы». Почти все почтовые ящики были здесь размером с мусорный бак и украшены изображениями летящих уток или плывущих рыб.

В центре Элм-хилл я поставил машину на стоянку перед полукругом магазинчиков, располагавшихся в серых каменных домах. Если бы у меня была веревка, я мог бы привязать машину к специальному столбику, напоминавшему коновязь. Через улицу виднелся холм, на котором когда-то росли вязы, давшие название местности. Теперь там стояла табличка с описанием истории этого места и были разбиты две дорожки, вдоль которых стояли каменные скамьи. Я купил в книжном магазинчике карту города и направился с ней к одной из скамеек. Бейбери-лейн начиналась за торговым центром Таун-холл, огибала пруд и петляла на протяжении полумили, пока не пересекала Плам-Бэрроу-уэй, начинавшуюся к северу от шоссе.

Вокруг Таун-холл ютились крошечные деревянные домишки, пожалуй, самые старые в Элм-хилл. Но когда Бейбери-лейн свернула к пруду, снова появились двухэтажные белые и серые здания. Наконец передо мной появилась длинная дубовая аллея, которая явно была когда-то границей владений фермера.

По другую сторону дубов стоял двухэтажный, немного обшарпанный фермерский дом с верандой, архитектура которого сильно отличала его от соседних зданий. Сбоку стояли два серых баллона с газом, а изъезженная дорожка вела к покосившемуся гаражу. Выцветший номер на почтовом ящике был таким же, как у меня в бумажке. Семейство Санчана купило этот дом, и все последующие годы равнодушно наблюдало, как все вокруг перестраивают и переоборудуют. Я подъехал к гаражу, выключил мотор и вылез из машины.

Пройдя к веранде, я подергал за дверь, и она тут же открылась. На длинной узкой веранде стояли выцветшие шезлонги Я постучал во входную дверь. Никто не ответил. Я так и знал, что никто не ответит. Что ж, в конце концов, я ведь просто совершил сегодня побег от Рэнсомов. Повернувшись, я увидел, как из-за дубовой изгороди смотрит на меня какой-то мужчина.

Сетчатое ограждение веранды превращало его фигуру в скопище черных точек. Я вдруг ощутил смутную угрозу и инстинктивно присел за один из шезлонгов. Мужчина, казалось, исчез, даже не пошевельнувшись.

Я медленно встал. Все нервы мои были напряжены до предела. Мужчина исчез за дубами. Я вышел на улицу и пошел к Бейбери-лейн, пытаясь разглядеть хоть какое-то движение среди стволов вековых деревьев. В конце концов, говорил я себе, это вполне мог быть сосед, поинтересовавшийся, что это я делаю на пороге Санчана.

Но я знал, что это не сосед.

Среди деревьев никто не двигался. Я пересек улицу по диагонали, чтобы видеть, что происходит между деревьев. Кругом не было ни души. Дубовая аллея кончалась за Бейбери-лейн, которая, должно быть, также была когда-то одной из границ фермерских владений. Где-то на востоке Элм-хилл послышался звук мотора отъезжавшей машины.

Повернувшись на шум, я не увидел ничего, кроме качелей на задних двориках домов. Сердце мое по-прежнему учащенно билось.

Я вернулся к машине и подождал еще с полчаса, сидя внутри, но никто из семейства Санчана так и не вернулся домой. Наконец я написал на листке свое имя и номер Джона Рэнсома, приписал, что хотел бы поговорить с ними о Бобе Бандольере, вырвал из блокнота листок и вернулся на веранду. На этот раз я нажал на ручку входной двери, и она отворилась так же легко и просто, как дверь на веранду. Меня снова пронзило чувство опасности.

– Здравствуйте, кто-нибудь дома? – крикнул я, заглядывая в комнату. Впрочем, я не особенно ожидал ответа на свой вопрос. Я положил листочек на паркет перед коричневым овальным ковром в гостиной, закрыл дверь и вернулся к машине.

16

На востоке от стадиона я свернул на Тевтония-авеню и поехал на север. Я плохо представлял, где находится фон-дю-Лак-драйв, но она почти наверняка должна была пересекать Тевтония-авеню. Я чуть было не проскочил нужный поворот, но вовремя заметил его и резко повернул направо.

Фон-дю-Лак-драйв оказалась широкой шестиполосной улицей, которая, начавшись возле озера, пересекала Миллхейвен по диагонали. Здесь, на западе города, вдоль улиц не росли деревья, и солнце нещадно палило ряды многоквартирных домов постройки тридцатых годов и частных домиков. С тех пор, как я выехал из Элм-хилл, я каждые несколько секунд смотрел в зеркало заднего вида.

Номер 5460 был одним из трех одинаковых, стоящих рядом бетонных домиков с черными ставнями и плоской крышей. Все три домика были покрашены бледно-желтой краской. Дом Оскара Фрицманна стоял посредине, и, в то время как соседи попытались хоть как-то украсить свой быт, посадив вокруг цветы, дом Фрицманна выглядел как тюрьма со ставнями.

Прежде чем постучать в дверь, я оглянулся. Вокруг было пусто.

– Кто там? – послышался голос по другую сторону двери.

Я назвался.

Дверь слегка приотворили, и я увидел в щель коренастого лысого мужчину лет семидесяти. Видимо, то, что он увидел, не особенно его испугало, потому что он открыл дверь и подошел ко второй, стеклянной. У мужчины была широкая грудь и массивная шея, как у пожилого атлета, он был одет в шорты цвета хаки и потрепанную синюю футболку.

– Вы ищете меня? – спросил он.

– Если вы Оскар Фрицманн, то вас, – кивнул я.

Тогда он открыл вторую дверь, встал на пороге и с любопытством посмотрел на меня, пытаясь угадать, что мне могло от него понадобиться.

– Вот он я. Что вы хотите?

– Мистер Фрицманн, я надеюсь, что вы поможете мне найти одного из служащих корпорации, зарегистрированной в Миллхейвене.

Фрицманн со скептической улыбкой тряхнул головой.

– А вы уверены, что вам нужен Оскар Фрицманн? Именно этот Оскар Фрицманн?

– Вы слышали когда-нибудь о компании под названием «Элви холдингс»?

Он на секунду задумался, потом снова тряхнул головой.

– Нет.

– А о людях по имени Эндрю Белински и Леон Кейзмент?

Фрицманн покачал головой.

– Третий руководитель этой фирмы носил фамилию Фрицманн, и, поскольку вы – единственный Фрицманн, записанный в телефонном справочнике, вы – моя последняя надежда.

– Но зачем вам все это надо? – Фрицманн чуть наклонился вперед. Выражение лица его нельзя было назвать враждебным, но дружелюбия в нем заметно поубавилось. – И кто вы, собственно, такой?

Я снова назвал свое имя.

– Просто пытаюсь помочь старому другу, и нам нужно собрать как можно больше информации о компании «Элви холдингс».

Теперь Фрицманн нахмурился.

– Похоже, что единственный реально существовавший человек в этой фирме носил фамилию Фрицманн. Уильям Фрицманн. Мы не можем обратиться к властям, потому что...

Фрицманн наступал на меня, тыча пальцем мне в грудь.

– Неужели можно перепутать имена Оскар и Уильям?

– Я подумал, что вы могли бы быть его отцом, – оправдывался я.

– Мне все равно, что вы подумали, – Фрицманн продолжал наступать, оттесняя меня от двери. – Я не хочу, чтобы хитрые мошенники вроде тебя приходили сюда донимать меня, и лучше тебе убраться с моей территории, пока я не вышиб тебя отсюда.

Я понял, что он сделает то, что обещал, – с каждой секундой Фрицманн злился все больше и больше.

– Я просто надеялся, что вы поможете мне найти Уильяма Фрицманна. Вот и все, – я поднял руки в знак того, что не собираюсь с ним драться.

Лицо его стало совсем свирепым, я успел вовремя отпрыгнуть, и огромный кулачище просвистел мимо моего носа.

– Ухожу, – сказал я. – Не хотел вас беспокоить.

Фрицманн разжал кулаки.

Он стоял на лужайке, пока я не сел в машину, а потом повернулся и медленно пошел к дому.

А я завел мотор и поехал на Эли-плейс, где меня ждала настоящая работа.

Часть восьмая

Полковник Бьюфорт Раннел

1

Я вошел в дом и прокричал приветствие, но ответом мне была тишина. Очевидно, все Рэнсомы разом решили немного вздремнуть.

На кухне, на рабочем столе радом с бутылкой уэстерширского соуса и тремя стаканами, испачканными какой-то красной жидкостью, был приклеен листочек с запиской.

«Тим – где ты? Мы идем в кино, вернемся часов в семь-восемь. Заходили Монро и Уилер – смотри наверху. Джон».

Я бросил записку в мусорное ведро и поднялся наверх. На столике в комнате для гостей Марджори расставила множество баночек и бутылочек с кремами и лосьонами. На неубранной постели валялся раскрытый номер журнала ассоциации пенсионеров.

В комнате Джона все было как прежде, если не считать того, что Джон поставил на столике у кровати свою трехсотдолларовую водку, несомненно для того, чтобы Ральф перестал ее дегустировать. На полу валялись мятые трусы и рубашки. Два больших полотна Байрона Дориана, напоминавшие Джону об Эйприл, были сняты и повернуты к стене.

На третьем этаже по-прежнему лежал под кроватью чемоданчик с делом Уильяма Дэмрока.

Я прошел по коридору в кабинет Эйприл. Стопку финансовых отчетов успели куда-то убрать, но на полках по-прежнему лежали старые факсы. Только сейчас я заметил, что большинство белых полок были пусты.

Монро и Уилер забрали большую часть папок Эйприл. Бухгалтер Армори-плейс тщательно изучит их в надежде найти мотив убийства. Наверное, сегодня же утром Монро и Уилер обчистили также офис Эйприл в «Барнетт». Открыв ящик стола, я нашел там два листочка для записей, тюбик крема «Нивея» и резиновую ленту. Я опоздал на два часа, и теперь вряд ли узнаю, что удалось выяснить Эйприл об Уильяме Дэмроке.

Вернувшись в кабинет Джона, я раскрыл книгу полковника Раннела и вытянулся на диване, решив почитать до возвращения Рэнсомов.

2

Явно не имея ни малейшего понятия о том, как плохо быть бездарным писателем, которому к тому же нечего сказать, Бьюфорт Раннел умудрился разместить на четырехстах страницах бездну тупых банальностей, бездарных анекдотов и предрассудков. Полковник словно приковал себя к пишущей машинке и выдалбливал каждое предложение из гранита, и его наверняка очень раздражало, когда коммерческие издательства не соглашались печатать его шедевр.

Интересно, где Том Пасмор умудрился раскопать эту ерунду.

Полковник Раннел служил в инфантерии, и самыми большими проблемами, с которыми он столкнулся, были воровство и неправильное оформление счетов и накладных. Долгий и не всегда приятный опыт службы в Германии, Оклахоме, Висконсине, Калифорнии, Корее, на Филиппинах и во Вьетнаме привели его к массе ценных заключений.

3

Самая боеспособная сила на земном шаре, вне всяких сомнений, – армия Соединенных Штатов. Это непреложный факт. Решительная, готовая бороться до последнего бойца – такова армия, которую все мы знаем и любим. Проведя свою славную (хотя и не воспетую никем) карьеру на множестве военных баз, храбрый полковник инфантерии побывал во множестве горячих точек. И везде он видел храбрость наших войск, которые ни разу не обманули его ожиданий.

* * *

* * *

Что же делает нашу армию лучшей в мире? Несколько факторов, каждый из которых очень важен, приходят на ум, когда мы задаем себе этот вопрос.

Дисциплина, основанная на постоянных упражнениях.

Верность родине и долгу, присущая всем американцам.

Сила – физическая и связанная с численным преимуществом.

* * *

* * *

* * *

На этом месте я пролистнул несколько страниц.

* * *

* * *

* * *

Я помню, как доставлял продовольствие в разные части земного шара. Я даю читателям слово, что юмористические моменты, встречающиеся в книге, ни в коем случае не вымышлены автором. Все было именно так, и теперь я смотрю на все это с порога собственного дома в Мэриленде, куда скромно удалился на покой.

4

С тяжелым стоном я начал листать страницы, пропуская приключения Раннела в заливе Кэмран, Раннела в Сайгоне, Раннела на поле боя. Как вдруг внимание мое привлекло знакомое название. Оказывается, Раннел успел побывать в Кэмп Уайт Стар, моей первой точке во Вьетнаме. Потом я увидел еще одно имя, которое слышал раньше, и с этого места начал читать внимательно.

5

Это было в тяжелые для меня дни в Кэмп Уайт Стар. Там-то и произошло одно из самых неприятных событий за все годы моей службы. Оно было особенно неприятно тем, что ясно давало понять: старая армия, так любимая всеми нами, не свободна, к сожалению, от чуждых влияний и идей. Словно в здоровую кровь, текущую по ее жилам, попали отравляющие вещества.

* * *

* * *

* * *

Тут я снова перелистнул несколько страниц.

* * *

* * *

* * *

Я слышал, конечно же, о подразделении так называемых «зеленых беретов», созданном демагогом-католиком, продвинувшимся на высокий пост с помощью нечестно нажитых миллионов своего отца – кто же об этом не слышал? Подразделения эти были разбросаны по всему миру, и многие патриотично настроенные молодые люди попались в эту ловушку. Но я никогда не вступал в непосредственный контакт с этими людьми до того самого момента, когда на пороге моего склада появился некий капитан – а впоследствии, как ни странно, майор – Франклин Бачелор.

На нем не было формы, но я сразу понял, что это офицер, причем офицер, привыкший давать солдатам волю на поле боя. Тут я должен объяснить ход работы склада, по крайней мере, я работал именно так. Правила мои можно свести к одной простой максиме: ничего не принимать и ничего не выдавать без документов. Это основа нашей работы. Конечно, каждый снабженец знает способы дополнить и усовершенствовать основное, как сделал, например, я, когда того потребовали события, в случае с шестью быками в Шо Кин. Читатель наверняка помнит этот эпизод.

Итак, сначала на стол кладутся документы, потом подбираются запрошенные товары, которые грузятся на транспортное средство или средства, а копии документов посылаются соответствующим людям. Само собой разумеется, у капитана Бачелора не было необходимых бумаг.

Не обращая на меня внимания, он дал своим солдатам приказ брать с полок необходимые предметы военной формы. Это были вовсе не солдаты американской армии. Все они были аборигенами, с уродливыми лицами и телами, от некоторых даже дурно пахло. Таковы были «ярды», местное племя, с которым вынуждены были сотрудничать попавшие к «зеленым беретам» американские парни. На мою команду вернуть на полки украденные вещи никто не реагировал. Я ударил кулаком по столу и спросил, стараясь, чтобы голос мой звучал иронично, не соблаговолит ли господин офицер показать мне ордер на реквизицию. Но этот человек и пришедшие с ним варвары по-прежнему игнорировали меня. Теперь на складе моем распоряжались эти отвратительные вертлявые создания с грязными лицами.

Тогда я вышел из-за стола и сказал им, что все это абсолютно неприемлемо и должно быть немедленно прекращено. Я пошел к офицеру, но тут услышал позади себя звук передернутого затвора М-16. Офицер посоветовал мне не двигаться. Медленно, очень медленно я обернулся и увидел одно из самых неприглядных зрелищ, какое мне доводилось наблюдать. Женщина необыкновенной красоты, одетая в обычную женскую одежду, целилась в меня из винтовки. Она тоже была из ярдов, но стояла на более высокой ступени развития, чем ее уродливые соплеменники. Я сразу понял две вещи: во-первых, что красавица готова действительно пристрелить меня на месте со свойственным азиатам равнодушием к смерти. И во-вторых, что эта женщина была женщиной офицера «зеленых беретов». Я не стану называть ее ни подругой, ни возлюбленной, это была чисто животная связь, как между самцом и самкой. Это доказывало яснее ясного, что капитан был абсолютно сумасшедшим. Я понял, что бесполезно сопротивляться этой парочке и их подручным и немедленно проследовал в кабинет одного офицера, имени которого предпочитаю не называть. Мы с ним все время расходились во мнениях по поводу предложенной мною реорганизации снабжения. Но, несмотря на наши разногласия, я ожидал от него в этом случае полной и безоговорочной поддержки. Возвращения похищенных товаров. Полного рапорта и предоставления всей документации. Дисциплинарных мер к виновным. Но, к моему глубокому удивлению, офицер отказался даже пошевелить пальцем.

Он сказал мне, что меня просто-напросто посетил капитан Франклин Бачелор, который приходил сюда раз в два года приодеть своих солдат. Капитан никогда не заботился о документах, начальник склада просто подсчитывал потом потери и заполнял бумаги сам. Или списывал эти вещи. Моя ошибка была в том, что я попытался остановить капитана. Бачелора невозможно остановить. Я поинтересовался почему и получил весьма странный ответ, что капитан Бачелор является якобы живой легендой.

Этот же офицер сообщил мне, что Бачелор является последним партизаном. Да уж, методы у него действительно были партизанскими и абсолютно не пристали бойцу регулярной армии.

Как наверное догадался читатель, с того самого раза я очень заинтересовался карьерой капитана Бачелора.

Я объявил себя поклонником таких, как Бачелор, и стал собирать о них легенды. И вскоре наслушался множества историй вроде тех, которыми мавр соблазнил Дездемону.

Картина, которая складывалась из историй о капитане Бачелоре, была поистине ужасающей. Если такие чувства испытывал я, то что же должны были чувствовать те, имен которых не хочу называть, но которые способствовали его карьере. Этот человек был абсолютно непредсказуем. Именно из-за его опасной непредсказуемости несчастный капитан Джек (как мне кажется) Рэнсом впервые попался в ловушку сумасшедшего Бачелора, что привело в результате к заговору молчания вокруг всей этой истории. Однако за этим молчанием стоит не что иное, как глубокий стыд, и на этих страницах я собираюсь рассказать подлинную историю событий.

6

Задачей таких, как Бачелор, было использовать вражду, существующую между обычными вьетнамцами и некоторыми местными племенами, которые организовывались в своеобразные ритуальные отряды «коммандос», не уступавшие ни в чем нашим врагам. Еще одной целью «зеленых беретов» было добиваться поддержки нашего правительства, облегчая жизнь дружественных деревень – там строили дамбы, копали колодцы, добивались высоких урожаев. Поэтому люди, занимавшиеся всем этим, должны были говорить на языке племени, с которым работали, и вести образ жизни людей этого племени. Цель состояла в том, чтобы подготовить вьетнамских солдат для войны со своими же соотечественниками.

Бачелор очень скоро показал себя в истинном свете, превратив свое племя в блуждающую волчью стаю. Через несколько месяцев эта банда буквально захватила власть в одной из равнин посреди горного района Вьетнама.

Этот момент стал пиком славы Бачелора. Простые солдаты боготворили этого человека. Начальство было довольно им, потому что он всегда вовремя сообщал о передвижениях противника. Вот тут-то мы и подошли к самой сути событий. Я абсолютно уверен в том, что именно тогда Бачелор стал погружаться в мутные воды двойной игры.

Действуя сначала из секретной базы, а потом из еще более укрепленного лагеря в горах, он стал монопольным источником информации о передвижениях войск, которой не обладал никто, кроме него.

Даже я, глубоко погруженный в свои заботы, слышал, как несколько раз наши войска неожиданно нападали на отряды вьетконговцев, о передвижениях которых им сообщили, и обнаруживали лишь несколько отрядов по снабжению продовольствием. Можно ли было считать это победой? Безусловно. Но соответствовал ли масштаб этих побед тому, что обещала разведка? Ответ отрицательный. Именно эти обстоятельства заставили тех, чьих имен по-прежнему не называю, послать молодого капитана спецподразделения Джека Рэнсома в горы, чтобы тот вступил в контакт с майором Бачелором и доставил его в небезызвестный пригород Виржинии для допроса и дальнейшего инструктажа.

7

Боль в ноге и спине не оставляют меня ни на секунду. Я обнаружил, что писательский труд очень утомителен и его приходится постоянно прерывать. Как только приходит в голову хорошее предложение, обязательно раздается стук в дверь моего скромного, но комфортабельного убежища в округе Принс-Джордж – и мне приносят никому не нужную посылку, или просят денег на еду, или ищут какого-нибудь загадочного незнакомого человека, имя которого нацарапано неразборчивым почерком на грязной мятой бумажке. Я возвращаюсь к столу, пытаясь поймать ускользающие слова, но тут обязательно звонит телефон и голос с непотребным акцентом справляется, действительно ли я очень хочу, чтобы мне доставляли круглые сутки пиццу с грибами и анчоусами.

И, как будто мало этого всего, некий юнец из соседнего дома начинает стучать теннисным мячиком о стену моего кабинета. Родители этого несносного ребенка начисто лишены чувств долга, приличия, дисциплины, а также уважения к соседям. Когда я посетил однажды их запущенное жилище, они отреагировали на мои жалобы лишь громким гиканьем. Не удивлюсь, если окажется, что звонки по поводу пиццы – тоже дело рук этой семейки. Я специально привожу здесь их имя, чтобы им стало все-таки стыдно – Думки. Неужели же мы сражались за то, чтобы вечно чумазый отпрыск этих самых Думки стучал теннисным мячиком по стене моего скромного жилища, в то время как я пытаюсь работать внутри, борясь с болью в ноге и спине и потея над каждым словом?

Вот – снова удар теннисного мяча – бум!

8

Читатель наверняка простит меня за этот взрыв праведного гнева. Сам предмет моего творчества, а вовсе не несносные соседи повышают мое кровяное давление.

Я слышал от тех, с кем разговаривал на эту тему, что Рэнсом и еще один офицер были посланы в горы, чтобы найти Бачелора и доставить его в Штаты. Те, чьих имен не надлежит называть, хотели допросить его, но они обрекли собственную затею на провал, допустив, чтобы слухи о миссии Рэнсома дошли до Бачелора раньше, чем до него добрался сам капитан. Это могло случиться сотнями разных способов: кто-то что-то шепнул не в то ухо, кто-то случайно подсмотрел шифровку, офицер наболтал лишнего в клубе. Результат был предсказуемым, но тем не менее трагическим.

После нелегкого и опасного рейда Рэнсому удалось обнаружить секретное убежище разложившегося майора. Я слышал несколько версий того, что произошло дальше, некоторые из которых безусловно отвергаю в связи с их полной невозможностью.

Скорее всего, Рэнсом и его напарник вошли в деревню и увидели последствия массового убийства – весь лагерь был полон трупов мужчин и женщин, а тот, за кем они охотились, успел ускользнуть.

То, что последовало за этим, было еще одним странным моментом в биографии Франклина Бачелора. Капитан Рэнсом вошел в какой-то сарай без крыши и обнаружил там американца кавказского происхождения, баюкающего на руках череп женщины азиатского происхождения. Этот человек, полусумасшедший от горя и нервного истощения, заявил, что он и есть Франклин Бачелор. Череп принадлежал его жене. Человек сказал, что он и его помощник, капитан Беннингтон, отлучились из лагеря, и в это время на него налетели вьетконговцы, которые охотились за Бачелором много лет. Они истребили большую часть его людей, сожгли лагерь, а потом варили тела, ели их мясо и оставили Бачелору одни скелеты. Беннингтон попытался преследовать их и был убит.

Когда капитан Рэнсом доставил этого человека по назначению, выяснилось, что это и есть капитан Беннингтон, якобы убитый вьетконговцами. Франклин Бачелор уговорил его занять свое место, а сам скрылся в джунглях с остатками волчьей стаи. Беннингтон был признан абсолютно невменяемым и помещен в военный госпиталь, где, скорее всего, до сих пор оплакивает своего погибшего командира.

На этом официальная версия событий заканчивается. Но невольно приходит в голову один нескромный вопрос. Как могло случиться, что вьетконговцы напали на лагерь Бачелора именно перед прибытием капитана Рэнсома? И что Бачелор повел себя в этом случае описанным образом?

На мой взгляд, это вполне очевидно. Бачелор знал, что капитан Рэнсом охотится за ним, чтобы доставить его на допрос в Штаты. И он организовал массовое убийство своих сподвижников, хладнокровно отобрав тех из них, которые не выдержали бы марша в быстром темпе по пересеченной местности. Женщин. Детей. Больных и слабых. Все они были убиты или смертельно ранены вместе с теми здоровыми мужчинами, которые отказались следовать схеме Бачелора. А потом Бачелор и его последователи сварили несколько тел и устроили последнюю трапезу из своих убитых товарищей. Не исключаю также, что некоторые последователи Бачелора добровольно приняли смерть. Они все были под его влиянием. Верили, что он обладает магической силой. И что, если Бачелор съест их тела, они будут жить внутри него.

9

Бачелор сохранил значительную часть своей команды, и я почти уверен, что среди них наверняка были те заляпанные грязью ярды, которые опустошали полки моего склада в Уайт Стар Кэмп. Эти люди – варвары до мозга костей, которых тяжело убить и невозможно испугать. И к этой группе оголтелых людоедов примкнули отбившиеся от своих вьетконговцы и прочие бродяги. Они были вооружены и оснащены так хорошо, что войска регулярной армии даже не подозревали об их существовании. Они стали искать новый лагерь в дебрях расположении Первого корпуса, где их не могли бы обнаружить действующие войска. И в то же время это место должно было быть удачно расположено с точки зрения разведывательных целей. Бачелор готовился начать самую опасную игру в своей жизни.

О нем снова стали ходить легенды, когда он начал поставлять безукоризненно точную информацию о продвижениях войск вьетконговцев. Последний партизан восстал из мертвых. Доклады его касались в основном северо-вьетнамских дивизий, продвигавшихся к Ке Сан и его окрестностям.

Излагаю вкратце историю Ке Сан для тех, кто еще не знаком с этим печальным эпизодом. В шестьдесят четвертом году спецподразделения организовали лагерь вокруг французского форта Ке Сан. В шестьдесят пятом году, когда аэродромы приобрели особую важность, в Ке Сан базировались десантники, делившие лагерь со спецподразделениями и сотрудничающими с ними племенами. Постепенно десантники вытеснили «зеленых беретов», не привыкших к дисциплине и строгой субординации, царивших в войсках. Племена бру и их командиры передислоцировались в Лэнг Вей, где разбили новый лагерь, несмотря на то, что в двадцати километрах – в Лэнг Во находился другой лагерь бру, которым командовал капитан Джек Рэнсом.

Если бы Рэнсому удалось за восемь месяцев до этого доставить в Америку настоящего Франклина Бачелора, ему наверняка предложили бы более высокую должность. Но поскольку ему это не удалось, пришлось вернуться на свой малозначительный пост, где в его обязанности входило следить за тем, чтобы подшефным ему бру разъясняли правила гигиены и обучали их элементарному земледелию.

И тут появляется Франклин Бачелор.

Через некоторое время после того, как «зеленые береты» и их людоеды обосновались в Лэнг Вей, лагерь был обстрелян с американского самолета. Погибло много женщин и детей. Это официально объяснили тем, что самолет потерял курс, заблудившись в затянутых туманом горах. Это абсолютная фальшивка, хотя многие верят в нее по сей день. На самом деле все было гораздо хуже. На этот раз Бачелор совершил чудовищную ошибку. Этот негодяй затаил злобу против капитана Рэнсома, который заставил его покинуть хорошо оборудованное убежище и дал штабу фальшивую информацию, в результате чего авиация должна была разрушить лагерь под командованием Рэнсома. Но летчик по ошибке выбрал не тот лагерь – и вместо Лэнг Во разрушил Лэнг Вей, находившийся в двадцати километрах. Рэнсом остался жив, и когда Бачелор обнаружил свою ошибку, он решился на самое чудовищное предательство.

К шестьдесят восьмому году и Ке Сан, и менее известный Лэнг Вей практически постоянно находились в осаде. Затем произошло сражение, о котором узнал весь мир, когда вьетконговцы атаковали крошечный Лэнг Вей с помощью танков, пушек и огромного количества войск.

Но, чего не знает никто, потому что эту информацию старались не распространять, так это то, что крошечная горная деревушка Лэнг Во тоже была атакована танковыми войсками. Почему так произошло? На это может быть только один ответ. Майор Бачелор сумел заставить вьетконговцев поверить, что Лэнг Во станет следующим оплотом американских войск на этой территории после уничтожения Ке Сан. И он предал свою родину только с одной целью – убить Джека Рэнсома.

Лэнг Во сравняли с землей, а Рэнсом и несколько несчастных бру были засыпаны на подземном командном посту. Там и обнаружили тела несчастных, расстрелянных из пулемета.

10

В восемьдесят втором году, через пять лет после моего удаления от дел в тихий спокойный домик, о котором я так давно мечтал, мне доставили многократно переадресованное письмо. Я чуть было не совершил ошибку и не бросил его немедленно в корзину для мусора, но мое внимание вовремя привлекло странное изобилие марок на конверте. Исследовав их тщательнее, я обнаружил, что письмо успело побывать на военных базах в Орегоне, Техасе, Нью-Джерси и Иллинойсе, пока не пришло наконец в дом моей сестры Элизабет Белль в Балтиморе, моем первом месте жительства после того, как я покинул армию Соединенных Штатов и где жил до тех пор, пока не перебрался в Принс-Джордж. Письмо достигало каждого места назначения буквально через несколько дней после того, как я отбывал оттуда.

Мой корреспондент, Флетчер Немон из Риденауэра, Флорида, слышал во время службы в армии и о загадочном Франклине Бачелоре, и о странном чудаке-квартирьере полковнике Раннеле, который собирал о нем истории. Поскольку его тоже интересовали приключения «последнего партизана», он решил изложить мне историю, достигшую его ушей. Мистер Немон ручался за того, кто рассказал ему эту историю – бармена из Риденауэра, который, как и он, был ветераном вьетнамской войны, однако безусловно не мог ручаться за того, от кого услышал все это сам бармен.

Этот человек утверждал, что посетил Лэнг Во за день до нападения северо-вьетнамских войск – его звали Фрэнсис Пинкел, и он был в свите представителя сената Бермана, который совершал ежегодный облет своих любимых подразделений во Вьетнаме. Их было так много, что сенатор отправил своего помощника Пинкела одного в небольшой лагерь бру, который, казалось, находился вне опасности. Пинкель прибыл туда, быстро смекнул, что Лэнг Во не представляет особого интереса для сенатора, и составил обычную пачку фальшивых отчетов о работе «зеленых беретов». Затем на рассвете за ним прилетел вертолет, доставивший Пинкела обратно в Кэмп Крэнделл.

Но когда они поднялись в воздух, Пинкел увидел – представил, что увидел, как ему посоветовали утверждать впоследствии, – нечто, показавшееся ему странным. Примерно в километре от Лэнг Во расположилось другое племя ярдов под командованием человека кавказского происхождения. Что они там делали? Кто это был? Второго офицера, приписанного к Лэнг Во, просто-напросто не существовало. К тому же в маленьком лагере просто не могло быть такого количества вьетнамцев. Увидев вертолет, ярды и их командир предпочли спрятаться.

Пинкел сделал приписку к своему бездарному рапорту.

На следующий день, после атаки вьетконговцев, Пинкел упомянул о своем странном наблюдении, но никто не обратил внимания на его слова. А когда об этом упомянул сенатор, его убедили, что это просто невозможно.

Флетчер Немон из Риденауэра, штат Флорида высказывал предположение, что белый офицер, которого видел с вертолета Фрэнсис Пинкел, был не кто иной, как Франклин Бачелор. Фрэнсис Пинкел и сенатор Клей Берман высказали подобное предположение по возвращении в Вашингтон. Они считали, что Бачелор спустился из своего убежища в горах на подмогу Рэнсому, зная, что тому грозит опасность. Но как мог Бачелор знать то, чего не знали остальные? А если знал, то почему не предупредил командование, как делал во всех других случаях?

В результате, как сказал Пинкел тому самому бармену, в «Шейдоу мастерс» пришли к неблагоприятным выводам относительно происшедшего в Лэнг Во и приказали исключить упоминания об этом из военных сводок. Все, кто погиб в Лэнг Во, считались погибшими при нападении на Лэнг Вей. Пинкела и Бермана призвали молчать во имя национальной безопасности.

Письмо заканчивалось выражением надежды на то, что эта информация заинтересует меня. Конечно, это могла быть всего-навсего история, рассказанная в баре, но если Пинкел видел тогда в джунглях не Бачелора – то кого же?

Я действительно очень заинтересовался этим сообщением. Ведь это было последнее звено в цепи доказательств, ставившее все на свои места. Чтобы скрыть предательство одного из своих любимчиков, армейские чины сфабриковали историю, которую считают правдой до сих пор.

Я ответил своему корреспонденту в Риденауэре, но очень скоро мое письмо вернулась с припиской, что адресата с таким именем во Флориде не существует. Только тогда мне пришло в голову, что фамилия Немон – прочитанное наоборот слово «номен» – никто. Это, однако, нисколько не поколебало моей уверенности в достоверности сообщенных им фактов. Мистер «Немон» принял разумные меры предосторожности, и от этого я только уважаю его еще больше.

11

Франклин Бачелор снова исчез. На этот раз поговаривали, что в Северном Вьетнаме, но и эти слухи также были ложными.

В семьдесят первом году патруль морских десантников в демилитаризованной зоне наткнулся на остатки давно разбомбленного лагеря, буквально усыпанного трупами вьетнамцев. Среди этих тел был обнаружен труп белого мужчины неопределенного возраста. Франклин Бачелор встретил наконец – хотя и слишком поздно – долго гонявшуюся за ним смерть. Останки его были серьезно повреждены шакалами и стервятниками. После безуспешных попыток отыскать его родственников Бачелор был похоронен за счет армии в могиле без имени – появившись ниоткуда, он исчез так же безвестно.

Несмотря на все странности в деле Франклина Бачелора, самое странное было то, что такого человека вообще не существовало. Он был одним из тех, кто идет в армию под вымышленным именем, скрывая свое происхождение, то есть приходит из воображаемого мира, мира теней, мира ночи. И хотя он был виновен во многих трагедиях, армия любила его, давала ему свободу действий, которая и привела его к бесславной смерти. Можете считать меня дураком и вообще кем угодно, но я вижу во всей этой истории некие типические черты. Франклин Бачелор – неизвестный солдат, появившийся из тьмы, вошедший в мир успеха, о котором мечтал, и снова канувший в небытие, – призрак этого человека преследует каждого, решившего отложить в сторону свои принципы.

* * *

* * *

* * *

На этом месте я закрыл книгу и вернулся к своей работе.

Часть девятая

В царстве богов

1

Рэнсомы появились в начале двенадцатого. Они попали на сеанс из двух фильмов – «Двойное проклятие» и «Целуй меня до смерти», а потом зашли к «Джимми» выпить. Пожалуй, я впервые увидел их расслабившимися в обществе друг друга.

– Итак, ты наконец вернулся, – сказал, увидев меня, Джон. – И что же ты делал весь день? Ходил по магазинам?

– Так ты провел весь день в магазинах? – Ральф тяжело плюхнулся рядом со мной на диван. Марджори присела рядом.

– Я встречался и разговаривал кое с кем, – сказал я, перехватывая взгляд Джона. Мне надо было как-то дать ему понять, что я хочу, чтобы он остался со мной, после того, как его родители уйдут спать.

– Предоставь это дело копам, – сказал Ральф. – В конце концов им платят за это деньги. Тебе надо было пойти с нами в кино.

– Честно говоря, – сказала Марджори. – Я не знаю, почему мы досидели до конца.

– Эй! – воскликнул Ральф. – Ты ведь собирался проверить, живет ли еще в отеле старина Гленрой?

– Разве? – удивился Джон.

– Я имел с ним долгую беседу.

– И как поживает старина Гленрой?

– Очень занят – собирается во Францию.

– Зачем? – это явно не укладывалось у Ральфа в голове.

– Он должен играть на джазовом фестивале и записывать пластинку.

– Бедный старик, – Ральф покачал головой, представив себе, как Гленрой Брейкстоун играет перед французами. Потом глаза его вдруг загорелись, и он ткнул в меня указательным пальцем. – Гленрой рассказывал тебе, как представил меня однажды Луи Армстронгу? Это было замечательно! Знаешь, он ведь довольно маленького роста. Не выше самого Гленроя.

Я покачал головой, и Ральф разочарованно махнул рукой.

– Ральф, – сказала Марджори. – Уже поздно, а мы завтра уезжаем.

– Вы уезжаете? – удивился я.

– Да, – кивнул головой Джон.

– Мы решили, что уже сделали здесь все, что могли, – объяснил Ральф. – И нет смысла продолжать стеснять Джона.

Так вот почему они смогли наконец расслабиться в обществе сына.

– Ральф, – снова сказала Марджори и подергала мужа за рукав.

Они встали.

– Ну хорошо, ребята, – сказал Ральф и снова посмотрел на меня. – Знаешь, наверное, все это пустая трата времени. Я если и уволил кого-то, то только одного человека. Этим всегда занимался Боб Бандольер.

– А кто был этот человек, которого вы все-таки уволили лично?

Ральф улыбнулся.

– Вспомнил об этом, когда мы сидели в кино. Меня это позабавило.

– Так кто же это был?

– Думаю, ты и сам догадаешься. В отеле было только два человека, которых я должен был уволить сам.

Я удивленно заморгал и лишь через несколько секунд понял, что имел в виду Ральф.

– Боба Бандольера и Дики Ламберта? Потому что они подчинялись непосредственно вам?

– А почему это так важно? – спросила Марджори.

– Этим интересуется друг Джона, поэтому это так важно, – отрезал Ральф.

Марджори махнула рукой и покинула нас со словами:

– Я сдаюсь. Приходи скорее, Ральф. Я настаиваю на этом.

Ральф посмотрел ей вслед, затем снова обернулся ко мне.

– Это пришло мне в голову, когда мы смотрели «Двойное проклятие». Я вспомнил, как Боб Бандольер стал частенько отлучаться с работы. Под разными предлогами приходил позже, уходил раньше. Наконец он пришел и заявил, что заболела его жена и он должен за ней ухаживать. Это очень удивило меня. Я и не думал, что Бандольер женат. Трудно было представить Боба Бандольера рядом с женщиной.

– Так он опаздывал, потому что его жена была больна?

– Он пропустил почти целиком два дня. Я сказал Бобу, что он не должен этого делать, а он наговорил мне всякой ерунды вроде того, что за два часа успевает быть таким хорошим менеджером, каким другой не будет и за все восемь. В результате я уволил его. У меня просто не было другого выхода. Он перестал выполнять свою работу. Этот парень был неотъемлемой частью отеля, но на этот раз он перегнул палку. – Ральф засунул руки в карманы и поднял плечи – точно такой же жест я замечал неоднократно у Джона. – Однако через пару недель я снова принял его на работу. Как только Боб ушел, все дела в отеле разладились. Например, сорвались поставки мяса.

– А что случилось с его женой? – спросил Джон.

– Она умерла. Как раз за те две недели, что он не работал. Дики Ламберт каким-то образом вытащил у Бандольера эту информацию и сообщил мне. Сам Боб никогда бы ничего не сказал.

– Когда это произошло? – спросил я.

Ральф покачал головой, удивляясь моей настойчивости.

– Эй, ну не могу же я помнить все. В начале пятидесятых.

– Когда Джеймса Тредвелла нашли убитым в его номере, Бандольер был посвящен в детали этого дела?

– Ну... Кажется, нет. Я помню, что жалел о том, что Боб не может все проконтролировать, потому что перевел на дневную вахту Дики, а он не справлялся с этой работой.

– Так вы уволили Боба Бандольера примерно в то время, когда произошли убийства?

– Ну, да... но... – Ральф посмотрел на меня изумленным взглядом и покачал головой. – Нет, нет, это просто невозможно, ведь мы говорим о Бобе Бандольере – застегнутом на все пуговице зануде, который организовывал молитвенные собрания.

Я вспомнил разговор с Томом Пасмором.

– У Бандольера были дети? Может быть, сын?

– О, Господи, надеюсь, что нет. – Ральф улыбнулся, представив себе Боба Бандольера, воспитывающего ребенка. – Спокойной ночи, ребята, – махнув нам рукой, он направился к выходу.

Джон пожелал отцу спокойной ночи и повернулся ко мне. Он выглядел раздраженным и напряженным.

– Ну, так что же ты все-таки делал целый день?

2

– Главным образом шел по следу Боба Бандольера, – сказал я.

Издав удивленный возглас, Джон махнул мне в сторону дивана. Затем, не глядя в мою сторону, он отправился на кухню и вернулся со стаканом, полным до краев водки со льдом. Подойдя к креслу, он отпил из стакана и спросил:

– А где ты болтался вчера ночью?

– Что с тобой, Джон? – удивился я. – Я не заслужил таких слов.

– А я не заслужил всего этого. – Он снова отхлебнул из стакана, явно не собираясь садиться, пока не выскажет всего, что его волновало. – Ты отрекомендовался моей матери профессором колледжа. А кто ты теперь, Тим? Чиновник по особым поручениям?

– О, Джон, просто Джойс Брофи назвала меня профессором Андерхиллом, вот и все.

Еще раз смерив меня недоверчивым взглядом, Джон сел наконец в кресло.

– Пришлось рассказать своим родителям о твоей блестящей академической карьере. Я не хотел, чтобы они поняли, что ты лжец. Так что ты теперь профессор Колумбийского университета, опубликовавший четыре книги. И мои родители гордятся, что я знаком с таким человеком, как ты.

– Тебе не стоило заходить так далеко.

Джон только махнул рукой.

– Знаешь, что она сказала мне? Моя мать?

Я покачал головой.

– Она сказала, что когда-нибудь я встречу симпатичную молодую женщину и что она еще не потеряла надежды стать бабушкой, я должен помнить, что я все еще здоровый молодой человек с прекрасной работой и прекрасным домом.

– Ну что ж, – сказал я. – Так или иначе завтра они уезжают. Ты ведь не жалеешь, что они приехали, правда?

– Что ты. Иначе я бы не услышал, как мой отец беседует об индийской теологии с Аланом Брукнером. – Джон рассмеялся, но смех его перешел постепенно в стон, а затем Джон сжал ладонями виски, словно пытаясь привести в порядок мысли. – Знаешь что? Я просто не успеваю за собственными переживаниями. Кстати, с Аланом все в порядке? Ты нанял для него сиделку?

– Элайзу Морган, – сказал я.

– Замечательно! – воскликнул Джон. – Мы ведь все знаем, какую замечательную работу... – Но он тут же замахал рукой в воздухе. – Беру свои слова обратно, беру обратно. Я очень благодарен тебе. Это действительно так, Тим.

– Я вовсе не жду, что ты будешь вести себя так, будто самая значительная неприятность в твоей жизни за последнее время – штраф на автостоянке.

– Вся проблема в том, что я очень зол. И не всегда отдаю себе в этом отчет. Понимаю только тогда, когда вечером вспоминаю, что весь день сегодня хлопал дверьми.

– И на кого же ты так зол?

Покачав головой, Джон снова отпил из стакана.

– Думаю, что на самом деле я злюсь на Эйприл. Но ведь этого не может быть.

– Она не должна была умирать.

– Да, ты явно прошел школу хитрости и догадливости, до того как стал профессором Колумбийского университета. – Откинувшись на спинку кресла, он посмотрел в потолок. – Думаю, ты прав. Я просто не хочу принимать этого. В любом случае спасибо, что ты понимаешь, почему я веду себя как полное дерьмо. – Он уселся поудобнее в кресле и положил ноги на журнальный столик. – А теперь расскажи мне, что ты делал сегодня.

Я описал, как провел день: Алан, Белнапы, Гленрой Брейкстоун, поездка в Элм-хилл, раздражительный старик на Фон-дю-Лак-драйв.

– Я, должно быть, что-то упустил в твоих рассуждениях, – сказал Джон. – Почему ты вообще поехал к этому человеку?

Не упоминая о Томе Пасморе, я рассказал ему об «Элви холдингс» и Уильяме Фрицманне.

– Единственным Фрицманном в телефонном справочнике оказался Оскар с Фон-дю-Лак-драйв. Вот я и поехал к нему, но как только спросил об Уильяме Фрицманне, старик назвал меня мошенником и решил расправиться со мной.

– Он пытался ударить тебя?

– Мне показалось, что он устал от людей, задающих ему вопросы об Уильяме Фрицманне.

– Но Уильяма нет в телефонной книге?

– Там зарегистрирован номер экспресс-почты, тот же, что для «Элви холдингс» и для двух других учредителей компании, которые могут быть, а могут и не быть реальными лицами.

Джон внимательно смотрел на меня, поставив стакан на колено и ожидая продолжения.

Я рассказал ему о том, что видел возле «Зеленой женщины» синий «лексус». Прежде чем я закончил, Джон резко выпрямился и снял со столика ноги.

– Та же машина?

– Она скрылась из виду, прежде чем я успел убедиться в этом окончательно. Но когда я искал в компьютере «Элви холдингс», решил выяснить также, кто владелец «Зеленой женщины».

– Только не говори мне, что это Уильям Фрицманн.

– "Элви холдингс" купила помещение бара в восьмидесятом году.

– Так, значит, все-таки Фрицманн. – Джон поставил стакан на стол, поглядел на меня, снова на стакан, затем поднял его и поставил на ладонь, словно взвешивая. – Так ты думаешь, что Эйприл убили из-за этого чертова «исторического проекта»?

– Она говорила с тобой об этом?

Джон покачал головой.

– Честно говоря, Эйприл была так занята, что у нас почти не было времени на разговоры. Нет, это вовсе не было проблемой... – Он вскинул глаза. – А если уж совсем честно: да, возможно, это было проблемой.

– Алан знал, что это как-то связано с преступлением.

– Да? – Джон явно пытался вспомнить наш разговор в машине. – Ну что ж, с отцом она, видимо, разговаривала больше, чем со мной.

– С ним больше, чем с тобой?

– Ну, меня очень злили эти проекты Эйприл. – Джон заколебался, словно прикидывая, как много стоит говорить. Затем он встал и принялся заправлять рубашку под ремень брюк. Поправил ремень. Эти лихорадочные маневры не могли скрыть, что Джону не по себе. Наклонившись, он взял со стола стакан. – Эти проекты действовали мне на нервы. Я не понимал, почему надо отрывать время от семьи на всю эту галиматью, за которую ей никто не платит.

– Ты знаешь, как и когда она впервые заинтересовалась убийствами «Голубой розы»?

Джон нахмурился, глядя в пустой стакан.

– Нет.

– А что ей удалось узнать?

– Не имею ни малейшего понятия. Наверное, Монро и Уилер унесли папку, где об этом написано, вместе со всеми остальными. – Джон тяжело вздохнул. – Подожди. Я сделаю себе еще выпить. – Сделав несколько шагов в сторону кухни, Джон обернулся. – Не подумай – у нас были хорошие отношения. Я просто хотел, чтобы Эйприл проводила больше времени дома. Но мы не ссорились. То есть, мы конечно спорили. Мне не хотелось говорить об этом при полицейских. И при родителях. Им не обязательно знать, что мы не всегда бывали счастливы друг с другом.

– Понимаю, – кивнул я.

Джон сделал еще шаг вперед, помахивая пустым стаканом.

– Знаешь, чего стоит собрать коллекцию вроде нашей? Когда у Эйприл случалось затишье в делах, она садилась на самолет и летела в Париж охотиться за очередным полотном. Так уж ее вырастили – для маленькой Эйприл Брукнер не было ничего невозможного – нет, сэр, – Эйприл Брукнер могла делать все, что придет в ее хорошенькую головку.

– И ты злился на нее за то, что она оставляла тебя?

– Ты ничего не понял, – повернувшись на каблуках, Джон направился в кухню. Я услышал звук льющейся жидкости, падающего в стакан льда, захлопывающегося холодильника. Джон вернулся в комнату и остановился на том же самом месте, на каком стоял, согнув в локте руку со стаканом. – Иногда с Эйприл было очень трудно жить. Что-то в ней было не так, словно отсутствовало равновесие.

Заметив на ковре расплывающиеся черные пятна, Джон протер ладонью дно стакана, с которого стекали капельки воды, и отпил из него. – Я – самое лучшее, что произошло в жизни Эйприл, и где-то в глубине сознания Алан знает об этом. Когда она вышла за меня замуж, Алан расслабился – я сделал ему настоящее одолжение. Он знал, что я способен удержать ее от безрассудств.

– Она была очень одаренной женщиной, – сказал я. – Что ты хотел, чтобы она делала целыми днями – пекла пирожки?

Снова хлебнув из бокала, Джон вернулся к креслу.

– И чем же это она была так одарена? Эйприл умела делать деньги. Это что – такой уж чудесный дар?

– Мне кажется, ее не очень волновали деньги сами по себе. Таковы сейчас многие капиталисты.

– Не обманывай себя, – сказал Джон. – Она просто завязла во всем этом.

Джон нахмурился.

– Я уверен, что Эйприл была благодарна тебе за стабильность, которую ты ей дал, – сказал я. – Подумай хотя бы, сколько лет вы прожили вместе.

Рот Джона Рэнсома искривился, он зажмурился и чуть наклонился вперед, прижав ко лбу холодный бокал.

– Меня пора на свалку, – он невесело рассмеялся. – И как я вообще выжил во Вьетнаме? Я был тогда тверже. Вернее, не тверже, а сумасброднее.

– То же можно сказать про каждого из нас.

– Да, но я шел своим путем. Покончив с желанием свергнуть коммунизм, я хотел того, что вообще плохо понимал. – Он печально улыбнулся.

– И что же это было?

– Мне кажется, я хотел научиться видеть мир.

3

Джон глубоко вздохнул и выдохнул воздух со звуком, который напомнил мне басовые ноты саксофона Гленроя Брейкстоуна.

– Я не хотел никакой преграды между собой и реальностью. Мне казалось, что это возможно. Ты понимаешь меня? Я считал, что можно переступить границу.

– И тебе даже казалось, что ты близок к этому?

Вскочив с кресла, Джон погасил ближайшую к нему лампу.

– Иногда казалось. – Взяв со столика стакан, он погасил лампу в дальнем конце дивана. – Свет слишком яркий – тебе не мешает?

– Нет.

И все же, обойдя вокруг стола, Джон погасил лампу возле меня. Теперь комнату освещали только стоявший у входа торшер и неяркий серебристый свет, падавший из окна.

– Было время, когда я путешествовал в глубине Вьетнама с еще одним парнем, Джедом Чэмпионом. Он был превосходным солдатом. Мы передвигались пешком, в основном по ночам. У нас был джип, но мы спрятали его в лесу, чтобы он был на месте, когда мы вернемся.

Джон ходил какими-то странными кругами от окна к камину, затем к креслу, к торшеру и снова к окну.

– Через два-три дня мы практически перестали разговаривать. Мы знали, что делаем, и нам не требовалось обсуждать это вслух. Это было похоже на телепатию – я точно знал, о чем думает он, а он – о чем думаю я. Мы шли практически по пустым землям, но время от времени нам попадались вьетконговцы. Нам приказано было не вступать в бой. Если мы видели вьетконговцев, то предоставляли им идти своим путем. На шестую ночь нашего похода я вдруг понял, что вижу гораздо лучше, чем раньше – не только зрение, все мои чувства обострились. Я слышал все. Я чувствовал даже, как растут под землей корни деревьев. Мимо прошел патруль вьетконговцев, а мы сидели на своих скатках и смотрели на них. Мы услышали их приближение еще за полчаса, а ты ведь помнишь, как тихо они умеют ходить. Я чувствовал запах их пота и ружейной смазки. А они даже не видели нас. На следующую ночь я уже мог ловить голыми руками птиц. Я начал слышать новые звуки – сначала я думал, что их издает мое собственное тело. Но потом, к рассвету, я понял, что слышу голоса деревьев, камней, земли. На следующую ночь мое тело стало существовать как бы самостоятельно, а я парил где-то наверху. Я не мог бы сделать неверный шаг, даже если бы очень захотел.

Рэнсом замолчал и повернулся ко мне. Он стоял у окна, и теперь, когда Джон повернулся, лицо его оказалось во тьме, а холодный серебряный свет освещал лишь макушку и плечи.

– Ты понимаешь, о чем я говорю? – спросил он. – Все это имеет для тебя какой-то смысл?

– Да, – кивнул я.

– Хорошо. Тогда может быть, тебе не покажется полным бредом все, что было дальше.

Последовала долгая пауза, в течение которой Джон внимательно смотрел на меня. Потом он повернулся и направился к камину.

– Пожалуй, я не хотел бы снова стать таким чудовищно живым. В такие моменты находишься как никогда близко к смерти. – Дойдя до камина, Джон поднял руку и погладил мраморную крышку. – Нет, пожалуй, я сказал неправильно. Просто чувство пронизывающей тебя жизни несет смерть в себе самом. – Отвернувшись от камина, он снова перешел в освещенную часть комнаты. – Незадолго до этого я потерял очень много своих людей. Вьетнамцев. У нас в лагере было два отряда – одним командовал я, другим – второй офицер по фамилии Баллок. Баллок со своим отрядом вышел из лагеря, и никто из них не вернулся обратно. Мы прождали лишние двенадцать часов, затем я вывел свой отряд на поиски. – Джон снова оказался в темноте между двумя окнами. – Понадобилось три дня, чтобы найти их в лесу неподалеку от небольшой деревушки. Баллока и его пятерых помощников подвесили на деревьях и вспороли им животы, оставив истекать кровью. Им вырезали языки. Когда мы сняли тела и сделали носилки, чтобы унести их, я завернул эти языки в тряпочку и взял с собой. А потом высушил их и носил везде с собой.

– И кто же убил Баллока и его команду? – спросил я.

Из темноты блеснули зубы улыбающегося Джона.

– Вьетконговцы иногда отрезали своим жертвам языки, чтобы надругаться над трупом. То же самое делали иногда ярды – чтобы ты стал немым в том, другом мире.

Разговаривая, Джон продолжал кружить по комнате.

– Итак, наступила восьмая ночь нашего путешествия с Чэмпионом. И тут я услышал, как кто-то произносит мое имя. Сначала я подумал, что это мой товарищ, но, посмотрев на него внимательно, понял, что Чэмпион не произнес ни слова. А я снова услышал, как меня зовут: «Рэнсом!» Я обошел вокруг огромного дерева и там, под огромным папоротником увидел глядящего на меня Баллока. Рядом стоял его помощник по отряду. Их одежда была заляпана кровью. Они просто стояли и ждали. Их не удивляло, что я могу их видеть. И меня тоже. – Теперь Джон ходил туда-сюда вдоль камина, я едва различал в темноте очертания его фигуры. – Я находился в месте, где сходятся жизнь и смерть. Языки касались моей кожи, словно листья. Они позволили мне переступить границу. Они знали, куда я иду, знали что я делаю.

Я ждал продолжения истории, но Джон молчал, повернувшись лицом к камину.

– Ты говоришь о своем походе за Бачелором? – спросил я.

– Да, – я слышал по голосу, что Джон улыбается. – Бачелор знал, что я иду за ним, и ускользнул задолго до моего прихода. Он всегда шел своей дорогой. Этот человек жил в царстве богов.

Я все еще надеялся услышать конец этой истории.

– Ты испытывал когда-нибудь что-нибудь подобное? Можешь судить об этом?

– Что-то вроде этого я действительно испытал, но не знаю, могу ли о чем-то судить.

Джон оттолкнулся от крышки камина, словно боец, отжимающийся в положении стоя. Потом он включил одну из ламп, и комната снова осветилась.

– Я чувствовал себя весьма необычно, – сказал Джон. – Как король. Даже как бог.

Обернувшись, он посмотрел на меня.

– И каков же конец этой истории? – спросил я.

– Это и есть конец.

– Что случилось, когда ты добрался туда?

Джон нахмурился и поспешил сменить тему.

– Я хотел бы завтра взглянуть изнутри на интерьер «Зеленой женщины». Поедешь со мной?

– Ты хочешь взломать дверь?

– Хей, ведь мой отец владел отелем, – воскликнул Джон. – У меня есть огромная связка с самыми разными ключами.

4

На следующее утро я узнал, что, пока мы разговаривали о том, как смерть встречается с жизнью, мистер и миссис Санчана с Норт Бейбери-лейн чуть было не погибли в огне пожара, вызванного взрывом газа. Я вспомнил емкости с пропаном и задумался: что же могло вызвать взрыв? Мне было не по себе при мысли, что причиной пожара мог послужить я. Ведь вполне может быть, что человек, преследовавший меня в Элм-хилл, решил ни за что не дать возможности бывшим жильцам Боба Бандольера побеседовать со мной о своем хозяине.

5

После завтрака Ральф и Марджори вернулись в комнату для гостей, чтобы собрать вещи, а Джон куда-то ушел. Ральф оставил «Леджер» открытой на спортивных страницах, где пели хвалу команде Миллхейвена за победу со счетом 9:4 над «Пивоварами Милуоки». Я перевернул газету на первую страницу и прочел последние новости с Армори-плейс. Местные граждане и религиозные лидеры сформировали комитет «За справедливость в Миллхейвене» и потребовали места в городской ратуше и выделения средств на организацию работы.

Преподобный Климент Мор возглавил марш протеста по Иллинойс-авеню. Мэр официально разрешил этот марш. И отрядил полицейских следить за порядком. Иллинойс-авеню будет закрыта для проезда с половины второго до пяти часов.

Заметка на пятой странице сообщала о том, что труп мужчины, убитого на Ливермор-авеню, был наконец опознан и принадлежит Гранту Хоффману, тридцать один год, аспиранту кафедры религии Аркхэм-колледж.

Перевернув страницу, я увидел фотографию почти целиком уничтоженного пожаром фермерского дома. Вся левая сторона его превратилась в груду пепла, из которой торчали фарфоровая раковина и остатки труб. Уцелевшая часть фасада была закопчена, от веранды остались одни стойки. Рядом с домом стоял гараж или сарай с полопавшимися окнами.

Я даже не узнал этот дом, пока не увидел фамилию Санчана в подписи под фотографией.

Патрульный полицейский Элм-хилл по имени Джером Ходжес в момент взрыва как раз проезжал по Норт Бейбери-лейн. Он тут же вызвал по рации пожарную машину. Затем патрульный Ходжес проник в дом через окно спальни и вытащил оттуда мистера и миссис Санчана. Пожарная команда успела спасти часть дома и мебели, а семейство Санчана уже отпустили из больницы после обследования, не выявившего серьезных повреждений. Источник пожара подозрений не вызывает.

Я подошел к телефону, нашел в справочнике номер полицейского управления и попросил соединить меня с детективом Фонтейном. Оператор сказал, что попытается соединиться с ним.

Я почему-то удивился, когда действительно услышал в трубке голос Пола Фонтейна.

Когда я представился, он спросил:

– Нашли что-нибудь интересное в деле Дэмрока?

– Почти что нет. Я готов вернуть его вам. – И тут я вспомнил вдруг одну вещь. – Вы ведь, кажется, говорили мне, что кто-то еще интересовался делом «Голубой розы»?

– Во всяком случае это дело лежало наверху.

– А вы ничего не изымали из дела?

– Снимки обнаженной Ким Бессинджер будут стоить вам дополнительных денег.

– Просто у меня возникло впечатление, что дело было скреплено изначально резинками, которые потом сорвали. И мне показалось, что тот, кто смотрел это дело до меня, листал его, пытаясь что-то найти.

– Резинка сорокалетнего возраста вряд ли может служить убедительным доказательством. У вас есть еще какая-нибудь информация?

Я рассказал ему, что ездил в Элм-хилл поговорить с Санчана и видел, как кто-то следил за мной.

– Это та пара, в доме которой случился пожар?

– Да, Санчана. Стоя на их веранде, я обернулся и увидел, как кто-то наблюдает за мной из-за растущих напротив деревьев. Он исчез, как только я взглянул на него. Я понимаю, звучит не слишком убедительно, но кто-то следит за мной. – И я описал происшедшее прошлой ночью.

– И вы не сообщили о происшествии?

– Он слишком быстро скрылся. А Джон убедил меня, что это почти наверняка был просто какой-то ротозей.

Фонтейн спросил меня, о чем мне потребовалось поговорить с Санчана.

– Они снимали второй этаж дома, принадлежавшего человеку по имени Боб Бандольер. Я хотел поговорить с ними о Бандольере.

– Наверное, у вас была на то причина?

– Бандольер был менеджером отеля «Сент Элвин» в пятидесятом году и вполне может помнить что-нибудь интересное.

– Но, насколько я знаю, обстоятельства пожара не расценены как подозрительные, – последовала пауза. – Мистер Андерхилл, а вам вообще-то часто кажется, что вам грозит опасность?

– А вам нет? – ответил я вопросом на вопрос.

Я услышал за дверью, как Ральф Рэнсом катит по коридору свой чемодан на колесиках.

– Что-нибудь еще? – спросил Фонтейн.

Мне почему-то не хотелось открывать ему имя Уильяма Фрицманна.

– Кажется, все.

– Емкости с пропаном – не самая безопасная на свете вещь, – сказал Фонтейн. – Оставьте Санчана в покое, а я свяжусь с вами, если обнаружу что-нибудь, что вам надлежит знать.

Ральф спустился по лестнице в ослепительно розовом тренировочном костюме с другим чемоданом, поменьше и остановился на пороге кухни.

– Ты разговариваешь с Джоном?

– Джон не вернулся? – тут же встряла Марджори, спустившаяся вслед за мужем в точно таком же, как у него, костюме и розовых кроссовках.

– Нет, – ответил ей Ральф. – Нет, нет и нет.

– Как вы, должно быть, догадались, здесь у нас сейчас настоящий сумасшедший дом, – говорил тем временем в трубку Фонтейн. – Наслаждайтесь пребыванием в нашем замечательном городе. Примкните к маршу протеста. – Он повесил трубку.

Марджори успела протиснуться мимо Ральфа и теперь стояла, хмуро глядя на меня сквозь темные очки и подперев бока руками.

– Так это не Джон, точно? – подозрительно спросила она. – Если все-таки Джон, напомните ему, что нам пора собираться в аэропорт.

– Я ведь уже сказал тебе, что он говорит не с Джоном, – пытался вразумить ее Ральф.

– Ты сказал мне, что Джон еще не вернулся, – уточнила Марджори. – Вот что ты мне сказал.

И она вылетела из кухни с такой скоростью, что я не удивился бы, увидев на ее месте облачко пара.

Подойдя к раковине, Ральф налил себе стакан воды, поднял его и посмотрел на меня со смешанным выражением бравады и неуверенности.

– Она немного нервничает. Боится опоздать на самолет.

– Знаешь что, – крикнула Марджори из гостиной. – Если наш сын не вернется через десять минут, мы едем в аэропорт на такси.

– Я отвезу вас.

Оба начали шумно отказываться еще до того, как я закончил фразу.

Ральф бросил затравленный взгляд в сторону гостиной, затем уселся напротив меня на краешек стола.

– Кстати об автомобилях – Джон ведь не из тех, у кого ни с того, ни с сего отбирают права. Я спросил его, что за беду он переживал, что трижды оказался за рулем в пьяном виде. Такие вещи лучше обсудить открыто – становится легче.

– Он дома, – объявила появившаяся на пороге Марджори. Мы с Ральфом услышали, как в замке поворачивается ключ.

– Надеюсь, он сможет справиться с этим, – закончил свою мысль Ральф.

– У всех все в порядке? Все готовы? – наигранно бодрым голосом прокричал Джон.

– Хорошо прогулялся? – крикнул Ральф, вытерев ладонью рот. – Замечательно, – Джон вошел в кухню. Марджори следовала за ним, радостно улыбаясь. На Джоне были выцветшие джинсы и зеленая спортивная куртка. Лицо его лоснилось от пота. Посмотрев на меня, он скривил губы, не скрывая своих истинных чувств.

– Два чемодана – и все?

– Еще ручная кладь твоей матери, – сказал Ральф. – Мы готовы. Нам уже пора выезжать?

– У нас еще куча времени, – сказал Джон. – Даже если выедем через двадцать минут, все равно приедем за час до того, как объявят ваш рейс.

Он сел за стол между мною и Ральфом.

– Это хорошо, что ты так много гуляешь, – сказала Марджори. – Но, дорогой, тебе надо немного расслабиться. Твои плечи так напряжены. – Она встала за сыном и стала массировать его плечи. – Почему бы тебе не снять куртку. Ты такой мокрый.

Джон с недовольным видом стряхнул с плеч ее руки.

6

В аэропорту Ральф настоял на том, чтобы мы не провожали их до ворот.

– Очень трудно найти место для машины, – сказал он. – Распрощаемся лучше здесь.

Ральф обнял по-прежнему угрюмого и напряженного Джона и сказал:

– Ты уже совсем взрослый мужчина.

Мы смотрели вслед Ральфу и Марджори, скрывающимися за автоматическими дверями аэропорта. Когда двери закрылись, Джон уселся рядом со мной и открыл окно.

– Больше всего я хочу сейчас сломать что-нибудь, – сказал он. – Лучше всего что-нибудь большое и красивое.

Видно было, как Ральф и Марджори неуверенно движутся в сторону группки людей, стоящих перед стойкой регистрации. Ральф достал из кармашка чемодана билеты.

– Думаю, с ними все будет в порядке, – сказал Джон, откидываясь на спинку сиденья.

Я завел машину и выехал на шоссе.

– Я должен рассказать тебе, что случилось прошлой ночью, – сказал я. – Люди, с которыми я хотел поговорить в Элм-хилл, чуть не погибли во время пожара собственного дома.

– О, Господи, – Джон резко повернулся в мою сторону. – Я видел, как ты все время смотрел в зеркало заднего вида по пути в аэропорт. Нас кто-нибудь преследует?

– Не думаю.

Джон повернулся, разглядывая идущие позади нас машины.

– Я не вижу синего «лексуса», но может быть, у него не одна машина?

– Я даже не знаю, кто он, – заметил я.

– Уильям Фрицманн. Разве не это имя ты называл прошлой ночью?

– Да, но кто он?

Джон отмахнулся от моего вопроса.

– Расскажи мне о пожаре.

Я описал то, что причитал в газете, и рассказал ему о своем разговоре с Фонтейном.

– Я сыт по горло этими копами, – Джон сел нормально, задрал левую ногу на сиденье и опустил поверх нее куртку.

– После того, как выяснилось, что признание Уолтера Драгонетта было ложным, единственное, что пришло им в голову, это вытащить меня на допрос. А ведь Эйприл смогли убить именно из-за их халатности.

Джон продолжал следить за машинами в зеркало заднего вида.

– Я не позволю Фонтейну стоять у себя на пути. – Повернувшись в мою сторону, Джон смерил меня мрачным взглядом. – Ты все еще хочешь остаться здесь и помогать мне?

– Я хочу найти Боба Бандольера.

– А я хочу найти Уильяма Фрицманна.

– Нам необходимо быть осторожными, – сказал я, думая лишь о том, что надо не попадаться на глаза Фонтейну.

– Хочешь посмотреть, что такое осторожность? – Джон похлопал меня по плечу. – Смотри. – Джон расстегнул куртку и отогнул один из лацканов. За поясом его брюк виднелась резная рукоятка револьвера. – После того, как ты забрал его у Алана, я положил пистолет в свой сейф в банке. А сегодня сходил туда и забрал его.

– Это плохая идея, – сказал я. – Просто ужасно плохая.

– Я, черт побери, знаю, как обращаться с оружием. И ты тоже так что перестань смотреть на меня осуждающе.

Я постарался скрыть свое неодобрение, и, видимо, мне это удалось потому что взгляд Джона стал уже не таким тяжелым.

– Что ты собираешься делать дальше? – спросил он.

– Если удастся найти Санчана, хочу поговорить с ними. Может быть, удастся выяснить еще что-нибудь интересное у жителей Седьмой южной улицы.

– А по-моему, не стоит снова ехать в Пигтаун.

– Помнишь, я говорил тебе о пожилой паре, с которой разговаривал, – о Белнапах? Которые живут рядом с домом Бандольера? Женщина, Ханна Белнап, сказала мне, что иногда видит по ночам в соседнем доме сидящего в гостиной мужчину.

И я рассказал о реакции Франка Белнапа на слова жены, а потом о разговоре с ним на обратном пути.

– Это Фрицманн, – сказал Джон. – Он сжигает дома.

– Подожди. Тот солдат угрожал Белнапам двадцать лет назад. А Фонтейн говорит, что емкости с пропаном – вещь довольно опасная.

– И ты веришь этому?

– Нет, – признался я. – Я думаю, что кто-то последовал за мной к дому Санчана и постарался сделать так, чтобы они уже не могли поговорить со мной. А это значит, что кто-то не хочет, чтобы мы узнали побольше о Бобе Бандольере.

– Прежде чем мы что-то предпримем, я хотел бы нанести визит Оскару Фрицманну. Может, мне все-таки удастся что-нибудь из него вытащить. Ты позволишь мне попытаться?

– Нет, если ты собираешься угрожать ему револьвером.

– Я собираюсь спросить, нет ли у него сына по имени Уильям.

7

Несмотря на то, что мне очень не хотелось этого делать, я свернул с шоссе у начала нижнего города, потом повернул на запад и поехал в направлении высившихся невдалеке громад отелей «Форшеймер» и «Хептон».

Джон смотрел куда-то в небо.

– Сегодня все копы в городе наверняка задействованы в оцеплении марша протеста. Думаю, мы можем разобрать «Зеленую женщину» по кирпичику и сложить обратно, так что никто даже не заметит, – сказал он.

Мы проехали Тевтония-авеню, миновали супермаркет «Пигли-Вигли».

– Ты не знаешь, разрешает ли Алан кому-нибудь пользоваться его гаражом? – спросил я.

– Если только Гранту, – Джон посмотрел на меня так, словно я играю в какую-то непонятную ему игру. – А что?

– Женщина, живущая через улицу, видела кого-то в его гараже в ту ночь, когда напали на Эйприл.

Рука Джона непроизвольно коснулась куртки в том месте, где проступала рукоятка револьвера. Лицо его выглядело абсолютно безжизненным, если не считать бьющейся под глазом жилки.

– А что именно она видела?

– Только опускающуюся дверь. Она подумала, что это может быть Грант, потому что видела его раньше. Но ведь Грант был к тому времени уже мертв.

– Ну, честно говоря, это был я, – сказал Джон. – Не знал, что кто-то видел меня, а то рассказал бы об этом раньше.

Я притормозил у светофора и включил мигалку.

– Ты ходил туда в ту ночь, когда исчезла Эйприл?

– Я подумал, что она может быть у Алана – мы немного повздорили. Но когда я пришел туда, свет в окнах не горел. А мне не хотелось устраивать сцену. Если Эйприл хотела провести там ночь, почему бы и нет?

Сменился сигнал светофора, и я свернул к безрадостному жилищу Оскара Фрицманна.

– Мы держим в гараже всякий старый хлам. Я подумал, что надо бы отнести домой кое-какие старые фотографии, увеличенные портреты Эйприл. Я вошел в гараж, но портреты оказались слишком тяжелыми и громоздкими, чтобы я мог отнести их, да и сама идея вдруг показалась мне сумасшедшей, когда я увидел их перед собой. – Нерв под глазом Джона по-прежнему дергался, он прижал его двумя пальцами, словно желая поставить на место.

– А я думал, что это имело какое-то отношение к ее «мерседесу», – сказал я.

– Машина скорее всего уже где-нибудь в Мексике.

Чисто по привычке я взглянул в зеркало заднего вида. Машины Фрицманна нигде не было видно. Я остановил машину перед желтой бетонной тюрьмой.

Джон положил руку на дверную ручку.

– Мне кажется, мы делаем ошибку, – сказал я. – Ты только разозлишь старика. Он не скажет тебе ничего из того, что ты хочешь услышать.

Джон попытался ответить мне взглядом все знающего и понимающего человека, но нерв у него под глазом по-прежнему дергался.

– Неприятно говорить тебе это, но ты знаешь далеко не все, – Джон наклонился ко мне, буквально впившись глазами в мои глаза. – Уж можешь мне поверить, Тим.

– Это касается Франклина Бачелора? – спросил я.

Джон застыл, поднеся руку к выступу на куртке, потом медленно перенес ее с рукоятки револьвера обратно на ручку двери. Глаза его были словно каменными.

– Ведь прошлой ночью ты не досказал мне конец истории.

Джон открыл рот, и глаза его вдруг быстро забегали. Он был похож на попавшего в ловушку зверя.

– Ты не должен говорить об этом.

– Неважно, случилось это на самом деле или нет, – сказал я. – Это ведь было во Вьетнаме. Я просто хочу знать конец истории. Бачелор убил собственных людей? – Глаза Джона остановились. – И ты знал это. Ты знал, что он уже сбежал. Ты знал, что везешь с собой не Бачелора, а Беннингтона. Удивительно, как это ты не пристрелил его на пути в Кэмп Крэнделл и не сказал потом, что он пытался убежать. – И тут я вдруг понял, почему он привез с собой Беннингтона. – А Джед Чэмпион, очевидно, понимал все не так хорошо, как ты. Он действительно думал, что Беннингтон – это Бачелор.

– Я пришел туда на два дня раньше Джеда, – тихо сказал Джон. – Под конец я двигался гораздо быстрее, чем он. Я почувствовал запах трупов за несколько часов до того, как добрался до лагеря. Трупов и... вареного мяса. Трупы валялись по всему лагерю. То здесь, то там попадались небольшие костры. А Беннингтон просто сидел на земле. Он сжигал трупы – или пытался сжечь.

– Он ел их?

Джон ошеломленно смотрел на меня несколько секунд.

– Только не тех, кого сжигал.

– А как насчет жены Бачелора? Ее череп был на заднем сиденье твоего «джипа».

– Он перерезал ей горло и снял с нее скальп. Оставшиеся волосы висели над огромной дырой. А потом помыл и красиво одел.

– Это сделал Бачелор, – задумчиво произнес я.

– Он принес ее в жертву. Беннингтон еще варил мясо, снятое с ее костей, когда я добрался до лагеря.

– И ты съел немного ее мяса.

Джон молчал.

– Ты знал, что Бачелор поступил бы именно так.

– Он уже сделал это.

– Ты был в царстве богов, – сказал я.

Джон смотрел на меня безжизненными глазами, ничего не говоря. Впрочем, слов и не требовалось.

– Ты знаешь, что случилось с Бачелором?

– Какие-то десантники нашли его тело неподалеку от демилитаризованной зоны. – Теперь глаза его вызывающе сверкали.

– Твое тело кто-то тоже нашел. Я просто спрашиваю.

– С кем ты говорил?

– Слышал когда-нибудь о полковнике по фамилии Раннел?

Джон удивленно заморгал.

– Этот напыщенный осел со склада в Кэмп Крэнделл? Но как ты умудрился встретиться с Раннелом?

– Это было очень давно, – сказал я. – Встреча ветеранов или что-то в этом роде.

– Встречи ветеранов – для полотен бездарных художников, – Рэнсом открыл дверцу и, выйдя из машины, полез под куртку, чтобы подтянуть джинсы. Затем он одернул куртку. Джон явно обрел утраченный было контроль над собой.

– Позволь мне заняться этим делом, – сказал он.

8

Рэнсом поспешил по засохшей лужайке к дому Фрицманна, словно убегая от всего того, что только что мне рассказал.

На пороге я поравнялся с ним, но он укоризненно взглянул на меня, и я отступил на шаг назад. Подняв плечи, Джон нажал на кнопку звонка. У меня появилось вдруг нехорошее предчувствие. Мы вот-вот совершим чудовищную ошибку, последствия которой будут ужасны.

– Расслабься, – посоветовал я Джону, и плечи его опустились.

Со своего места за спиной Джона я видел только, как открылась входная дверь.

– Вы хотели видеть меня? – голос Фрицманна звучал немного устало.

– Вы – Оскар Фрицманн?

Старик ничего не ответил. Он открыл дверь пошире, так что Джон вынужден был отступить на шаг назад. Лицо Фрицманна было по-прежнему спрятано от меня. На нем был темно-синий спортивный костюм, напоминавший костюмы Рэнсомов, только изрядно утративший форму от частых стирок в машине. Босые ноги Фрицманна с тяжелыми квадратными ступнями были покрыты вздувшимися синими венами.

– Мы хотели бы войти, – сказал Джон.

Посмотрев через плечо Рэнсома, Фрицманн увидел меня. Он опустил голову и стал похож на быка.

– Кто вы такой – телохранитель этого парня? – спросил он. – Мне нечего вам сказать.

Джон резко схватил дверь, помешав Фрицманну захлопнуть ее у нас перед носом.

– Вам лучше подружиться с нами, мистер Фрицманн, – сказал он. – Так будет проще для всех.

Фрицманн несказанно удивил меня, растерянно попятившись от двери. Джон вошел внутрь, а я последовал за ним в гостиную желтого домика. Фрицманн обошел вокруг прямоугольного деревянного стала и остановился возле кресла с откидывающейся спинкой. На стене висели часы с кукушкой, но не было видно ни одной картины. Возле окошка в кухню стоял потертый зеленый диванчик, по другую сторону от него – кресло-качалка.

– Здесь нет никого, кроме меня, – сказал Фрицманн. – Нет необходимости переворачивать дом вверх дном.

– Все, что нам нужно, это информация, – заверил его Джон.

– Ах, вот почему вы захватили с собой револьвер! Вам нужна информация. – Страх оставил его, и я снова увидел на лице старика смешанное выражение отвращения и презрения. Оказывается, чтобы войти, Джон показал ему рукоятку револьвера. Старик уселся в кресло, переводя взгляд с меня на Джона.

Я посмотрел на вензель на спинке кресла-качалки. Вокруг номера 25 были написаны слова «Бумажная компания Совилла» и нарисован причудливый цветочный орнамент.

– Расскажите мне об «Элви», Оскар, – сказал Джон. Он стоял примерно в четырех футах от старика.

– Желаю успеха.

– Кто управляет компанией? Чем она занимается?

– Ни малейшего понятия.

– Расскажите мне об Уильяме Фрицманне. Расскажите мне о баре «Зеленая женщина».

В глазах старика мелькнул странный огонь.

– Нет никакого Уильяма Фрицманна, – сказал он, наклоняясь вперед и сцепляя перед собой руки.

Джон сделал шаг назад, залез под куртку и вытащил пистолет. Он был не очень похож на стрелка, но все же нацелил оружие старику в грудь. Фрицманн вздохнул и закусил нижнюю губу.

– Это интересно, – сказал Джон. – Объясните мне.

– А что тут объяснять? Если и существовал когда-то человек с таким именем, то теперь он мертв. – Фрицманн смотрел прямо в дуло пистолета.

– Он мертв, – повторил Джон.

Оторвав взгляд от пистолета, Фрицманн взглянул ему в лицо. Он не выглядел больше ни сердитым, ни испуганным.

– Люди вроде вас должны оставаться на Ливермор, там их настоящее место.

Джон опустил пистолет.

– А как насчет бара «Зеленая женщина»?

– Был когда-то весьма злачным местечком, – Фрицманн выпрямился. – Но я не хочу много говорить об этом. – Джон снова поднял пистолет, на этот раз целясь собеседнику в живот. – Я не хочу ни о чем говорить с вами двумя, – Фрицманн встал и сделал шаг вперед. Джон отступил. Я вскочил с кресла-качалки, на которое успел присесть. – У тебя не хватит пороху выстрелить в меня, ты, кусок дерьма.

Он сделал еще шаг вперед. Джон вскинул пистолет, и из ствола вылетел сноп желтого пламени. У меня тут же заложило уши. Между Джоном и Фрицманном поднимался белый дымок. Я ждал, когда Фрицманн упадет, но вместо этого он стоял неподвижно, глядя на ствол пистолета. Потом медленно обернулся и посмотрел на дыру размером с бейсбольный мяч, видневшуюся в стене над креслом.

– Стой где стоишь, – приказал Джон, поддерживая левой рукой запястье правой. У меня по-прежнему звенело в ушах, и голос его казался совсем тонким. – И не говори никому, что мы приходили сюда. – Джон сделал шаг назад, целясь в голову старика. – Слышишь меня? Ты никогда нас не видел.

Фрицманн медленно поднял руки.

Джон попятился к двери, а я прошел мимо него и вышел наружу.

Жара окутала меня, словно горячее влажное покрывало. Я слышал, как Джон говорит:

– И скажи человеку в синем «лексусе», что с ним будет покончено. – Мне захотелось схватить этого чертова импровизатора за ремень брюк и вышвырнуть на улицу. Пока что никто не выглянул на шум выстрела. По улице проехали мимо две машины. У меня по-прежнему гудело в голове.

Джон задом вышел из двери, держа обеими руками оружие. Оказавшись снаружи, он опустил руки и побежал к машине. Выругавшись, я вскочил в машину одновременно с ним и быстро вставил ключ в замок зажигания.

– Давай, давай, – кричал Джон.

Я надавил на педаль акселератора.

– Дави, дави! – настаивал Джон.

– Да давлю я, – огрызнулся я.

Машина начала набирать скорость, но казалось, что она движется чудовищно медленно. Фрицманн уже шел, набычившись, по своей засохшей лужайке в нашу сторону.

«Понтиак» закачало, словно лодку, он резко дернулся вперед. Под оглушительный визг резины, я свернул за угол.

– Слава Богу! – воскликнул Джон. Он откинулся на спинку переднего сиденья, все еще держа в руке револьвер. – Ты видел это? Негодяй похолодел от ужаса, правда? – Рэнсом рассмеялся. – Он пошел на меня, а я поднял пушку и – БУМ! Вот так вот!

– Я бы с удовольствием пристрелил тебя, – сказал я.

– Не дури, все было отлично, – не замолкал Джон. – Видел огонь? Видел дым?

– Ты действительно хотел выстрелить? – Я несколько раз свернул направо-налево, готовясь услышать позади вой сирен.

– Конечно. Конечно, хотел. Этот старый мерзавец не верил, что я это сделаю. Я должен был его остановить, разве нет? Как еще я мог показать ему, что отвечаю за свои слова?

– Дать бы тебе хотя бы рукояткой по башке! – воскликнул я.

– Знаешь, кем был этот монстр раньше? Судя по виду, он привык разрывать людей пополам голыми руками.

– Он проработал двадцать пять лет на бумажной фабрике, – сказал я. – Когда уходил на пенсию, она подарили ему кресло-качалку.

Джон продолжал вертеть в руках револьвер, восхищаясь собственной храбростью.

Я снова повернул и увидел в нескольких кварталах впереди Тевтония-авеню.

– Как ты думаешь, почему он сказал, что наше настоящее место на Ливермор-авеню?

– Не обижайся, но это не самая высококлассная часть города.

Я не произнес больше ни слова, пока мы не оказались в Эли-плейс.

И меня заставило заговорить вовсе не прощение, а шок. Перед домом Джона стояла полицейская машина.

– Он записал твой номер, – сказал я.

– Черт! – выругался Джон. Он нагнулся, и я услышал, как пистолет упал под сиденье. – Не останавливайся.

Но было поздно. Дверца полицейской машины распахнулась, и оттуда показались сначала длинные ноги в синих форменных штанах а затем и все тело полицейского, который с трудом помещался в кабине. Сонни Беренджер стоял и ждал, пока мы остановимся возле него.

– Отрицай все, – сказал Джон. – Это наш единственный шанс.

Я вылез и кабины, сильно нервничая, так как прекрасно понимал, что Сонни не обманешь таким образом. Он стоял у патрульной машины, холодно глядя в нашу сторону.

– Привет, Сонни, – сказал я, и взгляд его сделался еще более тяжелым. Я вспомнил, что у Сонни есть весьма веские основания недолюбливать меня.

Он перевел глаза с меня на Джона и спросил:

– Где?

Джон, не сдержавшись, быстро оглянулся на «понтиак».

– У вас в машине?

– На все есть свои причины, – сказал Джон. – Не упадите, когда услышите нашу версию событий.

– Отдайте его, пожалуйста, мне. Сержант Хоган хочет получить его сегодня.

Джон уже пошел было к машине, но когда до него дошел смысл последней фразы Сонни, резко остановился.

– А я разве сказал, что это в машине?

– Что хочет получить сегодня сержант Хоган? – спросил я.

Сонни удивленно посмотрел на Джона, затем на меня.

– Старое дело. Не могли бы вы принести его мне, сэр, где бы оно ни находилось?

– А, – сказал Джон. – Ну да. Ты ведь видел его вчера вечером, да, Тим?

Сонни снова перевел взгляд на меня.

– Подождите здесь, – сказал я, направляясь к дому. Джон последовал за мной. Я ждал, пока он справится с замком. Сонни сложил руки на груди и каким-то непостижимым образом умудрился опереться о машину, не складываясь при этом пополам.

Как только мы вошли внутрь, Джон расхохотался. Я еще не видел его таким счастливым за время своего пребывания в Миллхейвене.

– После своей прочувствованной речи о том, что надо все отрицать, ты чуть было сам не отдал ему револьвер, – заметил я.

– Можешь мне поверить, в последний момент я бы что-нибудь придумал. – Мы стали подниматься по лестнице. – Жаль, что Хоган не подождал еще пару часов, прежде чем прислать за делом этого малышку Хью. Я хотел взглянуть на бумаги.

– Ты по-прежнему можешь это сделать, – сказал я. – Я сделал копию.

Джон поднялся со мной на третий этаж и постоял в дверях, пока я лазил под диван и доставал оттуда чемоданчик. Стерев ладонью пыль, я открыл чемоданчик, достал из него копию дела и передал ее Джону.

Он подмигнул мне.

– Пока я буду читать все это, почему бы тебе не съездить проведать Алана?

Сонни по-прежнему стоял, прислонившись к машине, когда я закрыл за собой дверь дома. Его неподвижность ясно давала понять, что я не заслуживаю даже того, чтобы Сонни пошевелился. Когда я протянул ему чемоданчик, Сонни выпрямился и взял его у меня, не сделав ни одного лишнего движения.

– Поблагодарите от меня Пола Фонтейна, хорошо?

Ничего не ответив, Сонни забрался в патрульную машину, положил чемоданчик на кресло рядом с собой и включил зажигание.

– В конечном счете, – сказал я, – вы оказали всем нам большую услугу, поговорив со мной в тот день.

Он посмотрел на меня так, словно я нахожусь на расстоянии в тысячу миль.

– Я считаю себя обязанным вам, – сказал я. – И постараюсь когда-нибудь расплатиться.

Лишь на одно короткое мгновение выражение глаз Сонни едва заметно изменилось. Затем машина рванула с места и вскоре исчезла за углом.

9

Стараясь говорить как можно тише, Элайза Морган проводила меня в гостиную.

– Я только что усадила его с ленчем перед телевизором. На четвертом канале пресс-шоу, а в перерывах показывают репортажи о марше протеста.

– Так вот куда подевались все репортеры.

– Хотите ленч? Грибной суп и сэндвич с куриным салатом. О, вот и он.

В коридоре уже грохотал бас Алана.

– Что, черт возьми, происходит?

– Я голоден, – сказал я Элайзе. – И с удовольствием позавтракаю.

Я последовал за Элайзой в гостиную. Алан сидел перед маленьким цветным телевизором на стойке с колесиками, держа на коленях поднос с едой, который чуть не опрокинул, когда обернулся на звук моих шагов.

– А, Тим, – сказал он. – Хорошо. Жаль было бы, если бы ты это пропустил.

Я присел рядом, стараясь не перевернуть его поднос, на котором вместе с плошкой супа и тарелкой с остатками сэндвича стояла вазочка с розовым бутоном. Поверх белоснежной сорочки и темно-красного галстука лежала белая салфетка. Алан наклонился к моему уху.

– Видел эту женщину? Элайзу. У тебя не может ничего с ней быть. Она – моя.

– Я рад, что она вам нравится.

– Шикарная женщина.

Я кивнул. Откинувшись на спинку, Алан посмотрел на свой суп. Джеффри Боу, Изабель Арчер, Джо Раддлер и три репортера, которых я не узнал, сидели за круглым столом перед Джимбо.

– ...Необыкновенно большое количество зверских убийств в городе такого размера, – ворковала Изабель. – И я удивлена, увидев выступление Ардена Васса на похоронах женщины, убийство которой могло бы считаться нераскрытым до сих пор, если бы не...

– Если бы не что! – завопил Джо Раддлер. – Не надо затыкать самой себе рот!

– ...если бы не удивительная готовность некоторых моих коллег верить всему, что им говорят, – закончила фразу Изабель.

Элайза Морган принесла мне точно такой же поднос, как у Алана, только без вазы с цветком. От супа поднимался аромат свежих грибов.

– Если захотите, там есть еще, – она села в кресло возле Алана.

Джимбо отчаянно пытался восстановить контроль над ситуацией в студии.

– Если вам не нравится здесь, мисс Арчер, – грохотал Джо Раддлер. – Попробуйте сделать карьеру в России, посмотрим, надолго ли вас хватит.

– Мне кажется, это интересно представить себе, Изабель, – сказал Джо Раддлер, но не стал развивать эту мысль.

– О, нам всем приятно представить это! – не унимался Раддлер.

– Мисс Арчер, – вмешался в разговор Джимбо – В условиях волнений в городе не кажется ли вам несколько безответственным продолжать критиковать....

– Безусловно! – вопил Раддлер.

– Мне кажется безответственным этого не делать, – ответила Изабель.

– Я застрелился бы на месте, если бы это помогло защитить хоть одного хорошего полицейского! – витийствовал Раддлер.

– Очень интересная мысль, – с улыбкой произнесла Изабель. – Даже если оставить на время разговор о двух нераскрытых убийствах «Голубой розы», остается еще убийство Фрэнка Уолдо, местного бизнесмена с весьма интересной репутацией.

– Мне кажется, вы отклоняетесь от темы, Изабель.

– Мы уберем их отсюда! Мы всегда так делаем!

– Мы всегда кого-нибудь убираем, – вставила Изабель, улыбнувшись облачку дыма, выпущенного Джеффри Боу.

– Кого? – спросил я. – О ком это они?

– Вы поели, Алан? – Элайза встала, чтобы убрать его поднос.

– О каком убийстве они говорят?

– Убили человека по фамилии Уолдо, – ответила Элайза, возвращаясь в комнату. – Я читала об этом в «Леджер» на одной из последних страниц.

– Его нашли на Ливермор-авеню? Перед баром под названием «Часы досуга»?

– Мне кажется, его тело обнаружили в аэропорту. Хотите посмотреть газету?

Я дошел сегодня утром только до статьи про пожар в Элм-хилл. И сказал, что с удовольствием просмотрю газету. Элайза снова вышла из комнаты и принесла мне сложенную пополам вторую секцию.

Расчлененный труп Фрэнсиса (Фрэнки) Уолдо, владельца и президента компании «Оптовая торговля мясом Айдахо», нашли в гараже «форда галакси», припаркованного на долгосрочной стоянке аэропорта Миллхейвена около трех часов утра. Служитель аэропорта заметил кровь, сочащуюся из багажника. Согласно сообщению полиции, Уолдо собирались в ближайшее время предъявить обвинение.

Интересно, что такое сказал этому человеку Билли Риц, от чего он выглядел таким счастливым, и что потом разладилось в их соглашении?

– О, Тим, ты, кажется, интересовался этими записями Эйприл? По поводу моста? Ну того, связанного с убийствами «Голубой розы».

– Они здесь? – спросил я.

Алан кивнул.

– Эйприл обычно работала в моей столовой. Думаю, Джон просто не разрешал ей работать дома. Но она всегда могла сказать ему, что идет навестить отца.

Я вспомнил покрытые пылью бумаги на столе в столовой Алана.

– Я просто забыл об этом, – продолжал старик. – А уборщица, которая сюда приходила, должно быть, решила, что это мои бумаги. Поэтому она подняла их, вытерла пыль и положила обратно. Элайза спросила меня вчера, что это за бумаги.

– Я принесу их вам, если хотите, – сказала Элайза. – Вам достаточно еды?

– Да, все было очень вкусно, – сказал я, передавая ей поднос.

Через несколько секунд Элайза вернулась с крафтовым конвертом в руках.

10

Рукопись была вовсе не хронологическим перечислением убийств «Голубой розы», как можно было предположить, зная о том, какие книги пишут обычно биржевые маклеры. Но в манускрипте Эйприл Рэнсом царило такое смешение различных жанров, что его никак нельзя было назвать одним словом.

«Проект моста» – действительно было название рукописи, а не просто удобное обозначение занятия Эйприл. Эйприл наверняка хотела сказать этим названием, что книга сама по себе является как бы мостом – между историческими изысканиями и журналистикой между событием и местом действия, между ею самой и мальчиком на картине под названием «Можжевеловый куст», между читателем и Уильямом Дэмроком. Она выбрала для книги эпиграф из Харга Крейна.

Хотя нити стелются по земле,

Тропинка, ведущая вверх, ведет к свету

Словно все нити сходятся к богу.

Эйприл начала работу с изучения моста на Горацио-стрит. В восемьсот семьдесят пятом году один гражданин пожаловался на страницах «Леджер» на то, что мост, соединяющий Горацио-стрит с западным берегом Миллхейвен-ривер, является переносчиком заразы и криминала в здоровые части города. Один из общественных лидеров отзывался об этом мосте как об «этом ужасе, заменившем старого доброго паромщика». Сразу же после своего создания мост стал местом ужасного преступления – изнасилования едущего в экипаже ребенка дикарем, скакавшим рядом на лошади. Мужчина перепрыгнул в экипаж, выхватил у кормилицы ребенка и снова вскочил на коня, бегущего рядом. Через два дня трупик ребенка обнаружили на импровизированном алтаре в подвале «Зеленой женщины». Преступника так и не нашли.

Эйприл раскопала даже старую историю о человеке с изорванными белыми крыльями, найденном бандой местных подростков, которые забили его камнями, передразнивая стоны несчастного. Я тоже натыкался когда-то на эту историю, но Эйприл сумела разыскать пересказ этой легенды в газетах и отнесла ее ко времени эпидемии гриппа, уничтожившей около трети ирландского населения, жившего когда-то вдоль моста. Одновременно она сообщала, что упоминания о человеке по имени М. Ангел, встречаются в полицейских отчетах за девятьсот одиннадцатый год – он умер, после того как его избили камнями, и был похоронен на старом поле для гольфа (через которое проходила теперь одна из секций шоссе, ведущего с востока на запад города).

Бар «Зеленая женщина», бывший раньше домиком паромщика также часто упоминался в отчетах полиции за конец девятнадцатого – начало двадцатого века, не считая пьяных драк, поножовщины и перестрелок, которые были в то время обычным явлением в заведениях подобного рода. «Зеленая женщина» считалась неформальным штабом «Фонарщиков» – одной из самых свирепых в городе банд. Говорили, что вожаками этой банды были люди, убившие в детстве М. Ангела. Они организовывали убийства и ограбления и, по слухам.

контролировали даже криминальную жизнь Милуоки и Чикаго. В четырнадцатом году бар сгорел дотла во время весьма подозрительного пожара, в котором погибли человек пять лидеров «Фонарщиков». Оставшиеся двое перешли к более мирным занятиям – купили себе дома на Истерн Шор-драйв и стали видными политическими деятелями Миллхейвена.

Именно со ступенек отстроенной заново «Зеленой женщины» уволенный с работы клерк стрелял и ранил Теодора Рузвельта, и психопат, стрелявший в Эйзенхауэра, но промахнувшийся, тоже выступил с пистолетом из глубины «Зеленой женщины».

Бог, к которому вели, по мнению Эйприл, все нити, яснее всего проявил свою волю через жизнь Уильяма Дэмрока, названного при рождении Карлосом Розарио. Ребенком его принесла к мосту на Горацио-стрит мать, которую настиг здесь ее убийца.

В течение нескольких недель после того, как обнаружили на берегу реки мертвую мать и живого ребенка, возродилась легенда о побитом камнями ангеле, видоизменившаяся, чтобы соответствовать обстоятельствам смерти Кармен Розарио. На этот раз ангел был не немощным стариком, а здоровым мужчиной с золотистыми волосами, развевавшимися на февральском ветру. И на этот раз убивали не его – убивал он.

Откуда Эйприл могла узнать о возвращении старой легенды? На следующее утро после обнаружения полузамерзшего младенца две городские церкви – методистская на Матиас-авеню и пресвитерианская – объявили о проповедях, называвшихся соответственно «Ангел смерти, погонщик мертвых» и «Возвращение Ариеля». Редакторская статья в «Леджер» советовала читателям газеты помнить, что у всех преступлений есть человеческие, а вовсе не сверхъестественные виновники.

Через три недели после смерти его матери, найденного ребенка передали в первый из серии сиротских домов и приютов, приведших его через пять лет к Хайнцу Штенмицу, недавно женившемуся молодому мяснику, открывшему магазин рядом со своим домом на Маффин-стрит в районе Миллхейвена, известном под названием Пигтаун.

В тот период своей жизни, писала Эйприл, Штенмиц был потрясающей фигурой, мужчиной с длинными белокурыми волосами и светлой бородой, напоминавшим немного Иисуса Христа. Тем более что по воскресеньям он вел службы в неформальной церкви. Много лет спустя, когда мясника судили за изнасилование малолетних мальчиков, это ставили ему в заслугу. Он обычно искал своих последователей в поездах и на автобусных остановках, при этом уделял особое внимание испуганным и обиженным судьбой иммигрантам из Центральной и Южной Америки, мучимым бедностью и плохим знанием английского языка.

11

Эйприл Рэнсом тонко подводила читателя к мысли, что это Хайнц Штенмиц убил мать Уильяма Дэмрока. Она верила, что это его развевающиеся по ветру волосы напомнили пьяным свидетелям происшествия легенду о побитом камнями ангеле.

Подняв глаза от рукописи, я увидел, что задремавший было Алан проснулся. Сложив руки на животе, он поднял подбородок – глаза его были ясными, в них сквозило любопытство.

– Тебе нравится? – спросил он.

– Очень необычно, – сказал я. – Жаль, что ей так и не пришлось закончить работу. Я не понимаю, как Эйприл удалось добыть эту информацию.

– Профессионализм. И, в конце концов, она ведь была моей дочерью.

– Очень хотелось бы прочитать эту работу целиком, – сказал я.

– Держи это у себя, сколько захочешь, – сказал Алан. – Я все равно не смогу это прочитать.

Слова Алана привели меня в состояние легкого шока. Он не мог прочитать манускрипт, а это означало, что Алан вообще не может больше читать. Я повернулся к телевизору, чтобы скрыть охватившее меня вдруг отчаяние. По телевизору показывали вид на Иллинойс-авеню. Люди стояли вдоль тротуаров в колоннах по двое, по трое, выкрикивая что-то вслед за человеком, вопящим в мегафон.

– О, Боже мой! – воскликнул я, поглядев на часы. – Мне надо повидаться с Джоном.

Я встал и собрался уходить.

– Я знал, что это будет здорово, – сказал мне вслед Алан.

Часть десятая

Уильям Фрицманн

1

Рэнсом поприветствовал меня кивком головы и прошел в гостиную, чтобы выключить телевизор, который показывал все то же шествие по Иллинойс-авеню, которое я видел только что в доме Алана. Книги были сдвинуты к самому краю кофейного столика, на котором были разложены листы из дела Дэмрока. Зеленая куртка была небрежно брошена на спинку дивана. Как раз перед тем, как Джон выключил телевизор, на экране появилась Изабель Арчер и с придыханием произнесла, поднеся микрофон к губам:

– Все готово для событий, подобных которым наш город не видел со времен борьбы за гражданские права и которые почти наверняка приведут к дальнейшей конфронтации. Напряженность в городе нарастает, гражданские и религиозные лидеры требуют...

На этом месте экран погас.

– Я думал, ты приедешь пораньше, – сказал Джон. И тут заметил папку у меня под мышкой. – Что это? Еще одна часть дела?

Я положил папку рядом с телефоном.

– Рукопись Эйприл была все это время в доме Алана.

Джон взял с дивана и накинул на плечи зеленую куртку.

– Ты наверняка уже просмотрел ее.

– Конечно, – кивнул я, открывая конец рукописи. До сих пор я просмотрел только первую четверть «проекта моста», и мне стало вдруг интересно, какой была последняя фраза, написанная Эйприл. Наверху листа проглядывали какие-то буквы. Я поднял его, чтобы разглядеть повнимательнее. Это был личный бланк Эйприл с указанием имени и адреса. Письмо было написано три месяца назад на им? шефа полиции Ардена Васса.

Джон вышел из гостиной, поправляя куртку.

В письме объяснялось, что Эйприл Рэнсом пишет работу об убийствах «Голубой розы», имевших место сорок лет назад, и надеется, что Васс позволит ей изучить полицейские отчеты об этих делах. Я взял из стопки следующий листок. Опять письмо, написанное спустя две недели после первого, где выражались те же самые пожелания, но уже в куда более настойчивых выражениях.

Затем шло письмо на имя сержанта Майкла Хогана, написанное через пять дней после последнего письма Вассу. Эйприл спрашивала, не поможет ли сержант в ее изысканиях. Арден Васс не ответил ни на одно из ее писем, и, если сержант заинтересуется этой волнующей страничкой истории Миллхейвена, она будет очень благодарна за помощь.

Затем – еще одно письмо Майклу Хогану, где автор извиняется за свои дурные манеры, но надеется загладить вину, самостоятельно раскопав в хранилище папку со старым делом.

– Хоган знал, что Эйприл интересовалась убийствами «Голубой розы», – сказал я Джону, читающему письма через мое плечо.

Джон кивнул.

– И он не собирается распространяться на эту тему, не так ли?

Встав рядом, Джон перевернул следующий лист, который также оказался письмом. На этот раз Полу Фонтейну.

* * *

* * *

* * *

Уважаемый детектив Фонтейн!

Обращаюсь к вам, отчаявшись получить ответы от шефа полиции Васса и сержанта Майкла Хогана. Я – историк-любитель, чьи последние исследования касаются моста на Горацио-стрит и бара «Зеленая женщина». И среди других интересных тем, связанных с этими местами, произошедшие в пятидесятом году убийства «Голубой розы». Мне очень хотелось бы ознакомиться с этим делом, и я уже выражала готовность самостоятельно отыскать в хранилище папку.

Детектив Фонтейн, я пишу именно вам благодаря вашей репутации отличного следователя. Надеюсь, что вы поймете: я тоже веду своего рода расследование, предметом которого является прошлое. Буду очень благодарна, если вы хотя бы ответите на это письмо.

Ваша с надеждой

Эйприл Рэнсом.

– Она старалась заморочить ему голову, – сказал Джон. – «Ваша с надеждой» – да Эйприл никогда не произнесла бы такие слова.

– Тебе не кажется, что она вполне могла осмотреть бар «Зеленая женщина»?

Джон выпрямился и посмотрел мне в глаза.

– Мне кажется, что я не знаю ответа ни на один из твоих вопросов. Я ведь не знал даже, над чем работала Эйприл.

– Она тоже не совсем это знала, – сказал я. – Ведь это лишь отчасти историческое исследование.

– Она никак не могла остановиться на достигнутом! – сказал Джон, делая шаг в мою сторону. – В этом-то все и дело. Ей мало было быть звездой у «Барнетта», мало было писать те же статьи, которые пишут все, ей мало было... – Он осекся и мрачно посмотрел на лежавшую перед нами рукопись. – Ну что ж, давай попробуем добраться в нижний город, пока не начался этот чертов марш.

Едва оказавшись в машине, Джон нагнулся и полез под сиденье.

– О, нет, – воскликнул я.

– О, да, – сказал Джон, доставая револьвер. – Неприятно говорить об этом, но он может нам понадобиться.

– Тогда можешь на меня не рассчитывать.

– Хорошо, я пойду один. – Он откинулся на спинку, втянул живот и засунул револьвер за пояс брюк. Затем снова посмотрел на меня. – Я не думаю, что нам действительно понадобится револьвер, Тим. Но если мы встретим кого-то, не хочу чувствовать себя совсем беспомощным. Неужели тебе не интересно посмотреть на это место?

– Я кивнул.

– Но это ведь только для уверенности в себе.

Я завел машину, не сводя глаз с Джона.

– Как у Фрицманна?

– Я сделал ошибку, – Джон улыбнулся, а я выключил мотор. Джон поднял руки. – Нет, нет, я действительно считаю, что не должен был этого делать. Мне очень жаль. Поехали, Тим.

Я снова завел машину.

– Не делай так больше. Никогда.

Джон покачал головой, запахивая куртку поверх торчащей из-за пояса рукоятки.

– Но представь себе, что кто-нибудь войдет, когда мы будем там. Разве не лучше мы будем себя чувствовать, зная, что у нас есть револьвер?

– Если бы его держал в руках я – может быть.

Джон молча распахнул куртку, вынул из-за пояса револьвер и протянул его мне. Я положил его рядом на сиденье, чувствуя под бедром его неприятную твердость. Когда зажегся красный сигнал светофора, я взял револьвер и засунул с левой стороны за пояс. Снова зажегся зеленый, и я дернул машину с места.

– Зачем Алану понадобилось покупать пистолет?

Джон улыбнулся.

– Его купила отцу Эйприл. Она знала, что старик держит в доме кучу денег, несмотря на все ее усилия уговорить его положить их в банк. Думаю, она понимала, что, если кто-то проникнет в дом, Алану достаточно будет помахать пушкой, и грабитель убежит со всех ног.

– Если пистолет предназначался лишь для того, чтобы помахать им, не надо было покупать патроны.

– Она и не покупала. Просто велела отцу прицелиться в любого, кто проникнет в дом. Но в прошлом году, когда Эйприл не было в городе, Алан позвонил мне и устроил истерику по поводу того, что дочь не доверяет ему, а ведь он умеет обращаться с оружием лучше, чем я...

– Это правда? – Алан Брукнер не походил на человека, которому приходилось часто стрелять.

– Он достал меня – мучил до тех пор, пока я не отвез его в магазин, где он купил две коробки гильз. Не знаю, говорил ли он об этом Эйприл. Думаю, что нет.

Когда я ехал по Горацио-стрит, до нас донесся с находящейся на другом берегу Иллинойс-авеню шум – рокот толпы, выкрикиваемые в мегафон лозунги.

Я поглядел в ту сторону. Улица была забита людьми, некоторые несли плакаты и лозунги. Рядом ходил, таинственный, как рыцарь в доспехах, облаченный в шлем полицейский.

Дома в этой части Горацио-стрит выглядели заброшенными. В припаркованных машинах какие-то мужчины пили пиво и играли в карты.

– Ты просмотрел дело? – спросил я Джона.

– Забавно, да?

– Да, им даже не пришло в голову спросить, кого недавно уволили.

– Ты не заметил? Ну же! – Джон удивленно посмотрел на меня. – Кто был тем единственным человеком, с которым им надо было поговорить? Кто знал об отеле «Сент Элвин» больше, чем все остальные?

– Твой отец.

– Они говорили с моим отцом.

– Гленрой Брейкстоун? Но протокол его допроса тоже есть в деле.

– Ты не хочешь думать.

– Тогда скажи мне.

Джон посмотрел на меня с отвратительной хитрющей улыбкой.

– Там нет показаний знаменитого Боба Бандольера. Это не кажется тебе странным?

2

– Ты, должно быть, ошибаешься, – сказал я.

Джон скривился.

– Я уверен, что читал в деле про Боба Бандольера.

– Другие люди упоминали его время от времени в своих показаниях. Но он не работал в отеле в тот период, когда произошли убийства. Так что Дэмрок, вероятно, просто не вспомнил о нем.

Перед мостом я свернул влево, на Уотер-стрит. В сорока футах сидел на своем бетонном фундаменте бар «Зеленая женщина». На вензеле над входом удобно устроились голуби. Я медленно поехал вдоль левой стороны бара, потом свернул еще раз, и мы оказались на задворках. Над задней дверью виднелись два слуховых окошка. Мы с Рэнсомом осторожно закрыли двери, стараясь не хлопнуть ими. Марш протеста придвинулся ближе. Было слышно, как толпа скандирует «Справедливость для всех!», «Справедливость для всех!»

Я посмотрел поверх машины на бледное, безжизненное лицо Рэнсома.

– Может быть, кто-то вынул из дела эти страницы?

– Зачем?

– Чтобы их не увидела Эйприл. Чтобы их не увидели мы. Чтобы их не увидел никто.

– Давай попытаемся проникнуть внутрь, пока не кончился марш, – сказал Джон.

3

Джон открыл первую дверь и начал колдовать над ручкой второй.

Вытащив револьвер, я встал позади него. Рэнсом сражался с навесным железным замком. Я отстранил его и прижал к замку дуло револьвера.

– Не стоит, – Джон опустил ствол указательным пальцем. Затем он пошел к машине, открыл багажник и вернулся, неся ручку от домкрата. Я отступил назад, и Джон вставил ручку в дужку замка, нашел положение, в котором замок блокировал ее, и резко потянул за ручку вниз. Лицо его напряглось, под курткой проступали мускулы плеч, лицо покраснело. Я стал помогать ему, схватившись за другой конец ручки. Что-то вдруг тихонько щелкнуло – и дужка развалилась на две части.

Джона качнуло вперед, а я чуть было не упал на спину. Отшвырнув ручку, Джон вынул из петель сломанный замок и положил его рядом на бетонный пол.

– Чего ты ждешь? – спросил Джон.

Я толкнул дверь, и мы вошли в бар «Зеленая женщина».

4

Мы стояли практически в пустой комнате площадью около десяти квадратных футов. В дальнем конце виднелась ведущая наверх лестница. У стены напротив нас стоял огромный коричневый диван, обитый дерматином, а слева от меня – письменный стол. На полу лежал потертый зеленый ковер. Еще в стене напротив виднелась какая-то дверь. Джон закрыл входную дверь, и в комнате стало почти совсем темно.

– Это сюда Фрицманн вносил ящики из машины? – спросил Джон.

– Его машина стояла со стороны улицы, и была открыта передняя дверь.

Над головой у нас что-то хрустнуло, и мы как по команде подняли глаза к потолку.

– Давай ты посмотришь в той части дома, а я поднимусь по лестнице, – предложил Джон.

Я кивнул.

Рэнсом двинулся к лестнице, но вдруг остановился и повернулся ко мне. Я сразу понял, что у него на уме, вынул из-за пояса «кольт» и протянул ему.

Взяв пистолет, Джон снова двинулся к лестнице. Поставив ногу на первую ступеньку, он знаком показал мне, что пора начать осмотр.

Я прошел через пустой офис и открыл дверь в стене. Посреди следующей комнаты стоял длинный деревянный прилавок, а вдоль стен – деревянные столбики, на которых, очевидно, висели когда-то шкафы. Сломанные трубы, торчащие из стен, подводили когда-то газ к плитам. На дальнюю стену вдруг упал луч света – Джон Рэнсом открыл наверху скрипучую дверь.

Дверь, напоминавшая люк, вела в помещение бара. При каждом шаге из-под ног моих поднималась пыль.

Я стоял в дверях и разглядывал старый бар. Окно напротив было таким грязным, что казалось, будто за окном – мрачный, пасмурный ноябрь. Прямо передо мной виднелся конец старой стойки бара.

Справа были пустые кабинки, напоминавшие исповедальни в церквах семнадцатого века. Пол был покрыт толстым слоем пыли. Хорошо видны были следы, ведущие к кабинкам и обратно: маленькие ступни, длинные пальцы.

У меня возникло вдруг чувство, что я уже видел когда-то точно такую же пустоту. Я сделал еще шаг вперед, и это чувство усилилось. Вокруг меня точно раскололось время. Какая-то невнятная музыка, которую я слышал много раз, но никак не мог узнать, звучала у меня в голове. По телу вдруг пробежала дрожь.

Потом я понял, что в комнате есть кто-то еще, и похолодел от ужаса. Передо мной стоял на пыльном полу ребенок, смотревший настойчивым взглядом прямо мне в глаза. Вода, текущая под вязами на Ливермор-авеню, умирающие люди, вопящие посреди уже умерших. Я уже видел его однажды, очень давно.

А потом мне показалось, что другой мальчик, другой ребенок, стоит за первым, и что если этот ребенок дотронется до меня, я сам окажусь среди мертвых.

Райский сад, Царствие небесное.

Я сделал шаг вперед, и ребенок исчез.

Я сделал еще шаг в сторону окна. На полу виднелись два больших квадратных отпечатка, а рядом были разбросаны какие-то шарики, напоминавшие по виду изюм.

В кухне раздались тяжелые шаги.

– Там в стене наверху – дыра величиной с Небраску, – сообщил мне Рэнсом. – Нашел коробки?

– Их нету, – сказал я. У меня немного кружилась голова.

– Черт, – он встал за моей спиной. – Они явно были здесь. – Джон вздохнул. – Над этими коробками стали работать крысы – вот Фрицманн и увез их.

– Может быть... – я не продолжил фразу, и она прозвучала так, будто я был согласен с Рэнсомом. Не хотелось говорить ему, что коробки вполне могли унести отсюда из-за его жены.

– А это что – Джон заметил следы, ведущие к кабинкам и обратно. Пистолет дрогнул в его руке.

Я пошел по следам вслед за ним. Там, где кончалась очередная секция досок, мы обнаружили латунное кольцо, вмонтированное в круг.

– Люк, – сказал Джон. – Вполне возможно, в подвале кто-то есть.

Он потянул за кольцо, люк открылся, и под ним обнаружилась деревянная лестница, ведущая вниз, в темноту. Мне показалось, что я слышу запах крови. Я резко махнул головой – теперь пахло только землей и плесенью.

И это со мной тоже уже когда-то было. Ничто на свете не заставит меня спуститься в этот подвал.

– Ну что ж, не похоже, что там кто-то есть, но надо проверить.

– Там нет ничего, кроме... – я никак не мог придумать, что же должно обязательно быть в этом подвале.

Видимо, мой тон показался Джону немного странным, потому что он пристально посмотрел на меня и спросил:

– С тобой все в порядке?

Я сказал, что чувствую себя замечательно. Джон махнул револьвером вниз, в темноту.

– У тебя есть зажигалка или спички?

Я покачал головой.

Поставив револьвер на предохранитель, Джон нагнулся над люком и поставил ногу на вторую ступеньку. Затем, опираясь рукой о пол, он поставил вторую ногу на первую ступеньку и чуть было не полетел вниз. Положив револьвер на пол, он стал держаться обеими руками, спускаясь ступенька за ступенькой вниз. Когда плечи его были уже на уровне пола, он снова взял револьвер и стал спускаться дальше. Я услышал, как он выругался, ударившись обо что-то внизу.

В ноздри мне снова ударил запах крови. Я спросил Джона, видит ли он что-нибудь.

– Черт бы тебя побрал! – послышалось в ответ.

Я посмотрел на его редеющие волосы, покрывавшие розовую кожу головы. Джон держал пистолет на уровне живота. Возле одной из его ног стоял стул с зеленым пластиковым сиденьем. Об него он и ударился, сходя с лестницы.

– В противоположной стене два окна. Здесь внизу старый угольный желоб и куча разного другого дерьма. Подожди-ка, – Джон стал двигаться вглубь от лестницы.

Я наклонился над люком, потом оперся рукой о пол и сел, свесив ноги в пустоту.

Голос Джона доносился, словно он был за тысячу миль.

– Здесь они тоже держали какое-то время коробки. Я вижу... – Джон задел за что-то, что издало какой-то глухой и гулкий звук, словно пустая бочка. – Тим!

Мне очень не хотелось ставить ноги на ступеньки лестницы, но ноги двигались словно сами собой. Я перенес на них тяжесть своего тела и позволил им снести меня вниз.

– Спускайся же, черт побери!

Как только голова моя достигла уровня пола, я снова услышал запах крови.

Нога моя нащупала тот же стул, с которого чуть было не свалился Джон Рэнсом, я отшвырнул его в сторону и ступил на утрамбованную землю. Джон стоял примерно в тридцати футах спиной ко мне. Пыльное окно пропускало тонкий луч неяркого света, который падал на старый угольный желоб. Рядом действительно валялась пустая бочка. В нескольких футах виднелась груда мятого картона и бумажного мусора. Между мной и Джоном виднелся круг из кирпичей, отмечавший то место, где находился, вероятно, отопительный прибор, снабжавший здание теплом. Запах крови стал сильнее.

Джон взглянул через плечо, чтобы убедиться, что я спустился с лестницы.

Я подошел к нему, и он отступил в сторону.

В углу стояло, словно трон, старое кресло, испачканное черной краской. Краска была также на земле вокруг кресла. Я затаил дыхание. Краска блестела в лучах тусклого света. Я подошел к Джону и увидел, что он показывает стволом «кольта» на три куска толстой окровавленной веревки. Каждый из них был перерезан пополам.

– Здесь кого-то застрелили, – сказал Рэнсом, сверкнув в мою сторону белками глаз.

– Ни в кого тут не стреляли, – сказал я, удивляясь собственной рассудительности в такой момент. – Кто бы это ни был, его наверняка убили тем же ножом, которым перерезали веревки.

Джон нервно сглотнул слюну.

– Эйприл была зарезана, и Грант Хоффман тоже.

А также Арлетт Монаган, Джеймс Тредвелл, Монти Лиланд и Хайнц Штенмиц.

– Мне кажется, нам не надо рассказывать об этом полиции. А то придется объяснять, как мы здесь оказались.

– Надо подождать, пока найдется тело, – сказал я.

– Его уже нашли – того парня в машине у аэропорта.

– Охранник обнаружил его, потому что из багажника сочилась кровь, – напомнил я. – Убийца засунул его в багажник еще живым.

– Значит, здесь был убит кто-то другой?

Я кивнул.

– Что здесь, черт возьми, происходит?

– Не уверен, что по-прежнему хочу это знать, – сказал я, поворачиваясь спиной к кровавому трону.

– Господи, они ведь могут вернуться! – воскликнул Джон. – Почему мы стоим тут как истуканы? – Он двинулся к лестнице, бросая на меня через плечо косые взгляды. – Что ты делаешь?

Я направился к куче бумаги и картона в углу подвала.

– Ты сумасшедший? Они же могут вернуться!

– У тебя ведь есть пистолет, не так ли? – казалось, что слова, вылетающие у меня изо рта, не имеют никакого отношения к тому, что я чувствую.

Рэнсом ошеломленно посмотрел на меня, дошел до лестницы и начал подниматься. Он долез до верха как раз в тот момент, когда я дошел до кучи бумажного мусора. Джон сел на край люка и поднял ноги. Я слышал, как шаги его удаляются в сторону кухни.

На полу под грудой картона и рваной бумаги виднелись отпечатки двух коробок. Крысы оставили почти нетронутым их содержимое.

Я стал пристально вглядываться в лежащую передо мной массу. То здесь, то там на бумаге виднелись обрывки какого-то текста. Из задней части дома слышались нервные шаги Джона.

Я расправил один из бумажных листов, который был по сравнению с остальными более или менее целым. Подойдя к лестнице, я попытался разобрать почерк. У меня было почему-то такое чувство, что все это очень важно для меня. Сначала я увидел цифры – 5,77, затем еще несколько – 5-10, 120, 26. Джейн Райт. Со слезами на глазах, храброй улыбкой... обтягивающие джинсы, ковбойские сапоги, черная безрукавка. Белый мусор... Нет ни детей, ни мужа – на этом страница кончалась.

Я сложил листок пополам и засунул его в карман рубашки. Испугавшись, что Джон действительно может уехать без меня, я быстро взобрался по лестнице.

Джон нервно ходил снаружи, позвякивая ключами от машины и сжимая правой рукой «кольт». Он бросил – почти швырнул – мне ключи.

– Ты хоть знаешь, как близок был... – сказал он за дверью, подбирая сломанный замок и ручку от домкрата. Джон хотел сказать, что я был близок к тому, чтобы остаться в одиночестве внутри пустого здания. В нескольких кварталах к востоку от нас бесновалась толпа. Джон продел дужку замка в металлические петли. Он был в панике, я же чувствовал себя до странности спокойно. Все, что должно случиться, все равно случится. Уже случилось. Конечно, все придет к своему логическому концу – плохому или хорошему, но это уже ни в малейшей степени не зависело ни от меня, ни от Джона Рэнсома.

Когда я забрался в машину, Джон рассеянно барабанил пальцами по приборной панели. Я вывел машину из-за угла бара. Джон пытался смотреть одновременно в нескольких направлениях, словно за нами крались не меньше дюжины убийц с оружием наперевес.

– Ты сможешь выехать отсюда? – спросил Джон.

– Ты хочешь, чтобы я завез тебя домой? – спросил я.

– Что ты имеешь в виду?

– Я собираюсь в Элм-хилл, чтобы разыскать все-таки семейство Санчана.

Джон застонал с трагическим выражением лица.

– Но зачем тебе это?

Я сказал, что он прекрасно знает зачем.

– Нет, не знаю, – возразил Джон. – И считаю это пустой тратой времени.

– Я заброшу тебя на Эли-плейс.

Джон без сил откинулся на спинку сиденья. Я повернул у светофора на Горацио-стрит и поехал по мосту.

– Ну что ж, давай, прожигай мой бензин, – сказал Джон, покачав головой.

Прежде чем свернуть на шоссе восток-запад, я действительно остановился у бензозаправки и залил полный бак горючего.

5

Плам-Бэрроу-лейн пересекала Бейбери в том месте, где возвышалось над низенькими домишками большое серое здание в колониальном стиле, похожее скорее на адвокатскую контору, чем на жилой дом. После того, что мы увидели внутри бара, Элм-хилл казался уродливым и зловещим.

Дома с их именными табличками и огромными почтовыми ящиками смотрели на мир так же слепо, как заброшенные строения на Горацио-стрит. Вполне возможно, они были такими же пустыми. Двери гаражей с дистанционным управлением плотно впечатывались в асфальт подъездных дорожек. Наша машина была единственной на всей улице. А мы с Рэнсомом, возможно, единственными людьми на Элм-хилл.

– Ты хоть понимаешь, куда едешь? – спросил меня Джон.

Это было первое предложение, которое он произнес с тех пор, как милостиво разрешил мне тратить его бензин. Всю дорогу Джон молча смотрел в окно.

– Это их улица, – сказал я.

– Какое все одинаковое, – Джон решил перенести свой гнев на то, что нас окружало. Хотя, конечно, он был прав: все улицы на Элм-хилл действительно выглядели одинаково.

– Ненавижу эти тупые игрушечные городки! – продолжал Джон. – Они пишут на табличках собственные имена, чтобы не ошибиться домом, когда возвращаются поздно ночью. Знаешь, что мне не нравится во всем этом больше всего? Все такое грязное, как будто липкое.

– Я отвезу тебя домой и вернусь сюда один, – сказал я, и Джон тут же замолчал.

Из дальнего конца квартала дом Санчана выглядел почти неповрежденным. Женщина в джинсах и сером свитере засовывала картонную коробку в старый синий фургон «вольво», стоящий в гараже. На траве рядом с ней стоял высокий торшер с белым круглым абажуром. Короткие белые волосы женщины блестели на солнце.

Я остановил наш «понтиак» позади «вольво». Джон засунул пистолет под сиденье. Женщина отошла от фургона, взглянула на дом и направилась к нам. Когда я вышел из машины, она улыбнулась мне невеселой, слегка кривоватой улыбкой. Наверняка решив, что мы из страховой компании, она махнула рукой в сторону дома.

– Вот, сами видите, – женщина говорила с едва различимым европейским акцентом. – Все было бы не так плохо, но взрывом разрушило пол на всем пути в спальню.

Красота, о которой говорили ее бывшие соседи, еще угадывалась на лице этой женщины под копной белых волос. Она не пользовалась косметикой, а на подбородке виднелось пятнышко сажи. Вытерев руки о джинсы, она протянула правую мне.

– Было очень страшно, но сейчас уже все в порядке.

На пороге появился седой мужчина с копной густых волос и изможденным, худым лицом. Он нес в руках стопку сложенной одежды. Пообещав вернуться, чтобы переговорить с нами, он обошел вокруг фургона и положил свою стопку рядом с коробкой.

Джон подошел ко мне, и миссис Санчана стала показывать, что осталось от ее дома. Взрыв произошел со стороны кухни, и крыша обрушилась в результате пожара. У задней стены почерневшей гостиной стояла закопченная мебель. Кафельный пол был усыпан осколками стекла и фарфора. От руин исходил тяжелый запах горелой ткани и мокрой золы.

– Надеюсь, нам удастся спасти устоявшую часть дома, – сказал мистер Санчана. Он говорил с тем же акцентом, что и его жена. – А как вам кажется?

– Мне лучше объяснить все сразу, – сказал я, назвав свое имя. – Я оставил здесь вчера записку, в которой написал, что приезжал поговорить сюда о вашем бывшем соседе, Бобе Бандольере. Я понимаю, какое ужасное время вы сейчас переживаете, но буду очень благодарен, если вы все же найдете для меня время.

Мистер Санчана покачал головой и ушел примерно в середине моей речи, но его жена дослушала меня до конца.

– А как вы узнали, что мы жили с Бандольером в одном доме? – спросила она.

– Поговорил с Франком и Ханной Белнап.

– Тереза, – позвал ее с порога муж.

– Я нашла вашу записку, когда мы вернулись домой в десять часов, но решила, что звонить уже слишком поздно.

– Я буду благодарен за любую помощь, – сказал я. – Я понимаю, что навязываюсь, но...

Джон внимательно смотрел на пострадавший от пожара дом.

– У нас столько дел, – сказал муж Терезы. – Сейчас просто нет времени говорить об этом человеке.

– Вчера кто-то следовал за мной сюда из Миллхейвена, – сказал я Терезе. – Я едва успел разглядеть его. И когда прочитал сегодня утром о вашей трагедии, сразу же усомнился, был ли взрыв случайным.

– Что вы имеете в виду? – Мистер Санчана быстро подошел к жене. Волосы его напоминали металлическую щетку, а белки глаз были испещрены красными лопнувшими сосудами. – Только потому, что здесь побывали вы, кто-то проделал с нами эту чудовищную вещь? Это смешно! Кому это могло понадобиться?

Тереза несколько секунд стояла молча, потом повернулась к мужу.

– Ты говорил, что хочешь сделать перерыв.

– Сэр, – сказал Дэвид Санчана. – Мы не видели мистера Бандольера и не разговаривали с ним уже несколько десятилетий. – Он погрузил пальцы в свои жесткие волосы.

Тереза снова внимательно посмотрела на меня.

– Почему этот человек так интересует вас?

– Вы помните убийства «Голубой розы»? – ответил я вопросом на вопрос. И тут же заметил, как сузились ее зрачки. – Я ищу информацию, имеющую отношение к тем событиям, и в связи с отелем «Сент Элвин» всплыло имя Боба Бандольера.

– А кто вы такой – полицейский? Частный детектив?

– Я писатель, – сказал я. – Но это дело интересует меня по личным причинам. И моего друга тоже. – Я представил Джона, но Санчана едва взглянули на него.

– А по каким именно причинам это вас интересует?

Я никак не мог понять, что происходит. Дэвид и Тереза Санчана стояли напротив меня, причем у Дэвида было расстроенно-усталое выражение лица, словно он знал заранее все, что я могу ему сказать. Жена же его напоминала охотничью собаку, готовящуюся взять след.

Может быть, Дэвид Санчана знал, что я собираюсь сказать, но мне самому это было пока неизвестно.

– Когда-то давно я написал книгу об убийствах «Голубой розы», – сказал я. При этом Дэвид отвернулся, а Тереза нахмурилась. – Я следовал тому, что считал достоверными фактами, поэтому написал, что убийцей был тот самый детектив. Хотя и не знаю, верил ли в это когда-нибудь до конца. А примерно неделю назад мне позвонил мистер Рэнсом и сказал, что его жену чуть не убил человек, написавший над ее телом все те же слова – «Голубая роза».

– О, – сказала Тереза. – Примите мои соболезнования, мистер Рэнсом. Я читала об этом в газетах. Но разве ее убил не этот парнишка Драгонетт? – Она взглянула на мужа, лицо которого стало вдруг точно каменным.

Я объяснил ей все по поводу Уолтера Драгонетта.

– Мы ничем не можем вам помочь, – сказал Дэвид. Нахмурившись, Тереза повернулась к нему, а затем снова ко мне. Я по-прежнему не знал, что происходит, но понимал, что должен сказать что-то еще.

– У меня тоже есть личная причина интересоваться убийствами «Голубой розы». Этот же человек убил много лет назад мою сестру. Это произошло за пять дней до того, как нашли первую официально зарегистрированную жертву. И на том же самом месте.

Джон открыл было рот, но тут же закрыл его.

– Была маленькая девочка, – сказала Тереза. – Помнишь, Дэвид?

Он кивнул.

– Эйприл Андерхилл, – сказал я. – Ей было девять лет. И я хочу узнать, кто ее убил.

– Дэвид, эта девочка была его сестрой.

Дэвид пробормотал что-то по-немецки.

– В Элм-хилл есть место, куда я мог бы отвезти вас на чашечку кофе? – спросил я.

– В городском центре есть кофейня, – сказала Тереза. – Дэвид?

Он посмотрел на часы, потом опустил руку и стал внимательно, почти со страхом разглядывать мое лицо.

– Мы должны вернуться через час, чтобы встретиться с представителями страховой компании, – сказал он.

Жена коснулась его руки, и Дэвид едва заметно кивнул ей.

– Я только поставлю машину в гараж, – сказал он. – Тереза, загрузи в нее, пожалуйста, торшер.

Я двинулся было к лампе, но Дэвид остановил меня.

– Это сделает Тереза.

Он сел в машину, а Тереза улыбнулась мне и пошла загружать лампу. Дэвид медленно повел машину в гараж. Тереза засунула в кузов лампу и пошла за машиной. Они о чем-то пошептались, после того как Дэвид вылез из машины, затем направились ко мне. При этом Тереза не сводила глаз с моего лица.

Джон открыл перед ними заднюю дверцу «понтиака». Прежде чем забраться внутрь, Дэвид достал белый носовой платок и стер копоть с подбородка жены.

6

Словно сговорившись, Санчана ни разу ни упомянули ни убийств «Голубой розы», ни Боба Бандольера, пока мы ехали в машине. Тереза рассказывала, как полицейский явился, подобно сказочному герою, и спас их из огня и дыма.

– Мы обязаны этому человеку жизнью, и поэтому не делаем трагедию из того, что остались без дома. Правда, Дэвид?

Тереза явно задавала тон в этой семье.

– Конечно, – согласился с ней муж.

– Мы поживем в трейлере, пока не построим новый дом. Поставим его на лужайке и будем жить как цыгане.

– Обитателям Элм-хилл это очень понравится, – сказал Джон.

– А сейчас вы живете в гостинице? – поинтересовался я.

– Нет. У моей сестры. Она с мужем перебралась в Элм-хилл еще задолго до нас – поэтому и мы переехали сюда когда-то. Когда мы купили этот дом, он был единственным на всей улице. А кругом – поля.

Постепенно мы с Джоном узнали, что они приехали в Миллхейвен из Югославии, где сразу после женитьбы сдавали туристам комнаты, пока Дэвид учился в университете. Санчана перебрались в Америку перед самой войной. Дэвид выучился на бухгалтера и получил в конце концов работу в «Глакс корпорейшн».

– "Глакс корпорейшн"? – я вспомнил, как Тереза назвала Драгонетта парнишкой. – Тогда вы должны были знать Уолтера Драгонетта.

– Он пришел ко мне в отдел за год до того, как я ушел на пенсию, – сказал Дэвид. Мне не хотелось задавать ему вопросы, которые обычно задают в таких случаях человеку, лично знавшего ставшую известной личность. Джон, видимо, был того же мнения, потому что на несколько секунд в машине воцарилась тишина.

– Дэвид был потрясен, когда узнал обо всем, – нарушила молчание Тереза.

– Он нравился вам? – спросил я.

– Когда-то мне казалось, что Уолтер мне нравится, – он откашлялся. – У него были манеры воспитанного молодого человека. Но через три-четыре месяца у меня возникло такое ощущение, что Уолтер словно не существует. Тело его было здесь, он был безукоризненно вежлив, хорошо работал, хотя иногда задерживался, но в то же время словно отсутствовал.

Мы проехали мимо низенькой ратуши из красного кирпича. Вдали виднелся холм, давший название городку.

– Вам никогда не приходило в голову, что такие люди очень страдают? – спросила Тереза.

Вопрос ее показался эхом одной из моих собственных мыслей. Едва она заговорила, я знал, что согласен с ней.

– Нет, – сказал ее муж. – Он был неживой. А неживой человек не способен ничего чувствовать.

Я посмотрел на отражение Терезы в зеркале заднего вида. Она как раз повернулась к мужу, и ее изящный профиль был словно изображение на монете. Она нашла глазами в зеркале мои глаза. Я вдруг ощутил, что мы чувствуем одно и то же.

– О чем вы думаете, мистер Андерхилл?

Я отвел глаза, чтобы посмотреть на соседние машины, прежде чем свернуть на стоянку у маленького торгового центра.

– Мы видели часть допроса Драгонетта, – сказал я. – Он говорил, что его изнасиловал в детстве сосед. Так что он действительно много страдал в детстве.

– Это не оправдывает его, – сказал Дэвид.

– Конечно, нет, – вздохнула Тереза. – Не оправдывает.

Я поставил машину на стоянке, и Дэвид с Терезой обменялись несколькими репликами на том же самом языке, что и в гараже. Тогда мне казалось, что это немецкий, теперь же я знал, что они разговаривают по-югославски.

Мы вылезли из машины.

– Если содержание этого разговора носит интимный или секретный характер, – сказал Джон, – пожалуйста, сохраните его в тайне, но все же мне очень интересно, о чем это вы сейчас разговаривали.

– Мы... – Дэвид осекся и беспомощно поднял руки.

– Мой муж сказал, что, как ни ужасно, мы знали на своем веку двух убийц. Дело в том, что, когда мы жили над мистером Бандольером, он убил свою жену.

7

– Мы не знали, что делать, – продолжала Тереза. На столике перед нами дымились чашечки кофе. Мы с Терезой сидели у окна, выходящего на стоянку, а Джон и Дэвид – напротив друг друга. – Мы так боялись этого человека. Дэвид прав – он был как нацист, только подвизался не в политике, а в личной жизни. А мы так недавно жили в Америке, что думали, будто он может засадить нас в тюрьму, если мы обратимся в полицию. Мы жили в его доме, и мы не знали, какие права он имеет по отношению к нам.

– Он был таким злым, – вставил Дэвид. – Всегда кричал, орал.

– Уж теперь-то мы знали бы, что делать, – сказала Тереза. – Но теперь нам уже никто не поверит.

– У вас нет никаких сомнений в том, что Бандольер убил свою жену?

Дэвид энергично покачал головой, а Тереза сказала:

– Хотелось бы мне, чтобы мы могли в этом сомневаться. – Она сделала глоток кофе. – Его жену звали Анна. Она была красивой женщиной. Пышные белокурые волосы. И при этом очень тихая и застенчивая. Бандольер не хотел, чтобы она с кем-то общалась. Боялся, что люди узнают, как он бьет ее, – глаза наши снова встретились. – Особенно по выходным, когда напивается.

– Алкоголик, – подхватил Дэвид. – В выходные он пил еще больше, чем обычно. Потом начинал кричать, кричать, кричать. Громче, громче, громче.

– Я видела Анну на заднем дворе, когда мы вывешивали белье. Она была всегда в синяках. Иногда ей даже больно было поднимать руки.

– Он забил ее до смерти? – спросил я.

Тереза кивнула.

– Однажды ночью, кажется, в октябре мы услышали крики, проклятия. Анна так жалобно плакала. Он начал крушить мебель. Они были в спальне – прямо под нами. Это продолжалось и продолжалось, а потом вдруг все затихло. Наступила тишина. – Она посмотрела на мужа, который кивнул, подтверждая ее слова. – Обычно их драки кончались тем, что Анна плакала, а мистер Бандольер успокаивался и даже начинал ее утешать. Но на этот раз наступила полная, абсолютная тишина. У меня вдруг все похолодело внутри.

– Но вы не спустились вниз? – спросил Джон.

– Нет, – сказал Дэвид. – Боб все равно не впустил бы нас.

– И что сделал Бандольер? – спросил я. – Вызвал скорую помощь?

Тереза замотала головой.

– Я думаю, Анна была в коме. На следующий день он, должно быть, переложил ее в постель и привел в порядок комнату.

Это описание было так близко к тому, что случилось с Эйприл Рэнсом, что я скосил глаза, чтобы посмотреть, как реагирует на это Джон. Он молча слушал, подперев ладонью подбородок.

– Больше мы никогда не видели Анну. Боб стал стирать сам. Наверное, он каждый день стирал ее простыни, потому что мы постоянно видели их на веревке на заднем дворе. Потом из их квартиры стал доноситься запах. Он становился все сильнее и сильнее, и наконец в одно прекрасное утро я остановил Бандольера во дворе и спросил его об Анне. Он сказал, что жена болеет, а он ухаживает за ней.

Дэвид поежился.

– Тереза сказала мне, что Боб целыми днями сидит дома, и я очень беспокоился оттого, что она остается на целый день в одном доме с этим сумасшедшим.

– Но со мной было все в порядке, – сказала Тереза. – Он никогда не беспокоил меня.

– Бандольер оставался целыми днями дома? – переспросил я.

– Мне кажется, его уволили с работы.

– Так оно и было, – подтвердил я. – Но потом босс взял его обратно, потому что он был очень хорошим работником.

– Могу себе представить, – сказала Тереза. – Наверное, он заставлял поезда ходить по расписанию. – Покачав головой, она снова пригубила кофе. – В один прекрасный день мы с Дэвидом почувствовали, что больше не можем мучиться неизвестностью относительно того, что происходит внизу. Дэвид постучал к ним в дверь, и, когда она отворилась, мы увидели их спальню – и с тех пор уже знали наверняка.

– Да, – кивнул Дэвид.

– Лицо ее было покрыто кровью. И там был запах... запах гниения. Вот что это было. Бандольер не догадался переворачивать ее, и у Анны были пролежни. От простыней все время воняло. Было ясно, что Анна умирает. Боб наорал на нас и велел нам убираться наверх.

– Через какое-то время после этого, – продолжил рассказ Дэвид, – мы увидели, как в их дверь входит доктор. Ужасный доктор. Я понял, что Анна мертва.

– Я подумала, что Боб понял наконец, что Анна умирает и решил прибегнуть к помощи медика. Но прав оказался Дэвид. Вскоре после того, как ушел доктор, пришли двое и вынесли ее тело. Оно было накрыто простыней. Не было ни некролога в газетах, ни похорон – ничего.

Тереза тоже подперла ладонью подбородок и стала смотреть в окно. Она вздохнула, пытаясь отогнать нахлынувшие ужасные воспоминания, затем откинулась на спинку сиденья и подняла одной рукой волосы со лба. – Мы не знали, что произойдет дальше. Это было ужасное время. У мистера Бандольера появилась какая-то работа, потому что он все время выходил из дома, одетый в костюм. Мы ждали, когда за ним приедет полиция. Потому что даже такой ужасный врач, как тот, что побывал у него, должен был понять, от чего умерла Анна. Но ничего не происходило. А потом кое-что все-таки произошло, мистер Андерхилл. Но совсем не то, чего мы ожидали. – Тереза снова посмотрела прямо мне в глаза. – Потом перед отелем «Сент Элвин» убили вашу сестру.

Хотя Тереза излагала все достаточно связно и последовательно, я до сих пор не был уверен, что понимаю ее правильно. Я заинтересовался Бобом Бандольером в основном потому, что рассчитывал использовать его как источник информации и уже только потом ради него самого, поэтому с сомнением спросил. – Так вы думали, что это он убил мою сестру?

– Сначала нет, – сказала Тереза. – Мы вообще не думали об этом. Но когда неделю спустя, может быть, меньше... – Тереза посмотрела на мужа, который только пожал в ответ плечами.

– Пять дней, – уточнил я. Голос мой почему-то дрожал. Супруги Санчана оба удивленно посмотрели на меня, и я прочистил горло. – Через пять дней.

– Через пять дней, вскоре после полуночи нас разбудил звук открывающейся и закрывающейся двери. Потом, полчаса спустя, звук повторился. А на следующий день – когда мы прочли в газетах, что на том же месте, где ваша сестра, была убита женщина, у нас возникли подозрения.

– У вас возникли подозрения, – повторил я. – А еще через пять дней?

– Мы слышали то же самое – открылась, затем закрылась входная дверь. Потом, когда Дэвид ушел на работу, я вышла за газетой. И там было написано, что еще один человек – музыкант – был убит прямо в отеле. Я побежала домой, заперла нашу дверь и позвонила Дэвиду на работу.

– Да, – подтвердил Дэвид. – А я объяснил Терезе, что нельзя арестовать человека за убийство только потому, что ночью он отлучался из дому. – Казалось, его гораздо больше удручали слова, сказанные сорок лет назад, чем пожар собственного дома.

– А еще через пять дней?

– То же самое, – сказал Дэвид. – Абсолютно то же самое. И снова убийство.

– И вы даже тогда не позвонили в полицию?

– Мы, наверное, позвонили бы, несмотря на то, что были очень напуганы, но в следующий раз, когда произошло нападение, мистер Бандольер был дома.

– А в следующий после этого раз?

– Мы снова слышали, как он выходил. Тереза предположила тогда, что молодого доктора пытался убить какой-то другой человек. Но с тех пор мы стали искать по выходным другое жилье. Мы не могли больше спать в этом доме.

– Доктора Лейнга действительно пытался убить совсем другой человек, – сказал я. Чувства мои судорожно пытались угнаться за мыслями. В голове вертелись сотни вопросов, которые необходимо было задать этим людям. – А что вы подумали после того, как детектив был найден мертвым?

– Что я подумал? Я не думал. Я испытал облегчение, – сказал Дэвид.

– Да, мы испытали огромное облегчение, – подхватила Тереза. – Потому что тогда казалось, что известно, кто убийца. Но потом...

Тереза посмотрела на мужа, который кивнул с несчастным видом.

– У вас появились сомнения?

– Да, – сказала Тереза. – Я по-прежнему думала, что доктора пытался убить кто-то другой. А единственным человеком, которого тот несчастный детектив действительно имел причины так сильно ненавидеть, был тот ужасный мясник с Маффин-стрит. И мы подумали, мы с Давидом подумали...

– Да? – я вопросительно взглянул на Терезу.

– Мы подумали, что мистер Бандольер убивал людей потому, что его уволили из отеля. Он был вполне способен на такое. Люди ничего для него не значили. И потом еще розы...

– Какие розы? – почти одновременно спросили мы с Джоном.

Тереза удивленно посмотрела на меня.

– Но вы ведь говорили, что заходили в дом?

Я кивнул.

– Неужели вы не заметили перед домом розы?

– Нет, – сердце мое учащенно забилось.

– Мистер Бандольер любил розы. И когда у него было время, все время возился с растущими перед домом цветами. Словно это были его дети.

8

Казалось, время должно было бы остановиться, а небо потемнеть. И обязательно должен был грянуть гром, сверкнуть молния. Но ничего этого не произошло. Я не вскочил на ноги, не перевернул стол, хотя только что услышал наконец информацию, за которой так или иначе охотился всю жизнь. И сообщила мне ее седоволосая женщина в сером свитере и синих джинсах, которая знала все это в течение сорока лет. Но единственное, что произошло потом, – мы с ней оба подняли со стола чашки и отхлебнули по глотку кофе.

Я узнал имя человека, отнявшего жизнь моей сестры, – это было чудовище по имени Боб Бандольер, мерзавец Боб, нацист, подвизавшийся не на ниве политики, а в жизни людей – я, возможно, никогда не смогу доказать, что это именно он убил мою сестру и совершил остальные убийства «Голубой розы», но невозможность доказать это не шла ни в какое сравнение с тем, что теперь я знал наверняка его имя. Знал его имя. Мне хотелось бить в барабаны и трубить в трубы.

Я взглянул в окно. Дети сбегали с холма, раскинув ручки, и попадали в объятия своих родителей. Тереза Санчана положила мне на руку свою холодную ладонь.

– Наверное, соседи выкопали розы после того, как Бандольер покинул дом, – сказал я. – Дом пустует уже много лет. – Все слова казались пустыми и бессмысленными. Дети выворачивались из рук родителей и бежали обратно на холм, чтобы снова кинуться с него вниз. Пожав мне руку, Тереза убрала ладонь.

Если этот человек еще жив, я должен найти его. Я должен увидеть, как его посадят в тюрьму, или голодный дух моей сестры никогда не обретет покоя и не оставит в покое меня.

– Теперь мы должны пойти в полицию? – спросил Дэвид.

– Конечно, должны, – сказала Тереза. – Если Бандольер жив, то еще не поздно.

Отвернувшись от окна, я взглянул на Терезу Санчана.

– Спасибо, Тереза.

Она снова протянула руку через стол, я накрыл ее ладонь своей.

– Он был совершенно ужасным существом. Он даже прогнал этого чудного маленького мальчика. Он отказался от него.

– Для мальчика так было только лучше, – сказал Дэвид.

– Что это был за маленький мальчик? – я понимал, что они говорят о каком-то мальчишке из Пигтауна, о ком-то вроде меня самого.

– Фи, – сказала Тереза. – Вы разве ничего не знаете о Фи?

Я удивленно заморгал.

– Мистер Бандольер отказался от него, он прогнал своего собственного сына.

– Своего сына? – машинально повторил я.

– Филдинга, – сказал Дэвид. – Мы называли его Фи – чудесный ребенок.

– Я любила этого маленького мальчика, – сказала Тереза. – Мне было так жаль его. Жаль, что мы с Дэвидом не могли взять его к себе. – Тереза опустила голову, приготовившись выслушать привычные возражения мужа. Когда Дэвид закончил приводить доводы, почему они не могли тогда усыновить ребенка, она снова подняла голову. – Иногда я так и вижу, как он сидит на крыльце дома – замерзший и несчастный. Отец заставлял его ходить одного в кино – это пятилетнего ребенка!

Больше всего мне хотелось сейчас оказаться как можно дальше от этого кафе. На меня нахлынули вдруг разом самые ужасные чувства и ощущения, какие только существуют на свете. Стало вдруг жарко, закружилась голова, перехватило дыхание.

Я посмотрел через стол, но вместо Терезы Санчана увидел мальчика из бара «Зеленая женщина», воображаемого мальчика, борющегося за свое право жить в этом мире. И за каждой фигурой стояла другая, которая требовала, чтобы ее увидели.

9

Аллертон, вспомнил я. Или Аллингхэм. На другой стороне груженого фургона. Туда я опускаю свои ведра, оттуда я наполняю чернилами свою ручку. Вежливый мягкий голос Дэвида Санчана вернул меня к действительности.

– Страховые агенты, – сказал он. – И еще у нас столько дел в доме.

– О да, у нас куча дел. И мы их сделаем, – Тереза по-прежнему сидела напротив меня, а за окном мальчик тащил наверх, на холм, бумажного змея с нарисованным на нем драконом.

Тереза Санчана не сводила с меня глаз.

– Я так рада, что вы нашли нас, – сказала она. – Вы должны это знать.

Я оглянулся в поисках официантки, а Джон сказал, что уже заплатил. Он был страшно горд этим обстоятельством.

Мы встали из-за стола и пошли к выходу.

Выводя машину со стоянки, я снова нашел в зеркале заднего вида глаза Терезы Санчана.

– Вы сказали, что Бандольер выгнал Фи, а вы не знаете, куда он отослал мальчика?

– Да, – сказала Тереза. – Я спрашивала его. Он сказал, что Фи поехал жить к сестре Анны Джуди в небольшой городок в Айове. Или что-то в этом роде.

– Вы не помните название городка?

– А это что – очень важно? – спросил Дэвид.

Мы проехали мимо небольшого прудика. Мальчик, едва научившийся ходить, нес к воде игрушечный кораблик. Мы поехали по Бейбери-лейн.

– Кажется, это все-таки не в Айове, – сказала Тереза. – Подождите, я попытаюсь вспомнить.

– Эта женщина помнит все, – сказал Дэвид. – У нее феноменальная память.

С этого конца Бейбери-лейн их дом напоминал Лондон после бомбежки. Санчана замолчали, как только дом показался в конце улицы, и не произнесли ни слова, пока мы не подъехали к фургону.

Дэвид открыл дверь, а Тереза наклонилась ко мне и похлопала меня по плечу.

– Я знала, что вспомню. Не Айова, а Огайо – Азуре, штат Огайо. А имя сестры Анны – Джуди Лезервуд. – Она вылезла из машины и помахала нам. Дэвид снова погрузил пальцы в свои жесткие волосы и направился к дому.

10

– Боб Бандольер? – переспросил Джон. – Этот подонок – Боб Бандольер?

– Вот именно, – сказал я. – Этот подонок Боб Бандольер.

– Я встречал его несколько раз, когда был маленьким мальчиком. Этот человек был фальшив до мозга костей. Знаешь, дети ведь часто чувствуют такие вещи лучше взрослых. Я сидел в кабинете отца, когда туда зашел человек с напомаженными усами и прилизанными волосами. «Познакомься с самым знаменитым человеком в отеле», – сказал мне отец. «Я просто выполняю свою работу, молодой человек», – говорит он мне, а я ясно чувствую, что этот мужчина действительно считает себя самой важной шишкой в отеле. И что он считает моего отца дураком.

– Не все убийцы такие обаятельные, как Уолтер Драгонетт.

– Так это был он, – задумчиво произнес Джон. – Ты очень хорошо придумал это про сестру.

– Я говорил правду. Моя сестра действительно была его первой жертвой.

– И ты никогда не говорил мне об этом?

– Джон, я просто никогда...

Он пробормотал что-то и, отодвинувшись от меня, привалился к двери. Похоже, он снова обиделся и решил замкнуться в молчании.

– Что тебя так расстроило? – спросил я. – Я ведь прилетел из Нью-Йорка, чтобы помочь тебе с твоей проблемой...

– Нет. Ты прилетел, чтобы помочь себе. Ты не умеешь концентрироваться на чужих проблемах больше чем на пять секунд, если у тебя нет в этом деле личного интереса. И то, что ты делаешь, не имеет ко мне никакого отношения. Все дело в книге, которую ты пишешь.

Я подождал, пока уляжется раздражение, вызванное словами Джона.

– Наверное, я должен был рассказать тебе о своей сестре, когда ты позвонил первый раз. Я не скрывал это от тебя, Джои. Просто даже я не был абсолютно уверен в том, что именно ее убийца совершил все остальные преступления.

– А теперь ты уверен.

– А теперь я уверен, – я снова почувствовал то огромное облегчение, удовлетворение от того, что можно снять с плеч ту чудовищную тяжесть, которую я носил сорок лет.

– Ты сделал свое дело и можешь возвращаться домой, – сверкнув глазами в мою сторону, Джон снова уставился в окно.

– Но я хочу знать, кто убил твою жену. И, думаю, будет безопаснее, если я останусь на какое-то время с тобой.

Джон пожал плечами.

– Ты собираешься быть моим телохранителем? Не думаю, что кто-то захочет отвезти меня в «Зеленую женщину» и привязать к стулу. Я смогу защитить себя от Боба Бандольера. Я ведь знаю, как он выглядит, если ты забыл.

– Я хочу посмотреть, что еще удастся прояснить, – сказал я.

– Что ж, ты можешь делать все, что захочешь.

– Тогда я хочу воспользоваться сегодня вечером твоей машиной.

– Для чего? Назначил свидание этой седоволосой красотке?

– Я должен снова поговорить с Гленроем Брейкстоуном.

– Похоже, тебе нравится убивать свое время.

Когда мы приехали на Эли-плейс, Джон вынул из-под сиденья «кольт» и взял его с собой в дом.

11

Проехав квартал, я повернул направо, миновал дом Алана Брукнера, увидев, как он прогуливается по дорожке с Элайзой Моргав. Жара к вечеру спала, и Элайза, должно быть, решила вывести старика прогуляться вдоль квартала. Алан размахивал рукой, что-то рассказывая своей спутнице, я слышал рокот его голоса, но не мог различить слов. Они даже не заметили проехавший мимо них «понтиак». Я снова свернул направо и, выехав на Бернин-авеню, поехал в сторону шоссе восток-запад.

Прежде чем встретиться с Гленроем, я должен выполнить обязательство, о котором вспомнил вдруг, когда ссорился с Джоном.

Предложив Байрону Дориану встретиться и поговорить, я руководствовался в свое время лишь сочувствием, теперь же мне действительно хотелось кое-что с ним обсудить. То, что делала Эйприл Рэнсом, работая над своим «проектом моста», было настоящим исследованием, предмет которого раскрывался перед ней по мере того, как она продвигалась все дальше и дальше, повинуясь интуиции. Она писала настоящую книгу, и обстоятельства ее собственной жизни были таковы, что приходилось делать это тайно. Она была словно миллхейвенская Эмили Дикинсон. И мне хотелось оценить по заслугам усилия Эйприл – усилия женщины, сидящий за столом перед стопкой чистой бумаги с ручкой в руке.

Алан Брукнер был так расстроен тем, что не может прочитать рукопись дочери, что спустил в туалет страниц тридцать-сорок, но того, что осталось, было достаточно, чтобы оправдать поездку на Варни-стрит.

12

Я понадеялся на свою память, но как только свернул на шоссе понял, что имею лишь самое приблизительное представление о расположении нужной мне улицы. Вроде бы она находилась за кладбищем Пайн-Нолл, к югу от стадиона. Я проехал мимо пустого стадиона, потом мимо ворот кладбища. Как-то раз, через год-два после смерти Эйприл, отец водил меня на Варни-стрит покупать металлоискатель, рекламу которого он видел в «Леджер». Он был по-прежнему без работы и много пил и решил почему-то, что если обшарит с детектором металла окрестные пляжи, то обязательно найдет целое состояние. Ведь богатые люди не заботятся о том, чтоб нагнуться и поднять выпавшую из кармана монетку. Так что вся мелочь лежит и ждет своего часа, когда ее соберет такой хитрый предприниматель, как Эл Андерхилл. Отец уверенно ехал на Варни-стрит. Я вспомнил, что мы проезжали по пути кладбище, потом сворачивали, ехали мимо магазинов с вывесками на иностранном языке и толстых женщин, одетых в черное.

Сама Варни-стрит запомнилась мне как одна из улиц района Миллхейвена, еще более обшарпанного и запущенного, чем Пигтаун.

Отец оставил меня в машине, зашел в один из домов и вскоре вышел оттуда, с восхищением глядя на совершенно ненужную машинку, которую нес в руках.

Я наугад свернул за угол, проехал несколько кварталов, пристально приглядываясь к дорожным указателям, и вдруг оказался среди тех же магазинов, которые видел когда-то с отцом. Только теперь вывески здесь были написаны по-английски. В одной из витрин красовались ножницы и пирамида из катушек с нитками. Рядом была прачечная-автомат, на скамейке перед которой сидели какие-то люди. Я остановил машину на пустой стоянке, опустил монетку в счетчик и зашел в прачечную. Молодая женщина в джинсовых шортах и футболке из какой-то банановой республики подошла к окну и показала сквозь просвет между домами на соседнюю улицу.

Я прошел в заднюю часть прачечной, вынул из бумажника листок, на котором записал адрес и телефон Байрона и набрал номер.

– Кто вы? – спросил Дориан, взяв трубку.

Я повторил свое имя.

– Мы разговаривали по телефону однажды, когда вы звонили в дом Рэнсомов. Это я сообщил вам, что Эйприл умерла.

– А, теперь я вспомнил.

– Вы сказали тогда, что я могу приехать к вам поговорить об Эйприл Рэнсом.

– Я не знаю... Я работаю... ну, пытаюсь работать.

– Я за углом в прачечной.

– Ну что ж, думаю, вы можете зайти. Третий дом от угла, с красной дверью.

Дверь открыл темноволосый молодой человек, которого я видел на похоронах Эйприл. Нервно окинув меня взглядом, он осмотрел улицу за моей спиной. На Байроне были черная футболка и выцветшие черные джинсы.

– Вы ведь друг Джона Рэнсома, да? – спросил он. – Я видел вас рядом с ним на похоронах.

– Я тоже вас видел.

Байрон облизал губы. У него были красивые голубые глаза и изящно очерченный рот.

– Послушайте, вы ведь пришли сюда не для того, чтобы сделать мне неприятности? Я так и не понял толком, чем вы занимаетесь.

– Я хочу поговорить об Эйприл Рэнсом. Я писатель и как раз недавно прочитал ее рукопись «Проект моста». Она писала замечательную книгу.

– Думаю, вам лучше войти, – Байрон сделал шаг назад, пропуская меня внутрь.

Я оказался в студии с рваными холстами на полу, тюбиками краски и стаканчиками с множеством кистей на заляпанном краской столе, с низким раскладным диваном. В изголовье кровати были сложены огромные холсты без рам, прикрепленные к подрамникам большими скобами. Другие картины висели в ряд на противоположной стене. Дверь в дальнем конце комнаты вела в темную кухню. Окна в студии были занавешены холстом, а на кухне – чем-то вроде кухонного полотенца. С потолка свисала лампочка без абажура. Прямо под ней стоял прикрепленный к мольберту холст.

– Где вы нашли ее рукопись? – спросил Дориан. – У Джона?

– Рукопись была в доме ее отца. Эйприл работала там.

Дориан подошел к столу и начал вытирать тряпкой кисть.

– Вполне логично. Хотите кофе?

Дориан прошел в кухню и налил воды в старомодную кофеварку, а я стал ходить по комнате, разглядывая его картины.

Ничего похожего на обнаженную натуру в спальне Рэнсомов. Полотна представляли собой некую комбинацию Фрэнсиса Бэкона и книжных иллюстраций современных графиков. На всех картинах темные фигуры с редкими проблесками белого или ярко-красного выступали на передний план из темного фона. Меня поразила в этих картинах одна деталь – на каждой из них обязательно присутствовала голубая роза – в виде бутоньерки в лацкане пиджака вопящего мужчины, в воздухе над кровавым трупом и коленопреклоненным человеком, на блокноте, лежавшем на столе рядом с безжизненным телом, в зеркале переполненного бара, от которого поворачивал лицо к зрителю какой-то мужчина в дождевике. Картины казались словно ответом на рукопись Эйприл Рэнсом, своеобразной параллелью с ней.

– Сахар? – крикнул из кухни Дориан. – Молоко?

Я вдруг вспомнил, что не ел целый день, и попросил и того, и другого.

Вернувшись из кухни, Дориан поставил передо мной чашку со сладким белым кофе. Он повернулся к картинам, которые я рассматривал, и поднес ко рту чашку.

– Я провел так много времени за этой работой, – сказал он, сделав глоток, – что плохо помню, как все это выглядит. А что думаете вы?

– Очень хорошие картины. Но когда вы сменили стиль?

– В школе искусств в Йеле я интересовался абстракционизмом, хотя тогда он не интересовал больше никого, и, едва закончив школу, стал практиковать японский плоский стиль письма. Для меня это было естественным продолжением всего, что я делал, но всем остальным очень не понравилось. – Дориан улыбнулся – Я знал, что в Нью-Йорке у меня нет шансов, вот и перебрался в Миллхейвен, здесь хоть жизнь дешевле.

– Джон сказал, что вас порекомендовала Эйприл владелица галереи.

Байрон быстро отвел глаза, словно это было неловкой темой.

– Да. Кэрол Джадд. У нее небольшая галерея в нижнем городе. Кэрол знала мои работы, потому что я показывал ей слайды, когда только приехал в город. Она всегда симпатизировала мне, и мы обсуждали вопрос организации в ее галерее моей выставки. – Он улыбнулся мне, но улыбка его тут же померкла, как только я задал следующий вопрос.

– Там вы и встретились впервые с. Эйприл Рэнсом?

Дориан кивнул, рассеянно шаря глазами по картинам на стене.

– Хм-м. Она сразу поняла, какие цели я преследую. Мы вообще сразу поняли друг друга. Мы поговорили о том, что ей нужно, и решили, что вместо того чтобы покупать готовые картины, она закажет мне два больших полотна. Вот так и познакомились. Оторвавшись от картин, он поставил чашку на стол и повернул вращающийся стул у мольберта так, что теперь он стоял лицом к кровати. Посмотрев на собственные картины, он немного расслабился. Я присел в один из стоявших рядом шезлонгов, а Дориан – на кровать.

– Вы, должно быть, провели много времени в разговорах с Эйприл, – начал я.

– Это было прекрасно. Иногда, когда Джона не было в городе или он задерживался в колледже, Эйприл приглашала меня к себе домой, и я получал возможность посидеть перед ее замечательными картинами.

– Она не хотела, чтобы вы встречались с Джоном?

Губы Дориана скривились, глаза сузились, словно он обдумывал какую-то сложную проблему.

– Ну, я, конечно, встречал Джона. Меня дважды приглашали к ним в дом на обед. В первый раз все было нормально, Джон держался вежливо, разговор был интересным, но во второй раз он почти не разговаривал со мной. Мне показалось, что их картины были для него просто собственностью – как спортивные машины и все такое.

У меня появилось вдруг нехорошее чувство, что для Джона было оскорбительно присутствие в доме такого человека, как Байрон Дориан. Дориан был молод и чертовски хорош собой, и при этом практически лишен честолюбивых амбиций – Джон легче смирился бы с его появлением, если бы художник был напыщенным выскочкой.

Потом я понял вдруг еще одну вещь, которую должен был понять гораздо раньше – как только увидел картины на стенах.

– Ведь это благодаря вам Эйприл заинтересовалась убийствами «Голубой розы», – сказал я. – Вы были человеком, который рассказал ей об Уильяме Дэмроке.

Кровь бросилась Дориану в лицо.

– Ведь все эти картины именно о нем – о Дэмроке.

Байрон снова окинул беглым взглядом свои произведения. Но на сей раз это его не утешило. Дориан выглядел слишком расстроенным, чтобы говорить.

– Мальчик на полотне Вюлларда показался вам похожим на Дэмрока, и вы рассказали о нем Эйприл. Что вовсе не делает вас ответственным за ее смерть.

Я хотел утешить его этой фразой, но достиг обратного результата. Дориан сдвинул колени, уперся в них локтями, подпер ладонью подбородок и начал раскачиваться из стороны в сторону. Он излучал почти видимое глазом облако боли.

– Я тоже был в свое время очарован образом Дэмрока, – сообщил я. – Да и как могло быть по-другому? Будучи во Вьетнаме, я написал в голове два романа. Один из них – «Расколотый надвое» – был как раз об Уильяме Дэмроке.

Не меняя позы, Дориан сверкнул глазами в мою сторону.

– Я видел это полотно раза три-четыре, прежде чем понял, на кого похож мальчик. Все это так расплывчато. Сначала его просто воспринимаешь таким, как есть, а потом то, как он смотрит на тебя, придает новый смысл всей картине. – Он сделал паузу, борясь со своими чувствами. – Так мы и начали разговаривать о Билле Дэмроке и всех этих вещах. Эйприл очень потрясла идея моста – ведь Дэмрок был найден под мостом. Это буквально вдохновило ее.

Я спросил Дориана, каким образом он сам впервые заинтересовался историей Дэмрока.

– О, я слышал о нем от своего отца. Много, много раз. Они долгое время были напарниками. Мой отец не очень ладил со своей первой женой, и проводил много времени в обществе Билла Дэмрока. Думаю, он любил его по-своему – отец часто говорил, что делал все для того, чтобы Билли бросил пить, но не смог, и поэтому стал пить вместе с ним. Мой отец был алкоголиком, но когда Билл умер, сумел взять себя в руки. В шестидесятые годы, уже приближаясь к пенсионному возрасту, он встретил в бакалее мою мать. Даже она признается, что сама стала с ним заигрывать. Она была на двадцать пять лет моложе, но все-таки они поженились, и через год появился я – думаю, что не совсем по плану.

Что ж, Дориан был явно похож на своего отца. По крайней мере можно было не сомневаться, что, пока он не растолстеет, женщины будут сами заигрывать с ним в течение как минимум лет тридцати.

– Вашего отца наверняка всю жизнь мучил исход дела «Голубой розы».

Дориан бросил на меня почти свирепый взгляд.

– Какой исход? Те кипы бумаги, которые нагородили по этому поводу в полицейском управлении? Это просто сводило его с ума. Отец чуть было не уволился из полиции, но он слишком любил свою работу. – Дориан немного успокоился и теперь снова смотрел на меня доверчивыми, спокойными глазами. – Кстати, он ненавидел вашу книгу. Говорил, что вы все изобразили неправильно.

– Боюсь, так оно и было.

– Вы поступили безответственно. Мой отец точно знал, что Билл Дэмрок никогда никого не убивал.

– Теперь я это знаю.

Дориан закинул ногу на ногу, и в глазах его снова появилось испуганное выражение.

– Я не должен был говорить ей о Дэмроке. С этого все началось.

– О том, чем она занимается в свободное время, знали лишь несколько брокеров из конторы Барнетта.

– Я советовал ей обратиться в полицейское управление.

– Это должно было сработать, – я рассказал ему о том, что сделал для меня Пол Фонтейн.

Лицо его исказилось от гнева.

– Они точно такие мерзавцы, как говорил о них мой отец. Это абсолютно бессмысленно. Они должны были дать ей просмотреть все записи. – Несколько секунд он молча смотрел на заляпанный краской пол. – Отец говорил, что ему очень не нравится то, во что превратилась полиция после его ухода – все эти новые люди вроде Фонтейна. Отцу не нравилось, как они работают. Он не доверял их методам. Не считая Майка Хогана. Отец считал Хогана настоящим полицейским и очень уважал.

– Значит, ваш отец был еще жив, когда в полиции появились Хоган и Фонтейн, – то, что ветеран полиции не одобрял новых методов, казалось вполне естественным.

– Он и сейчас жив. Моему отцу восемьдесят пять лет, но он силен, как бык.

– Если это утешит вас, Пол Фонтейн сказал, что моя книга понравилась ему – она такая абсурдно смешная.

– Я передам это отцу, – Дориан одарил меня белозубой улыбкой. – Хотя нет, лучше не буду.

– Как вы думаете, я мог бы поговорить с вашим отцом?

– Думаю, да, – засунув руку под диван, Дориан достал оттуда блокнот с ручкой и записал что-то на пустой странице. Затем он вырвал листок и прошел через комнату, чтобы передать его мне.

На листочке были написаны печатными буквами телефон, адрес и имя – Джордж Даббин.

– Джордж Даббин? – удивился я.

– Так его зовут, – пояснил Дориан, усаживаясь на диван. – Меня ведь звали Брайан Даббин. Но я решил, что никогда не смогу стать знаменитым художником с таким именем. Франческо Клементе и Брайан Даббин? Поэтому, закончив университет, я сменил его на более благозвучное. Вам не стоит повторять мне, что я поступил глупо. Но могло быть и хуже – еще один вариант, который вертелся у меня в голове – Бомон Дарси. Наверное, тогда у меня действительно было плохо с головой.

Мы оба улыбнулись.

– Вы действительно официально сменили имя? Ходили в ратушу и все такое?

– Сменить имя довольно просто. Заполняешь форму – и все. Я проделал все это по почте.

– Наверное, ваш отец был немного...

– Не немного, а очень сильно. Очень расстроился. И я его понимаю. Сейчас я согласен с ним. Но он знает, что я никогда не сделал бы этого во второй раз, и это немного утешает его. «Что ж, мой мальчик, ты по крайней мере сохранил свои инициалы», – сказал он как-то, – Дориан произнес последнюю фразу с хриплым придыханием, явно изображая отца.

– Замечательно, – сказал я. – Не сомневаюсь, что он говорит именно так.

– Я всегда был хорошим мимом, – Дориан улыбнулся. – В школе я буквально доводил учителей до белого каления.

Открыв мне тайну своего имени, Дориан явно ощутил облегчение.

– Расскажите мне об Эйприл Рэнсом, – попросил я.

13

Вместо ответа Байрон взял чашку, подошел к столу и начал поправлять стаканчики с кистями. Я тоже встал, но сумел разглядеть со своего места лишь спину Дориана.

– Я не знаю, с чего начать, – произнес он наконец, переходя к тюбикам с краской. Взглянув через плечо, он, казалось, очень удивился, увидев, что я встал. – Не думаю, чтобы мне удалось суммировать все в нескольких предложениях. – Он повернулся ко мне и прислонился к столу.

– А вы попробуйте – посмотрим, что получится.

Он поднял голову, вытягивая, свою и без того длинную шею.

– Ну, сначала я считал ее идеальной клиенткой, покровительницей. Она была замужем, жила в прекрасном доме, имела много денег, и при этом вовсе не была снобкой – когда Эйприл пришла сюда первый раз, она вела себя совсем как обычная женщина. Ее нисколько не смущало, что я живу в настоящем сарае, по понятиям людей ее круга. Пробыв с ней рядом около часа, я понял, что мы прекрасно поладим. Мы как-то сразу стали друзьями.

– Она была очень восприимчива, – вставил я.

– Да, но дело не только в этом. Внутри ее шли довольно сложные процессы. Она была как отель с множеством разных комнат.

– Наверное, она была очаровательной женщиной, – сказал я.

Подойдя к окну, Дориан стал разглаживать покрывавший его холст. Я снова не мог разглядеть его лица.

– Отель.

– Простите? – переспросил я.

– Я сказал, что она была похожа на отель. Ну разве не забавно?

– Вы были когда-нибудь в «Сент Элвин»?

Дориан медленно обернулся. Руки его были сжаты в кулаки, плечи напряжены.

– Что это значит? Вы спрашиваете, не я ли отвез ее туда и забил до полусмерти?

– Честно говоря, мне никогда не приходила в голову такая мысль.

Дориан расслабился.

– Я не думаю также, что ее убили в отеле.

Теперь молодой человек нахмурился.

– Мне кажется, на нее напали в «мерседесе». И в машине наверняка осталось много крови.

– А что случилось с машиной?

– Полиция еще не нашла ее.

Дориан вернулся к дивану, присел и сделал глоток кофе.

– Как вы думаете, она была счастлива в браке?

Он резко поднял голову.

– Вы думаете, в этом заслуга ее мужа?

– Я просто спросил, была ли Эйприл, по вашему мнению, счастлива в браке.

Дориан довольно долго молчал, потягивая кофе и время от времени закидывая ногу на ногу. Затем он снова пробежал глазами по ряду висящих на стене картин.

– Думаю, с ее браком все было в порядке. Эйприл никогда не жаловалась на мужа.

– Но вы очень долго думали об этом.

– Ну, у меня было чувство, что если бы Эйприл не была так занята, она чувствовала бы себя одинокой, – Дориан прочистил горло. – Потому что муж ведь не разделял ее интересы, разве не так? Она о многом не могла с ним поговорить.

– И говорила об этом с вами.

– Да, конечно. Но я не мог поддержать разговор о ее бизнесе – как только Эйприл заговаривала о вложениях и платежах, я понимал в ее речи только предлоги. А работа очень много значила для Эйприл.

– Она ничего не говорила вам о переезде в Сан-Франциско?

Дориан наклонил голову набок и сделал челюстями жевательное движение.

– Вы что-то слышали об этом? – В глазах его появилось настороженное выражение. – Это было лишь отдаленной перспективой – не более того. Она, кажется, упомянула об этом всего один раз, когда мы гуляли вместе. – Он снова прочистил горло. – Вы тоже слышали об этом?

– Мне говорил об этом ее отец, но он тоже ни в чем не был уверен.

Лицо Байрона просветлело.

– Да, это вполне понятно. Ведь если бы Эйприл переехала куда-нибудь, она должна была взять его с собой. Не для того, чтобы жить вместе, но чтобы по-прежнему иметь возможность заботиться о нем. Мне кажется, он не очень хорош в последнее время.

– Вы сказали, что ходили с Эйприл гулять?

– Да, иногда.

– Вы ходили куда-нибудь выпить? Или что-нибудь в этом роде?

Дориан задумался.

– Когда мы еще разговаривали только о картинах, то позавтракали как-то вместе несколько раз. Иногда ездили кататься на машине.

– И куда же вы ездили?

Дориан вдруг резко поднял руки и быстро оглянулся.

– Ничего, что я задаю все эти вопросы?

– Нет, но только на них бывает иногда трудно ответить. Мы ведь не каждый день катались на машине. Однажды поехали на мост, и Эйприл рассказала мне обо всем, что творилось в находящемся рядом баре на Уотер-стрит.

– Вы никогда не пытались зайти туда?

Дориан покачал головой.

– В него нельзя зайти – он закрыт.

– Эйприл никогда не упоминала о человеке по имени Уильям Фрицманн?

Дориан покачал головой.

– Нет. А кто это?

– Возможно, это не важно.

Дориан вдруг улыбнулся.

– Я вспомнил одно место, куда мы ездили. Я даже не знал о его существовании, пока Эйприл не показала мне. Вы знаете Флори-парк? Это недалеко от Истерн Шор-драйв. Там есть каменная платформа, окруженная деревьями, которая нависает прямо над озером. Эйприл очень нравилось там.

– Алан водил меня туда, – сказал я, представив себе, как Эйприл с Дорианом бредут вдвоем к каменной площадке.

– Тогда вы все понимаете.

– Да, – кивнул я. – Понимаю. Это очень личное.

– Так оно и было, – посмотрев на меня в упор, Байрон вдруг вскочил на ноги и понес на кухню свою чашку. Я слышал, как он споласкивает ее, потом открывает и закрывает холодильник. Он вернулся с бутылкой минеральной воды. – Хотите?

– Спасибо, у меня еще остался кофе.

Дориан подошел к столу и налил себе воды. Затем подвинул один из тюбиков с краской.

– Мне пора возвращаться к работе, – он сжал чашку обеими руками. – Если только вы не хотите купить что-нибудь, я не могу больше уделить вам время.

– Я действительно хочу купить одно из ваших полотен, – сказал я. – Мне нравятся ваши работы.

– Хотите дать мне взятку или что-то в этом роде?

– Нет, просто пытаюсь купить одну из ваших картин. Я думаю об этом с тех пор, как увидел их.

– Действительно? – он снова улыбнулся мне. – И какая же вам приглянулась? – Он подошел к стене.

– Человек в баре.

Дориан кивнул.

– Да, мне она тоже нравится. – Он снова посмотрел на меня с сомнением. – Так вы действительно хотите ее купить?

Я кивнул.

– Если вы сумеете упаковать ее для пересылки.

– Конечно, сумею.

– И сколько вы за нее хотите?

– О, Боже, я никогда об этом не задумывался, – он улыбнулся. – Никто, кроме Эйприл, не видел этих картин. Тысячу?

– Хорошо, – сказал я. – У меня есть ваш адрес, и я пошлю вам чек из дома Джона. Пусть почтовая служба отправит картину вот по этому адресу. – Я достал из бумажника и протянул Дориану одну из своих визитных карточек.

– Это очень мило с вашей стороны, – сказал Дориан.

Я заверил его, что счастлив буду иметь в своем доме это полотно, и мы направились к двери.

– Когда вы выглянули на улицу, прежде чем впустить меня, вы опасались, что рядом может стоять Джон?

Дориан застыл, положив ладонь на дверную ручку. Потом он открыл дверь, и я был ослеплен ярким светом.

– Я не осуждаю вас ни за какие поступки, Байрон, – заверил его я. – Вы помогали Эйприл скрасить одиночество.

Дориан поежился, словно в открытую дверь подул вдруг зимний ветер.

– Я ничего больше вам не скажу. Я не знаю, чего вы хотите.

– Все, что я хочу от вас – это ваша картина, – сказал я, протягивая руку. Поколебавшись несколько секунд, Дориан все-таки пожал ее.

14

После разговора с Дорианом мне не хотелось сразу возвращаться на Эли-плейс. Надо было, чтобы все услышанное улеглось у меня в голове, прежде чем я увижу Джона. Удовлетворение от того, что теперь я точно знал – Боб Бандольер был убийцей «Голубой розы», вдруг оставило меня. Я ясно понял, что снова испытаю это чувство не раньше, чем найду убийцу Эйприл Рэнсом. Я сидел за рулем «понтиака», пока не заметил, что Дориан смотрит на меня сквозь щели в холсте, которым были занавешены окна.

Тогда я завел машину и поехал, не зная, куда направляюсь. Я поеду, как, должно быть, ездила Эйприл Рэнсом за рулем своего «мерседеса», просто поеду и посмотрю, что из этого получится.

15

Проехав около пяти кварталов, я внезапно осознал, что лишь сменил один призрак на другой. Там, где я видел раньше блуждающий дух Эйприл Андерхилл, теперь мне будет являться Эйприл Рэнсом.

Вереница образов пронеслась перед моим внутренним взором. Я увидел Уолтера Драгонетта, сидящего напротив Пола Фонтейна за столом для допросов и кричащего на одной ноте «жертва, жертва, жертва». Затем я увидел Бегуна, моего старого товарища по Кэмп Уайт Стар, склонившегося над телом капитана Хейвенза, которое он собирался расчленить. Я увидел мозаики из человеческих тел внутри мешков для трупов, мальчика в хижине в Бонг То, Эйприл Рэнсом и Анну Бандольер, лежащих без сознания на своих кроватях, разделенных временем и пространством. Все эти образы связывал какой-то тайный смысл, который я, казалось, вот-вот смогу постичь, фигура с протянутой рукой, выступившая из владений самой смерти, протягивала мне этот смысл, словно жемчужину на ладони. На этой открытой ладони было написано слово, которое никто не мог прочесть и невозможно было произнести вслух.

16

Я доехал почти на автопилоте до тех мест, где жил когда-то, и как раз сворачивал с Шестой южной улицы на Маффин-стрит. Здесь находился один из торговых островков, вкрапленных посреди жилого квартала, вроде ряда магазинчиков около студии Байрона Дориана, только еще более запущенный. Два маленьких магазинчика с грязными окнами лепились по бокам строения побольше, где продавали уцененную обувь.

По другую сторону от обувного магазина стоял двухэтажный бетонный дом Хайнца Штенмица. Дверь и окна были забиты досками. По другую сторону дома виднелся магазин, порог которого успел даже порасти травой, которая вела к прямоугольному отверстию в стене, рядом с которым валялись обломки красного кирпича и серого бетона. Это запустение показалось мне символом господней справедливости. Никто не захотел построить на месте жилища этого страшного человека свой магазин или видеосалон. Место было заброшено.

В конце квартала я свернул на Седьмую южную улицу. Рядом с пустым домом Боба Бандольера Белнапы пили на веранде свой лимонад и разговаривали друг с другом. Ханна улыбнулась одной из шуток Франка, и они не заметили, как я проехал мимо. Я остановился на Ливермор-авеню, свернул на улицу Вдов, припарковал машину в квартале от отеля «Сент Элвин» и вошел в отель через «Таверну Синдбада».

Тот же старик, которого я видел раньше, сидел на своем месте с той же сигарой, та же лампа под зеленым абажуром горела рядом с тем же диваном, но вестибюль казался почему-то более мрачным и печальным.

Под ленивым взглядом портье я прошел к автомату и набрал номер, записанный на листочке в моем бумажнике. Разговор с Джорджем Даббином занял немного времени. Джордж сообщил мне, что Билл Дэмрок, конечно же, допрашивал Боба Бандольера. «Ну разумеется, Билл ведь был отличным полицейским».

– Мне хотелось бы, чтобы мой сын познакомился с женщиной своего возраста, – сказал он затем.

Закончив разговор, я подошел к местному телефону и набрал номер Гленроя Брейкстоуна.

– Опять вы? – спросил он. – Друг Тома?

– Так точно. Я внизу, в вестибюле. Могу я подняться и поговорить с вами немного?

Гленрой вздохнул.

– Скажите мне имя великого саксофониста, игравшего в оркестре Коба Кэллоуэя.

– Айк Квебек, – выпалил я.

– Вы знаете, что прихватить с собой, прежде чем подняться. – Он повесил трубку.

Я подошел к портье, который узнал меня и уже полез в ящик. Он бросил на конторку две пачки «Лаки» и сказал:

– Удивительно, что он позволил вам подняться. Плохой день для старины Гленроя, плохой день.

Когда я постучал в дверь номера Брейкстоуна, оттуда раздался его голос, слегка заглушенный звуками джаза.

– Вы что – научились летать? Дайте мне хотя бы минуту.

За звуками музыки я расслышал звук дерева, стучащего о дерево.

Гленрой открыл дверь и взглянул на меня покрасневшими глазами.

На нем была черная футболка с надписью «Джазовый фестиваль Санта-Фе».

– Принесли? – он протянул руку за сигаретами.

Я отдал ему пачки, и он прошел в комнату, рассовывая их по карманам, словно опасался, что я попытаюсь их украсть. Остановившись посреди комнаты, он поднял вдруг указательный палец. Нас окружали музыка и запах марихуаны.

– Вы знаете, кто это?

Сначала я подумал, что Глен слушает свою старую пластинку, которую я не знаю. Звучала песня «Я нашел новую подружку». Но тут саксофон заиграл соло.

– Ответ прежний, – сказал я. – Айк Квебек. С Баком Клейтоном и Кегом Джонсоном в сорок пятом году.

– Надо было придумать вопрос потруднее. – Он подошел к столику, за которым мы сидели в прошлый раз. Сейчас на нем стояла полная окурков пепельница, лежала почти полная пачка «Лаки страйкс», а рядом красовалась бутылка «Джонни Уокера» и стакан, примерно на дюйм наполненный виски. Брейкстоун упал в кресло и мрачно посмотрел на меня. Не дожидаясь приглашения, я сел в другое кресло.

– Вы выбили меня из колеи, – сказал Гленрой. – С тех пор, как вы здесь побывали, я все время думаю о Джеймсе. Я начал собирать свое барахло для поездки во Францию и вдруг понял, что ничего не могу сделать – все время вспоминаю парня. Он так и не смог реализовать себя. Мы должны бы сейчас сидеть с ним вместе и обсуждать, что будем играть и с кем, но это невозможно. И это неправильно!

– Неужели через сорок лет это по-прежнему так волнует вас? – удивился я.

– Вы не понимаете, – он сделал большой глоток виски. – То, что начал Джеймс, никто не может закончить за него.

Я подумал о рукописи Эйприл Рэнсом.

Глен смотрел на меня опухшими красными глазами.

– Никто не может играть так, как играл он. Я иногда стоял с открытым ртом и слушал то, что он вытворяет. Этот парень был мне как сын, понимаете? Я играл со многими пианистами, и многие из них играли прекрасно, но не один, кроме Джеймса, не вырос под моим крылышком. – Допив виски, он со стуком опустил стакан на стол. – Джеймс играл так восхитительно – но вы никогда не слышали его, вы не знаете.

– Мне очень хотелось бы узнать, – сказал я.

– Джеймс был как Хэнк Джоунс или Томми, но никто не слышал его, кроме меня.

– Вы хотите сказать, что он был как вы?

Глен буквально буравил меня глазами. Затем он кивнул.

– Жаль, что я не могу поехать с ним в Ниццу. Не смогу снова смотреть на мир его глазами.

Он снова плеснул себе виски, а я внимательно оглядел комнату. Везде видны были следы беспорядка. Телескоп был повернут до упора вверх, пластинки и диски разбросаны по полу, конверты от пластинок покрывали восьмиугольный столик. Смятые индейские коврики были засыпаны пеплом.

Пластинка закончилась.

– Если хотите что-нибудь послушать – поставьте, – сказал мне Глен. – Я сейчас вернусь.

Он подвинул к себе коробочку, а я сказал:

– Вы у себя дома и можете делать что хотите.

Пожав плечами, Гленрой открыл коробочку. В углублении возле крышки лежали две двухграммовые бутылочки – одна пустая, одна наполовину полная – а рядом с ними – соломинка. В середине коробочки лежали мешочек со стеблями марихуаны и разные сорта папиросной бумаги. Гленрой открыл одну из бутылочек, высыпал на зеркальную поверхность немного белого порошка и стал вдыхать его через соломинку.

– Не хотите? – спросил он меня.

– Я давно бросил.

Он закрыл бутылочку и снова положил ее в углубление.

– Я пытался связаться с Билли, но нигде не смог его найти.

Гленрой закрыл коробочку и наконец-то впервые за вечер посмотрел на меня почти дружелюбно.

– А Том тоже балуется кокаином? – спросил его я.

Гленрой хитро улыбнулся.

– Том давно уже не занимается ничем подобным. Этот хитрый кот даже не пьет. Он только делает вид, что накачивается целыми днями и ночами, а на самом деле едва подносит стакан к губам. Он очень странный человек. Когда у Тома такой вид, будто он вот-вот заснет, знаете, что он на самом деле делает? Он работает.

– Я заметил это прошлой ночью, – сказал я. – Он действительно пил всю ночь один стакан виски.

– Хитрая бестия, – встав, Гленрой подошел к проигрывателю, снял пластинку Айка Квебека, засунул ее в конверт. – Дюка, я хочу немного Дюка. – Он ходил вдоль полок, пока не нашел пластинку Дюка Эллингтона. Поставив ее на проигрыватель, Глен подкрутил ручку громкости усилителя.

– Не думаю, что вы пришли сюда просто послушать мои пластинки, – сказал Глен.

– Нет. Я пришел сказать вам, кто убил Джеймса Тредвелла.

– Вы нашли этого негодяя! – Лицо его просветлело. Гленрой уселся на стул, взял из пепельницы дымящуюся сигарету и внимательно посмотрел на меня сквозь клубы дыма. – Так расскажите же мне об этом.

– Если бы Боб Бандольер постучал поздно вечером в дверь Джеймса, тот впустил бы его?

– Конечно, – кивнул Гленрой.

– А если бы Бандольеру не хотелось стучать, он проник бы в номер и без этого.

Глаза Брейкстоуна расширились.

– Что вы пытаетесь мне сказать?

– Гленрой, Джеймса Тредвелла убил Боб Бандольер. И ту женщину, и Монти Лиланда, и Штенмица. Его жена умерла, потому что он избил ее до полусмерти, а Боб разозлился, потому что Рэнсом уволил его, когда он попросил отпуск, чтобы ухаживать за женой. Он убил всех этих людей, чтобы разрушить репутацию отеля.

– Вы говорите, что Боб убил всех этих людей, а потом как ни в чем не бывало вернулся сюда и продолжал работать?

– Именно так. – Я рассказал ему, что узнал от Терезы Санчана, внимательно наблюдая за его реакцией.

– Розы? – переспросил он, когда я закончил.

– Розы.

– Не знаю, верю ли я во все это, – Брейкстоун с улыбкой покачал головой. – Я встречал Боба Бандольера каждый день – почти каждый день. Он был несчастным мерзавцем, но всегда казался вполне нормальным, если вы понимаете, что я имею в виду.

– Вы знали, что у него были жена и сын?

– Впервые об этом слышу.

Несколько секунд мы сидели молча. Гленрой смотрел на меня, покачивая головой. Несколько раз он открывал рот, но тут же закрывал его, так ничего и не сказав.

– Боб Бандольер, – произнес он в пространство, а потом спросил: – Так эта леди слышала, как он уходил каждый раз, когда кого-то убивали?

– Каждый раз.

– Вообще-то, он вполне мог это сделать. Бандольера не интересовал в этой жизни никто, кроме него самого. – Он нахмурился. Не так просто было переосмысливать то, в чем он был уверен в течение сорока лет. – Он был из тех, кто вполне способен избить женщину – это так. Знаете, что я скажу – его наверняка устраивала беспомощность собственной жены. То, что она никуда не ходила, ни с кем не разговаривала. – Он помолчал еще несколько секунд, затем встал, сделал несколько шагов и снова сел. – У вас есть возможность доказать все это?

– Нет, не думаю. Но я не сомневаюсь, что раскрыл тайну «Голубой розы».

– Черт побери! – Глен улыбнулся мне. – Я начинаю в это верить. Джеймс почти наверняка даже не знал, что Боба уволили. Я и то не знал почти неделю, пока не спросил одну из горничных, куда это он подевался. Знаете, они ведь даже не смогли раскрыть его махинации с мясом – он успел вовремя восстановить контакт с «Айдахо».

– Кстати, о мясе, – я спросил его, слышал ли он об убийстве Фрэнка Уолдо.

– Лучше не будем говорить об этом. Наверное, Фрэнки превысил свои полномочия.

– Похоже на месть гангстеров.

– Да, но, возможно, кто-то специально постарался, чтобы это выглядело именно так, – он хотел сказать еще что-то, но передумал.

– Вы хотите сказать, что это имеет какое-то отношение к Билли Рицу?

– У Фрэнки просто что-то шло не так. В тот день, когда мы его видели, он был очень взволнован.

– И Билли убедил его, что все будет хорошо.

– Выглядело именно так, не правда ли? Но мы не должны были этого видеть. Билли Рицу лучше не попадаться на пути. Когда-нибудь они накажут кого-нибудь за убийство Уолдо.

– В списке Пола Фонтейна масса подозреваемых.

– Не сомневаюсь в этом. Возможно, когда-нибудь он даже арестует того, кто убил жену вашего друга, – Глен снова как-то странно улыбнулся.

– У меня есть на эту тему одно предположение, – сказал я. Гленрой ничего больше не сказал. Он снова стал бросать взгляды на свою коробочку, и я предпочел уйти.

17

Портье спросил меня, не полегчало ли старине Гленрою. Я сказал, что вроде бы полегчало.

– Как вы думаете, завтра он впустит горничную убраться? – поинтересовался портье.

– Сомневаюсь, – сказал я, направляясь к телефону-автомату. Набирая номер, я слышал, как портье вздыхает за моей спиной.

Через двадцать минут я припарковал машину у дома Тома Пасмора на Истерн Шор-драйв. Том был еще в постели, когда я позвонил, но пообещал подняться к моему приезду.

Я спросил его по телефону, хочет ли он узнать имя убийцы «Голубой розы».

– Это даже стоит хорошего завтрака, – сказал мне Том.

Как только Том открыл дверь, в животе у меня заурчало, и он сказал:

– Если ты уже не способен себя контролировать, иди прямо в кухню. – На Томе был белый шелковый халат, доходящий почти до пят, а под ним – розовая рубашка и малиновый галстук. Глаза его были живыми и ясными.

Запах пищи ударил мне в ноздри, едва я подошел к столу, и рот сразу наполнился слюной. В двух сковородках скворчали омлеты с ветчиной, сыром и помидорами. Рядом стояли две тарелки, из тостера торчали четыре поджаренных хлебца. Пахло свежесваренным кофе.

Том взял лопатку и посмотрел на омлеты.

– Если хочешь, намажь себе тост маслом, – сказал он. – А я позабочусь об этом. Через минуту все будет готово.

Я положил на каждую тарелку по два тоста и намазал их маслом. Я слышал, как Том переворачивает омлеты.

– Когда живешь один, во всем приходится находить развлечения, – сказал он, перекладывая их один за другим на тарелку.

Я заставил себя заговорить не раньше, чем съел половину омлета и уничтожил один из тостов.

– Это замечательно! – сказал я. – Ты всегда так виртуозно ловишь их сковородкой в воздухе?

– Нет, просто сегодня устроил маленькое шоу.

– Ты явно в хорошем настроении.

– Так ты скажешь мне наконец имя? Кстати, у меня тоже есть для тебя кое-что.

– Что-то кроме омлета?

– Именно так.

Том отнес тарелки в кухню и принес оттуда стеклянный кофейник с крепким кофе и две чашки. Я откинулся на спинку удобного широкого кресла. Кофе Тома был совсем не таким, как у Байрона Дориана, – крепче, вкуснее и не такой горький.

– Расскажи мне все. Наступает великий момент.

Я начал с человека, который преследовал меня по дороге от Тома, и закончил последней репликой Гленроя Брейкстоуна. Я говорил почти полчаса, а Том только улыбался время от времени и вскидывал удивленно брови. Один или два раза он даже закрыл глаза, словно пытаясь увидеть воочию то, что я описываю. Прочитав листок, подобранный мною в «Зеленой женщине», он без комментариев положил его на стол.

Когда я наконец закончил, Том сказал:

– Ты не заметил, что почти вся одежда Гленроя Брейкстоуна – с эмблемой какого-нибудь фестиваля?

Я кивнул. Неужели это и было то, что он хотел мне сказать?

– Он почти всегда носит черное, и это очень ему идет. Но у этих нарядов есть еще и другая функция – он как бы заявляет ими о своей личности. Но поскольку во время своего пребывания в Миллхейвене он видит только портье в отеле, своего маклера и меня, человек, которому он постоянно заявляет, что он и есть тот самый Гленрой Брейкстоун – это сам Гленрой Брейкстоун. С тобой же дело обстоит несколько иначе.

– Со мной? – я посмотрел на свою одежду. Она говорила в основном о том, что мне давно уже некогда было подумать о своем гардеробе.

– Я говорю не об одежде, а о том ребенке, что является тебе иногда из пространства, которое ты называешь воображаемым.

– Это работа.

– Конечно. Но во всей этой твоей истории замешано слишком много детей. Словно ты пытаешься написать каждый раз роман о том, что случилось когда-то с тобой. И главный герой того романа – не Боб Бандольер и не Эйприл Рэнсом, а безымянный мальчик.

До сих пор Том ничего не говорил о Бобе Бандольере. Я упомянул когда-то о мальчике, чтобы Том имел представление о процессе моей работы, и теперь немного злился на него, словно Том отверг какой-то дар, который я положил к его ногам.

– Ты знаешь, какой фильм шел в Пигтауне в последние две недели октября пятидесятого года?

– Понятия не имею.

– Это был фильм ужасов под названием «Из опасных глубин». Я просмотрел старые газеты. Не правда ли, интересно думать, что практически все, о ком мы говорим, имели возможность посмотреть эту картину за те две недели.

– Если только они ходили в кино, – сказал я.

Том снова улыбнулся.

– Это не слишком важно, но я заинтригован тем обстоятельством, что, даже работая на меня, ведя расследование по моей просьбе, ты продолжаешь делать свою собственную работу – даже в подвале «Зеленой женщины».

– Что ж, в каком-то смысле это одна и та же работа.

– В каком-то смысле, – согласился Том. – Мы просто смотрим на дело через разные рамки. Через разные окна.

– Том, ты что пытаешься подготовить меня к разочарованию? Ты не веришь, что Боб Бандольер и есть убийца «Голубой розы»?

– Я уверен в этом. У меня нет ни малейших сомнений. Это великий момент. Теперь ты знаешь, кто убил твою сестру, а я знаю имя убийцы «Голубой розы». Эти люди – Санчана – расскажут наконец-то полиции то, что скрывали сорок лет, и мы посмотрим, что произойдет. Но твоя миссия закончена.

– Ты говоришь совсем как Джон.

– Ты уедешь теперь обратно в Нью-Йорк?

– Я еще не закончил свои дела.

– Хочешь найти Боба Бандольера?

– Да, хочу. Но еще я хочу разузнать о Фи.

– Как назывался тот городок?

Я был уверен, что он помнит, но все равно сказал:

– Азуре, штат Огайо. А его тетю звали Джуди Лезервуд.

– И ты думаешь, что миссис Лезервуд еще жива? Интересно было бы узнать, отправился ли Фи в колледж или разбился пьяный за рулем угнанного автомобиля. В конце концов в возрасте пяти лет он видел, как его отец забил до смерти его мать. И в каком-то смысле он знал, что по ночам его отец ходит убивать людей. – Том вопросительно посмотрел на меня. – Ты согласен?

– Дети всегда запоминают то, что происходит. Они могут не понимать этого до конца, но это откладывается в подсознании.

– И все это достаточный повод для беспокойства. Ведь с мальчиком наверняка случилась по меньшей мере одна ужасная вещь.

Я непонимающе взглянул на Тома.

– Причина, по которой его отец убил Хайнца Штенмица, – напомнил Том. – Разве эта женщина, которая так сильно тебе понравилась, не говорила, что Боб отправлял сынишку одного в кино? Фи ходил один на фильм «Из опасных глубин» и наверняка встретил там не кого иного, как партнера своего отца по торговым махинациям.

Я успел совсем забыть об этом.

– Хочешь знать, что я обнаружил? – глаза его сверкнули. – Думаю, это заинтересует тебя.

– Ты нашел, где живет Фрицманн?

Том покачал головой.

– Узнал что-нибудь о Белински и Кейзменте?

– Пойдем лучше наверх.

Поднявшись по лестнице, мы вошли в кабинет. Том бросил халат на диван, знаком указал мне на стул и стал ходить по комнате, включая свет и компьютеры. Поверх розовой рубашки на нем были синие подтяжки.

– Я должен залезть в одну из баз данных, которой мы пользовались в прошлый раз, – сев перед компьютером, Том стал набирать коды. – Мы забыли задать себе один вопрос, потому что считали, что уже знаем на него ответ. – Повернувшись на стуле, Том лукаво взглянул на меня. – Ты знаешь, что это был за вопрос?

– Понятия не имею.

– Боб Бандольер владел собственностью на Седьмой южной улице, так?

– Ты прекрасно знаешь это.

– В городской ратуше есть записи о всех домовладельцах, и я подумал, что лучше убедиться, что адрес был записан на его имя. Давай посмотрим, что получится.

Том снова связался через модем с базой данных полицейского управления.

– Сейчас введу адрес, – сказал Том. – Это не займет много времени.

Я смотрел на пустой серый экран. Том наклонился вперед и уперся локтями в колени, улыбаясь своим мыслям.

И тут я все понял.

– Не может быть!

– Ш-ш-ш... – Том прижал палец к губам.

– Если я правильно...

– Подожди.

На экране замелькали буквы.

– Вот оно, – Том откинулся на спинку кресла.

Седьмая южная улица, дом семнадцать. Продано 04.12.79 «Элви холдингс корпорейшн», Четвертая южная улица, 314, Миллхейвен. Цена продажи 1000 долларов. Продано 05.01.43 Бобу Бандольеру, Виннетка-стрит, 14 б, Миллхейвен. Цена продажи 3800 долларов.

– Старая добрая «Элви холдингс», – сказал Том. У него был такой вид, словно Том только что стал отцом.

– Господи, – сказал я. – Настоящая связь.

– Ты прав. Настоящая связь между двумя убийцами «Голубой розы». А что если Боб Бандольер и есть тот человек, который тебя преследовал?

– Но зачем ему это надо?

– Если он хотел убить Санчана после твоего визита в их дом, значит, не хотел, чтобы они рассказали тебе что-то важное.

Я кивнул.

– Но что это?

– Они знали, что Боб убил свою жену. Они рассказали мне о розах.

– О розах тебе могли рассказать и Белнапы. А доктор подписал свидетельство о смерти Анны Бандольер. Она мертва уже так давно, что никто не докажет, что несчастную избили до смерти. Но Санчана знали о существовании Филдинга Бандольера.

– Но ведь каждый, кто задаст Санчана нужный вопрос, может узнать о том, что сделал Бандольер.

– И узнать, что он имел сына. Я думаю, что за тобой следил Фи.

У меня перехватило дыхание. Фи Бандольер пытался убить Санчана. Затем я вдруг понял, насколько смелым было предположение Тома.

– Но почему ты вообще решил, что Фи вернулся в Миллхейвен? У него было сорок лет, чтобы оказаться в любой точке земного шара.

Том спросил, помню ли я цену, которую заплатила фирма «Элви холдингс» за дом на Седьмой южной улице.

Я взглянул на экран, но цифры и буквы были слишком малы, чтобы разглядеть их из другого конца комнаты.

– Кажется, что-то вроде десяти тысяч долларов.

– Посмотри.

Я подошел к Тому и взглянул на экран.

– Тысяча?

– Ты увидел десять тысяч, потому что ожидал увидеть сумму такого порядка. «Элви» купила дом почти даром. Думаю, это означает, что «Элви холдингс» и есть Фи Бандольер. И Фи защитил себя, придумав вымышленных директоров.

– Но с чего бы Боб стал продавать ему дом? Он отослал мальчишку в пятилетнем возрасте. И насколько я знаю, никогда больше его не видел. – Том развел руками – он не знал. И тут до меня дошло еще одно его открытие. – Так ты думаешь, что Фи и был тем солдатом, который угрожал Фрэнку Белнапу?

– Вот именно. Я думаю, он вернулся, чтобы снова завладеть домом.

– Он – опасный парень.

– Я думаю, что Фи Бандольер действительно очень опасный человек, – сказал Том.

18

– Посмотрим, удастся ли нам переговорить с Джуди Лезервуд, – сказал Том. – Иди в спальню и, когда я скажу, возьми трубку у кровати. А я пока попытаюсь добыть в справочной службе ее номер.

Достав из ящика стола телефонный справочник, Том стал искать код Огайо. Я прошел по коридору, толкнул дверь в темную спальню, вошел внутрь и зажег свет.

Телефон стоял на столике рядом с двуспальной кроватью.

– Повезло, – крикнул Том. – Бери трубку.

Прижав трубку к уху, я услышал потрескивание – Том набирал номер. Телефон в доме Джуди Лезервуд прозвонил трижды, прежде чем дрожащий женский голос на другом конце провода произнес:

– Алло?

– Я говорю с миссис Джудит Лезервуд? – уточнил Том.

– Да, – женщина была явно немного встревожена официальным тоном Тома.

– Миссис Лезервуд, это Генри Белл из страховой компании «Мид стейтс». Я звоню из офиса в Миллхейвене и обещаю, что не буду пытаться вас застраховать. Мы должны выплатить страховку в пять тысяч долларов после смерти клиента, и никак не можем найти наследников. Наши агенты установили, что этот самый наследник жил с вами и вашим мужем.

– Кто-то оставил деньги моему сыну?

– Имя, которое значится в лежащем передо мною полисе, Филдинг Бандольер. Вы усыновили мистера Бандольера?

– О, нет. Мы обошлись без усыновления. Фи был сыном моей сестры.

– Вы не могли бы сказать мне, где находится Филдинг Бандольер в настоящее время?

– О, я знаю, что случилось, – сказала женщина. – Наверное, умер Боб. Боб Бандольер, отец Фи. Это он оставил Фи деньги?

– Это так, мэм, в полисе значится имя Роберт Бандольер. Так он был отцом наследника?

– Да, был. Как умер Боб? Вы имеете право сообщить мне об этом?

– Сердечный приступ. Вы были близки с ним?

Женщина нервно засмеялась.

– О, Боже, нет! Мы никогда не были близки с Бобом Бандольером. Мы почти не видели его после свадьбы.

– Так вы говорите, что Филдинг Бандольер не живет больше по вашему адресу?

– Нет, – подтвердила Джуди. – Здесь остались одни старики. Только у пяти-шести из нас есть свои телефоны. Остальные наверняка даже не знают, как с ними обращаться.

– Понимаю. Но вы знаете адрес наследника.

– Нет, не знаю.

– Как долго он жил с вами, мэм?

– Меньше года. Когда я забеременела Джимми, Фи отправили жить к моему брату Хэнку и его жене Уилде. У них был прекрасный дом в Танженте. Они были хорошими людьми, и Фи жил у них, пока не закончил школу.

– Вы не дадите мне телефон своего брата?

– Хэнк и Уилда умерли два года назад, – она замолчала на несколько секунд. – Это было ужасно. Я до сих пор боюсь об этом думать.

– Они умерли не своей смертью? – я расслышал в голосе Тома нотки возбуждения.

– Они летели рейсом «Пан-Американ» номер сто три, который взорвался в воздухе. Над Локерби, в Шотландии. Им поставили там памятник, на котором написаны в том числе имена Хэнка и Уилды. Мне хотелось бы поехать туда посмотреть на него, но я плохо чувствую себя последнее время, хожу с палочкой и все такое. – Снова пауза. – Это было ужасно, ужасно.

– Примите мои соболезнования. – То, что должно было показаться сочувствием Джуди, мне показалось разочарованием. – Так вы сказали, что ваш племянник окончил школу в Танженте?

– О, да. Хэнк всегда говорил, что Фи хорошо учился. Сам Хэнк был замдиректора школы.

– Если ваш племянник поступил в колледж, мы можем найти его адрес в списках выпускников.

– Это было огромным разочарованием для Хэнка, но сразу после школы Фи пошел в армию. Он ничего никому не говорил до последнего дня.

– В каком году это было?

– В шестьдесят первом. Так что мы все решили, что его забрали во Вьетнам. Но наверняка никто ничего не знал.

– Так он не сообщил вашему брату, куда его отправили служить?

– Он не сказал ему ничего. Но это еще не все. Мой брат писал ему письма туда, где Фи должен был проходить подготовку – в Форт Силл, что ли? Но все его письма возвращались. Оттуда сообщали, что у них нет солдата по имени Филдинг Бандольер.

– Ваш племянник был трудным ребенком, мэм?

– Не хочу говорить об этом. Неужели вам обязательно знать такие вещи?

– В полисе мистера Бандольера есть одна особенность, которая позволяла ему вносить платежи поменьше. Это условие состоит в том, что наследник – я читаю прямо с листа – не может получить страховку, если в момент смерти страхуемого находится в исправительном или лечебно-психиатрическом заведении. Как вы сами понимаете, этот пункт редко вступает в силу, но прежде чем выдать страховку, мы должны убедиться, что в этом смысле все в порядке.

– Но я ничего об этом не знаю.

– Ваш брат не имел предположений, какую специальность мог бы выбрать его воспитанник. Это помогло бы найти его.

– Хэнк сказал мне однажды, что Фи интересовала работа полицейского. Но после того как мальчик исчез вот так, Хэнк усомнился, что вообще знал его достаточно хорошо. Что Фи говорил ему правду.

– За тот год, что мальчик прожил с вами, вы не заметили в нем ничего странного?

– Мистер Белл, Фи что – попал в беду? Вы поэтому задаете все эти вопросы?

– Я пытаюсь вручить ему пять тысяч долларов. Конечно, для некоторых это, возможно, беда...

– Могу я задать вам вопрос, мистер Белл?

– Конечно.

– Если Фи окажется таким, как вы говорите, или если вы просто не сумеете его разыскать, страховка должна отойти семье? Такое когда-нибудь случалось?

– Я должен сказать вам правду. Такое случается постоянно.

– Дело в том, что из всей семьи остались только я и мой сын.

– В таком случае все, что вы мне скажете, будет иметь только большую ценность. Вы сказали, что Фи уехал в Танжент, Огайо, когда вы обнаружили, что беременны.

– Да, я была беременна Джимми.

– Вы отослали его потому, что боялись не справиться с двумя детьми?

– Не совсем, – последовала пауза. – Я могла бы вырастить двоих, но Фи был мальчиком, которого обычному человеку трудно было понять. Он был совсем ребенком, но таким замкнутым. Мог сидеть и смотреть часами прямо перед собой. Или вдруг закричать среди ночи и перебудить весь дом. Но никогда не говорил, что увидел во сне. Он был таким скрытным. Но и это было не худшее.

– Продолжайте, – сказал Том.

– Если все, что вы говорите, правда, мой Джимми мог бы использовать эти деньги для первого взноса.

– Понимаю.

– Это не для меня. Но деньги могут остаться в семье, если Фи действительно не совсем благополучен?

– Мы поступим в соответствии с условиями полиса, мадам.

– Ну что ж. Однажды Фи взял из моего кухонного стола нож и вышел с ним на улицу, а в тот же день сосед нашел мертвой свою собаку. Ей перерезали горло. Я нашла нож под кроваткой Фи. Он был весь заляпан грязью. Конечно, мне и не пришло в голову, что собаку убил Фи – он был таким маленьким мальчиком. Я даже не связала эту историю с пропажей ножа. Но вскоре в квартале от нашего дома были убиты кошка и собака. Я прямо спросила Фи, не он ли это сделал, и он сказал «нет». Я приготовилась вздохнуть с облегчением, но тогда он спросил: «Из кухни ведь не пропадал нож, правда, мама?» – Он называл нас с мужем мама и папа. После этого я всегда чувствовала себя неуютно рядом с Фи. Может, я была не права, но я не могла принести ребенка в дом, пока в нем жил Фи. Поэтому я позвонила Хэнку и Уилде.

– Вы поделились с ними своими сомнениями?

– Я не смогла. Я чувствовала себя ужасно, оттого что так плохо отношусь к сынишке моей покойной сестры. Я сказала Хэнку, что, хотя Фи больше не кричит по ночам – что было чистой правдой, – он все-таки может помешать ребенку. А потом пошла и поговорила с Фи. Он поплакал, но недолго, и я сказала ему, что в Танженте он должен быть хорошим мальчиком. Он должен был вести себя хорошо, иначе Хэнк отправил бы его в сиротский приют. Это звучало ужасно, но мне хотелось помочь мальчику.

– Ив Танженте он вел себя хорошо?

– Замечательно. Но когда мы приезжали туда на праздники, Фи никогда не смотрел на меня – не взглянул ни разу.

– Понимаю.

– Мне это казалось странным.

– Понимаю, – повторил Том.

– Нет, сэр. Не думаю, что вы понимаете. Вы сказали, что звоните из Миллхейвена?

– Из нашего офиса в Миллхейвене, мэм.

– Этот Уолтер Драгонетт был на первых страницах газет по всему Азуре. И когда я впервые услышала о нем, меня просто затрясло. Не могла даже есть и спать. Но потом по телевизору показали его фотографию – я поняла, что он намного моложе, и успокоилась. – Том ничего не сказал. – И все же я поступила правильно. В один дом с ним нельзя было приносить новорожденного.

– Что ж, мы перезвоним вам, если не сможем найти наследника.

Даже не попрощавшись, Джуди повесила трубку.

19

Откинувшись на спинку стула и заложив руки за голову, Том смотрел в потолок. Он был похож на скучающего биржевого маклера, ждущего, когда на его компьютере появится новое сообщение. Наклонившись вперед, я налил в чистый стакан воду из стоявшего на столе кувшина и отметил про себя, что у Тома очень довольный вид.

– Странные географические названия в штате Огайо, – сказал он. – Азуре, Танжент. Цинциннати. В духе Набокова. Замечательные названия.

– Это имеет отношение к делу или ты просто развлекаешься?

Том закрыл глаза.

– В этом деле все необычно. Фи Бандольер необычен. Эта женщина, Джуди Лезервуд, тоже необычна. Она точно знала, что представляет собой ее племянник, но не хотела себе в этом признаваться. Она пыталась защитить мальчика – ведь он был сыном ее сестры. Она сказала ему, что он должен вести себя как хороший мальчик. И этот неправдоподобный ребенок справился с поставленной задачей.

– Не слишком ли много предположений?

– Предположения – это то, с чем мне приходится работать. И мне это иногда нравится. Знаешь, что по-настоящему необычно?

– Кажется, сейчас ты скажешь мне об этом.

Том улыбнулся, не открывая глаз.

– Этот город. Мэр и шеф полиции приходят на похороны Эйприл Рэнсом, чтобы рассказать нам, что мы живем в царствии законности и порядка, в то время как среди нас живут два жестоких серийных убийцы – один неорганизованного типа, которого лишь недавно поймали, а другой организованного типа, который разгуливает на свободе. – Открыв глаза, он сложил руки в замок, обняв колено. – Вот это действительно необычно.

– Ты думаешь, что Фи убил Эйприл Рэнсом и Гранта Хоффмана?

– Я думаю, он убил очень много людей.

– Ты торопишь события, – сказал я. – Не знаю, почему ты так в этом уверен.

– Помнишь, ты сказал мне, почему Уолтер Драгонетт решил, что должен убить свою мать?

– Она нашла его дневник, куда он записывал детали.

– Это часто случается с такими людьми. Они хотят иметь возможность помнить о том, что сделали.

– Действительно, – кивнул я.

Том загадочно улыбнулся.

– И ты бы не хотел, чтобы кто-нибудь нашел список твоих дел, верно?

– Конечно, нет.

– А если бы у тебя была такая летопись, ты позаботился бы о том, чтобы надежно ее спрятать.

– Как можно надежнее.

По-прежнему улыбаясь, Том ждал, пока до меня дойдет его мысль.

– Где-нибудь вроде подвала «Зеленой женщины»? – сообразил я.

Том улыбнулся еще шире.

– Ты видел отпечатки двух коробок. Предположим, он описывал подробно убийство каждой жертвы. Сколько надо таких описаний, чтобы заполнить две коробки? Пятьдесят? Сто?

Я достал из кармана рубашки сложенный листок.

– Ты можешь связаться с полицией Аллентауна? Мы должны узнать, не там ли убита та женщина Джейн Райт. Мы знаем даже примерную дату. Семьдесят седьмой, май.

– Могу только поискать ее имя на страницах газет Аллентауна. – Он встал и стал ходить, заложив за спину руки. Наверное, это была утренняя зарядка Тома Пасмора. – Это займет пару часов. Хочешь подождать здесь или съездишь посмотришь, какую еще информацию удастся раздобыть?

Посмотрев на часы, я увидел, что уже около шести.

– Джон наверняка снова выйдет из себя. – Сказав это, я зевнул во весь рот. – Извини. Кажется, я устал.

Том положил руку мне на плечо.

– Возвращайся к Джону и отдохни.

20

Пол Фонтейн вылез из синего «седана», припаркованного возле дома Рэнсома, как раз в тот самый момент, когда я шел к дому от того места, где оставил «понтиак». Я остановился.

– Идите сюда, Андерхилл, – глаза сыщика буквально горели от гнева.

Расстегнув мешковатый пиджак, Фонтейн отошел от машины. Я улыбнулся ему, но Полу было сегодня явно не до улыбок. Как только я подошел, он прыгнул на меня сзади и толкнул так, что я упал на машину, едва успев подставить руки.

– Стойте так, – сказал Фонтейн, проводя руками по моей спине, груди, пояснице, а потом даже по ногам.

Я сказал ему, что не ношу оружия.

– Не двигайтесь и не говорите, пока я вас не спрошу, – послышалось в ответ.

В окне дома напротив замаячило чье-то лицо. Это была та женщина, которая принесла кофе репортерам на следующий день после того, как Эйприл Рэнсом была убита в Шейди-Маунт. Сейчас ей представилась неплохая возможность поразвлечься.

– Я сижу здесь уже полчаса, – сказал Фонтейн. – Где вы, черт побери, были? Где Рэнсом?

– Я катался на машине. А Джон, наверное, куда-нибудь вышел.

– Вы очень много катаетесь сегодня, не так ли? Можете встать.

Я поднялся с машины и повернулся к Фонтейну лицом. Гнев его немного поутих, но сыщик по-прежнему выглядел взбешенным.

– Разве я не говорил с вами утром? Или вы считаете, что я хотел вас просто позабавить?

– Конечно, нет, – сказал я.

– Тогда что же вы вытворяете?

– Я только поговорил кое с кем.

Лицо Пола стало вдруг багрово-красным.

– Сегодня днем нам позвонили из полиции Элм-хилл. Черт побери, вместо того чтобы помогать мне, вы с вашим приятелем поехали туда и наделали глупостей. Послушайте – у вас нет своей роли в событиях, происходящих в Миллхейвене. Вы поняли? Последнее, что нам сейчас надо, это куча дерьма из-за какого-то... – Он был слишком зол, чтобы продолжать. – В машину, – Пол ткнул в меня указательным пальцем.

Глаза его сверкали.

Я направился к задней дверце «седана».

– Не сюда, – буркнул Фонтейн. – Садись вперед.

Открыв дверцу, он молча смотрел, как я забираюсь в машину. Затем он рванул машину с места и, проигнорировав стоп-сигнал на Берлин-авеню, свернул налево.

– Мы едем на Армори-плейс? – поинтересовался я.

Фонтейн велел мне заткнуться. Рация трещала и плевалась словами, но Фонтейн не обращал на нее внимания. Мы ехали молча, пока Фонтейн не свернул на, шоссе восток-запад. Машина неслась сквозь поток других машин, игнорируя отчаянные гудки и крики водителей. Несколько раз мы чуть не врезались в соседние автомобили. Я с трудом сдерживал желание закрыть лицо руками.

Фонтейн жал на акселератор, пока скорость не достигла семидесяти пяти миль. Когда красная «тойота» отказалась уступить нам дорогу, Фонтейн сверкнул фарами и жал на гудок до тех пор, пока перепуганный водитель не перестроился в другой ряд.

Я спросил, куда мы едем.

Фонтейн посмотрел на меня с каменным лицом.

– Я везу вас к Бобу Бандольеру. Сделайте одолжение, держите язык за зубами, пока мы не доберемся до места.

Когда на горизонте показался стадион, Фонтейн включил мигалку и тут же перестроился в другой ряд. Он продолжал двигаться по диагонали к потоку движения, пока не оказался у обочины. Тогда, нажав на гудок, Пол проехал на красный свет. Мы свернули к югу, промчались мимо стадиона, и Фонтейн сбавил скорость лишь тогда, когда мы подъехали к кладбищу Пайн-Нолл.

Заехав в ворота, Фонтейн свернул к сторожке.

– Вылезайте, – сказал он, выключив двигатель.

– Где я встречусь с ним, в лучшей жизни? – спросил я.

Но Фонтейн молча вылез из машины и стоял, подставив лицо солнечным лучам, пока я не последовал его примеру, а потом пошел по усыпанной гравием дорожке к той части кладбища, где были похоронены мои родители и сестра. Я успел пожалеть о своей шутке про лучшую жизнь. Фонтанчики не работали, а сторож явно уходил на ночь домой. Мы были единственными людьми на кладбище. Фонтейн двигался уверенно, даже не оглядываясь на стену слева от нас.

Он свернул с дорожки футов за тридцать от того места, которое я посетил по приезде, и повел меня мимо ряда могил с небольшими белыми надгробиями, некоторые из которых были украшены увядшими розами и лилиями. Фонтейн остановился возле очередного белого камня. Я встал рядом и прочел высеченную на нем надпись.

Роберт С. Бандольер 21 сентября 1919 – 22 марта 1972

– Вы хотите что-то сказать?

– Он был Девой. Это очень важно.

Мне показалось, что Фонтейн сейчас ударит меня. Руки его сжались в кулаки, лицо напряглось, сейчас Пол вовсе не походил на шута. Он посмотрел в землю, потом снова на меня.

– Боб Бандольер мертв уже двадцать лет. Он не мог поджечь емкости с пропаном в доме в Элм-хилл.

– Не мог, – согласно кивнул я.

– Этот жалкий старик никого не интересует, – продолжал Фонтейн. – Вы не сможете доказать, что он был убийцей «Голубой розы». Ни вы и никто другой. Дело было закончено в пятидесятом году. Вот так. Даже если бы мы захотели дорасследовать его, что само по себе абсурдно, то наверняка пришли бы к тем же заключениям, что и тогда. И еще. Если вы будете ездить по городу, волнуя его мирных граждан, я вышлю вас в Нью-Йорк первым же самолетом. Или лично арестую за нарушение общественного спокойствия. Это понятно?

– Могу я задать вам несколько вопросов?

– Это понятно? Вы поняли меня?

– Да. А теперь моту я спросить вас кое о чем?

– Если считаете нужным, – пожав плечами, Пол пошел впереди меня по дорожке.

– Вы слышали то, что имели сообщить о Бандольере супруги Санчана?

– К сожалению, да.

– Вам не пришло в голову, что все-таки существует вероятность, что они правы?

Фонтейн поморщился, словно от головной боли.

– Следующий вопрос.

– Откуда вы узнали, где искать его могилу?

Повернув голову, Пол внимательно посмотрел на меня. Грудь его мерно вздымалась и опадала.

– Хороший вопрос. Но это не ваше дело. Все?

– Полиция Элм-хилл по-прежнему считает, что взрыв в доме Санчана был несчастным случаем?

– Это тоже не ваше дело.

Я не мог задавать ему вопросы, ответы на которые действительно очень хотел получить. И тут мне в голову пришел совсем вроде бы безобидный вопрос.

– Вы не знаете, второе имя Бандольера было не Кейзмент? – сказав это, я тут же осознал, что косвенно выдал свою осведомленность об «Элви холдингс».

Фонтейн закатил глаза. Начинало темнеть, и в нашу сторону плыли тяжелые серые тучи, края которых были красными от лучей заходящего солнца. Фонтейн вздохнул.

– Вторым именем Бандольера действительно было Кейзмент. Так написано в его свидетельстве о смерти. Он умер от опухоли мозга. Теперь все или у вас припасена еще парочка бессмысленных вопросов?

Я покачал головой, Пол засунул руки в карманы и направился к машине.

– А имя Белински для вас что-нибудь значит? – крикнул я ему вслед. – Эндрю Белински.

Фонтейн остановился и резко обернулся.

– Хотя это тоже не ваше дело, но так мы называли начальника отдела по расследованию убийств, когда я только перебрался в Миллхейвен. Один из лучших людей, которых я знал. Он взял на работу почти всех теперешних сотрудников.

– Как вы называли его? – переспросил я.

Фонтейн поддел ногой камушек, уже сожалея, что ответил на мой вопрос.

– Его фамилия была Белин, но мать его приехала из Польши, вот его и называли Белински. Сначала это была шутка, а потом так и прилипло. Вы идете со мной или хотите возвращаться пешком?

Я пошел за Фонтейном, разглядывая надгробия и размышляя над тем, что он только что мне сообщил. И тут на разбитом надгробии я увидел вдруг знакомое имя и поспешил перечитать его еще раз, чтобы убедиться, что не ошибся.

Хайнц Фридрих Штенмиц, 1892-1950. Вот и все. Надгробие было не просто разбито, от него были целенаправленно отколоты куски, словно кто-то поработал молотком. Несколько секунд я смотрел на разбитый камень, чувствуя себя немым и усталым, потом пошел вслед за Фонтейном к машине. Пол как раз заводил мотор.

Забравшись обратно в машину, я понял вдруг, что Фи Бандольер должен был служить полицейским в Миллхейвене – он знал имя, известное только полицейским.

21

К тому моменту, когда Фонтейн снова вывернул на шоссе, тучи затянули все небо. Температура упала градусов на двадцать. Взглянув в зеркало заднего вида на едущий сзади грузовик, Фонтейн перестроился в другой ряд. Я закрыл окно – неожиданно стало холодно – и внимательно посмотрел на него. Пол вел себя так, словно меня не было рядом. Я откинулся на спинку стула, и мы в тишине и покое доехали до центра города.

Капля размером с куриное яйцо упала на стекло с моей стороны, еще одна – на лобовое стекло.

– Вы собираетесь улетать в Нью-Йорк, Андерхилл?

Вопрос удивил меня.

– Возможно, через какое-то время, – ответил я.

– Все мы совершаем ошибки, – помолчав немного, Фонтейн сказал: – Не знаю, зачем вам болтаться здесь теперь. – Капли дождя барабанили по крыше и стеклам.

– Вы сомневались когда-нибудь в городской полиции? – вдруг спросил я.

– Что? – Фонтейн подозрительно посмотрел в мою сторону.

Казалось, облака прорвало окончательно, и на машину буквально хлынул водный поток. Фонтейн включил щетки и несколько секунд беспомощно вглядывался в темноту, пока они не заработали. Затем он зажег фары.

– Я, наверное, не так выразился...

– У меня есть большие сомнения насчет вас, и вы должны об этом знать. Вы не очень хорошо понимаете полицейских.

– Я знаю, что вы хороший детектив, – сказал я. – У вас замечательная репутация.

– Оставьте меня в покое, что бы ни было у вас на уме.

– Вы никогда не слышали о...

– Стоп, – сказал Фонтейн. – Остановитесь.

* * *

* * *

* * *

Секунд через тридцать дождь стал потише, теперь он просто мерно стучал по крыше, выливаясь из облаков видимыми глазу серыми линиями. Из-под колес машин летели фонтаны брызг. Фонтейн небрежно держал руку на руле. Мы ехали со скоростью не больше тридцати пяти миль в час.

– Ну хорошо, – сказал он. – Ради моей замечательной репутации – спрашивайте, о чем вы хотели спросить.

– Я хотел поинтересоваться, слышали ли вы об «Элви холдингс корпорейшн».

Я впервые заметил на лице Пола выражение подлинного любопытства.

– Знаете, меня тоже интересует один вопрос – в Нью-Йорке все такие или вы – особый случай.

– Мы все полны бессмысленных вопросов, – ответил я.

По рации, которая всю дорогу продолжала трещать и пищать, передали какое-то непонятное сообщение. Фонтейн схватил трубку и сказал:

– Я на шоссе в районе Двадцатой улицы, буду через десять минут.

Он положил трубку на место.

– Я не могу отвезти вас к Рэнсому. Кое-что произошло. – Он посмотрел в зеркало, оглянулся и стал перестраиваться в левый ряд.

Затем Фонтейн открыл окно со своей стороны, впустив в салон брызги дождя, достал из-под сиденья красную мигалку и установил ее на крыше машины. Он нажал на кнопку, и сирена пронзительно завыла. С этого момента ни один из нас не произнес ни слова. Фонтейн сосредоточился на том, чтобы не потерять управление машиной, обгоняя любой транспорт, посмевший проехать вперед. Машина свернула на Пятнадцатую улицу, и Фонтейн поехал так же безумно, как по дороге к Пайн-Нолл. На перекрестках Фонтейн игнорировал светофоры.

По пятнадцатой улице мы приехали к равнине, посреди которой возвышались фабричные трубы. Фонтейн свернул на Гетелз, и вскоре мы оказались на Ливермор-авеню. На улицах моего детства горели фонари. Небо, извергающее воду, казалось черным.

Впереди нас, в другом конце улицы, мигали красные и синие огни, в свете которых блестели желтые витрины магазинов. Сквозь поток дождя сновали люди в синих дождевиках. Когда мы подъехали ближе, я вдруг понял, где мы оказались. Я должен был знать. Это случилось опять, как и предсказывал Том.

Фонтейн даже не взглянул на происходящее за окном, когда мы проезжали мимо «Часов досуга». Не выключая сирены, он проехал до конца улицы и, развернувшись, встал за машиной скорой помощи. Мотор еще не успел заглохнуть, а Пол уже выскочил из машины. От капота «седана» поднимались клубы пара.

Я вышел из машины и последовал за ним к «Часам досуга». Прямо за загородками стояли четыре или пять полицейских в форме, еще двое курили в патрульной машине, перегораживающей на Ливермор с другой стороны. Из-за дождя вокруг не успела собраться толпа. Фонтейн прошел через заграждение и начал расспрашивать о чем-то полицейских, стараясь держаться под козырьком кафе. В отличие от остальных, на нем не было дождевика, а пиджак его успел промокнуть насквозь. Полицейский достал из кармана блокнот и, прикрывая его ладонью от дождевых брызг, стал что-то читать Фонтейну. Рядом на уровне его плеч виднелась сделанная красным маркером надпись – «Голубая роза». Сделав шаг вперед, я оперся об одно из заграждений.

Тело на тротуаре было покрыто куском черного полиэтилена, с которого стекала на мокрый тротуар вода. Из-под полиэтилена торчали две довольно крупных ноги в абсолютно промокших брюках и кроссовках. Полицейские за заграждением не обращали на меня никакого внимания. Дождь барабанил по голове и плечам, рубашка прилипла к телу.

Фонтейн кивнул промокшему полицейскому, который обнаружил тело и указал на слова на стене бара. Он сказал что-то, его я не расслышал, а молодой полицейский ответил:

– Есть, сэр.

Фонтейн присел и приподнял пластик. Человек, преследовавший Джона Рэнсома в синем «лексусе», смотрел невидящим взором на вывеску бара «Часы досуга». Дождь барабанил по его окровавленной груди. Клоки белой кожи висели по бокам красных ран. Седой хвостик лежал на плече. Пиджак убитого был темным от крови.

Фонтейн достал из кармана пару белых резиновых перчаток, надел их и, склонившись над трупом, засунул ладонь под лацкан пиджака. Он вынул оттуда бумажник, который я уже видел раньше, и открыл его. С правой стороны к бумажнику был по-прежнему приколот значок.

– Пострадавший – человек по имени Уильям Фрицманн. Некоторым из нас он больше известен под другим именем. – Фонтейн встал. – Хоган уже здесь? – Молодой офицер протянул ему пластиковый мешочек для вещественных доказательств, и Фонтейн опустил туда бумажник.

Один из полицейских сказал, что Хоган уже в пути. Тут Фонтейн заметил за загородкой меня и нахмурился.

– Мистер Андерхилл, думаю, вам пора нас покинуть.

– Это Билли Риц? – спросил я. Мы стояли под одним и тем же дождем, но Фонтейн почему-то выглядел не таким мокрым, как я. Фонтейн, нахмурившись, отвернулся.

– Это он преследовал Джона. Помните, я говорил вам в больнице.

Обернувшись, Фонтейн мрачно взглянул мне в лицо.

– Идите домой, пока не подхватили воспаление легких. – Он снова подошел к телу, но молодой полицейский уже накрывал пластиком мертвое лицо Фрицманна.

Двое ближайших полицейских равнодушно взглянули в мою сторону. Я кивнул им и пошел мимо входа в бар. Я прошел два квартала, когда на улице показался еще один темно-синий «седан» с мигалкой на крыше. Я перешел через Шестую улицу и взглянул на отель «Сент Элвин». В угловом окне на последнем этаже сверкнула линза телескопа, направленного на «Часы досуга». Подождав, когда прервется поток машин, я поспешил к входу в отель.

22

Ночной портье молча наблюдал за мокрыми следами, которые оставляли на ковре мои ноги.

– Видели, что там творится снаружи? – Это был худощавый старик с глубокими морщинами вокруг рта, в черном костюме, который наверняка был ему как раз, когда старик весил фунтов на пятьдесят больше. – Что у них там? Покойник?

– Мне он показался мертвым, – ответил я.

Портье пожал плечами и отвернулся, разочарованный моим равнодушием.

Когда Гленрой Брейкстоун взял трубку, я сказал:

– Это Тим Андерхилл. Стою внизу, в фойе.

– Поднимайтесь, если вы пришли за этим. – На этот раз музыки на заднем плане не было.

Гленрой поставил пластинку «Арт Татум» с Беном Вебстером, но она играла очень тихо. Бросив на меня беглый взгляд, он пошел в ванную за полотенцем. В комнате горела только лампа рядом со стереосистемой. За окном по-прежнему шел дождь.

Гленрой вернулся с рваным белым полотенцем и протянул его мне.

– Вытирайтесь. Сейчас найду вам сухую рубашку.

Я расстегнул рубашку и стянул ее со своего мокрого тела. Гленрой, вернувшись, протянул мне черную фуфайку, такую же, как на нем самом, только на его была эмблема Таллиннского фестиваля, а на моей над изображением улыбающегося мужчины, играющего на рояле, было написано «Брэдли».

– Я никогда там не был, – сказал Гленрой. – Просто тамошний бармен поклонник моей музыки, вот и прислал мне эту футболку. Думал, что я размером с вас.

Фуфайка была теплой и мягкой.

– Вы перенесли телескоп в спальню, – сказал я.

– Я пошел в спальню, когда услышал сирены. А когда посмотрел через улицу, перенес телескоп.

– И что вы увидели?

– Они как раз закрывали труп.

– Вы видели, кто это?

– Мне нужен новый дилер, если это то, что вы имеете в виду. Не хотите пройти в спальню? Я хочу посмотреть, что будет дальше.

Я прошел за Гленроем в его маленькую квадратную спальню. Здесь было темно, но наши силуэты отражались в висящих на стене блестящих плакатах. Встав рядом с Гленроем, я взглянул на противоположную сторону Ливермор-авеню.

Полицейские в дождевиках по-прежнему стояли вдоль загородок. По улице медленно двигались машины. Пластиковое покрывало было спущено до талии Билли Рица, и коренастый седоволосый мужчина с черным мешком склонился над трупом. Фонтейн стоял рядом. Билли выглядел как вспоротый матрас. Седей человек что-то сказал. Фонтейн закрыл лицо трупа. Затем он выпрямился и сделал знак машине скорой помощи. Двое санитаров покатили к трупу каталку. Седой человек раскрыл зонтик.

– Как вы думаете, что с ним произошло? – спросил я Брейкстоуна.

Гленрой покачал головой.

– Но я знаю, что они скажут – убийство на почве наркотиков.

Я посмотрел на него с сомнением, но Глен уверенно кивнул.

– Это точно. Они обязательно найдут что-нибудь такое у него в кармане, потому что Билли всегда носил в кармане что-нибудь такое. И этим все кончится. Им не придется заниматься остальными делами, в которые был замешан Билли.

– Вы видели слова на стене?

– Да. И что?

– Билли Риц – третья жертва «Голубой розы». Его убили, – я осекся, неожиданно поняв, где именно убили Билли Рица. – Его тело нашли там же, где в пятидесятом году убили Монти Лиланда.

– Никого уже не волнуют те давние убийства «Голубой розы». – Сделав шаг назад, он заглянул в телескоп. – И никто не станет горевать о Билли Рице, как не горевали когда-то о Монти Лиланде. Это кто – Хоган?

Я повернулся к окну и снова посмотрел на место происшествия. Это действительно был Майкл Хоган, он как раз выходил из-за угла бара. Как всегда, все тут же обернулись в его сторону.

Не обращая внимания на дождь, Хоган прошел мимо полицейских. Все расступались, давая ему дорогу. Подойдя к трупу, он попросил одного из полицейских отвернуть покрывало. Лицо Рица казалось белым пятном на мокром асфальте. Санитары ждали возле каталки, дрожа от холода. Хоган несколько секунд смотрел на тело, потом сердитым жестом руки приказал снова опустить покрывало. Фонтейн стал что-то ему говорить. Санитары спустили с каталки носилки и стали укладывать на них тело.

Гленрой отошел от телескопа.

– Хотите взглянуть?

Я приспособил угол наклона трубы под свой рост и приник глазами к латунному окошку. Это было все равно что смотреть в микроскоп.

Поразительно близко от меня смотрели друг на друга Хоган и Фонтейн. Я мог бы, если бы захотел, читать по их губам. Фонтейн выглядел подавленным, а Хоган буквально излучал гнев. С каплями дождя, блестевшими на лице, он был как никогда похож на героя кинофильмов сороковых годов. Интересно, что он думает по поводу кончины Билли Рица? Хоган повернулся к офицеру, который обнаружил тело. Я передвинул телескоп на Фонтейна, наблюдающего за работой санитаров.

– Надпись красная, – сказал Гленрой. Я по-прежнему смотрел на Фонтейна, который теперь разглядывал надпись на стене. Я хорошо видел его лицо.

– Правильно, – сказал я Гленрою.

– А в другой раз – за отелем – разве она не была черной?

– Кажется, да.

Фонтейн, вероятно, тоже сравнивал две надписи. Повернувшись, он посмотрел через улицу, в переход, в котором убили трех человек. С кончика носа Пола стекали дождевые капли.

– Забавно, что вы упомянули о Монти Лиланде, – сказал Гленрой.

Я оторвался от телескопа, и Фонтейн снова превратился в маленькую промокшую фигурку на тротуаре, среди других таких же фигурок.

– Почему это кажется вам забавным?

– Он занимался примерно тем же, чем Билли. Вы что-нибуд1 знали о Монти Лиланде?

– Он был одним из информаторов Билла Дэмрока.

– Это правда. Больше он ничего особо из себя не представлял.

– Билли Риц тоже был информатором?

– Я уже говорил вам – этот человек стоял посредине, он был посредником.

– Чьим информатором он был?

– Этого лучше не знать, – Гленрой поднял трубу телескопа. – Шоу закончено.

Мы вернулись в гостиную. Гленрой включил лампу у стола и сел.

– А как вы оказались здесь, под дождем?

– Пол Фонтейн возил меня посмотреть могилу Боба Бандольера, а когда мы ехали назад, ему передали сообщение об убийстве. Он был не в очень хорошем настроении.

– Он хотел сказать вам – о'кей, пусть он это сделал, но теперь он мертв и оставьте его в покое?

– Да, – ответил я, – и теперь я начинаю понимать почему.

Гленрой выпрямился в кресле.

– Тогда лучше следите, с кем разговариваете.

Пластинка закончилась, и Гленрой встал, чтобы перевернуть ее. Комнату заполнили звуки песни «День и ночь». Гленрой стоял у полок с пластинками, глядя в пол, и слушал музыку.

– Бен неподражаем, – сказал он.

Я подумал было, что сейчас он снимет напряжение, рассказав мне какой-нибудь анекдот о Бене Вебстере, но Глен только раскачивался в такт музыке, обхватив себя руками за плечи.

– Предположим, в районе стадиона убьют какого-то доктора, – сказал он. – Я не говорю, что так и будет – но предположим. Предположим, ему перережут горло в туалете. – Он взглянул на меня, и я кивнул, призывая его продолжать. – Предположим, я – парень, который любит время от времени ходить на футбол. Предположим, я был там в тот день и, возможно, видел знакомого парня. Его зовут, ну, например, Бастер. Бастер – не самый стоящий парень. Когда он не ворует по чужим домам, то обычно напивается в стельку. А теперь предположим, что, возвращаясь от столика с закусками, я вижу этого Бастера скрюченным под лестницей. И если бы я не знал его и его привычки валяться пьяным, вообще не понял бы, что под лестницей лежит человек, а не куча тряпья. – Я кивнул. – А теперь предположим, что детективы узнают о том, что Бастер был на той игре и докапываются до того, что он сидел в Джолиет за убийство парня в баре, а когда детектив попадает к нему в дом, он находит в ящике бумажник доктора. Как вы думаете, что произойдет потом?

– Думаю, Бастер признается и получит пожизненное заключение.

– Звучит неплохо. Для придуманной истории, – добавил Гленрой.

Я спросил Брейкстоуна, не знает ли он номер, по которому можно вызвать такси. Он взял со шкафа визитку и протянул мне, но когда я хотел взять ее, на секунду отвел руку.

– Надеюсь, вы понимаете, что я ничего не говорил, а вы ничего не слышали.

– Меня вообще здесь не было, – сказал я, и Глен отпустил карточку.

Диспетчер сказал, что такси заедет за мной в отель через пять минут. Гленрой кинул мне мою мокрую рубашку и сказал, что фуфайку я могу оставить себе.

23

Ласло Нэги, обладатель густой темной шевелюры, выбивающейся из-под коричневой твидовой кепки, начал трещать без умолку, как только я сел в его машину. Известно ли мне, что тут через улицу убили какого-то парня? Невольно вспоминаешь об этом сумасшедшем Уолтере Драгонетте, не так ли? И что вообще заставляет людей делать такие ужасные вещи? Надо быть Богом, чтобы знать ответ на этот вопрос, правда? Ласло Нэги приехал сюда из Венгрии восемь лет назад, так вот в Венгрии никогда не случались такие страшные вещи. Правда, там случались другие ужасные вещи. Как мне этот жуткий дождь? Я не знаю, сколько еще продлится этот жуткий дождь? Он может лить ровно шесть часов. А что будет потом? Потом будет туман. Туман еще хуже дождя, потому что водители не видят дороги. Туман будет два дня. За то время произойдет куча аварий. А все почему потому что американские водители не умеют ездить в тумане.

Я поддакивал в нужных местах, обдумывая все, что узнал сегодня, и что бы это значило. Уильям Фрицманн был сыном Оскара Фрицманна – теперь я понимаю пожелание старика, чтобы мы с Джоном убирались обратно в Пигтаун. Под именем Билли Рица и Под руководством полицейского-убийцы Фрицманн сделал неплохую уголовную карьеру. Он был главным владельцем «Элви холдингс», а два вымышленных директора были названы в честь отца Фи Бандольера и старого начальника отдела по расследованию убийств по имени Энди Белин. Том Пасмор был прав с самого начала. Фи Бандольер был полицейским в Миллхейвене.

Я понятия не имел, что делать дальше.

Ласло остановил машину перед домом Джона Рэнсома. Когда я расплатился с ним, он сказал, что американские деньги должны бы быть других размеров и цветов, как в Англии, Франции и Венгрии. Он все еще говорил о красоте европейских денег, когда я захлопнул за собой дверцу.

Добежав под дождем до крыльца, я открыл дверь запасным ключом. В кухне я высушил голову бумажным полотенцем и поднялся наверх, чтобы поработать немного до прихода Джона.

Часть одиннадцатая

Джейн Райт и Джуди Роллин

1

Приняв душ, я переоделся в сухую чистую одежду и, поработав около часа, присел на кровать, чтобы позвонить Тому Пасмору. В Аллентауне, штат Пенсильвания, не зарегистрировано убийство женщины по имени Джейн Райт ни в мае, ни в каком другом месяце семьдесят седьмого года, но в Соединенных Штатах много других Аллентаунов, и Том собирается обследовать их все. А как только найдет нужный Аллентаун, проверит сводки по Танженту. Том уже многое мог сказать о Фи Бандольере, и у него были кое-какие мысли относительно того, как продолжать дело. Причем все его идеи казались мне довольно опасными. Когда мы закончили, я снова почувствовал себя голодным и решил спуститься вниз посмотреть, есть ли в холодильнике что-нибудь кроме водки.

Направляясь к лестнице, я услышал, что у дома остановилась машина, и поспешил выглянуть в окно. У тротуара стояло темно-зеленое такси, по крыше которого свирепо барабанил дождь. Я сумел прочитать на дверце надпись «Такси монарх К» и местный телефонный номер. Джон Рэнсом, скрючившись на переднем сиденье, спорил о чем-то с водителем.

Я быстро кинулся в комнату для гостей и набрал телефон, написанный на дверце.

– Это Майлз Дэрроу, бухгалтер мистера Джона Рэнсома. Насколько я понимаю, мой клиент воспользовался машиной вашей компании. Мистер Рэнсом вечно теряет квитанции, поэтому не могли бы вы уточнить, где он сел в машину, куда ездил и какова приблизительная плата от места посадки до Эли-плейс. Необязательно пропускать все это через налоговую инспекцию...

– Хи-и-и, а вы хороший бухгалтер, – ответила женщина, с которой я разговаривал. – Я сама принимала вызов мистера Рэнсома. Такси приехало к нему домой, место назначения – станция обслуживания «Дасти роудз Суноко» на Клермон-роуд в Пурдуме, а потом опять на Эли-плейс. Цену назвать трудно, около шестидесяти-семидесяти долларов, но в такой день, как сегодня, возможно, побольше. И еще за ожидание.

– "Дасти роудз"? – переспросил я.

Она еще раз произнесла название.

Пурдум был миленький городишко на побережье в двадцати милях от Миллхейвена. Там находилась известная школа с пансионом, а известный игрок в поло, если кто интересуется подобными вещами, владел там конюшней и школой верховой езды. В каждой аварии, случавшейся на улицах Пурдума, участвовало не меньше двух «мерседесов». Я поблагодарил женщину за помощь, повесил трубку и прислушался к шагам Джона в гостиной. Затем медленно пошел к лестнице. В гостиной включили телевизор. Скрипнули под тяжестью тела диванные пружины.

Я стал спускаться вниз, думая про себя, что Джону следовало бы спрятать пистолет Алана где-нибудь в гостиной.

Он молча окинул меня с дивана неодобрительным взглядом. Голова его была еще мокрой от дождя, а на плечах зеленой куртки расплылись два темных пятна. На экране телевизора прекрасно одетое чернокожее семейство сидело за столом дома стоимостью в миллион долларов. Джон как следует хлебнул из стакана, наполненного прозрачной жидкостью со льдом, и я получил возможность оценить всю степень его неодобрения. Может быть, это было разочарование. Он снова взглянул на чернокожее семейство.

– Я и не знал, что ты дома, – сказал Джон, сделав ударение на местоимении.

– У меня был тяжелый день, – сказал я.

Джон пожал плечами, продолжая смотреть телевизор.

Я прошел за диваном и облокотился о крышку камина. На серо-розовом мраморе по-прежнему лежала табличка с именем Эйприл.

– Я расскажу тебе, что делал, если ты расскажешь, что делал ты.

Одарив меня сердитым взглядом, Джон театрально повернулся спиной.

– Честно говоря, я думал вернуться домой раньше тебя. Возникло одно дело, и оно заняло больше времени, чем я рассчитывал. – В телевизоре засмеялись. Чернокожий папа поставил на стол огромный кекс. – Мне пришлось съездить в офис в Аркхэме, чтобы посмотреть расписание на следующий год. Получилось так долго, потому что пришлось списывать также лекции Алана.

– Полагаю, ты вызвал такси, – сказал я.

– Да, и ждал лишние двадцать минут, пока водитель найдет нужное место. Нечего садиться за руль, если не знаешь города. И его окрестностей.

Очевидно, водитель компании «Монарх» не знал, как найти Клермон-роуд. А может, он не знал даже, как найти Пурдум.

– А что же сделал ты? – спросил Джон.

– Раздобыл весьма интересную информацию. С семьдесят девятого года «Элви холдингс» владеет домом Боба Бандольера.

– Что?! – Джон впервые взглянул на меня. – «Элви» имеет отношение к Бобу Бандольеру?

– Я как раз шел сюда сказать тебе об этом, когда из машины у тротуара выскочил Пол Фонтейн, наорал на меня за то, что полицейские из Элм-хилл сообщили ему о Бобе Бандольере.

Джон улыбнулся, представив себе эту картину.

– Но ты сумел отбиться?

– Не совсем. Закончив орать, он затолкал меня в машину и помчался как сумасшедший по шоссе. Он вез меня к Бобу Бандольеру. – Джон закинул руки на спинку дивана и наклонился в мою сторону. – Бандольер похоронен на кладбище Пайн-Нолл. Он умер в семьдесят втором году. Знаешь, сколько «Элви» заплатила за этот дом? Тысячу долларов. Скорее всего, старик оставил дом своему сыну, который продал его компании, которую сам основал, как только вернулся из Вьетнама.

– Фрицманн, – сказал Джон. – Я так и знал. Потрясающе!

– Не успели мы доехать обратно – как раз начался дождь, – как Фонтейн получил по рации сообщение и быстро погнал на угол Шестой и Ливермор. А там, перед баром «Часы досуга», нашли тело Уильяма Фрицманна. Оно лежало под надписью «Голубая роза». Он оказался сыном Оскара Фрицманна.

Джон буквально замер от изумления. Он забыл даже о своей выпивке.

– Фрицманн был известен также как Билли Риц. Он был посредником по продаже наркотиков в районе отеля «Сент Элвин». И еще он имел связи с каким-то миллхейвенским полицейским. Думаю, что этот полицейский – повзрослевший Фи Бандольер. Думаю, что он убивает людей ради собственного удовольствия и занимается этим достаточно давно.

– И может покрыть эти убийства, потому что он полицейский?

– Ты прав.

– Значит, нам надо узнать кто он. Мы должны его разоблачить. Я должен был сказать то, что должен был сказать.

– Джон, есть еще кое-что, что делает неважной всю только что сообщенную мною информацию. Уильям Фрицманн и Боб Бандольер, и «Зеленая женщина» не имеют никакого отношения к тому, как умерла твоя жена.

– Ты совсем запутал меня.

– Все это становится неважным, так как ты сам убил свою жену.

Джон начал было говорить что-то, но тут же осекся. Он покачал головой и попытался улыбнуться. Я только что объявил, что земля плоская и если долго идти в одном и том же направлении, рано или поздно упадешь с нее.

– Надеюсь, ты шутишь, – сказал Джон. – Но должен тебе заметить, это не смешно.

– Давай просто представим, что это правда. Ты узнаешь, что Барнетт предложил ей интересную новую работу в Сан-Франциско. Алан тоже знал об этом, хотя он слишком болен, чтобы помнить подробности.

– Да, конечно, – сказал Джон. – Так ты решил продолжить свои шутки?

– Если бы Эйприл предложили такую работу, ты хотел бы, чтобы она согласилась? Думаю, тебе бы больше понравилось, если бы она вообще бросила работу. Успех Эйприл всегда ставил тебя в неловкое положение – ты хотел, чтобы она оставалась такой, какой была, когда вы встретились впервые. Возможно, она говорила, что хочет уволиться через пару лет.

– Я ведь рассказывал тебе об этом. Она была не такой, как остальные служащие Барнетта, – работа была для Эйприл одной большой шуткой.

– Она была не такой, как все, потому что была гораздо лучше всех. В то же время, давай признаемся друг другу, твоя карьера оказалась под угрозой. Алан продержался последний год только потому, что ты водил его за ручку.

– Это неправда, – возразил Джон. – Ты видел, как он держался на похоронах.

– То, что он взял себя в руки в тот день, было потрясающим актом безграничной любви к дочери, и я никогда этого не забуду. Но он знает, что не может больше преподавать. Алан сам говорил мне, что боится потопить тебя.

– Есть другие работы, – сказал Джон. – И какое все это имеет отношение к Эйприл?

– Ты был правой рукой Алана Брукнера, но так ли много у тебя было самостоятельных публикаций? Тебе дадут должность профессора на другой кафедре?

Тело его напряглось.

– Если ты думаешь, что я собираюсь слушать, как ты хоронишь мою карьеру, то ошибаешься.

Поставив стакан на стул, он подался ко мне всем телом.

– Послушай меня минутку. Ведь именно так будет рассуждать полиция. Тебя раздражал успех Эйприл, но она была тебе нужна. Если Эйприл могла заработать восемьсот тысяч долларов только для своего отца, то сколько же она могла заработать для себя? Пару миллионов? Достаточно денег, чтобы уйти на покой.

Джон заставил себя рассмеяться.

– Значит, я убил ее из-за ее денег.

– Человек, которого я ездил повидать в нижний город, – Байрон Дориан.

Джон откинулся на спинку дивана – с лицом его происходило что-то странное. Оно меняло цвет, причем это было мало похоже на румянец.

– Предположим, Эйприл с Байроном встречались раза два в неделю. У них было много общих интересов. Предположим, у них был роман. Может быть, Байрон подумывал о том, чтобы поехать вслед за ней в Калифорнию. – Лицо Джона сделалось багровым. – Я уверен, что Алана она собиралась забрать с собой. Готов спорить, что в ее кабинете было несколько брошюр о Сан-Франциско. Значит, сейчас они в руках полиции.

Джон облизал губы.

– Этот напыщенный самодовольный юнец навел тебя на такие мысли? Он сказал, что спал с Эйприл?

– Ему не было необходимости говорить это вслух. Он любил Эйприл. Они ходили вдвоем в то уединенное место во Флори-парке. Как ты думаешь – что они там делали?

Джон тяжело дышал не в силах произнести ни слова. Я подумал, что много лет назад Эйприл наверняка водила на это место и его. Выражение лица Джона вдруг смягчилось.

– Ты почти закончил? – спросил он.

– Ты не мог этого выдержать, – продолжал я. – Ты не мог удержать Эйприл, но не мог и потерять ее. Тогда ты разработал план. Ты попросил Эйприл отвезти тебя куда-то в ее машине. Ты завел ее в уединенный район парка. Как только она открыла рот, ты принялся бить ее и избил до полусмерти. Может быть, избив, ты ударил ее ножом. Может быть, ты был уверен, что она мертва. Машина наверняка была залита кровью. Потом ты отвез ее к отелю «Сент Элвин», внес в здание через задний ход и поднялся по лестнице для обслуги к номеру двести восемнадцать. Там давно не разносят еду в номера, горничные по ночам не работают, и почти всем, кто там живет, больше семидесяти лет. То есть после полуночи в коридорах никого не бывает. У тебя осталась связка ключей от номеров. Ты знал, что комната пуста. Ты положил ее на постель и снова ударил ножом, а потом написал на стене слова «Голубая роза».

Джон смотрел на меня с напускным безразличием – я снова пытался объяснить, что земля плоская.

Потом ты отвез машину к дому Алана и спрятал ее в гараже. Ты знал, что он никогда ее не увидит – Алан даже не выходил из дома. Ты вытер следы крови. Ты думал, что можешь держать машину в гараже вечно и никто не найдет ее там. Но потом ты вызвал сюда меня, чтобы замутить воду, сделать так, чтобы все вспомнили о старых убийствах «Голубой розы». Я стал проводить много времени с Аланом, так что гараж не был больше безопасным местом. Тебе надо было перепрятать «мерседес». Ты нашел гараж неподалеку, заплатил за техосмотр и уборку в салоне и держал там машину около недели.

– Мы по-прежнему обсуждаем гипотезы?

– Скажи мне ты, Джон, я хочу знать правду.

– Тогда, думаю, я же убил Гранта Хоффмана, я же отправился в больницу и прикончил Эйприл.

– Ты не должен был дать ей очнуться, не так ли?

– А Грант? – Джон все еще старался казаться спокойным, но лицо его пошло пятнами.

– Ты действовал по определенной схеме. Хотел, чтобы я и полицейские решили, что убийца «Голубой розы» опять принялся за свое. Ты выбрал парня, которого не опознали бы никогда, если бы на нем не оказались вещи твоего свекра. Но даже когда мы осматривали тело, ты продолжал настаивать на том, что это простой бродяга.

Джон монотонно двигал челюстями.

– Мне нетрудно было догадаться, что ты вызвал меня сюда, чтобы использовать.

– Ты стал говорить уже не о гипотезе. Если ты расскажешь это кому-нибудь, то, пожалуй, сумеешь убедить, что все это правда. Иди наверх и собирай вещи, Тим. Ты уезжаешь.

Джон стал вставать с дивана, и в этот момент я произнес:

– А что будет, если полиция отправится в Пурдум, Джон? Ты отвез ее машину в Пурдум?

– Черт бы тебя побрал! – воскликнул Джон, прежде чем броситься на меня.

Он достиг своей цели, прежде чем я успел перехватить его. От Джона исходил запах пота и алкоголя. Я ударил его в живот, но он только хрюкнул, пытаясь оторвать меня от камина. Сомкнув руки у меня за спиной, Джон словно пытался задавить меня до смерти. Два или три раза я ударил его по уху, потом попытался оторвать от себя, упираясь руками в его подбородок. Наконец он разжал руки и попятился. Я снова ударил его в живот. Джон сделал несколько шагов назад, не сводя с меня глаз.

– Ты убил ее, – сказал я.

Джон снова бросился на меня, я схватил его за плечи и попытался отшвырнуть в сторону. Джон поднырнул мне под локоть, обхватил рукой за талию и попытался кинуть через плечо. Я схватил с камина бронзовую табличку и обрушил ему на шею. Рэнсом толкнул меня назад всем своим весом. Нога подвернулась, и я рухнул на мраморную приступку камина с такой силой, что из глаз, казалось, посыпались искры. Руки Рэнсома сжали мою шею, а я снова ударил его табличкой. Мускулы мои были точно ватные. Собрав последние силы, я вложил их в еще один удар.

Джон ослабил хватку. Силы словно оставили его, он просто давил на меня, как мешок с песком. Грудь его тяжело вздымалась, изо рта вылетали хриплые звуки. Секунду спустя я осознал, что он вовсе не умирает. Джон плакал. Я выполз из-под него и лежал, тяжело дыша, на ковре. Я разжал пальцы, продолжавшие держать табличку. Джон плакал, свернувшись калачиком и закрыв руками голову.

Через некоторое время я встал, опираясь на крышку камина. Мы боролись минуту или две, но меня словно избили бейсбольной битой. Я все еще чувствовал на шее руки Рэнсома.

Джон лежал грудью на мраморной приступке, а живот и ноги его были на ковре. Среди волос его виднелся длинный порез. Джон залез в карман брюк, вынул оттуда синий носовой платок и приложил к ране.

– Ты настоящий негодяй, – сказал он.

– Расскажи мне, что случилось, – предложил я. – Только на сей раз правду.

– У меня кровь, – он поглядел на платок и снова приложил его к ране.

– Потом заклеим пластырем.

– Как ты узнал о Пурдуме?

– Я очень хитрый. Так где же машина, Джон?

Он попытался подняться и застонал от боли.

– Она там, в гараже. В Пурдуме. Мы с Эйприл могли бы удалиться туда на покой. Очень красивый городок.

Люди вроде Дика Мюллера перебирались в Ривервуд. А такие, как Джон Рэнсом, уходили на покой в Пурдум.

Джон сел, прижимая платок к голове. Мы сидели по разные стороны камина. Джон отер лицо рукой и посмотрел на меня больными, красными глазами.

– Извини, что набросился на тебя так, но ты надавил на меня, и я сорвался. Я не поранил тебя?

– Так случилось и с Эйприл? Ты сорвался?

– Да, – поморщившись, Джон медленно кивнул головой. – Я не хотел рассказывать тебе обо всем этом, потому что ужасно выгляжу в этой истории. Но я пригласил тебя не для того, чтобы использовать – ты должен это знать.

– Тогда расскажи мне, что случилось.

Джон вздохнул.

– Ты почти обо всем догадался правильно. У Барнетта состоялся конфиденциальный разговор с Эйприл о ее переезде в Сан-Франциско. Я не стал выходить из себя, но я хотел, чтобы она выполнила условия нашего соглашения – уволиться, как только докажет, что способна выполнять работу у Барнетта. Но потом ей понадобилось доказать, что она самый замечательный брокер и аналитик на Среднем Западе. Дошло до того, что я видел жену только по выходным и то не всегда. Я очень не хотел, чтобы Эйприл ехала в Калифорнию. В конце концов она могла открыть свой офис и здесь, если уж ей так хотелось. Все было бы хорошо, если бы не этот проклятый хлыщ. – Он снова посмотрел на меня. – Сначала у Дориана была интрижка с Кэрол Джадд, владелицей галереи, которая познакомила его с Эйприл. Ты знал об этом?

– Догадывался, – сказал я.

– Этот парень – настоящая дрянь. Он специально обхаживал женщин старше себя. Не понимаю, что нашла в нем Эйприл. Наверное, мерзавец хорошо знал свое дело.

– Как ты узнал об этом.

Джон снова разглядывал свой платок. Я не видел ранки, но платок был мокрым от крови.

– Мы не могли бы пройти к аптечке? Мне надо обработать рану.

Я встал, все суставы мои болели. Джон поднялся, опираясь на мою руку, постоял несколько секунд и двинулся к лестнице.

2

Нагнувшись над раковиной, чтобы кровь капала туда, Джон намочил полотенце под струей холодной воды и приложил его к ссадине. На краю раковины лежал квадратный кусочек белого пластыря. Я сидел на ванне, держа в руке несколько марлевых тампонов.

– Эйприл говорила мне, что задерживается на работе. Чтобы проверить, говорит ли она правду, я звонил ей каждые полчаса в течение часов трех. Раз шесть. Ее там не было. Примерно в одиннадцать тридцать я поднялся в ее кабинет в доме и нашел папку, где она держала список своих расходов. – Джон протянул руку, и я передал ему несколько тампонов. Промокнув ссадину, он бросил марлю в корзину для мусора и взял пластырь, который тут же приклеил у того места, где начинали редеть волосы. – Думаю, этого достаточно. Швы накладывать не придется. Зато у меня чудовищно болит голова.

Открыв аптечку, он вытряхнул на ладонь две таблетки аспирина и запил их глотком воды из красного пластикового стаканчика.

– Знаешь, что я там нашел? – продолжал Джон. – Счета от «Хэтчетта и Хэтча». Она покупала этому подонку одежду.

– А как ты понял, что эти счета не за твою одежду?

Джон печально улыбнулся моему отражению в зеркале.

– Я уже много лет ничего не покупаю. Все мои пиджаки и костюмы шьются на заказ. Даже рубашки приходится заказывать у Пола Стюарта в Нью-Йорке, а обувь – у Уилкса Бэйорда в Сан-Франциско. – Джон приподнял ноту, чтобы я мог полюбоваться носком дорогого коричневого ботинка. – Я покупаю в Миллхейвене разве что только носки и нижнее белье. – Потрогав пластырь на голове, Джон отошел от раковины. – Мы не могли бы спуститься вниз? Я хочу выпить.

Мы спустились в кухню. Джон посмотрел на меня затравленным взглядом и открыл холодильник. Теперь, когда уехал его отец, бутылка трехсотдолларовой водки снова заняла свое место в баре.

– Я не собираюсь убегать, Тим, тебе не надо ходить за мной, как тень.

– И что ты сделал, когда она наконец пришла домой?

Джон налил в стакан на три дюйма гиацинтовой водки и, прежде чем ответить, пригубил немного. – Не надо было класть сюда лед. Водка слишком изысканная, чтобы разбавлять ее. Хочешь глоточек?

– Глоточек мне не поможет. Ты сразу стал выяснять с ней отношения?

Сделав еще глоток, Джон кивнул.

– Счета лежали прямо передо мной. Я сидел в гостиной. Она вернулась в начале первого. Господи, я чуть не умер, – он поглядел в потолок и почти беззвучно вздохнул. – Она была такой красивой. Сначала Эйприл не видела меня. А как только заметила, сразу изменилась. Из нее словно выпустили пар. Она будто бы увидела своего тюремщика. До этого самого момента я наивно надеялся, что всему еще найдется объяснение. Она могла покупать одежду отцу – он любил этот магазин. Но когда я увидел, как изменилось при виде меня настроение Эйприл, я понял все до конца.

– Ты вышел из себя?

Джон покачал головой.

– Я чувствовал себя так, словно мне вонзили нож в спину. «Кто он? – спросил я. – Твой любимчик, Байрон?» Она сказала, что не понимает, о чем я говорю. Тогда я объяснил, что знаю: она не была сегодня вечером в офисе. Она стала придумывать разные истории про то, как не отвечала на звонки, была в копировочной, в соседнем кабинете... И тогда я спросил ее, откуда эти счета. Она продолжала лгать, а я продолжал сводить разговор к Дориану. И наконец она без сил опустилась на диван и сказала: «Ну, хорошо, я встречаюсь с Дорианом. А что тебе до этого?» Господи, лучше бы она убила меня на месте. Эйприл заговорила уверенно, перестала защищаться и перешла в наступление. Сказала, что ей неприятно, что я узнал об этом таким образом, но она почти рада, что я узнал и теперь мы можем поговорить о разводе.

– Она не упомянула о работе в Сан-Франциско?

– Нет, эту новость она сообщила мне уже в машине. Пойдем в другую комнату, Тим, хорошо? У меня немного кружится голова.

В гостиной Джон заметил на полу бронзовую табличку и наклонился, чтобы поднять ее.

– Так вот чем ты меня ударил. – Он покачал головой, с иронией глядя на табличку. – Эта чертова штука и выглядит-то как смертельное оружие. – Он поставил табличку на камин.

– Кому пришла в голову идея покататься на машине?

Джон посмотрел на меня укоризненно.

– Я не привык к допросам. Все это и так причиняет мне боль.

Он подошел к дивану и опустился на тяжело вздохнувшие подушки. Поднеся стакан к губам, Джон оглядел комнату.

– Мы ничего не сломали. Разве неудивительно? Я стал драться с тобой по одной-единственной причине – почувствовал себя вдруг полным дерьмом.

Я сел в кресло и стал ждать продолжения.

– Ну, хорошо. Я высказал все, что думаю об этом чертовом альфонсе Дориане, а потом стал говорить то, с чего надо было начать, – что люблю ее и хочу сохранить наш брак. Сказал, что мы должны дать друг другу еще один шанс. Что она была самой важной частью моей жизни. Господи, да она и была моя жизнь. – Глаза его застилали слезы. – Все это было чистой правдой. Может быть, я был не таким уж хорошим мужем, но Эйприл действительно была смыслом моей жизни. – Он поднес платок к лицу, но тут вспомнил, что тот в крови. Проверив брюки на предмет пятен крови, Джон швырнул платок в пепельницу. – Тим, у тебя случайно нет...

Вынув из кармана платок, я кинул его Джону. Я носил его уже два дня, но он был до сих пор чистым. Джон приложил его к глазам, вытер щеки и снова кинул мне.

– И тогда Эйприл сказала, что не может больше сидеть вот так, она должна куда-то поехать, выйти из дому. Я спросил, могу ли пойти с ней, и она сказала, что лучше мне так и сделать, если я хочу с ней поговорить. И мы поехали – я даже не помню куда. Разговор крутился вокруг одних и тех же вещей – Эйприл, казалось, не слышала меня. Наконец мы оказались на западе города, в районе бульвара Бисмарка. – Джон с шумом выдохнул воздух. – Она остановила машину на Сорок шестой улице – или Сорок пятой, не помню. В конце квартала был бар. Назывался он, кажется, «Ипподром». – Джон снова взглянул на меня, рот его скривился, он отвел глаза и оглядел комнату. – Тим, ты помнишь, как я искал глазами следующую за нами машину, после того как мы проводили моих родителей? Так вот, мне кажется, что в тот вечер кто-то преследовал нас с Эйприл. Но я не был уверен, ведь я был тогда не в себе. Но я все-таки кое-что еще могу – не до конца растерял былую остроту реакции. Хотя иногда мне кажется, что она осталась в прошлом. С тобой такого не бывает?

Я кивнул.

– В общем, на улице больше никого не было. Огни горели только в баре. Умолял Эйприл даровать мне жизнь. Я рассказал о том месте в Пурдуме, которое присмотрел для нас. Хорошая цена, пятнадцать акров земли, пруд, красивый дом. Мы могли бы открыть там свою галерею. Когда я рассказал об этом, Эйприл заявила, что босс хочет послать ее в Сан-Франциско, где она будет возглавлять собственный офис. Я сказал: «Забудь этого чертова босса. Что еще тебе надо?» Эйприл сказала, что собирается принять предложение. «Не обсудив его со мной?» – удивился я. И тогда она сказала, что не видит смысла задействовать меня во всем этом. Задействовать меня! Она говорила как брокер о сделке. Я ничего не мог с собой поделать, Тим. – Выпрямившись, Джон посмотрел на меня в упор. – Я не мог сдержаться. В буквальном смысле слова. – Лицо его побагровело. – И я ударил ее. Два раза. По лицу. – Глаза его наполнились слезами. – Я, я был в таком шоке, я чувствовал себя грязным монстром. Эйприл плакала. Я не мог этого вынести. – Голос его дрогнул, Джон закрыл глаза и протянул мне руку. Сначала я подумал, будто он хочет, чтобы я пожал ее, но через секунду догадался, что ему нужно, и снова протянул Джону свой платок. Он поднес его к глазам и зарыдал.

– О, Господи, – сказал он наконец, выпрямляясь. – Эйприл сидела рядом вся в слезах. – Грудь его снова затряслась, и он тер глаза до тех пор, пока не обрел способность говорить. – Она ничего не говорила. Я не мог больше сидеть в машине. Я вышел и пошел прочь. Я уверен, что слышал за спиной звук заведенного мотора, но в тот момент я был неспособен обращать внимание на такие вещи. Я брел к бару безо всякой цели, но когда оказался перед дверью, зашел внутрь. Я даже не помню, был ли там кто-то еще – просто не заметил этого. Я влил в себя одну за другой четыре порции спиртного. Я понятия не имею, сколько времени провел в этом баре. И тут передо мной вырос парень комплекции борца сумо и сказал, что они закрываются и пора расплачиваться. Наверное, он был барменом, но я не помню, чтобы видел его до этого. Он сказал, – грудь Джона снова затряслась – он смеялся и плакал одновременно. – Он сказал: «не приходи сюда больше, парень! Нам не нужны твои дела». – Джон оторвал от глаз мой платок, и губы его расплылись в почти сумасшедшей улыбке. – Я положил на стойку пятидесятидолларовую бумажку и вышел на улицу. Эйприл, конечно, уехала – я и не ожидал, что она станет меня ждать. Мне понадобилось около часа, чтобы дойти до дома. Я проигрывал в голове, что скажу ей. Когда я подошел к дому, ее машина стояла у подъезда. «Господи! – подумал я. – По крайней мере, она дома!» Я поднялся наверх, но в спальне Эйприл не было. Я обыскал весь дом, повторяя ее имя. Наконец я спустился вниз, надеясь, что она все еще сидит в машине. Открыв дверцу, я чуть не упал в обморок – все сиденья были залиты кровью. Там было море крови. Я буквально обезумел – стал метаться туда-сюда по всему кварталу. Я подумал что, может быть, ударил жену гораздо сильнее, чем мне казалось. Я представил, как она вышла из машины и сейчас лежит на чьем-то газон. Боже правый! Я обегал квартал дважды, а потом вернулся в дом, позвонил в Шейди-Маунт и сообщил, что видел окровавленную женщину, бредущую по Берлин-авеню, и поинтересовался, доставил ли ее кто-нибудь в больницу. Там какая-то подозрительная женщина ответила мне, что такая пациентка в больницу не поступала. Я не стал звонить в полицию – им моя история сразу показалась бы шитой белыми нитками. В глубине души, Тим, в глубине души я уже знал, что она мертва. Тогда я положил полотенце на водительское сиденье и отогнал машину в гараж к Алану. Через несколько дней, когда я понял, в какой переплет попаду, если кто-нибудь найдет там машину, я вернулся туда среди ночи и помыл ее. А в ту ночь я вернулся домой и стал ждать, что будет дальше. В конце концов я заснул прямо в гостиной, на этом самом диване. Я был пьян. А за день до твоего приезда я перевез машину в Пурдум. – Заметив, что скомкал платок, Джон развернул его и вытер нос, а потом выбросил в пепельницу поверх другого, окровавленного.

– После Вьетнама, это была самая ужасная ночь в моей жизни.

– А на следующий день позвонили из полиции.

– Сразу после полудня.

– Когда же ты узнал о надписи над трупом?

– В Шейди-Маунт. Мне сказал об этом Фонтейн. Он спросил, не знаю ли я, что бы это значило.

– Вы не рассказали ему о проекте Эйприл?

Джон покачал головой.

– Она не делилась со мной этим. Единственное, что я знал, это что ее заинтересовал этим «проектом» тот юный мерзавец.

– Отец Дориана был одним из старых напарников Билла Дэмрока.

– Да? Наверное, это занятно для тех, кто интересуется подобными вещами.

Он взял стакан, выпил, застонал и снова откинулся на спинку дивана. Несколько секунд мы оба молчали.

– Теперь расскажи мне, что, по-твоему, случилось, пока ты был в баре.

Джон прижал холодный стакан сначала к одной щеке, потом к другой. Затем прокатил его по лбу.

Глаза его напоминали узенькие щелочки.

– Сначала я хочу убедиться, что ты мне веришь. Ведь ты понимаешь, что я не мог убить Эйприл?

Ответ на этот вопрос я всячески откладывал. И сейчас ответил так, как мог.

– Мне кажется, я верю тебе, Джон, – и как только я произнес эти слова, я понял, что говорю правду: я действительно ему верил.

– Я мог бы приукрасить действительность, Тим. Мог бы сказать тебе, что вышел из машины, как только Эйприл начала плакать. Мог не сообщать, что ударил ее. Как видишь, я не пытаюсь выглядеть лучше, чем я есть.

– Я знаю это.

– Все, что я сказал, – правда. Ужасная, но правда.

– Ты думаешь, что за вами действительно следили?

– Я уверен в этом. Если бы я не был так взбудоражен, то вел бы себя осторожнее. – Он покачал головой и снова застонал. – Думаю, было так. Кто-то припарковал машину в квартале от нас и стал ждать. Наверное, они очень удивились, когда я вышел из машины. Может быть, даже решили, что я их заметил. Поэтому они и включили мотор. А потом увидели, что я захожу в бар. Когда я не вышел через пять минут с пачкой сигарет или банкой пива, они подошли к «мерседесу» и... сделали то, что они сделали. Если бы я не ударил ее... если бы не был таким идиотом... не оставил ее одну...

Он зажмурил глаза и сжал губы. Я ждал, пока Джон овладеет собой.

– Их должно было быть двое, потому что...

– Потому что один отогнал сюда машину, пока другой прятал ее тело в номере отеля, – закончил за меня Джон.

Я неожиданно разозлился.

– Почему ты не рассказал мне всю правду, как только я приехал? – почти кричал я. – Зачем все это притворство? Представляешь, что было бы, если бы полиция нашла машину.

Рэнсом оставался спокойным.

– Но они ведь не нашли ее, – он снова сделал глоток из стакана. – Когда ты уедешь, я собирался отогнать «мерседес» в Чикаго и оставить его там на улице с ключами в замке. Подарок для бродяг. К тому времени уже не имело бы значения, найдет его полиция или нет. – Он заметил мое раздражение. – Послушай, я знал, что план был дурацкий. Но я был испуган, я был в панике. Но забудь на секунду обо мне. Фрицманн наверняка был одним из людей в той машине. Поэтому он и болтался вокруг больницы. Хотел выяснить, очнется ли Эйприл.

– Да, но значит, ты солгал мне дважды.

– Тим, я не думал, что вообще смогу рассказать кому-нибудь, как все было на самом деле. Я был не прав. Я извиняюсь. Но выслушай меня. В той машине сидел еще один человек – коп, о котором ты говорил. И наверняка он-то и убил Фрицманна.

– Да, – сказал я. – Он подкараулил его в «Зеленой женщине».

Джон медленно кивнул, словно потрясенный услышанным.

– Продолжай, – сказал он.

– Фрицманн, наверное, попросил о встрече. Отец наверняка связался с ним и сказал: «Билли, я не хочу, чтобы меня доставали твои дружки».

– Разве я не говорил тебе, что та история не пройдет даром, – напомнил Джон.

– Так ты хотел, чтобы случилось то, что случилось.

– Меня не волнует, когда два бандита сцепляются между собой. Так только лучше. Продолжай.

– Фрицманн рассказал, что в дом его отца приходили двое мужчин, которые интересовались компанией «Элви холдингс». Этого оказалось достаточно. Коп стал рвать связи со всем, что может привести нас к нему. Я не знаю всего, что он сделал, наверное, подождал, пока Фрицманн отвернется, и оглушил его рукояткой револьвера. А потом привязал его к стулу и разрезал на кусочки, как он любит делать.

– И оставил там на ночь, – подхватил Джон. – Но он понимал, что мы способны на все, и поэтому вчера вечером уложил труп в багажник своего автомобиля и выбросил перед баром «Часы досуга». Было еще темно, на улицах никого не было. Все сработало отлично. Появилась еще одна жертва «Голубой розы», и никто не узнает о связи копа с Фрицманном. Он убил мою жену, Гранта Хоффмана, собственного напарника и остался вне всяких подозрений.

– Если не считать того, что мы знаем, что он коп. И что он сын Боба Бандольера.

– А откуда мы знаем, что он коп.

– Он дал воображаемым директорам «Элви» имена Леон Кейзмент и Эндрю Белински. Кейзмент – одно из имен Боба Бандольера, а десять лет назад начальником отдела по расследованию убийств полиции Миллхейвена был человек по имени Энди Белин. Мать его была полькой, и остальные детективы прозвали шефа Белински. – Я попытался улыбнуться, но у меня ничего не вышло. – Таков полицейский юмор.

– О! – Джон смотрел на меня с восхищением. – Ты просто гений.

– Мне рассказал обо всем этом Фонтейн. Причем я не уверен, что стоило спрашивать его об этом.

– Черт побери! – Джон резко выпрямился. – Фонтейн изъял из дела показания своего отца, прежде чем передать его тебе. Он приказал тебе держаться подальше от Санчана, а когда это не сработало, привез тебя на могилу своего отца и сказал «Видишь? Боб Бандольер покоится в земле. Оставь всю эту ерунду и возвращайся домой». Ведь так?

– В общем и целом. Но он не мог отвезти тело Фрицманна к «Часам досуга». Я был с ним, когда пошел дождь.

– Подумай о том, как работает этот человек. У него был один сообщник, почему бы не быть и второму. Он заплатил кому-то, чтобы подкинули тело. И устроил все лучше некуда. Его алиби – ты.

Я подумал, что Фи наверняка расплатился не деньгами. Информация – вот что дороже денег.

– Итак, что же нам делать? – спросил Джон. – Мы вряд ли можем обратиться в полицию. На Армори-плейс Фонтейна очень любят. Он любимый детектив Миллхейвена. Он местный Дик Трейси, черт бы его побрал!

– Может быть, нам все-таки удастся вывести его на чистую воду, – сказал я. – Может быть, мы даже сможем заставить его раскрыться.

– Но как мы это сделаем?

– Я уже говорил тебе, что Фи Бандольер раз в две недели пробирается в старый дом своего отца. Его видела несколько раз соседка. Она обещала позвонить, когда он придет туда в следующий раз.

– К черту соседку. Давай устроим ему засаду в доме.

На этот раз застонал я.

– Я слишком стар и устал, чтобы играть в ковбоев, Джон.

– Подумай об этом. Если преступник и не Фонтейн, то какой-нибудь другой парень с Армори-плейс. Может быть, в доме есть семейные фотографии. Может быть, что-то с его инициалами. Зачем ему вообще этот дом? Он что-то держит там, внутри.

– Там, внутри, всегда было что-то принадлежащее ему. Его детство. Я иду спать, Джон, – все мускулы заныли, когда я встал.

Поставив на стол пустой стакан, Джон потрогал пластырь на голове. Затем снова откинулся на спинку. Несколько секунд мы оба слушали шум дождя за окнами.

Я повернулся и пошел к лестнице. Скорбь заполняла каждую клеточку моего тела. Единственное, чего мне хотелось сейчас, это добраться скорее до постели.

– Тим, – сказал Рэнсом.

Я медленно повернулся к нему. Он вставал, не сводя с меня глаз.

– Ты настоящий друг.

– Должно быть, – сказал я.

– Мы пройдем все это вместе, правда?

– Конечно, – ответил я.

Джон подошел ко мне.

– Я обещаю с этого момента говорить тебе всю правду. Я должен был...

– Хорошо, хорошо, – прервал его я. – Главное, не пытайся больше меня убить.

Подойдя вплотную, Джон обнял меня и прижал к груди. Я чувствовал себя так, будто меня обнимает матрац.

– Я люблю тебя, парень, – сказал он. – Так мы вместе?

– Свободу угнетенным! – я похлопал его по плечу.

– Так точно, – ткнув кулаком мне в живот, Джон еще крепче прижал меня к себе. – Завтра мы начнем все сначала.

– Да, – кивнул я и стал подниматься по лестнице.

Раздевшись, я улегся в кровать с «Библиотекой Хамманди». Джон Рэнсом бродил по своей спальне, время от времени натыкаясь на мебель. За окном по-прежнему шел дождь. Включив лампу, я открыл книгу на опусе под названием «Гром, Совершенный разум» я прочитал:

...Потому что то, что внутри тебя, то и снаружи. И тот, кто любит тебя снаружи, принимает то, что у тебя внутри. И то, что ты видишь снаружи, ты можешь увидеть внутри. Это видимо глазом и это твоя одежда.

Довольно скоро слова стали сливаться у меня перед глазами, но прежде чем заснуть, я еще умудрился закрыть книгу и погасить свет.

3

В четыре часа я очнулся от кошмара, в котором огромный монстр гонялся за мной по какому-то подвалу, и лежал в кровати, прислушиваясь к громкому стуку собственного сердца. Через несколько секунд я вдруг понял, что дождь прекратился. Ласло Нэги оказался неплохим метеорологом.

Сначала я попытался воспользоваться советом, который всегда давал сам себе в бессонные ночи, – на втором месте после сна стоит отдых, и лежал в кровати, не открывая глаз. Сердце мое постепенно успокоилось, дыхание восстановилось, тело расслабилось. Прошел час. Каждый раз, переворачивая подушку, я улавливал в воздухе слабенький цветочный аромат и наконец понял, что это, должно быть, духи, которыми пользовалась Марджори Рэнсом. Отбросив простыню, которой укрывался, я подошел к окну. За стеклом висел черный маслянистый смог. Фонарь под окнами был едва виден за дымкой, словно солнце на полотнах Тернера. Я включил верхний свет, почистил зубы, умылся, надел пижаму и спустился вниз, чтобы поработать немного над книгой.

Следующие полтора часа я жил в теле маленького мальчика, стены спальни которого были оклеены обоями с голубыми розами. Мальчика, отец которого говорил, что бьет его от большой любви, а мать которого умирала среди запаха собственных испражнений и разлагающейся плоти. Отец говорил, что они прекрасно заботятся о матери и что их любовь для нее гораздо важнее больничного ухода. Фи Бандольер, спрятавшийся под кожей Чарли Карпентера, смотрел, как уходит в небытие его мать. Я витал в воздухе вокруг них – Фи и не-Фи, Чарли и не-Чарли, подмечая и записывая. Когда горе стало слишком сильным, чтобы продолжать, я положил карандаш и на дрожащих ногах поднялся наверх.

Было около шести. Я испытал вдруг странное чувство – мне казалось, что я потерялся. Дом Джона казался не более и не менее реальным, чем маленький домик, по которому я разгуливал в своем воображении. Если бы я по-прежнему пил, я налил бы себе пару дюймов гиацинтовой водки Джона, вернулся бы в кровать и попытался уснуть. Но вместо этого я снова подошел к окну, убедился, что туман стал теперь густо-серебряного цвета, принял душ, надел джинсы и черную фуфайку Гленроя Брейкстоуна, положил в карман блокнот и вышел на улицу.

4

Мир казалось, исчез, растворился. Передо мной была лишь невесомая дымка сероватого серебра, и я скользил сквозь нее, изменяя ее очертания. Я видел ступеньки, ведущие к дороге, и высокие живые изгороди вдоль домов.

Выйдя на улицу, я смог различить призрачный свет фонарей. Если считать их, как я считал когда-то ребенком ряды в кинотеатре, чтобы суметь вернуться на свое место, эти фонари могли бы стать моими путеводными звездочками. Я хотел выбраться ненадолго из дома Джона Рэнсома. Хотел вдыхать вместо тропического аромата духов Марджори свежий воздух и сделать то, что я делал в Нью-Йорке, – позволить чистой странице заполниться словами, пока я брожу безо всякой цели по городским улицам.

Я прошел три квартала и шесть фонарей, не замечая домов и не встретив ни машины, ни человека. Я снова оглянулся – Эли-плейс была покрыта мокрым серебром. В яркой пустоте горел желтоватый фонарь. Я прислонился к столбу и попытался различить то, что должно было быть Берлин-авеню.

Но это вовсе не походило на Берлин-авеню. Это было как две капли воды похоже на три квартала, которые я уже прошел. Впереди мерцал еще один фонарь. Но Эли-плейс кончалась Берлин-авеню, значит, там не могло быть фонаря. Может быть, фонарь стоит на другой стороне авеню, напротив Эли-плейс. Но тогда до него должно быть дальше.

Конечно, я не мог точно вычислить расстояние между собой и следующим фонарем из-за тумана, который отдалял предметы, затерявшиеся в его гуще, и приближал те, что оказывались в просветах дымки. Значит, я должен все-таки стоять на углу Эли-плейс и Берлин-авеню. Я прошел от дома Джона три квартала к западу и, значит, дошел до Берлин-авеню.

Надо сходить на ту сторону, а потом вернуться. Может быть, я сумею еще поспать немного перед рассветом.

Я ступил на мостовую, глядя поочередно в обе стороны, чтобы не пропустить фары. Кругом ни звука, словно туман глушил все, подобно толстому слою ваты. Я сделал несколько шагов сквозь дымку и уперся в тротуар, которого почти не видел. Совсем близко светил сквозь дымку очередной фонарь размером с теннисный мячик. Что бы я ни пересек, это была явно не Берлин-авеню.

Примерно в трех футах от меня сиял посреди тумана зеленый дорожный знак. Я подошел поближе и взглянул на него. Зеленый знак исчезал в тумане, подобно небоскребу. Я не мог даже различить символов, не то что названий, написанных на жестяной табличке. Я взглянул вверх. Сгусток тумана приобрел прямоугольные очертания, а выше виднелось что-то похожее на крышу.

Наверное, между домом Джона и Берлин-авеню не три, а четыре квартала. Надо только двигаться по фонарям и продолжать считать их. Поравнявшись с фонарем, я мысленно произнес цифру пять. Как только я миновал его, мир снова растворился в серой дымке. Я дошел до точно такого же перекрестка, от которого удалился, ведущего к дому, а не на другую сторону улицы. Эли-плейс казалась необъятной, бесконечной.

Но пока я продолжал считать фонари, я был в безопасности. Фонари были для меня нитью Ариадны, они приведут меня обратно к дому Джона. Я перешел еще одну узенькую улочку.

Окончательно сбившись с толку, я прошел еще два квартала, насчитав еще два фонаря, так и не услышав звука проезжающей машины, не увидев человеческого существа. В начале следующего квартала передо мной горел девятый по счету фонарь. И тут я понял, что произошло. Должно быть, я перепутал направление и пошел от дома Джона не к Берлин-авеню, а на восток, в сторону Седьмой улицы и Истерн Шор-драйв. Невидимые дома вокруг меня становились больше, лужайки шире и ухоженней. Через несколько кварталов я смогу пересечь улицу.

Еще один квартал холодной серебряной тьмы, потом еще. Я насчитал одиннадцать фонарей. Если я действительно свернул к востоку, а не к западу, то наверняка нахожусь около Истерн Шор-роуд. Но впереди лежал еще один квартал и виднелся еще один фонарь.

Две мысли одновременно пришли мне в голову. Эта улица никогда не приведет меня ни к Берлин-авеню, ни к Истерн Шор-роуд. И еще одна мысль: если мы с Джоном действительно хотим побывать в доме Боба Бандольера, сегодня самый подходящий для этого день. Я открестился от утверждения Джона, что Фи мог держать что-то в этом доме, словами о том, что там находится его детство, но теперь я подумал, что там могут оказаться кое-какие свидетельства его взрослой жизни, например, записи о тайной жизни. Куда еще мог он отвезти коробки, хранившиеся в «Зеленой женщине»? «Элви холдингс» не может владеть недвижимостью по всему городу. Это было так очевидно, что я удивился, почему не подумал об этом раньше.

Теперь мне оставалось только отсчитать одиннадцать фонарей назад и дождаться пробуждения Джона. Я повернул обратно.

Череда фонарей мерцала вдоль улицы, увеличившись с размеров теннисного мяча до размеров тыквы. Они не освещали ничего, кроме дымки вокруг них. И тут я услышал, как по улице едет машина. Она ехала так медленно, что я слышал шорох резины об асфальт. Машина словно кралась за мной. Тихо шипел мотор. Я различал сквозь туман только два расплывчатых огня фар. Это было все равно что наблюдать за опасным невидимым животным, преследующим тебя в тумане. А потом зверь вдруг исчез. Несколько секунд я еще слышал его шипение, потом и оно стихло.

Возле одиннадцатого фонаря я остановился на тротуаре, пытаясь различить силуэт живой изгороди, огораживающей владения Джона Рэнсома. Но за дымкой тумана не проглядывало ничего зеленого. Я вытянул руки и стал шарить вокруг. Я сделал еще шаг в ту сторону, где должна была находиться изгородь, и чуть не упал, шагнув неожиданно с тротуара обратно на мостовую. Несколько секунд я растерянно оглядывался, не видя ничего вокруг. Никак не мог быть на улице – машина проехала с другой стороны от меня. Я сделал еще несколько шагов вперед, оставив позади фонарь и пытаясь нащупать руками хоть что-нибудь, чего можно было бы коснуться.

Обернувшись, я увидел желтый свет, отражающийся в частичках воды, которые отражались в других частичках, сливавшихся в желтое облако без границ и очертаний.

Вернувшись на невидимый тротуар, я снова подошел к фонарю и потрогал столб. Металл был холодным, мокрым и твердым. Я передвинулся к другому краю тротуара, к тому, где только что проскользнул мимо меня шипящий зверь, и медленно шел до тех пор, пока не почувствовал, что под ногами уже не асфальт, а короткая жесткая трава.

Я одновременно понял и представил себе, что каким-то непостижимым образом прошел через весь город и очутился в районе своего детства, где в середине лета лежал снег, и в небе летали ангелы. Я со страхом пошел по лужайке, надеясь все-таки увидеть дом Джона, но зная, что нахожусь в Пигтауне и увижу совсем другой дом.

Из серебристой дымки выплыло мне навстречу приземистое строение с широкими ступенями, ведущими на веранду. За верандой виднелось окно. На белых досках рам застыли капельки тумана. Сердце мое учащенно забилось. Из темноты за окном приблизился маленький мальчик, который застыл на месте, увидев, что я заглядываю внутрь. «Не бойся, – подумал я. – Я должен что-то тебе сказать». Но то, что я мог ему сказать, разбилось неожиданно на тысячи осколков. Мир сделан из огня. Ты вырастешь. Булочка – это вкусный хлеб. Мы можем, мы сможем пробиться. Мальчик растерянно моргал, глядя на меня невидящим взглядом. Он не услышит меня – он не может меня услышать. Огромный белый завиток тумана отделился от дымки, подобно гигантской лапе, отрезав меня от мальчика, а когда я сделал шаг к окну, чтобы снова разглядеть его, за окном было уже пусто.

Я хотел сказать ему: «Не бойся!», но ведь я и сам боялся.

Я слепо брел по газону, держа перед собой руки, и, сделав не более пятнадцати шагов, уперся ладонями в зеленую изгородь. Я прошел по ней до того места, где начиналась дорожка, ведущая к дому. Потом пошел по диагонали через следующую лужайку и увидел знакомые мраморные ступеньки и знакомую дверь.

Пигтаун – реальный Пигтаун или тот, который я носил в себе всю жизнь, – растаял. Я снова был на Эли-плейс.

5

Джон спустился вниз часа через два, розовый после душа, в серых слаксах, черной водолазке и темно-синем шелковом пиджаке. Зайдя в гостиную, он улыбнулся мне и сказал:

– Ну что за денек! В середине лета у нас не бывает обычно такого тумана. – Сложив руки, он изучал меня несколько минут, затем спросил. – Ты встал так рано, чтобы поработать? – Прежде чем я успел ответить, последовал еще один вопрос. – А что это за толстенный том? Я-то думал, что гностические тексты это моя епархия.

Я закрыл книгу.

– Сколько кварталов отсюда до Берлин-авеню?

– Три, – сказал Джон. – Ну как, нашел ответ в Евангелии от Фомы? Мне нравится тот псалом, где Иисус говорит, что, поняв мир, обретаешь тело, а обретя тело, становишься господином мира. Настоящее гностическое наблюдение, не правда ли?

– А сколько кварталов до Истерн Шор-драйв?

Джон стал загибать пальцы.

– Кажется семь. Хотя один я мог и пропустить. А что?

– Сегодня утром я вышел погулять и заблудился. Прошел в тумане около девяти кварталов, а потом понял, что не знаю, в каком направлении двигаюсь.

– Наверное, ты шел наискось, – предположил Джон. – По прямой здесь нельзя пройти девять кварталов. Послушай, я голодный. Ты уже ел что-нибудь?

– Я покачал головой.

– Тогда пошли на кухню поищем что-нибудь.

Я пошел вслед за Джоном.

– Чего ты хочешь? Себе я собираюсь поджарить яйца.

– Мне только тост.

– Как хочешь, – Рэнсом засунул в тостер ломти хлеба, намазал маргарином сковородку и разбил в шипящий жир два яйца.

– Кто живет в соседнем доме? – спросил я. – В том, что справа.

– Справа? Брюс и Дженнифер Адаме. Им обоим под семьдесят. Брюс, кажется, работал в каком-то турагентстве. В те дни, когда мы ходили в этот дом, там было полно скульптур из Бали и Индонезии. Все они выглядели так, словно бродят по ночам по дому.

– Ты видел там когда-нибудь детей?

Джон рассмеялся.

– Не думаю, что они подпустят ребенка ближе чем на двадцать футов к дому.

– А кто живет в доме с другой стороны?

– Старик по фамилии Рейнолдс. Эйприл любила его ровно настолько, чтобы приглашать иногда к обеду. Он преподавал в университете французскую литературу. Рейнолдс в порядке, но немного женоподобен, – Джон как раз поддевал лопаткой яичницу. Застыв на месте, он поглядел на меня. – Если ты понимаешь, что я имею в виду. Но я ничего против него не имею.

– Понимаю, – сказал я. – Но в его доме почти наверняка тоже нет детей.

Из тостера выскочили четыре кусочка хлеба, я положил их на тарелку и начал намазывать маргарином.

– Тим, – сказал Джон.

Я поднял глаза. Он переложил яичницу на тарелку, посмотрел мне в глаза, отвел их, затем снова взглянул в упор.

– Я очень рад, что мы поговорили вчера начистоту, – сказал он. – Я благодарен тебе, я уважаю тебя, и ты это знаешь.

– Как ты думаешь, долго ли еще продержится этот туман.

Джон взглянул в окно.

– Трудно сказать. Возможно, до полудня – уж очень он густой. А ты что – куда-то собрался.

– Я думаю, нам стоит попробовать проникнуть в тот дом именно сегодня.

– Неужели, – Джон как раз нес к столу тарелку. Он махнул рукой в сторону окна. – Давай подождем еще полчаса и посмотрим, как погода. – Он с любопытством взглянул на меня и улыбнулся. – Что заставило тебя изменить свое решение?

Я размазывал по тосту джем.

– Я думал над тем, что ты сказал вчера ночью. В доме действительно должно что-то храниться. Помнишь тот обрывок бумаги, который я нашел в «Зеленой женщине»?

Джон перестал качать головой и стал с интересом слушать мои объяснения, особенно после того, как я упомянул о записной книжке Уолтера Драгонетта.

– Хорошо, – сказал он. – Если этот парень действительно ведет отчет обо всех своих преступлениях, нам будет чем его прижать. Нам останется только выследить его.

– В этом нам может помочь Том Пасмор.

– Не доверяю я этому парню, – сказал Джон. – Это наше дело.

– Мы подумаем об этом после того, как добудем записи.

Все утро мы слушали прогнозы погоды, поглядывая время от времени в окно. В десять туман был таким же густым, как в восемь, и синоптики советовали всем оставаться дома. Уже произошло шесть аварий на крупных шоссе и примерно столько же на городских перекрестках. Начиная с полуночи из аэропорта Миллхейвена не вылетел ни один самолет, а все прилетающие рейсы направлялись в Милуоки и Чикаго.

Время от времени Джон вскакивал с дивана и мерил шагами комнату, не переставая дразнить меня по поводу того, что я заблудился в трех домах.

Я был рад, что Джон в хорошем настроении. Пока он выскакивал на улицу, чтобы посмотреть, сможем ли мы ехать на машине, я копался в гностических текстах.

– Зачем тебе вся эта чушь, – спрашивал, возвращаясь, Джон.

– Надеюсь найти смысл жизни, – отшучивался я. – А что ты имеешь против?

– Гностицизм – дорога, ведущая в тупик. Люди, которые обращаются к нему сейчас, ищут в нем несуществующие значения, действуя по системе аналогий. Основное положение гностицизма состоит в том, что любая чушь, которую ты придумаешь, является правдой, потому что ты ее придумал.

– Думаю, поэтому мне и нравится гностицизм, – улыбнулся я.

Джон покачал головой.

В половине первого мы съели ленч. Самолеты по-прежнему, оставались в аэропорту, а по радио объявляли, что лучше не выходить из дому. Но в окно было видно, что туман все-таки рассеивается.

– Ты не взбесишься опять, если я возьму с собой пистолет? – поинтересовался Джон.

– Если только ты не будешь стрелять в соседей.

6

Я включил фары дальнего света и вывел машину на улицу. Стоп-сигнал в конце квартала вынырнул из тумана как раз вовремя, чтобы я успел нажать на тормоз.

– Все нормально? – поинтересовался Джон.

Эксперимента ради я погасил фары, и улица исчезла, превратившись в серый тоннель. Рэнсом хмыкнул, а я снова включил огни. По крайней мере пешеходы будут оповещены о нашем приближении.

– Давай наймем кого-нибудь, чтобы шел впереди и звонил в колокольчик, – пошутил Джон.

В обычный день мы доехали бы до Седьмой южной улицы минут за двадцать. Сегодня же это заняло у нас два с половиной часа. Нам удалось обойтись без аварии, хотя нам дважды сигналили, а один раз прямо перед колесами «понтиака» вынырнул из тумана мальчишка на велосипеде. Я сумел объехать его и даже не остановился, хотя у меня перехватило дыхание и пересохло во рту.

Мы вылезли из машины за квартал до нужного нам дома. Из-за тумана мы едва различали стоящие рядом дома.

– Туда, – сказал я и повел Джона к старому дому Боба Бандольера.

7

Я услышал низкие голоса. Ханна и Фрэнк Белнапы сидели на крылечке, вглядываясь в туман. С тротуара мне видна была веранда Бандольера. Голоса Белнапов доносились сквозь туман на удивление отчетливо. Они говорили о том, что хорошо бы было этим летом съездить в Висконсин, а Ханна говорила, что не собирается проводить целые дни с ним в лодке.

– Но ты ведь всегда ловишь больше рыбы, чем я, – напомнил жене Фрэнк.

– Это не значит, что я не хочу ничего другого, – произнес голос невидимой Ханны.

Мы с Джоном медленно и тихо двинулись по лужайке, стараясь не издавать ни звука.

Мы завернули за угол, и я не расслышал ответ франка. Двигаясь по мокрой коричневой траве, мы старались держаться поближе к дому. Мы свернули на задний двор, в конце которого виднелся деревянный забор с воротами, перегораживающий узкую улочку, и подошли к двери.

Джон нагнулся, чтобы взглянуть на замок, и прошептал:

– Нет проблем.

Он достал из кармана связку ключей, выбрал один из них и вставил в скважину. Ключ немного повернулся, затем остановился. Джон вынул его, снова покопался в связке и выбрал другой, по виду ничем не отличавшийся от первого. Но этот ключ тоже не подошел. Обернувшись ко мне, Джон улыбнулся и пожал плечами. Следующий ключ был словно от этого замка – он повернулся в скважине с легким щелчком, и дверь открылась. Мы вошли внутрь, и Джон закрыл за нами дверь.

Я знал, где мы находимся. Это была кухня дома, где я вырос, запыленная и обшарпанная, но знакомая до боли. Прямоугольный стол с изрезанной крышкой стоял в нескольких футах от двери. При тусклом свете я различил вырезанные слова «Бетти, Джэни, Билли». Рэнсом сделал несколько шагов по протертому желтому линолеуму.

– Чего ты ждешь? – спросил он.

– Привыкаю. Обои с изображением пастушков и пастушек отставали от стены. Кто-то, наверное Бетти, Джэни и Билли, изрисовал их, то здесь, то там виднелись жирные пятна, особенно над небольшой электроплитой. В одном углу обоев был изображен огромный петух с тщательно прорисованными гениталиями. Думки постарались оставить здесь как можно больше следов своего пребывания.

– Тебе пора было уже привыкнуть к роли взломщика, – сказал Джон, выходя из кухни в коридор. – Здесь три или четыре комнаты?

– Три, не считая кухни, – ответил я, следуя за ним. – Спальня ребенка должна была находиться здесь, – сказал я, открывая одну из дверей.

Спальня Фи была точно такой же, как моя, – узкая кровать с зеленым армейским одеялом и единственный деревянный стул. Маленький комод, почерневший от времени. В дальнем углу – узкое окошко, за которым по-прежнему клубился туман. Я вошел внутрь, и сердце мое дрогнуло. Джон встал на колени и заглянул под кровать.

На уровне пояса обои были разрисованы человечками, домиками, солнцами и звездами, связанными между собой полосками, изображавшими, очевидно, пути на какой-то карте. Голубая краска над этими рисунками успела потрескаться и частично облупиться.

– У этого Фи здесь куча мусора, – сказал Джон.

– Это осталось от жильцов, – возразил я. Подойдя к постели, я откинул одеяло. На кровати не было простыни – только старый матрац с полосатым наматрацником, застегнутым на пуговицы.

Джон с любопытством взглянул на меня и стал открывать ящики комода.

– Ничего, – сказал он через некоторое время. – Где же здесь можно спрятать коробки?

Я покачал головой и вышел из спальни.

Три окна гостиной были точно такими же, как в моем старом доме, и вся комната, как и спальня, возвращала меня в детство. В тяжелом воздухе словно висело ощущение тоски и гнева. Я знал эту комнату – я написал ее.

Я поместил перед окнами, на том месте, где стоял наш диван, два стола – и они действительно стояли там – более красочные, чем я представлял себе, но той же высоты и из такого же дерева. Телефон стоял на левом столе рядом с потертым огромным креслом – троном Боба Бандольера. Длинный диван, который я описал, стоял у противоположной стены. Правда, он был зеленым, а не желтым, но с теми же изогнутыми резными ручками.

И все-таки комната не походила на ту, которую я придумал. Я считал, что Боб Бандольер наверняка должен был развесить по стенам всякие назидательные картинки – типа нагорной проповеди или Исхода из Египта, но на стенах не было репродукций – только обои. Я представлял себе небольшую книжную полочку с Библией, вестернами в бумажных обложках и мистериями, но в комнате были только узкие стеклянные полки, на которых наверняка стояли раньше фарфоровые фигурки. Рядом с телефонным столиком стояло кресло с высокой спинкой, возле другого стола – кресло поменьше и без подлокотников, но с той же обивкой. Он и она.

– Это как музей сорок пятого года, – сказал Джон, поворачиваясь ко мне с удивленной улыбкой.

– Так оно и есть.

Я присел на кресло и огляделся. Через окно я различал стену домика Белнапов, через окно в которой Ханна видела повзрослевшего Фи Бандольера, сидевшего там, где сидел сейчас я. Джон искал за стульями под диваном. Фи приходил сюда ночью и пользовался только фонариком, поэтому он не мог разглядеть жирных пятен на обивке кресла и дивана.

Джон открыл дверь в другом углу гостиной. Я встал и последовал за ним в комнату, где умерла от голода и побоев Анна Бандольер.

Посреди огромной двуспальной кровати виднелось черное пятно. Джон полез под кровать, а я открыл ореховый шкаф, служивший Бобу Бандольеру гардеробом. Две вешалки висели на металлической трубе, еще одна лежала в сорокалетнем слое пыли на дне гардероба.

– Ящики, – сказал Джон, и мы открыли почти одновременно два ящика по обе стороны от зеркала. Мой был пуст. Джон захлопнул свой ящик и посмотрел на меня с нетерпением и раздражением одновременно.

– Ну, – сказал я. – И где же они? После того как Боб Бандольер избавился от Санчана, на втором этаже больше не было жильцов. Может, записи там? – Тут мне пришла в голову еще одна мысль. – Есть ведь еще подвал, где в те времена стирали.

– Я посмотрю наверху, – Джон отряхнул колени от пыли. – Надо выбираться отсюда как можно скорее – не нравится мне этот туман.

Я почти видел маленького Фи Бандольера, стоявшего холодной ноябрьской ночью пятидесятого года у кровати и державшего руку своей умирающей матери, в то время как отец его валялся на полу в окружении пустых бутылок.

– Хорошо? – переспросил Джон.

Я кивнул, и он вышел из комнаты. Я повернулся спиной к мальчику и пошел через дымку всего, что я придумал о нем, по направлению к кухне.

Как и в моем старом доме, дверь в подвал находилась рядом с плитой. Я спустился по деревянным ступенькам в темноту и остановился, ожидая, пока глаза привыкнут к темноте. Прямо у лестницы стоял длинный деревянный верстак, на стене над ним была прибита полка, на которой стояли кофейные банки с гвоздями и шурупами. Скоро я стал различать контуры стоявших под верстаком коробок. Я задержал дыхание, предвкушая триумф, подошел к верстаку и нагнулся над ближайшей ко мне коробкой. Она была величиной с ящик для виски, крышка ее была закрыта, но не запечатана. Под крышкой оказался слой темной материи. Фи обернул свои записи после того, как увидел, что сделали с ними крысы в подвале «Зеленой женщины». Я потянул за ткань, и она легко подалась. Это оказался пиджак от костюма. Я бросил его на пол и снова полез в коробку. На этот раз я вытянул брюки от костюма. Под небрежно сложенными брюками обнаружились еще два костюма – темно-синий и снова темно-серый. Я засунул первый костюм обратно в коробку, запихал ее обратно под верстак и придвинул другую. Раскрыв ее, я обнаружил стопку накрахмаленных рубашек с эмблемой в форме стрелы. Они были серыми от пыли.

В следующей коробке были еще три костюма, лежавшие поверх трусов и скомканного нижнего белья, в четвертой – свалка черных ботинок, а в пятой – широкие галстуки моды сороковых годов, сплетенные между собой, подобно змеям. Я встал и размял затекшие ноги.

Фи Бандольер изгнал отсюда Думки, очистил то, что казалось ему важным, и повесил на дверь замок, заперев прошлое, словно в банке.

На корпусе старой стиральной машины и на узком подвальном окошке висела паутина. Я двинулся в глубь подвала. К одной из стен был прислонен черный велосипед. Я пошел к нагромождению коробок посреди подвала, но когда подошел поближе, коробки превратились в тележку. От досады я толкнул ее, и когда тележка отъехала, заметил под ней еще одну коробку.

– Вот, – сказал я. На коробке тоже висели обрывки паутины – ее недавно двигали. Я напряг мускулы и оторвал коробку от земли. Она была почти невесомой. Что бы там ни лежало, это явно не стопка исписанной бумаги. Я отнес коробку к подножию лестницы и тут услышал, как в кухню входит Джон Рэнсом.

Внутри коробки оказалась еще одна.

– Черт! – пробормотал я и, вскочив, подошел к стоящей посреди подвала печке.

– Что-нибудь нашел? – спросил сверху Джон.

– Не знаю, – сказал я.

– Наверху ничего нет, – ступеньки заскрипели под шагами Джона. – Просто пустые комнаты. А что ты делаешь?

Печка была размером с детскую колыбельку. Внутри лежал белый пепел, решетка была закопчена. Джон подошел и встал у меня за спиной.

– Думаю, мы потеряли эти записи, – сказал я.

– Подожди, – сказал Джон. – Здесь он ничего не жег. Видишь это? – Он указал на почти невидимую часть печки, которая была чуть светлее остальных. Я принял ее сначала за пятно. Джон просунул руку и провел по стенке – на пальцах его осталась паутина.

Коробки лежали там, где я их оставил. Когда я потряс их, внутри что-то звякнуло.

– Давай вынем, – предложил я.

Джон подошел и положил руки на коробку. Я засунул руки внутрь и потянул. Коробка легко подалась, но, когда я открыл ее, внутри опять оказалась другая коробка – поменьше. Я вынул и ее. И когда тряхнул, внутри что-то зашуршало.

– Кажется, ты нашел пасхальное яйцо, – сказал Джон.

Я поставил коробку на пол и открыл ее. На дне коробки лежал плоский белый конверт. Когда я взял его в руки, он оказался толще и тяжелее, чем я предполагал. Я поднес его к лестнице – там было светлее. Джон смотрел, как я распечатываю конверт.

– Фотографии, – предположил он.

Старые квадратики фотографий с белым ободком казались по современным стандартам очень маленькими. Я вынул их из конверта и стал рассматривать. На первой успел порисовать один из детей Думки, но под его каракулями можно было различить тоннель под аркой отеля «Сент Элвин». Следующая фотография была на первый взгляд точной копией первой, только казалась не такой разрисованной. Но потом я увидел, что во второй раз фотограф подошел поближе к входу в тоннель.

На третьей фотографии была двуспальная кровать, над которой висела картина в рамке, изображение на которой невозможно было разобрать, так как в стекле отразилась вспышка. Рядом с кроватью виднелась дверь. Но маленький Думки нарисовал на двери и стене огромное количество крестиков. Однако, пока он добрался до кровати, трудолюбие его иссякло.

– Что это? – спросил Джон.

На следующей фотографии та же комната была снята под другим углом, и в кадр попадал угол туалетного столика. Но этот снимок тоже был разрисован, и его невозможно было изучить в деталях.

– Номер двести восемнадцать отеля «Сент Элвин», – ответил я на вопрос Джона. Боб Бандольер снимал место преступления, прежде чем совершить его.

Я перешел к следующей фотографии, к которой юный Думки отнесся более или менее гуманно. На ней была изображена Ливермор-авеню у входа в бар «Часы досуга», – где убили Монти Лиланда. На следующей фотографии было то же место снятой ближе к углу Шестой улицы.

– Этот человек был одержим своей одержимостью. Все было спланировано как настоящая кампания.

Я переложил фотографию в низ стопки и стал рассматривать следующую, зарисованную почти целиком. Я поднес ее ближе к глазам и сумел разобрать, что вижу изображение магазина Хайнца Штенмица, но что-то в размерах и очертаниях здания, скрытое под слоем чернил, смутно беспокоило меня.

Следующая фотография была в таком же плачевном состоянии. На ней виднелся краешек здания, которое могло с равным успехом оказаться Тадж-Махалом, Белым домом или местом, где я жил в детстве.

– Эта совсем безнадежна, – сказал Джон.

Я продолжал смотреть на фотографию, пытаясь понять, что же так беспокоило меня в ней. Я лишь смутно помнил очертания магазина Штенмица. На одной половине вывески, висевшей над окном, было написано «Домашние сосиски», а на другой – «Свежее мясо». Что-то вроде этого, кажется, виднелось под каракулями, но пропорции здания казались мне неправильными.

– Это скорее всего магазин мясника, да? – спросил Джон.

– Думаю, так, – пробормотал я.

– Как получилось, что фотографии оказались спрятанными в этой коробке?

– Фи наверное нашел их в ящике, в котором держал их его отец. И положил сюда, так как думал, что здесь их никто уже не найдет.

– И что мы будем с ними делать?

У меня уже появились кое-какие мысли на этот счет.

Я еще раз перебрал фотографии и отобрал из каждой пары менее разрисованную. Джон взял конверт, и я передал ему остальные. Он положил их в конверт, закрыл его, затем перевернул и поднес к глазам, как я делал это только что с последней фотографией.

– Хорошо, хорошо.

– Что ты имеешь в виду?

– Посмотри, – он указал на карандашные пометки в левом верхнем углу конверта.

На желтой бумаге проступали написанные тонким, почти женским почерком слова «Голубая роза».

– Давай оставим это здесь, – сказал я, укладывая конверт в коробку. Я сложил коробки одну в другую и поставил их на прежнее место.

– Но почему? – спросил Джон.

– Потому что мы знаем, что они здесь. – Он нахмурился и сдвинул брови, пытаясь понять, что я имею в виду. – В один прекрасный день нам может понадобиться доказать, что Боб Бандольер был первым убийцей «Голубой розы». Поэтому мы оставим конверт здесь, – объяснил я.

– Хорошо, но где же записи?

Я пожал плечами.

– Они должны обязательно где-то быть.

– Замечательно, – Джон стал расхаживать по подвалу, словно в надежде, что коробки с записями вдруг материализуются из бетона и паутины. – Может, он держал их за решеткой печки?

Мы обошли вокруг печки и открыли дверцу. Джон засунул руку внутрь и попытался вынуть решетку.

– Не вынимается, – он вынул черную от сажи руку. На рукаве синего пиджака тоже виднелась черная полоска. Джон поморщился. – Не думаю, чтобы они были там.

– Нет, – кивнул я. – Скорее всего, они по-прежнему хранятся в коробках. – Он ведь не знает, что мы пронюхали об их существовании.

Я снова окинул подвал бессмысленным взглядом.

– Какого черта – поехали домой, – сказал Джон.

Мы вышли в сплошную пелену тумана. Джон запер за нами дверь.

Я двинулся вправо и чуть было не налетел на припаркованную у тротуара машину. Понадобилось почти два часа, чтобы добраться обратно на Эли-плейс, и когда мы становились у его дома, Джон спросил:

– Посетили еще какие-нибудь гениальные идеи?

Я не стал напоминать, что идея принадлежала ему.

8

– Что будем делать теперь? – спросил Джон. Мы поедали в кухне салат, сделанный мною из завядшей головки салата, половины луковицы, засохшего сыра и обрезков мяса для завтрака.

– Надо съездить по магазинам, – сказал я.

– Ты ведь знаешь, что я не об этом.

Я пожевал еще немного, задумавшись.

– Мы должны изобрести способ заставить его вывести нас на эти записи. Я начал исследования в нескольких направлениях и намерен продолжить.

– Что это за исследования?

– Расскажу, когда появятся результаты, – мне не хотелось лишний раз говорить Джону о Томе Пасморе.

– Это означает, что ты снова захочешь пользоваться машиной?

– Чуть позже, если все будет в порядке, – сказал я.

– Хорошо. А теперь мне действительно надо съездить в колледж разобраться со своим расписанием и другими вещами. Может быть, ты можешь завезти меня туда, а потом забрать?

– Ты будешь говорить о лекциях Алана тоже?

– У меня нет выбора. Счет Эйприл пока закрыт.

Я не стал спрашивать его о размерах счета Эйприл.

– Там около двух миллионов, – сказал Джон. – Два с чем-то, если верить адвокатам. И еще полмиллиона страховки за ее жизнь. Но половину съедят налоги.

– Ничего, останется достаточно, – заметил я.

– Недостаточно.

– Недостаточно для чего?

– Чтобы жить по-настоящему хорошо всю оставшуюся жизнь. Может быть, я захочу немного попутешествовать. Знаешь что? – Джон наклонился ко мне. – В моей жизни было столько дерьма, что я нахлебался его достаточно и больше не хочу. Я хочу иметь деньги.

– И путешествовать.

– Это так. Может, я даже напишу книгу. Ты ведь меня понимаешь, не так ли. Я так долго был прикован к Аркхэму и Миллхейвену, а теперь мне нужны новые горизонты.

Джон посмотрел на меня тяжелым взглядом. Я понимающе кивнул. Теперь он был куда больше похож на прежнего Джона Рэнсома, ради которого я и приехал в Миллхейвен.

– В конце концов я много лет был ассистентом Алана Брукнера и способен донести его идеи до читателя в доступной форме. Люди всегда готовы воспринимать великие открытия, облеченные в доступную форму. Вспомни Джозефа Кэмпбелла. Вспомни Билла Моерса. Я готов перейти на следующий уровень.

– Подожди, если я понял тебя правильно, сначала ты собираешься путешествовать, потом популяризировать идеи Алана, а потом, наверное, захочешь, чтобы тебя показали по телевизору.

– Хватит смеяться, я говорю серьезно. – Мне нужно время, чтобы переосмыслить пережитое и понять, могу ли я написать книгу, которая будет кому-то интересна. А потом я могу приниматься за работу. – Люблю людей, окрыленных высокими мечтами.

– Мне кажется, это действительно великая мечта, – Джон смотрел на меня несколько секунд, пытаясь понять, как я отношусь ко всему этому на самом деле и стоит ли на меня обижаться.

– Когда напишешь книгу, я помогу тебе найти хорошее издательство.

Он кивнул.

– Большое спасибо, Тим. Кстати, – я посмотрел на него внимательно, гадая, что последует дальше. – Если завтра уляжется туман, хотел бы забрать машину из Пурдума и отогнать ее в Чикаго. Поедешь со мной?

Он хотел, чтобы я отвез его в Пурдум и, возможно, отогнал в Чикаго «мерседес».

– Завтра у меня очень много дел, – сказал я, сам не зная, насколько правдивым окажется это заявление. – Посмотрим, что еще произойдет.

Джону хотелось остаться в гостиной у телевизора. Джимбо как раз рассказывал, что полиция сообщила о шести случаях вандализма и мародерства в магазинах на Мессмер-авеню, главной торговой улице черного гетто Миллхейвена. Мерлин Уотерфорд отказался признать существование Комитета за справедливость в Миллхейвене, сказав что «мания одного сумасшедшего еще не повод менять структуру городского правительства».

Я взял книгу под названием «Триста шестьдесят пять дней», написанную доктором по имени Роланд Классер, который лечил солдат, раненных во Вьетнаме, и поднялся наверх.

9

Разложив на кровати четыре фотографии, я вытянулся рядом. На меня смотрели отснятые в серо-коричневых тонах тоннель под отелем, номер двести восемнадцать, бар «Часы досуга» и здание, которое должно было быть магазином Хайнца Штенмица. От снимков исходило мощное ощущение разницы между прошлым и настоящим. Хотя тоннель под отелем абсолютно не изменился за прошедшие сорок лет, но все вокруг несло на себе следы пережитой войны, кризиса и разочарования, последовавшего вслед за вроде бы безоблачными гадами правления Рейгана.

Я посмотрел на фотографию номера отеля, в котором умер Джеймс Тредвелл, отложил ее и поднес к лампе последнюю фотографию. Это непременно должен был быть магазин мясника, но что-то по-прежнему тревожило меня. Я вспомнил запах крови внутри магазина и мистера Штенмица с его огромной белокурой головой, наклоняющейся ко мне. Поспешно отложив фотографию, я открыл «Триста шестьдесят пять дней».

Около половины четвертого Джон прокричал мне снизу, что, если мы хотим попасть в Аркхэм до четырех, нам пора выезжать. Я надел пиджак, положив в карман все четыре фотографии.

Джон стоял у подножия лестницы, держа в одной руке черный портфель и засунув другую в карман пиджака.

– А куда ты денешься, пока я буду в Аркхэме? – поинтересовался он.

– Посижу за компьютером в библиотеке колледжа.

– А, – сказал Джон с таким видом, словно теперь ему стало все понятно.

– Может быть, сумею раздобыть еще какую-нибудь информацию об «Элви».

Подавшись вперед, Джон посмотрел мне прямо в глаза.

– С тобой все в порядке? Глаза какие-то красные.

– У меня кончились капли от аллергии, – сказал я наугад. – Если вдруг задержусь в библиотеке, ты не мог бы взять на обратном пути такси?

– Постарайся успеть до семи, – посоветовал Джон. – После этого все закрывается, как ловушка. Ограничения бюджета.

Через двадцать минут я высадил Джона у входа в Аркхэм и посмотрел, как он исчезает в серой дымке тумана. В окнах здания колледжа горели редкие огоньки. Аркхэм напоминал приют/для умалишенных, стоящий на болоте. Я медленно поехал вдоль улицы и, когда впереди показался телефон-автомат, припарковал машину и набрал номер Тома.

Когда автоответчик выдал мне свое сообщение, я сказал, что мне нужно увидеть Тома как можно скорее, пусть позвонит мне, как только проснется. Я буду у Джона.

Тут в трубке щелкнуло, и голос Тома произнес:

– Приезжай.

– Ты уже встал? – удивился я.

– Я еще не ложился, – ответил Том.

10

– Знаешь, сколько в Америке Аллентаунов? – спросил меня Том Пасмор. – Двадцать один. И некоторых из них нет даже в стандартных атласах. Меня не беспокоили Аллентауны в штатах Джорджия, Флорида, Юта и Делавэр, потому что население их насчитывает менее тридцати тысяч. Даже Фи Бандольеру не сошло бы с рук убийство в городке такого размера.

На экранах его компьютеров горели меню какой-то программы. Том выглядел немного бледным, волосы его были всклокочены, но кроме этого единственным указанием на то, что он не спал двадцать четыре часа, был сбившийся набок галстук и расстегнутая верхняя пуговица. На Томе был тот же длинный шелковый халат, в котором я видел его вчера.

– Итак, я просмотрел шестнадцать оставшихся Аллентаунов, – продолжал Том. – В поисках Джейн Райт, убитой в мае семьдесят седьмого года. Ничего. Никакой Джейн Райт. Большинство городков такие маленькие, что там вообще не было за этот месяц ни одного убийства. Оставалось только вернуться к Аллентауну, Пенсильвания, и поискать повнимательнее.

– И?

– И я нашел кое-что интересное.

– Ты расскажешь мне об этом?

– В свое время, – улыбнулся Том. – По телефону твой голос звучал так, как будто у тебя тоже есть для меня кое-что.

Бесполезно было выуживать у Тома информацию, пока он сам не созрел ею поделиться.

– Машина Эйприл Рэнсом стоит в гараже в Пурдуме, – сказал я, сделав глоток кофе. – Джон запаниковал, когда увидел ее перед домом с окровавленными сиденьями, отвел в гараж Алана, там вымыл и отогнал из города.

– Неужели? – Том откинул голову назад, глядя на меня сквозь полуприкрытые веки. – Я так и думал, что он знает, где машина. – Он снова улыбнулся той ленивой кошачьей улыбкой, которую я видел в тот день, когда приходил сюда с Джоном Рэнсомом. – Все же, я думаю, мы не будем считать его виновной стороной. Расскажи мне все остальное.

– После того, как я ушел вчера от тебя, Пол Фонтейн запихал меня в машину и отвез на Пайн-Нолл...

И я рассказал Тому обо всем, что случилось, – о втором имени Боба Бандольера и Энди Белине, Билли Рице, драке с Джоном и его рассказе о том, что случилось в ночь нападения на Эйприл. Затем описал наш визит в дом на Седьмой южной улице, достал из кармана пиджака фотографии и разложил их на столе. Том почти не шевелился во время моего долгого рассказа – глаза его лишь приоткрылись немного, когда я дошел до Энди Белина, он кивнул, когда я рассказал о звонке в автокомпанию, и улыбнулся, когда я рассказывал о драке.

– А разве раньше тебе не приходило в голову, что Фи Бандольер служит полицейским в Миллхейвене? – спросил наконец Том.

– Нет, – сказал я. – Конечно, не приходило.

– Но ведь кто-то изъял показания Боба Бандольера из папки с делом «Голубой розы» – это мог сделать только полицейский и захотел бы сделать только его сын. – Том молча наблюдал за моей реакцией. – Постарайся на меня не сердиться. Я не упоминал об этом, потому что ты все равно бы мне не поверил. Или я не прав?

– Скорее всего прав.

– Тогда давай поразмыслим о том, что мы имеем. – Том закрыл глаза и несколько минут не произносил ни слова.

– Консервация, – произнес он затем, разглаживая на коленях шелковый халат и кивая самому себе.

– Может быть, ты пояснишь свою мысль, – попросил я.

– Разве Джон не сказал, что дом Фи напоминает музей сорок пятого года?

Я кивнул.

– Это его источник питания – его аккумулятор. Он держит этот дом, чтобы иметь возможность шагнуть в детство, снова ощутить его на вкус. Это как храм. Как деревня призраков во Вьетнаме, о которой ты мне рассказывал.

Наконец он наклонился вперед и посмотрел на фотографии.

– Так вот что. Места первых преступлений «Голубой розы». Слегка подпорченные последующими обитателями дома.

Он подвинул к себе фотографию магазина Штенмица.

– Хммм.

– Это ведь должен быть магазин мясника, не так ли?

Том резко вскинул голову и взглянул на меня.

– А у тебя есть в этом какие-то сомнения?

Я сказал, что не уверен.

– Ее почти невозможно разглядеть, – заметил Том. – Ну разве не интересно, если это окажется снимком какого-то другого места?

– А как насчет твоих компьютеров? Ты не знаешь способ снять слой чернил и посмотреть, что под ним?

Том задумался над этим на несколько секунд, хмуро глядя на фотографию и потирая ладонью подбородок.

– Компьютер может иметь дело лишь с тем, что видно – предложить вариант восстановления картинки. Но здесь так мало осталось, что он наверняка предложит несколько вариантов.

– И сколько времени это займет?

– По меньшей мере пару дней. Машина переберет огромное количество вариантов, большинство из которых окажется непригодным. Честно говоря, почти все они окажутся непригодными.

– Ты хочешь это сделать?

– Шутишь? – Том усмехнулся. – Я начну, как только ты уйдешь. Что-то беспокоит тебя в этой фотографии, правда?

– Я не могу понять, что именно, – признался я.

– Может быть, Бандольер изначально предполагал убить Штенмица в каком-нибудь другом месте? – сказал Том, обращаясь скорее к самому себе, чем ко мне. Он, как кошка, смотрел в какую-то невидимую точку в пространстве, затем снова сфокусировался на мне.

– Но почему Фи убил Эйприл Рэнсом?

– Чтобы закончить то, что начал его отец.

– Ты читал книгу, которую я тебе дал?

Мы долго молча смотрели друг на друга, затем я тихо произнес:

– Ты думаешь, что Франклин Бачелор может быть Филдингом Бандольером?

– Я уверен, что так оно и есть. Готов спорить, что Фи дважды звонил своему отцу – в семидесятом и семьдесят первом году, это и заставило Боба менять телефонные номера. Когда Боб умер, Фи унаследовал дом и продал его «Элви».

– А ты не можешь влезть в списки призывников Танжента? Мы ведь знаем, что Фи пошел в армию под чужим именем сразу после школы, в шестьдесят первом году.

– Такая информация не компьютеризирована. Но если хочешь немного попутешествовать, у нас есть шанс докопаться.

– Ты предлагаешь мне поехать в Танжент?

– Я просмотрел почти все номера танжентской «Геральд», вышедшие в конце шестидесятых. И нашел наконец имя председателя городского совета по призыву в армию – Эдвард Хаббел. Мистер Хаббел ушел на покой десять лет назад, но по-прежнему живет в своем доме, и вообще он очень интересная фигура.

– Он не даст нам информацию по телефону?

– Мистер Хаббел – человек раздражительный. В шестидесятые годы манифестации протеста против войны принесли ему немало хлопот. В шестьдесят девятом кто-то пытался взорвать призывной пункт, и Хаббел бесится по этому поводу до сих пор. Даже после того, как я объяснил, что пишу книгу о карьере ветеранов из разных штатов, он отказался говорить со мной по телефону – только лично. Но зато сказал, что у него есть записи о каждом новобранце, завербованном в Танженте за то время, когда он возглавлял совет.

– Так значит, ты действительно хочешь, чтобы я туда поехал.

– Заказал билет на самолет на завтра на одиннадцать часов.

– И на чье же имя билет?

– На твое, – сказал Том. – Он не станет говорить ни с кем, кроме ветерана.

– Хорошо. Я еду в Танжент. А теперь расскажи мне, что ты обнаружил в полицейских хрониках Аллентауна, штат Пенсильвания?

– Конечно, – сказал Том. – Ничего.

Я удивленно поднял на него глаза. Том почти светился от довольства собой.

– И это тебя так радует? Тогда объясни почему.

– Я ничего не нашел в полицейских хрониках, потому что не имею к ним доступа. Их нельзя достать прямо отсюда. Пришлось пойти тяжелым путем – искать в газетах.

– Так значит ты просмотрел газеты и нашел Джейн Райт?

Он покачал головой, по-прежнему излучая восторг.

– Ничего не понимаю, – сказал я.

– Если ты помнишь, я ведь не нашел Джейн Райт нигде. Тогда я вернулся к газетам Аллентауна, штат Пенсильвания, и стал искать упоминание о том, что хоть немного напоминает найденное тобой в «Зеленой женщине».

Том снова улыбнулся мне и, встав, обошел вокруг дивана. Взяв картонную папку, лежащую на столе рядом с клавиатурой, он зажал ее под мышкой.

– Наш противник ведет своеобразную летопись своих преступлений. Но в то же время человек такого ума, как Фи, вполне мог бы догадаться и зашифровывать эти записи, чтобы они выглядели безобидными, если их кто-то найдет. Думаю, он изобрел что-то вроде кода.

– Кода?

– Так точно. Я просмотрел микрофильмы с газетами Аллентауна с середины семидесятых годов. И в газетах за май семьдесят восьмого наткнулся на очень похожее убийство.

– Тот же месяц, только через год.

– Жертву звали Джуди Роллин. Довольно близко к Джейн Райт и в то же время достаточно непохоже. – Достав папку из-под мышки, он открыл ее, взял верхний листок бумаги, потом подошел ко мне и передал мне папку. – Посмотри.

Я открыл папку, в которой были подшиты копии трех газетных страниц, на каждой из которых Том отчеркнул карандашом по одной заметке. Копии были увеличенными, и их вполне можно было прочесть без увеличительного стекла. На первой странице была заметка о том, как три тринадцатилетних мальчика нашли тело молодой женщины, которая была зарезана и спрятана за заброшенным сталелитейным заводиком. Во второй заметке приводилось имя женщины – Джуди Роллин, двадцати шести лет, разведенной парикмахерше, работавшей в салоне высшего класса. Последний раз ее видели в «Кукиз» – клубе в пяти милях от заброшенного завода. Миссис Роллин пошла туда с другими подругами, которые ушли раньше и оставили ее одну. В третьей статье подробно описывали и саму Джуди и клуб «Кукиз». Оказывается, покойная злоупотребляла алкоголем и наркотиками, а клуб был «известным местом встреч торговцев наркотиками и их клиентов».

В следующей статье сообщалось, что арестованный убийца Джуди Роллин в камере покончил жизнь самоубийством. Бармен «Кукиз» Реймонд Бледсо повесился в камере, признавшись в убийстве Джуди. Кто-то сообщил полиции, что Бледсо регулярно продавал жертве кокаин, к тому же в багажнике его машины была найдена сумочка Джуди. Детектив, который вел это дело, сказал: «К сожалению, мы не можем круглые сутки вести наблюдение за теми, кому не очень нравится перспектива провести остаток жизни в тюрьме». Имя детектива было Пол Фонтейн.

Я передал бумаги Тому, который положил их обратно в папку.

– Пол Фонтейн, – произнес я, испытывая странное чувство, близкое к разочарованию.

– Кажется, он. Конечно, еще проверю, но... – Том пожал плечами и развел руки.

– Он был так уверен, что его никогда не найдут, что даже не позаботился сменить имя, перебираясь в Миллхейвен. – Я вдруг вспомнил о своем последнем разговоре с Фонтейном. – Господи! А ведь я расспрашивал его об «Элви холдингс».

– Он до сих пор не знает, как близко мы к нему подобрались. Фонтейн просто хотел убрать тебя из города. Если наш друг в Танженте опознает в нем Франклина Бачелора, у нас в руках будет настоящее оружие. Может быть, ты нанесешь так же визит Джуди Лезервуд.

– Думаю, у тебя есть фотография, – сказал я.

Кивнув, Том подошел к столу и взял с него крафтовый конверт.

– Я вырезал это из «Леджер». Открыв конверт, я увидел там фотографию Пола Фонтейна, стоящего перед домом Уолтера Драгонетта среди других офицеров.

Я сказал Тому, что Джуди Лезервуд вряд ли поверит, что я показываю ей фотографию выросшего племянника только лишь для того, чтобы уладить вопрос со страховкой.

– Тут уж тебе карты в руки, – сказал Том. – У тебя ведь хорошо развито воображение.

Последние слова, которые сказал мне Том, прежде чем закрыть дверь, были «Будь осторожен». И по-моему, он имел в виду вовсе не езду в тумане.

Часть двенадцатая

Эдвард Хаббел

1

Рейс на Танжент, штат Огайо, вылетел в двенадцать пятьдесят пять, почти на два часа позже положенного времени. Я был уже почти уверен, что самолет не полетит вообще и все время звонил в аэропорт справиться, не отменили ли рейс. Но молодой человек в билетной кассе заверял меня, что, хотя некоторые самолеты по-прежнему сажают в Чикаго и Милуоки, с вылетом нет никаких проблем. Джон взял такси и уехал за машиной своей жены, а я поехал в аэропорт на скорости около двадцати пяти миль в час, проехал по пути мимо двух мелких аварий и поставил «понтиак» в гараж для длительной стоянки.

Посадка на самолет началась без пятнадцати одиннадцать, а еще через пятнадцать минут летчик объявил, что сначала вылетит другой самолет, задержанный из-за тумана. Он извинился за задержку и сказал, что все это продлится не больше получаса.

Через час стюардессы разнесли пассажирам бесплатные напитки и пакетики орешков в меду. В ожидании вылета я просматривал номера «Леджер» за последние дни, которые захватил с собой.

Смерти Уильяма Фрицманна, или Билли Рица, было посвящено лишь три дюйма на пятой странице второй секции вчерашнего номера. В карманах его пиджака нашли пять граммов кокаина, разделенных на двенадцать мелких порций, запакованных в отдельные пластиковые пакетики. Детектив Пол Фонтейн, давший интервью на месте преступления, предположил, что Фрицманн был убит во время передачи наркотиков, хотя полиция намерена также проработать и другие версии. На вопрос о словах, написанных над телом, Фонтейн ответил: «В настоящее время мы думаем, что это лишь попытка ввести следствие в заблуждение».

На следующий день двое завсегдатаев «Домашних обедов» вспомнили, что видели Билли Рица с Фрэнки Уолдо. Джеффри Боу тщательно изучил жизнь Фрэнки и пришел к определенным выводам, которыми однако не спешил поделиться с читателями. За последние пятнадцать лет фирма «Айдахо Миг» потеряла выход на национальных дистрибьюторов, организовавшихся в конгломераты по вертикальной системе. Тем не менее к девяностому году доходы Уолдо возросли втрое.

В середине восьмидесятых он купил дом в двенадцать комнат в Ривервуде, через год развелся с женой и женился на женщине на пятнадцать лет моложе его, затем купил роскошную квартиру в Уотерфрант Тауэрс.

Источником такого процветания стала покупка конкурирующей фирмы «Рид энд Армор», которая пришла в упадок после того, как ее президент Джейкоб Рид исчез в феврале восемьдесят третьего года – в один прекрасный день он отправился пообедать, и больше его никто никогда не видел. Уолдо тут же приобрел разваливающуюся компанию за десятую часть ее настоящей цены и слил капиталы двух фирм. Деятельность его новой фирмы не раз вызывала подозрения всевозможных контрольных организаций, а также налоговой инспекции.

Различные люди, предпочитавшие остаться неизвестными, сообщали, что не раз видели Уильяма Фрицманна, известного под именем Билли Риц, в ресторанах, барах и ночных клубах с мистером Уолдо начиная с конца восемьдесят второго года. Я готов был спорить на что угодно, что все эти анонимные звонки исходили от Пола Фонтейна, который пытался переписать историю и доказать, что Билли Риц убил Джейкоба Рида, чтобы они с Уолдо могли отмывать деньги от продажи наркотиков через преуспевающую компанию, занимавшуюся поставками мяса.

Я подумал, что Уолдо просто был человеком, который тратил слишком много денег на всякие глупости. В конце концов он сделал ошибку, обратившись к Билли Рицу, чтобы тот помог ему выбраться из финансовой дыры. После этого он был лишь жертвой, закамуфлированной роскошным домом с видом на озеро. Пол Фонтейн велел Билли Рицу убить Уолдо, чтобы это выглядело как сведение счетов между гангстерами. А когда нашли тело Билли, решили, что более крупные бандиты поглощают более мелких. Интересно, удивило ли кого-нибудь кроме меня, что такой крупный поставщик наркотиков, как Билли Риц, носит в карманах такие маленькие порции кокаина.

Затем я напомнил себе, что мы по-прежнему не имеем однозначных доказательств того, что Пол Фонтейн и есть Фи Бандольер. Отчасти по этой причине я сидел в самолете, вылет которого откладывался. Честно говоря я не хотел, чтобы Фи действительно оказался именно Фонтейном – Фонтейн мне нравился.

2

Взлетев, самолет погрузился в непроглядный туман, напоминавший темную вату. Затем нас чуть не ослепил немыслимо яркий свет. Самолет разворачивался, а я смотрел на лежащий внизу Миллхейвен. Через десять минут туман внизу стал казаться не таким густым, а еще через пять исчез совсем.

В колонках над головой раздалось какое-то хрипение и шипение, и голос пилота произнес:

– Вам наверняка интересно узнать, что мы успели вылететь из Миллхейвена за секунду до того, как синоптики решили отложить все следующие рейсы. Так что поздравляю вас с тем, что вы не выбрали более поздний рейс, и благодарю за терпение.

Через час мы приземлились у терминала, который напоминал фермерский дом с конической башней наверху. Я прошел по длинному коридору к автомату и позвонил по номеру, который дал мне Том Пасмор. Через четыре-пять гудков мне ответил низкий голос обеспокоенного чем-то человека.

– Вы тот писатель, с которым я разговаривал? Думаю, вам лучше сказать мне, в каком подразделении вы служили.

Я сказал.

– Вы захватили с собой бумаги?

– Нет, сэр. А разве это было частью нашего соглашения?

– Но как я могу быть уверен, что вы не один из этих проклятых пацифистов?

– Я покажу вам свои шрамы.

– В каком лагере вы базировались и кто был его комендантом?

Это напоминало разговоры с Гленроем Брейкстоуном.

– В Кэмп Крэнделл. Комендантом был полковник Гаррисон Флаф. Известный также как Жестянщик, – прибавил я.

– Приезжайте, я взгляну на вас лично, – он стал давать мне какие-то очень сложные инструкции – торговый центр, маленький красный домик, большая скала, грязная дорога, к забору подведено электричество.

У конторки автопроката я подписался во всех мыслимых и немыслимых страховых формах и получил ключи от «крайслера». Молодая женщина махнула рукой в сторону автостоянки, простиравшейся не меньше чем на милю.

– Ряд Д, место двадцатое. Не пропустите. Машина красная.

Я вышел на яркое солнце и ходил по стоянке, пока не нашел красную машину размером с небольшую яхту. Я открыл дверцу – внутри было еще жарче, чем снаружи. Здесь пахло, как в коробке от Биг Мака.

Сорок минут спустя я миновал наконец упомянутую в описании большую скалу и доехал до того места, где дорога делилась надвое. Одна часть вела к старому фермерскому дому, другая терялась среди дубовой рощи. Я заметил за деревьями блеск металла и колыхание чего-то желтого и свернул налево.

Желтые ленты были привязаны к стволу каждого дерева и к металлической изгороди, на которой висел черно-белый знак «Опасно! Электричество! Границ не нарушать!» Выйдя из машины, я подошел к забору. В пятидесяти футах от меня грязная дорога заканчивалась подъездом к белому гаражу. Рядом стоял квадратный трехэтажный дом с приподнятой верандой и колонной с флюгером. Нажал на кнопку на небольшой коробочке рядом с воротами, и из нее послышался тот же бас, который я слышал только что по телефону.

– Немного запоздали. Подождите. Сейчас я вас впущу.

Коробочка загудела и ворота открылись.

– Не забудьте закрыть за собой, – приказал голос. Я въехал внутрь, вылез из машины и закрыл ворота. Электронный замок водрузил на место стержень толщиной с мой кулак. Я снова сел за руль и поехал к гаражу.

Прежде чем я остановился, на веранде появился сгорбленный старик в белой рубашке с короткими рукавами и сером галстуке. Он ковылял по террасе, делая мне знаки остановиться. Я выключил мотор и стал ждать. Старик спустился по ступенькам, ведущим на лужайку. Я открыл дверь и встал.

– О'кей, – сказал старик. – Я вас проверил. – Полковник Флаф был комендантом лагеря Кэмп Крэнделл до семьдесят второго года. Но должен вам сказать, у вас весьма странный вкус в выборе автомобилей.

Он явно не шутил – Хаббел совсем не походил на человека, который станет тратить время на юмор. Встав примерно в ярде от меня, он рассматривал машину. В его маленьких черных глазках светилось отвращение. У Хаббела было широкое лицо с крючковатым носом, напоминавшим совиный клюв.

– Машина взята напрокат, – пояснил я, протягивая ему руку.

Он взглянул на меня с таким же отвращением, как на мой автомобиль.

– Хотелось бы, чтобы в вашей руке что-то лежало.

– Деньги?

– Удостоверение личности.

Я показал ему водительские права. Он склонился над ними так, что кончик носа практически касался пластика.

– Я думал, что вы из Миллхейвена. Это ведь в Иллинойсе.

– Я действительно остановился там ненадолго.

– Довольно странное место, – выпрямившись, старик подозрительно взглянул на меня. – А откуда вы узнали мое имя?

Я сказал, что просмотрел подшивки газет Танжента за шестидесятые годы.

– Да, мы часто попадали в эти газеты, – кивнул старик. – Обыкновенная безответственность. Заставляет задуматься о патриотизме этих людей, не правда ли?

– Они, возможно, не ведали, что творят.

Старик снова посмотрел на меня в упор.

– Не обманывайте себя. Эти подонки даже подкладывали бомбу нам под дверь.

– Наверное, это было ужасно.

Он проигнорировал мою попытку проявить сочувствие.

– Видели бы вы письма, которые я получал, – люди даже освистывали меня на улицах. Думали, что делают как лучше.

– Люди придерживаются разных точек зрения.

Он сплюнул на землю.

– Но главная – одна.

Я улыбнулся.

– Хорошо, пойдемте, – сказал Хаббел. – У меня сохранились все записи, как я и сообщил по телефону. Все в идеальном порядке, не стоит даже беспокоиться на этот счет.

Мы медленно двинулись к дому. Хаббел сообщил, что переехал из города и установил этот забор в шестидесятом году.

– Они заставили меня жить как посреди минного поля. Вот что я вам скажу, никто не идет на такую работу, если не стоит твердо за красное, синее и белое. Он стал подниматься по лестнице, ставя обе ноги на ступеньку, прежде чем шагнуть на следующую.

– Раньше я даже держал у входной двери ружье. И обязательно использовал бы его для защиты своей страны. – Мы ступили на террасу и пошли к двери. – Вы говорите, у вас есть шрамы?

Я кивнул.

– Как вы их получили?

– Осколки снаряда.

– Покажите.

Я снял пиджак, расстегнул рубашку и стянул ее с плеч, чтобы показать ему грудь. Потом повернулся, чтобы он мог видеть спину.

– Очень хорошо, – сказал он. – У вас наверняка остались внутри осколки.

Злость моя сразу испарилась, когда обернувшись, я увидел, что в глазах его стоят слезы.

– Иногда я не могу пройти проверку металлоискателем, – подтвердил я.

– Заходите, – сказал Хаббел, открывая дверь. – И скажите, что я могу для вас сделать.

3

В заставленной гостиной старого фермерского дома царил длинный деревянный стол, по обе стороны которого стояли кресла с высокими спинками. Между столом и стеной стоял американский флаг. На стене в рамочке висело письмо из Белого дома. Еще в комнате стояли диван, неустойчивое кресло-качалка, журнальный столик. Телевизор находился на нижней полке шкафа, забитого книгами и кипами рукописных журналов, которые очевидно были плодом деятельности Хаббела.

– Что за книгу вы хотите написать? – Хаббел устало опустился за стол. – Вас интересуют ребята, с которыми вы служили?

– Не совсем, – сказал я и произнес речь о том, что меня интересуют судьбы представителей разных штатов, побывавших на полях сражений.

Хаббел посмотрел на меня подозрительно.

– Я надеюсь, это не будет одна из тех лживых книг, где наших ветеранов изображают как кучку преступников.

– Конечно нет.

– Потому что все это неправда. Люди все чаще рассуждают об этом посттравматическом – как бишь его там, но все это выдумала кучка журналистов. Я могу рассказать вам о мальчиках из Ташкента, которые вернулись с войны такими же чистыми, какими были до призыва.

– Меня интересует определенная группа людей, – сказал я, забыв добавить, что группа эта состоит всего из одного человека.

– Ну конечно. Позвольте рассказать вам об одном пареньке – Митче Карвере, сыне местного пожарника, который стал во Вьетнаме превосходным десантником.

И он рассказал, как Митч вернулся из Вьетнама, женился на учительнице, стал пожарником, как и его отец, и вырастил двух отличных сыновей.

– Насколько я понял, у вас есть характеристики тех, кто пошел в армию добровольно, – сказал я, когда рассказ был закончен.

– А как же! Я лично разговаривал с каждым, кто поступал в армию. Хорошие, отличные ребята. Я поддерживал с ними отношения, гордился ими. Хотите посмотреть список?

Он махнул в сторону длинного ряда рукописных журналов:

– Там записано имя каждого из этих мальчиков. Называю это своим Свитком Славы. Принесите мне пару книг, и я все покажу вам.

Я встал и направился к книжным полкам.

– Не могли бы мы начать с шестьдесят первого года?

– Если хотите узнать кое-что по-настоящему интересное, лучше взять шестьдесят восьмой – там миллион отличных историй.

– Но я работаю над шестьдесят первым.

Лицо Хаббела исказило подобие улыбки, он ткнул крючковатым пальцем в мою сторону.

– Готов спорить, вас призвали в шестьдесят первом.

Меня призвали в шестьдесят седьмом.

– Угадали, – обрадовал его я.

– Запомните – меня не проведешь. Шестидесятый – шестьдесят первый находятся во втором журнале справа.

Я взял с полки тяжелую книгу и отнес ее к столу. Хаббел с церемонным видом открыл обложку. На первой странице действительно было написано «Свиток Славы». Старик листал страницы с именами, пока не добрался до шестьдесят первого года. Тогда он начал водить пальцем по строчкам. Имена были записаны в том порядке, в каком призывались в шестьдесят пятом году их владельцы.

– Бенджамин Грейди, – сказал Хаббел. – Он как раз подходит для вашей книги. Крупный красивый парень. Сразу после школы. Я писал ему два-три раза, но письма не доходили. Я писал очень многим своим мальчикам.

– Вы знаете, куда он был приписан?

– Специально поинтересовался. Грейди вернулся в шестьдесят втором, но недолго пробыл дома. Поступил в колледж, женился на еврейке. Мне рассказал его отец. Видите? – он ткнул пальцем в строчку, где против имени призывника было написано «Нью-Джерси».

Палец снова пополз вниз по строчкам.

– Еще один парень для вас. Тодд Лемон. Работал на автозаправке Бала, очень умный мальчик. Острый на язык. До сих пор помню его на медкомиссии. Когда док спросил его о наркотиках, парень ответил: «мое тело – моя крепость». И все остальные одобрительно рассмеялись.

– Вы ходили на медкомиссию?

–Именно там я знакомился с ребятами, – сказал он с таким видом, как будто это было очевидно. – Каждый день, во время медосмотра я оставлял призывной пункт на своих заместителей и шел туда. Не могу передать вам, что за волнующее это было ощущение – смотреть на этих мальчиков, построившихся в шеренгу – Господи, как я ими гордился.

– А добровольцы у вас в отдельных списках?

Вопрос мой вызвал бурю негодования.

– Какой бы я был летописец, если бы это было не так! Ведь то отдельная категория призывников.

Я выразил желание взглянуть на этот список.

– Вы пропускаете замечательных ребят, но... – он перевернул страницу. – Если бы вы разрешили показать вам шестьдесят седьмой – шестьдесят восьмой годы, уж там было бы, из кого выбирать.

Я стал изучать список, и сердце мое чуть было не остановилось, когда я наткнулся на знакомое имя – Франклин Бачелор.

– Мне кажется, я слышал об одном из этих людей, – сказал я.

– О Бобби Артуре? Ну конечно! Знаменитый игрок в гольф.

– Я говорю вот об этом, – я ткнул пальцем в фамилию Бачелора.

Старик нагнулся пониже, чтобы прочитать имя, и лицо его просветлело.

– Этот парень, о да. Особая история. Он и попал в особое подразделение и сделал там колоссальную карьеру. Один из наших героев. Отличный парень. Я всегда считал, что за всем этим стоит какая-то история. – Не было необходимости спрашивать, он и сам собирался мне ее рассказать. – Я не знал его – я не знал большинства своих мальчиков, но главное, я даже не знал в Танженте семьи по фамилии Бачелор. Кажется, я даже проверил тогда телефонный справочник, и черт бы меня побрал, если в нем был хоть один Бачелор. У меня такое чувство, что он был одним из тех парней, которые шли в армию под чужим именем. Но я ничего не сказал – дал этому парню исполнить свою мечту. Я знал, что он делает.

– И что же он делал?

Хаббел понизил голос.

– Этот парень спасался бегством. – Сейчас он как никогда походил на сову.

– Бегством? – удивился я. Неужели Хаббел догадался, что Фи бежал от ареста? Не может быть. Он наверняка не в силах даже представить себе преступления, которые совершал Фи. Всего его «мальчики» были абсолютно безгрешны.

– С этим парнем плохо обращались. Я увидел это сразу – всю грудь его покрывали мелкие шрамы округлой формы. При мысли о том, что мать или отец могли проделывать такое с этим хорошеньким мальчиком, у меня все холодело внутри.

– Они кололи его?

– Жгли, – почти прошептал Хаббел. – Сигаретами. Так сильно, что остались шрамы. – Хаббел покачал головой, глядя в журнал. Рука его лежала на тексте, словно пытаясь его закрыть. Но на самом деле Хаббелу, наверное, нравилось касаться этих строк. – Док спросил его о шрамах, и парень сказал, что напоролся на колючую проволоку. Но я-то знал, что это не так. От колючей проволоки не остается таких шрамов – маленьких и блестящих. Я знал, что произошло с этим парнем на самом деле.

– У вас замечательная память, – похвалил его я.

– Я часто перелистываю эти журналы. Правда, теперь я слишком слаб и иногда не могу без посторонней помощи снять книгу с верхней полки. Вы, наверное, хотите списать имена некоторых моих мальчиков.

Я позволил ему прочитать с десяток имен призывников и добровольцев и записал их в блокнот. Хаббел сказал, что все они по-прежнему живут в Танженте, и я без труда найду их в телефонном справочнике.

– Как вы думаете, вы могли бы опознать по фотографии Франклина Бачелора? – спросил я.

– Может быть. А у вас есть его фотография?

Открыв портфель, я вынул оттуда крафтовый конверт и достал газетную фотографию Фонтейна среди других полицейских, вырезанную Томом. Хаббел склонил над ней свой совиный нос. Казалось, он обнюхивает фотографию.

– Полицейский? – сказал он. – Так Бачелор пошел служить в полицию?

– Да, – кивнул я.

– Я запишу это в своем журнале.

Он продолжал смотреть на фотографию.

– Что ж, – сказал наконец Хаббел. – Думаю, вы правы. Это вполне может быть тот парень, которого я видел тогда на медосмотре. Неплохо преуспел, правда?

– А который из них он?

– Не надо морочить мне голову, – старик ткнул пальцем в физиономию Пода Фонтейна. – Вот он – тот парень. Да. Франклин Бачелор. Или как там было его настоящее имя.

Я убрал фотографию в портфель и сказал, то он очень мне помог.

– Не окажете мне одну услугу, прежде чем уйти? – спросил Хаббел.

– Конечно.

– Принесите мои журналы за шестьдесят седьмой и шестьдесят восьмой годы. Хочу вспомнить других своих мальчиков.

Я снял журналы с полки и сложил их на столе. Хаббел положил на них руки.

– Посигнальте в гудок своей ужасной машины, когда подъедете к воротам, и я открою их для вас.

Когда я выходил из дома, Хаббел уже погрузил кончик своего длинного носа в очередной список имен и фамилий.

4

До самолета на Миллхейвен оставалось еще два часа, а Танжент находился довольно близко от аэропорта. Я поехал по зеленой улочке с аккуратными домиками, стоявшими в глубине ухоженных лужаек. Улочка вела в деловую часть города, состоявшую в основном из четырехэтажных офисных зданий и старомодных магазинчиков.

Я припарковал машину на площади с Фонтаном и нашел какое-то кафе. Официантка за стойкой дала мне чашку кофе и телефонный справочник, который я отнес к телефону-автомату возле кухни и набрал номер Джуди Лезервуд.

На звонок ответил тот же дрожащий голос, который я слышал из трубки в доме Тома.

Я никак не мог вспомнить название изобретенной Томом страховой компании.

– Миссис Лезервуд, – начал я. – Помните, несколько дней назад вам звонили из Миллхейвенского представительства страховой компании?

– О, да, да! – воскликнула женщина. – Мистер Белл! Я помню свой разговор с ним. Это о страховке моего шурина?

– Я хотел бы подъехать и поговорить с вами об этом лично.

– Ну, не знаю. А вы нашли моего племянника?

– Возможно, он сменил имя, – сказал я.

Около десяти секунд на другом конце провода царило молчание.

– Мне как-то не по себе от всего этого. Я очень волнуюсь с тех пор, как поговорила с мистером Беллом. – Снова долгая пауза. – Не припомню, вы назвали свое имя?

– Мистер Андерхилл, – сказал я.

– Наверное, мне не надо было говорить мистеру Беллу все эти вещи. Не знаю, что там натворил наш мальчик, но мне очень не по себе от всего этого.

– Понимаю вас, – сказал я. – Возможно, для нас обоих будет лучше, если мы поговорим сегодня лично.

– Мой сын сказал, что никогда не слышал, чтобы страховые компании вели дела подобным образом.

– Мы – небольшая семейная фирма, – сказал я. – И некоторые виды услуг можно получить только у нас.

– Скажите еще раз, как называется ваша фирма, мистер Андерхилл.

И тут я неожиданно вспомнил.

– "Мид стейтс иншуаранс".

– Ну, не знаю...

– Разговор займет всего несколько минут – я должен успеть на самолет до Миллхейвена.

– Так вы прилетели специально, чтобы повидать меня. Ну, тогда конечно.

Я сказал, что сейчас приеду, повесил трубку и показал официантке адрес, который дала мне Джуди. Она объяснила, что я должен ехать в сторону, прямо противоположную тон, откуда появился.

Подъехав к дому для престарелых, я понял, что, проезжая мимо, принял его по ошибке за школу. Это было длинное невысокое здание со стенами, выкрашенными в кремовый цвет, и большими окнами по обе стороны сводчатого входа. Я припарковал машину под вывеской «Домашний центр для пожилых людей» и вошел внутрь. Электронная дверь бесшумно закрылась за моей спиной. В помещении было прохладно.

Женщина, похожая на Бетти Крокер, улыбнулась, когда я подошел к белоснежной конторке, и спросила, чем может мне помочь. Я сказал, что хочу видеть миссис Лезервуд.

– Как приятно, что у Джуди посетители, – сказала женщина. – Вы – член семьи?

– Нет, скорее друг, – сказал я. – Мы только что разговаривали по телефону.

– Джуди живет в синем крыле, вниз по коридору вон через ту дверь. Шестая комната справа. Могу попросить санитарку проводить вас.

Я сказал, что постараюсь найти сам, и направился к большой синей двери. На посту сидели две медсестры в белоснежной форме, одна из них подошла ко мне.

– Вы ищете кого-то из жильцов?

– Джуди Лезервуд, – сказал я.

Медсестра улыбнулась и провела меня мимо поста к открытой двери, за которой виднелась больничная кровать и деревянная доска как для объявлений, заклеенная фотографиями молодой пары с двумя белокурыми детишками. У окна за столом сидела пожилая женщина в цветастом ситцевом платье.

– Джуди, у вас посетитель, – сказала медсестра.

Седые волосы женщины блестели, отражая солнечные лучи.

– Мистер Андерхилл? – переспросила она.

– Рад видеть вас в добром здравии, миссис Лезервуд.

Женщина подняла глаза, и я увидел, что оба глаза ее подернуты беловатой пленкой.

– Не нравится мне это все, – сказала она. – Не хочу наживаться на несчастии своего племянника. Ведь если мальчик попал в беду, ему самому нужны деньги.

– Может быть, все еще совсем не так, – сказал я. – Можно мне присесть?

– Думаю, да, – лицо ее было по-прежнему обращено к двери, руки сложены на коленях.

Прежде чем я сел, Джуди спросила:

– Вы знаете, где мой племянник? Мне тоже хотелось бы это знать.

– Хочу задать вам один вопрос, – сказал я.

Она быстро повернулась ко мне, затем снова к двери.

– Не знаю, смогу ли на него ответить.

– Когда племянник жил с вами, вы не замечали на его теле никаких шрамов? Маленьких, округлой формы?

Джуди подняла руку ко рту.

– А это очень важно?

– Да, – сказал я. – Понимаю, вам наверное тяжело....

Она опустила руку и покачала головой.

– У Фи действительно были шрамы на груди. Он никогда не говорил, откуда они.

– Но вам казалось, что вы знаете?

– Мистер Андерхилл, если вы говорите мне правду, пожалуйста, кажите, где находится мой племянник.

– Ваш племянник был майором «зеленых беретов», он был героем. Его убили в семьдесят втором году, когда он возглавлял специальную миссию.

– О, Боже, – воскликнула Джуди и начала плакать – тихо и почти неподвижно.

Я взял из коробочки на ее туалетном столике бумажный платок и дал ей, чтобы она могла промокнуть глаза.

– Так что с деньгами не будет никаких проблем.

За свои литературные труды я зарабатывал, что называется, кучу денег – конечно, не столько, сколько Сидни Шелдон или Том Клэнси, но все же очень много, причем знали об этом только мой агент и мой бухгалтер. У меня не было семьи и мне не на кого было тратить эти деньги, кроме самого себя. И сейчас я сделал то, что решил сделать еще в самолете, если выясню, что Фи Бандольер действительно пошел в армию под именем Франклина Бачелора, – вынул чековую книжку и выписал Джуди чек на пять тысяч долларов.

– Сейчас я выдам вам личный чек, – сказал я. – Это не совсем по правилам, но нет смысла заставлять вас ждать, пока наша бухгалтерия подготовит все бумаги. Мистер Белл компенсирует мне эту сумму.

– О, это замечательно, – пробормотала Джуди. – Я никогда не думала... Знаете, еще я так счастлива от того, что Фи...

– И я счастлив за вас, – я вложил чек ей в руки. Джуди снова промокнула глаза.

– Джуди? – в комнату вошел вдруг мужчина в облегающем блестящем костюме. – Прости, что не мог прийти сразу – я разговаривал по телефону.

Прежде чем женщина успела что-то ответить, мужчина обернулся ко мне.

– Билл Бакстер. Я веду дела в этом учреждении. Кто вы такой и что вам нужно?

– Миссис Лезервуд не говорила с вами о нашем разговоре?

– Говорила, и теперь я хочу, чтобы вы убрались отсюда как можно скорее. Мы пройдем в мой кабинет, и я вызову полицию.

– Мистер Бакстер, этот человек... – попробовала было вмешаться Джуди.

– Этот человек – жулик, – провозгласил Бакстер хватая меня за руку.

– Я пришел сюда, чтобы вручить миссис Лезервуд чек, – сказал я. – Это страховка по одному нашему полису.

– Он действительно дал мне чек, – Джуди показала его Бакстеру.

Схватив чек, он посмотрел на него, на меня, затем снова на чек.

– Но этот чек личный.

– Я решил, что миссис Лезервуд необязательно ждать, пока утрясутся все формальности, – сказал я.

Бакстер опустил руки. Я почти видел знаки вопроса, роившиеся у него в голове.

– Все это совершенно бессмысленно. Ваш чек выписан на нью-йоркский банк.

– Просто, когда возникло это дело, я как раз находился в Миллхейвене, и к миссис Лезервуд послали именно меня.

– Он сказал, что мой племянник – Фи – был майором во Вьетнаме.

– В спецподразделении, – добавил я. – Он сделал неплохую карьеру.

Бакстер снова хмуро посмотрел на чек.

– Думаю, мы воспользуемся вашим телефоном, чтобы связаться с компанией мистера Андерхилла.

– Не лучше ли позвонить в банк и узнать, действителен ли чек, – сказал я. – По-моему, это гораздо важнее.

– Так вы отдаете ей свои деньги?

– Можете смотреть на это так.

Поразмышляв несколько секунд, Бакстер схватил телефонную трубку и попросил справочную Нью-Йорка. Дозвонившись до банка, он долго вел пустопорожний разговор с моим бухгалтером и наконец сказал:

– Я держу в руках выписанный этим человеком чек на пять тысяч долларов и хочу знать, сможете ли вы его оплатить.

Последовала долгая пауза. Лицо Бакстера густо покраснело.

– Я так и знала, что надо было позвонить Джимми, – сетовала Джуди.

– Хорошо, – сказал наконец Бакстер. – Спасибо. Я сам представлю этот чек к оплате сегодня днем. – Он повесил трубку и, прежде чем вернуть чек Джуди, несколько секунд внимательно смотрел на меня.

– Джуди, ты только что получила пять тысяч долларов, хотя я так и не понял за что. Когда ты первый раз говорила с этой так называемой компанией, тебе называл" сумму страховки?

– Пять тысяч, – сказала Джуди. Голос ее дрожал еще сильнее, чем обычно.

– Я провожу мистера Андерхилла до дверей, – Бакстер вышел из комнаты, предлагая мне следовать за ним.

Я попрощался с Джуди Лезервуд и присоединился к Бакстеру. Пока мы шли по коридору, он продолжал бросать на меня подозрительные взгляды. Бетти Крокер помахала мне на прощание. Как только мы вышли наружу, Бакстер засунул руки в карманы.

– Вы не хотите объяснить, что вы только что тут проделали? – спросил он меня.

– Я дал ей чек на пять тысяч долларов.

– Но вы ведь не работаете ни на какую страховую компанию.

– Все немного сложнее, чем вам кажется.

– А ее племянник действительно был майором «зеленых беретов»?

Я кивнул.

– Деньги пришли от него?

– Он должен очень многим людям, – загадочно ответил я.

Бакстер задумался.

– Думаю, на этом моя ответственность за происходящее заканчивается, – сказал он наконец. – Я готов попрощаться с вами, мистер Андерхилл. – Руки он, однако, не протянул. Я пошел к машине, а он стоял на пороге, пока я не проехал мимо двери.

5

Я протянул женщине ключи от «крайслера» и расплатился за использованное горючее. До регистрации рейса оставалось еще около часа, и я пошел к телефону, чтобы позвонить Гленрою Брейкстоуну.

– Танжент? – переспросил меня Глен. – Танжент, штат Огайо? Гиблое местечко. Когда-то в пятидесятые мы играли там в одном заведении под названием «Французский квартал», так владелец расплачивался с нами однодолларовыми купюрами. – Я спросил, могу ли зайти повидаться с ним по приезде в Миллхейвен.

– Когда это будет? – спросил Глен.

– Часа через два.

– Заходите, если успеете до восьми, – сказал он. – Потом я должен отойти по делу.

Потом я позвонил Тому Пасмору, как всегда не надеясь, что он уже встал, и стал излагать все, что узнал от Эдварда Хаббела и Джуди Лезервуд. Не успел я произнести и пары предложений, как Том схватил трубку.

– Это дело сбило весь мой график, – сказал Том. – Вчера я лег через час после твоего ухода и встал в полдень, чтобы поиграться еще немного со своими машинками. Так ты многое выяснил, не так ли?

– Да уж, – сказал я. И стал описывать подробности.

– Ну что ж, – сказал Том, – неплохо. И все же мне хотелось бы еще покопаться во всем этом.

Я рассказал ему о чеке, который дал Джуди Лезервуд.

– Не может быть! – Том рассмеялся. – Послушай, я верну тебе все, как только ты приедешь.

– Том, я сделал это вовсе не для тебя. Просто не мог оставить ее в напряжении.

– А я, думаешь, мог? Я ведь тоже послал ей вчера чек на пять тысяч. – Он снова захохотал. – Представляешь, как она полюбит теперь фирму «Мид стейтс иншуаранс».

– О, черт! – воскликнул я.

Том снова предложил вернуть мне деньги.

– Одна-единственная ложь не должна стоить тебе десять тысяч долларов, – возразил я.

– Но ведь это все же была моя ложь, – Том продолжал смеяться.

Мы поговорили еще несколько минут. Над Миллхейвеном по-прежнему висел туман, на Мессмер-авеню произошла небольшая заварушка, но никто не пострадал.

Я спросил жизнерадостную блондинку у стойки регистрации, не откладывается ли рейс, но она заверила меня, что все в порядке.

Через двадцать минут полета пилот сообщил, что из-за погодных условий наш самолет сядет в Милуоки, где пассажиры могут либо ждать летной погоды, либо добираться на других рейсах.

Примерно без пятнадцати семь мы приземлились в аэропорту Милуоки, где еще одна жизнерадостная блондинка сообщила, что если мы останемся в зале ожидания, то сможем продолжить полет примерно через час. Окончательно утратив веру в жизнерадостных блондинок, я стал бродить по залу ожидания, потом спустился на эскалаторе вниз и снова взял напрокат машину. На этот раз серый «форд галакси», внутри которого пахло новой кожей.

6

К югу от Милуоки тянутся одноэтажные пригороды, которые постепенно сменяет типичный пейзаж Среднего Запада. Я пересек границу Иллинойса. Солнце освещало плодородные поля, на которых паслись то здесь, то там практически неподвижные коровы. Примерно через пятнадцать миль в воздухе потемнело, и вскоре между моей и соседними машинами повисли клубы тумана. Поля тоже исчезли под серой дымкой. Я включил фары дальнего света. Огни едущего впереди «джипа чероки» напоминали маленькие красные глазки. Теперь мы тащились со скоростью тридцать километров в час. Я вовремя заметил надвинувшийся на меня из тумана знак поворота на Миллхейвен. После этого мне понадобилось десять минут, чтобы доехать до аэропорта, и к половине восьмого я нашел стоянку для автомобилей, взятых напрокат. Сдав ключи, я отправился в гараж, где оставил машину Джона Рэнсома.

На втором этаже стояли двадцать или тридцать машин. Помещение освещали лампочки в проволочных сетках. Включив фары «понтиака», я стал выводить его из гаража, как вдруг навстречу мне мигнули другие фары. Когда я остановился, чтобы расплатиться, они осветили желтым стену позади меня. Даже не взглянув на меня, дежурный взял деньги, и ворота гаража поползли вверх. Выехав из гаража, я проехал по пешеходной дорожке, развернулся и на выезде на шоссе успел разогнаться до сорока миль. Мне хотелось скорее раствориться в тумане.

Я постоял у стоп-сигнала достаточно долго, чтобы убедиться, что никто не едет, нажал одновременно на педаль акселератора и на гудок, и выехал на вторую полосу. В стороне от дороги светился знак «Туман – скорость не более 25 миль в час».

Как только я разогнался до пятидесяти, из темноты вынырнули задние фары какого-то фургона. Обогнав его, я подумал, что если проеду еще пару миль в стиле Пола Фонтейна, можно не беспокоиться о том, что в тумане меня преследует некто, пришедший на замену Билли Рицу. А потом подумал, что меня, скорее всего, вообще никто не преследует, что машины выезжают из платного гаража круглыми сутками, и снизил скорость до двадцати пяти миль. Пришлось перестроиться в другой ряд, но тут я снова стал представлять себе крадущуюся за мной машину и, надавив на акселератор, прибавил скорость до сорока. Это тоже казалось опасно медленным. Я обогнал какую-то синюю машину, вынырнувшую впереди совершенно неожиданно, и промчался сквозь серую дымку до следующего знака с предупреждением о тумане. Боль, которой я не испытывал уже пять лет, вдруг напомнила о себе. Шрам диаметром восемь дюймов на моей спине тревожно заныл.

Я вспомнил эту боль – смесь огня и острого жала, хотя на самом деле она не является ни тем, ни другим. Это все осколки снаряда, так и не извлеченные из моей спины. Но дело не только в них. Я чувствовал внутри какой-то ржавый болт, рвущийся наружу – как раз в том месте, на которое Эдвард Хаббел, который так и не понял, почему его очаровывали стройные шеренги полуголых мальчиков, – дышал, изучая мои шрамы. Дыхание Эдварда Хаббела проникло мне под кожу и разбудило спящий болт. И сейчас он снова двигался, пытаясь найти выход. Теперь в течение недели я буду пачкать кровью свои рубашки и простыни.

Я сбавил скорость, чтобы не врезаться в грузовик, и попытался потереться спиной о спинку сиденья. Грузовик поехал немного быстрее. Я ощущал физически размеры осколка, похороненного где-то под лопаткой. Прижавшись к сиденью, я смог немного его успокоить. Болезненный кружочек на моей спине сдвинулся примерно на дюйм. Я взглянул в зеркало заднего вида, ничего там не увидел и начал обгонять грузовик.

Запищал гудок, заскрипели тормоза. Я прибавил газу. «Понтиак» рванулся вперед, и в боковом окне появились колеса грузовика. Снова заорал гудок. «Понтиак», словно решившись, рванулся вперед. В боковом окне появилась задняя часть другой машины. «Понтиак» вылетел в следующий ряд. Сердце мое бешено колотилось, мозг был охвачен паникой. Увидев впереди красный свет, я сбавил скорость и попытался немного успокоиться. Болт в спине снова напомнил о себе. Внутри начали появляться новые узелки и бугорки. Дыхание Хаббела разбудило их все. В зеркале заднего вида появились чьи-то фары. Я прибавил скорость на пять миль. Фары становились больше и ярче. Я перестроился в первый ряд.

Машина поравнялась со мной и долгое время ехала рядом. Я подумал, что это, наверное, кто-нибудь, кого я разозлил, когда пытался вести машину как Пол Фонтейн. Еще одна машина перестроилась в мой ряд, и я резко вырулил вправо. Другая машина вырулила вместе со мной. Она была синей с коричневыми цилиндрами и с помятым бампером. Я прибавил скорость – машина тоже. Я поехал помедленнее – водитель последовал моему примеру. Теперь его машина была всего в нескольких дюймах от моей, и сердце опять запрыгало в груди. Я видел в окне кудрявую черную голову, широкие плечи и блеск чего-то золотого. Водитель внимательно смотрел на «понтиак». Он повернул руль, и его машина легонько ударила мою над левым передним колесом.

Я нажал на педаль акселератора, и «понтиак» окончательно переместился в первый ряд. Послышался скрежет металл – соседняя машина скользнула по моему боку. «Понтиак» чуть бросило вперед. Водитель синей машины попытался ударить меня еще раз, но я вовремя повернул руль. Мимо проплыли огни другой машины. Я резко свернул с дороги и, вылетев на гравий, поехал рядом с грузовиком, моля Бога, чтобы его водитель решил, что я слетел с дороги, и остановился. Водитель грузовика нажал на гудок. Я благодарил Бога за то, что не могу слышать, что он при этом говорит. Рано или поздно я наеду на знак или остановившуюся машину, поэтому пришлось, обогнав грузовик и еще несколько машин, снова вернуть «понтиак» на дорогу. Грузовик продолжал отчаянно сигналить.

Темно-синяя машина снова поравнялась со мной. На этот раз удар был достаточно сильным, чтобы руки мои слетели с руля. Машина отъехала, затем снова приблизилась и скользнула по боку «понтиака». Если ему удастся заставить меня сбавить скорость или если он ударит меня под углом, едущий следом грузовик просто раздавит меня. Тонкий, но спокойный голос у меня внутри говорил, что Фонтейн, прознав про то, что я купил билет в Танжент, послал кого-то следить за моей машиной. Тот же голос говорил, что несколько свидетелей подтвердят, как безобразно я вел себя на дороге. Но негодяй в синей машине вдруг куда-то испарился.

Я опять видел в зеркале заднего вида колеса грузовика. Машина появилась снова. После следующего удара я крепко схватился за руль и тоже врезался в него – просто удовольствия ради. Я чувствовал прилив адреналина. Из тумана выплыл зеленый знак поворота. Сняв ногу с педали акселератора, я резко крутанул руль вправо. Темно-синяя машина проскочила в нескольких сантиметрах от грузовика. Меня вынесло с дороги, низ «понтиака» стучал по камням, но вскоре мне удалось выровнять машину, вернуть ее на дорогу. Секунд тридцать я ехал, не думая ни о чем и не замечая ничего вокруг. Потом меня начало трясти.

7

Я вылез из машины и, вытерев платком лицо, попытался оценить потери. Человек в синей машине не сможет выбраться из общего потока по крайней мере до следующего поворота, который находится примерно в миле. Он оставил на боку у «понтиака» Джона три длинных серебряных царапины, помял обшивку между колесом и дверью и поцарапал в нескольких других местах. Откинувшись на спинку сиденья, я отдышался, наблюдая сквозь туман за движущимся по шоссе потоком машин. Через какое-то время я понял, что съехал с шоссе в южной части Миллхейвена, в двадцати милях от Ливермор-авеню. То есть, свернул именно там, где и должен был свернуть. Я успел уже было почти забыть о том, куда еду.

Я вернулся в машину и поехал в направлении Пигтауна, хотя время от времени меня мучила мысль, что темно-синяя машина вот-вот вернется и будет преследовать меня дальше.

8

Я не смотрел на часы, пока из тумана не выплыла возвышающаяся над Ливермор-авеню громада отеля «Сент Элвин», и очень удивился, обнаружив, что уже без десяти восемь. Время, казалось, одновременно ускорилось и остановилось. Маленькие крючки и гвоздики я моей спине пульсировали и болели, в ушах звучали гудки грузовика, я продолжал видеть преследующую меня синюю машину. Увидев стоянку, я сразу поехал туда. И на всякий случай опустил в счетчик оплату за час – вдруг Гленрой Брейкстоун отменил свое дело или туман задержал того, с кем он должен был встретиться. У меня было смутное чувство, что я знаю, кто это. Такие встречи не отнимают много времени. Я запер машину, слегка поеживаясь от сырости.

Отель был в двух кварталах от стоянки. Обняв себя за плечи, чтобы было не так холодно, я шагал сквозь серую дымку. Уличные фонари напоминали японские фонарики. Все магазины были закрыты, и на улице никого не было. Отель отдалялся по мере его приближения, так гора словно уходит от вас, когда вы идете к ней. Позади раздался какой-то треск. Сделав еще несколько шагов, я услышал его снова. На этот раз я понял, что слышу звуки автоматной очереди. Обернувшись, я снова услышал этот звук где-то к югу. Если бы я был поближе к Мессмер-авеню, я услышал бы, как пули ударяются о стены домов.

Горячий круг под моим правым плечом заныл сильнее, но на сей раз это была фантомная боль, словно в отрезанной ноге. Это было просто воспоминание, пробужденное звуками выстрелов. Я пересек в тумане улицу и вдруг почувствовал, что больше не могу все это выносить. Прямо передо мной была двухэтажная пристройка, являвшаяся когда-то частью отеля. Сейчас в ней находилась аптека. Подойдя к стене, я согнул колени и привалился горящей спиной к холодному камню. Через несколько секунд жар и давление исчезли. Камень оказался прекрасным средством от фантомных болей – не хуже перкодана. Если бы я мог простоять целый час, прижавшись спиной к холодной стене, то все гвозди, болты и рыболовные крючки у меня внутри снова заснули бы своим ржавым сном.

Я так и стоял, согнувшись у стены, когда из арки, ведущей в одну из аллей парка, выбежал растрепанный молодой человек в черной футболке без рукавов и мешковатых черных штанах. Бросив в мою сторону беглый взгляд, он отвернулся, но потом снова стал смотреть в мою сторону. Он словно застыл на месте. Я отделился от стены.

Молодой человек, похоже, собирался сказать что-то по поводу выстрелов.

Парень улыбнулся. Это вселило в меня тревогу.

– Чертов идиот, – сказал он, и я встревожился еще больше.

Парень сделал шаг в мою сторону, и тут я узнал его. Где-то на другой стороне от отеля наверняка стояла сильно поцарапанная темно-синяя машина. Парень засмеялся, тоже узнав мое лицо.

– Как чудесно, – сказал он. – Я почти не верю в это, но все же как чудесно. – Он поднял глаза к небу и молитвенно сложил руки.

– Ты, наверное, новый Билли Риц, – сказал я. – У старого было больше шарма и стиля.

– Теперь тебе никто не поможет, дерьмо собачье. Теперь тебе некуда деться.

Правой рукой он полез за спину, мускулы его при этом напряглись. Рука вернулась обратно, сжимая черную рукоятку ножа с блестящим лезвием.

Парень снова улыбался. В результате ему все-таки повезло сегодня. Босс будет доволен, поймет, какой он крутой парень.

Все похолодело у меня внутри. Но это был другой страх – куда слабее того, что я испытал на шоссе и куда полезнее, потому что к нему примешивалась здоровая злость. Здесь, на улице, я был куда в большей безопасности, чем в машине на укрытом туманом шоссе. Здесь никто не может приблизиться ко мне незаметно. Я был наверное лет на двадцать пять старше этого негодяя и не таким мускулистым, но в его возрасте я провел все лето в Джорджии, где была очень плохая еда и достаточное количество мужчин, кидающихся на меня с ножами и штыками.

Парень прыгнул в мою сторону – просто чтобы поразвлечься. Я стоял на месте. Он прыгнул снова. Мы оба прекрасно знали, что он находится слишком далеко, чтобы достать меня. Парень хотел, чтобы я кинулся бежать, а он мог сжать мое горло, прыгнув сзади.

Парень медленно приближался ко мне, а я молча смотрел на его ноги и руки.

– Господи, да ты даже двигаться не умеешь, – насмехался он.

Нападавший выставил вперед правую ногу и замахнулся правой рукой. Почувствовав прилив адреналина и безудержной ярости, я отклонился влево, перехватил его кисть правой рукой и заломил ему руку левой. В те полсекунды, когда он мог еще что-то сделать, чтобы не лишиться окончательно свободы движений, он вдруг взглянул мне в глаза. Подняв колено, я с силой опустил руки вниз, даже крякнул, как это рекомендовали делать в Джорджии. Рука его сломалась тут же – из-под кожи торчали два осколка белой кости. Нож упал на тротуар. Парень издал короткий удивленный вскрик, закачался, и я увидел, как глаза его подернулись пеленой. Парень закричал, я оттолкнул его, но он и сам уже начал падать. Грудь его была залита кровью, льющейся из сломанной руки.

Я обошел вокруг него и поднял нож. Он продолжал кричать, глаза его были затуманены. Наверное, ему казалось, что он умирает. Это было не так, но парень никогда уже не сможет пользоваться своей правой рукой. Подойдя к нему, я ударил по тому месту, где был раньше его локоть. Парень потерял сознание.

Я огляделся. Улица была по-прежнему пуста. Присев рядом с парнем, я засунул руку в карман его брюк. Там лежали связка ключей и множество всевозможных мелких предметов. Выбросив ключи в сточную канаву, я снова засунул руку в карман и достал оттуда четыре пластиковых пакетика, наполненных белым порошком. Я переложил их в карман своего пиджака, перевернул парня и обследовал второй карман. Там лежал толстый бумажник, в котором было около ста долларов и куча имен и адресов, написанных на листочках бумаги. Здесь же было водительское удостоверение. Парня звали Николас Вентура, он жил на Маккини-стрит, примерно в пяти кварталах к западу от Ливермор. Бросив бумажник, я побрел прочь на ногах, сделанных словно из ваты. Только в конце квартала я осознал, что продолжаю сжимать в руке нож. Я бросил его на мостовую, и он исчез в тумане.

Я вспомнил, что уже видел этого парня раньше – он ждал вместе с тремя другими в «Таверне Синдбада» аудиенции у Билли Рица. Я повернул на улицу Вдов и подошел на своих ватных ногах к двери отеля. Я чувствовал себя больным и усталым, причем больше больным, чем усталым, но достаточно усталым, чтобы проспать целую неделю. Вместо адреналина я чувствовал теперь вкус отвращения.

Усталый ночной портье взглянул в мою сторону и демонстративно отвернулся. Я подошел к телефону и набрал номер 911.

– На тротуаре у отеля «Сент Элвин» лежит покалеченный человек, – сказал я. – Это на Ливермор-авеню, между Шестой и Седьмой южной. Ему необходима скорая помощь.

Оператор спросил мое имя, но я повесил трубку. Клерк наблюдал краем глаза, как я иду к лифтам. Когда я нажал на кнопку, он сказал:

– Вы не имеете права войти, не пройдя мимо меня.

– Хорошо, я сейчас пройду мимо вас, если вы действительно этого хотите, – предложил я.

Он обиженно отошел к другому краю конторки и стал перебирать какие-то бумаги.

9

Я дважды постучал в дверь Гленроя, из-за которой доносился голос Ната Коула.

– Сейчас иду, – крикнул в ответ Глен. Дверь открылась, и его радостная улыбка исчезла, как только он увидел мое лицо. Наклонившись, он посмотрел, нет ли в коридоре кого-нибудь еще.

– Эй, парень, я ведь сказал тебе, чтобы ты приходил до восьми. Почему бы тебе не спуститься вниз, не выпить в баре и не позвонить мне потом из фойе. Я буду в порядке, мне только нужно немного времени.

– Сейчас все будет в порядке, – заверил его я. – У меня кое-что для вас есть.

– Я должен заняться кое-какими личными делами.

Я достал два пакетика с белым порошком и показал ему.

Он попятился от двери. Войдя, я подошел к столу с коробочкой и зеркалом. Гленрой не сводил с меня глаз, пока я не сел. Тогда он закрыл дверь. В глазах его светились одновременно беспокойство, осторожность и любопытство.

– Кажется, я должен спросить, что все это значит, – сказал он, подходя к столу походкой кошки, оказавшейся в незнакомой комнате.

Гленрой сел напротив меня, положил руки на стол и посмотрел на меня так, словно я был соседским мальчишкой, решившим неожиданно поджечь чужой дом.

– Вы ведь ждали великовозрастного деграданта по имени Николас Вентура? – спросил я. Глен тут же закрыл глаза. – Я хочу поговорить с вами об этом. – Глаза открылись и посмотрели на меня с жалостью.

– Я ведь говорил вам, что лучше держаться подальше от беды. И думал, что вы меня поняли.

– Мне пришлось сегодня попутешествовать, – сказал я. – А Вентура ждал меня в аэропорту. Он попытался столкнуть мою машину с шоссе, и ему это чуть было не удалось. – Гленрой прижал одну руку к груди. Ему снова хотелось закрыть глаза, а еще лучше – уши.

– Потом я приехал сюда, – продолжал я. – Припарковал машину в нескольких кварталах от отеля. Но так случилось, что Вентура увидел меня, когда шел сюда к вам. Он прямо просиял весь.

– У меня нет с ним ничего общего, кроме одной вещи, – заверил меня Гленрой. – Я не могу объяснить его поступки.

– Он вынул нож и попытался меня убить. Пришлось с ним разобраться. Вряд ли он захочет говорить об этом, Гленрой. И не думаю, что он появится здесь.

– Вы забрали у него то, что он нес?

– Пошарил по карманам. Так я и узнал его имя.

– Я боялся, что все было гораздо хуже. Но в любом случае я рад, что послезавтра улетаю в Ниццу.

– Вам ничего не угрожает. Я просто хочу, чтобы вы назвали мне имя.

– Вы просто дурак.

– Я уже знаю это имя, Гленрой. Просто хочу убедиться, что все сошлось. А потом я попрошу вас сделать для меня кое-что еще.

Глен положил голову на руки.

– Если вы хотите быть моим другом, отдайте мне порошок и избавьте меня от этого всего.

– Я отдам вам пакетики после того, как вы назовете имя.

– Предпочитаю остаться живым, – сказал Глен. – Я не могу ничего вам сказать. Я ничего не знаю. – Но он выпрямился и подвинул стул поближе к столу.

– Кто тот детектив, с которым работал Билли Риц? Кто помогал ему заметать следы после того, как он убивал людей?

– Этого не знает никто, – Гленрой покачал головой. – Некоторые подозревали, что что-то такое имеет место, но эти люди слишком ценили свою дружбу с Билли. Это все, что я могу вам сказать.

– Вы лжете, – сказал я. – Я сейчас выкину это дерьмо в туалет – мне необходима ваша помощь, Гленрой.

Он смотрел на меня несколько секунд, прикидывая, как бы получить то, что ему было нужно, не подвергая себя опасности.

– У Билли были такие связи. Он буквально царил над всем.

– Что вы хотите сказать? Что он был информатором не одного детектива, а нескольких?

– Вот именно, – Глену было явно не по себе.

– Вам необязательно называть мне имена. Просто кивните, когда я упомяну кого-то, с кем был связан Билли Риц.

Глен задумался на несколько секунд, потом наконец кивнул.

– Бастиан.

Никакой реакции.

– Монро.

Гленрой кивнул.

– Фонтейн.

Снова кивок.

– Уилер.

Никакой реакции.

– Хоган.

Кивок.

– Боже правый! – воскликнул я. – А как насчет Росса Маккендлесса?

Гленрой скривил губы и снова кивнул.

– Еще кто-то.

– Такой человек, как Билли, держит свои дела при себе.

– Вы ведь так ничего мне и не сказали. – Это было правдой куда в большей степени, чем мне хотелось бы. Что ж, по крайней мере Гленрой кивнул, когда я назвал имя Пола Фонтейна. Но все же я не получил необходимого подтверждения.

– А что еще за услуга, о которой вы собирались меня попросить? – поинтересовался Глен. – Я должен броситься под автобус?

– Я хочу, чтобы вы показали мне номер двести восемнадцать.

– У, и всего-то? – с деланным разочарованием произнес Глен. – Покажите мне то, что у вас в кармане.

Я достал четыре пакетика и положил их перед Гленом. Он взял каждый по очереди и смерил на вес, улыбаясь своим мыслям. – Наверное, я был его первым клиентом на сегодняшний вечер. Это двойная порция. Ник отсыпал из каждого пакетика немного для себя, а сегодня еще не успел.

– Примите мои поздравления, – пошутил я.

– Ник так и лежит на улице?

– Я позвонил по 911. Он наверняка уже в больнице. Придется ему пробыть там пару дней.

– Что ж, может быть, и вы, и я все-таки поживем еще немного.

– Честно говоря, Гленрой, все могло быть по-другому.

– Теперь я точно знаю, что вы очень опасный человек, – оттолкнувшись от стола, Глен встал. – Так вы хотите посмотреть номер, где жил Джеймс?

Прежде чем выйти, он сложил пакетики в шкатулку.

10

Гленрой нажал на кнопку второго этажа и привалился к деревянной панели на стенке лифта.

– И что же еще вам удалось обнаружить? – поинтересовался он.

– У Боба Бандольера был сын. После смерти жены он отослал мальчика к ее родственникам. Думаю, этот парень начал убивать людей еще подростком. А потом под вымышленным именем пошел добровольцем во Вьетнам. После войны работал полицейским в нескольких городах по всей стране, но в результате вернулся сюда.

– Многие здешние детективы служили во Вьетнаме. – Лифт остановился, двери открылись. Перед нами был коридор, выкрашенный угрюмой зеленой краской.

– Но только один из них решил стать наследником Боба Бандольера, – сказал я.

Мы вышли, и Глен посмотрел на меня несколько встревоженно.

– Вы думаете, что этот человек убил жену вашего друга?

Я кивнул и спросил:

– Куда нам?

Гленрой махнул рукой вниз по коридору. Он ничего не говорил, пока, завернув за угол, мы не подошли к двери номера двести восемнадцать. Дверь была опечатана, на ней висел листочек с напоминанием о том, что проникновение в номер ведет за собой наказание в виде штрафа или тюремного заключения.

– Опечатать опечатали, но не позаботились запереть дверь, – заметил Глен. – Хотя вас не остановил бы и замок.

Наклонившись, я рассмотрел замочную скважину, но не заметил на ней никаких царапин.

Гленрой не позаботился даже о том, чтобы оглянуться и убедиться, что в коридоре никого нет.

– Нечего тут стоять, – сказал он, пролезая под желтые ленты, наклеенные полицейскими.

Согнувшись пополам, я последовал за ним. Гленрой закрыл за нами дверь.

– Думаю, это Монро, – сказал Глен. – Он похож на Боба Бандольера. Монро – чертов сукин сын. Он бьет людей на допросе.

Говоря, Гленрой глядел в пол.

Я же не мог отвести взгляд от кровати, и то, что говорил Глен, боролось за мое внимание с тем, что я видел. Кровать эта напомнила мне кресло в подвале «Зеленой женщины». Тот, кто принес сюда Эйприл Рэнсом, не позаботился о том, чтобы откинуть с постели длинное синее покрывало. По кровати расплылось похожее на тучу темное пятно, от которого шли в разные стороны тонкие линии. Слова «Голубая роза» были написаны теми же пляшущими буквами, что и в переходе под отелем.

– Такие копы попадаются время от времени, – философствовал Гленрой, наклонившись к окну, выходившему как раз на злополучный переход. – Черт побери, как мне не нравится в этой комнате! – Гленрой пятился от окна, пока не оказался возле стены. На туалетном столике стояла пепельница с окурками. – Зачем вы заставили меня сюда прийти?

– Я думал, вы, возможно, заметите что-нибудь.

– Я замечаю, что хочу скорее отсюда выбраться, – Гленрой взглянул на кровать. – Похоже, что маркеров у нашего друга достаточно.

Я спросил, что он имеет в виду.

– Слова. Эти написаны синим. Значит, их уже как минимум три – красный, черный и синий.

Я снова посмотрел на стену. Гленрой прав – слова написаны синим.

– Если вам все равно, я лучше поднимусь наверх. Подойдя к двери и открыв ее, Гленрой обернулся. Лицо его превратилось от нетерпения в жесткую маску. Я смотрел на пляшущие слова столько, сколько смог выдержать, мучаясь какой-то мыслью, которая никак не давалась в руки.

Я снова пролез вслед за Гленом под ленты.

– Не надо возвращаться в такие места, – сказал Глен и направился к лифту.

Я не поехал с ним – я бродил по коридору, пока не набрел на металлическую дверь. Спустившись по лестнице, я вошел в вестибюль, а затем вышел на аллейку за отелем, вполне ожидая, что сейчас меня окружат полицейские с автоматами и предложат следовать за ними. Холодный туман поднимался по аллее, лизал заднюю часть находящейся в пристройке аптеки.

На заднем дворе отеля стояла машина, на которой ездил еще совсем недавно Ник Вентура.

Я поспешил миновать переход. С Мессмер-авеню снова раздались выстрелы.

На тротуаре было длинное пятно крови. Обойдя его, я пробирался сквозь туман, пока не нашел стоянку, где оставил «понтиак». Передо мной по-прежнему стояла картина номера двести восемнадцать, но я так и не мог понять, что же в этой картине казалось мне странным.

Подойдя к машине достаточно близко, чтобы видеть ее как следует, я застонал. Какой-то подросток успел явиться сюда с бейсбольной битой и расколотить мне зеркало заднего вида. «Понтиак» выглядел так, словно побывал в руках сумасшедшего. Не думаю, что Джон отреагирует на все это благосклонно. Я удивился, что такие глупости все еще волнуют меня.

Часть тринадцатая

Пол Фонтейн

1

Приехав домой, я проглотил пару таблеток аспирина, чтобы унять боль в спине, и поднялся наверх. Я не стал даже брать в руки книгу – просто вытянулся на кровати для гостей в ожидании, когда придет желанное забытье. Джон, наверное, еще не вернулся из Чикаго. Вообще-то мне не очень хотелось скорее увидеть его реакцию на то, что случилось с машиной. Я как раз решил рассказать ему о своих встречах с Томом Пасмором, как вдруг воочию увидел свою руку, сжимающую помятую фотографию, которую я взял с окровавленной кровати в отеле «Сент Элвин», и понял, что если потрясу ее как следует, перевернув вверх ногами, слой чернил обсыплется. Так я и сделал. Высохшие чернила послушно посыпались на пол. Я перевернул фотографию и увидел хорошо знакомый образ: фото, которое сняла моя мать перед домом на Шестой южной улице. Трехлетний мальчик стоял на тротуаре, а мой отец, Эл Андерхилл, склонился надо мной, сдвинув назад шляпу и положив руку мне на плечо.

2

Через какое-то время настоящая рука на моем плече вернула меня в мир реальности. Открыв глаза, я увидел над собой лицо Джона Рэнсома. Он смотрел на меня с почти демоническим выражением.

– Давай, – сказал Джон. – Ты расскажешь мне о своих приключениях, а я тебе – о своих.

– Ты видел машину?

Джон махнул рукой.

– Не беспокойся об этом. Я все понимаю. Сам чуть не врезался как следует по дороге в Чикаго. Ты, наверное, потерял управление.

– Кто-то пытался столкнуть меня с дороги.

Рассмеявшись, Джон подвинул стул ближе к кровати.

– Послушай сначала мой рассказ. Все было замечательно.

Джон доехал от Пурдума до Чикаго за четыре часа, чудом избежав нескольких аварий, в одну из которых, как он думал, попал я. Туман исчез примерно в тридцати милях от Чикаго. Джон припарковал машину в квартале от вокзала.

Он оставил в замке ключи и вышел на улицу. И тут же увидел двух потенциальных воров – но они были слишком хорошо одеты, и Джон отмел их кандидатуры.

– Я хочу сказать, эти молодые выскочки – они ведь не станут среди бела дня угонять машину. Потом пришлось заткнуть одного парня, который стал орать и звать полицейского. Он прочел мне лекцию о том, как опасно оставлять ключи в машине. И наконец подходит белый парень с золотой цепью на шее, в штанах, висящих под задницей, и когда этот подонок видит ключи, он начинает кружить вокруг машины, оглядываться, не видит ли его кто-нибудь, а я стою неподалеку и молю Бога, чтобы он попробовал открыть дверь.

Наконец парень дернул за ручку и чуть не упал в обморок, когда дверь действительно открылась, вскочил внутрь и укатил на машине своей мечты.

– Этот парень разобьет ее за ближайшую неделю, и я смогу получить страховку. Замечательно. – Если бы Джон мог, то покрыл бы поцелуями собственное лицо. Но тут он вспомнил, что я попал в аварию, и посмотрел на меня заботливо и одновременно насмешливо. – А тебя, говоришь, столкнули с дороги? Как это случилось?

Я прошел в ванную, а Джон стоял у меня за спиной, пока я плескал себе в лицо водой и рассказывал о поездке в Танжент.

Я вытер лицо полотенцем. Джон стоял на пороге, задумчивая пожевывая внутреннюю сторону щеки.

– Он пытался ударить меня ножом, но я оказался везучим. Я сломал ему руку.

– Господи! – произнес Джон.

– А потом я вошел в отель и осмотрел комнату, где нашли Эйприл.

– А что случилось дальше с тем парнем?

– Он сейчас в больнице.

Я пошел к двери, и когда проходил мимо Джона, он дружелюбно хлопнул меня по спине.

– А зачем тебе понадобилось идти в тот номер?

– Посмотреть, не замечу ли я что-нибудь интересное.

– Это должно было быть ужасно, – предположил Джон.

– У меня такое чувство, что я все-таки пропустил что-то важное, но никак не могу понять что.

– Копы побывали в этой комнате миллион раз. Но мы ведь знаем, что сделал все это тоже коп.

– Я знаю, кто он, – сказал я. – Пойдем вниз, и я расскажу тебе об остальных своих приключениях.

– Ты узнал это имя в Танженте? Кто-то описал его?

– Гораздо лучше.

3

– Джон, – сказал я. – Мне необходимо знать, где ты служил послетого, как доставил человека, которого считал Франклином Бачелором, в Соединенные Штаты.

Мы сидели за столом и ели обед, который приготовили вместе из того, что нашли в холодильнике и морозилке. Джон накинулся на еду так, как будто не ел неделю. Пока мы готовили, он выпил две основательные порции гиацинтовой водки и открыл к обеду бутылку «Шато петрус».

С тех пор, как мы спустились вниз, Джон продолжал рассуждать вслух с самим собой о том, стоит ли ему на следующий год возвращаться в Аркхэм. Ведь если задуматься, его книга – гораздо более высокое предназначение, чем преподавание. Может быть, пора признаться самому себе, что начинается следующая фаза его жизни. Мои вопрос прервал поток его словоизлияний, он поднял глаза от тарелки и перестал жевать.

– Ты ведь прекрасно знаешь, где я служил. В Лэнг Вей.

– А может быть, ты был в другом месте? В другом лагере рядом с Лэнг Вей?

Джон нахмурился, отрезая себе очередной кусок телятины.

– Тебе не кажется, что имя копа сейчас гораздо более важно? Я был очень терпелив с тобой. Но мне не хочется ворошить старые истории.

– Кто-то велел тебе говорить, что ты был в Лэнг Вей?

Джон посмотрел на меня глазами, которыми смотрит человек на остановившегося посреди дороги мула. Затем он вздохнул.

– Ну хорошо. Когда я вернулся наконец в Ке Сан, там появился полковник разведки и рекомендовал мне рассказывать всем, что я служил в Лэнг Вей. Мои бумаги были переписаны, так что по всем официальным данным я действительно был в Лэнг Вей.

– Ты знаешь, почему тебе отдали такой приказ?

– Конечно. Армейские чины не хотели признавать, какими ослами оказались.

– И где же ты был, если не в Лэнг Вей?

– В небольшом лагере под названием Лэнг Во. Нас разгромили в тот же день, когда напали на Лэнг Вей.

– После возвращения из Лэнгли они отправили тебя в отдаленный лагерь в джунглях. – Значит, полковник Раннел писал правду. – Почему они это сделали?

– А почему они вообще делают то или это? Так уж получается.

– Тебе не приходило в голову, что это могло быть наказание за то, что ты привез не того, кого надо?

– Это не было наказание. Меня ведь не понизили в звании.

Может быть, он был прав. Но Раннел был тоже прав по-своему. Джон покраснел.

– Расскажи мне, что случилось в Лэнг Во.

– Это было массовое убийство. – Джон смотрел мне прямо в глаза. – Сначала нас окружили, а потом в лагерь ворвались регулярные войска вьетконговцев, и танки расстреляли то, что еще осталось. Я чувствовал себя, как чертов Кастер.

– Кастеру не удалось выжить.

– Я не обязан оправдываться перед тобой. – Он наколол на вилку кусок лапши, пожевал его с таким видом, словно это был таракан, и положил вилку обратно на тарелку.

Я сказал, что хочу знать подробно, что случилось.

– Я сделал ошибку, – сказал Джон, снова заглядывая мне в глаза. – Ты хочешь знать, что случилось – случилось вот что. Я не думал, что они пошлют к нам в лагерь такие силы. Не думал, что это будет настоящая осада. – Я ждал, что Джон объяснит, как ему удалось выжить. – Когда положение стало безнадежным, я приказал всем укрыться в бункере. Там было два тоннеля. Хорошая система. Но против такого количества врагов все было бесполезно. Они стали бросать гранаты в одно из отверстий для выхода дыма. Я упал на землю, а сверху на меня падали тела товарищей. Я ничего не видел, ничего не слышал и едва дышал. Я чуть не утонул в крови. Наконец какой-то парень пролез внутрь и разрядил в нас обойму. Или две – я не считал.

– Ты не видел его?

– Я не видел ничего. Я думал, что умер. Как выяснилось потом, я весь был напичкан осколками. Когда я понял, что еще жив, стал выползать из-под тел. Это заняло довольно много времени. – Джон взял вилку, посмотрел на кусок жареной картошки, но передумав, снова положил вилку на тарелку. – Я выбирался очень долго. Тоннели обрушились.

Я спросил его, помнит ли он Фрэнсиса Пинкела.

Джон улыбнулся.

– Этого маленького пройдоху, который работал на Бермана? Конечно. Он прилетал за день до нападения, подарил нам час своего драгоценного времени и тут же улетел.

Но если верить мистическому информатору Раннела, Пинкел посетил Лэнг Во в день нападения. Хотя история, рассказанная Джоном, имела больше смысла – требовалось время, чтобы организовать нападение на лагерь.

– Этот Пинкел, – сказал я, – доложил, что видел с воздуха команду "А", во главе которой шел американский офицер.

– Неужели? – Джон удивленно поднял брови.

– Помнишь, Том Пасмор спрашивал, у кого могут быть причины желать тебе зла?

– Пасмор? Это он, чтобы поддержать свою репутацию.

Я сказал, что он не прав, но Джон презрительно поморщился.

– А если бы я предложил ему тысячу долларов? Не обманывай себя!

– Но дело не в этом, а в том, знаешь ли ты человека, который желал бы тебя погубить.

– Конечно, – Джон снова начинал раздражаться. – В прошлом году я исключил парня из выпускного класса за то, что он едва умел читать. Он имеет на меня зуб, но не думаю, чтобы был способен кого-то убить. – Джон смотрел на меня, пытаясь изобразить наивность. – Я не прав или это действительно так важно?

–Ты задумывался когда-нибудь над названием корпорации Фи Бандольера?

– "Элви"? Нет, не задумывался. И вообще я начал уставать от всего этого, Тим. – Он отодвинул тарелку и подлил в бокал вина.

– Лэнг Вей, – произнес я. – Лэнг Во.

– Что за черт – я задаю тебе вопрос, а ты продолжаешь говорить загадками.

– Филдинг Бандольер пошел добровольцем в армию в шестьдесят первом году, – сказал я.

– Замечательно.

– Под именем Франклина Бачелора. Думаю, он хотел сохранить инициалы.

Джон как раз подносил бокал к губам. Рука его застыла, рот приоткрылся, а глаза подернулись дымкой. Затем он сделал большой глоток вина и вытер губы салфеткой.

– Ты обвиняешь меня в чем-то?

– Я обвиняю его, а не тебя, – сказал я. – Бачелор был достаточно изобретателен, чтобы вернуться под чужим именем в Штаты. И он хочет обвинить тебя в убийстве жены.

В глазах Джона мелькнула злость, и на секунду мне даже показалось, что он снова хочет на меня броситься. Но потом по лицу его пробежала тень, и он посмотрел на меня уже с большим пониманием.

– Но зачем ему было ждать все это время, чтобы отомстить?

– Потому что после того, как он спустился в бункер и выпустил по трупам две обоймы, Бачелор считал тебя мертвым.

– Значит, он объявился здесь, – сказал Джон абсолютно спокойно, словно этого следовало ожидать.

– Он живет в Миллхейвене с семьдесят девятого года, но понятия не имел, что ты тоже вернулся сюда.

– И как же он обнаружил, что я жив?

– Увидел твою фотографию в газетах. А через два дня убил Гранта Хоффмана. Еще через пять дней – попытался убить твою жену. Его отец убивал людей с интервалами в пять дней, и он решил следовать этой схеме, даже писал над трупами те же слова.

– Чтобы убийства выглядели так, будто они связаны с прежними убийствами «Голубой розы».

– Когда Эйприл стала обращаться в полицию с просьбами показать ей старое дело, он изъял оттуда показания своего отца. И перевез свой архив в «Зеленую женщину» на случай, если он кого-то заинтересует.

– Франклин Бачелор, – произнес Джон. – Последний партизан.

– Никто не знал, кем он был на самом деле. Этот человек всю жизнь выдавал себя за других.

– Скажи мне его имя, – попросил Джон.

– Пол Фонтейн, – сказал я.

Джон медленно повторил имя с вопросительной интонацией.

– Не могу в это поверить. Ты уверен?

– Человек, с которым я встречался в Огайо, ткнул пальцем в лицо Фонтейна на фотографии.

Звонок телефона показался нам похожим на разрыв бомбы – мы оба подпрыгнули от неожиданности.

Включился автоответчик, и мы услышали за текстом голос Алана Брукнера.

– Черт побери, может быть, вы возьмете трубку? Я сижу здесь один, весь город сходит с ума...

Джон уже вскочил на ноги. Голос Алана оборвался, как только он взял трубку, и с этого момента я слышал только слова Джона.

– Алан, я слышу тебя... Нет, я вовсе тебя не избегаю... Нет, полиция с нами не связывалась... Да, да, конечно, ты беспокоишься. Все беспокоятся, – он отодвинул трубку от уха – голос старика оглушал его. – Я знаю, что тебе все равно, что делают другие, Алан. Тебе всегда было все равно. – Он выслушал еще одну длинную тираду, во время которой я успел почувствовать себя виноватым, что гак долго не навещал Алана. Наконец Джон, скривившись, положил трубку и сказал, что Алан обещал звонить еще.

– Кажется, мы действительно невнимательны к старику, – сказал я.

– Алана не оставляют теперь одного больше чем на пять минут. Проблема в том, что в пять часов Элайза уходит домой, – вернувшись в гостиную, Дон тяжело рухнул в кресло. – Все, что ему надо сделать дальше, это съесть разогретый ужин, раздеться и лечь в постель. Но, конечно, он этого не делает. Он делает себе пару порций выпивки и забывает об обеде. Потом смотрит новости в надежде, что там скажут что-нибудь про его дочь, и, когда видит там вместо этого пожарников, пробирающихся сквозь туман к месту пожара, ему кажется, что он в опасности. – Джон остановился, чтоб перевести дыхание. – Потому что не может же быть, чтобы вечерние новости не имели к нему никакого отношения.

– Так он встревожен?

– Я знаю его гораздо дольше, чем ты. Он будет теперь звонить, пока я не приеду туда. – Джон задумчиво посмотрел на меня. – Если только это не сделаешь ты. Он от тебя просто в восторге.

– Я не против визита к Алану, – сказал я.

– Наверное, тебе надо бы быть больничной сиделкой, – сказал Джон. – А ведь сегодня самый подходящий день, чтобы взглянуть на жилище Фонтейна. – Джон доел телятину, глотнул вина и посмотрел на меня в надежде услышать, что я согласен.

– Господи, Тим, мне неприятно это говорить, но я, кажется, единственный, кто заинтересован в том, чтобы что-то все-таки происходило.

Несколько секунд я смотрел на него молча, потом громко рассмеялся.

– Хорошо, хорошо, – примирительно сказал Джон. – Сейчас не моя очередь говорить. Давай посмотрим, что происходит в городе, прежде чем что-то решим.

4

Мы уселись на диване в гостиной, и Джон включил телевизор.

На экране появился несчастный как никогда Джимбо. Волосы его были немного растрепаны, элегантный галстук сдвинулся набок. Джимбо сообщил уже в который раз, что представители Комитета за справедливый Миллхейвен под предводительством преподобного Климента Мора появились в городской ратуше в сопровождении нескольких сот демонстрантов. Они потребовали встречи с Мерлином Уотерфордом и пересмотра их требований. Мэр послал к ним своего заместителя, который объявил, что не назначенные встречи никогда не допускались в стенах этого здания и не будут допускаться впредь. Делегация отказалась покинуть здание. Арден Васс послал наряд полиции разогнать толпу, в результате был убит подросток, в которого выстрелил полицейский, после того как ему показалось, что он видит в руках мальчика пистолет. Из тюремной камеры преподобный Мор заявил, что «десятилетия расовой дискриминации и экономического упадка наконец дали о себе знать, и пламя народного гнева уже не погасить».

На Шестнадцатой северной улице была перевернута и подожжена полицейская машина. В два магазина белых владельцев на Мессмер-авеню были брошены самодельные бомбы. Пожар распространился на соседние здания.

За спиной Джимбо камера показывала людей, бегущих сквозь туман с телевизорами, стопками сложенных костюмов и платьев, сумками продуктов, связками обуви. Люди выныривали из тумана, бросали чем попало в камеры и снова исчезали в серой мгле.

– По оценкам, на настоящий момент убытки от пожаров составили около пяти миллионов долларов, – сообщил Джимбо. – А сейчас Изабель Арчер с Армори-плейс с хроникой других, не менее тревожных событий.

Изабель стояла среди полицейских, загораживающих ее от толпы. Ей приходилось говорить громко, чтобы не заглушили крики и гул.

– Из других районов города начинают поступать сообщения о поджогах и перестрелках, – сказала она. В этот момент треск бьющегося стекла заставил Изабель взглянуть через плечо. – Нам сообщили также о нескольких случаях, когда на центральных улицах города водители были выброшены из машин, а некоторые владельцы магазинов в нижнем городе нанимают сотрудников специальных агентств для защиты их собственности. Поступает также информация, что вооруженные бандиты ездят в машинах, из которых расстреливают другие транспортные средства. На Ливермор-авеню и Пятнадцатой улице были совершены нападения на одиноких прохожих. – Губы Изабель дрогнули при звуке выстрелов где-то в конце шеренги полицейских. – В настоящий момент мне сообщили, что журналистам разрешено подняться на крышу управления полиции, откуда мы сможем показать вам истинные масштабы происходящего на Армори-плейс.

На экране снова появилась одутловатая физиономия комментатора.

– А если честно, Изабель, ты чувствуешь себя в опасности? – спросил он.

– Наверное, именно поэтому нам лучше подняться на крышу, – ответила Изабель.

Джимбо снова заполнил собой весь экран.

– Пока Изабель перемещается в более безопасное место, мы советуем жителям города задернуть шторы, отойти от окон и по возможности воздержаться от выходов из дома. Продолжают поступать сообщения о вооруженных нападениях на Западном бульваре и Пятнадцатой улице, а также в кварталах к западу от торгового центра «Галакси». А теперь – Джо Раддлер со своими комментариями.

Рот его был уже открыт, глаза горели, щеки стали красными. Джо Раддлер выглядел так, будто ему только что удалось вырваться из клетки, куда его посадили.

– Если из всего этого и выйдет что-то хорошее, то, может быть, лишь то, что эти тупоголовые идиоты, которые бормочут о контроле над вооружениями, придут наконец в чувство.

– Сейчас идеальное время, чтобы разнести по кусочкам дом Фонтейна, – сказал Джон. Он пошел в кухню и вернулся оттуда с бокалом и остатками вина. На крыше управления полиции появилась немного запыхавшаяся Изабель Арчер.

– Скоро наш город будет выглядеть как Сан-Франциско после великих потрясений, – сказал Джон.

– Туман не продержится долго, – успокоил его я. – Около полуночи рассеется.

– Да, – сказал Джон. – А Пол Фонтейн появится перед нашей дверью и извинится за все неудобства, которые нам причинил.

Около десяти часов снова позвонил Алан Брукнер, и Джону пришлось разговаривать с ним около двадцати минут, десять из которых Джон старался держать трубку подальше от уха. Повесив трубку, Джон отправился на кухню за новой порцией выпивки.

На экране появилось улыбающееся лицо чернокожего подростка, и Джимбо сообщил, что мальчик, убитый у городской ратуши, оказался Леймером Уайтом, семнадцатилетним отличником школы Джона Кеннеди.

– Так как у Леймера не было обнаружено оружия, по делу заведено следствие.

Снова зазвонил телефон.

– Джон, Джон, Джон, Джон, Джон, Джон, – говорил на автоответчик Алан Брукнер. – Джон, Джон, Джон, Джон, Джон, Джон, Джон, Джон, Джон, Джон.

– Ты никогда не замечал, что все ученики, которых подстрелили на улицах, обязательно оказывались отличниками? – спросил Джон.

– Джон, Джон, Джон, Джон, Джон, Джон, Джон, – доносилось из автоответчика.

Джон встал и подошел к телефону.

Джимбо сообщил, что Тед Коппел готовит специальный выпуск шоу «Ночная линия», посвященный последним событиям, который выйдет в эфир завтра вечером. Представитель управления полиции сообщил, что все шоссе, ведущие к Миллхейвену, должны быть оцеплены войсками.

Держась руками за голову, Джон вернулся в гостиную.

– Я должен поехать туда и забрать его, – сказал он. – Как думаешь, это безопасно?

– Не думаю, чтобы что-то случилось.

– Но все же я отказываюсь выходить из дому без пистолета, – Джон посмотрел на меня, словно ожидая протестов, но я молчал. Тогда он поднялся наверх и вскоре вернулся, застегивая пиджак поверх торчащего за поясом револьвера. Я сказал, что буду охранять крепость.

– Думаешь, это все шутки, – укоризненно покачал головой Джон.

– Я думаю, что для Алана лучше будет провести ночь здесь.

Джон подошел к двери, осторожно открыл ее, выглянул наружу, послал мне последний хмурый взгляд и вышел.

Я сидел, глядя на кадры пожара, пожирающего целые кварталы, в то время как мужчины и женщины пробегали мимо камеры с тем, что им удалось захватить. Запасы, видимо, иссякали – теперь люди бежали уже с рулонами туалетной бумаги и упаковками минеральной воды. Когда снова зазвонил телефон, я снял трубку, готовясь услышать, что Алан спрятался в гардеробе или сидит на кухне в куче собственных испражнений, и что Джон не может больше все это выносить.

Я поднял трубку, и голос, которого я не узнал, спросил, можно ли поговорить с Тимом Андерхиллом.

– Я слушаю.

Человек на другом конце провода сказал, что он – Пол Фонтейн.

5

Когда я никак на это не прореагировал, Фонтейн спросил:

– Вы еще там?

Я подтвердил, что я на месте.

– Вы один?

– Вот уже около пяти минут.

– Нам нужно поговорить об одном деле. Неофициально.

– Что вы имеете в виду?

– У меня есть информация, которая может вас заинтересовать, думаю, у вас тоже есть кое-что, чем я мог бы воспользоваться. Я хочу, чтобы мы где-нибудь встретились.

– Немного странное время для встреч.

– Не надо верить всему, что говорят по телевизору. С вами все будет в порядке – держитесь только подальше от Мессмер-авеню. Послушайте, я звоню из автомата на Централ-дивайд, и у меня не очень много времени. Давайте встретимся на углу улицы Вдов напротив отеля «Сент Элвин» в два часа.

– Но зачем я должен туда идти?

– Я объясню это при встрече.

Я положил трубку и неожиданно обнаружил, что, словно телепортировавшись, снова сижу на диване перед бормочущим телевизором. Я конечно же не собирался встречаться с Фонтейном на углу безлюдной улицы в два часа ночи – он решил поставить меня в такие условия, когда мою смерть можно было бы приписать бандитской выходке.

Нам с Джоном Рэнсомом надо было уезжать из Миллхейвена, и как можно скорее. Если бы рассеялся туман, мы успели бы в аэропорт до того, как Фонтейн поймет, что я не собираюсь приезжать на встречу. В ФБР достаточно экспертов, которые как раз занимаются такими людьми, как Пол Фонтейн. Они могут поднять все убийства, которые он совершил в Аллентауне и других городах до того, как переехать в Миллхейвен. Но больше всего мне нужно было то, чего у меня не было – его записей.

Где хранил Фонтейн отчеты о своих преступлениях? Теперь мне казалось, что мы с Джоном были очень невнимательны, ведя поиски в доме на Седьмой южной. Надо было отодрать половицы и простукать стены.

Как только Фонтейн поймет, что я не собираюсь прийти и дать ему возможность убить себя, он позаботится о том, чтобы проверить каждый рейс, вылетающий этой ночью из Миллхейвена. Тогда он пойдет в дом на Седьмой южной и разожжет огонь в старой печке.

Я продолжал размышлять на эту тему, когда дверь распахнулась, и на пороге появились Джон и Алан Брукнер.

6

На Алане под серым пиджаком был верх от пижамы и бежевые брюки. Джон явно одел тестя в то, что лежало ближе всего в гардеробе. Волосы Алана были всклокочены, глаза – совершенно безумны. Он дошел до такого состояния, когда начал изъясняться с помощью жестов, и теперь поднял руку, кисть которой сжимал Джон.

Джон отпустил его.

Алан стукнул себя освободившейся рукой по лбу.

– Неужели не понимаешь? – вопрос был задан Джону, повернувшемуся к нему спиной. – Ведь это ответ. Я дал тебе ключ к разгадке.

Джон остановился.

– Мне не нужен этот ответ. Присядь, Алан. Я принесу тебе выпить.

Алан вместо этого раскинул руки и закричал:

– Ну конечно же нужен! Именно это тебе и нужно. – Только тут он вспомнил о моем присутствии и прошел в гостиную. – Тим, научи этого парня уму-разуму, хорошо?

– Идите сюда, – сказал я, и Алан двинулся к дивану, с опаской глядя на Джона, пока тот не ушел в кухню. Тогда он сел рядом со мной и провел пятерней по волосам.

– Он считает, что мы можем решить что-то, убежав отсюда, – пожаловался Алан. – А я говорю, что мы должны остаться здесь и взглянуть опасности в лицо.

– Это и есть тот ответ, который вы пытаетесь ему дать? – поинтересовался я. Джон наверняка поделился со стариком планами отъезда за границу.

– Нет, нет, нет, – Алан покачал головой, возмущенный моей неспособностью понимать несколько вещей сразу. – Я ведь оставляю кресло завкафедрой, и мне хотелось бы, чтобы Джон занял его со следующего семестра. Я передам ему это место.

– Но разве вы можете сами назначить своего последователя?

– Вот что я вам скажу, – Алан положил руку мне на бедро. – Тридцать восемь лет администрация предоставляла мне абсолютно все, о чем я просил. Не думаю, что сейчас они остановятся.

Последние слова Алана были адресованы Джону, который вернулся с какой-то коричневой жидкостью в стакане.

– Все не так просто, – усевшись в кресло, Джон повернулся к телевизору.

– Нет, все очень просто, – настаивал Алан. – Я не хотел признавать того, что со мной происходит. Но я не собираюсь больше притворяться.

– Я не собираюсь занимать твое место, – сказал Джон.

– Займи свое, – возразил Алан. – Я даю тебе возможность остаться цельной личностью. А ты хочешь убежать от этой возможности. Это нехорошо, мой мальчик.

– Мне очень жаль, что ты обиделся, – сказал Джон. – Но в этом нет ничего личного.

– Нет есть! – прогромыхал зычным басом Алан.

– Мне очень жаль, что мы затронули эту тему, – сказал Джон. – Давай не будем продолжать, Алан.

Переполненный тем, что чувствовал, Алан размахивал руками, проливая виски на себя, на диван и на мои ноги. Теперь он сделал большой глоток из стакана и застонал. Надо было увести Джона от Алана, чтобы поговорить с ним наедине.

И тут Алан сам дал мне возможность это сделать.

– Поговори с ним, Тим, – снова попросил он. – Объясни ему.

Я встал и предложил Джону пройти на кухню.

– Нет, только не ты! – он смотрел на меня изумленными глазами.

– Джон! – властно произнес я, и изумление в его глазах сменилось любопытством.

– Ну хорошо, пошли.

– Хороший мальчик, – сказал Алан Брукнер.

Джон проследовал за мной в кухню. Я открыл дверь и вышел на улицу. То, что оставалось от тумана, стелилось хлопьями по траве. Джон вышел вслед за мной и закрыл дверь.

– Звонил Фонтейн, – сказал я. – Он якобы хочет обменяться информацией. Мы должны встретиться в два часа на углу улицы Вдов напротив отеля.

– Замечательно! – воскликнул Джон. – Он по-прежнему считает, что мы ему доверяем.

– Надо выбираться из города сегодня же, – сказал я. – Мы обратимся за помощью в ФБР и расскажем им все, что знаем.

– Послушай, но это же такой шанс. Он преподносит себя нам на блюдечке с голубой каемочкой.

– Ты хочешь, чтобы я встречался с ним ночью на пустынной улице?

– Мы пойдем туда пораньше. Я спрячусь в аллейке рядом с ломбардом и услышу все, что он скажет. Вдвоем мы с ним справимся.

– Это сумасшествие, – сказал я, и тут же понял, чего на самом деле хочет Джон. – Ты собираешься убить его.

Из кухни раздался голос Алана, выкрикивающего наши имена. Джон снова попробовал меня убедить.

– Побег нам не поможет, – сказал он, невольно повторяя слова Алана.

Дверь распахнулась, и на пороге появился Алан.

– Ну как, тебе удалось его убедить, Тим?

– Дайте нам еще немного времени, – сказал я.

– Похоже, с разбоем в городе в основном покончено, – сообщил Алан. – Убиты четверо. Ну ладно, не буду вам мешать.

Когда Алан закрыл за собой дверь, я сказал:

– Ты хочешь убить Фонтейна. Все остальное – просто отговорки.

– В конце концов это не такой уж плохой выход. Наверное, это единственный безопасный способ общения с этим парнем. – Он подождал, пока до меня дойдет смысл его слов. – Ведь ты не сомневаешься, что этот парень – Бачелор, не так ли?

– Нет, – сказал я.

– Он убил мою жену. И Гранта Хоффмана. Он хочет убить тебя, а потом и меня. Неужели ты настаиваешь на соблюдении гражданских прав этого подонка?

– Еще двое! – прокричал в окно Алан. – Всего убито шестеро. Десять миллионов убытку.

– Не стану обманывать тебя, – сказал Джон. – Мне кажется гораздо более вероятным, что Фонтейна можно убить, чем что удастся довести дело до суда.

– Мне тоже, – сказал я. – Но подумай, что ты собираешься сделать.

– Это ведь и моя жизнь тоже, – Джон протянул мне руку и, взяв ее, я почувствовал, что мне еще больше не по себе.

Сидевший, скрючившись, у раковины Алан выжидающе посмотрел на наши лица, пытаясь понять, что же мы решили. Он успел снять пиджак, а пижамная куртка вылезла из-под пояса брюк.

– Ну как, все уладили?

– Я подумаю об этом, – сказал Джон.

– Вот и хорошо, – просиял Алан, принимая это за капитуляцию. – Это все, что я хотел услышать, сынок. – Он улыбнулся Джону. – Это надо отметить, не так ли?

– Наливай себе, пожалуйста, – сказал Джон.

Впрочем, Алан уже успел налить себе и без его разрешения. На рабочем столике стояла бутылка виски и стакан с плавающим в нем льдом. Алан подлил виски и снова повернулся к Джону.

– Давайте, присоединяйтесь, а то получается, что я отмечаю один.

Джон прошел в гостиную, а я посмотрел на часы. Одиннадцать тридцать. Я надеялся, что у Джона хватит здравого смысла оставаться трезвым. Алан схватил меня за плечо.

– Благослови тебя Бог, парень. – Он достал с полки еще один стакан и плеснул туда виски. – Это будет ненастоящее празднование, если ты к нам не присоединишься.

Джон будет водить Алана за нос, пока я не уеду из города, а потом все равно откажется от его места. Старик будет очень расстроен. Я чувствовал себя потенциальным убийцей. Вернувшись, Джон удивленно поднял брови, увидев передо мной выпивку, и улыбнулся.

– Надо успокоить нервы.

Алан чокнулся сначала с Джоном, потом со мной.

– Я уже чувствую себя лучше, – сказал он.

– За нас, – Джон поднял бокал и смерил меня ироничным взглядом. Пиджак его задрался, чуть было не обнажив рукоятку пистолета, и Джон поспешно одернул его.

Я ощутил во рту запах виски. Все тело мое содрогнулось.

– Вкусно, да? – Алан сделал глоток, улыбаясь нам с Джоном. Он явно испытывал облегчение.

Когда Джон с Аланом вышли из кухни, я вылил виски в раковину и пошел вслед за ними в гостиную, где оба они уже сидели перед телевизором.

Пижамная куртка Алана окончательно выбилась из брюк, на щеках его горел болезненный румянец.

– Мы должны идти в гетто, – говорил Алан. – Организовывать там школы, работать с этими людьми. Нужно разработать программу – это должно получиться.

Мы еще полчаса смотрели телевизор. Родители мальчика, убитого перед ратушей, передали через адвоката, что они хотят мира. На экране появилась карта города, на которой были помечены пострадавшие от пожара районы и алели красные точки в тех местах, гае имели место вооруженные столкновения. Джон снова наполнил стакан Алана. На экране появился Джимбо – теперь галстук его был на месте, волосы причесаны безукоризненно. Он объявил о том, что полиции удалось восстановить порядок практически во всем городе, кроме самых взрывоопасных районов. Пожарники продолжают борьбу с огнем.

В десять минут первого, когда голова Алана начала клониться на грудь, снова зазвонил телефон. Джон подскочил на месте и дернул меня за руку, поднимая с дивана.

– Давай, бери трубку, он тебя проверяет.

Алан поднял голову и испуганно заморгал.

– Вы просили позвонить, – прошептал в трубке женский голос. – И я звоню.

– Вы не туда попали, – сказал я.

– Это ведь мальчик Эла Андерхилла? Вы просили меня позвонить. Он вернулся. Я только что видела, как он вошел в гостиную. – Я открыл рот, не зная, что сказать. – Вы не помните?

– Да нет же, Ханна, я все помню, – произнес я наконец.

– Может быть, вы не захотите никуда ехать, такая ужасная ночь...

– Оставайтесь в доме и не включайте свет, – попросил я Ханну.

7

Вернувшись в гостиную, я сказал Алану, что снова должен поговорить с Джоном наедине. Прежде чем Алан успел о чем-либо спросить, Джон уже кинулся в кухню. Дойдя до двери черного хода, он резко обернулся и заглянул мне в глаза.

– Что он сказал? Требует, чтобы ты пришел?

– Звонила Ханна Белнап, чтобы сказать мне, что в соседнем доме кто-то есть.

– Но что он делает там сейчас?

– Может быть, воспользовался хаосом, чтобы снова перепрятать записи.

– О чем это ты?

– Может быть, мы недостаточно внимательно искали, – сказал я. – Записи должны быть там – но в наиболее безопасном месте.

Джон скривил губы.

– Он вполне мог принять решение все уничтожить.

Эта возможность пришла мне в голову за секунду до того, как Джон произнес свои слова вслух. И тут же я вспомнил, что Ханна Белнап видела Фонтейна в его бывшей комнате.

– Он сейчас наверху, – сказал я. – И если мы приедем туда достаточно быстро, то сумеем прихватить его с бумагами.

Джон открыл рот, не зная, что сказать. Глаза его были большими и ясными, но сейчас в них невозможно было что-либо прочесть.

– Поехали, – сказал он наконец. – Так только лучше.

Я тоже подумал, что так будет лучше, но совсем по другой причине. Если мы поймаем Фонтейна с летописями его убийств, у нас будет больше шансов довести дело до суда, чем если мы просто встретимся с ним на пустынной улице. Теперь требовалось только добраться до Седьмой южной улицы до того, как Фонтейн уйдет или успеет сжечь бумаги. Я подумал, что у нас в общем-то довольно много времени – возможно, Фонтейн вернулся этой ночью в свой старый дом для того, чтобы переждать два часа, оставшиеся до встречи со мной.

В дверях кухни появился Алан.

– Что происходит? – недоумевал он. – Что это за телефонный звонок?

– Мне очень жаль, Алан, но у нас нет времени на объяснения, – сказал Джон. – Мы с Тимом должны кое-куда съездить. Возможно, у нас появятся для тебя хорошие новости.

– Но куда вы едете?

– Извини, но тебя это не касается, – Джон прошел мимо Алана, который растерянно посмотрел на меня и последовал за ним.

– Уж это я буду решать, касается меня или нет, – сказал Алан, повысив голос, но еще не перейдя на крик.

Они стояли посреди гостиной примерно в двух футах друг от друга. Алан ткнул в Джона пальцем.

– Раз ты говоришь, что привезешь мне приятные новости, значит, меня это тоже касается, и я еду с вами.

Джон в отчаянии повернулся ко мне.

– Там будет опасно, – сказал я.

– Ничего, – Алан схватил с дивана и стал натягивать пиджак. – Это лучше, чем сидеть тут одному в полном неведении. Вот так.

– Алан...

Но Брукнер уже подошел к входной двери и открыл ее.

Что-то вдруг случилось с лицом Джона – оно стало мягким и безвольным, словно он собирался сдаться.

– Хорошо, – сказал он. – Поехали. Но только ты будешь сидеть на заднем сиденье и ничего не станешь делать, пока мы тебе не разрешим.

Алан посмотрел на него так, словно только сейчас понял, что ввязался во что-то опасное, но покорно вышел за дверь, не сказав ни слова.

– Ты свалял дурака, – сказал я Джону.

– Что-то я не заметил, чтобы ты особенно пытался его остановить. – Мы заставим его сидеть в машине. Может быть, свидетель даже окажется кстати.

– Свидетель чего?

Снаружи хлопнула дверца машины. Не ответив на мой вопрос, Джон вышел из дома. Я вышел за ним и закрыл за собой дверь. Алан уже устроился на заднем сиденье и смотрел вперед, игнорируя наше появление. Джон сел рядом с местом водителя. Я посмотрел на небо и отметил про себя, что ночь стоит ясная. Уличные фонари освещали Эли-плейс до самой Берлин-авеню, на небе сверкали яркие звезды. Я сел за руль и включил зажигание.

– Это имеет какое-то отношение к смерти Эйприл, – уверенно произнес на заднем сиденье Алан.

– Может быть, – откликнулся Джон.

– Я прекрасно вижу сквозь тебя. Ты сделан из стекла.

– Может быть, ты будешь так любезен замолчать? – попросил Джон.

– Хорошо, – покорно согласился Алан.

8

Ватаги парней, стоявших перед барами и вдоль стен фабрик, смотрели во все глаза на проезжавшую мимо машину. Несколько раз Джон клал руку на рукоятку револьвера, но мальчишки только отступали на шаг назад и провожали нас неприязненными взглядами.

С боковой улицы вынырнула полицейская машина, которая ехала рядом с нами до самой Гетелз. Я ждал, когда завращается мигалка и зазвучит сирена. Машина поехала за нами и на Ливермор.

– Оторвись от него, – сказал мне Джон. Я тут же повернул на Вторую южную и посмотрел в зеркало заднего вида. Полицейская машина продолжала спокойно ехать по Ливермор.

На Маффин-стрит я свернул влево и поехал мимо рядов мирно спящих домишек. Впрочем, за окнами большинства из них светились зеленоватым светом экраны телевизоров. Жители этих домов сидели перед экранами и смотрели по телевизору на остатки сегодняшних волнений. Наконец я свернул на Седьмую южную и поехал к дому Бандольера. В двух кварталах от него я потушил фары и поехал на небольшой скорости, пока не доехал до того места, где мы с Джоном оставляли машину в тумане. Я остановился у тротуара и взглянул на Джона.

– О'кей, – он повернулся к Алану. – Мы пойдем в один дом в соседнем квартале. Если ты увидишь, что оттуда выходит через парадную дверь человек, перегнись через сиденье и нажми на гудок. Только не дави на него полчаса, а нажми быстро, чтобы звук был быстрым и негромким. – Джон задумчиво посмотрел на меня, потом снова повернулся к Алану. – А вот если ты увидишь, что в одном окне или в нескольких зажегся свет, услышишь выстрелы, тогда вылезай из машины, беги быстрее к дому и стучи изо всех сил во входную дверь. Постарайся наделать побольше шуму.

– А что там такое? – спросил Алан.

– Это связано с Эйприл, – признался Джон. – Помнишь, что я тебе сказал?

– С Эйприл.

– Да.

– Я не буду сидеть в машине, – уперся Алан.

– Ради Бога! – воскликнул Джон. – Мы не можем тратить время на споры с тобой.

– Хорошо, – Алан быстро решил все вопросы, открыв дверцу и выйдя из машины.

Я обошел машину и преградил ему путь. Джон тихо закрыл дверь и отошел в сторону, словно не желая принимать участие в происходящем. Алан задиристо вздернул подбородок и попытался испепелить меня взглядом.

– Алан, – прошептал я. – Нам необходимо, чтобы ты остался на страже. Мы встречаемся в этом доме с полицейским и хотим получить от него кое-какие бумаги.

– Но почему... – начал он, но я прижал палец к губам, призывая его говорить тише. Он кивнул и продолжал шепотом. – Почему вы сразу не позвали меня с собой, если хотели, чтобы я посторожил?

– Я объясню, когда все будет закончено.

– Полицейский.

Я кивнул.

Наклонившись к самому моему уху, Алан спросил.

– Мой револьвер у Джона?

Я снова кивнул.

Алан сделал шаг назад. На лице его застыло напряжение. Он еще не решил, что будет делать дальше. Джон двинулся вперед, и я пошел за ним, постоянно оглядываясь на Алана. У него снова был вид короля обезьян, но сейчас он по крайней мере стоял на месте. Джон начал переходить улицу, и я поспешил догнать его. Ступив на тротуар, я снова взглянул на Алана. Он шел параллельно нам по другой стороне улицы. Я махнул ему рукой, чтобы он вернулся к машине. Алан остановился. На северо-западе раздался одиночный выстрел. Когда я снова поглядел на Алана, он стоял на том же самом месте.

– Пусть старый дурак делает, что хочет, – сказал Джон. – Его все равно не остановишь.

Мы пошли к дому Бандольера, а Алан все-таки следовал за нами по другой стороне улицы. Мы пошли по лужайке к дому, Алан оставался на другой стороне. Подумав, он присел на бордюр тротуара. Из окон дома на той стороне улицы доносился голос Джимбо.

Я подошел к дому, слыша, как Джон гремит в кармане своей связкой ключей. Я надеялся, что он помнит, какой из них подошел в прошлый раз.

Когда мы дошли до угла дома, я схватил Джона за плечо, прежде чем он успел свернуть в задний двор.

– Подожди, – прошептал я. Он обернулся и посмотрел на меня. – Мы не можем идти через заднюю дверь.

– Очень даже можем, – возразил Джон.

– Мы не успеем пройти через кухню, как он уже будет знать, что мы в доме.

– И что ты предлагаешь?

– Я хочу пройти на веранду, а ты стой у стены, там, где он не сможет увидеть тебя, если откроет дверь.

– И что потом?

– Я постучу в дверь и спрошу, могу ли поговорить с ним прямо сейчас. Ему придется открыть. У него просто не будет выбора. Как только он откроет дверь, Алан начнет кричать, и мы сможем ворваться в дом.

Мы продолжали красться вдоль дома, но теперь уже в другую сторону.

Алан смотрел на нас с другой стороны улицы. Я поднес палец к губам, и он понимающе кивнул. Я показал на веранду и дверь. Алан встал, но я знаком велел ему оставаться на месте, изобразил, как стучу в дверь и как открываю ее. Он снова кивнул. Я протянул голову вперед, словно оглядывая улицу, потом приложил ладони ко рту и изобразил крик. Алан сделал кружок из большого и указательного пальцев и отступил в темноту чьей-то лужайки.

Мы обошли веранду и медленно прошли по тому месту, где был когда-то розовый сад Боба Бандольера. Алан подошел немного ближе к тротуару. В гостиной Бандольера кто-то встал и стал мерить шагами скрипучие доски. Пол Фонтейн бродил по своему детству, готовясь к новым преступлениям.

Но все рухнуло до того, как мы с Джоном достигли террасы.

– Стоп! Стоп! – заорал вдруг Алан.

– Черт побери, – сказал Джон и быстро побежал через газон.

Алан перепутал, что ему надо делать. Я бросился к двери, надеясь добежать раньше, чем Фонтейн успеет ее открыть.

– Но дверь была уже открыта – об этом Алан и пытался нас предупредить. Пол Фонтейн вышел на крыльцо, и в этот момент на Седьмую южную с Ливермор свернула та самая патрульная машина, которую мы уже видели сегодня. Огни ее были погашены.

– Черт тебя побери, Андерхилл, – сказал Фонтейн.

– Это он? – крикнул с другой стороны улицы Алан.

В окнах домов за его спиной стал зажигаться свет.

– Это тот человек?

Фонтейн выругался – то ли на меня, то ли на весь белый свет и побежал вниз по ступенькам, а я побежал от него, пытаясь догнать Джона.

– Вернись, Андерхилл, – сказал Фонтейн.

Я остановился, но не из-за его слов, а потому что увидел, как кто-то движется в темноте между домами за Джоном и Аланом Брукнером. Алан затравленно переводил глаза с меня на Фонтейна и обратно, а Джон пытался его успокоить.

– Я не разрешу тебе убежать, – сказал Фонтейн. Мужчина между домов исчез, если он вообще не был плодом моего воображения. Патрульная машина остановилась примерно в тридцати футах от нас, и оттуда вышли Сонни Беренджер и другой патрульный полицейский. Сонни смотрел на Джона и Алана – нас с Фонтейном он пока не заметил.

– Андерхилл, – снова сказал Фонтейн.

И тут Алан Брукнер выхватил из-за пояса Джона револьвер и прыгнул на мостовую. Вместо того, чтоб пытаться остановить его, Джон растянулся на мостовой. Алан поднял револьвер и выстрелил, потом еще раз. Я услышал крики и увидел, как Алан выронил пистолет, за секунду до того, как понял, что лежу на земле. Я попытался встать, но боль кинула меня обратно на траву. Меня ранили куда-то в грудь, но боль гнездилась в спине, расходилась кругами все от той же раскаленной точки. Я чувствовал себя так, словно меня огрели кувалдой.

Я повернул голову, чтобы увидеть Фонтейна. Большое колесо мира вращалось вокруг меня. Частью этого колеса был черный ботинок на длинной серой ноге. Когда мир снова повернулся вверх правой стороной, я медленно повернул голову в противоположном направлении. Я увидел швы вокруг петли серого костюма. От одежды его исходил запах пороха. По другую сторону петли вздымалась и опадала белая рубашка с расплывавшимся на ней красным пятном. Алан умудрился подстрелить нас обоих. Подтянув под себя рукав здоровой руки, я поднялся на колени и попытался подползти к нему, но тут увидел, что ко мне бежит незнакомый патрульный.

В нескольких шагах от себя я видел побледневшее от шока лицо Фонтейна. Глаза его уперлись в мое лицо, губы беззвучно двигались.

– Расскажи мне, – я не знал, о чем хочу спросить, – расскажи мне все, расскажи мне, как Фи Бандольер превратился во Франклина Бачелора.

Он облизал губы и снова выругался. Грудь его снова поднялась и опала, рука моя была в крови.

– Колокол, – на руку пролилась новая порция теплой крови. Над нами нависла фигура полицейского. Две грубых ручищи оторвали меня от Фонтейна.

– О, – я поморщился от боли.

– Подожди здесь, просто подожди здесь, – сказал полицейский, но слова его были адресованы не мне.

Я посмотрел на черное небо в огромных звездах и произнес:

– Позовите Сонни.

Я надеялся, что не умру. Я плавал в крови.

Наконец надо мной склонился Сонни. Я слышал, как второй полицейский делает что-то с Фонтейном, и представил почему-то, как он накладывает огромный пластырь на рану в его груди. Но все это происходило словно не здесь, а где-то в другом месте.

– Вы живы? – спросил Сонни. Его явно больше устроил бы отрицательный ответ.

– Я ваш должник и хочу расплатиться, – сказал я. – Среди многих других людей Фонтейн убил аспиранта и жену Джона Рэнсома. Он был офицером «зеленых беретов» под именем Франклина Бачелора, а вырос в этом доме, и звали его тогда Филдинг Бандольер. Проверьте фирму под названием «Элви холдингс», и вы обнаружите связь с Билли Рицем. Где-то в этом доме вы найдете две коробки с летописью убийств Фонтейна. А в подвале, в коробках, вложенных одна в другую, лежат фотографии, сделанные его отцом, с тех мест, где он убил сорок лет назад первых жертв «Голубой розы».

Пока я говорил все это, с лица Сонни постепенно исчезал гнев, и оно становилось равнодушным и невозмутимым лицом типичного полицейского.

– Я не знаю, где эти записи, а фотографии лежат под печкой. – Глаза Сонни сверкнули в сторону дома. – Фонтейн владеет этим домом через «Элви холдингс». И еще баром «Зеленая женщина». Зайдите в подвал бара, и вы поймете, где убили Билли Рица.

Сонни жадно вбирал мои слова, весь мир переворачивался для него с ног на голову, как только что перевернулся для меня. Я понял, что Сонни не предаст меня, и чуть не задохнулся от накатившего облегчения.

– Через минуту здесь будет «скорая помощь», – сказал он. – Этот старик – отец Эйприл Рэнсом?

Я кивнул.

– Как он?

– Говорит о царствии небесном.

Ну да, конечно. Царствие небесное. Мир, где человек, решив убить дворянина, испробовал шпагу, ткнув ее стену, а потом пошел и убил. О чем еще он мог говорить?

– Как Фонтейн?

– Я думаю, старый псих убил его, – сказал Сонни, и разделявшее нас пространство снова заполнило черное небо в звездах. Кругом выли сирены.

Часть четырнадцатая

Росс Маккендлесс

1

В «скорой помощи», которая ехала так долго, словно больница, до которой мы добирались, находилась ко крайней мере на луне, мое тело отделило себя от владевшего мною беспокойства и стало привыкать к своему новому состоянию. Я был весь залит кровью, я словно купался в ней, кровь покрывала мою грудь, мои руки, застыла подобно густому красному сиропу на моем лице, но большая часть этой крови принадлежала мертвому или умирающему человеку, лежавшему на соседних носилках. Я же собирался жить. Один из фельдшеров занимался Фонтейном, другой разрезал мою рубашку и осматривал рану. Он показал мне два пальца и спросил, сколько я вижу.

– Три, – сказал я, а потом добавил: – Шутка.

Фельдшер злобно кольнул меня иглой. Тело Фонтейна стало сползать с носилок, и они попытались закинуть его обратно как можно аккуратнее.

– Черт побери, – сказал фельдшер, лица которого мне было не видно. – Да этот парень – Пол Фонтейн.

– Точно, – дружелюбное лицо чернокожего фельдшера словно парило надо мной в воздухе.

– А ты тоже полицейский? Как тебя зовут, приятель?

– Фи Бандольер, – сказал я и, к удивлению фельдшера, рассмеялся.

То, что впрыснул фельдшер в мою вену, немного уняло боль и заставило мое беспокойство подняться к крыше машины, где оно висело теперь, точно маслянистое облако. Мы – беспокойство, санитары, сползающее тело Фонтейна и я – продолжали свою поездку на луну.

– Этот Фонтейн, кажется, не доедет до больницы живым, – сказал санитар, и из облака тут же выделилась информация о том, что я слышал последние слова Фонтейна, но понял только одно из них. Он старался, он выдавил из себя слово, которое предназначалось мне. Колокол. Не спрашивай, по ком звонит колокол. О чем рассказывает он, какие страхи будит в людях, о какой опасности пытается предупредить. Интересно, что случилось с Аланом Брукнером? Запомнит ли Сонни Беренджер все, что я сказал ему? Мне казалось почему-то, что очень многие полицейские захотят навестить меня в моей больнице на луне. А потом я вдруг уплыл куда-то.

2

Я проснулся под огромной головой рентгеновского аппарата, направленного на мою грудь, покрытую окровавленными бинтами. Техник в шлеме и защитном жилете приказал мне оставаться неподвижным. Вместо одежды на мне была голубая больничная рубаха, застегнутая сзади и спущенная с моего правого плеча подобно тоге. Кто-то успел отмыть меня от крови, и теперь грудь пахла спиртом. Больше всего меня удивило то, что я стоял на собственных ногах.

– Не могли бы вы стоять спокойно? – спросило чудовище в шлеме, а машина щелкнула и зажужжала. – А теперь повернитесь спиной. – Оказывается, я даже мог поворачиваться. Очевидно, такие чудеса происходили со мной уже некоторое время. – Теперь поднимем руку, – потребовал санитар и вышел из-за машины, чтобы схватить за локоть мою правую руку и резко дернуть ее вверх. Санитар не обращал ни малейшего внимания на звуки, которые я издавал. – Держите вот так. – Снова щелчок и гудение. – А теперь можете идти в палату.

– Где я?

Санитар рассмеялся в ответ на мой вопрос.

– Я говорю серьезно. Что это за больница?

Он вышел, не говоря ни слова, а ко мне поспешила появившаяся непонятно откуда сестра. Она сообщила, что я нахожусь в больнице Сент-Мэри. Еще одно возвращение домой. Именно в больнице Сент-Мэри я провел два месяца на седьмом году своей жизни, и именно здесь медсестра по имени Хэтти Баскомб сообщила мне, что мир наполовину состоит из ночи. Больница, представлявшая собой большую грязную кучу коричневого кирпича, находилась всего в квартале от школы, которую я закончил. В реальном времени, если такое существует на этом свете, вся поездка в «скорой помощи» должна была занять не больше пяти минут. Медсестра подвесила мне руку на перевязь, завязала сзади тесемки больничной рубашки, посадила меня на инвалидное кресло, повезла вниз по коридору, загрузила в пустой лифт, затем выгрузила из него и привезла, лавируя по узким коридорам в комнату с высокой больничной койкой. И комната, и койка, очевидно, предназначались мне. Медсестра сказала, что со мной хочет поговорить очень много народу – я был очень популярным парнем. – Медсестра была слишком молода, чтобы знать Грету Гарбо, но все же она оставила меня одного.

Через десять минут в палату вошел доктор с растерянным выражением лица и крафтовым конвертом в одной руке.

– Ну, мистер Андерхилл, – сказал он. – Вы поставили перед нами весьма необычную проблему. Пуля, попавшая вам в грудь, прошла мимо легкого и засела под правой лопаткой. Но вы носите в себе столько железа, что мы не можем отличить на снимках эту пулю от всего остального. В таких обстоятельствах, я думаю, нам придется просто оставить пулю там.

Доктор улыбался, переминаясь с ноги на ногу и сжимая в руках на уровне пояса конверт с моими снимками. – Вы не могли бы разрешить небольшой спор между мною и рентгенологом? Что с вами произошло? Травма на производстве?

У него были ясные голубые глаза, густая белокурая челка и ни одной морщинки.

– Когда я был маленький, – сказал я. – Я проглотил магнит.

В центре его лба появилась тоненькая горизонтальная морщинка.

– Ну хорошо, – сказал я. – Скорее это следствие долгих путешествий. – Доктор явно не понял. – Если вы не собираетесь делать операцию, то это означает, что завтра я могу отправиться домой?

Врач сказал, что они хотят подержать меня под наблюдением хотя был пару дней.

– Мы должны убедиться, что в рану не занесена инфекция, и подождать, пока она начнет заживать. К тому же, – добавил он после паузы. – Лейтенант полиции Маккендлесс серьезно озабочен тем, чтобы вы все время находились в одном месте. Думаю, в следующие несколько дней у вас будет много посетителей.

– Надеюсь, один из них принесет мне что-нибудь почитать.

– Я могу принести из комнаты отдыха несколько журналов, когда в следующий раз буду в этом крыле, – предложил доктор.

Я поблагодарил его, доктор улыбнулся и добавил:

– Если вы все-таки скажете, каким образом дальние путешествия способствуют тому, что в человеческом теле оказывается целый фунт металла.

Я спросил, сколько лет рентгенологу.

На лбу доктора снова появилась тонкая морщинка.

– Сорок шесть – сорок семь, что-то вроде этого.

– Спросите его. Он все вам объяснит.

– Отдыхайте, – сказал доктор и, выходя, выключил в палате свет.

Как только он ушел, лекарство, которое мне впрыснули, перестало действовать, и тот путь, который проделала пуля внутри моего тела, оказался словно объят пламенем. Я стал искать звонок, чтобы вызвать медсестру, и нашел его наконец висящим на шнуре над серединой кровати. Я потянул за шнур два раза, подождал какое-то время и потянул еще. Чернокожая медсестра с жесткими рыжими волосами пришла минут через двадцать и сообщила, что обезболивающее мне полагается примерно через час. А сейчас оно не нужно – мне только кажется, что оно мне нужно. И она вышла. Пламя внутри приплясывало, смеясь надо мной. Час спустя медсестра зажгла в палате свет и вкатила тележку с иглами, разложенными подобно стоматологическим инструментам. Она велела мне перевернуться и сделала укол.

– Вот видите? Вы действительно не нуждались в обезболивающем до этого момента, не правда ли?

– Предвкушение – половина удовольствия, – сказал я. Выключив свет, медсестра вышла. Темнота стала наплывать на меня черными волнами.

Когда я проснулся, окно в дальнем конце палаты светилось нежным розовым светом. А внутри меня уже плясали радостные язычки пламени. На тумбочке у кровати лежала стопка журналов. Я поднял их, чтобы полюбопытствовать, что же принес мне доктор. Здесь были номера «Красных страниц», «Современного материнства», «Современной девушки» и «Долголетия». На «Солдат фортуны» в больнице, очевидно, не подписывались. Я открыл «Красные страницы» и стал читать колонку полезных советов. Я нашел там кое-что весьма интересное о климаксе, но как только начал читать о прогестероне, прибыл мой первый посетитель. Вернее, два посетителя, но в расчет следовало принимать только одного из них. Вторым был Сонни Беренджер.

3

У человека, вошедшего в дверь вслед за Сонни, было широкое лицо кирпичного цвета с множеством глубоких морщин. И короткие рыжие с проседью волосы, зачесанные надо лбом. Под твидовым пиджаком виднелась мощная грудь. Рядом с Сонни Беренджером он выглядел карликом-силачом, способным сгибать пополам железные балки и перекусывать пополам гвозди. Детектив окинул меня быстрым тревожным взглядом и велел Сонни закрыть дверь.

Затем он подошел к постели и сказал:

– Меня зовут Росс Маккендлесс, я лейтенант отдела по расследованию убийств. Нам о многом надо поговорить, мистер Андерхилл.

– Прекрасно, – сказал я.

Закрыв дверь, Сонни встал в ногах моей кровати. Его светло-голубые глаза были пустыми и холодными, их даже нельзя было назвать невыразительными. В них даже не было достаточно жизни для того, чтобы назвать их безжизненными. Я вдруг осознал, что мы находимся в комнате втроем и то, что произойдет сейчас между нами, определит дальнейший ход событий. Сонни наверняка должен был в этом участвовать, иначе его бы оставили в коридоре, я тоже буду в этом участвовать, но главным образом все зависит от Маккендлесса.

– Как вы себя чувствуете? Как идет лечение?

– Со мной ничего страшного, – сказал я.

– Да. Я говорил с вашим доктором. – На этом с обычными вежливыми фразами было покончено. – Насколько я понимаю, у вас есть кое-какая интересная информация о покойном детективе Фонтейне, и я хотел бы ее услышать. Всю. Я говорил с вашим другом Рэнсомом, но, похоже, только вы можете объяснить то, что случилось вчера на Седьмой южной улице. Так почему бы вам не рассказать мне обо всем.

– Офицер Беренджер будет записывать показания?

– Пока в этом нет необходимости, мистер Андерхилл. В этом деле мы должны действовать с осторожностью. Позже вас попросят подписать показания, которые устроят нас всех. Думаю, вы уже знаете, то детектив Фонтейн умер в результате полученных ранений.

Он уже проговорился о смерти Фонтейна и теперь пытался сгладить ситуацию. Лейтенант хотел, чтобы я кратко описал ему причины происходящего хаоса. Я кивнул.

– Прежде чем я начну, не могли бы вы сказать мне, что случилось с Джоном и Аланом Брукнером?

– Когда я уезжал с Армори-плейс, детектив Монро допрашивал мистера Рэнсома. Профессор Брукнер находится под наблюдением в Центральной больнице округа. Бастиан пытается снять с него показания, но не слишком успешно. Профессор практически невменяем.

– Ему предъявлены обвинения?

– Можно сказать, что наш разговор является частью этого процесса. Прошлой ночью вы сделали офицеру Беренджеру признание, касавшееся Пола Фонтейна и компании «Элви холдингс». Вы также упомянули имена Филдинг Бандольер и Франклин Бачелор. Почему бы не начать с рассказа о том, как вам стало известно о существовании «Элви холдингс»?

– В день моего прибытия в Миллхейвен, – начал я, – я обедал с Джоном Рэнсомом. Как только мы закончили обед, он позвонил из ресторана в больницу, и ему сообщили, что у его жены появились признаки улучшения. Джон немедленно покинул ресторан и отправился в Шейди-Маунт. – Я рассказал, как заметил машину, из которой следили за Джоном, записал ее номер, последовал за ней в Шейди-Маунт, поговорил в больничном вестибюле с водителем и узнал его. Водителем оказался Билли Риц.

– И что вы сделали с записанным номером?

– На следующий день я приехал в больницу, не зная о смерти Эйприл Рэнсом, увидел среди других полицейских Пола Фонтейна и передал этот номер ему.

Маккендлесс быстро взглянул на Сонни.

– Вы передали его Фонтейну?

– Я прочитал его ему из своего блокнота. Тогда я думал, что передал ему листок, но в день похорон Эйприл Рэнсом открыл блокнот и увидел, что листок по-прежнему на месте.

– В тот же день, когда мы с Джоном и Аланом ездили в морг, где опознали тело Гранта Хоффмана, я видел ту же самую машину, припаркованную у бара «Зеленая женщина». – Я рассказал о картонных коробках, которые складывал в багажник Билли Риц. Мистер Маккендлесс с нетерпением ждал, когда же я дойду наконец до рассказа об «Элви холдингс». Я повторил то, что говорил Джону, что работал с компьютером в университетской библиотеке. – Оказалось, что и машина, и бар «Зеленая женщина» принадлежат компании «Элви холдингс». Я списал имена и адреса учредителей. – Когда я назвал эти имена, Маккендлесс не сумел скрыть удивления.

– Мы проверяем сейчас компанию «Элви холдингс» и, думаю, получим ту же самую информацию, – сказал он. – Вы поняли значение имени Эндрю Белински?

– Тогда нет.

– И вы утверждаете, что получили эту информацию, пользуясь компьютером в университетской библиотеке?

– Да.

Он не верил мне, – должно быть, знал, что невозможно получить таким образом информацию о владельцах машин, но не собирался детально выяснять этот вопрос.

– Как-нибудь вы покажете мне, как вы это сделали.

– Наверное, мне повезло, – сказал я. – Джон не рассказывал, что я уже много лет интересовался прежними убийствами «Голубой розы»? Потому он и позвонил мне.

– Продолжайте, – сказал лейтенант.

Минут десять ушло на рассказ о том, как, поговорив с Белнапами, я разузнал подробности о Бобе Бандольере, съездил к Санчана и услышал от них впервые о существовании Филдинга Бандольера. Потом узнал через компьютер, что компания «Элви холдингс» владеет также старым домом Боба Бандольера. Одновременно, прочитав книгу одного отставного полковника о событиях во Вьетнаме, я задумался о судьбе одного человека, предположительно убитого во время военных действий, у которого были причины ненавидеть Джона Рэнсома. Потом я поговорил с Джуди Лезервуд и Эдвардом Хаббелом.

– И вы не посчитали нужным прийти с этой информацией в полицию.

– Я обратился с этой информацией в полицию. Обратился к Полу Фонтейну. Он расследовал дело об убийстве Эйприл Рэнсом. Как только я упомянул семейство Санчана, Фонтейн стал настаивать на том, чтобы я держался подальше от расследования убийств «Голубой розы», и вообще посоветовал уехать из города. Когда я не последовал этому совету, он отвез меня на могилу Боба Бандольера, чтобы доказать, что Бандольер не может иметь отношения к новым убийствам. Кстати, это он рассказал мне о старом прозвище Энди Белина, но утверждал при этом, что ничего не знает об «Элви холдингс».

Маккендлесс кивнул.

– Рэнсом сказал, что Фонтейн звонил вам, чтобы договориться о встрече у отеля «Сент Элвин».

– Он узнал, что я летал в город его детства в Огайо. Когда я вернулся, кто-то пытался сбить меня в тумане с шоссе. Фонтейн хотел моей смерти. Но он не знал, что я выяснил у Хаббела.

Маккендлесс подвинул стул поближе к кровати.

– А потом вам позвонила та женщина с Седьмой южной улицы, – мы подбирались к самой сути, и у меня возникло чувство, что происходит нечто такое, чего я не понимаю. Маккендлесс, казалось, стал выше и шире, он целиком сконцентрировался на мне, словно желая внушить мне мысленно тот сценарий, который устроил бы все стороны. Но единственное, что я мог рассказать ему, – это правду. Я снова упомянул о соглашении, заключенном мною с Ханной Белнап.

Он кивнул с таким видом, словно это было абсолютно неважно. Мимо двери палаты прокатили тележку, и в конце коридора послышались крики.

– Что было у вас на уме, когда вы решили поехать в дом Бандольера?

– Хотели сделать Фонтейну сюрприз. Мы с Джоном думали, что, застав его врасплох, сумеем найти коробки с летописями убийств, – я посмотрел на Сонни, который по-прежнему казался каменным изваянием.

– А зачем вы взяли с собой старика?

– Алан очень настаивал. Он практически не оставил нам выбора.

– Многие слышали, как профессор грозился застрелить человека, убившего его дочь.

Я вспомнил похороны – должно быть, Джон рассказал им о вспышке Алана.

– Я приказал ему остаться в машине, но Алан хотел быть ближе к месту событий и пошел за нами на другую сторону улицы.

– Вы ведь уже побывали внутри дома.

Я кивнул.

– Искали записи – те коробки, которые он увез из «Зеленой женщины». Вы нашли их?

– Нет, – сказал Маккендлесс.

Все похолодело у меня внутри.

– Как вы попали в дом в первый раз?

– Задняя дверь была не заперта, – соврал я.

– Действительно, – подхватил Маккендлесс. – Он оставил ее открытой. Так же, как дверь «Зеленой женщины». Вы просто приехали туда и увидели, что замок сломан.

– Да, – кивнул я. – Зашли внутрь и все осмотрели.

– Может быть, в Нью-Йорке принято проникать с помощью взлома в чужие дома, но здесь нам не очень это нравится. – Из коридора снова послышались крики. – В общем, вы и ваш приятель проникли туда. В подвале вас ждал интересный сюрприз, но коробок там не было. Однако вы кое-что прихватили оттуда – листок бумаги, не так ли?

С тех пор, как Том вернул мне этот листок, я носил его в кармане пиджака и совсем забыл о нем. Кто-то из больничной обслуги, очевидно, передал его полиции.

– Такие игры с вещественными доказательствами нам тоже не по душе.

Джон рассказал им все о наших визитах в «Зеленую женщину» и дом Бандольера, и теперь его держат на Армори-плейс в ожидании, пока Маккендлесс решит, что же делать со мной. А решение это наверняка зависело от того, как я буду отвечать на вопросы – если я не помогу ему облечь все в ту форму, которая устроит полицию, он рад будет испортить мне жизнь обвинениями в самых разнообразных преступлениях.

– Мне начинает даже казаться, что вы с приятелем специально прихватили с собой старика, потому что знали, что он попытается застрелить Фонтейна, как только ему представится такая возможность.

– Мы велели ему оставаться в машине, – устало повторил я. – Мы не хотели, чтобы он был рядом. Это было бы сумасшествием. К тому же Джон не отдал ему револьвер – он взял его сам. У нас не было четкого плана. – Боль снова напомнила о себе. До следующей инъекции было еще очень далеко. – Послушайте, если вы увидите газету, вы сразу поймете, что это значит. Вы видели заметку об убийстве женщины в Аллентауне. Фонтейн ведь работал в Аллентауне.

– Да, – вздохнул Маккендлесс. – Но у нас нет доказательств, что он убил там кого-либо. Сейчас речь идет о вас. – Он резко встал и подошел к окну. Потирая подбородок, выглянул на улицу. Затем поправил ремень и медленно обернулся. – Мне надо думать о спокойствии в городе. И с этой точки зрения все может измениться в двух направлениях. Во-первых, в управлении произойдут определенные перестановки. Вы знаете человека в Огайо, который утверждает, что Фонтейн не тот, за кого себя выдавал. А у меня есть только мертвый детектив и необходимость расследовать вооруженное нападение. Но что мне абсолютно не нужно – так это появление в прессе информации об еще одном серийном убийце служившем к тому же, в полиции. Потому что тогда у нас будет еще больше неприятностей, чем уже есть. – Он снова вздохнул. – Вам понятно то, что я говорю?

– Слишком хорошо.

– Все в этом мире сводится к политике. – Он вернулся к стулу и оперся на его спинку. – Давайте поговорим о том, что случилось, когда выстрелили в Фонтейна.

Тут вдруг открылась дверь палаты. Белокурый доктор сделал было два шага, но, увидев моих посетителей, повернулся и вышел.

– В этом смысле все получилось к лучшему, – сказал Маккендлесс. – Теперь нам уже не грозят неприятные сюрпризы. В ночь беспорядков вы отправились в дом на Седьмой южной улице, чтобы выследить и обезвредить человека, которого у вас были причины считать убийцей. Вы хотели сдать его полиции.

– Конечно, – кивнул я.

– Вы слышали выстрелы неподалеку?

– Тогда нет. Хотя вру. Я действительно слышал какие-то выстрелы.

И что же случилось, когда вы подобрались к дому?

– Мы с Джоном собирались снова зайти через заднюю дверь, но потом я предложил зайти сбоку, через веранду. А когда мы добрались до ступенек, Алан услышал, как открылась входная дверь, и стал кричать.

– Патрульная машина находилась примерно в квартале от этого места.

– Это так, – сказал я. – Алан увидел Фонтейна и стал кричать: «Это он?» Фонтейн сказал что-то вроде «черт тебя побери, Андерхилл, я не дам тебе уйти». Думаю, патрульный в машине к тому времени еще не успел нас разглядеть.

Маккендлесс кивнул.

– Джон побежал к Алану, чтобы успокоить его, но Алан выхватил из-за его пояса револьвер и стал стрелять. Я очнулся в луже крови.

– Сколько выстрелов вы слышали?

– Их должно было быть два.

Маккендлесс выдержал паузу.

– Я спросил, сколько выстрелов вы слышали.

Я задумался.

– Ну, Алан выстрелил дважды, но, возможно, я слышал больше двух выстрелов.

– Брукнер действительно стрелял дважды, – сказал Маккендлесс. – Но офицер Беренджер дал еще предупредительный выстрел в воздух. Пара, живущая через улицу, у которой вы были, утверждает, что они слышали не меньше пяти выстрелов, также как и женщина по соседству. Ее муж проспал всю ночь и ничего не слышал. А напарник Беренджера слышал пять выстрелов, прозвучавших почти одновременно.

– Это как холм, поросший травой, – сказал я.

– Вы находились лицом к Рэнсому и Брукнеру. Что вы видели? Ведь в том районе были вооруженные столкновения.

И тут я вспомнил, что видел.

– У меня было такое впечатление, что за спиной Алана в кустах кто-то двигался.

– Очень хорошо, мистер Андерхилл. Вы видели этого человека?

– Мне показалось, что я видел движение. Было темно. А потом начался этот сумасшедший дом.

– Вы слышали когда-нибудь о человеке по имени Николас Вентура?

– Нет, – ответил я на секунду позже, чем следовало.

– Я так и знал, – сказал Маккендлесс. Он, судя по всему, понял, что я лгу. – Это молодой жулик, который попал во время беспорядков в неприятную историю на Ливермор-авеню. Кто-то отнял у него нож и чуть не сломал ему руку. – Маккендлесс улыбнулся мне. – Почти сразу после этого неизвестный позвонил из отеля «Сент Элвин» по телефону 911, но я не думаю, что это тот же человек, который напал на Вентуру, а вы?

– Нет, – сказал я.

– То, что случилось с Вентурой, наверняка имело отношение к беспорядкам, не так ли?

Я кивнул.

– Возможно, вы слышали об убийстве человека по имени Фрэнки Уолдо.

– Я действительно что-то об этом слышал. Если вы хотите знать, что я об этом думаю....

– Пока вы ничего об этом не думаете. Но неофициально могу вам сообщить, что Уолдо был связан через Билли Рица с торговлей наркотиками. И Риц был убит в отместку за убийство Уолдо.

– Вы думаете, вам действительно это удастся?

– Я не расслышал.

– Доказать, что Рица убили в отместку за Уолдо.

– Как я уже говорил вам, все в этой жизни политика. Кстати, офицер Беренджер нашел в подвале дома какие-то старые фотографии. Думаю, из этого может выйти что-то полезное, несмотря на ваши идиотские действия.

– Вы ведь не очень расстроены смертью Фонтейна?

Маккендлесс встал и отошел от стула. Сонни сделал шаг назад и посмотрел себе под ноги. Он был словно глухим и слепым.

– Знаете, что меня радует? – спросил Маккендлесс. – В сложившейся ситуации мне гораздо легче его защитить.

– Но вы так легко поверили, что он был Франклином Бачелором. А ведь у вас есть только свидетельство Эдварда Хаббела, о котором я вам рассказал. Мне это не совсем понятно.

Маккендлесс посмотрел на меня долгим взглядом, в котором ничего невозможно было прочесть. Потом посмотрел на Сонни, который гордо поднял голову, словно солдат на параде.

– Расскажите ему, – велел Маккендлесс.

– Детектив Монро обыскал сегодня утром квартиру детектива Фонтейна, – сказал Сонни, обращаясь к ярко освещенному окну. – Он нашел в столе документы на имя майора Бачелора.

Если бы я не знал, как больно мне от этого будет, я рассмеялся бы в голос.

– Интересно, не нашел ли он коробки с записями.

– Никаких коробок с записями нет.

– Готов спорить, теперь уже нет, – сказал я. – Примите мои поздравления.

Маккендлесс пропустил мои слова мимо ушей. Может быть, они и не уничтожили бумаги. Может быть, Фонтейн утопил их в туалете страница за страницей, прежде чем мы подошли к его старому дому.

– Пока вы здесь, к вам не допустят журналистов, – сказал Маккендлесс таким голосом, словно зачитывал мне мои права. – Администрация больницы будет перехватывать все адресованные вам звонки, и я поставлю у дверей офицера, чтобы вас не беспокоили. Через час офицер Беренджер принесет вам на подпись ваши показания, основанные на ответах на мои вопросы. Ведь так, Сонни?

– Да, сэр, – отозвался Сонни.

– И вы можете заказать себе билет в Нью-Йорк на тот день, когда вас выписывают. Вас отвезут в аэропорт на патрульной машине, так что, как только закажете билет, сообщите об этом офицеру.

– И все это в интересах моей безопасности.

– Ведите себя осторожнее, – сказал Маккендлесс. – Выглядите вы, если честно, не очень.

– Рад, что был вам полезен, – сказал я.

Маккендлесс и Сонни направились к двери.

Я открыл журнал и попытался возродить в себе интерес к климаксу. Некоторые симптомы были на удивление знакомыми – обильное кровотечение, усиливающаяся боль, депрессия. Автор особо упоминал внезапные вспышки гнева против авторитетных личностей, которые напоминали внешне ушедших на покой цирковых бойцов. Я понимал, что надо Маккендлессу, но меня немного озадачивали его настойчивые намеки на то, что должно было непременно быть больше трех выстрелов. То, что я сказал, вполне удовлетворило его, но я никак не мог понять почему. Потом я стал беспокоиться за Алана. Протянув руку к телефону, я попытался позвонить в Центральную больницу, но оператор извиняющимся голосом сообщил мне, что по приказу полиции мне разрешено только отвечать на звонки. Я раскрыл «Молодую девушку» и прочитал, что современная молодая женщина выходит замуж примерно в том же возрасте, что и раньше. Я хотел было перейти к «Долголетию», когда молодой коренастый офицер просунул в дверь голову и сообщил, что заступает на дежурство.

Мы сразу узнали друг друга. Это был офицер Мангелотти. Если не считать отсутствия белой повязки на голове, выглядел он так же, как при нашей последней встрече.

– Но никто не сказал, что я обязан с вами разговаривать, – он посмотрел на меня с нескрываемой враждебностью. Складной стул скрипнул под ним, когда Мангелотти обрушил на него тяжесть своего тела.

4

Джеффри Боу, прорвавшись через пост внизу, появился у моей двери примерно через час после ухода Маккендлесса. Я ковырялся в холодной овсянке, которую принесли мне с кухни, то собирая ее в кучку, то размазывая по тарелке, когда до меня донесся голос Мангелотти.

– Нет. Проход запрещен. Убирайтесь отсюда.

Я подумал, что он пытается прогнать Джона Рэнсома, и крикнул:

– Эй, Мангелотти, впустите его.

– Нет, – сказал Мангелотти.

– Вы же слышали, что он сказал, – произнес до странности знакомый голос. Боу проскользнул мимо Мангелотти и заглянул в палату. – Привет, Тим, – сказал он, словно мы были старыми друзьями. Впрочем, может быть, мы уже успели ими стать – я поймал себя на том, что рад его видеть.

– Привет, Джеффри.

– Скажи офицеру, чтоб он дал мне пять минут, хорошо?

Мангелотти схватил Джеффри за плечо и отшвырнул его в коридор. Джеффри делал мне какие-то знаки над его головой, но Мангелотти снова толкнул его, и репортер исчез, а вскоре затихли и его протесты. Мангелотти был так зол на меня, что, вернувшись, с шумом захлопнул дверь.

Когда она открылась в следующий раз, я уже успел пожалеть, что не съел овсянку. На пороге стоял Сонни Беренджер с листком бумаги и планшетом.

– Ваши показания готовы, – сказал он, передавая мне листок с планшетом и доставая из кармана ручку. – Подпишите в любом месте внизу.

Большинство предложений начиналось со слова "я" и состояло не больше чем из шести слов. В каждом была по меньшей мере она опечатка, и грамматика оставляла желать лучшего. Это был краткий отчет о том, что произошло перед старым домом Боба Бандольера. Два последних предложения были такими: «Профессор Брукнер выстрелил два раза, попав в меня. Я слышал, что стрельба продолжается». Наверное, Маккендлесс заставил его переписать это не меньше трех раз, избавляясь от все большего количества деталей.

– Прежде чем подписать, я хотел бы внести кое-какие изменения, – сказал я.

– Что вы имеете в виду? – спросил Сонни.

Я написал «одним из них» после слов «попав в меня». Беренджер склонился над планшетом, чтобы прочесть, что я пишу. Сначала он хотел вырвать у меня ручку, но прочитав, расслабился. Поправив в последнем предложении грамматическую ошибку, я подписал показания.

Сонни взял у меня ручку и планшет, слегка озадаченный, но с явным облегчением.

– Просто подредактировал, – сказал я. – Ничего не могу с собой поделать.

– Лейтенант и сам любит редактировать, – сообщил Сонни.

– Я уже понял.

Сонни отступил на шаг от кровати и посмотрел на дверь, чтобы убедиться, что она закрыта.

– Спасибо, что не сказали, что это вы сообщили мне о фотографиях.

– Монро отпустит Джона домой, когда вы вернетесь с этими показаниями?

– Очевидно. Сейчас Рэнсом просто сидит за его столом и рассказывает байки про Вьетнам. – Сонни явно не хотелось уходить.

Он впервые взглянул открытым взглядом на бинты на моем плече и спросил:

– Сказать Рэнсому, что вы хотите его видеть?

– Я не хочу видеть никого, кроме Мангелотти.

Как только Сонни вышел, молодой и энергичный темноволосый доктор быстро сделал мне перевязку. Он сказал, что я примерно месяц не смогу владеть рукой, но в целом все в порядке.

– Хотя полиции явно кажется, что здесь вы в большей безопасности, – глаза его смотрели на меня с любопытством.

– Но я считаю по-другому, – заверил его я.

После этого я прочитал «Современное материнство». От корки до корки, включая объявления. И тут же понял, то должен сменить спортивную обувь и позаботиться о своем пенсионном обеспечении. На ленч мне принесли кусок цыпленка, такого бледного, что его едва можно было разглядеть на тарелке. Я съел все, даже обглодал косточки.

Когда спустя несколько часов появился Джон, Мангелотти отказался впустить его без разрешения из управления. На получение разрешения ушло довольно много времени, и пока они с Мангелотти препирались под дверью, я встал с кровати, выплеснул в раковину предназначенный мне раствор глюкозы и взглянул на себя в зеркало. Лицо у меня было чуть порумянее съеденного цыпленка и явно нуждалось в бритье. В отместку за журналы я помочился в раковину. К тому моменту, когда Мангелотти убедился, что его не уволят из полиции, если он впустит ко мне Джона, я успел забраться обратно в кровать, чувствуя себя так, словно я только что взобрался на какую-нибудь невысокую альпийскую вершину.

Джон вошел с потрепанной холщовой сумкой через плечо, закрыл за собой дверь, прислонился к ней и в отчаянии покачал головой.

– Можешь себе представить – этот парень еще служит в полиции. И что же он здесь делает?

– Защищает меня от журналистов, – сказал я, с вожделением глядя на сумку, на боку которой было написано красными буквами «Аркхэм».

– Самое странное, что ты действительно выглядишь как парень, в которого только что выстрелили, – сказал Джон. – Я заехал домой и захватил для тебя кое-какие книги. Никто не хотел говорить мне, сколько ты тут пробудешь, так что я захватил побольше. – Он раскрыл сумку и начал выкладывать на тумбочку книги – «Библиотека Хамманди», Сью Графтон, Росс Макдональд, Доналд Уэстлейк, Джон Ирвинг, А. С. Байэт, Мартин Эмис. – Некоторые книги принадлежали Эйприл, – сказал Джон. – А еще я подумал, что тебе интересно будет увидеть вот это. – Он поднял толстую книгу в зеленой обложке, так, чтобы я видел название – «Концепция святости» Алана Брукнера. – Это, наверное, его лучшая работа.

Я взял у Джона потрепанный том, который читали, наверное, больше ста раз, и сказал, что очень благодарен ему.

– Оставь себе, – он откинулся на спинку стула и встряхнул руки. – Ну и ночка нам выдалась.

Я спросил, что случилось с ним после того, как меня увезли.

– Они затолкали нас с Аланом в машину и повезли на Армори-плейс. Потом заперли нас в маленькой комнате и стали задавать одни и те же вопросы.

Через пару часов Джона отвезли домой, дали ему немного поспать, а потом снова привезли в управление и продолжили допрос. Наконец мистер Маккендлесс снял с него показания и отпустил. Ему не предъявили никаких обвинений.

Джон взял меня за руку.

– Ты ведь ничего не сказал о машине? И обо всем остальном? – он имел в виду Байрона Дориана.

– Нет. Я рассказал в основном об «Элви», Франклине Бачелоре и убийствах «Голубой розы».

– А, – Джон благодарно взглянул мне в глаза. – Я не знал, в каком ты вообще состоянии. Но вижу, что все неплохо. Мне пришлось изрядно побеспокоиться.

– А как Алан? Я слышал, он в Центральной больнице.

Джон застонал.

– Алан сломался. Он цитировал вновь и вновь одни и те же гностические тексты, потом стал лепетать, как младенец. Не знаю, что он делал на допросе, но Монро сказал мне в конце концов, что он в Центральной и его пичкают седативными средствами. Думаю, его обвинят в неосторожном обращении с оружием или чем-нибудь в этом роде, но Монро сказал мне, что ему скорее всего не придется даже являться на суд. То есть, он не закончит свой век в тюрьме. Но Господи! Ты бы его видел!

– Ты ходил к нему?

– Я чуть сам рассудка не лишился. Прихожу в Центральную, а Алан лежит в кровати и говорит: «Я живу в маленьком белом домике. Мой папа уже дома? Мой братик пописал с моста». Буквально вот так. Считает, что ему четыре года. Думаю, он уже не поправится.

– О, Господи! – сказал я.

– Со мной связался его адвокат и сказал, что, поскольку Алан еще несколько лет назад назначил Эйприл распорядительницей ее имущества, теперь, после ее смерти, распорядителем являюсь я, если только не захочу передать эту обязанность адвокату. Ну это вряд ли. Ему самому лет восемьдесят. Знаешь, такой диккенсовский адвокат. А значит, мне придется иметь дело с банком, придется подписать миллион бумаг, следить за ходом его дела в суде, продавать его дом.

– Продавать дом?

– Он не может больше там жить. Я должен найти богадельню, которая согласилась бы его принять, что не так просто, учитывая его состояние.

Я представил себе Алана, бормочущего про маленький белый домик, и почувствовал такой прилив горя и жалости, что чуть было не лишился чувств.

– А что творится за этими стенами? – спросил я, пересилив себя. – Какие новости?

– Ты хочешь знать, передали ли про нас в новостях? Когда я приехал домой спать, включил радио и услышал сообщение о том, что детектив Пол Фонтейн был убит в происшествии в районе Ливермор-авеню. Вот что я тебе скажу – на Армори-плейс делают все, чтобы информация не просочилась в прессу.

– Я уже догадался.

– Тим, мне пора двигаться отсюда. Заниматься делами Алана. – Он встал и посмотрел на меня сверху вниз. – Я рад, что ты поправляешься. А то вчера я ведь даже не мог понять, что с тобой случилось.

– Алан ранил меня в плечо, – конечно, Джон знал об этом, но я считал, что этот факт заслуживает более пристального внимания.

– Ты чуть не перевернулся через голову. Я не шучу. Твои ноги так и взлетели в воздух. Пах! – и ты на земле.

Моя рука автоматически потянулась к пластырю на груди.

– Знаешь, что самое странное во всем этом? Никто, Кажется, не сомневается, что Фонтейн убил Эйприл и Гранта Хоффмана. У них нет записей – они утверждают, что нет – и нет никаких улик. У них есть только то, что дали им мы, а Фонтейна они знает больше десяти лет. Его отдел, люди, которые еще вчера считали его богом, через двенадцать часов вдруг повернулись на сто восемьдесят градусов.

– Ну конечно, – Джон улыбнулся и покачал головой, глядя на меня так, словно я провалил простенький тест. – Маккендлесс и Хоган обнаружили, что они никогда не знали этого парня по-настоящему. Они не показывают этого нам, но они чувствуют себя преданными и обиженными. Как раз в тот момент, когда им надо доказать городу, то наша полиция все же чего-то стоит, их лучший детектив оказывается таким грязным типом. – Джон пошел к двери, застегивая на ходу костюм. – Монро ведь обыскал его квартиру, так? Он нашел документы на имя Бачелора, но кто знает, что еще он нашел. Тот факт, что они не говорят нам, что там были найдены нож или окровавленная обувь, как раз означает, что скорее всего они что-то нашли.

Когда Джон увидел, что я понял его намек на то, что с нами обращались бы куда жестче, если бы не имели доказательств виновности Фонтейна, он быстро взглянул на дверь и понизил голос.

– Я думаю, что Монро нашел записи, которые не удалось найти нам, он передал их Маккендлессу, а тот, прочитав их, отправил в машину для уничтожения документов. И дело закрыто.

– Значит, они никогда официально не раскроют убийство Эйприл?

– Маккендлесс сказал, что привлечет меня за взлом и нарушение границ частной собственности, если узнает, что я рассказал хоть слово прессе. – Джон пожал плечами. – Но почему это толстое дерьмо сидит у тебя под дверью? Он ни на что не годится, когда речь идет об охране, но вполне способен отшвырнуть от твоей двери Джеффри Боу.

– И ты сможешь с этим смириться? – спросил я, хотя ответ был ясен с того момента, когда Джон вошел в палату.

– Я знаю, кто убил мою жену, и этот сукин сын мертв. Могу ли я с этим смириться? Конечно, могу, – Джон посмотрел на часы. – Эй, я уже опоздал на встречу в банке. С тобой все в порядке? Тебе нужно что-нибудь еще?

Я попросил его заказать мне авиабилет на послезавтра и сообщить об этом Маккендлессу.

5

Книга Алана Брукнера помогла мне отвлечься от боли часа на два-три, несмотря на то, что я понимал примерно четверть того, о чем читал. Книга была напряженной и элегантной, как струнный квартет Элиота Картера, и примерно такой же легкой для восприятия. После того как маленькая румяная медсестра сделала мне чудодейственную инъекцию, книга стала гораздо понятнее, но речь в ней шла так или иначе об иллюзорных вещах.

Я услышал звук закрывающейся двери и, подняв глаза, увидел идущего к кровати Майкла Хогана. Его длинное красивое лицо казалось сейчас не более выразительным, чем железная маска Маккендлесса, но, когда он подошел ближе, я увидел, что это следует отнести за счет усталости.

– Я решил зайти к вам, прежде чем отправлюсь домой. Можно присесть?

– Конечно, садитесь, – сказал я, и Хоган устало опустился на стул. От его мятого полосатого костюма исходил запах пороха и дыма. Я поглядел на лицо Хогана, по-прежнему красивое, несмотря на чудовищную усталость, и понял, что такой же запах я вдыхал последний раз у сгоревшего дома Санчана. Как и Фонтейн, Хоган провел большую часть вчерашнего дня рядом с горящими зданиями и не успел с тех пор побывать дома.

– Вы выглядите лучше, чем я думал, – сказал Хоган. – Как идут дела? Вам очень больно?

– Спросите меня об этом часа через полтора.

Хоган выдавил из себя улыбку.

– Насколько понял, беспорядки прекратились, – сказал я, но Хоган только отмахнулся и посмотрел на меня взглядом, пронзившим меня, подобно электрическому заряду.

– Знаете, то, что пытались сделать вы с Рэнсомом, было исключительно глупо, – сказал он.

– Мы не знали, кому можно доверять. Мы думали, что никто не поверит нам, если только мы не схватим его в его старом доме и не заставим говорить.

– А как же вы собирались заставить его говорить?

Хоган старался не упоминать имени Фонтейна – процесс, предсказанный Джоном, уже начался.

– Как только мы связали бы его, – я представлял, что наша встреча с Фонтейном должна была закончиться именно так. – Я собирался сказать ему, что знаю, кто он на самом деле. Я мог доказать это. И у него не осталось бы другого выхода – он понял бы, что попал в ловушку.

– А доказательством должен был служить тот старик по фамилии Хаббел?

– Да. Хаббел опознал его, не колеблясь ни секунды.

– Представьте себе, – сказал Хоган. – Что завтра мы обязательно пошлем к нему своего человека. Но не ожидайте прочитать сообщение о Франклине Бачелоре в «Нью-Йорк таймс». Или даже в «Леджер». Когда мы связались с армией, они сначала ничего нам не ответили, а потом перезвонил человек из ЦРУ и сказал, что дело майора Бачелора не только является секретным, оно не подлежит рассекречиванию еще пятьдесят лет. По официальным данным, этот человек считается мертвым. И все, что про него захотят напечатать, должно быть сначала согласовано с ЦРУ. Вот так вот.

– Вот так вот, – повторил я. – Спасибо, что рассказали.

– Я еще не закончил. Насколько я понимаю, вы беседовали с лейтенантом Маккендлессом.

Я кивнул.

– И учел все его пожелания.

– Он обычно не оставляет собеседнику другой возможности. Но, возможно, он не сказал вам некоторых вещей, которые вам необходимо знать.

Я ждал, больше всего боясь, что он скажет что-нибудь про Тома Пасмора.

– Пули из пистолета старика отдали на баллистическую экспертизу. Они там еле шевелятся. Отчет будет готов не раньше чем через неделю. Но пуля, убившая нашего детектива, не могла вылететь из того же ствола, что пуля, ранившая вас.

– Вы заходите в своих заключениях слишком далеко, – сказал я. – Я был там. Я видел, как Алан выстрелил дважды. Но зачем вам это надо? – и тут я понял, зачем – если Фонтейна убил не Алан, то всю эту историю вполне можно выдать за подавление уличных беспорядков.

– Это правда. Вы видели, как Брукнер выстрелил дважды, потому что первая его пуля полетела в воздух. Вторая попала в вас – а если бы в вас попала первая, вы бы уже не увидели второго выстрела.

– Значит, первая попала в Фонтейна.

– Вы знаете, что с ним случилось? Если бы в вас попал снаряд того же калибра, от вашего плеча и ключицы осталась бы дыра. И вы ни за что бы не выжили.

– Так кто же стрелял в него? – едва задав этот вопрос, я уже знал на него ответ.

– Вы сказали Маккендлессу, что видели за кустами человека.

Да, я сказал – по крайней мере, мне казалось, что я его видел. Но даже если бы я не видел, Маккендлесс бы все равно предположил, что человек был. Я просто предложил ему то, что ему было нужно.

– В этом городе по-прежнему есть полиция, – сказал Хоган. – И рано или поздно мы его найдем.

Я увидел конец веревочки и схватился за него.

– Маккендлесс говорил мне о человеке по имени Вентура. Кажется, Николас Вентура.

– Это еще она вещь, о которой я хотел вам сообщить. Вентуру прооперировали, наложили гипс и предоставили ему палату в Центральной больнице. Но вскоре после того, как начались беспорядки, он исчез. С тех пор его никто не видел – и не думаю, что увидит.

– Но как он мог исчезнуть? – удивился я.

– Центральная – очень неорганизованное место. Наверное, просто встал и вышел.

– А по-моему, вы считаете совсем иначе.

– Я действительно не думаю, чтобы Вентура мог встать самостоятельно, а тем более покинуть больницу. – Злость в глазах Хогана, похоже, относилась к запаху гари, как будто этот запах источало его тело. – В общем, это все, что я хотел вам сказать. А теперь я вас оставлю. – Он встал и угрюмо взглянул мне в лицо. – Все это было реально.

– Слишком реально, – сказал я.

Хоган кивнул мне на прощанье и вышел из палаты, а запах его гнева и отчаяния остался висеть в воздухе и оседал, подобно пеплу, на моей одежде, простынях, на книге, которую я держал в руках.

6

– Я предупреждал тебя, что может случиться что-нибудь в этом роде, – сказал Том Пасмор на следующее утро, после того как я описал ему свой разговор с Хоганом. – Но я не думал, что окажусь прав до такой степени.

Слой отчаяния по-прежнему покрывал меня, так что я даже чуть не начал благодарить Бога за то, что из-за отчаяния почти не чувствую боли. Том был одет в непривычный для него угольно-черный костюм, который не был даже оживлен, как обычно, желтым жилетом или торчащим из кармана красным платком. Видимо, Том был не в лучшем настроении, чем я.

Мы оба держали перед собой страницы «Леджер», на которых преобладали фотографии сгоревших зданий и статьи о добровольцах, занятых работами по расчистке территории, без которой невозможно начать реконструкцию. В верхней части третьей страницы, где красовались когда-то фотографии жертв Уолтера Драгонетта, на сей раз поместили снимки восьми несчастных, погибших в уличных перестрелках. Все они были мужчинами, семеро – чернокожими. Белым мужчиной был детектив Пол Фонтейн. Под фотографией Пола помещалась небольшая статья, в которой перечислялись его заслуги в расследовании труднейших убийств, за которые он получил даже прозвище «Фантастика». Говорилось также о его добром нраве и чувстве юмора. Его смерть, как и смерть остальных, приписывали случайным пулям в ходе перестрелки.

На второй странице следующей секции поместили статью под названием «Дело сорокалетней давности наконец раскрыто». В статье говорилось, что расследование, проведенное лейтенантом Россом Маккендлессом, позволило наконец назвать имя преступника, убившего в октябре пятидесятого года четырех человек, – это Роберт К. Бандольер. Он работал в то время менеджером в отеле «Сент Элвин».

«Мы испытываем чувство глубокого удовлетворения, понимая, что спустя столько лет можем оправдать детектива Уильяма Дэмрока, чья репутация незаслуженно оставалась запятнанной в течение всех этих лет, – сказал в интервью Росс Маккендлесс. – Вещественные доказательства, найденные в доме Бандольера, неопровержимо доказывают его причастность к убийствам „Голубой розы“. Спустя сорок лет мы можем наконец сказать, что воздали справедливость Уильяму Дэмроку, который был преданным сотрудником отдела по расследованию убийств в лучших традициях полиции Миллхейвена».

И все. Ничего о Филдинге Бандольере или Франклине Бачелоре, ничего о Гранте Хоффмане и Эйприл Рэнсом.

– Что ж, дело закончено, – сказал я.

Том бросил на пол свою газету, заложил ногу на ногу и подпер ладонью подбородок. В глазах его светилось любопытство.

– Интересно, если я знал заранее, как все будет, почему сейчас я так погано себя чувствую?

– Они просто защищают себя, – сказал я. Том знал это, но это его не интересовало. – Думаю, ты просто чувствуешь себя не у дел.

– Я говорю сейчас совсем не об этом. Я ни в чем тебя не обвиняю, но мне казалось, что в этом будем участвовать ты и я, а не ты и Джон. И уж на Алана я никак не рассчитывал.

– Конечно, – сказал я. – Но если бы ты не настаивал на том, чтоб о твоем участии в деле никто не знал...

– То меня бы не держали от него подальше, – закончил за меня Том. – Меня оттолкнул Джон. Сначала он попытался купить одну из моих картин, а потом меня самого.

Я согласился, что Джон вел себя не совсем правильно.

– Но если бы ты провел хотя бы полчаса в обществе его родителей, ты сразу понял бы, почему он такой. А за этим всем он очень хороший парень. Он оказался не совсем таким, каким я ожидал его увидеть, но что делать – люди меняются, я к этому готов.

– А я нет, – сказал Том. – Думаю, в этом часть всех моих проблем. Я всегда занимаюсь одновременно двумя-тремя делами, но это было одним из самых интересных за много лет. Мы действительно сделали грандиозную вещь, а сейчас все это кончено.

– Почти, – сказал я. – Ведь у тебя по-прежнему есть еще два-три дела, которыми ты занимаешься.

– Но все они не такие волнующие, как это. Говоря твоим языком, они как короткие рассказы. А это дело было целым романом. Но теперь никто не прочтет его, кроме тебя, меня и Джона.

– Не забывай про Росса Маккендлесса.

– Росс Маккендлесс всегда напоминал мне шефа полиции в тоталитарном государстве, – вспомнив, что может передать мне свежую сплетню, Том просиял. – Ты слышал, что Васс скорее всего подаст в отставку?

Я покачал головой.

– Из-за Фонтейна?

– Возможно, что Фонтейн, – истинная причина, но мэр намекает на то, что Васс заканчивает свою карьеру из-за Уолтера Драгонетта, уличных беспорядков и мальчика, застреленного у ратуши.

– Эта информация уже опубликована?

– Нет, но очень многие – те, кто в курсе дела – говорят об этом, как о деле решенном.

Я подумал, кого это он имеет в виду, но потом вспомнил, что Сара Спенс провела всю жизнь среди людей, которые обычно бывают в курсе всех дел.

– А как насчет Мерлина?

– Мерлин – как жидкий газ. Он принимает форму любой емкости, в которую его заключают. Думаю, он найдет где-нибудь в другой части страны чернокожего шефа, будет петь ему хвалы, пока тот не потеряет голову, а потом объявит о новом назначении.

– Вся жизнь – политика, – сказал я.

– Даже там, где ее не должно быть, – Том угрюмо изучал стопку книг на моей тумбочке. – Я должен был защищать тебя лучше.

– Защищать меня?

Он отвел глаза.

– Да, кстати, я принес реконструированные компьютером варианты последней фотографии. Если, конечно, еще есть смысл смотреть на них. – Он полез в карман пиджака и вынул оттуда три сложенных листочка.

– Так это был ты – ты следовал за мной к дому Джона в ту ночь?

– Ты хочешь взглянуть на них или нет?

Я взял листочки, но сдаваться не собирался.

– Так это был ты.

На щеках Тома появились красные точки.

– Не мог же я отпустить тебя одного, после всего, что рассказал тебе в ту ночь.

– И в Элм-хилл я тоже видел тебя?

– Нет. Это был Фонтейн. Или Билли Риц. Что лишний раз доказывает: я должен был прилипнуть к тебе как репейник. – Он наконец улыбнулся. – Но ты не должен был меня заметить.

– Я скорее не видел, а чувствовал тебя, – сказал я, со стыдом вспоминая свой страх, связанный с преследующим меня всю жизнь Минотавром. Я развернул странички и взглянул по очереди на каждый компьютерный макет.

Это были образы домов, которых никогда не существовало на самом деле, с верхними этажами, выступающими над нижними. Они выглядели как взгляд эксцентричного миллионера на современный музей искусств.

– И это все? – спросил я.

– Остальные были еще хуже, – пожаловался Том. – Ну, знаешь как говорят: «из мусора нельзя получить ничего, кроме мусора». У компьютера было недостаточно информации. Но мы ведь и так знаем, что это.

– На магазине Штенмица висела треугольная вывеска, – сказал я. – Должно быть, это намек на нее – я показал на странный силуэт округлой формы под изображением верхних этажей.

– Думаю, да, – Том с выражением отвращения собрал листочки. – Было бы очень мило, если бы...

– Если бы я узнал какое-нибудь другое здание?

– Я не хочу, чтобы это закончилось так быстро, – признался Том. – Но, боже мой, это закончилось. Хочешь сохранить это – отвезти домой в качестве сувенира?

Я не сказал, что уже везу домой один сувенир – мне хотелось оставить себе компьютерные галлюцинации. Я прилеплю их к холодильнику под фотографией матери Тома Банди.

7

На следующий день Том принес новость, что Арденн Васс будет отправлен в отставку, как только ему найдут достойную замену. Васс ожидал, что Уотерфорд не примет его отставки, но тот немедленно заявил, что отпускает старого друга, хотя я с великой скорбью, а Комитету за справедливость в Миллхейвене будет предоставлено право голоса при выборе кандидатуры нового шефа полиции. Офицера, убившего тринадцатилетнего мальчика, отстранили от службы, но слушание его дела все время оттягивалось. Том сидел у меня примерно час и ушел, пообещав звонить время от времени.

Через полчаса, перед самым концом приемных часов пришел Джон Рэнсом и сообщил мне, что он решил, что хочет делать дальше – купит фермерский домик в Дордоне, где сможет работать над своей книгой, и снимет квартирку в Париже, чтобы проводить там выходные.

– Мне надо иногда бывать в городе, – сказал он. – Для работы нужны покой и тишина, но деревня не для меня. Когда устроюсь, хочу чтобы ты приехал погостить. Приедешь?

– Конечно, – сказал я. – Это будет здорово. А то этот визит был каким-то беспорядочным.

– Беспорядочным? Да это было настоящим кошмаром. Я почти все время был не в себе. – За все время своего визита Джон даже не присел. Сейчас он засунул руки в карманы и повернулся к окну, а потом снова посмотрел на меня. – Я еще увижу тебя завтра, когда ты приедешь забрать вещи. Но все равно хочу сказать, что я очень ценю все, что ты для меня сделал. Ты был просто неподражаем, Тим. Я никогда этого не забуду.

– Это было довольно интересно, – сказал я.

– Я хочу сделать тебе подарок. Я долго думал над этим – все равно ничто не будет достойной наградой за все, что ты сделал, – и решил подарить тебе картину, от которой ты в таком восторге. Вюлларда. Пожалуйста, прими ее, я хочу, чтобы она принадлежала тебе.

Я смотрел на Джона, слишком пораженный, чтобы произнести хоть слово.

– Я все равно не могу на нее больше смотреть, – сказал он. – В ней слишком многое напоминает об Эйприл. И не хочу продавать ее. Поэтому сделай мне такое одолжение, возьми ее, хорошо?

– Если ты действительно этого хочешь, – сказал я.

– Она твоя. Я позабочусь о том, чтобы ее нормально упаковали. Спасибо, – он потоптался еще немного с видом человека, который не знает, что сказать дальше, и вышел из палаты.

8

За четыре часа до вылета моего самолета Джон позвонил, чтобы сообщить, что он находится на заседании адвокатов и никак не может оттуда вырваться. Не мог бы я открыть дверь запасным ключом, а потом бросить его в почтовый ящик? Он отошлет мне картину, как только у него появится свободное время, и свяжется со мной, как только уточнятся его планы.

– Счастливо дописать книгу, – пожелал он. – Я знаю, как это важно для тебя.

Через пять минут позвонил Том Пасмор.

– Я пытался напроситься с тобой в аэропорт, но Хоган отшил меня, – сообщил он. – Я позвоню тебе через день-два узнать, как дела.

– Том, – сказал я, неожиданно озаренный новой идеей. – А почему бы тебе не перебраться в Нью-Йорк? Тебе бы понравилось там, у тебя появилась бы куча интересных друзей и никогда не было бы недостатка в проблемах, над которыми можно поработать.

– Что? – Том очень комично изобразил голосом негодование. – И забыть о своих корнях?

Когда я подписывал больничные бумаги, офицер Мангелотти стоял рядом со мной, как сторожевой пес. Потом он отвез меня на Эли-плейс и ходил вокруг дома, пока я пытался одной рукой упаковать вещи. Синяя перевязь, на которой болталась моя рука, не позволяла за один раз снести самому вниз все вещи, и Мангелотти, стоя посреди гостиной, угрюмо наблюдал, как я бегаю туда-сюда по лестнице.

Когда я спустился во второй раз, он спросил, указывая на стену:

– Ведь это настоящие картины, масляные, так?

– Так, – кивнул я.

– Я бы не повесил весь этот хлам даже в собачьей конуре, – высказался Мангелотти. Он молча смотрел, как я несу одной рукой обе сумки, закрываю дверь, а потом позволил мне самому запихнуть вещи в багажник.

– Не очень-то быстро вы двигаетесь, – сказал он.

Когда машина свернула на Берлин-авеню, я посмотрел на часы – до отлета самолета оставалось около полутора часов.

– Я хочу, чтобы вы остановились в одном месте, прежде чем мы поедем в аэропорт, – сказал я. – Это не займет много времени.

– Сержант ничего не говорил об остановке.

– Вам необязательно сообщать ему о ней.

– Вы хотите, чтобы с вами обращались как с принцем, – сказал Мангелотти. – И куда же надо заехать?

– В Центральную больницу.

– Что ж, это по крайней мере по пути в аэропорт, – проворчал Мангелотти.

9

Медсестра, постоянно пребывающая в раздраженном состоянии, в бешеном темпе провела меня по коридору, вдоль стен которого сидели в инвалидных креслах древние старики и старухи. Некоторые из них что-то бормотали себе под нос, кутаясь в тонкие хлопчатобумажные халаты. Это были самые жизнерадостные. В воздухе пахло мочой и дезинфектором, на полу кое-где виднелись лужи. Медсестра перескакивала через лужи, не считая нужным что-то объяснить, извиниться или по крайней мере опустить голову.

Мангелотти не стал выходить из машины, только сказал, что дает мне пятнадцать минут. Понадобилось коло семи минут, чтобы найти кого-нибудь, кто мог объяснить мне, где лежит Алан Брукнер, и еще пять, чтобы пройти за медсестрой по всем этим коридорам. Медсестра снова свернула за угол, протиснулась вдоль каталки, на которой лежала без сознания старуха, прикрытая грязной простыней, и остановилась перед входом в плату, которая выглядела как приют для бездомных стариков. Вдоль стен на расстоянии не более трех футов друг от друга стояли ряды кроватей. Грязные окна в конце палаты делали свет, который пропускали, похожим скорее на туман.

– Двадцать третья койка, – сказала медсестра голосом робота и исчезла в глубинах коридора.

Старики на кроватях были одинаковыми, как клоуны, здесь сознательно гасили в них любые проявления индивидуальности. Белые волосы на белых подушках, морщинистые лица, погасшие глаза и открытые рты. Некоторые что-то бормотали себе под нос. Я подошел к двадцать третьей койке.

Нечесаные белые волосы обрамляли лицо с шевелящимися губами. Я мог бы пройти мимо, если бы не посмотрел на номер. Густые брови Алана выделялись на высохшем лице. Даже его зычный голос как-то поблек, и то, что он говорил, было лишь едва внятным шепотом.

– Алан, – сказал я. – Это Тим. Ты меня слышишь?

Рот его закрылся, и на секунду мне даже показалось, что в глазах старика мелькнуло вполне осмысленное выражение. Потом губы его снова задвигались и, нагнувшись над ним, я услышал:

– ...стоящий на углу, а мой брат засунул в рот зубочистку, потому что ему казалось, что так он выглядит крутым. А на самом деле он выглядел полным дураком, и я сказал ему об этом. Я сказал, ты знаешь, почему эти дураки толпятся вокруг «Армистедз» с зубочистками во рту? Чтобы все подумали, что они только что съели там сытный обед. Дурака может распознать каждый, кроме такого же дурака, как он. Тут пришла моя тетя и сказала, что я заставляю брата плакать, и когда только научусь держать за зубами свой язык. Выпрямившись, я положил левую руку на плечо старика.

– Алан, поговорите со мной. Это Тим Андерхилл. Я хочу с вами попрощаться.

Он повернул голову в мою сторону.

– Вы помните меня? – спросил я.

В глазах его снова мелькнуло понимание.

– Ты, сукин сын. Разве я не пристрелил тебя? Разве ты не мертв?

Я встал рядом с ним на колени, едва сдерживая слезы.

– Нет, Алан, вы только ранили меня в плечо.

– Он мертв, – голос Алана обрел по крайней мере часть своей былой мощи. В глазах его светился триумф. – Я попал в него.

– Вы не должны оставаться в этом вертепе, – сказал я. – Мы должны вытащить вас отсюда.

– Послушай, мальчик, – рот его расплылся в улыбке. – Мне надо только подняться с этой постели. Есть одно место, которое я показывал когда-то брату. Это у реки. Если бы я только умел держать язык за зубами... – Он заморгал, под покрасневшими веками заблестели слезы. – Это проклятие всей моей жизни – я сначала говорю, а потом думаю. – Алан закрыл глаза.

– Алан? – позвал его я.

Слезы, катившиеся из-под закрытых век, падали на седые волосы. Через несколько секунд я понял, что старик заснул.

Когда я снова сел в машину, Мангелотти сердито посмотрел в мою сторону.

– Наверное, у вас нет часов.

– Если ты еще раз откроешь свой поганый рот, – сказал я. – То я вобью зубы тебе в горло вот этим гипсом.

Часть пятнадцатая

Ленни Валентайн

1

Вернувшись в Нью-Йорк, я изо, всех сил старался вновь зажить своей нормальной ненормальной жизнью, но мне никак не удавалось успокоиться. Словно в мое отсутствие куда-то подевалось все, что было в доме, а на месте знакомых предметов стояли теперь незнакомые, лишь отдаленно напоминавшие прежние – кресла и диваны, моя кровать и письменный стол, даже коврики на полу и книжные полки – все стало короче или уже, было не той длины и высоты, и вообще как-то изменилось, так что теперь мое жилище напоминало картинку из кусочков, которую составили, насильно втиснув одни части на место других. У меня возникало чувство, что я не понимаю, где нахожусь, отчасти за счет того, что теперь мне приходилось печатать одним указательным пальцем левой руки, который отказывался работать, как раньше, без помощи своего партнера, но главным образом причина заключалась во мне. Я вернулся из Миллхейвена таким взбудораженным, что сам не подходил больше к тому месту на картинке, где должен был находиться. К счастью, мои друзья всячески заботились о том, чтобы избавить меня от этого неприятного чувства, суетясь вокруг моей раны и постоянно требуя рассказов о том, как это мне умудрился прострелить плечо известный профессор религии. История была длинной, и я рассказывал ее довольно долго. Друзей не устраивал краткий пересказ – они требовали подробностей. Мэгги Ла особенно интересовало, что случилось со мной в то утро, когда я заблудился в тумане. Она сказала, что дело обстояло довольно просто.

– Ты вошел в свою собственную книгу. Ты увидел своего героя, и этот герой оказался тобой. Вот почему ты сказал фельдшеру «скорой помощи», что тебя зовут Фи Бандольер. А иначе в чем же смысл книги, которую ты пишешь?

– Ты слишком умная для женщины, – сказал я Мэгги.

– Тебе лучше написать эту книгу, избавиться от нее таким образом, – сказала она.

Когда Винх принес из кухни «Сайгона» тарелки с превосходной вьетнамской пищей, Мэгги настояла на том, чтобы он спустился вниз за супом.

– Этому человеку нужно очень много супа, – сказала она, и, видимо, Винх согласился с ее мнением, потому что он немедленно спустился вниз и вернулся с таким количеством супа, которого хватило бы всем присутствующим на целую неделю, большая часть которого содержалась в контейнерах, поставленных Винхом в мой холодильник.

Майкл Пул очень хотел узнать побольше о том периоде жизни Фи Бандольера, когда он был Франклином Бачелором и понял ли я, что случилось, когда Джон Рэнсом нашел лагерь Бачелора.

– Разве он не говорил, что пришел туда на два дня раньше своего напарника? Что он делал там эти два дня?

– Ешьте суп, – велела нам Мэгги.

Друзья копошились вокруг меня, как члены семьи, – впрочем, они и были моей семьей, в разные времена и периоды мой жизни, все вместе или по отдельности, на два-три дня и больше. Постепенно поняв, что я нуждаюсь в этом, они стали чаще оставлять меня одного.

Пользуясь одним пальцем, повернутым под непривычным углом к клавиатуре, я стал перепечатывать на компьютере то, что написал в доме Джона Рэнсома. То, что в обычном состоянии заняло бы у меня неделю, теперь растянулось на две. Крючья и гвозди в моей спине горели и зудели, переворачиваясь, каждые полчаса мне приходилось вставать и прислоняться спиной к стене, чтобы они снова встали на места. Доктор давал мне огромное количество таблеток, содержавших кодеин, но вскоре, обнаружив, что он действует на меня расслабляюще, к тому же от него болит голова, я перестал его пить. Я попечатал еще пару дней, стараясь не обращать внимания на ноющую боль в спине и на чувство усиливающегося беспорядка.

Прибыло по почте полотно Байрона Дориана, а еще через пять дней – Вюллард Эйприл Рэнсом. Человек, осуществлявший доставку, даже повесил картину на стену: оказывается, это было частью услуг. Я поместил обе картины на пустой стене перед письменным столом, за которым работал, чтобы они все время были перед глазами.

Позвонил Том Пасмор, сказал, что он «по-прежнему валяет дурака». Интересно, что значило в понимании Тома Пасмора «валять дурака»? Потом позвонил Джон Рэнсом и сообщил, что нашел для Алана место в Голден-мэнор, доме для престарелых с видом на озеро почти из всех окон.

– Это место выглядит как отель «люкс» и стоит целое состояние, – сказал Джон. – Но старик может себе это позволить. Надеюсь, что и я смогу позволить себе что-нибудь в этом роде, когда доживу до его возраста.

– Как его дела? – спросил я.

– Физически состояние значительно улучшилось. Он встает, ходит, не кажется больше таким усохшим и хорошо ест – в прямом и переносном смысле, потому что пища там, в этой богадельне, как в лучших ресторанах.

– А что с головой?

– Когда как. Иногда напоминает прежнего Алана, иногда просто отключается и разговаривает сам с собой. Но это случается все реже и реже. – Джон спросил, получил ли я картину, и я еще раз поблагодарил его за подарок.

– Знаешь, мне стоило тысячу баксов упаковать и переслать ее.

Как-то в восемь вечера мне позвонил из Франции Гленрой Брейкстоун – у него было в это время три часа утра – и заявил, что хочет поговорить со мной об Айке Квебеке. Он говорил об Айке Квебеке сорок минут, а потом сообщил:

– Ты теперь в моем списке, Тим. Я буду тебе позванивать.

– Надеюсь, что так, – я говорил чистую правду.

На следующее утро я закончил перепечатывать все, что написал в Миллхейвене. Чтобы отметить это событие, я лег в постель и проспал примерно час – с момента своего возвращения я почти не мог спать по ночам. Потом я спустился вниз и съел ленч в «Сайгоне», а когда снова вернулся наверх, начал описывать новые сцены и сочинять новые диалоги. И вот тут-то начались настоящие неприятности.

2

Существенной частью этих неприятностей была бессонница. Так же, как пальцы моей левой руки потеряли каким-то мистическим образом способность печатать, тело, видимо, потеряло способность спать. В первые ночи по возвращении в Нью-Йорк я просыпался часа в четыре утра и лежал несколько часов в постели с закрытыми глазами в ожидании рассвета. Чтобы компенсировать недостаток сна, я ложился на часок вздремнуть после ленча. А потом я стал просыпаться в три. Пытался читать, чтобы уснуть, но получалось, что читаю до самого утра. К концу первой недели дома я ложился часов в одиннадцать и просыпался в два. А еще через четыре-пять дней я вообще перестал засыпать. Я раздевался, чистил зубы, ложился в постель, но тут же начинал чувствовать себя так, словно только что выпил двойной эспрессо.

И дело было вовсе не в болях в спине и плече. Конечно, эти ноющие боли раздражали, доставляли неудобства, но проблема была не в них. Мое тело просто забыло, как спать по ночам. Я обратился к доктору, который прописал мне снотворное. Две ночи я принимал его, прежде чем лечь спать, а потом, выныривал из забытья в шесть утра, абсолютно не помня, что было до того, как я проглотил таблетки. Вместо сна меня посещала амнезия. Я выбросил таблетки и стал спать по два часа днем, надеясь, что все пройдет как-нибудь само собой. К тому времени, когда я приступил к написанию нового материала, я вообще перестал ложиться в постель – в полночь принимал душ, переодевался в чистую одежду и потом до утра поочередно работал, читал или ходил по квартире. Иногда я выключал свет и писал в темноте, принимал много аспирина и витамина С. Иногда шел в кухню и смотрел на сюрреалистические здания, изображенные компьютером Тома. А потом возвращался к столу и терял себя среди придуманных слов.

Несмотря на усталость, работа бежала передо мной, подобно дикому животному – тигру или газели, – которое мне необходимо было поймать. Я плохо помнил, как писал, но с утра четко видел написанное. Я все видел, все чувствовал, ощущал запахи. Но в эти часы я словно переставал существовать. Я действовал как медиум – просто записывал то, что диктовали мне высшие силы. Часам к семи-восьми утра начинали просыпаться мои многочисленные боли. Я добредал до кровати, ложился и отдыхал, в то время как мысль моя продолжала преследовать убегающего тигра. Пролежав так минут пятнадцать, я вставал и возвращался к компьютеру.

Иногда я ловил себя на том, что всю ночь писал вместо «Чарли Карпентер» «Фи Бандольер».

Все это должно было быть довольно приятно, и в основном так оно и было. Но даже в те часы, когда я был поглощен работой, когда действовал подобно медиуму, какая-то часть моего сознания находилась на пике эмоций. Когда я заканчивал печатать, пальцы мои дрожали – даже на руке, закатанной в гипс. Я входил в детство Филдинга Бандольера, а там царили мрак и ужас. Но не все неприятности приходили от того, что я писал.

В периоды недолгого сна мне снилось, что я снова служу в похоронной команде и погружаю пальцы в разложившуюся плоть трупов. Я снова видел костлявого вьетконговца, который медленно поднимал винтовку и вышибал из меня мозги. Я подрывался на мине и превращался в красную дымку, как Бобби Суэтт. Я шел по поляне, так плотно выложенной трупами, что приходилось наступать на них. Я смотрел вниз и видел розовые кишки, торчащие из моего живота, и падал, осознав, что пришла моя смерть. Пол Фонтейн вставал на каталке с револьвером в руке и говорил: «колокол!», а потом разносил пулей мою грудь.

В течение двадцати лет я работал в основном днем. Но после того, как я разучился спать по ночам и стал вырубаться днем, эти часы стали абсолютно бесполезными. То, что я писал днем, получалось вымученным и бездушным. Я не мог спать, я не мог писать. Поэтому я клал блокнот в задний карман брюк и отправлялся на прогулку.

Я бродил по Сохо. Я проходил, не замечая ничего вокруг, мимо Вашингтон-сквер. Я впадал в забытье в книжном магазине «Три жизни» и приходил в себя в «Букс энд компани» на расстоянии нескольких миль. Время от времени я записывал в блокнот какое-то малозначительное происшествие, но большей частью я находился все это время в Миллхейвене. Люди, которых я не видел никогда раньше, превращались в Тома Пасмора и Джона Рэнсома. Бесцветные глаза и красная физиономия Росса Маккендлесса высовывались из окна проезжавшего автобуса. Я шел квартал за кварталом по Ливермор-авеню, пока не видел перед собой вывеску «Белой лошади» и не понимал, что нахожусь на Гудзон-стрит.

Примерно в семь часов во время одной из таких прогулок, которая оказалась последней, я зашел в винный магазин и купил бутылку водки. Если мне требовалось забыться, то я знал, как это сделать, Я принес водку домой в пластиковом пакете, поставил на кухонную полку и стал внимательно смотреть на бутылку. Затем я долго бродил по квартире, обливаясь потом. Потом быстро прошел в кухню, сорвал с бутылки крышку и вылил ее содержимое в раковину.

Как только последняя капля исчезла в сливе, я спустился вниз пообедать и сообщил всем, что чувствую себя сегодня гораздо лучше, вот только со сном у меня не очень хорошо. Я заставил себя съесть по крайней мере половину того, что лежало на моей тарелке, и выпил три бутылки минеральной воды. Мэгги Ла вышла из кухни, посмотрела на меня внимательным долгим взглядом и уселась напротив за столом.

– С тобой что-то не в порядке, – сказала она. – Что происходит?

Я сказал, что сам толком не знаю.

– Иногда я слышу, как ты ходишь по ночам. Ты не можешь спать?

– Вот именно.

– Тебе надо сходить на встречу ветеранов. Может быть, это поможет.

– Ветераны Миллхейвена не устраивают встреч, – я сказал Мэгги, что не стоит обо мне беспокоиться.

Она пробормотала что-то о терапии, встала, поцеловала меня в макушку и снова оставила одного.

Вернувшись к себе наверх, я проверил замки – после возвращения я делал это по нескольку раз в день, – принял душ, надел чистую одежду, сел за стол и включил компьютер. Увидев, что руки снова трясутся, я вспомнил слова Мэгги. Но и сейчас это было для меня так же неприемлемо, как во время нашей беседы. Несколько лет назад я ходил на собрание группы ветеранов, но те, кто там собрался, казалось, воевали совсем на другой войне. Что же касается терапии – уж лучше сразу электрошок. Я постарался погрузиться в мир работы и поймал себя на том, что даже не помню последних написанных слов. Я загрузил последнюю главу, передвинулся вниз, к тому месту, на котором закончил. И ночное чудо свершилось вновь – я провалился в "глотку своего романа.

3

На следующий день со мной случилось нечто поразительное – по-другому это не назовешь. У случившегося была вполне банальная, обыденная причина, но то, к чему это привело, было настолько необычным, словно пришло из легенды о том, что не следует оборачиваться назад. Я чувствовал себя бредущим позади Орфея и Лотовой жены, и взгляд назад обратил меня, по крайней мере на время, во что-то вроде соляного столпа.

Собственный крик извлек меня со дна очередного дневного кошмара, во время которого мне, как всегда, приснился Вьетнам в смеси с Миллхейвеном. Рубашка моя прилипла к телу, диванная подушка, на которую я прилег, промокла от пота. Я сорвал с себя рубашку и с тяжелым стоном побрел в ванную, чтобы плеснуть себе в лицо водой. Надев свежую рубашку, я сел перед компьютером и стал искать в себе способность к смирению, которая позволила бы погрузиться в мир книги. Я вздрагивал при одной мысли о том, чтобы снова выйти на улицу. Но, как это случалось в последнее время довольно часто, дверца в книгу не желала открываться. Я сдался, встал из-за компьютера и стал бродить по квартире в состоянии между жизнью и смертью. Квартира казалась мне клеткой, построенной совсем для другого узника. Тут мне пришло в голову, что мои дневные бестолковые шатания по Манхэттену являлись неотъемлемой частью ночной работы, что именно они позволяли моему воображению снова наполниться до краев. Было в этом какое-то волшебство. И я заставил себя спуститься и выйти на Гранд-стрит.

Теплый летний свет отражался в окнах художественных галерей и магазинов готовой одежды. Женщины из Коннектикута и Нью-Джерси напоминали в толпе ньюйоркцев пришельцев с другой планеты. А местные жители были сегодня в основном молодыми парнями в джинсах и футболках для регби. Это были парни с Уолл-Стрит, эмбриональные копии Дика Мюллера, которые заняли мансарды художников в Сохо, после того как возросшие цены прогнали художников в Хобокен и Бруклин. Настроение мое постепенно улучшалось.

Я остановился перед местным видеопрокатом и стал подумывать, не взять ли в двадцать пятый раз «Праздник Бабетты». Еще можно было взять все фильмы Альмадовара, которые я еще не видел, или устроить себе личную ретроспективу фильмов с Джоан Кроуфорд. Вместе с обычными плакатами с изображениями Мэла Гибсона и Тома Круза в окнах висели афиши фильмов ужасов, впервые выпущенных для видео. Я стал изучать список и нашел там среди других старых фильмов знакомое название – «Из опасных глубин». Том сказал, что кинофильм этот шел в городском кинотеатре, когда произошли первые убийства «Голубой розы». Я стал внимательно изучать коробку с кассетой. В фильме играли Роберт Райан и Ида Люпино, поставил его Роберт Сиодмак. Я сказал себе, что когда-нибудь обязательно возьму посмотреть этот фильм, и двинулся дальше.

В магазине на Спринг-стрит я купил книгу Джона Эшбери и, подписывая чек, вдруг снова впал в отчаяние. Я увидел себя выливающим водку в раковину и пожалел о том, что сделал. Я хотел ее обратно, я хотел сжимать в руке целый стакан холодного жидкого наркотика. Выйдя из магазина, я зашел в ближайший бар, сел за столик в дальнем углу и заказал себе минеральной воды. Официант принес мне большую бутылку «Пелегрино», и я заставил себя пить как можно медленнее. Одновременно я открыл книгу Эшбери и попытался читать.

Допив воду, я оставил на столе мелочь и снова вышел на солнечный свет.

То, что случилось потом, было, должно быть, кумулятивным сгустком всего происшедшего ранее. Это вполне могло быть результатом двухчасового сна или ночных кошмаров, которые я видел в эти часы. Но все же не думаю, что это было так. Скорее всего это случилось потому, что просто должно было случиться и только лишь ожидало своего часа.

На стоянке через улицу остановился серый «мерседес», оттуда вышел здоровенный бородатый блондин и запер ключом дверь. Он был похож на Тора в традиционной одежде художника – черных брюках и черной робе. Волосы его ниспадали на воротник белокурой волной. Я никогда не видел этого человека, но тут же узнал в нем знаменитого художника Аллена Стоуна, который стал знаменитым в период между Энди Уохолом и Джулианом Шнабелем. Аллен Стоун отвернулся от машины и посмотрел на меня холодными голубыми глазами.

И тут я увидел. Это и было все, что случилось, но этого было достаточно. Я увидел.

На экране моей памяти, заслонившем от меня улицу, надо мной склонилась огромная голова Хайнца Штенмица. Осклабившись, как волк, он держал меня за шею, а я стоял на коленях в темноте, сгустившейся возле его ног, обняв его одной рукой за бедро и сжав пальцы вокруг огромной налитой кровью штуки, высовывавшейся из его штанов.

– Возьми его в ротик, Тимми, – произнес Штенмиц почти умоляюще и стал толкать мою голову к другой голове, мой рот к другому маленькому ротику.

Я вздрогнул, и видение пропало. Аллен Стоун отвернулся от того, что успел разглядеть на моем лице и пошел к двойным черным дверям какого-то здания.

Жара обжигала мне лицо. Кожа головы страстно желала отделиться от черепа. Желудок болезненно сжался, я сделал шаг вперед и выплюнул в сточную канаву розовую смесь газированной воды и непереваренной вьетнамской пищи. Слишком обалдевший, чтобы смутиться, я стоял и смотрел на розовое месиво. Желудок снова сжался, и я изверг новую порцию розовой лавы. Побрел в сторону тротуара и увидел двух хорошо одетых провинциалок, которые смотрели на меня с нескрываемым отвращением.

Я вытер рот и отошел на несколько шагов, отделяя себя от розовой массы в сточной канаве. Собственные ноги казались мне слишком длинными. «Фи Бандольер», – мысленно произнес я.

Вернувшись обратно на Гранд-стрит, я упал в кресло и разрыдался, словно мне требовалась привычная домашняя обстановка, чтобы дать волю тому, что я испытывал, а испытывал я горе и шок. И еще злость. Один взгляд посреди улицы вызвал к жизни цепь моментов, которые я схоронил в себе сорок лет назад, чтобы не провалиться в колодец безумия. Среди чувств, доходивших снаружи до моего сознания, главным было изумление – все это случилось со мной, со мной, и я смог преднамеренно забыть это.

Ко мне возвращалось одно воспоминание за другим. Они были отрывочными, фрагментарными, словно рваные облака – это и были недостающие кусочки картинки-головоломки, которые были необходимы, чтобы все встало на свои места. Я встретил Штенмица в кинотеатре. Медленно, осторожно, играя на моих детских страхах и пользуясь авторитетом взрослого, он заставил меня сделать то, что ему было нужно. Я не знаю, сколько раз опускался вот так перед ним на колени, но моему детскому сознанию это показалось вечностью. Так сколько же раз это было? Четыре? Пять. Каждый раз был для меня маленькой смертью.

Около десяти я пошел в ресторан, где не бывал никто из моих знакомых, быстро проглотил обед и вернулся к себе. Я вдруг понял, что сделал именно то, чего хотел – вместо терапии подверг себя сразу электрошоку. В полночь я, как всегда, принял душ, но на этот раз не для того, чтобы приступить к работе, а чтобы не чувствовать себя таким грязным. Примерно через час я лег в постель и впервые за последние две недели проспал целых восемь часов. Проснувшись на следующее утро, я понял, что хотел сказать мне Пол Фонтейн на лужайке перед домом Боба Бандольера.

4

Большую часть следующего дня я провел за письменным столом, чувствуя себя так, словно пытаюсь ворочать пинцетом каменные глыбы – из под пальцев моих появлялись настоящие, живые предложения, но хватило их всего на две страницы. Около четырех часов я выключил машину и вышел на улицу, думая о том, что мне понадобится никак не меньше двух недель, чтобы примириться с тем, что я о себе узнал. Слишком взволнованный, чтобы пойти в кино или почитать книгу, я почувствовал прежнее стремление встать и идти куда-нибудь, но двух недель бесцельных блужданий было вполне достаточно. Теперь мне надо было идти куда-то.

Тогда я взял телефонный справочник и стал искать номера организаций ветеранов. Примерно с шестого звонка мне удалось получить информацию об одной такой организации, собрания которой происходили каждый вечер в шесть часов в церкви в Мюррей-хилл. Они рады будут принять в свои ряды новых членов. Может быть, это было не то, чего я хотел, но то, что я давно искал. Я вышел из дому в пятнадцать минут шестого и пришел в церковь на десять минут раньше.

5

Когда я спустился в подвал, два костлявых парня с редеющими волосами и настриженными бородами, одетые в разномастные части военной формы, устанавливали посреди зала складные стулья. Толстый усатый священник в одежде, засыпанной пеплом, стоял перед видавшим виды столом и пил из бумажного стаканчика кофе. Все трое удивленно посмотрели в мою сторону. В углу стояло старомодное пианино, на стенах висели иллюстрации к Библии и раскрашенные карты Святой Земли. Бетонный пол был покрыт коричневыми пятнами. Я чувствовал себя так, словно снова оказался в подвале Холи-Сепульхры.

Два костлявых ветерана кивнули мне, продолжая расставлять стулья. Священник подошел ко мне и взял за руку.

– Добро пожаловать. Я отец Джо Морган, но все здесь называют меня просто отец Джо. Вы ведь здесь первый раз, не так ли? Как вас зовут?

Я сказал ему свое имя.

– И вы конечно были во Вьетнаме – так же, как Фред, Гарри и я. Это было до моего поступления в семинарию.

Я сказал, что действительно был во Вьетнаме, и отец Джо налил мне кофе.

– Мы стали собираться здесь, чтобы посмотреть, не сможем ли чем-нибудь помочь друг другу. В наше время никогда не знаешь, кто захочет к нам присоединиться. У нас тут есть ребята, побывавшие на Гренадах, в Панаме, участвовавшие в операции «Буря в пустыне».

Фред или Гарри скользнул по мне острым презрительным взглядом, который относился явно не ко мне.

– В общем, чувствуйте себя как дома, – продолжал отец Джо. – Мы здесь для того, чтобы быть вместе, понимать и поддерживать друг друга, так что ведите себя непринужденно. Здесь нет запретов. Правда, Гарри?

– Почти что, – отозвался один из ветеранов.

К шести в подвал спустились еще семь человек. Трое из них были одеты так же, как Фред и Гарри, остальные – в костюмы или спортивные куртки с брюками. Все они в основном знали друг друга. Все мы были примерно одного возраста. Как только мы расселись по стульям, пятеро, включая священника, зажгли сигареты.

– Сегодня у нас двое новеньких, – сказал священник, выпуская большое облако серого дыма. – И я хочу, чтобы все мы представились по кругу и назвали подразделения, в которых служили. А потом пусть говорит тот, кому есть что сказать.

Боб, Франк, Лестер, Гарри, Тим, Джек, Гровер, Пи-Ви, Хуан, Бадди, Бо. Номера батальонов и дивизий. А потом вертлявый маленький человечек по имени Бадди сказал:

– Что ж, как некоторые из вас, возможно, помнят из моего рассказа двухнедельной давности, я был водителем грузовика в Кэм Ран Бей.

Я тут же почувствовал разочарование. Именно это и запомнилось мне по собранию ветеранов, которое я посетил лет пять назад, – рассказы о войне, которой я никогда не видел, о войне, которая не была похожа на войну. Бадди уволили с работы, и его девушка сказала, что, если он снова начнет сходить с ума, она от него уйдет.

– А что ты делаешь, когда сходишь с ума? – спросил кто-то. – Что такое, по ее мнению, сходить с ума?

– Я не могу разговаривать. Я лежу весь день в постели и смотрю телевизор, но практически не вижу его, понимаете? Я как слепой и глухой. Как дыра в земле.

– Когда схожу с ума, я бегу, – сказал Лестер. – Просто срываюсь с места, не понимая, что я делаю, и бегу в таком страхе, что даже не могу остановиться. Мне кажется, что кто-то преследует меня.

Джек, мужчина в темно-синем костюме, сказал, что когда ему становится страшно, он берет ружье и лезет на крышу.

– Ружье не заряжено, но я начинаю целиться в людей. И думаю о том, что началось бы, если бы я стал стрелять. – Мы все смотрели на Джека. Он пожал плечами. – Это помогает.

Отец Джо поговорил немного с Джеком, а я ненадолго отключился от происходящего, гадая, через сколько времени прилично будет встать и уйти. Хуан рассказал длинную историю о своем друге, который застрелился, вернувшись из патруля. Потом опять долго говорил отец Джо, а Бадди начал тем временем ерзать на стуле. Он хотел, чтобы мы сказали ему, что ему делать с девушкой.

– Тим, ты так до сих пор ничего и не сказал, – подняв голову, я увидел, что отец Джо смотрит на меня блестящими глазами. То, что он говорил Хуану, видимо, растрогало его самого. – Вы хотите чем-нибудь поделиться с группой?

Я хотел покачать головой, но тут перед моими глазами встала вдруг одна сцена, и я сказал:

– Оказавшись во Вьетнаме, я попал поначалу в похоронную команду в Кэмп Уайт Стар. Одного из моих товарищей все называли Бегун. – Я описал то, что проделал Бегун с телом капитана Хейвенза.

Несколько секунд все молчали, а потом Бо, один из ребят, одетых в остатки старой формы, произнес:

– Есть одна вещь, о которой я никак не мог перестать думать. Я даже не видел толком, что там случилось, но это засело у меня в голове.

– Так расскажи нам, – велел отец Джо.

– Это случилось в провинции Дарлак, в одном из отдаленных районов, на севере, – Бо наклонился вперед и уперся локтями в колени. – Это наверняка прозвучит немного странно. – Прежде чем священник успел что-то вставить, Бо наклонил голову и взглянул краем глаза в мою сторону. – Но то, что – Тим? – то, что Тим только что рассказал, напомнило мне о том случае. То есть, я хочу сказать, я никогда не видел, чтобы американец так поступал, и очень не люблю, когда люди говорят, что все мы так делали. Если хотите свести меня с ума, достаточно начать говорить о тех зверствах, которые все мы якобы совершали там. Потому что лично я не видел ни одного. Ни одного. Зато я видел много раз, как американцы пытались помочь тамошним людям. Я говорю о еде, о лекарствах, о том, как они играли с детьми.

Все сидящие в кругу пробормотали, что они, мол, тоже видели много такого.

– Но в тот раз мы словно вошли в город призраков. Дело в том, что мы заблудились, нас вел лейтенант, только что прошедший подготовку, и он просто не мог прочитать карту и завел нас неизвестно куда. Мы ходили кругами, и лейтенант был единственным, кто не понимал, что происходит. Остальные же сказали себе и друг другу: черт с ним, он считает себя вожаком – так пусть ведет. А когда вернемся на базу, пусть сам объясняется с начальством. Так мы бродили три-четыре дня, а потом лейтенант начал что-то понимать. И тут до нас стал доноситься запах дыма. Но не запах горящего дерева, а совсем другой запах – запах горящих домов. Как только ветер дул с севера, в воздухе пахло золой и мертвым мясом. И очень скоро запах стал таким сильным, что мы поняли, что находимся где-то совсем рядом с его источником. Теперь у лейтенанта появилась миссия – он мог спасти свою задницу, если принесет из похода что-нибудь стоящее – господи, да даже необязательно стоящее – просто принесет хоть что-нибудь. Итак, мы продолжали углубляться в джунгли, а запах становился все сильнее и сильнее. Пахло так, словно подпалили скотобойню. Кроме того, вокруг нас не было никакого шума – ни птиц, ни обезьян, ни насекомых, которых мы слышали до этого каждый день. В джунглях было тихо, как в пустыне, вокруг не было никого, кроме нас. Примерно через полчаса мы дошли до этого места, и все буквально остолбенели. Это была не деревня, не лагерь. Напоминало небольшой городок, большая часть которого была сожжена, а остальное догорало. По обгоревшим доскам можно было сказать, что поселение окружал еще недавно забор из толстых бревен. Но это был настоящий маленький городок с пересекавшимися под прямым углом узенькими улочками, вдоль которых стояли сгоревшие хижины, от которых остались только дыры в земле. И тела. Множество тел, великое множество тел. Кто-то свалил их все в большую кучу и попытался сжечь, но привело это только к тому, что тела развалились на части. Все это были женщины, дети и несколько стариков. Ярды – первые ярды, которых мне довелось увидеть, и все они были мертвы. Вонь была неимоверная, от этого резкого запаха даже слезились глаза. Похоже было, что этих людей поставили в кружок, а потом взорвали. Мы не могли произнести ни слова. Невозможно говорить о том, чего не понимаешь. В дальнем конце городка виднелись остатки стены из глины, вся земля возле которой была залита кровью. Я увидел разобранную винтовку М-26, валявшуюся у большого чугунного котла, висевшего над дымящимся костром. От винтовки оторвали затвор, а дуло было погнуто. Я заглянул в котел – лучше бы я этого не делал. Я увидел кости, плавающие в каком-то желе. Длинные кости, словно от бедер. И грудную клетку. А потом я увидел то, на что было совсем уж страшно смотреть. Рядом с костями в котле плавал ребенок. Разрезанный пополам – просто разрезанный пополам поперек живота. От верхней части до нижней был примерно фут – все это пространство занимали кишки. Это был мальчик. Наверное, годовалый. И он не был обычным вьетнамским ребенком, потому что у него были голубые глаза. И нос не такой, как у вьетнамцев, а прямой, как наш. – Бо сплел руки на коленях и несколько секунд молча смотрел на них. – Это было все равно что убивать своих. Все равно что убивать своих. Я не мог этого больше выносить. Я сказал себе, что все это слишком ужасно, и теперь я буду думать только об одном – как выбраться из этого ужасного места. Я сказал, себе, что с сегодняшнего дня я больше ничего не вижу и не слышу – только выполняю приказы.

Отец Джо выждал несколько минут, кивая головой, затем спросил:

– Тебе легче думать об этом теперь, когда ты рассказал об этом нам?

– Не знаю, – Бо вдруг замкнулся в себе. – Возможно.

Джек нерешительно поднял руку.

– Я не хочу больше забираться на крышу с ружьем. Мы не могли бы поговорить об этом еще немного?

– Ты слышал когда-нибудь о силе воли? – спросил Лестер.

Собрание закончилось чуть позже, но Бо исчез почти в ту же минуту. Я помог Гарри и Фрэнку расставить стулья вдоль стен, пока отец Джо объяснял мне, как много я получил, побывав на собрании.

– С этими чувствами очень трудно справиться. Я много раз видел людей, переживших вещи, которых они не могли даже понять, пока не прошло несколько дней, – он положил руку мне на плечо. – Вы можете не верить в это, Тим, но что-то произошло с вами, пока Бо рассказывал свою историю. Слова его проникли к вам в душу. Возвращайтесь скорее и позвольте остальным помочь вам.

Я сказал, что подумаю об этом.

6

Когда я открыл дверь своей квартиры, красный огонек автоответчика мигал, словно маячок в темноте, но я не обратил на него внимания, а прошел на кухню, зажигая по пути свет. Я не мог даже представить себе, что придется еще с кем-то разговаривать. Я не знал, узнаю ли когда-нибудь всю правду, не знал, будет ли когда-нибудь спокойной и стабильной моя жизнь и жизнь моих близких. Что же случилось на самом деле с лагерем Бачелора? Что Джон увидел и что сделал в этом лагере. Я заварил себе чашку травяного чая, отнес его в большую комнату и сел перед картинами, присланными из Миллхейвена. Я смотрел на них долгими ночами во время работы, восхищался ими, но до этого момента словно бы не видел – не видел их вместе.

Конечно, картина Вюлларда была куда более великим произведением, чем полотно Байрона Дориана, но по чьим стандартам? Джона Рэнсома? Эйприл? По моим стандартам, по крайней мере на данный момент, у них было так много общего, что они говорили одним и тем же голосом. Несмотря на все свои различия, оба полотна были полны скрытого смысла, как звуки саксофона Гленроя Брейкстоуна или человеческий голос – преисполнены неведомого значения. Для меня обе эти картины имели отношение к одному и тому же человеку.

Одинокий мальчик, смотревший из уютного мира полотна Вюлларда, вырастет в мужчину, сидящего в небольшом, полном отчаяния баре Байрона Дориана. Билл Дэмрок в детстве. Билл Дэмрок ближе к концу жизни – нарисованные фигуры словно сошли на стену со страниц моей книги – первым Фи Бандольер, а за ним – Билл Дэмрок. А Хайнц Штенмиц означал, что я тоже был частью этой процессии.

Возле моего локтя продолжал мигать красный огонек. Я допил чай, поставил чашку и нажал на кнопку.

– Это Том, – сказал голос из динамика. – Ты дома? Ты собираешься брать трубку? Ну и почему же тебя нет дома? Я хотел поговорить с тобой о чем-то интересном, о чем узнал только вчера. Может быть, я сошел с ума. Но ты помнишь наш разговор о Ленни Валентайне? Так вот, похоже, что этот персонаж не вымышленный – он существует на самом деле. Нас это волнует? Это что-то меняет? Перезвони мне. А если не перезвонишь, я позвоню опять. Это угроза.

Перекручивая пленку, я пытался вспомнить, где слышал имя Ленни Валентайн. В нем было что-то от атмосферы старых романов в бумажных обложках. Потом я вспомнил, что Том назвал имя Ленни Валентайн как один из возможных вариантов происхождения названия «Элви». Но как мог этот гипотетический человек оказаться реальным? Я не был уверен, что хочу это знать, но тем не менее поднял трубку и набрал номер Тома.

7

Я прослушал текст на автоответчике и сказал:

– Привет, это Тим. Что ты хотел мне сказать? Нет никакого Ленни...

Том взял трубку и заговорил:

– А, хорошо. Ты прослушал мое сообщение. Можешь принимать или не принимать в этом участие – дело твое, но мне кажется, что на этот раз мне придется раз в жизни совершить нечто.

– Помедленнее, – сказал я, немного встревоженный, но гораздо более озадаченный его словами. Том произнес их так быстро, что они только сейчас начали доходить до моего сознания. – Так что же мы должны решить?

– Позволь мне рассказать тебе, чем я занимался последнее время.

Том сообщил, что примерно с неделю был занят теми двумя-тремя делами, о которых упоминал в больнице.

– Это была рутинная работа. Два дела завершились удачно, но не принесли мне особого удовлетворения. Тем не менее я решил снова поработать со всеми этими Аллентаунами и другими городами с похожими названиями в надежде найти что-нибудь, что я пропустил в первый раз.

– И ты нашел Ленни Валентайна.

– Сначала я нашел Джейн Райт. Помнишь Джейн. Тридцать шесть лет, разведена, убита в мае семьдесят седьмого.

– О, нет! – воскликнул я.

– Именно так. Джейн Райт жила в Аллертоне, Огайо, городке с населением пятнадцать тысяч на Огайо-ривер. С семьдесят третьего по семьдесят девятый год там произошло несколько убийств – двенадцать, если быть точным. По два в год – тела на полях и всякое такое – и примерно половина этих убийств остались нераскрытыми, но, как я понял из газет" местные жители предполагали, что все эти убийства совершил один и тот же человек, кто-то вроде бизнесмена, который периодически проезжал по делам через их город. А потом убийства прекратились.

– Джейн Райт, – сказал я. – Аллертон, Огайо. Ничего не понимаю.

– А ты попробуй. Имя детектива, который расследовал все эти дела, было Леонард Валентайн.

– Этого не может быть, – сказал я. – Мы ведь уже прорастали это направление. В мае семьдесят седьмого Пол Фонтейн был в Аллентауне, штат Пенсильвания.

– Так точно. Он был в Пенсильвании.

– Но тот старик, с которым я беседовал, – Хаббел, он сразу ткнул пальцем в лицо Фонтейна на фотографии.

– Может быть, он плохо видит.

– Он видит ужасно, – согласился я, вспомнив, как Хаббел клевал фотографию своим совиным клювом.

Том несколько секунд молчал, и я, не выдержав, застонал.

– Ты понимаешь, что это значит? Пол Фонтейн – единственный детектив в Миллхейвене, про которого точно известно, что он никак не мог убить Джейн Райт. Но тогда что он делал в том доме?

– Я думаю, он решил провести маленькое самостоятельное расследование, – сказал Том. – Разве может оказаться простым совпадением то, что женщина по имени Джейн Райт была убита в городе с подходящим названием именно в тот самый месяц того самого года? И что у детектива, который вел расследование, имя с инициалами Л. В. Ты можешь предположить, что это простое совпадение?

– Нет, – сказал я.

– Вот и я тоже. Но я все равно не понимаю всей этой истории с Л. В. Может быть, кто-то назвал себя Ленни Валентайном потому, что с тех же букв начиналось название Лэнг Во? Но это звучит странно.

– Том, – сказал я, вспомнив вдруг идею, посетившую меня сегодня утром. – Ты не мог бы узнать для меня, кому принадлежит одно здание?

– Прямо сейчас?

Я сказал, что лучше прямо сейчас.

– Хорошо, – сказал Том. – И что же это за здание?

Я сказал ему и, не задавая вопросов, он включил компьютер и стал вызывать нужные базы данных.

– Ну вот, – сказал он. – Теперь надо подождать. – И тут компьютер, видимо, выдал сообщение, потому что я услышал, как Том изумленно крякнул на другом конце провода. – Ты ведь уже знал это, так? – взволнованно спросил он. – Знал, кто владеет этим зданием.

– "Элви холдингс", – сказал я. – Но пока я не услышал, как ты крякнул, это была всего-навсего догадка.

– А теперь скажи мне, что это значит.

– Думаю, это значит, что мне надо возвращаться, – сказал и тут же замолчал, осознав до конца, что это значит. – Я вылечу завтра в полдень и позвоню тебе, как только прилечу.

– Как только ты прилетишь, ты увидишь меня у турникетов. И ты можешь поселиться во «Флориде», «Ранчо Дьюд» или «Палатах Генриха Восьмого».

– Где-где?

– Это названия комнат для гостей. Родители Леймона отличались некоторой эксцентричностью. В общем, я проветрю все три комнаты, чтобы у тебя был выбор.

– Так значит, Фонтейн не был Фи, – произнес я вслух то, что мы оба и так уже знали. – И не был Франклином Бачелором.

– Лично я неравнодушен к «Палатам Генриха Восьмого», – сказал Том. – И советую тебе держаться подальше от «Ранчо».

– Так кто же он?

– Ленни Валентайн. Жаль, что мы не знаем большего.

– Но как мы узнаем, кто такой Ленни Валентайн. – Сказав это, я вдруг понял как. – Мы можем использовать то здание.

– Ага, – сказал Том. – Я даже перестал испытывать депрессию. Неожиданно проглянуло солнце.

Часть шестнадцатая

Из опасных глубин

1

Итак, я снова летел в Миллхейвен, и дело снова было в нераскрытом убийстве. Я снова вошел с теми же сумками в тот же аэропорт и попал в объятия старого друга. Плечо немного заныло, но тут же отпустило. Прошлой ночью, положив телефонную трубку, я снял с руки шину и синюю перевязь. Том подхватил одну из моих сумок и, сделав шаг назад, широко улыбнулся. Он выглядел моложе и гораздо жизнерадостнее, чем во время своего визита ко мне в больницу. Все в нем казалось свежим, и ощущение свежести создавали не только запах мыла, шампуня и ясные голубые глаза, но и радостное возбуждение зверя, готового к схватке, светившееся в этих глазах.

Том спросил, как мое плечо, а затем сказал:

– Наверное, это сумасшествие, выдергивать тебя вот так, когда у нас так мало доказательств.

Мы шли по длинной серой трубе с окнами, ведущей от турникетов к центру терминала.

– Мне неважно, много доказательств или мало, – я действительно считал, что если доказательства верны, их количество не имеет значения. Если мы направим давление в нужном направлении, убитая женщина из небольшого городка в Огайо позволит нам открыть дверь в прошлое. Вчера ночью мы с Томом обсудили по телефону, как лучше это сделать. – Мне нравился Пол Фонтейн, и, хотя у нас были вроде бы убедительные доказательства, я никогда...

– Я тоже никогда не мог поверить в это до конца, – сказал Том. – Все сходилось на нем, но мне было как-то не по себе.

– Но этот старик из Танжента, Хаббел, указал прямо на него. Конечно, он видит не очень хорошо, но он все же не слепой.

– Значит, он сделал ошибку, – сказал Том. – Или ее делаем мы... Скоро это выяснится.

Перед нами открылись стеклянные двери, и мы вышли наружу. Я направился было в сторону стоянки, но Том сказал, что припарковал машину в другом месте.

Он махнул рукой в дальний конец площадки для высадки пассажиров, где в тени терминала прямо под знаком «Стоянка запрещена» стоял сверкающий синий «ягуар варден плас».

– Я и не знал, что у тебя есть машина, – сказал я.

– Она в основном стоит в гараже, – он открыл багажник и положил в него мои сумки. – Думаю, на меня что-то нашло. Десять лет назад я увидел эту машину в витрине автосалона и понял, что должен ее купить. Угадай, сколько миль я проехал на ней за эти десять лет.

– Пятьдесят тысяч, – сказал я и тут же упрекнул себя в консерватизме. За десять лет можно наездить пятьдесят тысяч миль, просто выезжая каждый день по магазинам.

– Восемь, – сказал Том. – Ты же знаешь – я редко отлучаюсь из дому.

Салон машины выглядел как кабина небольшого самолета. Когда Том повернул ключ зажигания, автомобиль издал звук, напоминавший урчание сытого и довольного кота, нежащегося в круге солнечного света.

– Иногда, когда чувствую, что не могу больше находиться дома, что засиделся или что мне не дается решение какой-то проблемы, я иду в гараж и разбираю машину. И чищу не только систему зажигания – я чищу мотор. – Мы свернули на шоссе. – Думаю, машина для меня не транспорт, а хобби – как ловля рыбы на мормышку.

Я представил себе Тома Пасмора в одном из его костюмов, сидящего на полу гаража среди ночи и полирующего детали двигателя. Наверное, пол его гаража начищен до блеска, и вообще гараж напоминает операционную.

Том прервал мои мысли вопросом:

– Если мы не тратим время зря и Фонтейн действительно невиновен, кто еще это может быть? Кто из них Фи Бандольер?

Именно над этим я размышлял в самолете.

– Это должен быть один из тех, кто использовал Билли Рида в качестве информатора. Если верить Гленрою, это или Хоган, или Монро, или Маккендлесс.

– Кто из них тебе больше нравится?

Я покачал головой.

– Думаю, мы можем исключить Маккендлесса по возрастному признаку.

Том спросил, сколько, по моему мнению, лет Маккендлессу, я сказал, что пятьдесят семь или восемь, а может, и все шестьдесят.

– Гадай дальше. Ему не больше пятидесяти. Просто он так выглядит.

– Боже правый! – воскликнул я при мысли, что угрожающая фигура, допрашивающая меня в больнице, принадлежит человеку почти одного со мной возраста. Он тут же стал моим любимым кандидатом на роль Фи Бандольера.

– А ты? – спросил я Тома. – На кого в первую очередь думаешь ты?

– Ну, я умудрился добраться до файлов городских служащих и проверить почти всех полицейских, уделяя особое внимание тому, кто из них когда поступил на службу.

– И?

– Росс Маккендлесс, Джозеф Монро и Майкл Хоган были переведены сюда на работу из других полицейских управлений в семьдесят девятом году с интервалами в несколько месяцев. Так же, как и Пол Фонтейн. Всех четверых брал на работу Энди Белин.

– Думаю, ни один из них не был переведен из Аллергена?

– Ни один из них не был переведен даже из Огайо. Маккендлесс прибыл из Массачусетса, Монро – из Калифорнии, а Хоган – из Делавэра.

– Что ж, по крайней мере в наших списках одни и те же кандидаты.

– Теперь надо только решить, что делать дальше, – сказал Том, и всю дорогу до Истерн Шор-роуд мы обсуждали этот вопрос: что делать с людьми, вошедшими в наши списки.

2

Гараж Тома напоминал скорее ремонтную яму при бензозаправке на Хьюстон-стрит, чем обычную мастерскую. Впрочем, возможно, здесь царил еще больший беспорядок, чем в яме. По какой-то непонятной причине этот факт подействовал на меня ободряюще. Мы достали из багажника «ягуара» мои вещи, прошли мимо груды тряпья и нагромождения коробок с инструментами и вошли в дом через кухонную дверь. Приятно было снова оказаться в доме Тома Пасмора.

Он провел меня наверх и – мимо кабинета – к узкой почти вертикальной лестнице, которая вела когда-то к комнатам для слуг на третьем этаже. Слегка потертый серо-синий ковер с цветочным орнаментом покрывал ступени лестницы и коридор третьего этажа. На каждой из трех находящихся там комнат висела табличка с названием: «Барак ранчо Дьюд», «Палаты Генриха Восьмого», «Флорида».

– Готов спорить, ты был уверен, что я пошутил, – сказал Том. – Родители Леймона действительно были немного странными людьми. В «Ранчо Дьюд» можно увидеть седла и плакаты «Разыскивается», а также полированные черепа, в «Палатах Генриха» висит на стене оружие, но кровать там, возможно, покажется тебе узкой. Во «Флориде» чудовищные обои, ратановые кресла и чучело аллигатора. Но зато она большая.

– Я выбираю «Флориду», – сказал я.

Том открыл дверь, и я увидел за ней несколько комнат с огромными окнами и белыми обоями с плоскими изображениями огромных листьев – это напомнило мне кухню «Сайгона». Желтые шторы неплохо подходили к ратановой мебели, а восьмифутовый крокодил улыбался гардеробу, словно дожидаясь обеда, чтобы сойти со своего места.

– Тебе помочь распаковать вещи? – спросил Том. – Нет? Тогда встретимся у меня в кабинете этажом ниже, как только ты будешь готов.

Я понес свои сумки в спальню, слыша за спиной шаги выходящего из комнаты Тома.

Над бамбуковым столиком со стеклянной крышкой висела фотография композитора Делиуса, написавшего когда-то произведение ярд названием «Флорида». На фотографии Делиус выглядел как сердитый наставник из довоенной английской школы. Фредерик Делиус и аллигатор – неплохое сочетание. Я вымыл руки и лицо, слегка поморщившись от боли, после того как неудачно пошевелил правым плечом, вытерся и пошел вниз, чтобы обсудить с Томом последнюю часть плана, придуманного нами в машине.

3

– Дик Мюллер был первым человеком, упомянувшим в разговоре с тобой о проекте Эйприл, правда? Итак, он намекает, что нашел в ее рукописи кое-что интересное.

– Кое-что, стоящее больших денег.

– И он устраивает нашу встречу. И тут наш парень проявляет себя.

– Остается только надеяться, – сказал я.

Мы сидели на диване в кабинете Тома, а прямо перед нами сменяли одна другую причудливые фантазии на экранах трех компьютеров. Теперь мы знали, что за здание изображено на фотографии. Компьютер оказался не так уж не прав. Странные цилиндрические формы у входа изображали круглую будку, в которой продавались билеты, – Бандольер собирался убить Хайнца Штенмица возле одного из самых подходящих в городе мест – кинотеатра «Белдам ориентал». Но то ли присутствие других людей, то ли сам Штенмиц внесли коррективы в действия Бандольера. Однако этот старый кинотеатр сохранил свою важность для его сына.

– Наверное, там он и держит свои записи, – предположил я. – Это единственное место, которое осталось.

Том кивнул.

– Ты уверен, что тебе удастся убедить его, будто ты – Дик Мюллер? Умеешь подделывать голоса?

– Пока нет, но я собираюсь брать уроки. В этой комнате есть телефонный справочник?

Том встал и снял с полки над столом толстую книгу.

– Уроки миллхейвенского произношения? – переспросил он, передавая мне справочник.

– Подожди – увидишь, – сказал я, начиная искать телефон Байрона Дориана.

Дориан вовсе не удивился моему звонку. Удивил его лишь тот факт, что я снова в Миллхейвене. Он сообщил мне, что собирается провести выставку в одной из галерей Чикаго и что написал еще одну картину, посвященную убийствам «Голубой розы». Потом спросил, как продвигается моя новая книга. Я сказал парочку пустых фраз на эту тему, а потом мне все-таки удалось его удивить.

– Вы хотите научиться говорить с миллхейвенским акцентом? – переспросил Дориан.

– Я объясню все потом, но мне надо, чтобы люди, с которыми я буду говорить, не сомневались, что я тот, за кого себя выдаю.

– Но это же смешно, – казал Дориан. – Тем более, вы сами родом отсюда.

– Но у меня нет больше этого акцента. Я знаю, что вы можете это сделать. Я помню, как вы изображали голос отца. Это именно тот акцент, который нужен.

– О, Господи. Ну что ж, можно попытаться. И что же вы хотите сказать?

– Как насчет: «Полиции будет очень интересно»?

– Плиции будт очн интрсно, – быстро произнес Байрон.

– Это может повлиять на вашу карьеру.

– Это мжет пвлиять на вашу крьеру. Но для чего все это?

– А как звучит «здравствуйте»?

– Здрствуйте. Это имеет отношение к Эйприл?

– Нет, не имеет. «Я не хочу передавать эти сведения».

– Это ваши слова или я должен перевести их на миллхейвенский диалект?

– Переведите.

– Не хчу пердвать эти свдения. Теперь надо запомнить кое-какие общие правила. Например, если хотите выделить слово, произносите его громче и медленнее. Вы знаете, как сказать Миллхейвен?

– Млхейвен, – произнес я.

– Близко. Но на самом деле Млхевн. Почти «Мхвен», но не совсем.

– Млхевн, – сказал я. – Здрствуйте. Это мжет пвлиять на вашу крьеру.

– Неплохо. Что-нибудь еще?

Я попытался вспомнить, какие еще слова могут понадобиться.

– Кинотеатр «Белдам ориентал». В рукописях – интересная информация.

– Кнтетр «Бдлам орнтал». В ркпси интрсная инфрмция. А если хотите упомянуть время, говорите просто «пять», а не «пять часов» – если, конечно, на часах не двенадцать.

– Я хчу встртиться с вами в пять обсдить интрсную инфрмцию.

Дориан поправил несколько слов и пожелал мне успеха, для чего бы мне ни было все это нужно.

Я повесил трубку и взглянул на Тома.

– Ты хоть понимаешь, – сказал он. – Что пытаешься научиться говорить так, как говорил, будучи маленьким мальчиком.

– Я птаюсь нчится гврить как Дики Мюлр, – ответил я.

5

Пока Том нервно ходил по кабинету, я позвонил всем троим – Маккендлессу, Монро и Хогану – и сказал, что я – Дик Мюллер, друг и коллега Эйприл Рэнсом, что я только что нашел интересный манускрипт, который Эйприл, должно быть, спрятала среди книг в моем кабинете и он, знаете ли, полон весьма интересной информации. Очень интересной. Особенно для полицейских Миллхейвена. Особенно для тех, на чьей карьере это может отразиться.

Маккендлесс сказал на это:

– Если информация такая важная, почему бы вам не явиться с нею в управление, мистер Мюллер?

Хоган сообщил, что дело Эйприл Рэнсом закрыто.

– Спасибо, что позвонили, но можете выкинуть эту рукопись в помойку.

– Что это? – спросил Монро. – Угроза? О какой такой информации вы говорите?

– Я не хочу разглашать сведения, но для вас важно поговорить со мной лично.

Маккендлесс посоветовал, если это так важно, прийти к нему в кабинет на Армори-плейс.

Хоган предложил сообщить все, что я хочу сообщить, по телефону, раз уж мы уже разговариваем.

А Монро попросил уточнить, о чем идет речь.

Я сказал, что хочу встретиться завтра в пять утра в здании кинотеатра «Белдам ориентал».

Маккендлесс распрощался со мной, предположив, что нам больше нечего сказать друг другу.

Хоган предложил зайти к нему на Армори-плейс, а Монро сказал:

– Конечно. С удовольствием. Передайте привет вашему лечащему врачу, хорошо? – И повесил трубку, даже не попрощавшись.

Я тоже положил трубку на рычаг, и Том перестал расхаживать по комнате.

6

– Как ты думаешь, сколько у нас времени? – спросил я.

– По крайней мере до темноты.

– Но как мы войдем туда?

– А как ты думаешь – кто унаследовал коллекцию отмычек и ключей Леймона фон Хайлица? Дай мне только время – и я проникну куда угодно. Но в «Белдам ориентал» мы попадем минут за пять.

– Почему ты так уверен?

Том загадочно закатил глаза.

– А, – догадался я. – Ты уже ходил туда посмотреть на дверь.

Том уселся рядом со мной на диван.

– Двери на Ливермор-авеню открываются самым простым ключом, тот же ключ открывает дверь в задней части билетной кассы. – Он достал из кармана этот самый обычный ключ и положил его на стол. – В задней части кинотеатра – выход на аллею. Он запирается на задвижку изнутри. Снаружи на ней висит цепь, продетая через две скобы. Это тоже легко, – Том достал из того же кармана еще один ключ и положил его рядом с первым. – Еще мы можем попасть туда через окна подвала, выходящие на аллею, но я думаю, что с твоей рукой это не лучший вариант.

– Так откуда же ты хочешь войти – с улицы или с аллеи?

– С аллеи, – сказал Том. – Там нас никто не увидит. Но у этого плана есть один недостаток. Пробравшись внутрь, мы уже не сможем повесить обратно цепь. С другой стороны, внутрь может зайти один из нас, а второй повесит цепь и будет ждать.

– Прямо перед дверью?

– Конечно нет. На другой стороне аллеи есть деревянный забор, за которым находится задний двор ресторана. Там стоят мусорные баки. В верхней части забора полно дырок между досками.

– Ты хочешь, чтобы мы подождали там, пока кто-нибудь войдет в кинотеатр?

– Нет. Я хочу, чтобы ты вошел внутрь, а я спрятался за забором. В этих старых кинотеатрах есть два спуска в подвал – один спереди, возле кабинета управляющего, а другой сзади, ближе к дверям. В центре подвала есть толстая кирпичная колонна, за которой стоит бойлер. В дальнем конце – старые гримерные, оставшиеся с тех времен, когда в перерывах между фильмами выступали живые актеры. Если я войду спереди, он услышит меня, но он не будет знать, что ты уже там. Я завлеку его к колонне, за который будешь прятаться ты, и тебе представится возможность устроить ему сюрприз.

– Ты уже был в кинотеатре? – спросил я.

– Нет. Но я видел планы. Запросил по компьютеру.

– И что я должен делать после того, как «удивлю» его?

– Это уж на твой вкус, – сказал Том. – Главное держать его до того времени, когда подойду я.

– Знаешь, чего ты хочешь на самом деле, – сказал я. – Мне кажется, ты хочешь приставить ему к спине револьвер, пока он открывает дверь, отвести его вниз, заставить показать нам записи.

– А потом?

– Убить его. У тебя ведь есть револьвер, не так ли?

Том кивнул.

– Есть. Даже два.

– Я не собираюсь брать оружие, – решительно заявил я.

– Почему?

– Не хочу больше никогда никого убивать.

– Но ты ведь можешь просто взять его – не пользоваться.

– Хорошо, – сказал я. – Я возьму второй пистолет, если ты войдешь в кинотеатр вместе со мной. Но я не собираюсь пользоваться оружием. Только в случае крайней необходимости, и даже тогда я намерен лишь ранить его.

– Хорошо, – сказал Том, хотя вид у него был недовольный. – Я пойду с тобой. Но ты уверен в своих мотивах? Мне кажется, тыпытаешься его защитить. У тебя есть какие-нибудь сомнения?

– Если один из трех появится там, какие могут быть сомнения?

– Вот это меня и тревожит, – сказал Том. – Тот, кто появился там, и будет Филдинг Бандольер – Франклин Бачелор. Он же Ленни Валентайн. Он же... последнего имени мы пока не знаем.

Я сказал, что понимаю это.

Том подошел к столу и открыл верхний ящик. Я не видел за компьютером его рук, но слышал, как он двигает по дереву тяжелые металлические предметы.

– Ты возьмешь «Смит-и-Вессон» тридцать восьмого калибра, хорошо? Это полицейский пистолет.

– Замечательно, – сказал я. – А что возьмешь ты – автомат?

– "Глок", – сказал Том. – Девятимиллиметровый. Из него еще ни разу не стреляли. – Том обошел вокруг стола, держа в руках пистолеты. Тот, что поменьше, был в коричневой кожаной кобуре, напоминавшей бумажник. Рядом с «Глоком» пистолет тридцать восьмого калибра выглядел вполне дружелюбно.

– Один человек, которому я когда-то помог, подумал, что мне могут понадобиться эти пистолеты.

Эти пистолеты никогда нигде не продавались. Они не были зарегистрированы. Они возникли из воздуха.

– Я думал, что ты помогаешь невиновным людям, – сказал я.

– А он и был невиновен – просто у него было множество самых разнообразных друзей. – Том встал. – Я собираюсь сделать кофе и взять его с собой в термосе. Если проголодаешься – еда в холодильнике. Мы выйдем отсюда в восемь тридцать, так что у тебя есть еще три часа. Хочешь вздремнуть? Потом ты, возможно, скажешь мне за это спасибо.

– А что будешь делать ты?

– Посижу тут. Я работаю еще над несколькими проектами.

– Ты послал кого-то следить за кинотеатром, так? Поэтому мы туда и не торопимся?

Том улыбнулся.

– Ну, я действительно поставил там двух мальчиков. Они позвонят нам, если что-нибудь увидят. Но я не думаю, что он появится раньше полуночи. Однако подстраховаться никогда нелишне.

Я забрал револьвер с собою наверх и прилег. Тремя этажами ниже со скрипом поднялась дверь гаража. Через какое-то время изнутри послышался скрежет железа о железо. Я прицелился из револьвера по очереди в окно, в аллигатора, в кончик носа Делиуса. Фи Бандольер заставлял меня испытывать такое горе и страх, что убить его было бы все равно, что застрелить какое-то мифическое существо. Я опустил руку и заснул, продолжая сжимать револьвер.

В восемь пятнадцать мы снова сели в «ягуар» и поехали к югу, в сторону Ливермор-авеню. Желудок мой был полон, в голове полная ясность, на поясе висел в кобуре пистолет тридцать восьмого калибра, и я чувствовал себя так, будто играю в полицейского. Между нами стоял широкий красный термос, полный кофе. Том, казалось, был озабочен лишь поведением своей драгоценной машины. Он надел сегодня черные слаксы, черную футболку, черный спортивный пиджак и напоминал немного Аллена Стоуна, только без бороды и без паранойи. Я был в похожей одежде – черных джинсах, одной из черных футболок Тома и черной куртке на молнии и напоминал в этом наряде грабителя средних лет. Примерно через десять минут мы проехали мимо отеля «Сент Элвин», а через пять кварталов «ягуар» медленно проехал мимо фасада того, что было когда-то кинотеатром «Белдам ориентал». В дальнем конце улицы чернокожий подросток в черном свитере и черной бейсболке козырьком назад полз на карачках вдоль стены супермаркета. Когда Том посмотрел на него в окно машины, подросток тряхнул головой и поднялся на ноги. Качнувшись в сторону «ягуара», он пошел в направлении Ливермор, шатаясь из стороны в сторону и наклонив голову, словно прислушивался к какой-то звучавшей для него одного музыке.

– Ну вот, через парадный ход пока никто не входил, – сказал Том.

– Кто это? – спросил я, указывая на качающегося паренька.

– Это Клейтон. А когда мы свернем в аллею, ты увидишь Виггинса. Он тоже очень надежный парень.

– А как ты с ними познакомился?

– Они пришли ко мне однажды, прочитав статью в «Леджер». Думаю, им было тогда лет по четырнадцать, и они приехали на автобусе. – Том улыбнулся и свернул направо. Слева перед нами было белое здание со светящимся знаком "Гаражи «Монарх». – Ребята хотели знать, правду ли написали в газете, и если да, то они хотели бы на меня работать. – Том свернул в гараж и подъехал к знаку «стоп». – Я попробовал их на нескольких мелких поручениях, и они всегда точно исполняли все, что я просил. Если я говорил, что надо стоять на углу Иллинойс-авеню и Третьей улицы и считать, сколько раз проехала мимо них одна белая машина, они стояли там весь день и считали белые машины.

Мы вышли из «ягуара», и дежурный в форме пошел к нам по пологому съезду вниз. Когда он увидел «ягуар», лицо его аж засветилось от подобострастия.

– С двух до шести утра, – коротко назвал Том время предполагаемой стоянки.

Дежурный сказал, что все в порядке, он будет здесь всю ночь, и взял у Тома ключи, не в силах отвести взгляд от роскошной машины. Затем он сходил в свою будку и вернулся с квитанцией. Мы с Томом перешли через улицу, он повел меня к аллее в конце квартала. На аллее в десять футов шириной царила ночь. Парень, стоящий у мусорного бака, встрепенулся при нашем приближении.

– Виггинс? – тихо сказал Том.

–Никого, – так же тихо ответил Виггинс. – Но проверьте цепь.

Шутливо отсалютовав Тому, он удалился.

В тридцати футах от нас, напротив высокого деревянного забора стояла длинная коробка «Белдам ориентал». На цементном полу рядом с дверью виднелись пятна разбрызганной черной краски, которой ее когда-то красили. Я подошел к Тому, проверявшему цепь. Тяжелая цепь висела в левой скобе, а замок – в правой. Том посмотрел на меня, нахмурившись.

– Он там? – прошептал я.

– Надо было послать сюда Клейтона и Виггинса сразу после того, как ты им звонил. Но я думал, что он подождет до конца своего дежурства.

– Зачем он поторопился?

– Чтобы взять бумаги, конечно. – На лице моем отразилось отчаяние, и Том поспешил меня успокоить. – Это только догадка. В любом случае он обязательно вернется.

Он потянул за правую скобу, двери приоткрылись на дюйм и остановились. – Там же еще один замок – я забыл. – Пока Том не сказал, я не замечал маленького круглого замка чуть пониже скобы.

Том достал из кармана пиджака кусок темной материи и развернул его. На темной ленте в ячейках были разложены ключи и отмычки самой разной формы.

– Знаменитый набор Леймона, – пояснил Том.

Он склонился над замком, затем достал из одного кармашка серебристый ключ и вставил его в замок, удовлетворенно кивнул, повернул ключ, затем вынул и положил обратно в ячейку. Свернув полоску материи, Том засунул ее на этот раз во внешний карман. Я увидел мельком рукоятку «Глока», висящего у бедра Тома в мягкой кожаной кобуре.

– Испробуем фонари, – сказал Том, и мы оба достали из карманов узенькие, не толще шариковой ручки фонарики, о которых вспомнил Том перед самым нашим отъездом. Я отвернулся и нажал на кнопку. На стене напротив появилось пятно света диаметром около шести дюймов. Я поводил фонариком, и свет запрыгал по стенам зданий на другой стороне аллеи.

– Хороши, правда, – сказал Том. – Очень хорошо светят для своих размеров.

– Но зачем ему возвращаться, если он уже уничтожил записи?

– Дик Мюллер. Он наверняка решит, что Мюллер захочет перехитрить его, придя пораньше, так что сам он тоже прибудет раньше намеченного времени.

– Но куда он денет бумаги?

– Вот об этом я и думаю, – взявшись за скобу, Том открыл правую половинку двери. – Пойдем?

Я заглянул через плечо Тома внутрь. Через десять минут зажгут уличные фонари.

– О'кей, – сказал я, и шагнул мимо него в черный мрак кинотеатра.

Как только Том закрыл за нами дверь, я включил фонарик и увидел прямо перед собой черную дверь, открывавшуюся в основное помещение кинотеатра. Слева от меня цементные ступеньки вели вниз, в подвал.

– Сюда, – сказал Том.

Он запер дверь, через которую мы вошли, снова достал набор Леймона, выбрал оттуда нужный ключ и положил набор обратно в карман.

– Знаешь, ведь записи могут быть по-прежнему здесь. Фи мог прийти сюда с Армори-плейс только для того, чтобы открыть цепь, чтобы в темноте сюда легче было проникнуть.

Он включил фонарик, посветил им на замок, затем сразу погасил. Я тоже выключил свой, и Том открыл дверь.

8

Когда дверь закрылась у нас за спиной, Том положил руку мне на спину и слегка подтолкнул в бесформенную темноту. Я вспомнил длинную полоску голого пола перед первым рядом кинозала и задним ходом. Я знал, что могу споткнуться только о ряд кресел, но шел, как слепой, держа перед собой руки.

– Что? – прошептал я безо всякой причины. Том снова подтолкнул меня вперед, я сделал еще два неуверенных шага и остановился.

– Обернись, – прошептал Том. Я услышал звук его шагов и повернулся скорее от покорности, чем от страха, что он исчезнет. И услышал, как повернулась ручка входной двери. Если он уйдет – я тоже. Дверь приоткрылась на дюйм-два, и я понял, что сделал Том – из-за приоткрывшейся двери упал зыбкий луч серого света, осветив черный пол, покрытый пылью. Теперь мы сможем увидеть любого, кто войдет в кинотеатр.

Том тихонько прикрыл дверь. Мы снова оказались в абсолютной темноте. Сделав несколько шагов в мою сторону, Том зажег фонарик, но тут же погасил его. Я успел разглядеть только ряды поднятых кресел. Пол двинулся у меня под ногой, как палуба корабля. Вспышка фонаря Тома стояла у меня в глазах.

– Я просто хотел оглядеться, – сказал Том.

– Давай постоим здесь несколько минут, – попросил я, прислонившись к стенке горящей спиной. Пол тут же перестал качаться. Я вспомнил стены «Белдам ориентал». Красные, в каких-то абстрактных завитушках, они были холодными и кое-где даже влажными. Я согнул ноги в коленях, чтобы усилить давление на ненавистные крючки и винтики в спине. Прижав ладони к стене, я постарался вспомнить детали. Дыхание стоявшего рядом Тома смешивалось с моим.

Постепенно темнота перед глазами начинала принимать очертания. Я понял, что стою возле большого наклонного ящика, который становился уже в дальнем от меня конце. Потом разглядел впереди сцену, от которой поднималась серая пыль. Я слышал, как шаги Тома затихли, но не исчезли в конце цементной полоски, тянувшейся от первого ряда до сцены, потом перешли на ковер. Теперь я ясно различал ряды кресел, а лицо Тома казалось в темноте бледно-серым пятном.

Я вспомнил, что в дальнем конце кинотеатра был еще один ряд, а посредине – проход, сделанный, видимо, по требованию пожарников.

Теперь я различал даже спинки отдельных кресел и мог прикинуть ширину ряда. Под бледным пятном лица Тома из черноты окружающего пространства выделялась чернота его одежды. Я пошел за ним вдоль рядов. Когда мы дошли до последнего ряда, Том остановился и повернулся. На панелях двери, ведущей в фойе, отражался какой-то металлический блеск.

Блеск этот исчез, как только Том положил на это место ладонь, дверь открылась, и перед нами появилась еще одна колонна серого света.

В фойе проникал свет из овальных окошек в двери напротив, ведущей к старой будке, где продавали билеты, и стеклянным дверям на Ливермор-авеню.

На месте прилавка, где продавали раньше сладости, стояли два каких-то невысоких шкафчика. Даже при неярком свете фойе казалось гораздо меньше, чем я помнил, и гораздо чище, чем я ожидал. Дверь в дальнем конце фойе вела к дополнительному ряду кресел в зале. Я подошел к шкафчикам, стоящим на месте прилавка со сладостями, и попытался разглядеть причудливую резьбу, среди которой проступали буквы «ИРНИ». Я посмотрел на другой шкафчик и увидел там те же буквы. Только теперь я разглядел, что стою перед переносным алтарем и кафедрой.

– Какая-то конгрегация по воскресеньям, должно быть, использует это помещение как церковь, – сказал Том, направляясь к двери в стене рядом с кафедрой. Том подергал за ручку, снова достал набор взломщика, подобрал ключ, открыл дверь и заглянул внутрь. Он достал фонарик, включил его, и мы зашли в душную комнату без окон размером с половину кухни Тома.

– Кабинет управляющего, – сказал Том. Фонарик осветил пустой стол, несколько зеленых пластиковых стульев и вешалку на колесах, завешанную синими робами хористов. Перед столом стояли в ряд четыре картонные коробки.

– Ты думаешь? – спросил Том, освещая их фонариком.

Я прошел мимо стульев и опустился на колени перед двумя коробками, стоявшими в центре. Открыв одну из коробок, я увидел две стопки синих брошюр.

– Гимны, – сказал я.

Я светил фонариком на стены, пока Том переставлял предметы вокруг меня. Ни одну из коробок не потревожили крысы, и во всех четырех наверняка были гимны. Я не поленился проверить их – действительно гимны. Я встал и обернулся. Вешалка с робами была чуть наклонена в сторону комнаты. Над вешалкой возвышалась голова Тома, а луч света от фонарика освещал фанерную дверь, которая была почти того же цвета, что и его волосы.

– Фи всегда любил подвалы, не так ли? – произнес Том. – Давай заглянем туда.

9

Я обошел вокруг вешалки, а Том открыл дверь и посветил внутрь. От двери начинался пролет деревянных ступенек, ведущих к цементному полу. Я спустился вслед за Томом, светя фонариком в открывшееся справа пространство. Две испуганные мышки сиганули к дальней стене. Мы спустились еще на три-четыре ступеньки, и мыши ретировались в почти невидимую щель между двумя цементными блоками стены, фонарик Тома выхватил из темноты старую чугунную печь, кирпичную колонну около ярда толщиной, трубы отопления, электропровода, ржавые водопроводные трубы, свисающую с них паутину.

– Жизнерадостное место, – заметил Том.

Мы спустились на пол. Том сразу направился к печи, а я двинулся вправо, чтобы разглядеть получше одну вещь, которую я заметил еще с лестницы. Том освещал фонарем центр подвала, мой фонарик шарил по углам и наткнулся наконец на квадратную деревянную коробку.

Я подошел к ней, поставил на пол термос, который все это время держал в руках, и открыл крышку, под которой оказалось что-то белое и квадратное. Я снял крышку совсем и посветил фонариком на аккуратно сложенные листы бумаги. На верхнем листе были какие-то сумасшедшие, непонятные записи. Темные буквы на белом фоне складывались в совершенно непонятные слова. Я понял, что в коробке лежат буквы, с помощью которых рисовали когда-то афиши.

– Иди сюда, – донесся до меня из-за печки голос Тома. Я взял термос и стал обходить печку, светя себе фонариком.

– Он был здесь, – сказал Том. – Посмотри.

Мне послышалось «Он здесь», и я приготовился увидеть на цементном полу труп Фи рядом с револьвером, из которого он застрелился. Я испытал при этой мысли неожиданный прилив гнева, отчаяния, горя и боли и одновременно что-то вроде сожаления и разочарования. Мой фонарик осветил две картонные коробки. Неужели, несмотря на все, что сделал этот человек, я хочу, чтобы он жил? Или мне просто хотелось, как и Тому Пасмору, самому присутствовать при окончании всей это истории? Злясь на Фи и на самого себя, я направил фонарик в грудь Тому и сказал:

– Я не вижу его.

– Я сказал: «Он был здесь». Том взял мою руку и направил луч фонарика на коробки, которых я не заметил, ожидая увидеть труп.

Они были открыты, и одна из них лежала на боку, так что видно было, что внутри пусто. В этой коробке были прогрызены дыры различного размера и формы. Том пытался подготовить меня. Эти пустые коробки, так же, как и труп, которого тут не было, означали конец наших поисков.

– Мы упустили его, – сказал я.

– Пока еще нет, – возразил Том.

– Но если он перенес записи в другое безопасное место, все, что ему осталось сделать, это убрать Дика Мюллера, – я прижал руку ко лбу, представляя себе картины одна ужаснее другой.

– Мюллер в безопасности, – сказал Том. – Я звонил ему вчера вечером. Его автоответчик сообщает, что он уехал на две недели в отпуск с семьей. Место там не указано.

– Но что если Фи тоже звонил ему? Он узнает... – Но я тут же понял, что это неважно.

– Он все равно должен вернуться, – сказал Том. – Он знает, что кто-то пытается его шантажировать.

Это было так. Он обязательно должен вернуться.

– Но куда он дел эти записи?

– Что ж, у меня есть одна идея на этот счет, – я вспомнил, что Том уже говорил нечто подобное раньше, и попросил его объяснить.

– Это наверняка его последнее прибежище, – сказал Том. – Честно говоря, это было с самого начала у нас перед носом. И у него перед носом тоже, но до сегодняшнего дня он того не понимал.

– Так что же это?

– Я не верю, что ты не понимаешь этого сам. Ведь до сих пор ты все понимал, не так ли? Если так и не поймешь до того момента, как нам пора будет отсюда уходить, тогда скажу.

– Чертов пройдоха, – в шутку обругал я Тома, и мы снова разделились, чтобы продолжить обыскивать подвал.

На гидравлической платформе, находившейся явно под сценой, я нашел орган, – не большой и мощный, какие появились в кинотеатрах в тридцатые годы, а маленький, камерный.

Старые гримерные в левой части подвала теперь представляли собой не более чем бетонные дыры с фанерными подставками, на которых, видимо, стояли когда-то двадцатифутовые зеркала. В стенах виднелись кольца, которые поддерживали находившиеся раньше вдоль стен лампы.

– Ну что ж, теперь мы знаем, что где, – сказал Том.

Мы вернулись в кабинет, Том закрыл дверь в подвал, затем мы прошли в фойе, и он запер за нами дверь. Я пошел к выходу, через который мы сюда проникли, но Том сказал:

– В другую сторону.

Его инстинкты действовали лучше, чем мои. В дальней стороне зала тот, кто войдет в кинотеатр, не увидит нас, в то время как он – Фи – окажется как раз в колонне серого света, как только войдет. Я прошел мимо алтаря и кафедры к ряду дверей в дальнем конце фойе и снова очутился в темноте.

10

Мы двигались вслепую по дополнительному ряду кресел, держась руками за спинки. Я чувствовал себя как в огромном гробу, по которому иду в непроглядную тьму, а она, как ни странно, отступает передо мной.

Том коснулся моего плеча. Мы еще не дошли до прохода, делящего надвое ряды кресел и могли быть где угодно от третьего ряда до двадцатого. Стена тьмы по-прежнему стояла перед нами, готовая отступить, как только я сделаю шаг вперед. Я нашарил рукой плюшевое сиденье, опустил его и сел в кресло. Я слышал, как Том опустился в кресло впереди меня, и чувствовал, что он повернулся ко мне. Я положил руку на спинку кресла передо мной и коснулся его руки. Потом различил в темноте контуры его тела.

– Все в порядке? – спросил он.

– Вообще-то я люблю сидеть поближе к экрану, – сказал я.

– Возможно, нам придется ждать довольно долго.

– Что ты собираешься делать, когда он войдет?

– Если войдет через заднюю дверь, мы сделаем то, что должны, и так, пока он не успокоится. Если он начнет светить фонариком, придется быстро прятаться за спинки кресел. Не думаю, что он станет очень тщательно обыскивать зал, поскольку наверняка будет практически уверен, что пришел первым. Надо дать ему почувствовать себя в безопасности. Когда он сядет, чтобы ждать, мы разделимся и тихо подойдем к нему с разных сторон. По возможности бесшумно. А когда окажешься рядом, кричи погромче. То же сделаю я. Он не поймет, где мы, сколько нас, и у нас будет прекрасная возможность схватить его, пока он не опомнился.

– А что потом?

– Ты думаешь, мы обезоружим его и отвезем на Армори-плейс? Или надеешься, что он признается? Или что нам позволят после этого выйти с Армори-плейс? Ты ведь знаешь, что случится.

Я молчал.

– Тим, я не верю даже в смертный приговор. Но сейчас у нас еще есть выбор – можно немедленно встать и уйти. За ближайшие десять лет он обязательно сделает какую-нибудь ошибку, и его поймают. Тебя устраивает такой вариант?

– Нет, – сказал я.

– Я прожил почти пятнадцать лет, работая на то, чтобы спасать от осуждения невинных людей – спасать жизни. Это то, во что я верю. Но это не похоже на все остальные дела. Это все равно как если бы мы обнаружили, то Тед Банди был детективом, за которым стоят такие силы и люди, что его практически невозможно привлечь к суду обычным путем.

– Мне кажется, ты говорил, что возмездие тебя не интересует.

– Ты знаешь, как мне видится все это? Не думаю, чтобы мог рассказать это кому-нибудь, кроме тебя. Да никто меня бы и не понял.

– Конечно, я хочу это знать, – кивнул я. К этому моменту я уже смутно различал в темноте лицо Тома. Оно было абсолютно серьезным, и мне еще больше захотелось услышать, что он сейчас скажет.

– Мы освободим его, – сказал Том.

Это звучало почти смехотворной заменой казни.

– Спасибо за то, что думаешь так же, как я.

– Вспомни свой собственный опыт. Вспомни, что случилось с твоей сестрой.

Образ моей сестры проплыл вдруг передо мной, как всегда, окруженный тайной. И степень поддержки Тома, глубина его понимания окатили меня словно волной прилива.

– Кто он сейчас? Разве за это стоит держаться? Человек, которому приходится убивать вновь и вновь, чтобы погасить ярость, сидящую так глубоко, что ничто не может туда достать. Но кто он сейчас на самом деле?

– Фи Бандольер, – сказал я.

– Правильно. Где-то очень глубоко внутри своего существа он по-прежнему маленький мальчик по имени Филдинг Бандольер. Мальчик, которому пришлось пройти через ад. Ты был одержим Фи Бандольером еще до того, как узнал о его существовании. Ты почти сочинил его на основе своего собственного прошлого. Ты даже видел его. И знаешь, почему?

– Потому что я отождествляю его с собой.

– Ты видишь его, потому что ты любишь его. Ты любишь ребенка, которым он был, и этот ребенок до сих пор присутствует в нем в достаточной степени, чтобы ты мог это разглядеть в своем воображении. И все это потому, что ты любишь его.

Я вспомнил мальчика, который вышел ко мне из темноты, на раскрытой ладошке которого было написано слово, которое нельзя ни прочитать, ни произнести вслух. Он был сыном ночи – Уильямом Дэмроком, Фи Бандольером и мной самим. Все мы прошли через грязные руки Хайнца Штенмица.

– Помнишь, ты рассказывал мне о старой медсестре Хэтти Баскомб, которая сказала тебе, что мир наполовину состоит из ночи? Она забыла сказать, что другая его половина – тоже ночь.

Слишком взволнованный, чтобы говорить, я только кивнул в ответ.

– А теперь давай перейдем к самому важному, – сказал Том.

– Что же это?

– Дай мне термос. Я не хочу спать, когда он наконец появится.

Я передал Тому термос, он налил в крышку немного кофе и стал пить. Закончив, он передал термос мне. Мне казалось в тот момент, что я не захочу спать уже никогда в жизни.

11

«Он ненормальный», – подумал я. Том Пасмор словно читал мои мысли, проникал в мое сознание. Я чувствовал огромную благодарность, смешанную одновременно со страхом и негодованием. Том коснулся чего-то глубоко личного внутри меня. Воспоминания о детстве, которые я никак не мог обуздать, когда стоял перед своим старым домом и перед могилами близких, теперь буквально захлестывали меня горячей волной. Одним из них был, конечно, Хайнц Штенмиц. Другим, не менее сильным, был последний день моей сестры и мое короткое путешествие за зыбкую границу этого мира, туда, откуда Эйприл уже никогда не вернется. Я никогда не рассказывал обо всем этом Тому – кое-что я сам вспомнил лишь недавно, а об остальном не говорил никогда и никому. Сознание мое инстинктивно избегало этого. Все это нельзя было постоянно держать в мозгу, потому что воспоминания эти были полны такого ужаса и отчаяния, что тело мое буквально разрывалось на куски, когда я позволял себе поддаться им. Но все же часть моего существа хранила и помнила все это. Том Пасмор знал об этом все и не знал ничего. Негодование мое тут же улетучилось, как только я понял, что он прочитал все это в одной из книг, написанных мною вместе с моим соавтором. Том был достаточно умен и восприимчив, чтобы домыслить остальное самостоятельно. Он вовсе не читал мои мысли, не проникал в сознание. Просто сказал мне то, что знал. Я сидел в темноте позади Тома и думал, что слова, прозвучавшие сначала как сентиментальная чушь, на самом деле правда: я хотел освободить Боба Бандольера. Я хотел отпустить его на свободу.

12

Я сидел в темноте позади Тома Пасмора, бодрствуя и словно потерявшись во времени. Сорок лет словно свелись к одному бесконечному моменту, когда я смотрел картину под названием «Из опасных глубин», а огромный белокурый мужчина, от которого пахло кровью, обнимал меня за плечи и говорил ужасные вещи. Я был солдатом, глядящим в подземной комнате на алтарь Минотавра, ловцом жемчуга, расстегивающим рубашку на расчлененном трупе человека по имени Эндрю Т. Мэджорс, частью бесконечности, перетекающей в вечный восторг, раненым животным в больнице Сент Мэри, человеком с блокнотом в заднем кармане, гуляющим по городскому парку. Я оглянулся и увидел себя на соседнем ряду, делающим то, что велел мне Хайнц Штенмиц, то, что, как мне казалось, я должен сделать, чтобы остаться в живых. И ты пережил, сказал я себе, ты пережил это все. Его боль и страх были моими болью и страхом, потому что я пережил их. Я пережил их, и они многому научили меня. Они были вкусом, который я постоянно чувствовал во рту, они помогли мне сохранить рассудок во Вьетнаме. Должен был переносить то, что непереносимо. Если не научиться переносить непереносимое, оставалось только пойти по стопам Фи или стать таким бесчувственным, как Джон Рэнсом. Я подумал о Джоне, чья жизнь казалась мне когда-то такой прекрасной, вспомнил подвал Холи-Сепульхры, а потом то отдаленное место, куда увела его готовность приобрести жизненный опыт.

Я довольно долго размышлял над тем, что случилось с Джоном Рэнсомом.

13

Я не знаю, сколько времени мы с Томом прождали вот так в темном кинотеатре. Когда я начинал думать о Джоне, мне становилось не по себе. Я вставал, чтобы размяться, и начинал ходить вдоль рядов. Том ни разу не поднялся с места. Он подолгу сидел, не двигаясь, словно мы были в опере. (Я, например, не могу сидеть неподвижно даже в опере). Проведя в темноте часа два-три, я мог различить большую часть сцены и тяжелый занавес. Оглядываясь, я видел двойные двери, ведущие в фойе. Кресла, находящиеся через пять-шесть рядов, сливались в один огромный предмет. Я вернулся на свое место и снова задумался о Фи, Джоне и Франклине Бачелоре. Через полчаса мне снова пришлось встать, чтобы расправить затекшие ноги. Я прошелся до сцены и обратно. Усевшись снова на свое кресло, я услышал вдруг тихий скрип в другом конце зала.

– Том, – прошептал я.

– Старые здания часто издают такие звуки, – успокоил он меня.

Примерно через полчаса задняя дверь вдруг вздрогнула.

– Что это? – спросил я.

– Ш-ш-ш, – сказал Том.

Дверь вздрогнула снова. Мы резко выпрямились и наклонились вперед. Дверь дрогнула еще раз, а потом долгое время ничего не происходило. Том откинулся на спинку кресла.

– Наверное, какой-нибудь подросток увидел, что цепь разомкнута, – сказал Том.

И снова мы сидели в темноте. Я посмотрел на часы, но стрелок видно не было. Тогда я скрестил ноги, закрыл глаза и тут же оказался в Сайгоне – не в городе, а в ресторане. Я пытался рассказать Винху о Джоне Рэнсоме. Он занимался счетами, и его нисколько не интересовал Джон Рэнсом.

– Напиши письмо Мэгги, – сказал Винх. – Она знает больше, чем ты думаешь. – Я вздрогнул, проснулся и потянулся под сиденье за термосом.

– Мне тоже, – сказал Том.

Тут мне показалось, что затрещал потолок – в фойе кинотеатра послышались чьи-то шаги. Потолок снова затрещал. Том сидел неподвижно, как статуя. Написать письмо Мэгги? Мне показалось, что я понял, кому я мог бы написать про Джона Рэнсома. Она, по-видимому, была человеком, который обладал многими достоинствами Мэгги. Время шло, но ничего не происходило. Я зевнул. И тут снова задрожала дверь, ведущая с аллеи.

– Подожди, – прошептал Том.

Несколько секунд кругом стояла невыносимая тишина, потом в замочной скважине повернули ключ. Звук был таким ясным, словно я стоял прямо под дверью. Когда дверь открылась, Том скользнул вниз и спрятался за креслами. Я последовал его примеру. Кто-то ходил между дверью, ведущей в аллею, и выходом из кинотеатра. Снова скрипнула дверь, и вдалеке появилась колонна серого света, в которой был ясно виден силуэт стоящего человека. Человек оглянулся, и на фоне серого света ясно обозначился его профиль. Это был Монро, и он держал в руке пистолет.

14

Монро сделал шаг вперед и позволил двери закрыться за его спиной. Темное пятно его тела продвинулось на несколько шагов вдоль сцены. Он остановился, давая глазам привыкнуть к темноте.

Мы с Томом ждали, скрючившись за сиденьями, что он станет делать – присядет и будет ждать или станет проверять, пришел ли уже тот, кто назначил ему встречу. Монро остался стоять, внимательно прислушиваясь. Он стоял рядом со сценой так долго, что ноги мои затекли и начали ныть. К тому же под правой лопаткой, стал снова пульсировать горячий кружок боли.

Монро слегка расслабился и достал из-за пояса полицейский фонарь. Луч света скользнул по рядам, по двери напротив Монро, потом по стене в шести-семи футах от нас с Джоном.

Монро прошел вдоль рядов, светя фонариком. Он дошел до центрального прохода и остановился, решая, стоит ли терять время, двигаясь дальше. Том бесшумно опустился на пол. Я встал на колени, не сводя глаз с Монро. Детектив все-таки пошел по проходу, потом снова остановился и стал светить фонарем на кресла прямо перед собой. Если он пройдет еще рядов пять, то обязательно увидит нас. Я затаил дыхание и стал ждать, пока исчезнет покалывание в ногах.

Монро обернулся. Луч света скользнул по стене над нами и уперся в дверь, через которую вошел полицейский. Подумав, Монро двинулся обратно к выходу. Он остановился у сцены, направил луч фонаря на широкий проход за сиденьями и вышел. Я сел и вытянул ноги. Том посмотрел на меня и задумчиво положил палец в рот. Дверь в аллею открылась.

– Он уходит, – прошептал я.

Том знаком приказал мне молчать.

Задняя дверь отворилась, послышались шаги. В зал вошли Монро и человек в синем тренировочном костюме.

– Не думаю, что кто-то действительно проник внутрь, – говорил Монро.

– Но они отперли цепь, – сказал мужчина.

– Как вы думаете, почему я позвонил вам?

– Это странно, – сказал мужчина. – Они снимают цепь, а потом отпирают дверь. Ключи есть еще только у двоих.

– Это люди из вашей церкви?

– Один ключ у моего дьякона, а другой у владельца здания – это уж точно. Но он не показывается здесь – я никогда даже не встречал этого человека. Вы заглядывали в мой кабинет?

– Вы держите там деньги?

– Деньги, – мужчина усмехнулся. – Церковь Святого духа – очень небольшая организация. Я держу в кабинете сборники гимнов, робы хористов и еще кое-какую мелочь.

– Давайте посмотрим вместе, преподобный, – сказал Монро, и они пошли вдоль рядов. При этом детектив светил фонариком прямо перед собой. Я опустился на ковер, прислушиваясь к тому, как они проходят вдоль длинного ряда кресел и открывают дверь в фойе.

Как только они вышли из зала, мы с Томом распластались на полу под креслами. Звуки голосов затихли, когда Монро, и священник зашли в кабинет. Я лежал на бетонном полу, глядя на придавленный к нему кусок жвачки. За ножками кресел виднелось смутное очертание головы и левой руки Тома. Дверь, ведущая в фойе, снова открылась.

– Я ничего не понимаю, офицер, – говорил преподобный. – Но завтра я обязательно сменю замки и куплю новый специально для цепи.

Я затаил дыхание, стараясь слиться с полом. Щека моя касалась жвачки, которая напоминала кусок мертвой кожи. Монро и священник пошли вдоль рядов.

– А как вам пришло в голову проверить здесь дверь, офицер, – поинтересовался преподобный.

– Какой-то псих позвонил мне сегодня утром и попросил встретиться с ним здесь.

– Здесь, внутри? – они остановились.

– Вот я и подумал, что надо бы прийти посмотреть на это место.

– Бог отблагодарит вас за вашу бдительность, офицер.

Снова шаги.

– Я повешу цепь обратно и завтра вставлю новые замки. Бог не любит дураков.

– Иногда я начинаю в этом сомневаться, – сказал Монро.

Они прошли возле сцены, открылась и закрылась дверь, ведущая в аллею. Я вскочил на ноги. Том тоже стоял передо мной в полный рост. С аллеи раздался звон цепи, продеваемой в скобы. Я вдохнул воздух полной грудью и начал отряхивать с одежды невидимую пыль.

– Это интересно, – сказал Том. – Монро оказался хорошим полицейским. Ты не думаешь, что сегодня здесь могут побывать по очереди все трое?

– Надеюсь, оставшиеся двое не придут вместе.

– И кто же из них, по-твоему, Фи?

Я увидел каменное лицо и пустые глаза Маккендлесса, склонившегося над моей койкой.

– Никаких идей, – сказал я.

– А у меня есть одна, – Том выпрямил руки и выгнул спину, отряхнул пиджак и колени. Потом прошелся вдоль ряда и сел на свое прежнее место.

– И кто же это по-твоему?

– Ты, – сказал Том и рассмеялся.

15

– Но что подумает Фи, когда вернется и увидит, что цепь повесили на место?

– О, это будет нам только на руку, – Том обернулся и положил руку на спинку своего кресла. – Он подумает, что преподобный пришел сюда после того, как ему сообщили о попытке взлома, проверил помещение и снова его запер. Когда он так решит, то будет абсолютно уверен, что пришел сюда первым. А значит, он будет не так внимателен.

Мы снова стали ждать.

16

Я сидел в напряженной полудреме. Глаза мои были открыты, и я не спал, но в ушах звучали голоса, находившиеся за пределами слышимого. Кто-то описывал, как видел у потухшего костра расчлененного надвое голубоглазого младенца. Мужчина сказал, что догонит меня через день-два. Я видел все, сказал другой голос, я видел под огромным деревом моего погибшего товарища и вождя его команды. Они сказали мне продолжать, продолжать, продолжать.

Голоса звучали и затихали, из темноты перед глазами складывались причудливые картины.

Кто-то заговорил о звоне цепи. Звон цепи был очень важен. Неужели я не слышу, как звенит цепь.

Голоса снова слились в сумасшедший гул, от которого до этого отделились, темнота стала однородной, а я выпрямился в кресле и услышал с аллеи бряцанье цепи, которую вынимали из скоб. Я бродил вдоль границы между сном и бодрствованием довольно долго, по меньшей мере час, а может, и два. Во рту у меня пересохло, а взгляд никак не фокусировался.

– Ты спал? – спросил Том.

– Тише, – сказал я.

Конец цепи со щелчком вылез из скобы.

– Вот оно, – сказал Том.

Мы сползли с сидений и стали слушать, как открывают ключом замок. Дверь в аллею открылась и закрылась, пришедший сделал несколько шагов. В щелях за дверью появился желтоватый свет, который тут же исчез – пришедший отошел от двери.

Мы с Томом переглянулись.

– Будем ждать или пойдем за ним?

– Тебе разве неинтересно, что он будет делать внизу?

Я посмотрел на Тома.

– Очень хотелось бы узнать.

– Но он услышит наши шаги по лестнице.

– Нет, если мы спустимся по деревянной лестнице из кабинета. Там мягкие старые ступеньки. Помни: он уверен, что здесь больше никого нет. – Том встал и бесшумно двинулся вперед. Я чуть не наткнулся на него в дверях. Он сидел, согнувшись, на подлокотнике крайнего кресла.

– Что ты делаешь? – удивился я.

– Снимаю ботинки.

Я нагнулся и стал расшнуровывать кроссовки.

17

Мы вышли в фойе и прошли мимо церковного оборудования к двери в кабинет. Я прошептал, что кто-то может услышать, как мы отпираем его.

– Я позабочусь об этом, – успокоил меня Том. – Он развернул набор фон Хайлица, но вытянул оттуда не только ключ, а еще тонкий металлический стержень, напоминающий зубочистку, и маленький кусочек черной материи.

– Этим способом можно воспользоваться только один раз. Но нам ведь уже все равно.

Том встал на колени, намочил во рту кусочек черной материи и просунул уголок в замок, протолкнул внутрь «зубочисткой», и лишь только потом вставил ключ. Когда он повернул ключ, не было слышно ни звука, но вся материя осталась в замочной скважине.

Том сделал мне знак следовать за ним, а потом прошептал, наклонившись к моему уху:

– Нам придется поднимать вешалку, а потом снова ставить ее на место. Я войду первым, а ты сосчитай до ста и послушай, что там происходит. Если ничего – спускайся. И не беспокойся о том, где я.

– Ты хочешь, чтобы я подкрался к нему?

– Действуй по обстоятельствам.

– А если он увидит меня?

– Смотря что сделает. Помни все, что ты про него знаешь.

А что я, собственно, про него знал?

Прежде чем я успел спросить Тома, что он имел в виду, он открыл дверь и вошел внутрь. В полной темноте мы двигались бок о бок в сторону вешалки. Мои вытянутые руки коснулись гладкой ткани церковной робы и двинулись выше, к самой вешалке. Том прошептал «Давай!», но так тихо, что команда почти что растворилась в воздухе, едва успев достигнуть моих ушей. Я потянул за стержень с моей стороны, и тяжелая деревянная вешалка поднялась над полом. Сделав несколько шагов в сторону, мы с Томом опустили вешалку на пол.

Я слышал легкий шорох шагов Тома, подходящего к двери. То, что мы делаем, вдруг показалось мне таким же абсурдным, как наша с Джоном попытка захватить с поличным Пола Фонтейна. Невозможно было спуститься вниз, не издав ни звука. Я отер со лба пот. Сделав несколько осторожных шагов вперед, я попытался нащупать рукой Тома, который как раз должен был открывать дверь. Но рука моя ловила пустой воздух. Я сделал еще несколько шагов в сторону и нащупал угол двери, которой я чуть было не стукнул о стену. Тома не было. Я наклонился и посмотрел на лестницу. В неярком свете фонарика, находившегося в другом конце подвала, от подножия лестницы скользнула и исчезла черная тень.

Я выпрямился, пытаясь унять дрожь в коленях, и начал считать до ста.

18

Я досчитал бы и до двухсот, и до двух тысяч, но все же заставил себя усилием воли поставить ногу на первую ступеньку. Том оказался прав – дерево было старым и мягким. Я чувствовал сквозь носок его тепло. Схватившись за перила, я спустился еще на две ступеньки, не издав при этом ни звука. Потом еще на две, еще на три, пока голова моя не поравнялась с полом.

Кто-то шарил лучом фонарика по полу рядом с печкой. Фи стоял за печкой и смотрел в моем направлении, пытаясь что-то отыскать. Мне показалось, что я знаю, что это.

Я медленно спустился на последние пять ступенек. Он не сможет разглядеть меня, даже если обойдет вокруг печки – ведь ему видно только то, что освещает луч фонаря. Шагнул на цементный пол и медленно двинулся к тому месту, где должна была стоять кирпичная колонна. Человек с фонариком попятился и посветил между печкой и бывшими гримерными. Я остановился, а круг яркого света осветил вдруг трубы над печкой, а потом остановился слева от нее. Человек снова попятился, а я сделал еще несколько шагов к невидимой колонне.

Судя по направлению, в котором он двигался, Том прятался где-то в глубине подвала, возможно, рядом с коробкой со старыми трафаретами. Он будет ждать, пока я узнаю человека с фонарем, прежде чем что-то предпринять. А может быть, он будет ждать до тех пор, пока Фи не скажет что-нибудь компрометирующее его. Я надеялся, что не до тех пор, пока Фи начнет стрелять.

Еще несколько шагов – и я оказался у того места, где видел колонну. Луч фонарика двигался теперь справа от печки – Фи продолжал что-то искать. Я шагнул в сторону, не догадавшись выставить перед собой руки и налетел на колонну. Шума было не больше, чем во время автокатастрофы. Луч фонарика остановился. Я прижался к колонне, заливаясь потом.

– Кто здесь? – голос его звучал довольно спокойно.

Я шагнул за колонну, надеясь, что из темноты вынырнет Том Пасмор.

– Кто ты?

Я положил руку на кобуру. Человек с фонариком обогнул печку слева и посветил на стену. Потом он вдруг выключил фонарь.

– Я офицер полиции, – сказал он. – Я вооружен и готов стрелять. Я хочу знать, кто ты и что здесь делаешь.

Что-то было не так – он вовсе не чувствовал себя виноватым, застигнутым врасплох, Фи выключил бы фонарь в ту самую секунду, кота понял, что в подвале кто-то есть. А этот даже не пытался спрятаться.

– Скажи же что-нибудь.

В состоянии паники, в котором я находился, я не мог вспомнить голоса двух мужчин, каждый из которых мог оказаться Фи Бандольером. Куски камня больно впивались мне в бок. Желая оказаться сейчас где угодно, только не в этом подвале, я оторвал от колонны кусок мрамора и бросил его в сторону лестницы. Он с грохотом разбился о бетон.

– Ну-ну, – сказал полицейский. – Такие штуки срабатывают только в кино.

Он сделал еще шаг, но я не мог угадать, в каком направлении.

– Тогда я скажу тебе, что происходит, – начал он. – Ты пришел сюда встретиться с человеком, который знает о тебе все. Он позвонил нескольким детективам – мне, Монро и не знаю, кому еще, – говоря все это, полицейский двигался, голос его звучал все время из разных мест, причем звучал по-прежнему абсолютно спокойно.

– Ты знаешь меня – ты можешь выстрелить в меня, но ты не попадешь. А потом я тебя достану. – Последовала долгая пауза, затем он заговорил снова – где-то справа от меня. – Что мне не нравится, так это то, что ты не ведешь себя как коп. Так кто же ты, черт побери?

Я не вел себя как коп, он не вел себя, как Фи Бандольер.

Между нами по-прежнему была колонна. Это была толстая, хорошая колонна. Ни одна пуля не пройдет сквозь нее. А если он не выстрелит, значит, мы находимся в этом подвале с одной и той же целью.

– Сержант Хоган? – спросил я.

Неожиданно где-то справа от моего плеча вспыхнул свет, и тень моя метнулась к противоположной стене. Сердце мое провалилось в пятки, но выстрела не последовало ни от человека с фонарем, ни от Тома Пасмора. Мне больше всего хотелось снова спрятаться за колонной, но я заставил себя повернуться к человеку с фонарем.

– Я думал, что мы избавились от вас, Андерхилл, – голос Хогана звучал сердито и одновременно насмешливо. – Хотите, чтобы ваг все-таки убили.

– Вы удивили меня, – сказал я.

– Взаимно. – Он отвернул фонарь, и я пошел на свет и голос. Хоган посветил себе в лицо, чтобы я мог лучше разглядеть его, сощурился от яркого света, затем снова перевел фонарь на меня: – Что вы здесь делаете?

– То же, что и вы. Хотел посмотреть, не удастся ли мне найти бумаги, которые были в этих коробках. А когда увидел, что их нет, стал искать – может быть, что-нибудь выпало.

Хоган вздохнул, и луч фонаря опустился на пол.

– Но как вы узнали, где должны быть бумаги?

– Перед самой смертью Пол Фонтейн произнес слово «Бел»[2]. Мне понадобилось две недели, чтобы понять, что он имел в виду «Белдам ориентал».

– Так вы и есть тот сумасшедший, который звонил на Армори-плейс?

– Я не знал об этом ничего, пока мне не сказали вы, – солгал я. – А что он сказал?

– А как вы проникли сюда?

– Отец Джона Рэнсома владел отелем. У него осталась целая связка ключей.

– Но как же вы сумели повесить обратно наружную цепь?

– Я вошел с парадной двери. Минут за пятнадцать до вас. Я не ожидал, что встречу здесь кого-нибудь.

– Вы были здесь, внизу, когда я вошел?

– Так точно.

– Так мне еще повезло, что вы не пристрелили меня.

– Из чего?

– Ну и ночку вы выбрали для своих исследований.

– Так значит, вы не Филдинг Бандольер?

Луч фонаря снова ударил мне в лицо. Я выставил руку вперед, защищая глаза.

– Рэнсом тоже пришел с вами? В кинотеатре есть кто-то еще?

Страх пронзил меня, словно электрический ток. Я закрыл лицо рукой.

– Я один. Джона все это больше не интересует.

– О'кей, – луч фонаря опустился мне на грудь. – Я устал от этой истории с Филдингом Бандольером. Не хочу больше слышать о нем ни от вас, ни от кого другого.

– Так вы узнали о кинотеатре из телефонного звонка?

– Узнал о чем? – он подождал немного, а когда я ничего не ответил, сказал. – Звонивший просил встретиться с ним здесь. Я подумал, что это, мягко говоря, несколько необычно, и проверил, кому принадлежит здание. Насколько я знаю, вы слышали о компании «Элви холдингс».

– Вы получили подтверждение от Хаббела, который был начальником призывного пункта Франклина Бачелора?

– Мы не говорили ни с каким Хаббелом. Маккендлесс сказал, что сам займется этим, а потом отложил.

– Маккендлесс, – произнес я.

Хоган ничего не сказал. Он обернулся и посветил фонарем в сторону лестницы.

– Не знаю, почему мы стоим здесь в темноте. Там на стене рядом с лестницей выключатель. Пойдите включите свет, хорошо?

– Не думаю, то это очень удачная идея.

– Сделайте это.

Он освещал фонариком мой путь. Я все время пытался угадать, где же спрятался Том. Когда я добрался до лестницы, Хоган посветил на выключатель.

– А что если кто-нибудь появится?

– Кто бы это мог быть?

Я набрал в легкие побольше воздуху.

– Росс Маккендлесс. Он убийца. И если кто-то обзвонил детективов в надежде выманить сюда того, кого надо, то, – несмотря даже на то, что он уже забрал бумаги, – он должен появиться, чтобы убить звонившего.

– Включайте свет, – сказал Хоган.

Я подчинился.

19

Голые электрические лампочки, висевшие над самой лестницей, над печкой, над коробкой с трафаретами и где-то еще в глубине подвала, излучали достаточно света, чтобы заставить меня зажмуриться. При свете подвал оказался гораздо больше и гораздо грязнее, чем я ожидал. Он был ярко освещен под лампочками, в углах прятались тени, но, в общем, видно было все. С проводов и с лампочек свисала паутина. Тома Пасмора нигде не было.

Майкл Хоган в сером костюме и черной футболке стоял футах в двенадцати и холодно глядел на меня. В руке его был длинный черный фонарь, который он тут же выключил.

– Теперь, когда все видно, давайте осмотрим место, где были коробки, – сказал он, поворачиваясь и направляясь мимо колонны к печке.

Я прошел через подвал и подошел к печке с другой стороны. Хоган стоял у коробок, глядя в цементный пол. Тут он заметил мои босые ноги.

– Что вы сделали с ботинками?

– Оставил их наверху.

– Хм. Ну и детский сад.

Пустые коробки лежали на грязном полу. Хоган внимательно изучал пространство между печкой и стеной справа от нас, потом большой кусок пола между печкой и бывшими гримерными. Нигде не было мятых листков бумаги. Я снова взглянул на бывшие гримерные. Дверь одной из них, ближайшей к нам, была слегка приоткрыта.

– Вы заметили что-нибудь? – спросил Хоган.

– Нет.

– Расскажите мне о Маккендлессе.

– Один из миллхейвенских полицейских – не тот, за кого себя выдает, – лицо Хогана стало вдруг злым, и я инстинктивно отступил на несколько шагов назад. – Я знаю, вы думаете, что это Фонтейн. Я тоже так считал, но больше не считаю.

– Почему?

– Тот листок, который я нашел в «Зеленой женщине», – там говорилось о женщине по имени Джейн Райт. Она была убита в мае семьдесят седьмого года, если эти бумаги – действительно то, о чем мы думаем. Название городка, где это произошло, было частично оторвано, но выглядело это как «Аллентаун». Я просмотрел газеты Аллентауна за этот месяц, но там не было ничего об убийстве женщины с таким именем.

– Вы думаете, что это что-то доказывает?

Я нашел Джейн Райт, которая была убита в Аллертоне, штат Огайо. Пол Фонтейн был в это время детективом в Аллентауне.

– О, – сказал Хоган.

– Значит, это должен быть кто-то другой. Кто-то, кто использовал Билли Рица в качестве информатора, и кто перебрался в Миллхейвен в семьдесят девятом году. Под эту схему подходили три человека. Вы, Монро и Маккендлесс.

– Ну что ж, очевидно, это не я, – сказал Хоган. – А то вы были бы уже мертвы. Но почему вы исключаете Монро? И откуда вы узнали о Билли Рице?

– Я умею держать уши открытыми. Разговаривал с людьми, а кое-кто из них кое-что знает.

– Либо вы прирожденный полицейский, либо ваше призвание – доставлять людям неприятности. А как насчет Монро?

Поскольку я уже сказал, что пришел в кинотеатр за пятнадцать минут до него, то просто не мог открыть правду.

– Прежде чем войти, я долго стоял в аллее и наблюдал за дверью. Монро показался здесь около двенадцати – двенадцати тридцати, посмотрел на цепь и ушел. Значит, это не он.

Хоган кивнул и направился в сторону гримерных.

– Я просто в шоке от мысли, что это может быть Маккендлесс.

– Но когда вы услышали меня, вы думали, что я кто-то, кого вы знаете, кто-то из полиции.

– Монро рассказал куче народа о телефонном звонке этого психа. Я не знал всего этого, пока вы не рассказали мне о том городке в Огайо. Как его там? Аллертон?

Я кивнул.

– Я пошлю фотографию Маккендлесса по факсу в полицию Аллертона, и дело будет сделано. Неважно, появится он здесь сегодня или нет. Я позабочусь о нем. Пойдемте наверх – возьмете свои ботинки, и я отвезу вас к Рэнсому – или где вы там остановились.

– Я остановился в отеле «Сент Элвин», – сказал я, надеясь, что Том, где бы он ни находился, слышит мои слова. – Я дойду туда пешком.

– Что ж, так еще лучше, – сказал Хоган.

Я отошел от него быстрее, чем он ожидал, удивляясь про себя, почему все-таки не доверяю ему до конца. И почему это для меня лучше, что я остановился не у Джона, а в отеле? Я двинулся к лестнице, в ушах у меня стоял голос Тома Пасмора, призывающий помнить все, что я знаю о Фи Бандольере. Казалось, я знал о Фи тысячи вещей, но ни одна из них не могла оказаться сейчас полезной. Хоган медленно шел за мной. Я положил руку на лежавший в кармане фонарь, дошел до подножия лестницы и сказал:

– Не могли бы вы несколько секунд оставаться там, где стоите?

В худшем случае, подумал я, я просто буду выглядеть идиотом.

– Что такое? – Хоган остановился. Обернувшись, я увидел, что рука его застыла на полпути к пуговице, на которую застегивался пиджак.

Левой рукой я резко опустил выключатель, а правой включил фонарик и направил его в лицо Хогану. Хоган удивленно заморгал.

– Ленни Валентайн, – громко произнес я.

Лицо Хогана словно окаменело от шока. Я увидел, как за его спиной из двери гримерной быстро и бесшумно выходит Том Пасмор. Я выключил фонарик и стал быстро подниматься по ступенькам. У меня было смутное ощущение, что Том Пасмор продолжает двигаться.

– Мы ведь не станем проходить через все это сначала, правда? – сказал Хоган. Он не сдвинулся с места ни на дюйм.

Где-то возле колонны мигнул фонарик Тома, выхватив из темноты его голову. Хоган повернулся в ту сторону и сказал:

– Не могли бы вы объяснить, что вы, по-вашему, делаете, Андерхилл? – Он не видел ничего, кроме яркого света фонарика, но не стал поднимать руки.

Я засунул руку под пиджак, достал револьвер, снял его с предохранителя и направил в голову Хогана.

Он улыбнулся.

– Так какое там имя вы произнесли, – склонив голову, Хоган продолжал улыбаться Тому, медленно поднимая правую руку, чтобы расстегнуть пуговицу на пиджаке. Я вспомнил, что он сделал тот же самый жест, прежде чем я ослепил его светом фонаря, и понял, что Хоган застрелил бы меня, как только я начал бы подниматься по лестнице. И еще я вдруг понял, что держу в одной руке револьвер, а в другой фонарик, словно планировал заранее то, что сделал в следующую секунду – я снова резко включил его. Том тут же погасил свой фонарь.

– Ленни Валентайн, – повторил я.

Хоган тут же повернулся на свет моего фонаря. Теперь он больше не улыбался. В глазах его мелькнула какая-то тень, и он открыл рот, чтобы что-то сказать. При мысли о том, что сейчас я услышу его слова, меня охватило вдруг такое отвращение, что палец непроизвольно нажал на курок револьвера, послав пулю вдоль бьющего из фонарика яркого луча.

Последовала вспышка красного пламени, и раздался громкий треск, который, отражаясь от цементных стен, звучал подобно взрыву. Под волосами Хогана появилась черная дыра, а из затылка брызнула кровь. Хоган выпал из луча света, словно исчез. Тело его упало на пол, и воздух наполнился запахом крови и пороха. Белый дымок медленно растворялся в ярком луче.

– Много же времени тебе понадобилось, чтобы решиться, – сказал Том, направляя фонарь на меня. Моя окаменелая рука по-прежнему целилась из револьвера в то место, где стоял только что Хоган. Я позволил ей безвольно упасть вдоль тела.

Я не помню, что прочел на лице Хогана.

Том посветил фонарем вниз. Хоган лежал распростертый на цементом полу, чуть подогнув ноги и широко раскинув руки. Текущая из затылка кровь собиралась в лужицу под его щекой.

Я отвернулся и, шатаясь, добрел до стены. Пошарив рукой, нашел выключатель и зажег свет. Потом оглянулся и снова посмотрел на Хогана. Из дырки под волосами стекала красная струйка.

Том подошел поближе, засовывая в кобуру пистолет, и присел рядом с телом. Он перевернул его на спину, и рука Хогана попала прямо в лужу крови, запах которой проникал в меня до самого желудка, словно запах несвежих устриц. Том засунул руку в один из карманов серого пиджака Хогана.

– Что ты делаешь? – спросил я.

– Ищу ключ. – Он засунул руку в другой карман. – Вот так, хорошо, – Том достал маленький серебристый ключик и показал его мне.

– Для чего это?

– Бумаги, – сказал Том. – А теперь... – На этот раз он засунул руку в карман своего пиджака и достал оттуда черный маркер. Сняв с него колпачок, он посмотрел на меня так, словно думал, что я попытаюсь его остановить. – Я не полицейский, и я не заинтересован лично в совершении правосудия, но, возможно, оно должно выглядеть именно так. – Он отошел на шаг от тела, смахнул с цемента пыль и написал: «Голубая роза». Потом снова повернулся ко мне. – На этот раз это действительно был детектив. Дай мне тот пистолет.

Я передал Тому пистолет, который продолжал сжимать в руке, он аккуратно вытер его платком и наклонился, чтобы вложить в правую руку Хогана. Он сомкнул пальцы мертвого детектива, положив указательный на курок, а потом вытащил из кобуры револьвер тридцать восьмого калибра, принадлежавший Хогану. Он подошел ко мне, протягивая револьвер.

– Мы избавимся от него чуть позже.

Не отрывая глаз от тела Хогана, я опустил револьвер в кобуру на поясе.

– Нам пора уходить отсюда, – сказал Том.

Я ничего не ответил. Сделав шаг вперед, я заглянул в мертвые глаза и пустое лицо.

– Ты все сделал правильно, – сказал Том.

– Я должен убедиться, – сказал я. – Ты знаешь, что я имею в виду. Я обязан убедиться.

Я склонился над трупом и задрал черную футболку до самой шеи Хогана, но ничего не мог разглядеть. Тогда я задрал футболку еще выше и тупо уставился на бледную грудь лежащего передо мной Хогана. Она была гладкой и безволосой. На белой коже ясно выделялись с полдюжины шрамов округлой формы.

Волна облегчения окутала меня, как мед, как золотой поток, и от запаха крови вдруг захотелось рассмеяться.

– Прощай, Фи, – сказал я, опуская рубашку.

– Что ты все-таки делаешь? – спросил за моей спиной Том.

– Старая привычка. Еще с похоронной команды.

Я встал.

Том поглядел на меня с любопытством, но больше не стал ничего спрашивать. Я погасил свет и стал подниматься по ступенькам в темноту.

Не больше чем через три минуты мы были уже на аллее, а через пять минут после этого сидели в «ягуаре», едущем на восток.

20

– Ведь Хоган отреагировал на имя.

– Определенно, – сказал я.

– А что там такое с его грудью?

– У Бачелора были на груди маленькие круглые шрамы.

– А, я забыл. Это после Вьетнама. Я читал об этом в одной из книг.

– Нет, – сказал я. – Эти шрамы были еще у Фи.

– А, – сказал Том. – Бедный Фи.

«Уплывай, Фи, – подумал я. – Уплывай подальше, Фи Бандольер».

21

В темноте мы бросили револьвер Майкла Хогана в Миллхейвен-ривер с моста на Горацио-стрит. Он исчез из виду еще до того, как коснулся воды, а после этого вообще исчез из нашей истории.

22

Последнее, что я помнил, это звук ударившегося о воду пистолета. Я вышел из гаража, проведя все время, пока мы ехали от Горацио-стрит к Истерн Шор-драйв, с Майклом Хоганом в подвале «Белдам ориентал», и пошел по дорожке в темноту ночи. Луна давно уже опустилась, а звезд сегодня не было. Мир наполовину состоит из ночи, а вторая половина – тоже ночь. Я видел его лицо в резком свете фонаря, я видел маленькую черную дырочку, не больше десятицентовой монеты, расцветающую, как цветок, под его редеющими волосами.

Он рос до пяти лет всего в одном квартале от меня. Наши отцы работали в одном отеле. Время от времени я наверняка видел его, гуляя на улице: маленький мальчик, сидящий на крылечке рядом с грядкой аккуратно подстриженных роз.

Том прошел мимо меня и открыл ведущую в кухню дверь. Мы зашли внутрь, и он включил свет.

– Уже начало четвертого, – сказал Том.

– Даже не знаю, – сказал я. – А что будет теперь?

Кому мы скажем об этом? И как скажем? Я не знал ответов на эти вопросы.

– А будет то, что я сделаю себе выпить, – сказал Том. – Хочешь сразу подняться наверх?

Фредерик Делиус, чучело аллигатора, «Флорида».

– Не думаю, что смогу сразу заснуть.

– Тогда составь мне компанию.

Он бросил в стакан несколько кубиков льда, налил виски и сделал большой глоток.

– С тобой все в порядке, Тим?

– Со мной все в порядке. Но мы не можем так оставить его лежать там, правда? Чтобы его нашли люди из церкви?

– Не думаю, что люди из церкви спускаются когда-нибудь в подвал. Единственное, что им там может понадобиться, это орган, а его они наверняка поднимают со сцены.

Я налил в стакан воды и выпил ее одним долгим глотком.

– У меня есть кое-какие идеи, – сказал Том.

– Ты хочешь, чтобы об этом узнали, не так ли? – Я снова наполнил стакан. Мои руки двигались словно сами по себе.

– Я хочу, чтобы знали все, – сказал Том. – Не волнуйся, на этот раз им не удастся замять дело. Но прежде чем мы начнем кричать об этом с крыши, я хочу найти эти бумаги. Они нужны нам.

– Но где они? В квартире Хогана?

– Поднимись со мной наверх, – сказал Том. – Я хочу, чтобы ты взглянул вместе со мной на фотографию.

– Какую фотографию? – удивился я.

Том ничего не ответил. Я прошел вслед за ним по первому этажу и поднялся на второй. По дороге Том включал везде свет.

Пройдя через кабинет, он уселся за стол, а я опустился без сил на диван. Затем я расстегнул кобуру и положил ее перед собой на журнальный столик. Том открыл верхний ящик стола и достал оттуда знакомый крафтовый конверт.

– Чего я не понимаю, – сказал Том, – так это почему Хаббел опознал Пола Фонтейна. Ведь Хоган тоже был на этой фотографии, стоял прямо рядом с Фонтейном. Как мог Хаббел совершить такую ошибку?

– У него плохое зрение.

– Настолько плохое?

– Он подносит все, на что хочет посмотреть, к самым глазам. Фотографию он практически клевал носом.

– Значит, он изучил ее очень тщательно, – Том внимательно смотрел на меня, слегка наклонившись вперед с конвертом в руках.

– Мне показалось, что так, – сказал я.

– Давай посмотрим, не удастся ли нам разрешить эту загадку. – Он открыл конверт и вынул оттуда вырезанную из газеты фотографию. Затем положил конверт на стол, а сам с фотографией и стаканом подошел к столику и уселся рядом со мной на диван. – Как он опознавал Фонтейна?

– Показал на него пальцем.

– Прямо на Фонтейна?

– Прямо на Фонтейна.

– Покажи мне.

Я наклонился и посмотрел еще раз на фотографию лужайки Уолтера Драгонетта, заполненной полицейскими в форме и в штатском.

– Ну, – сказал я. – Во-первых, фотография лежала прямо перед ним.

– Подвинь ее.

Я подвинул.

– А потом он указал на Фонтейна.

– Указывай.

Я уперся пальцем в лицо Пола Фонтейна на фотографии точно так же, как сделал это Эдвард Хаббел в Танженте, штат Огайо. Мой палец, как и палец Хаббела, закрыл целиком лицо человека на фотографии.

– Да, – сказал Том. – Вот это-то и не давало мне покоя.

– Что именно?

– Посмотри, что ты делаешь. Если ты ставишь палец сюда, на кого ты таким образом указываешь?

– Ты знаешь, на кого я указываю.

Том наклонился, отнял от фотографии мой палец, подвинул ее к себе и упер палец в то же место, где только что был мой – в лицо Пола Фонтейна. Кончик его пальца указывал на лицо того, кто находился на фотографии выше, – на Майкла Хогана. – Так на чье же лицо я указываю?

Я смотрел на фотографию. Он действительно указывал не на Фонтейна, напротив, палец Тома целиком закрывал его лицо.

– Готов спорить, что поездку в Танжент отложил вовсе не Росс Маккендлесс. Это сделал Хоган, – сказал Том. – И что ты обо всем этом думаешь?

– Я думаю... я думаю, что я идиот, – сказал я. – А может, кретин. Не знаю, что хуже.

– Я бы тоже подумал, что он показывает на Фонтейна. Потому что, как и ты, ждал, что он опознает именно Фонтейна.

– Да, но...

– Тим, ты не должен себя винить.

– Фонтейн наверняка занялся «Элви холдингс». Мы с Джоном навели на него Хогана, и дальше ему требовалась только наша помощь.

– Хоган убил бы Фонтейна независимо от того, приехали бы туда вы с Джоном или нет, и свалил бы все на уличные беспорядки. Все, что вы сделали, это позаботились о том, чтобы в ту ночь там оказался еще один стрелок.

– Так это Хоган.

– Конечно. А вы только обеспечили его превосходным набором свидетелей, – Том удовлетворенно глотнул виски, сознавая, что смог уменьшить охватившее меня чувство вины. – Ведь даже если ты видел лишь смутный силуэт, Маккендлесс так старался заставить тебя сказать, что ты что-то видел. Так для них гораздо проще.

– Наверное, ты прав, – сказал я. – Но мне пора удалиться на покой во «Флориду».

Том улыбнулся мне.

– Я тоже собираюсь лечь – хочу завтра утром как можно раньше сходить за бумагами. То есть, сегодня утром.

– Ты скажешь мне, где они?

– Ты скажешь мне это сам.

– Не имею ни малейшего понятия.

– Осталось последнее место. И оно прямо перед нами.

– Не понимаю, – сказал я.

– Оно начинается на И, – сказал, улыбаясь, Том.

– Иерихон, – сказал я. Том продолжал улыбаться.

И тут я вспомнил, что мы узнали, когда впервые запросили у компьютера информацию на «Элви холдингс».

– О, – сказал я. – О.

– Правильно, – сказал Том.

– И ведь это всего в нескольких кварталах от «Белдам ориентал», так что он, наверное, перенес их туда часов в пять-шесть, сразу после работы.

– Так произнеси же это вслух.

– Экспрес-спорт, – сказал я. – Почтовый ящик на Четвертой южной улице.

– Вот видишь? – сказал Том. – Я же говорил, что ты знаешь.

* * *

* * *

* * *

Вскоре после этого я поднялся наверх к Делиусу и аллигатору, разделся, забрался в постель и проспал весьма беспокойно часа четыре. Проснулся я от запаха тостов и сознания того, что мой самый тяжелый день в Миллхейвене уже начался.

Часть семнадцатая

Джон Рэнсом

1

К восьми тридцати солнце висело уже достаточно высоко над крышами Четвертой южной улицы. Мы вышли из салона с кондиционером на почти стоградусную жару, от которой рубашка практически тут же прилипла к бокам. Том Пасмор был одет в один из любимых костюмов Леймона фон Хайлица – синий в клетку, в котором выглядел так, словно только что прибыл из Букингемского дворца. Я был в той одежде, в которой прилетел, – джинсах и льняном черном пиджаке поверх белой рубашки и выглядел как парень, которому вполне можно было доверить подержать лошадь.

«Экспрес-спорт мейл энд факс» находилась в опрятном белом здании, на фасаде которого было написано жуткими красными буквами название фирмы. В окно видна была белая конторка, за которой стоял, листая каталог, мужчина в очках без стекол и красном галстуке. На стене за спиной мужчины виднелись бронзового цвета дверцы почтовых ящиков.

Когда мы вошли, мужчина закрыл каталог, положил его на полку под конторкой и выжидательно посмотрел на нас с Томом.

– Я могу вам чем-нибудь помочь?

– Да, – сказал Том. – Я хочу взять документы, которые мой коллега положил вчера в ящик «Элви холдингс корпорейшн».

На лице клерка появилась неуверенность.

– Ваш коллега? – переспросил он. – Мистер Белин?

– Да, он. – Том вынул из кармана ключ и положил его на конторку перед клерком.

– Но мистер Белин сказал, что сделает это сам, – клерк поглядел через плечо на ряды ящиков за своей спиной. – Если что – мы не сможем возместить вам убытки.

– Все будет в порядке, – заверил его Том.

– Может быть, вы назовете свое имя, на случай, если мистер Белин спросит меня потом.

– Кейзмент, – сказал Том.

– Ну что ж, надеюсь, все будет в порядке, – клерк взял ключ.

– Мы очень благодарны вам за помощь, – сказал Том.

Клерк повернулся и пошел к правому участку стены, вертя в пальцах ключ. Ящики в нижнем ряду были величиной с коробки, в которых возят на самолетах собак. Дойдя почти до самого дальнего ряда, клерк опустился на колени и вставил ключ в замок.

Он снова посмотрел на Тома.

– Слушайте – поскольку вы заплатили за неделю, я оставлю пока этот ящик за вами. Если снова захотите воспользоваться дня через три, не придется платить дважды.

– Я передам это мистеру Белину, – пообещал Том.

Клерк начал вынимать из ящика стопки бумаги в крафтовых скоросшивателях.

2

Мы принесли большую картонную коробку, которую любезно предложил нам клерк, в кабинет Тома. На обратном пути Том остановился у магазина канцелярских принадлежностей и купил шесть пачек бумаги для ксерокса. Четыре пачки он уложил поверх бумаг, две засунул сбоку. На лестнице ручки коробки начали рваться, и нам пришлось нести ее остаток пути, поддерживая за дно.

Мы поставили коробку на пол рядом с ксероксом. Том открыл крышку машины, и она тут же довольно заурчала. Я взял из коробки одну из папок и открыл ее. Там лежали листы бумаги различных цветов и размеров, некоторые были покрыты текстом, отпечатанным на пишущей машинке, без полей, от края до края, другие же исписаны почерком, который я уже видел однажды в подвале «Зеленой женщины».

«Когда мы вышли из бара, было около двух утра. Она была слишком пьяна, чтобы идти прямо. Я должен арестовать тебя за появление пьяной в общественном месте. Ты ведь не коп, а? Нет, дорогая. Я ведь уже сказал тебе, я владею одним из больших отелей в нижнем городе. Каким? „Отелем разбитых сердец“. Я уже была там. Я, наверное, должна тебе кучу денег за проживание. Я знаю это, дорогая, мы позаботимся об этом. Она захихикала. Вот моя машина. Черная юбка задралась на ее бедрах, когда она влезала внутрь. Бедра были тощие. Мы подъехали к „ЗЖ“, и она сказала: В такой дыре? Не волнуйся, внутри тебя ждет настоящий трон».

Я посмотрел на Тома, который листал содержимое другой папки.

– Невероятно! – сказал я. – Он описывает все в таких деталях, даже вставляет диалоги. Это как книга.

Тому было явно не по себе от того, что он читал. Он закрыл папку.

– Все изложено в хронологическом порядке. Каждое убийство занимает страниц двадцать. Как ты думаешь, сколько у нас всего страниц – около тысячи?

– Что-то вроде этого, – сказал я, глядя на папки.

– По меньшей мере пятьдесят убийств, – заметил Том. – Думаю, он позволил Фонтейну раскрыть некоторые, самые живописные.

– Кому ты собираешься послать копии? – спросил я.

– ФБР. Изабель Арчер. Новому шефу, Гарольду Грину. И кому-нибудь из «Леджер». Джеффри Боу?

– Это станет для него настоящим подарком. Ты не собираешься называть себя?

– Конечно, нет. Я просто обеспокоенный гражданин, который нашел эти бумаги в мусорном баке. Думаю, взволнованный гражданин вполне способен позвонить мисс Арчер прямо сейчас.

Он подошел к столу и набрал номер. Я сидел на диване, прислушиваясь к репликам Тома. Осознав, что продолжаю держать в руках папку, я положил ее на стол.

– Я хочу поговорить с Изабель Арчер. Это важно для ее работы.

– Да, я подожду.

– Мисс Арчер? Я рад, что имею возможность с вами поговорить.

– Мое имя? Флетчер Немон.

– Я не знал, что об этом и подумать, поэтому решил вам позвонить.

– Я не хочу связываться с полицией, мисс Арчер. Это дело касается полицейского.

– Ну, хорошо.

– О'кей. Это было прошлой ночью. Я видел одного детектива. Не знаю, как зовут, но до этого я еще видел его в новостях. Так что я точно знал, что он детектив. Он входил в один старый кинотеатр на Ливермор.

– Поздно ночью.

– Нет, в какое время, сказать не могу. В общем, после того, как он вошел внутрь, я услышал выстрел.

– Нет. Я поспешил убраться оттуда.

– Уверен.

– Уверен, уверен. Это был выстрел.

– Ну, я не знаю, что вы должны делать. Я думал, вы знаете свое дело. А сейчас мне надо уходить.

– Нет. До свидания.

Он положил трубку и повернулся ко мне.

– Что ты думаешь по этому поводу?

– Думаю, что через пять минут она будет там с бензопилой и сварочным аппаратом.

– Я тоже уверен в этом. – Он вынул содержимое папки и выровнял листы, похлопав ими по столу. – Мне надо два-три часа, чтобы снять все копии. Хочешь поболтаться здесь или у тебя есть дела?

– Думаю, мне надо поговорить с Джоном.

– Хочешь, чтобы я поехал с тобой?

– Ты у нас начальник. А грязная работа выпадает на мою долю.

Я шел по жаре вдоль зеленых улиц к дому Рэнсома. Седьмая улица, Омдурман-плейс, Балаклава-плейс, Виктория-террас. Кирпичные дома, увитые плющом. Каменные дома с причудливо украшенными входами, крыши мансард и изящные фронтоны. Шелестели Фонтанчики на лужайках, носились детишки на велосипедах. Все это было похоже на мир без страшных тайн и жестокости, на мир, в котором никогда не лилась кровь. На аккуратно подстриженной лужайке перед домом Алана Брукнера стояла табличка «Продается».

Белый «понтиак» стоял напротив дома Джона, там, где я увидел его первый раз, вернувшись в город. Оглядев залитую солнцем Эли-плейс, я подошел к двери Джона и позвонил в звонок.

В окошке слева от двери появилось лицо Джона, который смотрел на меня с хмурым любопытством – так смотрят на продавца энциклопедий, который пришел к порогу вашего дома после того, как вы уже купили книги. К моменту, когда он открыл дверь, выражение лица его сменилось на чуть более приветливое.

– Тим! Что ты здесь делаешь?

– Подвернулось кое-что еще.

– Новые исследования? Работа над книгой?

– Могу я зайти на минуту?

– Да, конечно, – Джон отступил на шаг назад, пропуская меня внутрь. – Когда ты прилетел? Только что?

– Вчера днем.

– Тебе не надо было останавливаться в отеле. Пойди забери оттуда вещи и возвращайся сюда, можешь оставаться, сколько захочешь. Только что получил информацию о домах, продающихся в Перигоре, можем посмотреть ее вместе.

– Я остановился не в отеле, а у Тома Пасмора.

– У этого высокомерного задаваки...

Джон провел меня в гостиную. Когда я сел на диван лицом к картинам, он сказал:

– И чего тебе не сиделось дома?

– Спасибо, что прислал Вюлларда, – сказал я. Он не стал перевешивать картины, чтобы скрыть его отсутствие, и то место, на котором висел Вюллард, казалось голым.

Джон стоял рядом с диваном и растерянно глядел на меня, пытаясь догадаться о моем настроении и намерениях.

– Знал, что тебе очень нравится эта картина. К тому же, как я сказал, мне тяжело было бы смотреть на нее теперь.

– Не сомневаюсь в этом, – сказал я.

Он снова посмотрел на меня как на продавца энциклопедий, затем выдавил из себя улыбку и присел на подлокотник кресла.

– Ты приехал, чтобы поблагодарить меня за картину?

– Я хотел кое-что тебе рассказать.

– Звучит почему-то зловеще, – Джон обнял себя за согнутое колено, продолжая улыбаться. На нем была темно-зеленая рубашка, выцветшие джинсы и мокасины без носков. Он был похож на биржевого маклера во время уик-энда.

– Прежде чем мы перейдем к делу, я хочу знать, как Алан.

–Прежде чем перейдем к этому таинственному делу? Ты боишься, что потом я могу не захотеть с тобой разговаривать?

Я напомнил себе, что Джон Рэнсом в конце концов очень умный человек.

– Вовсе нет, – сказал я. – Возможно, ты захочешь говорить со мной день и ночь.

– День и ночь, – Джон подтянул ногу поближе. – Давай попытаемся сохранить этот тон, – он театрально вскинул голову. – Итак, Алан. Старый добрый Алан. Ты ведь, кажется, не видел его, когда он лежал в Центральной?

– Я заехал на пять минут по пути в аэропорт.

Джон удивленно поднял брови.

– Ну что ж, тогда ты, значит, знаешь, как он был плох. С тех пор – с тех пор, как я перевез его в Голден-мэнор – ему стало значительно лучше. Там о нем прекрасно заботятся – ну еще бы, если учесть, сколько это стоит.

– Ему там нравится?

Джон покачал головой.

– Думаю, да. Он знает, что о нем позаботятся, если с ним что-нибудь случится. И все женщины там сходят по нему с ума.

– Ты часто его навещаешь?

– Наверное, раз в неделею. Это достаточно для нас обоих.

– Думаю, это правильно, – сказал я.

Джон прищурил глаза и закусил нижнюю губу.

– Так что ты хотел мне рассказать?

– Через день-два этот город снова будет сходить с ума. А в полицейском управлении снова произойдут большие потрясения.

Джон нервно сплел пальцы, а потом махнул в мою сторону рукой, сияя от восторга.

– Ты, негодяй, ты нашел эти бумаги? Ведь все дело в этом?

– Я нашел эти бумаги, – сказал я.

– Тогда ты прав! Этот город действительно сойдет с ума. И сколько же человек убил Фонтейн? Ты посчитал?

– Это был не Фонтейн. Это был человек, который убил Фонтейна.

Рот его медленно приоткрылся. Он смотрел на меня, пытаясь понять, насколько это серьезно.

– Ты ведь не хочешь сказать, что считаешь, будто Алан...

Он даже не догадался спросить меня о результатах баллистической экспертизы.

– Алан не попал в Пола Фонтейна, – сказал я. – Алан попал в меня. За домами на той стороне улицы кто-то прятался. У него было что-то вроде боевой винтовки. Алан, ты, я – мы не имеем к этому никакого отношения. Он был уже там, когда мы подошли к дому. Он был в гетто вместе с Фонтейном. Может быть, даже видел, как тот звонит мне. И следовал за ним до дома.

– Значит, тот человек в Огайо опознал на фотографии не того?

– Нет, он опознал того, кого надо. Я просто неправильно его понял.

Джон прижал ладонь к щеке и несколько секунд смотрел на меня, не произнося ни звука.

– Не думаю, что хочу знать эту историю во всех подробностях, – сказал он наконец.

– Нет, теперь это и неважно. И я не видел сегодня тебя, а ты – меня. To, что скажу тебе я, а ты скажешь мне, никогда не выйдет за пределы этого дома. Я хочу, чтобы ты понимал это.

Он кивнул, немного растерянный, но готовый слушать дальше.

– О'кей. Так кто же это был?

– Майкл Хоган, – сказал я. – Человек, которого ты знал под именем Франклина Бачелора, сменил имя на Майкла Хогана. Сейчас он лежит мертвый в подвале кинотеатра «Белдам ориентал» с пистолетом в руке и словами «Голубая роза» рядом с телом: Они написаны черным маркером.

Джон медленно кивал, вбирая в себя мои слова.

– Изабель Арчер проникнет в кинотеатр и найдет его тело. А через пару дней она и еще несколько человек, включая представителей ФБР, получат копии его бумаг. Почти половина написана от руки, так что не останется никаких сомнений в том, что все это сделал Хоган.

– Ты убил его?

– Послушай, Джон, – сказал я. – Если я и убил детектива в Миллхейвене, то никому не стану об этом рассказывать. Правильно? Но я хочу, чтобы ты понимал, что все сказанное здесь сейчас останется между нами. Не выйдет за стены этой комнаты. Поэтому мой ответ – да. Я застрелил его.

– Bay, – Джон смотрел на меня горящими глазами. – Это потрясающе, просто фантастика. Но ведь вся история выплывет наружу.

– Не думаю, что тебе бы этого хотелось.

Джон внимательно смотрел на меня, словно пытаясь прочесть мои мысли. Он опустил ногу с подлокотника. То, что он прочел на моем лице, ему явно не нравилось. Глаза его погасли, и теперь он пытался выглядеть невинной жертвой.

– И почему же это я не захочу, чтобы все выплыло наружу?

– Потому что ты убил свою жену, – сказал я.

4

– Сначала ты привез ее в отель «Сент Элвин» и ударил ножом. Но тебе не удалось убить ее. И тогда, узнав, что она может выйти из комы, ты проник в ее палату и докончил начатое. И конечно. Гранта Хоффмана тоже убил ты.

Джон соскользнул с подлокотника на сиденье. Он остолбенел. Или хотел, чтобы я думал, будто он остолбенел.

– Господи, Тим. Ты знаешь, как все было. Ты даже знаешь почему. И ты сам первый назвал имя Бачелора. Это ты подвел базу под всю эту историю.

– Ты хотел, чтобы я узнал про Бачелора, не так ли, Джон? Это одна из главных причин, почему ты хотел, чтобы я сюда пришел. Ты понятия не имел, что он живет в городе. Он должен был как будто приехать из-за его пределов, убить твою жену и Хоффмана, а потом снова стать тем, за кого выдавал себя все это время.

– Все это так абсурдно, так безумно, – сказал Джон.

– Как только я приехал сюда, ты сказал мне что убийца «Голубой розы» – наверняка старый солдат. И ты придумал эту замечательную историю о том, что случилось, когда ты попал в лагерь Бачелора в провинции Дарлак. Это была хорошая история, но ты упустил из виду кое-какие важные детали.

– Я никогда не хотел говорить об этом, – сказал Джон.

– Ты предоставил мне придумать все за тебя. А сам только кидал намеки.

– Намеки, – Джон печально покачал головой.

– Давай поговорим о том, что действительно случилось в провинции Дарлак, – сказал я.

– Почему бы тебе снова не придумать что-нибудь самому, а когда закончишь бредить – почему бы не убраться из этого дома и не оставить меня в покое?

– Ты был в одном лагере с человеком по фамилии Баллок. В один прекрасный день Баллок со своей командой вышел из лагеря и не вернулся. Ты вышел на поиски и нашел их расчлененные тела, привязанные к деревьям. У них были вырезаны языки.

– Я сам рассказал тебе об этом, – напомнил Джон.

– Но ты ведь не думал, что его убили вьетконговцы. Ты решил, что это сделал Бачелор. А когда ты увидел призрак Баллока, подозрения переросли в уверенность. Ты был там, где должен был, по твоему мнению, находиться он – ты был в такой точке, с которой можно было видеть сквозь границу этого мира.

– Да, я там был, – сказал Джон. – Но не думаю, чтобы ты когда-нибудь был в такой точке.

– Может быть, и нет, Джон, но главное сейчас не в этом, а в том, что ты чувствовал себя преданным – и правильно чувствовал. И ты захотел сделать то, что, по твоему мнению, сделал бы Бачелор.

– Думай, о чем говоришь, – сказал Джон. – Твои догадки здесь ни к чему.

– Бачелор уже скрылся к тому моменту, когда ты попал туда. Тогда ты сжег дотла его лагерь и планомерно истребил всех, кто в нем остался, всех, кто был слишком мал, слишком стар или слишком слаб, чтобы уйти с Бачелором. Как ты это сделал? Убивал по одному в час? Или по одному каждые два часа? В конце концов ты убил его ребенка – положил его на землю и разрубил пополам своим штыком. А потом ты убил его жену. И в конце концов разрубил ее тело, сварил в общем котле и съел немного мяса. Ты даже очистил ее череп. Ведь ты делал все как Бачелор, не так ли?

Джон почти рычал на меня, двигая челюстями, глаза его наливались злобой, которую он даже не пытался скрыть на этот раз.

– Ты не имеешь права даже говорить обо всем этом! Это не принадлежит тебе. Это принадлежит таким людям, как мы.

– Но я ведь не ошибаюсь, не так ли?

– Это неважно, – сказал Джон. – Все, что ты говоришь, абсолютно неважно.

– Но ведь это правда.

Джон резко вскинул руки.

– Послушай, даже если все это действительно произошло – а в это не поверит никто в реальном мире, потому что они не могут даже подступиться к пониманию этого, то это только дает Бачелору больше поводов для мести.

– Бачелор никогда не работал подобным образом, – сказал я. – Он не мог. Ты был прав в своей оценке этого человека – он всегда был за пределами реальности, и ничто не имело для него значения, кроме возможности выжить. После Лэнг Во он сменил три или четыре имени. К тому времени, когда он прожил двенадцать лет, называя себя Майклом Хоганом, все, что волновало его относительно Франклина Бачелора, – это чтобы того продолжали считать мертвым.

– То, что ты говоришь, только доказывает, что это он убил мою жену. Если ты не видишь этого, я даже не хочу с тобой разговаривать.

– Он не убивал ее. Он только избил ее. Или велел сделать это Билли Рицу, что в принципе одно и то же.

– Теперь я точно знаю, что ты сумасшедший, – откинув голову назад, Джон посмотрел в потолок. Лицо его начинало наливаться кровью. – Я же говорил тебе. Я ударил свою жену. Ведь это был конец нашего брака. – Он опустил голову и посмотрел на меня с напускной жалостью. – Зачем понадобилось какому-то Билли Рицу бить мою жену?

– Чтобы замедлить ход ее поисков. Или остановить ее, но не убивать.

– Замедлить ход ее поисков. Очевидно, эти слова имеют для тебя какое-то значение.

– Эйприл писала на Армори-плейс по письму в месяц о «Зеленой женщине». А ведь Хоган привозил своих жертв именно туда? И держал в подвале свои записи. Он должен был остановить Эйприл.

– Вот он и убил ее, – сказал Джон. – Слышал бы ты себя сейчас. Ты все ставишь с ног на голову.

– В тот вечер, когда Эйприл призналась, что встречается с Байроном Дорианом, ты поехал с ней кататься. Ты уже довольно долго замышлял убийство. Вы повздорили в машине, и ты пошел в бар, находившийся на той улице, где вы остановились. Думаю, ты напился там, чтобы набраться мужества и совершить задуманное. Ты думал, что придется добираться домой самому, но, когда вышел из бара, машина стояла на том же месте, где ты ее оставил. И когда ты заглянул внутрь, Эйприл лежала без сознания. Может быть, истекала кровью. Ты очень убедительно рассказывал про шок, который испытал, увидев машину, но только испытал ты его отчасти потому, что решил, что Эйприл ждет твоего возвращения. – Джон откинулся на спинку кресла и закрыл лицо ладонями. – Ты не знал, кто избил ее – все,что ты знал, это что пришло время исполнить свой план. Поэтому ты подъехал сзади к отелю «Сент Элвин», вошел через черный ход и отнес Эйприл по черной лестнице на второй этаж. Там ты снова избил ее, ударил два раза ножом и написал на стене слова «Голубая роза». И вот тут ты сделал ошибку. – Джон отнял руки от лица и позволил им безвольно упасть на колени. – Ты использовал синий маркер. Маркеры Хогана были либо черными, либо красными, это те маркеры, которые используют в отделе по расследованию убийств, чтобы отмечать раскрытые и нераскрытые дела. В ту ночь ты зашел в аптеку в старой пристройке и купил там маркер. И в случае с Грантом Хоффманом ты уже сделал все правильно – написал слова «Голубая роза» черным маркером. Его ты, наверное, купил в той же аптеке, а потом выбросил.

– Господи, я смотрю, ты не унимаешься, – сказал Джон. – Значит, после того, как я провел весь вечер у постели Эйприл, я встал с утра пораньше, побежал сломя голову по Берлин-авеню с молотком в руках, каким-то таинственным образом проник в палату, убил ее, таким же таинственным образом скрылся и побежал обратно. И все это сумел проделать за пятнадцать-двадцать минут.

– Вот именно, – сказал я.

– И пешком?

– Ты ездил на машине. Припарковал ее на маленькой улочке напротив Берлин-авеню, чтобы никто из больницы ее не увидел, потом подождал, сидя на лужайке, пока ночная смена сотрудников покинет больницу. Человек, живущий в ближайшем домике, видел тебя на своей лужайке и, наверное, сможет опознать.

Джон сплел пальцы в замок, положил на них подбородок и внимательно посмотрел на меня.

– Ты мог потерять все и не собирался с этим мириться. Поэтому ты сочинил убийства «Голубой розы», чтобы смерть Эйприл выглядела как часть схемы – ты придумал какую-то историю, чтобы заманить несчастного Гранта Хоффмана в переход под отелем и буквально искромсал его на части, чтобы никто уже никогда не опознал его тело. Ты еще хуже, чем Хоган, – он убивал, потому что не мог иначе, а ты убил двух человек просто для собственного удобства.

– И что же ты собираешься теперь делать? – Джон продолжал внимательно смотреть на меня.

– Ничего. Я просто хочу, чтобы ты понял, что я все знаю.

– Тебе кажется, что ты знаешь. Тебе кажется, что ты понимаешь, – все кипело у него внутри. Не в силах больше сидеть спокойно, Джон вскочил с кресла. – Но все это, однако, забавно, очень забавно. – Он сделал несколько шагов в сторону стены с картинами, а потом вдруг резко хлопнул ладонью о ладонь, но не так, как делают, когда аплодируют, а словно стараясь причинить себе боль. – Потому что ты никогда ничего не понимал. Ты понятия не имеешь, кто я такой. Никогда не имел.

– Может быть, и нет, – согласился я. – По крайней мере, до этой минуты.

– Ты даже близко к этому не подошел. И никогда не подойдешь. И знаешь почему – потому что у тебя мало мозгов. И мелкая душа.

– Но ты убил свою жену.

Джон медленно обернулся. В глазах его светилась смесь гнева и презрения. Он ничего больше не понимал. Собственная злость отравила его так сильно и так глубоко, что он был словно скорпион, который жалит самого себя, лишь бы продолжать изливать злобу.

– Конечно. Да. Если ты предпочитаешь называть это так.

Он подождал немного в надежде, что я начну критиковать или проклинать его, снова доказывать, что ничего не понимаю. Когда я ничего не сказал, Джон снова повернулся к картинам. На секунду мне показалось, что он вот-вот сорвет одну из них со стены и изломает рамы, изорвет в клочья полотно. Вместо этого он засунул руки в карманы, отвернулся от стены и направился к камину, снова бросив в мою сторону испепеляющий взгляд.

– Знаешь, на что была похожа моя жизнь? Ты можешь хотя бы представить себе мою жизнь? Эти двое... – Дойдя до камина, он снова повернулся ко мне. – Эти сказочные Брукнеры. Знаешь, что они сделали со мной? Они положили меня в коробку и забили крышку. Они заперли меня в гробу. А потом попрыгали на крышке, чтобы убедиться, что я никогда оттуда не выберусь. Они хорошо повеселились на крышке моего гроба. А тебе казалось, что эти люди знали что-нибудь о порядочности? Об уважении? О чести? Они превратили меня в сиделку.

– Порядочность, – повторил я. – Уважение. Честь.

– Именно так. Ты понимаешь мои слова? Ты начинаешь понимать?

– В своем роде, – сказал я, гадая, не нападет ли он на меня снова. – Я понимаю, что ты чувствуешь себя сиделкой Алана.

– О, сначала я был сиделкой Эйприл. В те дни я был просто маленьким солдатиком Алана. А потом мне и ему пришлось служить сиделкой, а в этот момент моя обожаемая женушка оказалась в постели с этим юным слизняком.

– И это было непорядочно, – подхватил я. – Не то что изрубить на кусочки в темном тоннеле своего собственного аспиранта.

Лицо Джона потемнело, он сделал шаг вперед и ударил изо всех сил по ножке журнального столика. Ножка развалилась пополам, и столик наклонился в его сторону. С него посыпались книги. Джон улыбнулся, глядя на этот беспорядок и явно раздумывая, не поддать ли ногой по каждой книге в отдельности, но потом передумал и снова двинулся к камину. Он поглядел на меня глазами, полными триумфа и злобы, взял бронзовую табличку, поднял ее над головой и обрушил! на угол мраморной крышки. На пол упал кусок розового мрамора. Тяжело дыша, Джон сжимал табличку и оглядывал комнату в поисках новой мишени. Наконец он выбрал торшер и швырнул табличкой в него. Она пролетела мимо торшера и ударилась о стену, на которой оставила темный след, а затем упала на пол.

– Убирайся из моего дома.

– Я хочу сказать еще одну вещь, Джон.

– Я не могу ждать, – он по-прежнему тяжело дышал, а глаза словно пульсировали в глазницах.

– Что бы ты ни говорил, мы были когда-то друзьями. Ты обладал одним качеством, которое мне очень нравилось, – ты шел на риск, потому что думал, что это поможет тебе приобрести новый жизненный опыт. Но ты потерял лучшую часть себя. Ты предал всех и все, что было для тебя важно, ради денег, на которые можно купить совершенно бессмысленную жизнь. Я думаю, ты продал себя, чтобы вести более или менее такой же образ жизни, какой вели всю жизнь твои родители, которых ты тоже презираешь. Но самое забавное, что в тебе осталось еще слишком много от прежнего Джона Рэнсома, так много, что это поможет тебе благополучно спиться. Или разрушить себя более быстрым и кровавым способом.

Джон поморщился и отвел глаза.

– Легко делать выводы, когда ничего не знаешь.

– В твоем случае, – сказал я, – не так уж много надо знать.

Он напоминал зверя в зоопарке. Я встал, чтобы уйти. Атмосфера в доме была примерно как в медвежьей клетке. Я подошел к входной двери и открыл ее, ни разу не оглянувшись. Я услышал, как Джон встал исправился в кухню к холодильнику. И закрыл за собой дверь, заперев Джона Рэнсома в том мире, который он создал для себя, а сам вышел в солнечный мир, который казался мне сейчас созданным заново.

5

Когда я вернулся, Том сидел перед компьютером, почесывая голову и переводя взгляд с экрана монитора на беспорядочную кучу газетных вырезок, лежавших перед ним на столе. В другом конце комнаты ксерокс то и дело выплевывал листы бумаги в пять разных подносов, на каждом из которых уже лежала стопка толщиной примерно в фут. Я заглянул в комнату, и Том поднял на меня глаза.

– Итак, ты виделся с Джоном, – это был не вопрос, а утверждение.

Том кивнул. Он знал о Джоне Рэнсоме все – знал с того самого момента, когда Джон впервые пришел к нему в дом.

– Через пару часов все копии будут сняты. Поможешь мне написать сопроводительные письма и запаковать копии?

– Конечно, – сказал я. – А что ты делаешь сейчас?

– Вожусь с одним небольшим убийством в Вестпорте, штат Коннектикут.

– Продолжай, а я должен немного поспать.

Через два часа я снова спустился на второй этаж и позвонил по телефону из кабинета, чтобы заказать себе билет на обратный рейс в Нью-Йорк. Из ксерокса как раз вылетали последние листы.

Том развернул кресло в мою сторону.

– Что мы напишем в сопроводительных письмах?

– Как можно меньше.

– Хорошо, – сказал Том и очистил экран компьютера.

Я подумал, что вам следует увидеть копию записок, которые я нашел в мусорном баке за своим магазином вчера вечером. Я посылаю эти копии еще в четыре места. Оригиналы уничтожены, поскольку от них плохо пахло. Человек, который написал это, утверждает, что убил многих людей. Но что еще хуже, из записей ясно, что он служит в полиции нашего города. Надеюсь, вы удалите его с его поста. В сложившихся обстоятельствах предпочитаю остаться анонимным.

–Немного вычурно, – заметил я.

– Я никогда не претендовал на роль писателя, – Том зарядил принтер, отпечатал письмо в пяти экземплярах, потом сходил на кухню и вернулся оттуда с огромными листами упаковочной бумаги и мотком бечевки. Мы запаковали каждый комплект копий в два листа оберточной бумаги и написали на них печатными буквами имена и адреса мест работы Изабель Арчер, шефа Гарольда Грина и Джеффри Боу. На четвертой пачке Том написал «Отдел исследования поведения, Федеральное бюро расследований, Квонтико, Виргиния».

– А как насчет пятой пачки? – спросил я.

– Она для тебя, если хочешь. Я сохраню оригиналы.

Я написал на последней пачке собственное имя и адрес.

Центральная почтовая контора Миллхейвена выглядела как старый вокзал. Пятидесятифутовые потолки, мраморные полы, двадцать высоких окошек, напоминавших билетные кассы Центрального вокзала. Я поднес две пачки с копиями к одному из этих окошек, а Том подошел к другому. Человек за конторкой спросил, уверен ли я, что действительно хочу отослать этих монстров по почте. Да, действительно. Но что там такое? Документы. И пусть их пошлют первым классом. Мужчина взвесил все это на весах и сказал, что я должен ему в общей сложности пятьдесят шесть долларов и двадцать семь центов. Выражение его лица ясно говорило, что он считает меня идиотом. Когда мы с Томом выходили, клерки наклеивали на посылки длинные ряды марок.

Мы снова оказались на жаре. «Ягуар» стоял на платной стоянке у подножия мраморных ступенек. Я спросил Тома, не отвезет ли он меня в одно место повидаться со старым другом.

– Если только ты обещаешь представить меня ему, – сказал Том.

6

В пять часов мы сидели внизу в большой комнате перед телевизором, который Том выкатил откуда-то из-за шкафов с картотекой и другой мебели. Я держал в руке стакан холодной «Джинсенг-ап», три бутылки которой обнаружил в холодильнике Тома. Я люблю «Джинсенг-ап». Нечасто удается найти напиток со вкусом пережаренной пыли.

* * *

* * *

* * *

Алан Брукнер почти набрал свой вес, был чисто выбрит, подстрижен и одет даже с некоторой щеголеватостью. Я представил ему Тома Пасмора, а старик представил нас Сильвии, Алисе и Флоре. Сильвия, Алиса и Флора были вдовами лет по восемьдесят, которые выглядели так, словно провели последние сорок лет жизни в косметических салонах, на занятиях йогой и в водолечебницах, где принимали минеральные и травяные ванны. Ни одна из них не хотела оставлять другую наедине с Аланом, поэтому старушки держались все вместе.

– Надо воздать Джону должное, – сказал Алан. – Он нашел место, где надо сильно постараться, чтобы побыть в одиночестве. – Голос его эхом раздавался в огромном устланном коврами фойе Голден-мэнор, но никто из седоволосых мужчин и женщин, пьющих рядом чай и поглощающих сэндвичи с огурцом, не повернул головы. Они уже успели привыкнуть к Алану.

– Замечательное место, – сказал я.

– Смеешься? Да здесь просто потрясающе, – загрохотал Алан. – Если бы я знал о его существовании, поселился бы здесь много лет назад. Я даже устроил сюда на работу Элайзу Морган. Эти девочки все ей завидуют. – Он понизил голос. – Мы с Элайзой каждый день едим вместе ленч.

– А Джона вы часто видите?

– Он приезжал два раза. Ничего страшного. Я знаю, что ему не по себе рядом со мной. И ему не нравится, что я сделал, когда пришел в чувство, вернее, в то, что осталось от моих чувств. Так что он не тратит на меня зря время, и это замечательно. Я действительно так думаю. Джон ведет себя иногда немного инфантильно, а ведь ему надо как-то продолжать жить.

Том спросил Алана, что же он сделал, придя в чувство.

– Когда я освоился здесь, я снова передал свои финансовые дела в руки своего адвоката. Надо быть человеком моего возраста, чтобы понимать мои нужды – вы, может быть, не знаете этого, но Джон имеет тенденцию срываться, рисковать без причины, а я хочу, чтобы мои деньги приносили хороший, стабильный доход. Вот я и подобрал себе другого опекуна, и, кажется, Джон очень разозлился.

– Думаю, вы поступили правильно, – сказал я, глядя в колючие темные глаза Алана.

Том, извинившись, удалился в ванную.

– Время от времени я думаю о Джоне, – казал Алан, понижая голос. – И не уверен, что они с Эйприл сохранили бы свой брак. Мне иногда кажется, что я не знаю, что он вообще за человек, кто он на самом деле.

Я кивнул.

– Алан, сегодня в новостях, возможно, передадут кое-что, имеющее отношение к смерти Эйприл. Это все, что я могу сказать. Но из этого может выйти довольно шумная история.

– Всему свое время, – сказал Алан.

* * *

* * *

* * *

Я пригубил «Джинсенг-ап». Джимбо снял очки и поглядел с экрана с видом отца семейства, приносящего домой новость о задержке зарплаты на заводе. Он сообщил зрителям, что известный детектив из отдела по расследованию убийств был найден сегодня утром мертвым при обстоятельствах, позволяющих предположить, что последние неприятности в полиции Миллхейвена еще не закончились. Не исключена возможность самоубийства. С подробностями этой истории вас познакомит Изабель Арчер.

Изабель, стоящая перед оцепленным кинотеатром, рассказала о том, как получила анонимную информацию о выстреле в кинотеатре, неподалеку от места убийства Эйприл Рэнсом и Гранта Хоффмана, и как убедила преподобного Кларенса Эдвардса, священнослужителя, который арендовал кинотеатр для воскресных служб конгрегации Святого духа, войти в здание и обыскать его. В подвале они обнаружили труп детектива сержанта Майкла Хогана, умершего от огнестрельной раны в голове. Рядом с телом сержанта Хогана были написаны слова «Голубая роза».

То, что она сказала вслед за этим, заставило меня встать.

– По делу проводится расследование, но старые обитатели близлежащих кварталов наверняка увидят в этой истории некоторое сходство со смертью в пятидесятом году детектива Уильяма Дэмрока, репутация которого была восстановлена после серии убийств «Голубой розы», потрясшей город в этом году. Может быть, на этот раз нам не понадобится ждать сорок лет, чтобы узнать правду.

Том повернулся ко мне.

– Я, конечно, буду тебе звонить, но в принципе ты сможешь следить за развитием событий на страницах «Нью-Йорк таймс».

– За Изабель, – сказал я, чокаясь с Томом стаканами.

Мы поужинали вечером в хорошем сербском ресторане в южной части города, Это было заведение без претензий с клетчатыми скатертями, приглушенным светом и дружелюбными молчаливыми официантами, которые все были братьями или кузенами. Все они знали Тома и тихо гордились качеством пищи, которую готовили на кухне их отцы и дяди. Я ел, пока мне не показалось, что я вот-вот лопну, а потом сказал Тому о письме, которое я собираюсь написать. Он просил послать ему копию ответа, если я получу таковой. Я обещал, что исполню его пожелание.

Когда мы вернулись к Тому домой, он сказал:

– Я знаю, что мы поставим.

И встал, чтобы достать с полки новую запись «Деревни Ромео и Джульетты» в исполнении оркестра под управлением сэра Чарльза Маккераса. Музыка увлекла нас в долгое путешествие по райским садам. «Там, где бродит эхо, неужели мы не решимся побродить вдвоем?»

В два часа – для Тома это был день, мы пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись по комнатам, а в полдень следующего дня, после нескольких часов беседы, обняли, друг друга и распрощались в миллхейвенском аэропорту. Прежде чем пройти через металлоискатель и направиться к нужному мне турникету, я посмотрел вслед медленно удалявшемуся по коридору Тому, думая о том, что на свете нет такого места, где не решился бы побродить этот человек.

Часть восемнадцатая

Царствие небесное

1

Я вернулся к своей нормальной жизни, к жизни, которую я помнил. Работал над книгой, встречался с друзьями, совершал далекие прогулки, благодаря которым заполнялся мои блокнот, читал и много слушал музыку. Я написал и отправил письмо, о котором так много думал, без особой надежды на ответ. Я отсутствовал так недолго, что это заметила только проницательная Мэгги Ла. А Винх и Майкл Пул заметили только, что ко мне вернулись мои прежние привычки, возвещавшие мир и стабильность, что я больше не брожу по ночам по квартире из угла в угол.

– Ты был в темном месте, – сказала догадливая Мэгги. – И узнал там что-то очень важное для себя.

Да, сказал я, ты права, так все и было. И Мэгги крепко обняла мен, прежде чем оставить наедине с книгой.

В «Нью-Йорк таймс» появлялись время от времени новости о делах в Миллхейвене. Фотография сержанта Майкла Хогана появилась сначала на странице А6, но через два дня переместилась на А2. На следующий день на А2 напечатали еще одну статью, а потом Хоган примерно на неделю занял место на первой странице. Том Пасмор присылал мне номера «Леджер», в которых Джеффри Боу и другие миллхейвенские репортеры излагали все гораздо более подробно, чем в «Нью-Йорк таймс». Как только стали ясны масштабы преступлений Хогана, Росс Маккендлесс и несколько других полицейских подали в отставку. Мерлина Уотерфорда вытеснили из городской ратуши, и его сменил либеральный демократ норвежского происхождения, у которого были удивительно хорошие отношения с афро-американской общиной. Думаю, потому, что он не болтал так много глупостей, как предыдущий мэр.

Некоторые наименее красочные страницы дневников Майкла Хогана были напечатаны сначала в «Леджер», а потом и в «Таймс». Потом дошло и до публикации более зловещих мест. «Пипл», «Таймс» и «Ньюсуик» печатали длинные статьи о Миллхейвене и Хогане, Хогане и Уолтере Драгонетте, Хогане и Уильяме Дэмроке. ФБР официально объявила, что Хоган убил пятьдесят трех мужчин и женщин в Пенсаколе, Флорида, где был известен под именем Феликс Харт, Аллертоне, Огайо, где действовал как Леонард «Ленни» Валентайн, и наконец в Миллхейвене. Появлялись даже небольшие, тщательно обдуманные статейки о его деятельности под именем Франклина Бачелора.

Демонстранты снова осаждали Армори-плейс, по Иллинойс-авеню шли марши, фотографии жертв Хогана заполняли страницы газет и журналов. Из камеры, где он сидел в ожидании суда, Уолтер Драгонетт сообщил журналистам, что по его представлениям сержант Хоган всегда был истинным джентльменом и что для него настало время исцеления.

После долгих юридических препирательств восемнадцать человек были освобождены из тюрем, где они отбывали пожизненные заключения. Двух ни в чем неповинных людей во Флориде успели, к сожалению, расстрелять. Все восемнадцать освобожденных, а также семьи" двоих казненных возбудили против полиции иски.

В сентябре некий издательский концерн объявил, что намерен выпустить книгу под названием «Признания Майкла Хогана», доход от продажи которой пойдет семьям невинных жертв.

В октябре я закончил первый черновик «Царствия небесного», огляделся и увидел, что солнце по-прежнему освещает улицы Сохо. Температура держится около восьмидесяти по Фаренгейту, а юные биржевые маклеры, сидящие по выходным в ресторанах и кафе, все больше походят на Джимбо, каким я видел его по телевизору в последний день своего пребывания в Миллхейвене. Папаша пришел домой с ужасными новостями о задержке зарплаты. Некоторые молодые люди в нарочито повседневной одежде носили трехдневную щетину и курили, передавая друг другу, «Кэмел» без фильтра. Я начал переписывать и редактировать «Царствие небесное», и к началу декабря, когда я закончил книгу, передал ее своему агенту и издателю и раздал копии друзьям, температура снизилась уже до сорока градусов.

Неделю спустя я обедал в «Шантерле» с Энн Фолджер, моим редактором. В Анне нет ничего богемного. Это строгая блондинка тридцати с лишним лет, приятный собеседник и отличный редактор. Она высказала весьма полезные идеи о том, как улучшить некоторые части книги – работа должна была занять не больше двух дней.

Довольный нашим разговором и как никогда увлеченный Энн Фолджер, я вернулся домой, достал из чулана спрятанную там мою личную копию «признаний Майкла Хогана» – посылку, отправленную на мое имя Томом Пасмором, которую я так и не открыл. Теперь я отнес ее вниз и выбросил в мусорный бак «Сайгона». А потом вернулся к себе, чтобы окончательно завершить работу над книгой.

2

На следующий день была суббота, а декабрь по-прежнему норовил притвориться серединой октября. Я встал довольно поздно и надел пиджак, чтобы выйти позавтракать в городе и прогуляться, прежде чем снова сесть за правку книги. В Сохо обычно не так торопятся начать встречать Рождество, как в Манхэттене, но все же я увидел несколько Санта-Клаусов и наряженных деревьев, присыпанных фальшивым снегом, в витринах универмагов, а из динамиков в кафе, где я пил кофе, лилась медленная приятная музыка, в которой я вскоре узнал «Рождественский концерт» Корелли. И только тут я понял, что сижу в том же кафе, где побывал перед тем, как увидел Аллена Стоуна, вылезающего из машины. Казалось, что это было несколько лет – а не месяцев – назад – я вспомнил те дни, когда писал по двадцать страниц за ночь. Всего я написал таким образом триста страниц, и вдруг обнаружил, что скучаю по тому волшебному экстатическому состоянию. Чтобы обрести его вновь, если только его можно обрести, не пережив все то, что я пережил тогда, я должен был написать новую книгу.

Когда я поднялся наверх и едва успел вставить ключ в замочную скважину, раздался телефонный звонок. Я открыл дверь и кинулся к телефону, сбрасывая на ходу пиджак. Но автоответчик включился раньше, чем я успел добежать до стола, и я услышал голос Тома Пасмора.

– Привет, это я – Ниро Вульф с Истерн Шор-драйв, у меня есть для тебя кое-какие новости, поэтому...

Я схватил трубку.

– Я здесь. Привет. Что же это за новости? Новые потрясения в Миллхейвене?

– Ну, вообще-то у нас тут уже три дня валит снег. И температура восемнадцать ниже нуля. Как твоя книга?

– Она закончена, – ответил я. – Почему бы тебе не приехать сюда и не помочь мне отметить это событие?

– Может быть, я так и сделаю. Если этот снегопад когда-нибудь прекратится, я мог бы прилететь на праздники. Ты действительно этого хотел?

– Да, конечно, выбирайся из своей ледяной коробки и проведи недельку в солнечном Нью-Йорке. Я буду очень рад тебя видеть, – я сделал паузу, но Том ничего не говорил, и я почувствовал дрожь нетерпения. – Волнения ведь уже улеглись, не так ли?

– Определенно, – сказал Том. – Если не считать карьеры Изабель Арчер – через пару недель она переезжает работать в Нью-Йорк.

– Но ведь это не те новости, которые ты хотел мне сообщить?

– Нет. Новости касаются Джона Рэнсома.

Я ждал.

– Я услышал об этом по радио сегодня утром, – сказал Том. – Я обычно слушаю новости, прежде чем лечь в постель. Вчера около двух часов ночи Джон погиб в автомобильной катастрофе. Как раз был сильный снегопад, а он ехал один по шоссе восток-запад и врезался в заграждение. Сначала думали, что несчастный случай, но в его крови обнаружили дозу алкоголя, в три раза превышающую норму.

– Это все равно мог быть несчастный случай, – сказал я, ясно видя перед собой Джона, сжимающего в руках руль и зажавшего между ног бутылку трехсотдолларовой гиацинтовой водки. Это был образ бесконечной ночи, почти демонический в своем отчаянии.

– Ты действительно так думаешь? – переспросил Том.

– Нет, – сказал я. – Я думаю, что он убил себя.

– Вот и я тоже, – сказал Том. – Несчастный мерзавец.

Это было бы последним упоминанием о Джоне Рэнсоме, если бы не письмо, которое я нашел в своем почтовом ящике, по иронии судьбы, запрещенной на страницах художественных произведений, хотя ею и полон этот грешный мир, – вечером того же дня.

Чтобы забрать почту, мне приходится спускаться на улицу и идти к рядам почтовых ящиков у соседнего дома. Почту обычно приносят в четыре часа, и иногда я оказываюсь у ящиков раньше почтальона. Как и все писатели, я трепетно отношусь к почте, которая приносит деньги, контракты, обзоры моего творчества, письма от поклонников, «Паблишерз уикли», где я могу прочесть о своих перспективах и перспективах своих коллег. В тот день, когда звонил Том, я спустился вниз довольно поздно, потому что хотел закончить редактировать книгу, и когда наконец оказался у ящика, увидел, что он буквально забит корреспонденцией. Я тут же выбросил в огромный мусорный бак, который мы специально установили под почтовым ящиком, все конверты, на которых адрес был напечатан на машинке, все просьбы о денежной помощи, предложения подписаться на эхотерические журналы. Осталось два письма – одно от моего зарубежного агента, а другое из какой-то далекой страны с кучей экзотических марок на конверте. Мое имя было написано на конверте аккуратными печатными буквами.

Я поднялся наверх, сел за стол и стал разглядывать марки на конверте. Тигр, огромный красочный цветок, человек в белой робе, стоящий на коленях посреди коричневой реки. Я испытал состояние легкого шока, когда понял, что письмо пришло из Индии. Открыв конверт, я достал оттуда небольшой листок тонкой розоватой бумаги.

Дорогой Тимоти Андерхилл.

Отвечаю Вам с опозданием, так как ваше письмо не сразу дошло до нас – вы указали слишком приблизительный адрес. Но, как видите, оно все-таки дошло. Вы спрашиваете о вашем друге Джоне Рэнсоме. Даже не знаю, что вам написать. Вы поймете, что я не могу вдаваться в детали, но могу сказать, то все мы были тронуты состоянием вашего друга, когда он впервые появился среди нас. Этот человек страдал. Ему требовалась помощь. Но в конце концов мы все же вынуждены были просить его оставить нас – произошло очень неприятное событие, коснувшееся всех нас. Джон Рэнсом оказывал на всех разлагающее влияние. Он не мог раскрыться, не мог найти своей истинной сущности, он блуждал, как слепой, среди вечной жестокости. Не могло быть и речи о том, чтобы ему когда-нибудь разрешили вернуться. Мне неприятно писать такие вещи о вашем друге, но я от души надеюсь, что после стольких лет, нравственные искания привели его наконец-то к душевному покою.

Искренне ваша, Мина.

3

Через два дня после того, как я получил письмо от Мины и отправил копию Тому Пасмору, а потом отнес редактуру книги Энн Фолджер, я снова прошел мимо видеосалона, того самого видеосалона, мимо которого проходил почти каждый день с момента своего возвращения. И на этот раз мне было нечего делать в самом буквальном смысле. Я вспомнил, что в период бессонницы что-то однажды привлекло мое внимание в витрине салона, и вернулся, чтобы посмотреть немного на плакаты с фотографиями кинозвезд. Однако кинозвезды показались мне не очень интересными. И тут я увидел снова объявление о видеокассетах со старыми фильмами ужасов и вспомнил, что привлекло тогда мое внимание.

Я зашел в салон и взял напрокат кассету с фильмом «Из опасных глубин», фильмом, который мы с Фи Бандольером видели в кинотеатре «Белдам ориентал», фильмом, который видел нас в моменты нашей наибольшей уязвимости.

Вернувшись домой, я засунул кассету в видеомагнитофон и включил телевизор. Потом уселся на диван, расстегнул пиджак и стал смотреть рекламу других фильмов. Потом прошли титры, и начался фильм. Через полчаса, потрясенный и зачарованный, я забыл о том, что собирался снять пиджак.

Фильм напоминал хичкоковскую версию "М" Фрица Лэнга, приспособленную для американской аудитории. Я совсем не помнил содержания. Но Фи Бандольер запомнил этот фильм на всю жизнь, он носил эту историю в себе везде, куда забрасывала его жизнь – во Вьетнаме, во Флориде, в Огайо и Миллхейвене.

Банкир в исполнении Уильяма Бендикса изнасиловал ребенка с детской площадки, отнес его в подвал и перерезал ему горло, выкрикивая над трупом имя мальчика. А на следующее утро отправился в свой банк, очаровал всех подчиненных, председательствуя на собрании по поводу кредитов и займов, а в шесть часов вернулся домой к своей жене Грейс, которую играла Ида Люпино. В тот вечер к ним пришел на обед старый школьный приятель банкира, детектив, которого играл Роберт Райан. Он стал рассказывать об ужасном происшествии, которое ему поручили расследовать. Дело связано с исчезновением нескольких детей. За десертом Райан поделился своими худшими опасениями – он почти уверен, что дети убиты. Не знают ли они кого-нибудь из несчастных родителей? Уильям Бендикс и Ида Люпино смотрят через стол на своего друга с напряженными от ожидания лицами. Да, они действительно знают одну такую семью. Их сын, по словам Райана, исчез последним.

– Нет! – восклицает Ида Люпино. – Их единственный сын?

Обед подходит к концу. Через сорок пять минут в реальной жизни и через три дня в кино Уильям Бендикс предлагает подвезти на машине еще одного мальчика и привозит его в тот же самый подвал. Убив мальчика, он снова любовно распевает над трупом его имя. На следующий день Роберт Райан навещает родителей мальчика, которые со слезами показывают ему фотографии. Фильм кончается на том, как Ида Люпино окликает Роберта Райана, только что выстрелившего в сердце ее мужу.

Дрожа всем телом, я смотрел, как появляются на экране так хорошо знакомые мне имена:

Ленни Валентайн – Роберт Райан

Франклин Бачелор – Уильям Бендикс

Грейс Бачелор – Ида Люпино

И потом, после множества имен полицейских, банковских служащих, городских жителей – имена двух убитых мальчиков:

Феликс Харт – Бобби Дрисколл

Майк Хоган – Дин Стоквелл.

4

Я вынул пленку из видеомагнитофона и положил обратно в коробку. Потом прошелся три раза по квартире, не в силах выбрать между смехом и слезами. Я думал о Фи Бандольере, мальчике, глядящем на экран из кресла в «Белдам ориентал». Наверное, Майкл Хоган всегда напоминал мне именно Роберта Райана, а вовсе не Кларка Гейбла. Наконец я сел за письменный стол и набрал номер телефона Тома Пасмора. После двух гудков подключился автоответчик. Наверное, Том уже лег в постель, как всегда, проработав около двадцати четырех часов. Дождавшись конца сообщения, я сказал:

– Говорит Джон Голсуорси с Гранд-стрит. Если хочешь узнать единственную вещь, которой еще не знаешь, позвони мне, когда проснешься.

Потом я снова вынул кассету из коробки и просмотрел ее еще раз, размышляя о Фи Бандольере, человеке, которого я знал, и о другом Фи – ребенке, моем втором "я", являвшемся мне во многих разных местах благодаря игре воображения. Он был здесь, и я тоже был здесь, рядом с ним, смеясь и плача одновременно в ожидании телефонного звонка.

1

Слова «our» — наш, «hour» — час и название улицы — «Auer» звучат по-английски одинаково.

2

Bell – колокол (англ.).

Content

Питер Страуб
Голубая роза. Том 1

Коко

Часть первая Освящение

1 Вашингтон, федеральный округ Колумбия

1

2

3

2 Записка

1

2

3 Встреча друзей

1

2

3

4

4 Автоответчик

1

2

3

4

5 Обжора Биверс у Мемориала

1

2

3

4

Часть вторая Приготовления к отъезду

6 Биверс отдыхает

1

2

3

4

7 Конор работает

1

2

3

8 Майкл Пул работает и отдыхает

1

2

3

4

9 В поисках Мэгги Ла

1

2

10 Сны и разговоры

1

2

3

11 Коко

Часть третья Сады тигрового бальзама

12 Люди в движении

1

2

3

4

13 Коко

14 Воспоминания о Долине Дракона

1

2

3

4

15 Встреча с Лолой в парке

1

2

3

4

5

6

7

16 Библиотека

1

2

3

4

17 Коко

Часть четвертая В подземном гараже

18 Ступени к небесам

1

2

3

4

19 Как умер Денглер

1

2

3

4

20 Телефон

1

2

3

21 Терраса у реки

1

2

3

22 Виктор Спитални

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Часть пятая Море забвения

23 Робби с фонарем

1

2

3

4

24 В пещере

1

2

3

4

5

25 Возвращение домой

1

2

26 Коко

Часть шестая Настоящий вкус жизни

27 Пэт и Джуди

28 Похороны

1

2

3

4

5

29 Опознание

1

2

3

30 Еще одна встреча друзей

1

2

3

4

5

6

31 Случайные встречи

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Часть седьмая “Мясорубка”

32 Первая ночь в “Форшеймере”

1

2

3

4

5

6

33 Вторая ночь в “Форшеймере”

1

2

3

4

5

34 Конец поисков

1

2

3

4

5

6

35 “Мясорубка”

1

2

3

4

5

6

Часть восьмая Тим андерхилл

Тайна

Часть первая Смерть Тома Пасмора

1

2

3

4

5

Часть вторая Ранняя скорбь

6

7

Часть третья Ненависть и спасение

8

9

10

Часть четвертая Мистер Тень

11

12

Часть пятая Клуб основателей

13

14

15

16

17

Часть шестая Небеса

18

19

20

21

22

23

24

Часть седьмая Игл-лейк

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

Часть восьмая Вторая смерть Тома Пасмора

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

Глотка

Часть первая Тим Андерхилл

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Часть вторая Франклин Бачелор

1

2

Часть третья Джон Рэнсом

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Часть четвертая Уолтер Драгонетт

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Часть пятая Алан Брукнер

1

2

3

4

5

Часть шестая Ральф и Марджори Рэнсом

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Часть седьмая Том Пасмор

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Часть восьмая Полковник Бьюфорт Раннел

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Часть девятая В царстве богов

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Часть десятая Уильям Фрицманн

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

Часть одиннадцатая Джейн Райт и Джуди Роллин

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Часть двенадцатая Эдвард Хаббел

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Часть тринадцатая Пол Фонтейн

1

2

3

4

5

6

7

8

Часть четырнадцатая Росс Маккендлесс

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Часть пятнадцатая Ленни Валентайн

1

2

3

4

5

6

7

Часть шестнадцатая Из опасных глубин

1

2

3

5

6

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Часть семнадцатая Джон Рэнсом

1

2

4

5

6

Часть восемнадцатая Царствие небесное

1

2

3

4

1