Танит Ли

Белая Ведьма

Восставшая из пепла

КНИГА ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ПОД ВУЛКАНОМ

Глава 1

Проснуться и не знать – где ты, кто ты, что ты – существо ли с ногами и руками, зверь или хребет огромной рыбы – согласитесь, это странное пробуждение.

Но через некоторое время, распрямившись в темноте, я начала открывать самое себя и осознала: я – женщина.

Со всех сторон меня окружали тьма и беззвучие.

В ноздри лез застоявшийся горький запах, ладони осязали шершавую коросту скалы. Я выползла из ниши и нашла место, где можно было встать во весь рост. Странное дело: вопрос о том, не слепа ли я, не занимал меня.

Я двигалась ощупью по проходу; было холодно, но не чувствовалось ни малейшего движения воздуха. Моя стопа с силой ударилась о препятствие, я опустилась на колени и осторожно дотронулась до него. Ступенька, а за ней другие ступеньки, грубо высеченные в скале и почти не истоптанные. Внезапно пришли на память другие лестницы из гладкого белого материала с прожилками, скользкие как стекло, с глубокими выемками посередине ступенек от бесконечного хождения бесчисленных ног – вверх-вниз, вверх-вниз… Осторожно и все так же на ощупь я поднялась по ступенькам. Считать их мне не пришло в голову, но их было много – сотня по меньшей мере. А затем – ровное плоское пространство без ступенек. Обрадовавшись, что лестница кончилась, я по глупости ускорила шаг, но тут же была наказана за это. Внезапно площадка оборвалась – и я закачалась на краю невидимой пропасти, словно танцовщица, а затем отпрянула назад и спаслась. Сорвавшиеся камни упали в бездну. Я долго слышала их грохот по отвесной скалы.

Мною овладел ужас. Как я могу идти дальше, ничего не видя? Следующая ошибка будет роковой, а я знала – еще не ведая, кто я – что моя жизнь важна для меня. И еще я чувствовала злое противостояние некой силы, которая затеяла неравную битву со мной в кромешной тьме. Эта сила возбуждала во мне страх и ненависть.

Встав на четвереньки, я медленно двинулась вперед, по левую сторону пропасти. Мгновение спустя моя вытянутая рука повисла в пустоте. Я повернула назад, двигаясь направо – там ждал меня третий угол бездны. Ярость охватила меня. Я пронзительно выкрикнула во тьму проклятье – и эхо раскатами вторило мне, повторяясь до тех пор, пока я не решила, что скала дробится на части.

Куда теперь?

Наверное, некуда.

Я легла на скальный карниз и заплакала а потом снова свернулась в клубок, как животное или зародыш – и уснула.

Таков был конец моего первого пробуждения.

Во второй раз было лучше. Первоначальный сон не был обычным сном, а этот им был, и я проснулась с иным осознанием обстановки.

Я рассудила во тьме, что если лестница кончалась ничем, то мне придется спуститься по ней обратно в проход, и вернуться тем же путем, каким пришла накануне, пока не найду какой-то другой путь. Мне тогда впервые пришло в голову, что я ищу путь на поверхность – я инстинктивно знала, что нахожусь под землей.

Когда я ползла обратно к лестнице, мои ладони, а затем и колени наткнулись на квадратное углубление в камне. Я ощупала его и обнаружила щель. Должно быть, это дверь. Но пока я пыталась найти какой-то способ открыть ее, она внезапно ушла в паз. Я оказалась повисшей над еще одной неведомой пропастью, по-прежнему в абсолютной мгле, цепляясь и скользя кончиками пальцев по гладкому краю двери. Никакой надежды удержаться не было. Мои пальцы разжались, и я упала. Думала, что тут и делу конец, но падать пришлось не очень далеко. Я ударилась о каменный пол и покатилась, достаточно расслабившись, чтобы не причинить себе никакого вреда. Я медленно повернулась кругом, и теперь вдали, в конце того, что казалось еще одним длинным проходом, виднелся слабый-преслабый отблеск света. Притягиваемая этим светом, я быстро, почти бегом, направилась к нему.

Теперь я разглядела смутные очертания каменных стен и блестевшие в них мелкие прожилки. Проход все извивался и извивался, а свечение делалось все гуще и кровавей. Затем я внезапно завернула за угол и вскинула руки, чтобы защитить глаза.

Свет был таким же слепящим, как и тьма, но вскоре я смогла вытереть слезы и оглядеться.

Я стояла в огромной пещере, освещенной только в центре ее, где огромная грубо высеченная чаша, по меньшей мере шести футов диаметром, извергала непрерывный вихрь красно-золотого пламени. А за этим огнем новая лестница вела к узкой двери высоко в стене. В остальном пещера казалась ничем не примечательной и пустой.

Та узкая дверь была почему-то важна для меня, и я знала, что должна добраться до нее.

Я начала пересекать пещеру и внезапно осознала, каким муравьем я выгляжу под ее сводами, устремившимися в бесконечность, ввысь, во тьму. Миновав чашу с пламенем, я ступила на первую ступеньку лестницы. Позади меня раздался стенающий гром. Пораженная, я резко обернулась и посмотрела. Весь пол пещеры покрылся бесчисленными трещинами, и из них вырывались жгучие язычки пламени. На следующей ступеньке заплясали новые огни. Опрометью я взбежала по лестнице, словно скорость могла перехитрить сработавший внизу механизм. Коснувшись ладонью узкой двери, я быстро оглянулась. Пол там, где я прошла, стал морем бушующего золота, и алый дым, клубясь, превращался у высокого потолка в пурпурную тучу. Я толкнула дверь, и когда она открылась, пробежала в возникший проем, захлопнув ее за собой.

Помещение было заполнено светом, хотя у него, казалось, нет никакого источника. Передо мной висел длинный занавес, и когда я отодвинула его, то увидела каменный алтарь и еще одну чашу, где нечто очнулось и зашевелилось при моем появлении. Я не видела это существо, только чувствовала его, и когда оно заговорило, я слышала его слова только внутренним слухом.

– Итак, ты не смогла спать вечно. Я знал, что ты должна когда-нибудь проснуться, несмотря на крепкий сон, в который я погрузил тебя. Проснуться и явиться ко мне. Даже бездна не смогла поглотить тебя, как я надеялся. Ладно же. Я растолкую тебе, что и как. Я – Карраказ, бездушный, порожденный злом твоей расы, миром, существовавшим за много лет до твоего рождения, и в конце концов уничтожившим ту расу и всех принадлежащих к ней, кроме тебя. А ты спаслась от уничтожения, потому что была малолетней и еще не усвоила должным образом пути зла. Но теперь ты выросла во сне в женщину и усвоишь их. Зло явится к тебе, и ты примешь его с радостью. Помни, куда бы ты ни отправилась, я буду рядом с тобой. Теперь от Карраказа не спастись. Смотри.

На алтаре что-то вспыхнуло, сверкнуло и материализовалось. Нож с острым светлым лезвием-клинком.

– Видишь как легко будет избавиться от меня. Возьми нож. Тебе нужно лишь сказать ему, куда ударить, и он подчинится тебе. И тогда ты уснешь навеки, без страха.

Но я стояла совершенно неподвижно и не взяла его. В голове проносились миллионы картин и воспоминаний, и мои руки заледенели от ужаса.

– Значит, ты желаешь выйти наружу? Нет ничего проще. Путь есть. Лестница за алтарем выведет наверх и во внешний мир. Но если ты пойдешь, то будешь проклята и унесешь проклятье с собой; и не будет тебе никакого счастья. Породившая тебя цивилизация умерла бессчетные годы назад. Ваши дворцы в руинах. В высохших фонтанах и пыльных дворах греются на солнце ящерицы. А ты – я покажу тебе, кто ты. Вспомни, тебе полагалось бы быть могущественной чародейкой, повелевающей стихиями, звездами, морями и огнями в недрах земли. По твоему повелению могло свершиться все. Ты была наделена способностью летать, владела искусством хамелеона, умением становиться невидимой – и красотой. Позволь мне показать тебе, какая ты.

В воздухе засиял холодно и ясно новый предмет, и в нем начало возникать мое отражение. Женская фигура, стройная, маленькая; длинные, очень светлые волосы, а затем лицо – отражение рук, закрывших лицо и слегка заслонивших от меня его безобразие. Но лишь слегка. Я знала. Лицо дьявола, чудовища, бессмысленной твари, невыносимое на вид.

Я припала к полу, обхватив одной рукой голову, прижав подбородок к груди, а в другой руке был нож с алтаря Карраказа.

Но прежде чем я смогла вымолвить клинку слова смерти, мой мозг наполнил мягкий свет, холодный, зеленый и очень древний.

– Да, – произнес некто у меня в голове, – всегда есть и это. Если ты сможешь его найти. Родственника своей души из зеленого нефрита.

Я вскочила на ноги и швырнула нож сквозь образ в зеркале так, что оно разбилось вдребезги. За дверью пещеру сотряс массивный взрыв, и пол у меня под ногами содрогнулся. Я бросилась к лестнице.

– Подожди, – сказало оно-он-она, существо без души. – Помни, ты проклята и носишь проклятье с собой. Ты спала в недрах мертвого вулкана. Покинь его, и он проснется, как проснулась ты. Докрасна раскаленная лава хлынет сквозь все проходы и погонит тебя с горы. Она зальет деревни и села, уничтожит урожаи и сожжет до смерти все живое на своем пути.

Но я почти не слышала. Мое стремление к свободе было слишком сильным.

Я ринулась вверх по лестнице, все выше и выше, прочь от светящегося помещения и угнездившегося там безумия, в холодную темноту, вскоре слегка рассеявшуюся. Когда я остановилась на миг передохнуть, прислонясь к чреву горы, то подняла голову и увидела звезды и лившийся мне в глаза свет луны. Позади меня тьма краснела и содрогалась в бесконечных пароксизмах гнева и боли. Вонь серы наполнила мне живот, голову и легкие и вызвала у меня дурноту, но я упорно лезла дальше, цепляясь руками за камень. Наконец карниз, а за карнизом внешние склоны вулкана, уходящие вниз в темные долины. А наверху – расширившееся теперь до горизонта блестящее небо.

Я спрыгнула с карниза, и когда мои ноги коснулись почвы, подземный демон взревел. Небо и земля сошлись, опрокинувшись вместе и сделавшись алыми, а я упала и продолжала падать вниз, в ночь.

Падала я быстрее, чем смогла бежать, пока еще слишком ошеломленная, чтобы испугаться. А затем очутилась в яме и остановилась, как останавливается сердце при смерти. Я выползла и оглянулась. Тучи над грохочущей горой были красно-коричневыми, и за мною следом ползли первые яркие змеи лавы. Взрыв выбросил град пылающих углей, и они сыпались повсюду вокруг меня. Глаза и рот мне забило дождем черного пепла. Я обмотала рот и нос уголком своей грязной одежды и снова пустилась бежать.

Глава 2

Внизу в долинах больше не темно. Здесь и там и всюду летели огни, и я слышала вопли и крики даже сквозь шум, производимый горой. Ни стенающим, ни мне самой было не на что надеяться. Где нам спрятаться от этой жгучей сумасшедшей ярости?

Я шла по дороге и почти не замечала ее. От первой деревни я кинулась прочь, пробежала через фруктовый сад, где уже занялся пожар от искр вулкана. Виноградины лопались, закипая. Мимо меня промчалось, сметая все на своем пути, стадо блеющих перепуганных овец – и пропало.

Я бежала дальше. Куда вел меня инстинкт?

Что-то с лязгом щелкнуло; я споткнулась и упала. Подлый маленький капкан защемил подол моей туники, каким-то чудом не задев босой ноги. Я высвободила тунику, порвав ее, и увидела впереди слабый блеск воды. Дворцовый пруд в сливочной пене лилий и лебедей ослеплял белизной, но ночь теперь сделалась малиновой, а гора гремела и громыхала. Я поднялась и побежала к воде. Вокруг меня бились и дрожали виноградные лозы. Скорей – через ворота, по дымящемуся местами вспаханному полю. На мне все время вспыхивали угли. Кожа моя покрылась миллионами маленьких волдырей, но я их почти не замечала. Внезапно сквозь заросли на фоне страшного неба показалось широко разлившееся озеро; его зеркало казалось красным и курилось паром от раскаленных обломков падавших в него горящих предметов. Спотыкаясь, я брела по берегу, и наткнулась на несколько причаленных лодок, маленьких рыбацких челноков. Почему эти деревенские дурни не бросились к ним и не спаслись? Бессильная злость на них овладела мной, когда я умело оттолкнула свою лодку от берега длинным грубым шестом. На мне лежало бремя вины за смерть всех, кто погибнет при извержении. Но у них было средство выжить – и они не воспользовались им. Будь они прокляты тогда, пусть себе гибнут.

Заплыв на середину озера, я наблюдала, как на смену ночи незаметно пришел рассвет, а с ним унялась ярость горы. Вокруг меня кипела и пузырилась вода, а горячий душный воздух сделался черным от копоти. Звуки вокруг были похожи на рыгание огромного зверя. Я думала о камне, который служил алтарем Карраказу – этот камень, как и все остальное, поглотила лава, но сама эта тварь уцелела. Она всегда будет со мной, символ притаившегося в моей душе зла, напоминание о моем безобразии, лежащем на мне проклятии и печати смерти.

Когда наступили зелено-лавандовые сумерки и над вулканом дрожало одно последнее облако, я направила лодку к самому дальнему берегу, но даже там местность была превращена в груду пепла. Кое-где земля потрескалась, извергая камни.

Я бы и дальше обходила стороной халупы и хижины, но теперь стало трудно определить, где они. Все рухнуло, на тропе тлели деревья. Лежал ничком мертвый ребенок; с неба упали мертвые птицы. Я плакала, неистово металась во все стороны – лишь бы сбежать от этих свидетельств катастрофы, но они все время лезли в глаза. Неужели мой грех уже явился? Неужели в своем неодолимом желании быть свободной я начала выпускать на волю тьму? Тем временем я двигалась по узкому проулку между разрушенными стенами каких-то домишек.

Угол, резкий поворот, затем – открытое пространство. Там сгрудилось человек пятьдесят-шестьдесят, стоящих спиной ко мне, таких же оборванных и грязных, как и я. Это зрелище потрясло меня. Я остановилась. В волосах у меня засвистел горячий ветерок.

А потом они начали оборачиваться, поодиночке, группами, чувствуя меня, как дикий зверь чует опасность или еду. Их холодные покрасневшие глаза сосредоточились на моем теле, остановились и отвернулись от моего лица. Я хотела поднять ладони и спрятать лицо, но руки одеревенели, будто прибитые гвоздями к моим бокам. Где-то в толпе заплакал ребенок. Мужчины закричали, а женщины зашептались. Их руки двигались так, как не смогли мои, в каком-то древнем ритуале; для спасения от зла, подумала я. Внезапно прозвенел новый голос, отчетливый, но слегка надтреснутый.

– Богиня! Та, что из горы!

И всюду вокруг меня, словно по сигналу, все падали на колени, моля меня о пощаде, жалости, помощи и всем прочем, чего я не могла дать. К их вою примешивался плач об их грехах и слово «Эвесс». До меня внезапно дошло, что они говорят на каком-то языке, которого я никогда не слышала, и все же знала каждый его слог. Слово «Эвесс» означало лик, но не в обычном смысле. Это был лик идола, который мог быть и прекрасным и уродливым, но одинаково повергающим их в ужас, и на него никто и никогда не должен был смотреть. Взглянув на то, что находилось позади них, я увидела, вокруг чего они столпились у конца открытого пространства: грубо обтесанный камень, напоминающий женщину в красном платье с белыми глиняными волосами. На ней была маска, закрывающая «Эвесс», который нельзя видеть, но волосы и стан не вызывали никаких сомнений. Эти люди были рослыми и крупнокостными, темнокожими и черноволосыми. Идол изображал не их сородича, но и они и я сразу узнали его. Это была я.

И так я стояла – лицом к лицу сама с собой, а между нами сгорбились холмы их тел: мне, которая принесла алую смерть из горы, поклонялись в страхе, как древней богине из какой-то вдолбленной в их головы легенды.

Я вышла из паралича и оцепенения и повернулась, чтобы уйти.

Они тихо последовали за мной, шепча свои молитвы. Что теперь? Если я пущусь бежать от них, не побегут ли и они, чтобы не отставать от мена? Глаза у меня стали странными, и куда бы я ни глядела, всюду, казалось, видела блеск Ножа Легкой Смерти. Умереть – и пусть себе следуют за мной в могилу, если хотят. Но я еще прожила слишком мало, чтобы расстаться с жизнью. Наконец, чувствуя тошноту, усталость и боль, я присела на обломки какой-то стены. Я вздохнула, и бесчисленные глаза поднялись, задержались на миг и опустились.

К моим ногам подползла какая-то женщина.

– Пощади нас, тех, кто невольно увидел Эвесс Богини.

– Оставь меня в покое, – огрызнулась я, но слишком слабым голосом, чтобы она расслышала хоть слово.

Она восприняла это как какое-то проклятье; возможно я даже заговорила не на их языке, а на своем, сознательно забытом, и все же усвоенном мной в детские годы, еще до гибели моей расы. Женщина завыла, начала бить себя в грудь и рвать на себе волосы.

– Прекрати, – приказала я.

Она тупо уставилась на меня с застывшими в воздухе руками.

Мною овладела какая-то черствая истерия и я слабо рассмеялась, сидя там на обломках и глядя на нее, на всех них.

Они считали меня богиней. Я была для них совершенно непостижимой. Значит нет надобности ничего объяснять, нужно лишь поступать так, как мне хочется. Никаких препятствий не возникнет.

Я встала, и все суставы мои, казалось, готовы были треснуть.

Старое длинное невысокое здание, нерухнувшее, с лестницей в несколько низких ступенек и прямоугольным дверным проемом, ведущим в прохладную темноту. Там был запах – холодный и одновременно душный, не отталкивающий, но чуждый. Запах Человеческой Жизни, а также чего-то еще. Догадалась я достаточно скоро, когда увидела повторенное изображение Той. Это был их храм, и пахло здесь святостью, страхом и ладаном, смешанными воедино тревожной верой многих поколений.

Они остановились в нерешительности у подножья лестницы, темные на фоне бронзово-сиреневого неба. Я подняла руку, обратив в их сороку ладонь. – Дальше ни шагу, – велела я. – Мое.

Они, кажется, поняли. Я ушла в мрак одна. За алтарем – прикрытая ширмой дверь: конечное убежище. Там находилась лишь холодная комнатушка. На полу, как и везде, скопился пепел. В углу лежал тюфяк жреца. Я, спотыкаясь, добрела до него и улеглась.

Не придут ли они завтра, не посмеют ли оскорбить божество, поняв, что я не легенда, а нечто куда худшее? Не подползут ли они, пока я сплю, не проскользнут ли за резную ширму, не всадят ли нож или заостренный в огне кол мне в левую грудь и сквозь нее в сердце? Если я усну… не придут ли они тогда?.. Я заснула.

Огромный дворец с золотыми, хрустальными и огненными залами и огромные лестницы, ведущие вверх и вниз. Подобно миражу в пустыне, окруженный фантазией садов. Наполовину вспомнившийся мой дом, теперь уже не высящийся, а сровненный с землей молотом времени распада. То, чего я лишилась. Лестницы закручивались, подымаясь все выше и выше, и менялись. Более узкие, теперь уже черные, а не белые, черные колонны и овальный дверной проем. За ним – тронутая миазмами распада красота, нечто мерцающее на каменной глыбе, из каменной чаши. Могущество моей расы, источник знания и зла. Карраказ, выросший словно редкое растение из застоялой порочности многих поколений дурных и безумных мужчин и женщин. Цветок, созданный ядом и отравивший своих создателей.

Это было больше воспоминанием, чем сном, но поскольку оно явилось во сне, оно было туманным и одновременно ярким той яркостью, какой может обладать только нереальность. Орнамент, мерцание пламени, вылившееся в пылающий рельеф, и лицо мужчины – отца, брата, какого-то родственника, которого я не знала – являвшееся в переходах и поворотах дворца. Просыпаясь, я не смогла его вспомнить – только узкие, высоко посаженные глаза, словно осколки его темной души, холодно глядящие на меня.

За миг до пробуждения я увидела Нефрит.

Зло напомнило мне в недрах горы об этом зеленом гладком камне, как-то связанным с моей внутренней сущностью. Я не поняла, только трепетала, желая вновь овладеть им, протягивая к нему руки, умоляя. Но мои пальцы поймали пустоту, и я с большим усилием выбросила себя из сна в мир разрушенной деревни, храма и отчаяния.

Был рассвет и очень тихо. Ночь пришла и ушла без ножа или заостренного кола. Я подошла к ширме и глянула за нее. В основном помещении храма не было вообще ничего, кроме голубой пыли. Но в дверном проеме, на полу у самого порога я обнаружила глазурованную глиняную чашу с молоком, фрукты и сыр на блюде. Рядом лежал сложенный кусок ткани, темно-красной, как старая кровь.

Я не хотела прикасаться к этой одежде, хотя и не знала почему, но все же нагнулась, подняла ее и увидела в своих руках тунику, а под ней на полу оказалась раскрашенная и покрытая эмалью маска. На меня глянуло пустыми глазницами белое лицо. Прорези окружала густая черная кайма, а рот горел алым. Изогнутые открытые ноздри были выкрашены по краям золотом, а по обеим сторонам, там где были бы уши, если б маска была лицом, свисали гроздья золотых капель.

Итак, их богиня должна прикрыть свой смертельный лик, столь ужасный на вид Эвесс.

Я унесла все эти вещи в жилище жреца и начала есть. До этого мига я не ощущала голода. Думаю, я могла бы прожить без еды неопределенно долго, поддерживаемая тем же странным процессом, который сохранял меня в живых в горе. Эта первая трапеза была до странности неприятной: после нее в животе и груди будто поселились демоны и секли меня докрасна раскаленным железом. Я легла, мучаясь болью, и услышала, как снаружи запело множество голосов. Пение все продолжалось и продолжалось. Они призывали свою богиню, в то время как та корчилась в жилище жреца, а потом притихла в ленивом последе боли. В конце концов я встала, и не задумываясь правильно ли это, сбросила свои одежды и надела оставленную ими для меня тунику, а потом и маску, которая держалась на лице благодаря крючкам за ушами.

Я медленно вышла и посмотрела на них.

Море людей, сгорбившихся как и раньше. На самой нижней ступеньке дымилась на жаровне чаша с ладаном. Их ужасные, почти нечеловеческие лица поднялись и вперились в мое, теперь свободное для их взглядов. – Богиня!

– Богиня! Богиня!

Я почувствовала их требование прежде, чем они высказали его. Почувствовала на своей душе их цепкие пальцы.

Затем по лестнице медленно поднялась женщина с узлом на руках и протянула его мне.

– Возьми его. О Великая, будь милостива – спаси его.

Поверх ее головы я увидела тень вулкана, красное блюдо облака все еще пульсировало там, словно огненная рана в небе.

Младенец был почти мертвым, с посиневшим личиком, он слабо и болезненно отрыгивал, пытаясь заплакать. Повсюду вокруг вытянулась и зияла руинами разрушенная деревня. Неподалеку от озера виднелось отдаленное облако дыма. Должно быть, там сжигали тела.

Она плача сунула мне ребенка.

Я ничего не почувствовала.

– Спаси его, – прошептала она. – Моего сына.

В гневе моя рука поднялась, чтобы оттолкнуть ее. Моя ладонь скользнула по ребенку, и того сразу вырвало черной рвотой, пеплом из вулкана – и личико его порозовело, глаза раскрылись, он завопил и завыл, но не слабым предсмертным всхлипом, а буйным и яростным воплем перед лицом новой жизни.

Женщина охнула и чуть не упала. Из глаз ее брызнули слезы. Подбежал мужчина и обнял их обоих. Их уста пели мне молитвы, но душа и помыслы были прикованы к ребенку в желании увидеть, коснуться, почувствовать, что он жив. И тогда все хлынули ко мне словно прилив, умоляя исцелить их от болезней, от мучений. Казалось, сотни мужчин и женщин подступили вплотную ко мне. От них пахло землей, дымом, потом и страхом. Я прикасалась к ним, не чувствуя ничего, никакой исходящей от меня силы, никакого вдохновенного экстаза, никакого удовлетворения от моих действий, приносивших столько радости. Привели слепого, который протянул мои пальцы к своим глазам – и прозрел. Привели девушку, исходившую криком от боли в боку, и когда моя рука легла на ее бок, она успокоилась и расцвела от облегчения.

Наконец поток страждущих иссяк. Я сделала знак ладонью, выставленной вперед – мое собственное требование уединения – и они попятились, продолжая петь. Я отправилась в жилище жреца и закрыла дверь ширмой; здесь я пронзительно кричала и колотила кулаками о каменные стены до тех пор, пока не разбила их в кровь и не переломала все ногти. Какой похожей на тюрьму казалась мне эта комната, но я не понимала почему.

Глава 3

Три дня я лежала в комнате, не прикасаясь к оставленной ими у двери храма еде, часто погружаясь в сон, иногда видя сны, с глазами как большие белые самоцветы за маской, которую я никогда не должна снимать с лица пока не сожму в пальцах прохладный Нефрит.

На четвертый день снаружи раздалось гудение – словно собрался рой пчел. Я вышла тогда и обнаружила запрудившую улицу огромную толпу чужаков. При моем появлении толпа уплотнилась настолько, что превратилась вскоре в одно единое существо. Люди стеклись ко мне со всей округи на много миль окрест, из всех разрушенных деревень, хуторов, сел и поместий, неся свои хворобы и ожоги и вымаливая у меня благословения. Я, Богиня Смерти, которая справедливо наслала на них за их пороки гнев вулкана, должна теперь устроить и облегчить их жизнь, дабы они могли послужить моему святилищу.

Я прикасалась к ним, и они исцелялись. А потом еще новые лица и хворобы, и я исцелила и их тоже.

Когда улицы опустели и на лестнице не осталось ничего, кроме их даров, я ушла в храм и опять улеглась спать до тех пор, пока в конце концов шум не поднял меня вновь. Это походило на рану, пораженную ядом, из которой надо выпустить гной, но после каждого выпускания он накапливается опять до тех пор, пока его снова не потребуется выпустить.

Затем целых пять рассветов и пять сумерек не раздавалось ни звука. Я лежала не двигаясь, прислушиваясь, широко раскрыв глаза. Я лежала, как насекомое в куколке, дожидаясь, когда какое-нибудь жестокое бедствие разорвет мой кокон и выпустит меня наружу полусформировавшейся. Я еще не была живым существом. Я была безмолвно спящим организмом, лишенным истинной жизни.

Потом жизнь пришла, но неправильно, не так, как я захотела бы, если б мне было дано распоряжаться.

Раздался громкий треск: что-то отбросили в сторону в дверях храма, наверное дары и нетронутую еду. Послышались шаги, грубые, нарушающие тишину этого места. В том, кто шел ко мне, не было страха не было ужаса передо мной – я почуяла только откровенное, нетерпеливое бешенство.

– Выходи, скотина! – крикнул мужской голос.

Он, казалось, свалил стены храма, вонзился мне в голову медными лезвиями, этот голос, первый человеческий голос, не преисполненный страха передо мной.

Я встала, повинуясь невыразимому зову. Я стояла у ширмы, и сердце мое уже билось, стуча так же, как стучало, когда я бежала от вулкана, хотя теперь я бежала к огню, а не от огня.

Затем огромная рука обладателя голоса легла на ширму и отбросила ее в сторону, мелкие кусочки решетки разлетелись по полу. Он готов был схватить вслед за тем меня, отшвырнуть в сторону, ломая мои мелкие косточки, словно резные фигурки из клыков. Но остановился как вкопанный. Страха, может, и нет, но есть с детства вбитое суеверие. Они поклонялись Той, все до одного с рождения, и теперь он, казалось, увидел Ее воочию – красная мантия, белые волосы, словно докрасна-добела раскаленный выброс горы, такая ужасная потому, что не говорила ничего кроме «Я здесь.»

Лицо его под густым загаром от бесконечного солнца слегка побледнело. Тигриные, волчьи зубы оскалились в рычании. Он был намного массивней меня, более рослый, крупнокостный, прекрасный и чуждый в своей мужественности. И все же наши глаза оказались на одном уровне. Длинные кудрявые черные волосы спадали ему с головы на плечи, словно черная шерсть барана. Он не носил никакой маски, но его лицо потрясло меня до глубины души, до самого основания, так как это въявь представшее лицо, было лицом из моего сна – длинное, с высоко посаженными узкими черными осколками-глазами.

Он прочистил горло. Его язык быстро прошелся по губам, увлажняя их, и мы стояли, оба наполовину подвластные друг другу – и во мне шевельнулся мой пол, и во мне проснулась женщина, и древняя человеческая сущность, которой я не знала, стала моей.

А затем он заставил себя двигаться. Его рука сдавила мое плечо – тяжелая и беспощадная. В другой руке появился тусклый острый охотничий нож.

– Ну, сука, и кто же ты?

Я ничего не сказала. Я смотрела на него, выпивая его глазами, чтобы погасить горящий во мне порыв к жизни, который не гас, а лишь разгорался все ярче.

– Ты не заставишь меня дрожать, сука. Какая-то ведьма-целительница из горной пещеры, да? Явилась жить их приношениями, потому что они глупы и напуганы? – Его рука нырнула в мои волосы и с силой потянула за них. – Волосы старухи, но тело не старческое. А твое лицо за этой маской – какое?

Его неприязнь затопила меня, его презрение свело мне живот, но если даже я не получу от него ничего больше – я сделаю их желанными. Его пальцы коснулись крючка маски, и я вспомнила свое лицо – лицо, которое дал мне Карраказ. Я отпрянула и уперлась ему ладонью в грудь.

– Увидеть мое лицо для тебя смерть, – сказала я.

Его кожа жгла мне ладонь; я почувствовала, как под ней забилось от моего прикосновения сердце. Он оторвал мою руку от себя, отступил на шаг. – Отлично, целительница, прячь свою заурядную жалкую внешность. И оставайся здесь, если хочешь. Но никакой еды и никакого поклонения больше не будет. Если тебе нужен хлеб, можешь заработать его. Помоги нам отстроить их дома, помоги нам спасти что можно на полях. Помоги их женщинам родить детей взамен отнятых у них горой. А иначе помирай с голоду.

Он повернулся, собираясь уйти.

– Ты, которого не было здесь, когда пришел огонь, где ты был тогда? – осведомилась я. – На дальней дороге, разбойничая, убивая ради золота и еды. Именно в этом заключалась тогда твоя работа. Подальше от места, породившего тебя. Ты не волновался о нем, пока свет красной лавы не привел тебя обратно домой, сурового от чувства вины и жестокого от стыда.

Я не знала, откуда у меня взялись такие слова и почему, пока не заговорила, но он снова оглянулся на меня, и лицо его теперь побелело, глаза очертило красной каймой, а ноздри раздулись от гнева и боли, и я поняла, что угадала его точно до последней буквы.

– Так значит кто-то нашептал тебе о Дараке, ловце золота. Не пересказывай мне этого и не думай, что сможешь напугать меня этим. Я тебе сказал, что тебя ждет, и все тут.

Он вышел большими шагами из храма, стиснув кулаки, и теперь я узнала свою тюрьму в лицо.

Теперь я могу уйти.

Я была свободна. Никаких больше даров, никакой еды, никаких молитв. Он все это пресек. Снаружи шла какая-то возня и работа. Один раз раздались визг и звук падающих предметов у самой двери храма – какие-то женщины дерзнули нарушить его приказ.

Я не ела девять дней, но не испытывала никакого голода и никакой особой слабости.

Я могла ускользнуть ночью – с гарантией, что меня никто не увидит; могла бежать через бесконечную страну до моря и позволить им забыть свою богиню, и позволить Дараку тоже забыть ее.

Но теперь, когда я могла уйти, я не уйду вовсе. Я была пригвождена корнями своих чувств, как цепная собака к колу.

Как здорово поймал меня в капкан Карраказ и сделал все, чтобы я не знала, куда я должна идти и как мне достичь свободы. Сперва нужды этих людей держали меня здесь, а теперь – мои собственные. И если все силы умерли во мне, как сказал Карраказ, то как же я исцеляла? Как? Или они исцелялись с помощью их же веры в меня? Ведь это их руки хватали мои. И я, казалось, помнила книгу с открытой страницей:

«Господин, – закричала женщина, – исцели меня, ибо я, как видишь, больна.»

И сказал он: «Ты веришь, что я могу это сделать?»И женщина заплакала и молвила: «Да, если пожелаешь.» «Тогда как ты веришь, так и будет, « – молвил он и ушел, даже не коснувшись ее. И она сразу же исцелилась.

День десятый. Снаружи: шум, стук, крики, звук таскаемых бревен, пение рабочих бригад. В полдень колокольный звон, призывающий на общинный обед. Похоже, Дарак и его люди очень неплохо все организовали.

Затем хруст гравия под множеством ног, смех, голоса. После этого тишина. Огромная теплая полуденная тишина и томительно-недвижная желтая жара.

Я подошла к дверям храма и стояла там. Деревня стала иной, местами оделась в клетки лесов, то тут то там попадались отстроенные и наполовину покрытые черепицей дома. Вдалеке, в начале улицы – грубое деревянное укрытие, покачивающийся на столбе снаружи медный колокол, стащенный, надо полагать, с крыши какого-то храма. Лениво бредущая по солнцепеку корова. В остальном деревня выглядела опустевшей. Значит, Дарак созвал всех на какой-то совет на невысоком холме за домами. Да, несомненно так. Маленький король на маленьком троне, повелевающий так, потому что его подданные были еще ничтожней, чем он сам.

Мой взгляд перешел на вулкан. Темная островерхая гора, без облака. Снова спит, насытившись, оставаясь все-таки ужасной. Черный обоюдоострый меч, ждущий в небе, готовый обрушить свои красные удары на спину земли, когда б его ни толкнули на это кипящие в нем страсти. Где-то недалеко, значит, и находится король, Дарак.

Стремительное движение, как метнувшийся над камнем змеиный язык.

Женщина поспешно пересекла открытое пространство перед храмом, отбрасывая индиговую тень. Мужчина беспокойно шевельнулся в дверном проеме, сжимая в руках кол, глядя на дорогу, туда, куда народ последовал за Дараком.

– Помоги нам! – вскричала эта женщина. – Наши трое детей больны, и лекарь из Серрайна сказал, что они умрут. Я не могла привести их – они кричали, когда я пыталась сдвинуть их с места.

Я посмотрела на нее повнимательней. Ей было не больше двадцати. Наверно, я была одного с ней возраста. Но она выглядела старой, ее молодое лицо избороздили морщины, а волосы у нее выгорели на солнце.

– Быстрее, Мара, – прошипел мужчина.

– Пожалуйста, – взмолилась она.

– Ты веришь, что богиня может исцелить твоих детей не видя их?

– Да – о да…

– Тогда верь, что я могу, и они будут исцелены.

Лицо ее изменилось, морщины разгладились, словно с поверхности пруда сбежала рябь.

С холма донесся шум.

– Мара! – закричал мужчина.

Она повернулась, чтобы бежать за ним.

– Подождите, – велела я. Они остановились, нервничая, стремясь не обидеть ни Дарака, ни меня. – Скажите всем кому пожелаете, – сказала я, – что всякий, призвавший мое имя, веря в него, может исцелить или исцелиться сам от любой болезни. Нет больше никакой надобности являться ко мне.

Они почтительно поклонились, благословляя меня, а затем убежали словно испуганные мыши.

Улицу заволокло пылью. Возвращалась толпа, более шумная, чем когда-либо. На холме хлестали вино. Наверное там какое-то издревле освященное место собраний, выбранное Дараком, чтобы привести их в трепет. На лестничной площадке храма стояла каменная скамья. Я присела на нее, ожидая.

Сперва по улице пробежала испуганная корова, оскорбленно мыча. Потом появились мужчины, болтающие, нетерпеливые, нежно тискающие бурдюки с вином, а за ними и группы женщин. Отличить людей Дарака не составляло труда. Они были одеты лучше, чем деревенские жители, и более крикливо. Кожаные сапоги с драными шелковыми кисточками, шелковые рубашки, алые и пурпурные. Пояса с железными заклепками, золотые кольца, бахрома на куртках – рваных, как и кисточки, не столько от носки, сколько от тяжелых боев. В основном это были мужчины, но с ними шли скользящей походкой и пять-шесть девиц, одетых по большей части так же как они, но носивших на несколько унций больше золотых украшений на шеях, фантастические серьги, и заплетавших угольно-черные косы лентами с цветами. Это переполнило чашу. Я хотела уйти в храм, почти опьянев от их вида, но знала, что не уйду, пока не дождусь его. Когда он появился, то вид у него был задумчивый, расстроенный, мрачный. Что-то, чего он добивался на холме, ему не удалось. Он был одет менее броско, чем другие, но вид девиц, сопровождавших его, не лез ни в какие ворота. Их прически были своеобразной пародией на прически придворных дам – сложные, едва сдерживающие непокорность волос, они высились у них на головах горными пиками, заплетенные, закрученные-перекрученные, закрепленные зубьями золотых гребешков и яшмовых заколок. У ближайшей ко мне вплетенная нитка жемчуга появлялась и пропадала среди прядей, словно бледный змеиный след. Пряди падали им на плечи, путаясь в массе ювелирных изделий. Платья у них были шелковые, на одной малиновое, на другой черно-желтое, а из-под расшитых подолов с бахромой виднелись сапожки разбойниц, покрытые глиной, грязью и пылью.

Мой взгляд нетерпеливо переместился с них на Дарака. Никто пока не увидел меня, сидящую в тени двери-входа. Затем я увидела то, что висело на шее у девицы в малиновом с жемчугом в волосах. Крошечный зеленый прохладный предмет на золотом кольце и цепочке. Нефрит.

Я поднялась прежде, чем смогла подумать, протянула руку вперед и окликнула ее.

Вся процессия остановилась, словно споткнувшись, и уставилась на меня. Я не видела выражений их лиц, только чувствовала их, мои глаза впились в тот зеленый прохладный предмет между коричневых грудей этой самки.

Воцарилось молчание, а затем он произнес:

– Поклонитесь своей богине, люди. Попросите ее показать вам несколько фокусов, пусть заработает свой хлеб.

Тут все застыли как камень. Влажная дневная жара стала удушающей. Я не смотрела на его лицо, только на лицо девицы с нефритом. Та ухмыльнулась, подняла брови, одну за другой, а затем сплюнула на землю перед лестницей. Но глаза ее глядели настороженно.

Я очень медленно спустилась по лестнице и вся дрожала. Остановившись в нескольких футах от нее, я не говоря ни слова показала на зеленый предмет.

Она рассмеялась и снова сплюнула. А затем посмотрела на Дарака.

– Чего тебе надо, ведьма? Твердый зеленый камень нельзя есть.

– Дай его мне, – велела я разбойнице.

Та преобразила свой страх и гнев. – Отвали. Он не твой. Он мой. Мне подарил его Дарак.

– Не твой. Он украл его. Камень мой. Отдай его мне.

Девица попятилась, прижимаясь спиной к его телу.

– В нашем стане, – мягко произнес Дарак, – если один из нас желает что-то, принадлежащее другому, надлежит драться. За еду или золото, или нож, или женщину. Или мужчину. Вот она, Шуллат, дралась за меня. И я взял ее. Желаешь получить зеленый камень, можешь тоже драться за него. Шуллат не боится.

Взгляд у Шуллат изменился. К ней вернулась смелость. Она снова очутилась на знакомой почве. Еще миг – и она бы подмяла меня под себя, вцепившись своими кошачьими когтями мне в глаза, молотя меня по груди своими твердыми локтями. Я предпочла бы драться скорее с мужчиной, чем с женщиной. Еще миг – я не могла ждать. Моя рука метнулась вперед. Нефрит прыгнул мне в ладонь. Я рванула, и цепочка лопнула.

Нефрит лежал у меня в ладони словно прохладная вода, спящий, но живой.

Она упустила свой миг, но все еще двигалась. Свободной рукой я с силой схватила ее руку и врезала ей по лицу. Из одной ноздри у нее брызнула кровь, и она отшатнулась назад. Дарак мог поддержать ее, но не стал утруждать себя. Она упала к его ногам и осыпала меня проклятьями не подымаясь.

Внезапно Дарак мрачно улыбнулся, приставил носок сапога к боку девицы, и очень мягко пнул ее.

– Заткнись, – велел он, – ты потеряла камень. Она дралась с тобой за него, по-своему.

Кто-то начал плакать и кричать. Головы повернулись на крик. Я не видела, кто это, но услышала голос той женщины.

– Она спасла моих детей! Лекарь из Серрайна сказал, что они умрут но они живы! Она сделала их живыми!

Лицо Дарака сделалось суровым и презрительным. Он тоже сплюнул и свернул с улицы в боковой переулок, расталкивая с дороги толпу. Его разбойники побежали за ним, а следом вдогонку девицы. Повсюду нарастал ропот. Я поднялась по лестнице и удалилась в храм, прежде чем они смогли бы окружить меня кольцом.

Приставив к дверному проему сломанную ширму, я легла боком на тюфяк, прижав колени к груди, держа ладони у подбородка и прижав к губам зеленый гладкий предмет, который сделался моим и казался похожим на Начало.

Пришла ночь и закрасила мир черным, и красные звезды рдели в темноте неба. Я уйду сегодня ночью прочь, по широким просторам. Казалось, ничто не имело значения кроме зеленого обещания. Даже Дарак казался нипочем в тех темных сумерках. Но затем неожиданно появилась потребность в пище, а с нею тошнота при мысли о еде и поеживание от неизбежной боли, что придет потом и будет мучить и сковывать меня, и помешает уйти. Сколько она продолжалась раньше? Наверное, час-другой? Не так уж долго. Я смогу ее вынести, потому что должна. Я не ела уже десять дней.

Я вышла на лестницу.

Редкие огни мерцали в открытых окнах, в развалинах, в отстроенных помещениях, и многочисленные – в деревянном укрытии, построенном Дараком для бездомных. Запах пищи доносился оттуда, густой и мускусный. Я направилась в ту сторону.

За узкой дверью горели костры в кольцах камней или в железных жаровнях, а наверху покачивались желтые светильники. На грубом вертеле вращалась, потрескивая и воняя, большая туша. Жители деревни сбились в тесную кучу, словно им нравилась такая близость друг к другу. Дарака там не было.

Когда я вошла, воцарилась гробовая тишина. Они благоговейно притихли.

Я прошла по центральному проходу, между костров и котлов. Каждый кусок пищи, мимо которого я проходила, вызывал у меня дурноту, но я нашла бурливший в углу котел, и подымавшийся от него запах показался мне не настолько отталкивающим.

– Что это? – спросила я склонившуюся над ним девушку, застывшего при виде меня, разинув рот.

– Похлебка, – запинаясь, ответила она, – овощная…

– Не дашь ли мне немного?

Она заметалась, сделала знак, и подбежал ребенок с половником и деревянной чашей. Стоя под взглядом всех собравшихся в убежище и покачивающимися золотыми глазами светильников и свечей, девушка принялась наливать половником в чашу, раз, другой…

– Довольно, – остановила я. Потом взяла чашу и поблагодарила ее, но в этот миг большая ручища выбила чашу из моих рук, и девушка завизжала.

– Разве Дарак не говорил тебе не давать пищи ведьме, сучка, – прорычал голос, утробный и угрожающий.

Девушка отступила на шаг. Но интерес разбойника был уже сосредоточен не на ней.

– Итак, бессмертной богине, которая веками спит под горой, все-таки нужно набивать живот, да? Дарак сказал нам, что ты придешь сюда, и велел, когда ты придешь, отвести тебя к нему.

Я посмотрела на разбойника сквозь глазницы маски. Пустое, ничего не выражающее лицо. Он даже знал их легенду, но не возрос на ней сызмальства, как Дарак. С этим мне было не на что рассчитывать.

– Если Дараку Златолову нужна помощь богини, ему требуется только попросить, – сказала я. – Я пойду с тобой.

Разбойник крякнул и развернулся к выходу, предоставив мне следовать за ним.

– Прости нас, – прошептала девушка.

Я коснулась пальцем ее лба, мягко, словно благословляя, и ничего не почувствовала, в то время как ее лицо залилось краской и благодарностью. А затем последовала за своим конвоиром.

Он повел меня по темным переулкам, говоря, по какой тропе следовать сейчас, и идя позади меня. Здесь большинство зданий сровняло с землей. Мы миновали рыночную площадь со сломанными загонами для овец и сгоревшим деревом в центре, похожим на огромную угольную палку. Тут я расслышала музыку, дикую, яркую музыку, первобытно мелодичную и ритмично, в основе которой был бой барабанов. Показался склон, где стоял большой дом, выходящий фасадом на озеро, к горе. От дома остался только один двор, и здесь в жаркой ранней темноте люди Дарака ужинали вокруг своих костров, играя эту грубую музыку, способную продолбить каменные стены.

Разбойник толкнул меня через низкую арку. Под босыми ногами у меня лежала мостовая, все еще теплая. Вокруг валялись разбросанные кости и огрызки яблок, и один-два пса с надеждой обнюхивали их. Девушка с черными волосами отплясывала, с притоптыванием вращаясь бесконечными кругами, и золотые браслеты у нее на руках походили на огненные кольца какой-то горящей планеты.

Сидевший в противоположном конце на полосатом коврике, словно горный король, каковым он, собственно, и был, Дарак поднял голову. Вокруг него расположилось несколько разбойников и девица, помещенная подобающе далеко за низким столом. Я узнала ее: та, другая, спустившаяся с ним с холма, в черно-желтых шелках.

Теперь разбойник стал рьяно толкать и гнать меня. Мы приблизились к столу – интригующему предмету меблировки из какого-то светлого легкого дерева, покрытому в избыточной мере резьбой, определенно краденому, явно таскаемому с собой как символ богатства, власти и хорошего вкуса Дарака. Дарак вежливо улыбнулся.

– Богиня наконец испытывает голод, – заметил он. – Присаживайся тогда и ешь.

– Я не могу есть при других, – отказалась я.

– Конечно, твоя священная маска. Тогда сними ее.

– Моего лица никто не должен видеть. Разве ты не помнишь этого, Дарак?

Мой голос, такой холодный и ясный, был моей последней силой. Я теперь слабела, испуганная, рассерженная и сбитая с толку. Со всех сторон до меня доходила вонь от еды и спиртного, и, похоже, не виделось никакого спасения.

– Мы не боимся, богиня.

Он перестал смотреть на меня, очищая фрукт. При всем его рассиживании здесь, он был не из тех, кто любит сидеть спокойно. Я пожелала ему смерти, но не достаточно сильно.

– Брось, богиня. Нам ясно, что тебе надо скрывать. Ты альбинос – белые волосы, белое лицо. И глаза тоже – хотя прорези маски отбрасывают на них хорошую тень, никакого цвета не видно. Итак, хватит притворяться. Садись и ешь.

Он слегка кивнул; я едва увидела этот кивок. Но здоровенный скот у меня за спиной захихикал, как ребенок, и смахнул мне кончиками пальцев волосы, подбираясь к крючкам маски.

Нет, клянусь всем содержимым моей пропащей души. Мой позор не будет явлен в этом их вонючем логове.

Стремительно обернувшись, я нырнула под его руку. Моя стопа, длинные пальцы которой сжались словно кулак, взметнулась вверх и ткнула его точно в пах. Изо всех сил. Я видела, для чего эти твари, полуживотные, использовали свои гениталии, помимо их истинного назначения, и испытывала откровенную и жестокую брезгливость. Он заорал, согнулся пополам и упал, и я поняла, что сделала для него достаточно.

Я снова повернулась к Дараку: тот выглядел удивленным.

– Ну, – только и сказал он и умолк.

Я воспользовалась преимуществом за секунду до того, как станет слишком поздно, пока он пребывал в растерянности перед своей ордой.

– Ты вождь этих людей, – обратилась я к нему, – и поэтому имеешь право. Я покажу тебе то, чего нельзя видеть никакому другому человеку. Наедине. Тогда можешь судить сам.

Я почувствовала тошноту, когда сказала это, тошноту и тоску, и уже стыдилась. Но я знала, что требовалось сделать.

Миг спустя он улыбнулся.

– Почетно, богиня, увидеть наедине то, на что никому другому нельзя смотреть.

Некоторые из них расхохотались, и принялись отпускать разного рода нелепые примитивные шуточки насчет полового акта.

Один нагнулся к Дараку и настойчиво попросил:

– Позволь и нескольким из нас пойти с тобой. Не доверяй этой суке.

Дарак поднялся и потянулся. Большие мускулы заиграли под бронзовой кожей.

– В день, когда Дарак побоится пойти с девчонкой в лес, можете подыскивать себе нового вожака.

Он подошел ко мне, взял меня за руку и вывел со двора, идя большими шагами так, что я спотыкалась и мне приходилось бежать, чтобы не отстать от него. Разбойники позади нас смеялись, все, кроме того, которого я пнула: тот стонал и плакал на земле.

Мы зашли на ужасную мертвую землю неподалеку от озера. Большие участки обгоревших деревьев, хрупких, но все еще стоящих; ночной ветер ломал их ветки и нес мелкую черную пудру нам в лицо. Только вода казалась чистой. Всходила луна, красная и смазанная с одного края, словно она подтаяла и стала ущербной.

В некотором смысле я была удивлена, что он не повалил меня на землю и не поимел, как только мы вошли в этот ужасный лес. Он был разгорячен, немного испуган, сам того не сознавая, сексуально возбужден, как чувствовала я. Он все еще держал меня за руку, и теперь я высвободила ее. – Здесь достаточно далеко для богини? – спросил он с язвительной вежливостью. Я гадала, не спросит ли он вслед за тем, так же ехидно и застенчиво, не расстелить ли ему для меня плащ?

– Нет, – сказала я, – чуть дальше. Есть место для всего, но это не то место.

Я шла теперь впереди, к берегу. Мне помнились большие острые камни, которые я видела там.

Шагая по пеплу вперед, по направлению к воде, я попросила его:

– Оглянись вокруг нас. Убедись что здесь никого нет.

– Посмотри ты, богиня, – предложил он. – Твои бессмертные глаза должны видеть получше моих.

И поэтому я посмотрела. А затем припала к земле, сделав ему знак сделать то же, вытягивая руку словно для того, чтобы опереться, и находя не глядя настолько идеальный камень, что я могла б намеренно подложить его здесь. Моя правая рука легла на крючок маски, и он смотрел, завороженный, наперекор себе: старое гнилое суеверие снова одолевало его. Дышал он учащенно, глядя мне в глаза, и моя левая рука метнулась вперед, и камень ударил его по лбу около виска. Удар должен был оказаться достаточно сильным, чтобы убить его, но наверное я сама была в таком же неустойчивом положении, в каком был он; кроме того он в последний миг понял и попытался броситься в сторону, и оказался очень проворен и силен. В любом случае мне было трудно убить Дарака: он значил для меня больше, чем мой гнев позволял мне понять.

Поэтому удар получился неудачным. Он оглушил его, а не убил, и он упал набок, и щетина на его широких скулах выглядела очень длинной. Я поднялась и побежала от него, как преследуемая кошка, спотыкаясь в темноте.

Но камень почему-то по-прежнему был у меня в руке. Похоже, я не могла выпустить его, и это замедляло мое бегство. Я не понимала толком, зачем я цепляюсь за него, но, думается, я знала, что он погонится за мной, и тогда мне опять понадобится защищаться. И, похоже, держа его, я так замедлила свой бег, что Дарак мог догнать меня, готовую в тот же миг, как он догонит, драться с ним.

Этот двойной импульс затуманил мне мозги, и хуже того, мой голод набросился на меня, словно зверь. С подгибающимися коленями, ощущая головокружение, я обнаружила наконец, что нахожусь неподалеку от края воды, направляясь обратно к вулкану. Поняв это, я остановилась, тяжело дыша, повернула в сторону и попыталась подняться по склону. К этому времени я должна была порядком удалиться от деревни. Но пепел, голая почва и сланцевая глина осыпались у меня под ногами, и я заскользила, извиваясь, вниз, кое-как цепляясь свободной рукой и создавая такой шум, что не услышала шагов позади меня, пока не стало чересчур поздно. А когда услышала, то обернулась, и там стоял он.

– Иди сюда, прах тебя побери!

Его голос рассек ночной ветер. Я потеряла опору под ногами, оставила с трудом завоеванную территорию и упала обратно, ободранная и запыхавшаяся, в нескольких футах от него. На лбу у него наливался, словно гневная звезда, кровоподтек, и глаза его почернели от ярости. Он пошатывался, все еще ошеломленный, но в общем и целом я не причинила ему большого вреда. Он обругал меня каким-то ругательством своих горцев, которое я поняла только в общем, а потом приблизился ко мне, и я была на ногах, сжимая в левой руке камень самым острым концом к нему. Он с миг постоял не двигаясь, немного кашляя от нашего пробега по шлаковой пыли; его рука тоже не была больше пустой. В ней поблескивал скверный на вид нож, тонкий, но прочный, с приваренными и торчащими из середины клинка колючими кусочками металла.

Мы кружили друг около друга, оба нервные, в растерянности, снова оба наполовину во власти друг у друга. А потом он вспомнил, что он ведь Дарак, и мужчина, и что я – всего лишь жалкая женщина – нечто такое, что надо победить, подавить и вернуть в вечное подчинение, не достойная его ножа, и он замахнулся другой рукой, ударив меня по ребрам и животу, и тут все оборвалось.

Я лежала под вертящимся черным небом, кружившем на вороньих крыльях, опускаясь все ниже и ниже, с камнем – в миллионе миль от моих рук, и руками – в миллионе миль от моего мозга.

Я достаточно помнила, чтобы закрыть глаза, когда он стянул с моего лица маску Той.

Время остановилось.

Я наконец открыла глаза, и, думается, до того я на несколько секунд потеряла сознание, потому что он сидел чуть в стороне, наполовину повернувшись ко мне спиной, а я не слышала, как он удалился от меня, и не почувствовала, как он уронил маску мне на грудь.

Он глубоко дышал. Я не видела чулком его лица, чтобы прочесть выражение на нем. Я повернула голову к камню, и он лежал теперь так близко от меня, что мне подумалось, будто он переместился сам собой. Затем он изменился, и стал ножом, который мне показал Карраказ, ножом, который всегда будет тут как тут для меня, чтобы я могла покончить с жизнью. И я знала, что могу велеть ему поразить меня, и он послушается; и смерть будет утешением. Но мои губы одеревенели, а рот забило пылью. Я не могла воззвать к нему.

Затем Дарак сказал:

– Эта деревня всегда бесила меня. Я помню только побои, которые получал здесь в детстве, но всегда приезжаю снова, чтобы получить новые удары по спине. Вот так я приехал к ним опять и попытался им помочь, а они призвали тебя и взывали к твоему имени. Пусть себе катятся тогда.

После этого он ненадолго умолк. Ветер мягко волновал озеро, и пепел шелестел, как сухие листья.

– Ты, – сказал наконец он. – Я не знаю, кто ты – возможно человек, но не нашей расы. Не мужчина и не женщина. Даже не зверь. Да. Наверное, богиня.

Я зацепила за уши крючки маски. Нефрит, повешенный мной на шею, лежал ледяной каплей у меня над сердцем. Я поднялась, повернулась и пошла к более плоской местности рядом с озером, где я могла выбраться на волю, и идти куда пожелаю.

Когда он окликнул меня, мне хотелось и обернуться и не оборачиваться, а когда он снова окликнул, мне не хотелось, но я обернулась.

Он остановился в нескольких ярдах от меня и сказал:

– Оставь эту деревню. Поехали с нами в горы. Я хочу лишить их тебя, этих хнычущих дураков. Ты умеешь исцелять, я знаю это. Исцеляй моих людей. Я позабочусь, чтобы ты была сыта и одета – более чем.

На его лице проглядывал своего рода страх, но именно собственный страх-то и завораживал его. Он хотел понять причину, а не бежать от него. Я увидела тогда в нем великую силу человека, который способен взглянуть на себя со стороны, каждый раз по-новому.

И он посмотрел мне в лицо – на мое безобразие. И я любила его телом, без надежды или особого желания, и презирала его, и знала, что он захлопнет меня в капкан, и не может быть никакой истинной близости между нами – ни телом, ни мыслью, ни душой.

И я знала, что отправлюсь с ним.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГОРНЫЕ СТАНЫ

Глава 1

На второй день пути в горах вулкан стал тенью, оставленной позади. На третий я, оглянувшись, не могла больше разглядеть его.

Это была открытая местность, высоко в горах и неподалеку от неба. Тянулись коричневатые холмы, покрытые заплатами пурпурного утесника и кроваво-красных цветов. Скальные выходы проглядывали из земли, словно древние кости, а в черепных глазницах пещер шевелились твари – медведи, лисы, готовя запасы на голодные месяцы. Стояло позднее лето. Все соки из года уже выжгло.

Шайка Дарака была небольшой – человек двадцать. Главный стан лежал впереди, в сердце горы. Несколько деревенских парней убежали с нами, с нетерпением покинув поля ради легкой добычи на широких дорогах и трактах Юга. Мужчины ехали на лохматых горных лошаденках, маленьких бочкогрудых скакунах, сплошь увешанных кисточками, колокольчиками, золотыми монетами и амулетами. На всех женщин имелась пара мулов, а иногда они ехали позади какого-нибудь из разбойников. Дарак ехал на вороном коне, прекрасном и горячем, неподходящем для горных восхождений, шарахавшемся всякий раз, когда из кустов взлетала птица. Когда он выходил на дело, думалось мне, он ездил на каком-то ином.

Как женщина я должна была идти пешком. Как ведьма я получила собственного мула, приведенного из какой-то деревенской конюшни. Красная туника богини исчезла, равно как и белая маска. Я была теперь в темном и носила лицевой покров – шайрин; его видел Дарак у женщин степных племен, которым полагалось скрывать свои лица после наступления половой зрелости. На лбу и глазах ткань прилегала вплотную. Узкие прорези для глаз, украшенные собственными поднятыми веками, отбрасывали тень на сами глаза. От щек, над носом, ртом и подбородком свисала свободная вуаль из того же материала. Его сшила для Дарака какая-то деревенская женщина. Когда я выехала с ними, жители деревни стояли на улицах среди каменного мусора, глядя на меня, мрачные и боящиеся, что я что-то отниму у них. Дарак усмехнулся, гарцуя на своем норовистом вороном коне. Некоторые женщины с плачем хватали меня за рукав. Я почти не понимала их, мои уши закрылись для их деревенского наречия. Они были для меня ничем, но чем же тогда был горный стан Дарака? В животе у меня образовался железный груз, но когда мы оставили озеро и вулкан позади, он растворился.

После ночи на пепельном склоне Дарак больше не разговаривал со мной.

Все его слова поступали из вторых рук, из уст других. «Дарак говорит, что тебе нужно то-то и то-то», «Дурак велел мне передать тебе».

Ночью, когда он сделал привал, разбили кожаные шатры, раскрашенные в пять-шесть цветов. Один из них предоставили мне, и здесь я могла уединяться сколько пожелаю. Я ела мало, только когда возникала нужда, и боли становились все слабее, но неизменно возникали всякий раз. Еду и любые другие удобства, какие, по мнению Дарака, мне могли понадобиться, приносила самая тихая из разбойниц. Она ничего не говорила, но ее глаза, яркие и черные, зыркали, словно вставленные в голову агатовые осы.

На рассвете четвертого дня заявился разбойник, укушенный змеей, с распухшей и почерневшей рукой. Он ввалился за полог шатра, стремясь исцелиться, не потеряв руки, а также стремясь показать, что он нисколечко в меня не верит. Если я помогу ему, он сочтет, что ему полезло. Он стеснялся говорить, чем он занимался, когда его ужалила змея – он тогда опустился на корточки среди камней с целью облегчиться.

Я прикоснулась к распухшей руке и посмотрела ему в лицо. В отличие от жителей деревни он не обладал слепой верой, чтобы принять исцеление от меня.

– Я не могу тебе помочь, – сказала я.

По лицу его градом катился пот, и он страдал от боли, но тем не менее прожег меня взглядом и поднял здоровую руку, словно готовый ударить меня; затем решил, что лучше не стоит.

– Ты же целительница. Именно потому Дарак и взял тебя. Так исцеляй меня, сука.

В голове у меня будто открылась маленькая дверца. Я кое-что вспомнила, но не все.

Я вытащила у него из-за пояса нож, и он нервно отшатнулся. Окунув лезвие в пламя маленькой жаровни, принесенной мне ночью той девицей, я снова взяла его за руку.

– Не двигайся, – велела я, и прежде чем он успел возразить, сделала ему надрез. Он заревел как бык. – А теперь соси, – проинструктировала я. – Соси и сплевывай.

Он сидел с широко раскрытым ртом, изумленный моим внезапным движением и грубым приказом.

– Делай что тебе говорят! – добавила я. – Пока все твое тело тоже не распухло и не почернело.

Это побудило его к лихорадочной деятельности. Стоя на коленях у меня в шатре, он заработал с неистовой скоростью, выпучив глаза.

В разгаре этой деятельности рука Дарака откинула полог шатра, и он заглянул внутрь. До этого он избегал меня, а сегодня с утра пораньше уехал на охоту; я не знала, что привело его сюда. С миг он в изумлении глядел во все глаза на ритмично покачивающегося, отсасывающего, сплевывающего разбойника передо мной, а затем рассмеялся.

– Ничего себе новый ритуал поклонения богине, – промолвил он и ушел прочь.

Разбойник исцелился, но лишь благодаря везению.

День спустя после этого мы вышли к самым высоким и самым бесплодным холмам, со смытой дождями и ветрами почвой, греющим на солнце голые бока, словно огромные черепахи.

Перед нами стояла группа высоких деревьев, изящных и тонких, какими могут быть некоторые женщины. Листва покоилась на их верхушках, словно черные клочья туч. К закату мы начали подыматься к этим деревьям по естественному лестничному маршу – широким террасам одного из холмов. По понуканиям, шуткам и иной манере всех окружающих я поняла, что мы теперь почти добрались до стана, но не могла определить, где же он мог быть. Уверенные копыта лошадей стучали под нами, словно ходики. Даже конь Дарака поутих, стал послушнее и надежней, когда почуял свой дом. Красное небо над нами делалось пурпурным, и сквозь него проступали звезды. Одна упала, похоже за горами, на тамошние равнины, оставляя за собой след в виде золотого огня. Одна разбойница показала на нее, призывая нас посмотреть, но та уже исчезла. Я достаточно знала их древние верования – не только по их рассказам, но и по тому, как они говорили о многих вещах. Мужчины, которые не страшились Той, были накормлены иным молоком, и страшились вместо этого сотрясающего землю змея или могилы убийц. В душах их таился страх, как бы хорошо они ни маскировали его бахвальствами и опытом. Падающая звезда была, наверное, для разбойниц богом, отправившимся в гости из своего небесного дома. Для других она была смертью воина, когда тот пал в бою.

Я уже немножко знала их. Меня связывало с ними своеобразное родство, выходящее за рамки того, что связывало меня с Дараком, хоть я и не принадлежала к ним, а их обычаи вызывали у меня отвращение. Даже он, тот, за кем я последовала сюда, был слеплен из их глины, а не из моей.

Небо расколол удар грома. Конь Дарака встал на дыбы и понес, сталкивая по нижним склонам осыпи камней. Жгучий сухой ветер обжег нас и пропал, но небо вдалеке позади внезапно ожило и заалело.

– Маккатт! – выкрикнул один из разбойников. Так они называли тот вулкан.

Мы повернулись в седлах на беспокойных лошадях и уставились на просвет в небе.

Один из ушедших с нами деревенских парней принялся вопить и плакать. Ближайший к нему разбойник ударил его, заставив умолкнуть.

Все произошло очень быстро. Небо сделалось красным, затем оранжевым, потом грязно-желтым, потом кровавым и снова погрузилось во тьму, оставив над самым горизонтом только свечение горящих деревьев. Звук дошел до нас с запозданием, глухо громыхая, и пропал.

Я посмотрела на Дарака: и его лицо сделалось суровым и замкнутым. Но я прочла в его глазах, что мысль о деревне преследует его, как и меня, неотступно.

Богиня покинула их, и следом за ней обрушился гнев горы.

Я вспомнила алтарь Зла, далекий и почти нереальный. И вспомнила голос внутри себя: «Ты проклята и унесешь проклятье с собой; и не будет тебе никакого счастья.»

Погрузившись теперь в молчание при все еще горящем позади нас красноватом светильнике, мы час спустя приблизились к деревьям.

Всадник рядом с Дараком дважды гортанно тявкнул, подражая горной лисице, потом еще пару раз и получил из леса ответ. Трое-четверо наших людей выскочили из тени и метнулись наверх. Я увидела блеск ножей, но это было чистой формальностью. Они, должно быть, заметили нас много часов назад.

Несколько мгновений ушло на переговоры, жесты в сторону Маккатта, а потом мы поехали дальше, через лес, среди высоких выпирающих из земли скал. Еще три остановки и обмен сигналами с дозорными – сложными птичьими криками и паролями – этими яркими игрушками взрослых, опасных и хорошо организованных людей.

Затем земля перед нами словно разверзлась. Я посмотрела на скалы и увидела прорезавшее горы длинное ущелье. Оно было примерно в четыре мили длиной и навербую в милю шириной, и над ним со всех сторон нависали уступы. По склонам кренились деревья, сосны и заносчивые лиственницы. Во впадине росла трава, и там располагались пастбища, где будут пастись бурые короны и маленькие дикие овцы. На восточной стороне обрушивался, подымая тучу брызг, водопад, а также клубились облака дыма над блеском густых скоплений бивачных костров, окружавших кожаные шатры.

Спуск в черной ночи оказался трудным и коварным. Люди ругались, лошади спотыкались, а мелкие твари шмыгали прочь, поблескивая яркими глазами.

Все ближе и ближе пятно костра, запах пищи, скученности и замкнутости. Казалось, что теперь пути назад нет.

Дорога расширилась. Мы поехали по ровной земле.

Дарак спрыгнул с коня, и разбойники последовали его примеру. Подошли парни и забрали их лошадей в загоны у склона, но коня Дарака увели в какое-то иное место. Все вокруг дрожало в свете костров, неустойчивое и неопределенное.

Я по-прежнему сидела на муле, ожидая.

Дарак внезапно повернулся и подошел ко мне.

Я бросила взгляд на его лицо, но оно постоянно менялось в неверном свете. Я не могла уловить, что говорили мне его глаза или выражение лица. – Тебе поставят шатер вон там, около водопада. Я пришлю девушку позаботиться о твоих надобностях – своего рода служанку, но она не будет особо распространяться об этом. Если тебе что-нибудь потребуется, дай мне знать. Ты вольна здесь делать все, что хочешь.

– Да ну? – мягко произнесла я.

Его узкие глаза раскрылись еще больше, пока не превратились в сверкающие белки.

– Да.

Между нами повисло молчание, невзирая на шум вокруг. Затем он сказал:

– Меня ждет работа, нужно многое сделать. Сама понимаешь.

Он повернулся и пошел прочь. Из зарева перед ним появилась высокая стройная женщина с тучей черных волос. Когда они встретились, у него и у нее на руках сверкнули кольца. Он поцеловал ее прямо у меня на глазах. Казалась, не существовало никакой логической причины, почему бы ему этого не сделать.

Затем она увела его в шатер с нарисованными на нем голубиными глазами.

Я соскользнула с мула, и беспокойные взгляды разбойников метнулись в мою сторону, головы поворачивались, когда я шла мимо в темноту, в то время как позади всех нас продолжалось неощутимое горение в небе.

Глава 2

Итак, я могла делать все, что хочу.

Эта славная свобода, дарованная мне королем, обрушилась на мою душу, словно тяжкий груз. Он привез меня сюда – из собственного любопытства – и теперь, теряя интерес, вручил мне эту странную вольную, которая ничего не значила на самом деле, так как узнав об их крепости, я сделалась их пленницей во всех смыслах слава; но в то же время значила очень много, потому что, даровав ее, он отступился от меня. Чего же тогда я ожидала? После этой ночи у меня снова пошли периоды забытья. Я лежала не двигаясь, как лежала прежде в деревенском храме, зачастую с открытыми глазами, в своеобразном трансе. Этим я напугала девицу, приносившую еду, угли и пресную воду. Она выбежала крича, что я окоченела, твердая и ледяная, как каменная глыба, и не дышу. Возможно, это была правдой, возможно, ей это померещилось, но после этого ни одна из женщин не заходила ко мне в шатер. Нельзя сказать, будто мне недоставало их общества или им моего. Они были расой диких сук, обособленной от других, как, полагаю, и все прочие породы женщин. Они дрались между собой за своих мужчин, но не выезжали потом сражаться бок о бок с этими мужчинами. Одевались они в половине случаев так же, как мужчины, но стряпали, штопали и рожали детей так рьяно, словно у них не было никакого иного назначения, кроме как быть самкой и подчиненной. У них имелись свои тайны, и что-то во мне съеживалось от их блистательной глупости и оседлого очарования их жизни.

Явились сны. Сияющие залы, дворы с их сложными мозаиками плит и фонтанами, теперь опустевшие. В огромном зале – статуя из черного мрамора, блестящего, как стекло. Просто одетый мужчина с уличными волосами и короткой бородой. Здесь не было того преследовавшего меня лица, которое я позже встретила в Дараке. Это был другой незнакомец.

Где находилось это место, руины моего дома? Я должна его найти. А я сидела здесь, в разбойничьем шатре.

Во мне поднимался молчаливый гнев на себя. Кусок нефрита лежал, холодя вне кожу, но моя жизнь пребывала во тьме.

Так проходил день за днем. Стан оказался в общем примерно таким, как я и представляла: усеянное коровами, овцами и козами пастбище, фруктовый сад – остатки какого-то старого хутора, ныне лежащего в руинах, в южном конце ущелья. От него же остались виноградные лозы и несколько грядок овощей. Это хозяйство было заботой женщин. Мужчины же охотились, когда не уезжали по другим делам, и привозили дымящиеся окровавленные туши с поникшими головами.

В ущелье жило много людей, и оно было рассадником склок и ссор. Отголоски их доходили и до меня – просьбы о любовных напитках и смертельных отравах, которые не удовлетворялись. Что же касается их больных, то когда они верили, что я могу им помочь, мне это, похоже, удавалось. В противном случае я была бессильна. Это заставляло меня бояться. Я была в их среде отверженной. В конце концов они набросятся на меня и разорвут на части, как стая собак разрывает на части хромую собаку, когда та падает. У меня уже появились враги – девица, у которой я отняла нефрит, разбойник, которого я пнула по гениталиям, а теперь и многие другие, рассерженные, что я не навела по их наветам порчу. Дарак не обращал на это внимания. Далеко от нас шла война – за горами, за равнинами, горным кольцом и широкой рекой, в регионах южной пустыни, великие древние города которой по-прежнему стояли словно монолиты. Земля эта была для разбойников чуть ли не другой планетой, но она снабжала добычей. На юг шел караван, набитый военным снаряжением, бронзой, железом и золотом. Дарак захватывал все это, а потом обменивал в розницу степным племенам, приобретавшим вооружение для собственных менее крупных сражений. Или, возможно, сам ехал на юг (он уже дважды проделывал это), и заявлялся в горные городки, выдавая себя за купца, чтобы продать там товары и доспехи.

О планах его я знала мало. Как подобало моему положению женщины, я ловила кое-какие сплетни. Ночью, когда он лежал в синем шатре, я подслушивала у костров; днем обрывки слухов долетали до меня, когда я проходила по ущелью из конца в конец и обратно.

Было одно возвышенное место неподалеку от начала водопада, куда я, бывало, забиралась и сидела там часами. Деревья здесь, напоенные водой мелких ручейков и каналов, вырастали толстыми и темно-зелеными. Остро и сладко пахло сосновой смолой и разными пробившимися сквозь почву цветами. Белые колокольчики росли среди валунов, а по мере приближения к ручью сменялись красными и голубыми. Некоторые цветы росли и в самой воде, похожие на тонкие лавандовые пузыри; они твердели и становились пурпурными на противоположной стороне, где стояли, прислонясь друг к другу, горки камней. От падающих брызг над этим местом подымались легкие пары воды. В дневную жару они освежали. Иногда я спала здесь, радуясь возможности сбежать из тюрьмы моего раскрашенного шатра к другой, более совершенной уединенности, так как сюда, похоже, никто не забредал. Ниже, где водопад образовал круглый бассейн, женщины приходили за водой или умыться. Я ясно видела их, маленьких, как куклы, и иногда до меня долетали обрывки слов, всегда приглушенных ревом воды. Еще ниже я могла разглядеть все ущелье, шатры, животных, людей Дарака, борющихся и стреляющих по мишеням, сдирающих с убитых животных шкуры на кожу. Со склона все выглядело достаточно невинным и домашним, возможно потому, что я больше не была частью всего этого. Я видела Дарака, крошечного и хрупкого, как насекомое, идущего на конское пастбища и берущего своего вороного или его белого товарища и скачущего на них, кружа и прыгая, подымал их на дыбы, кувыркаясь и опускаясь на уверенные ноги. Дарак – бродяга и артист, бахвал, нуждавшийся в восхищении, как в еде, и все же, казалось, понимавший что к чему. Я видела его и ближе, когда он въезжал на конское пастбище со смеющимся лицом, по-мальчишески открытым, но когда он после выходил под аплодисменты и приветственные крики, это выражение исчезало.

Посреди ночи у моего шатра все вопила и вопила какая-то женщина.

Я поднялась, откинула полог. Две девицы, одна со смоляным факелом, который опалил мне глаза своим резким светом. Лица их были осунувшимися и несколько раздраженными. Третью женщину держал на руках рослый темнокожий мужчина, один из «капитанов» Дарака, как я давно догадывалась. В данный момент ее тело выгибалось дугой и напрягалось, а руки сжались в кулаки.

– Что случилось? – спросила я их.

Девица без факела шагнула вперед, и я ясно разглядела ее лицо. Она смотрела не в глаза, а на мою шею, где, как она правильно угадала, висел отнятый мной у нее нефрит. Шуллат. – Илка рожает ребенка от Дарака, и роды идут тяжело. Мы пришли, чтобы ты навела на нее чары и спасла ее ребенка.

Говорила она презрительным тоном и открыла рот, чтобы сказать еще что-то, по тут снова начались вопли.

Разбойник, державший ту, которую назвали Илкой, свирепо рявкнул:

– Не дергайся, проклятая брыкливая кобыла.

– Принеси ее в шатер, – распорядилась я.

Он нагнулся под пологом и уложил все еще изгибающуюся дугой и воющую девицу на мою постель из ковров. Я посмотрела на нее: живот у нее был почти плоский.

– Рожает? – переспросила я. – Сколько она его вынашивала?

– Пять месяцев, – отрезала Шуллат. Илка явно мучилась, почти теряла сознание, кроме тех случаев, когда схватки вызывались автоматически.

– Я скажу ей, – заговорила другая женщина, – у нее выкидыш, а не роды.

– Где Дарак? – спросила я.

– Уехал.

Не знаю, зачем я спросила. У меня было смутное ощущение, что некоторые из этих мук должны были обрушиться и на него, повинного в них. Но будь он и стане, его ждал бы шатер с нарисованными голубыми глазами или какой-нибудь другой.

Я склонилась над Илкой и не знала, чем я могу ей помочь. Глаза ее широко раскрылись от боли и страха, и я была еще одной тенью, вьющейся вокруг ее страданий, куда мне не было доступа. Она не испытывала никакой веры в ведьму.

– Разве у вас нет повитухи? – спросила я.

– Нет, – презрительно скривилась Шуллат. – Я не могу помочь этой девушке.

Шуллат торжествовала.

– Не можешь ей помочь? Зачем же тогда Дарак привез тебя сюда есть наше мясо, пить наше питье и разгуливать где взбредет в голову по нашему дому?

Илка пронзительно закричала.

Я опустилась рядом с ней на колени. На землю стекала кровь. Я не знала, что делать. Положив руку на лоб девушки, я заглянула ей в глаза. Сперва не возникало никакого контакта, но затем, через некоторое время, между нами что-то шевельнулось. Мне удалось проникнуть в ее глаза, в ее рассудок и охладить разгоряченный болью мозг. – Никакой боли больше нет, – прошептала я.

– Что? – вскинулась позади меня Шуллат, вытягивая шею поближе к нам.

Но лицо девушки расслаблялось, а ее тело, изогнувшееся в новом спазме, выпрямилось. Она улыбнулась.

Другая женщина воскликнула:

– Ты спасла ее!

Но это было не так; ни у нее, ни у меня не хватило веры для спасения.

Я просто держала ее, неподвижную и спокойную, шепча о прекрасных вещах, и миром наполнилась душа ее до самых глубин. Через некоторое время глаза ее постепенно закрылись. Она сделалась деревянной и очень холодной.

Я встала. Мужчина уже ушел. Роды и их сложности были не по его части, и он не хотел иметь к ним никакого касательства. Обе девицы были все еще тут, но суетилась, истекая ядом, только Шуллат. Другая помалкивала в благоговейном ужасе перед этой тихой, безропотной смертью.

– Ты убила ее, – обвинила Шуллат. Я стояла и смотрела не нее. Отвечать было ни к чему.

– Ты убила ее, – повторила она. – Ты навеяла ей ведьмин сон, и у нее не осталось никакой воли к борьбе! Она не могла чувствовать, как рвется на волю ребенок – ребенок Дарака. Илку убила ты, и ребенка Дарака убила ты – зачем, ведьма? Что заставляет тебя так завидовать его подаркам?

В сумрак шатра проник Карраказ. Зло явится ко мне, и я приму его с радостью. То, что я сделала, помогая исходившей криком девушке, и считала благословением для нее в этой безнадежной муке – не было ли это всего лишь самообманом? Выжила ли бы она – предоставь я ей обороняться в одиночку? У меня, как инстинктивно догадывалась Шуллат, имелись свои мотивы. Черноволосая девица из шатра с нарисованными голубыми глазами – как легко было бы избавиться от нее. Какой-нибудь напиток, какая-нибудь мазь, даже благовония. Мои познания в ядах и коварство томились в ожидании.

– Забери Илку, – велела я Шуллат и другой девице, – я сделала для нее все, что в моих силах, но ваша богиня родов не хотела появления еще одного ребенка в разбойничьем стане. Когда вернется Дарак, сообщите ему. Если у вас есть жалобы на меня, я отвечу на них ему, а не вам. Здесь он вождь, а вы – ничто.

Этот психологический прием сработал достаточно хорошо. Мысль о Мужчине, Вожде, и ей самой, женщине, которая была никем-ничем-и-звать-никак, заставила ее присмиреть. Она нахмурилась. Ее темные глаза моргнули в пылании факела. Другая направилась к выходу и кого-то позвала. Вошла еще одна женщина, постарше, с безучастным лицом. Эта троица общими усилиями подняла тело Илки. Теперь оно ничего не стоило, и ни один мужчина не понес бы его.

Кровь впиталась в ковры. Я подняла их, выкинула наружу и увидела при слабом свете луны женщин, шмыгавших между шатрами, словно маленькие крысы в тенях. Шепотки: «Илка умерла!». Шуллат объяснит, что ее убила ведьма. Значит, это время пришло.

Глава 3

Дарак не возвращался три дня. Я не знала, где он был, но догадывалась, что ниже в горах, поближе к проезжим дорогам, где размещаются главные посты его королевства, и наверное его ждало там дело. В эти дни ко мне никто не приближался. Никакой еды, питья или углей для тепла – но меня это не особенно волновало. Когда я спустилась к круглому водоему за водой, группа женщин там попятилась и уставилась на меня, враждебная, но побаивающаяся. Им не терпелось забросать меня камнями и избить голыми руками. Скоро они наберутся смелости сделать это.

На третий день явился один разбойник и сказал, что собирается переместить мой шатер повыше, подальше от других. Выглядел он слегка смущенным, так как этот визит был работой женщин, и ему неловко было находиться под их влиянием. Тем не менее, мужчины вовсе не симпатизировали мне. Их радовало, что нарыв наконец прорвался, и я буду убрана с дороги. Три разбойника переместили мой шатер и установили его за лошадиным загоном на возвышенной голой скале. Отсюда остальные жилища казались ночью роем маленьких, ярких и беспокойных светляков. Вскоре я покинула шатер и отправилась жить в то найденное мной цветочное место, куда, похоже, не забредал никто из них, и где воды имелось в избытке. Я нашла здесь и ягоды за ручьями меж камней, прислоненных друг к другу, и пригоршнями жевала горьковатую траву – и мне этого хватало.

Казалось, мне будет легко сбежать от них. Я могла уйти ночью, вверх по крутой дороге, которая была единственным известным мне безопасным путем из ущелья. Часовых наверняка я сумею миновать; я теперь достаточно натренировалась ходить бесшумно. Но должен был вернуться Дарак, а с ним – мое испытание, поэтому мысль о бегстве больше не тревожила меня.

И я увидела, как он вернулся. Одной неумытой зарей, когда в небе еще ярко горели звезды, в стан въехала группа людей, но не с дороги, а из какого-то прохода в стене ущелья на южном конце. Всадники миновали развалины хутора, сады и находились примерно в миле от шатров, когда из них высыпали мужчины и женщины и побежали навстречу через пастбище.

Дарак остановился. Он слушал, что они говорят. Мне показалось, что он смеется. Затем он поехал дальше, и они разбежались прочь. В стан он въехал очень быстро, и я могла определить, что он рассержен – маленький черный муравей на черном муравье-лошаденке. Рассержен, конечно, на меня. Рассержен, что такие пустяки мешают его планам.

Потом было новое совещание. Он ел, сидя перед собственным большим шатром, и женщины приносили ему еду и пиво в круглых глиняных кувшинах – заодно с жалобами на меня. Истерия совершенно не соответствовала масштабам события, но у них в природе заложено набрасываться на непохожих. Все должны быть овцами.

Наконец он встал и дал какому-то разбойнику пощечину. Этот, должно быть, оскорбил самого Дарака. Когда обидчик рухнул на землю, Дарак повернулся и направился к моему одиноко стоящему на скале шатру. Я едва сдержала смех, наблюдая, как он вошел, а затем снова появился и свирепо замахал руками, и его люди разбежались по ущелью во всех направлениях искать меня. Но сердце мое начало гулко стучать потому, что он направился к водопаду и стал взбираться по скалистому склону, словно чувствовал, где я должна быть.

Я следила за его подъемом: сперва такой далекий от меня, он становился все более и более близким, все более реальным и угрожающим. Внизу у водоема он остановился, посмотрел по сторонам, потом вверх. Меня он не увидел. Нахмурился и снова продолжил восхождение.

Я присела у прислоненных друг к другу камней и положила на них ладонь, так как нарастала жестокая дневная жара, а они были все еще прохладными, твердыми и надежными. Я задрожала, у меня екнуло сердце, и я жалела, что не страх был тому причиной.

Я слышала его шаги по камням, по воде. Дважды он останавливался, а потом опять двигался дальше.

Затем он свернул с тропы и вырос передо мной на фоне густеющего на восходе неба. На этом светлом фоне он выглядел темным, но я вполне различала его лицо.

Он посмотрел на меня и хрипло произнес:

– Ну конечно. Где ж ты еще могла быть?

Он шел вдоль края мелких ручьев, но не пересекал их.

– Здесь ты находишь покой, не так ли? – сказал он.

В его голосе и выражении лица было нечто, от чего что-то во мне съежилось. Я ничего не сказала. Казалось, я тонула в его присутствии, но тут уж было ничего не поделать.

– Они говорят, – он ткнул большим пальцем в сторону ущелья, – что ты убила какую-то девчонку потому, что та носила от меня ребенка. Вызвала снадобьем выкидыш, а потом опоила ее и дала ей умереть.

Говорить, казалось, не было смысла, но он явно ждал ответа.

– Нет, – ответила я.

– Нет, – повторил он. – Конечно же «нет». Зачем тебе это делать? Шуллат говорит о тебе так, словно ты женщина, с женскими чувствами и злобой, но ты холодна как речная глина. Возможно, в тебе есть порочность, но не такая заурядная, как ревность. Кроме того, богиня, боги принимают только необходимое. Если им нужно, они берут не спрашивая.

Я почувствовала потребность ухватиться за эту фразу, циничную и все же куда более глубокую, чем тот смысл, который он в нее вкладывал. Но на это не нашлось времени.

– Сам толком не понимаю, зачем я привез тебя сюда. Заболеют овцы и коровы – и это припишут тебе. Они не будут довольны, пока ты не исчезнешь. – Тогда я уйду, – сказала я.

– О нет, это не так-то просто, богиня. Ты знаешь, где наша крепость. Когда я говорю «исчезнешь», то имею в виду исчезнешь с глаз людских под землей со стрелой в сердце или со сломанной шеей. Впрочем, – добавил он, – если я отрежу тебе язык и пальцы…

– Нет! – выкрикнул визгливый голос. – Убей ее! Твои люди тоже желают ее смерти, Дарак.

Позади Дарака возник женский силуэт, говоривший голосим Шуллат. Дарак полуобернулся.

– Кто тебя просил следовать за мной, Шуллат? Только не я.

– Я знала, что она будет здесь – вместе с Камнями – и знала, что ты не сделаешь того, о чем мы просили – убить и сжечь ее, и избавить нас от ее грязного проклятья.

Я встала, и кровь заиграла у меня в жилах. Меня должны умертвить и сжечь, потому что так потребовала эта сука. Я шагнула через ручей, и она внезапно бросилась на меня с ножом в руке. На этот раз настал ее черед проявить проворство. Лезвие рассекло мне плечо, и кровь быстро окрасила воду, словно вино, превращая лавандовые цветы в пурпурные, а розовые – в алые. Я схватила ее руками за горло, упершись коленом ей в бок. Дура, она могла бы оттолкнуть меня тысячью разных способов, но она снова пырнула меня ножом в руку, и под воздействием боли я толкнула ее тело в одну сторону, а голову – в другую, переломив ей шею.

Все произошло слишком быстро, чтобы подумать: «А дарую-то я Смерть!» Импульс шел из глубины моего «Я», безудержный и неодолимый.

Она лежала в цветах, и моя кровь капала ей на лицо.

– Ты никогда не дерешься как женщина, – услышала я слова Дарака. – Ей бы лучше помнить об этом.

Я почувствовала тошноту, но сказала:

– Она выше меня ростом и весит больше, но огонь – великий уравнитель. Унеси ее тело немного подальше вниз, а потом сожги его. Покажи им, что осталось, а я пойду своей дорогой. Не бойся, что я выдам это место. Сделав это, я ничего не выиграю.

– Ты, – только и произнес он.

Его рука легла мне на плечо. Он развернул меня лицом к себе, и его глаза заглянули в мои сквозь прорези шайрина.

– Я не вижу тебя, – сказал он. – Что ты ощущаешь теперь, когда ты убила? Ничего?

Его рука соскользнула с моего плеча на левую мою грудь, и сердце под ней екнуло, готовое выпрыгнуть и лечь ему на ладонь. Затем его рука съехала прочь. Лицо его сделалось напряженным и сосредоточенным.

– Послушай меня, – сказал он. – Я отнесу ее вниз к водопаду. Неподалеку оттуда есть место, которое мы используем для этого. Я сожгу ее. И покажу им. Но ты останешься здесь. Если они поймают тебя на дороге, то накинутся на тебя как стая волков. Не беспокойся – сюда они не придут за тобой.

Он показал на прислоненные друг к другу камни за ручьем.

– Это место, – небрежно сообщил он, – алтарь для жертвоприношений, древний, как само ущелье. Поговаривают, что какой-то там черный бог все еще обитает здесь, но это сказки для малых детей. Твое счастье, что ты выбрала это место. Или, возможно, услышала из разговоров. – Значит, я жду здесь. Что потом?

– Сегодня ночью мы поедем на юг. Ты отправишься с нами.

– И ты отпустишь меня на волю, когда мы удалимся отсюда?

Он поднял с земли Шуллат. Ее вывернутая голова покачивалась у него за плечом. Он усмехнулся мне суровой и белоснежной от показавшихся зубов усмешкой.

– Нет. Я не отпущу тебя на волю, богиня – женщина, дерущаяся как мужчина.

Он повернулся, спустился по тропе и исчез.

Я ждала. День сделался красным как кровь, или таким он казался мне, когда я лежала в цветах у ручьев: алые колокольчики, покачиваясь, задевали мне веки. Я теперь боялась, сознавая, что я убила и меня это мало тронуло. Я чувствовала себя виноватой в отсутствии чувства вины. Карраказ и зло уже пришли ко мне. Я подумала: «ПРОБЕГИ МЕЖДУ ШАТРОВ, И ТЕБЯ УБЬЮТ, И ПОКОНЧИ СО ВСЕМ ЭТИМ». Облака надо мной приняли форму Ножа Легкой Смерти.

Но я была жива, пока ждала его.

Я даже не уловила запаха дыма, и не услышала, как они приходили посмотреть сожженную, хотя они приходили. Приходили.

Он коснулся моего плеча, и я вздрогнула как от ожога. Это сон, подумала я, но он смотрел на меня странным взглядом. Не заметил ли Дарак моего недвижного и бездыханного оцепенения? Было прохладно и сумеречно.

– Вставай, – предложил он. – И надень вот это.

Около меня лежала на траве куча одежды – мужской, но достаточно маленькой, чтобы подойти мне.

Я повернулась спиной, чтобы раздеться, ибо надо было нагой предстать перед ним.

– Где ты нашел эти вещи?

– У одного мальчика, – ответил он.

Сапоги натирали мне икры, кожаный пояс так и врезался в талию. У этого мальчика, должно быть, были маленькие стопы и вдобавок девичья талия – дырочки на поясе тянулись по всему ремню. Наверное, Дарак и раньше позволял женщинам ездить с ним. И все же никаких сомнений не возникало насчет того, что одежда эта мужская – особые ножны с грузом колючих ножей, паховый щиток под краем туники.

– Подверни-ка на минутку рубашку, – внезапно попросил он. – Я принес мазь для порезов, оставленных тебе Шуллат. – Не нужно, – отказалась я.

Раздраженный моей неуместной, по его мнению, скромностью, он подошел и грубо оттянул рубашку с плеча, предплечья и груди. Уже темнело, я не могла разглядеть его лица. Но услышала, как он резко втянул в себя воздух. И прикоснулся к бледно-лиловым шрамам нервными пальцами, словно моя кожа была слишком горячей и могла обжечь его.

– Быстро ты исцеляешься, – заметил он.

Его пальцы прикоснулись к нефриту.

– Когда будешь готова, – сказал он, – спустимся вниз.

– Подожди, – остановила его я. – Сколько человек отправится с тобой?

Если они увидят меня, то сразу узнают.

– Большинство из них прибыло из другого места. А те, что из ущелья, равнодушны и к тебе, и к твоим чарам. Травлю затеяли женщины и получили свою жертву. Они подумают, что со мной отправилась Шуллат. Он повернулся, и я последовала за ним через ледяную воду, меж цветов и дальше до незнакомого мне поворота, уходившего, петляя, в скалу, туда, где, казалось, не было никакого прохода.

Темнота и струящаяся по камню вода, а потом звездный свет, поросшие вереском склоны, топот и ржание лошадей, и поджидающие разбойники.

Дарак повернул меня направо. Какой-то разбойник подвел вороного конька, на которого я теперь, не стесненная юбкой, могла сесть и поехать как полагается. Дарак вскочил в седло и уже съезжал по склону. Я пристроилась к другим, чувствуя себя такой же безликой, как они. Откинув с головы капюшон плаща, я дала прохладному ветру развивать мои волосы. Теперь не имело значения, видят они меня или нет.

Я плыла по течению. Оно несло меня. Необходимость думать и решать, казалось, отпала.

Сквозь смутные очертания тел я увидела Дарака и не сводила с него глаз. Теперь я была в его руках, и какие бы ни ждали меня унижения, несчастья или удовольствия, они должны исходить от него. В то время мне этого было достаточно.

Глава 4

Мы ехали сквозь безлунную ночь, пробираясь в темноте от одного поста к другому. Когда небо стало бледнеть, начали раздаваться первые звериные и птичьи крики, и часовые пропускали нас дальше. Проезжая теперь по невысоким горам, я различила на западе большие лесные просторы. За последними горами горизонт был чист: ничего, кроме неба. Плоское пространство. Равнина?

Мы направились к ближнему лесу. К рассвету мы уже были в новом стане. Через него протекала, плеща на серых камнях, небольшая речушка. В напоенном влагой воздухе – знакомые запахи дыма, пищи, животных, кожаных шатров и человека.

Меня удивило, что Дарак привел так мало людей из стана в ущелье. Теперь я начала понимать, что этот заповедник тоже его, и вероятно, имелись и другие. Пока он пребывал в разъездах, порядок среди обывателей станов поддерживали его «капитаны». Странно, что Дарак полагался на их преданность, но наверное у него имелись для этого веские причины, или же он принял меры предосторожности против любого мятежа. Среди них, кажется, никогда не возникало никаких сомнений в руководстве и никаких разногласий. Всадники вокруг меня рассеялись, и первым исчез Дарак. Он вызволил меня из опасности, но сделав это, снова забросил. Теперь появятся новые опасности, но это, казалось, не имело большого значения. Я спешилась и оставила коня пастись, радуясь возможности размять затекшие от езды ноги. В разбойничьей одежде я чувствовала себя легко и непринужденно, она меня не стесняла. Ноги мои были свободны, несмотря на жмущие сапоги; броская коричнево-желтая шелковая рубашка со слегка истрепанным золотым шитьем и кисточками, приталенная туника, бывшая не более чего кожаной накидкой, оставлявшей ноги свободными, и все остальные детали и украшения казались свежими и яркими после темно-красных и черных тонов, к которым меня обязывали культовые потребности людей. А теперь стесненность создавала только маска, шайрин, но тут уж ничего нельзя было поделать.

Я пошла по берегу речки, чтобы быть подальше от шатров, и вышла к большим влажным камням, покрытым зеленой шубой мха. Я остановилась, прислушиваясь к журчанью воды, когда в нескольких ярдах позади меня раздался пронзительный свист.

– Имма! – окликнул кто-то. Среди разбойников это было оскорбительное прозвище, означавшее «пигалица».

Я обернулась. За мной следовало трое-четверо человек, ступая бесшумно, как кошки. Они страшно усмехались. Грозные, но без недоброжелательства.

– Так кто же ты? – спросил самый рослый черный мужчина с вышитыми на полах туники, несомненно чьей-то преданной женской рукой, змеями.

– Глир говорит, что ты мальчик, а Маггур говорит, что ты девушка, – вставил другой, с золотыми серьгами в ушах.

– А я думаю, в тебе есть малость от обоих, – добавил третий, самый маленький.

Четвертый – теперь я разглядела, что их четверо – праздно ковырял в зубах, прислонясь к одному из больших камней и предоставляя острить своим друзьям.

Ситуация казалась тревожной. Возможно, они захотят выяснить истину собственноручно; при всех улыбках на темных лицах – глаза их были холодными. Они тоже не любили странностей в своей среде.

Я знала, кого они уважали, и поэтому сказала:

– Кто ни есть – я здесь с Дараком.

Их лица слегка изменились, сделались менее дружелюбными, но и менее грозными.

Затем красивый черный великан медленно повернулся на оси своих ножищ и шутливо отвесил затрещину молчаливому.

– Нет, Глир, ты не прав. Голос девичий. И груди тоже девичьи. Кроме того, Дарак никогда не тяготел к мальчикам.

Разбойник с золотыми серьгами провел ладонью вверх-вниз перед лицом.

– Зачем это?

Он имел в виду шайрин степных племен, который я носила.

– Я – женщина степного племени, – соврала я. – Свое лицо я могу показывать только своему повелителю. А не то умру.

Я слышала, что носительницам шайрина внушали это, дабы помочь им сохранять скромность.

Черный – Маггур – сочувственно поцокал языком и присел на валун. Другие присоединились к нему, за исключением Глира, который бесшумно слинял. Я не понимала их интереса, но между нами, казалось, возникло что то общее, и я не удалилась.

– Скажи нам, девочка, Дарак не шепнул тебе ночью на ушко о своих планах?

– Нет.

– Очень жаль.

Их плечи дернулись, но они остались сидеть. Это было странно, очень странно. Я пристально посмотрела на них, и они, казалось, чего-то ждали – какого-то исходящего от меня сигнала. Я медленно смерила их взглядом: рослого; того, что с золотыми серьгами; маленького, живого и подвижного на вид. Мускулы у них на руках и ногах так и играли. Их взгляды устремились куда угодно – только не на меня, и я внезапно поняла, что это я завлекла их сюда и я держала их здесь, хоть и не ведала зачем.

– Ну? – произнесла я.

Из взгляды вернулись ко мне: три пса, ждущие команды. Я увидела висевший на плече у златосережного лук.

– Насколько далеко ты можешь выстрелить? – спросила я.

Он снял лук, вставил в тетиву стрелу и выбрал молодое деревце подальше на берегу, вниз по течению. Стрела рванулась, полетела и попала в цель. Его знали Гилт, а другого Кел.

Это превратилось в состязание, Кел сбегал и нашел деревянную мишень, и они поиграли с ней, стреляя хорошо или посредственно, а иногда и вообще промахиваясь, и ругались. Одну стрелу подхватило ветром и унесло в гущу папоротника на другом берегу.

– Пусть себе пропадает, – махнул на нее рукой Гилт.

Это меня удивило. Стрелы никогда не выпускались просто так на волю, и их не оставляли валяться.

Они выглядели встревоженными. Я перешла через речку, ступая по омываемым течением валунам, и выдернула стрелу. Сквозь дыры в зеленых перьях папоротника я увидела небольшую горку прислоненных друг к другу камней. Я повернулась обратно и уставилась на троицу. Они смотрели на меня, побледнев, слегка остекленевшими глазами.

Еще одно злое место, к которому меня потянуло, чтобы получить здесь то, чего хотела, сама не зная о том – королевских телохранителей принцессы знатного рода. Я задрожала. Переломив обеими руками стрелу, я бросила ее в воду, где течение медленно унесло ее прочь.

Я перешла реку и пошла к шатрам. Они тронулись за мной. Кел – бегом, так как он задержался, чтобы снять с дерева мишень.

Бивачные костры уже горели. Шипело поджаривающееся мясо, готовилась уже знакомая мне каша из орехов и меда. Я остановилась и зачерпнула чашей немного коричневого варева, и мужчина, свежевавший шкуру, живо повернулся ко мне, прервав свое занятие:

– Эй ты, убери лапы…

Большой кулак Маггура метнулся вперед, словно черный питон. Удар был легким, но разбойник упал и лежал, постанывая.

Я съела кашу стоя, а Маггур, Гилт и Кел стояли вокруг меня, чувствуя себя вполне непринужденно после такого поворота дела, болтая между собой и не удостаивая внимания жертву.

Подошла женщина, склонилась над своим мужчиной и со страхом посмотрела на Маггура.

Теперь я буду в безопасности, и мне ничего больше не нужно. В животе у меня начались боли.

Именно маленький Кел назвал меня первым Иммой. Теперь они все называли меня так, но звучало это по новому. Как уступка с моей стороны – и они это знали. Я была их госпожой. Они будут защищать меня даже от самого Дарака, хотя они ни за что не признались бы в этом. А так они шествовали за мной, а я старалась по возможности никогда не выводить их из себя. Если другие разбойники спрашивали их, чего ради они вьются вокруг меня, словно пчелы вокруг горшка с медом, они отвечали, что я – женщина Дарака и вдобавок нечто особенное, целительница и прорицательница, в чьих жилах течет священная кровь – сам вождь велел им охранять меня. У них были свои девушки, что правда, то правда, ревнивые и любопытные, но Маггур позаботился о том, чтобы с их стороны не поступало никаких оскорблений или неприятностей. Что же касается Дарака, то в течение пяти дней нашего пребывания в лесном стане он был занят со своими капитанами в большом черном шатре, и я ни разу не видела его. Однако пришел клочок бумаги с его каракулями. Я слегка удивилась, что он умеет писать, но слова были корявыми и написаны с ошибками. Записка гласила: «БОГИНЯ ВЗЯЛА НЕ СПРАШИВАЯ». Я почувствовала, что между нами возникло понимание, или скорее, что он понимал меня больше, чем я сама. Я все еще боялась того, что сделала.

Но те дни были насыщенными – впервые с тех пор, как я вышла из недр горы. Ибо я обрела свою стражу и заставила их обучить меня кое-чему из их искусства в обращении с ножами и луками. Устраивались скачки на диких бурых лошадях, которых они ловили в лесу, а потом отпускали – после примерно часа чреватой синяками забавы. Это было хорошее время. Я могла выкинуть из головы все сомнения и тревоги и думать только о движениях моих рук и ног и о том, достаточно ли далеко мог рассчитывать мой глаз. Все трое были очень довольны мной и горды. Если уж они и находились во власти женщины – а так оно и было, хотя признаваться в этом даже самим себе они не рисковали – то пусть это будет женщина, способная драться, прыгать и бегать ничуть не хуже их.

Училась я быстро, усваивала четко и хорошо. Умение дремало во мне, в моих снах и воспоминаниях. Среди мраморных дворов, где теперь грелись на солнце ящерицы. Мужчины и женщины не были отдельными кланами, как в ныне окружающем меня мире. Хотя я была намного меньше и тоньше, чем даже низкорослый Кел, длинным железным ножом я все ж умела махать не хуже Маггура, и все, что он мог сломать, я могла согнуть. И я держалась на диких лошадях намного дольше Маггура, которого они сбрасывали быстрее, несмотря на его солидный вес. Я была тогда Дараком, и толпа собиралась, приветствуя меня криками, а Маггур потом, усмехаясь, шел рядом со мной, а Кел распевал песню.

Как странно: они называли меня Иммой ради своего душевного спокойствия и того же спокойствия ради мнили меня принцем и мужчиной.

А затем пришла ночь пятого дня, и я лежала в своем собственном шатре – куске шкуры, сооруженной для меня Маггуром – и услышала снаружи сердитое кряканье и бранные крики. Откинув полог шатра, я увидела в звездном свете прожигающих друг друга взглядами Маггура и Дарака. До этой минуты я и не подозревала, что Маггур, Кел и Гилт поочередно охраняют мой сон.

– Богиня, прикажи этому олуху убраться с моей дороги, пока я не выпотрошил его как рыбу, – прорычал Дарак.

Маггур, казалось, опомнился. Он посторонился и что то пробурчал.

– Маггур подумал, что ты – тот, кто приходил раньше и пытался отнять у него его женщину, – соврала я, и ложь вызвала ощущение сладости на языке, ибо я увидела, насколько моим стал Маггур, а это означало безопасность при всех моих сомнениях.

Дарак выругался и широким шагом прошел мимо разбойника, мимо меня, ко мне в шатер.

Я кивнула Маггуру и тоже вошла, дав пологу упасть на место.

Для меня под этой шкурой места хватало, но для Дарака оказалось маловато. Он скорчился, и когда я села лицом к нему, сказал:

– Когда я был так близко в последний раз, ты огрела меня камнем. Мое сердце, всегда вскакивающее как собачонка, когда он бывал рядом со мной, забилось сильнее. Я вспомнила его лежащим в пепле, с закрытыми глазами и беззащитным лицом и как я убежала от него.

– Завтра, – сказал он, глядя мне в глаза, – мы поедем к Речной дороге. По этому пути последует караван в Анкурум.

– Анкурум? – переспросила я. Название казалось одновременно и чужим и знакомым.

– По ту сторону Степей, в низине Горного Кольца, большой торговый центр, один из многих, где древние города за Горами и Водой покупают военное снаряжение. Не буду тебе всего рассказывать, но караван этот – мой. Или будет моим. Ты поедешь с нами.

– Почему? Я думала, женщины остаются дома.

– Женщины. Не забывай, ты – богиня. Я слышал, чему тебя нынче научил чернокожий. Остальному тебя научу я.

Глаза его сверкали в темноте шатра. Маленькая жаровня, где дымились угли, почти не давала света, и все же я, казалось, очень ясно его видела. Наши взгляды встретились и растворились – один в другом. Прохладная ночь обжигала. Гудение насекомых в траве казалось шумным и пронзительным в огненно-хрустальной тишине.

– Вот и все, – сказал Дарак тихим и слегка невнятным голосом. Он не шевельнулся.

Я подумала о дне, когда он явился в храм и сшиб ширму, дне, когда я отняла у Шуллат нефрит. Подумала о ночи среди сгоревших лесов у озера, о первой ночи в ущелье, когда он ушел к высокой девице с тучей волос. Подумала о заре у ручьев, когда он сказал:

– Кроме того, богиня, боги принимают только необходимое. Если им нужно, они берут не спрашивая.

И я чувствовала, что именно он хотел сказать, но была не в состоянии понять это умом. Не оттягивали ли мы с самого начала неизбежное – бессмысленно и не нужно?

– Нет, Дарак, – сказала я, – это не все.

Его зубы сверкнули, но не в улыбке, а руки очень сильно схватили меня за плечи, сгребая в кулаки золотистую рубашку и разрывая ее, и срывая с меня. Он привлек меня к себе и припал ртом к моей груди, но я напомнила ему:

– У тебя есть для меня новая одежда, Дарак, если ты порвешь всю эту?

– Да, – пробормотал он. Он бегло коснулся маски. – Я оставлю тебе это, но больше ничего.

Он стянул с меня сапоги, тунику, пояс, все. Пряжка ремня звякнула о жаровню. Вслед за тем исчезла и его одежда с куда большим шумом. Я думала, что Маггур может в гневе ворваться в шатер, но вскоре все стихло, кроме насекомых и звуков нашего собственного дыхания.

Он был нетерпелив, но я заставила его немного подождать. Мне хотелось потрогать его тело – поджаро-мускулистое, как у льва, бронзовое и золотистое, с невероятно гладкой кожей за исключением тех мест, где бои оставили шрамы. Любовь к этому телу, которая делала меня прежде такой слабой во всем, теперь напрягла каждую мою клетку. Мои пальцы пробежались, слегка касаясь, и обхватили его обжигающий фаллос, и он повалил меня на спину руками более жестокими и уверенными, чем мои.

А затем дыхание с шипением вышло из него. Его прижатое к моему тело стало холоднее. Я держала его крепко.

– Нет, – заявила я. – Ты ожидал, что ваши богини будут скроены, как и прочие женщины?

По его телу прошла своего рода судорога, и, сдерживая смех, он выдохнул:

– По крайней мере у тебя есть то, что нужно для этого.

И больше мы ни о чем не говорили.

Насекомые продолжали жужжать в темноте, словно никогда и не переставали, хотя мы на время забыли о них и всем прочем, кроме себя.

– Кто ты? – внезапно спросил он.

Он лежал на мне, зарывшись в мои волосы.

– У меня не больше причин знать, чем у тебя, Дарак.

Не слушая меня, он продолжал:

– Женщина, но не женщина. И все же больше женщина, чем любая другая порода. И все же женщина, отличная от женщин. Богиня – да, наверное, я поверил в это. И потом, уезжая с Маккатта, я видел ночью красное облако над горой, и пришел к тебе в шатер спросить, знала ли ты – и увидел, как Крилл сплевывает змеиный яд, в то время как ты сидела – такая строгая и застывшая. И не была богиней. А потом Маккатт снова разверзся и прикончил их. Но ты… – он умолк. Теперь стало так темно, я чувствовала, что он поднялся и нагнулся надо мной, но не видела этого. Он коснулся моих бедер, живота, груди.

– Ты никогда раньше этого не делала, и откуда я знаю это – сплошная тайна, потому что не было ничего, что мужчине требуется прорывать. Девственница, и все же сведущая. Кто ты? – Его рука скользнула по горлу, по полосам, чтобы приоткрыть маску.

– Нет, – воспротивилась я – Дарак, ты снял все прочее, но сказал, что оставишь мне это.

Его руки покинули меня, а тело поднялось. Он встал, насколько позволял низкий шатер, и оделся.

– Дарак, – окликнула я, но он мне не ответил.

Он ушел во тьму, и будто не было никогда этого – первого раза.

Глава 5

Я почувствовала во сне близость ко мне Карраказа и усиленно старалась проснуться, но не могла. Сквозь овальную дверь я смотрела на мерцающий свет в каменной чаше алтаря, и он притягивал меня, поглощал меня – спасти могла только зеленая прохлада, а я не знала, где она. Мои руки поднялись к разбойничьему нефриту у меня на шее, но во сне он был черным, тусклым и бесполезным, как железо.

Огромная ручища легла мне на плечо и вытряхнула из этого кошмара.

– Маггур, – прошептала я.

– Почти заря, – сказал он. – Люди Дарака скоро выезжают к Речной дороге.

Моя нагота его, похоже, не смущала. Он держал ткань из переливающегося материала – зелено-пурпурно-красного цвета.

– Я приходил раньше, – объяснил он, – после того, как он ушел. – Он усмехнулся, показывая на порванную рубашку. – Достал новую – у женщины, Иммы, вроде тебя.

Дарак не пришел за мной. Ожидал ли он, что я восстану сама или захотел оставить меня в прошлом? Я оделась, а Маггур разобрал и свернул шатер. Снаружи нас ждали поблизости Кел и Гилт с лошаденками и моим вороным коньком, со всеми седельными сумками, упакованными и готовыми. Похоже, они устроили так, что я поеду в шайке Дарака со своей собственной свитой.

Я поехала впереди, Маггур на шаг сзади меня, а двое других за ним.

Вскоре я услышала, как бренчат доспехи других. Поляна, блестящая от росы, небольшая радость при первом намеке на день. Несколько голов обернулись посмотреть на нас.

– Женщина Дарака и ее мужчины, – сказали они.

Маггур усмехнулся.

Дарак оторвался от того, чем он там занимался, и кивнул мне. Вот и все. Подошел один разбойник и вручил мне длинный нож, который я заткнула за пояс. С лошадей других снимали колокольчики и бренчащие медальоны. Кел позаботился о наших, а Маггур упрятал их в одну из седельных сумок.

Я чуяла зарю.

Дарак вскочил на своего коня, поднял руку, и молчание стало еще более глубоким.

– А теперь слушайте. В полдень мы доберемся до брода. Караван пройдет через час-три после, в зависимости от быстроты их продвижения. Сигнал к нападению на него – волчий вой. До него – не шевелитесь, после него – пошевеливайтесь. Помните, другие по ту сторону брода. Гоните беглецов к ним. Убейте всех, начиная с охраны, но чтоб ни царапины на лошадях.

Он повернул коня и поехал в лес.

Мы последовали за ним.

Тогда казалось, нет ничего предосудительного в том, что мы сознательно едем убивать людей. Разбойники давно ожесточились и не думали об этом, а я презирала человеческую жизнь. И меня к тому же одолевали боль и гнев. Взошло солнце, раскрасив листья едко-зеленым цветом. Мы все время ехали вниз по склону, лес местами редел, оставляя нижние склоны обозримыми, хотя на более ровной местности видимость ухудшалась. Река, казалось, двигалась вместе с нами, иногда полыхая отраженным светом солнца, и всегда слышимая нами.

Мы добрались до брода, переправившись через реку незадолго до полудня.

Река перед нами изгибалась словно лук, сужаясь слева до точки. Сквозь завесу листвы и густого папоротника я разглядела широкий тракт – маршрут пути караванов, который вел к великой Южной дороге. Тракт обрывался на противоположном берегу и продолжался на этом берегу. В промежутке на мелководье торчали колья, показывавшие почерневшими делениями, насколько высоко стоит в реке вода. Брод достигал примерно двадцати футов в поперечнике.

Из обрывков разговоров в лесном стане я поняла, что это новое место нападения. Купцы привыкли сталкиваться с неприятелями дальше, там где тракт пересекался с Южной Дорогой. Здесь же они будут довольно спокойны, а внезапность – великая вещь. Но охранники у них были сильные и злобные – уж это мне Маггур сообщил.

– Те еще, – сказал Маггур, – в северных селах их с детства натаскивают. К пятнадцати годам мужчина там может похвалиться сорока шрамами на теле. Учат их воровать с уличных лотков, и лупят, когда они попадаются. Взращивают их на жестокости как злого пса, и они вырастают подобными злым собакам. Кусаться они умеют, так что остерегайся их зубов – тех, что у них за поясом. И при любом ударе старайся бить наповал. Боль только делает их бешеными, настолько они привыкли к ней – она, можно сказать, вдохновляет их.

Мы устроились ждать. Пошли по кругу хлеб, соленое мясо и пиво в кожаных баклагах, но люди Дарака не издавали почти ни звука. Даже отошедшие помочиться двигались крадучись, словно змеи. Я начала понимать, почему большую их часть набрали из лесного стана, где разбойники учились лесным повадкам просто по ходу повседневной жизни, охотясь на оленей и дичь.

Стало очень жарко. Солнечный свет вскипятил на ветвях свои зеленые пузыри, а от палой листвы под ногами подымался голубоватый туман. Река казалась водопадом из отшлифованных опалов. Внезапно заклекотал лесной ястреб. Я взглянула на Маггура. Тот кивнул. Это был сигнал, и они приближались, жирные глупые купцы и их ужасная конная охрана.

Шорох, треск ломаемых папоротников, топот копыт, видимо, больших лошадей, колеса фургонов, катящих сквозь подлесок.

Появились первые два всадника. Охрана. Я почувствовала, как Маггур чуть напрягся, но не издал ни звука. Они тоже были черными, но черной у них была одежда и дубленая, а не своя кожа. Каждый дюйм их тел был скрыт и защищен доспехами, даже руки скрывали черные латные рукавицы, а их лица, как и мое, скрывали маски. Но эти маски были иными, так как их сработали наподобие черных костяных черепов, из которых вырастали черные жесткие заплетенные в косички гривы из конского волоса. Лошади их тоже были огромными и черными. По спине у меня пробежал холодок, и рука стиснула длинный нож. Я задрожала и почувствовала потребность выплюнуть изо рта привкус их близости.

Они выехали на середину реки, огляделись, а потом один крикнул что-то высоким ясным голосом. Сразу же появились другие, а затем и покачивающиеся крытые фургоны, влекомые низкорослыми лошаденками. Процессия начала переправляться через реку.

Поблизости завыл волк, хрипло и настойчиво.

Я мельком увидела, как в удивлении обернулись черные лица черепов, а затем мы тронулись.

Был только один звук и только одно движение, или так казалось в первые секунды. Испуганные крики купцов, ржание раненых лошадей, крики освободившихся наконец от напряжения разбойников Дарака, стремительный бросок без всякого шанса свернуть в сторону и не принимать в этом никакого участия – все слилось воедино.

В правой руке я сжимала железный нож. Думать не было времени. «Старайся бить наповал», – сказал Маггур. Нож описал дугу. Огромное черное тело медленно опрокинулась с коня и отпало от меня в сторону, теперь уже не только черное, но и красное.

Конь подо мной мчал ровно и хорошо. Скачок вперед – и черный охранник навис надо мной, и его собственный нож, очень длинный и загнутый на конце, рассек воздух. Я поддела загиб его ножа собственным оружием и потянула его. Это было нетрудно. Он тоже медленно упал, и колючий нож в другой моей руке вонзился в него, повернулся и высвободился. Кровь забрызгала мне локоть. Я смотрела на нее так, будто пролилась она вовсе не на мою руку. Вокруг меня образовалось некоторое затишье, в то время как повсюду царила сумасшедшая сутолока боя. Лошади спотыкались в потоке, а купцы и мальчики с воплями бежали в воду. Это выглядело почти комично, но для смеха нет места среди кошмара. Один караванщик крутился и напрягался на козлах возчика, пытаясь развернуть свою упряжку. Я вспомнила, что купцов тоже надо перебить. И поскакала к нему, и нож вошел и вышел, и он покатился в сторону во взбаламученную розовую воду, с глазами, полными молчаливого укора.

Мимо проскакал, ухмыляясь, Маггур, с черногривой маской в одной руке и окровавленным ножом в другой.

На другой стороне реки подвалила, смыкая разрыв, остальная засада Дарака.

Внезапно я ощутила тошноту. Зло управляло теперь мной, и я знала это. Животный пронзительный крик вырвался изо рта. Я стиснула коня меж бедер и пришпорила его. Длинный нож я схватила обеими руками, подняв над головой. И снова погрузилась в хаос, и мои руки обрушивались направо-налево, и нож вращался, словно серебряное колесо. Не знаю, скольких я убила, но многих. В голове стоял звон, ярость торжествовала в кроваво-красном триумфе. Я мало что видела из мной содеянного, пока не очутилась в реке и не полетела навзничь с конька, который в свою очередь повалился вперед и пал. Холод, привкус крови и горечь воды вытащили меня из сна-смерти. Я поднялась на ноги, шатаясь и наталкиваясь на камни и тела под замутившейся водой. Вот в этот миг на меня и набросились трое черепастых охранников. Тела коней, казалось, застыли в прыжке. Их копыта гудели, как железные молоты, обрушиваясь на меня. Я боролась отчаянно, но расстановка сил была не в мою пользу. Они налетели словно стая воронья, рассекая крыльями воду. Копыто обожгло мне голову, я снова упала, и крючковатые ножи, сверкая, взвились надо мной.

Рев – и словно ниоткуда Маггур ринулся на них. Мельком я увидела Гилта и маленького Кела, чья стрела вонзилась меж лопаток охранника; тот упал рядом со мной, вывалившись из седла. Но Маггур тоже падал – и две оставшихся гадины схватили меня за руки.

Они подняли меня и потащили через реку, чтобы оглушить о ближайшее дерево, а потом прикончить медленно, с наслаждением, потому что я убила какого-то их друга. Если у них, конечно, бывают друзья или любимые.

Но затем их сотряс удар. Я подняла голову и увидела позади них Дарака. Оба его ножа пронзили спины моих несостоявшихся мучителей. Они рухнули, увлекая меня за собой. Я думала – меня разорвут пополам, но в последнюю секунду хватка ослабла – и я упала в воду вместе с ними.

Дарак склонился надо мной и помог подняться.

– Оба твоих ножа пропали, – сказала я. С его стороны было глупо лишаться ножей, чтобы спасти меня.

– Бой окончен, – ответил он.

Я оглянулась. Это было правдой.

– Маггур, – проговорила я. – Он бросился на них и упал.

Рука Дарака крепко врезала мне по лицу. Я пошатнулась, и он схватил меня за пояс, удерживая на ногах.

– Я тоже бросился на них, сука. Благодари за это меня.

– Благодарю тебя, – сказала я.

Я побрела, ступая меж обломков в реке, мимо него, обратно к берегу.

Тела вытащили из воды и сожгли, а затем привели в порядок фургоны. Я ничего этого не видела. Мы с Келом сидели вместе в тени, под кожаным навесом, там, где лежал Маггур. Из разбойников убили только четверых, но одним из них был Гилт. Напавшие на меня сумели это сделать, когда он налетел на них, и я даже не видела, как они это сделали. Другие раны были малочисленными и несерьезными. Только Маггур лежал, тяжело раненный.

– Был еще четвертый, Имма – он шарахнул Маггура сзади железной палицей. Я пристрелил и его тоже, после.

Я вытерла кровь и промыла глубокий разрез, и череп у меня под пальцами казался целым, но Маггур не приходил в себя, и я чувствовала охватившее его оцепенение, похожее на смерть.

Долгое время мы сидели так, Кел и я. Затем он сказал:

– Имма, разве ты не можешь?..

– Что?

– Говорят, что ты целительница.

Сквозь мой мозг прошел легкий яркий шок.

– Ты думаешь, что я могу спасти Маггура? – тихо спросила я.

– Конечно.

На лице у него не читалось никаких сомнений.

Утром был туман, и пришел Дарак.

Он взглянул на заснувшего Кела и на Маггура, тоже спящего глубоким и здоровым сном.

– Сегодня мы купцы, – уведомил меня он. – Мы поедем дальше до Южной Дороги, само собой, под защитой нашей черепастой охраны. Здесь, говорят, полно разбойников. – Голос его был легким, а лицо холодным.

Внезапно он спросил меня:

– Этот скот – твой любовник?

– Кел?

– Нет. Другой.

– Нет, – ответила я. – Если не считать того, что он немножко влюблен в меня.

Губы Дарака сжались и скривились в улыбке:

– Конечно, богиня.

Он поклонился мне.

Поблизости никого не было и видеть никто не мог. Кел и Маггур спали.

Я ударила Дарака по криво улыбающемуся рту.

– Возьми назад свой удар, – бросила я. – Я ничем не заслужила его от тебя.

У него был такой вид, словно он сейчас убьет меня, но он меня не убил. Я не причинила ему особой боли и видеть случившегося никто не мог, свидетелей не было. В противном случае все сложилось бы иначе.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ПУТЬ ВЕРХОВНОГО ВЛАДЫКИ

Глава 1

Леса исчезли, и исчезла питавшая их река. Перед нами расстилались открытые равнины, а горы вытягивались позади медленным караваном.

Желто-коричневые, как старый пергамент, горбы их всхолмленных спин вдали превращались в лавандово-пурпурные. Одинокое накренившееся деревце с вытянутыми низкими и неподвижными ветвями, каменистое место или отрезок степи у мутного озерца возникали, как случайные фигуры на гладкой игривой доске. Это на самом деле походило на игру – перепрыгивать с одной клетки, наполненной водой, на другую – с безжизненной иссохшей землей.

Двигался по равнине теперь снова купеческий караван, уже под предводительством Дарака, и он был сыном купца из Сигко, одного из северных городков, откуда привезли эти товары. Я сама перебрала все это добро – оружие и доспехи или чистые металлы в больших слитках. Каждый из разбойников забрал по несколько предметов в уплату за бой у брода. Я взяла длинный нож, побольше того, каким орудовала, но весящий, как я знала, не больше, чем мне по силам справиться при небольшой тренировке. Оружие отличной выделки, большой клинок с выжженным и вделанным серебряным леопардом. Рукоять из какого-то белого камня, хорошо отшлифованного, но немного загрубленного на месте захвата так, чтоб оружие крепко держалось в руке. Ножны и перевязь, шедшая поперек груди и спины, свисая под левой рукой, были украшены поверх кожи малиновым бархатом, а пряжка и оковка дырочек – золотые.

Когда я выбрала этот нож, меня никто не остановил и не посмеялся, хотя Маггур все еще лежал в своем укрытии. Несмотря на бесславный конец моего боя, в начале его я причинила немало изощренного вреда противнику – в основном своим боевым кличем, с которым я ринулась прямо в гущу охранников, вращая длинным ножом во все стороны сразу. На самом деле все обстояло не совсем так, но я не обсуждала этого. Им нравилось, что я своим боевым безрассудством не хвастаю.

Но, думаю, никто из них больше не считал меня женщиной. Ибо женщины, которые ехали с ними, использовались как проститутки, и мужчины говорили о них при мне совершению не стесняясь – не ради поддразнивания или похвальбы, а словно забыли про мой пол и ожидали, что следующий анекдот расскажу я.

Одежду они сменили все. Дарак надел черное, остальные темно-синее и зеленое, снятое с трупов или припасенное загодя. Разбойники, ехавшие в качестве охраны, тоже переоделись, но старались пока можно не закрывать лица масками. Только я осталась неизменной, цветастой странностью.

Мы уже два дня двигались по равнинам, когда я зашла в шатер к Дараку.

Там будут, как я знала, его капитаны, но положение вещей теперь стало иным. Когда я войду, никто и ухом не поведет из-за того, что я женщина.

Из шатра слышались разговоры, смех и звон пущенного по кругу бронзового кувшина с пивом.

Я подняла полог и вошла.

Шатер был большим и изнутри разрисованным. На коже намалевали красного бегущего оленя, а наверху – солнце с лучами, означавшее мощь. На покрытом прекрасными коврами полу стояли низкие стулья, и я узнала уже знакомый мне резной стол. Сидевшие за ним пятеро мужчин подняли головы, интересуясь, кто к ним пожаловал. Дарак пристально посмотрел мне в лицо, а потом продолжил говорить про то, о чем вел речь. Наплевав на то, что меня проигнорировали, я подошла к свободному стулу – скорее табурету, чем стулу, и села.

Прочие последовали примеру Дарака. Не обращая на меня внимания, они продолжали разговор – сложные планы, которые на самом деле были в сущности очень простыми – о том, как им следует везти добро по Южной Дороге, частично распродав его еще до прибытия в Анкурум – их цель – и о том, что надо сделать в самом Анкуруме. Это была опасная авантюра. Глаза у них горели. Кувшин шел по кругу, и я взяла его, когда он дошел до меня, и, просунув под складки шайрина, выдула полный рот через один из носиков в его стенках. Я не хотела этого напитка, но пропустить этот кувшин – один из символов – было не так-то просто. Я проглотила тягучее горькое пойло, желая только одного – выплюнуть его, а затем передала кувшин разбойнику, которому он предназначался. Возникло недолгое молчание. Затем Дарак встал. Он выглядел непривычно благородным в черной тунике, черных легинах и сапогах.

– Выпейте и шагайте, – любезно предложил он своим капитанам.

Дискуссия была окончена. Они обсудили все пункты, но я догадывалась, что обыкновенно такое заседание продолжалось бы намного дольше. Они доводили до блеска детали, наверно без надобности, рассказывали анекдоты и байки о других предприятиях и очень крепко пили.

Теперь же мужчины поднялись, беспокойно прошли мимо меня, и едва выбравшись из шатра рассмеялись, неуклюже затеяв какую-то возню.

– Что угодно богине?

Говорил он резко, чувствуя себя так же беспокойно, как и они.

– Услышать, какие у вас планы. Я устала узнавать только за миг-другой до того, как мы тронемся.

– Тут шел разговор между вождем и его людьми. Не для богинь.

Я могу теперь уйти, освободиться от него. Я должна уйти, должна освободиться, думала я. На мне и так уже кровь, и будет еще, если я не уйду. И он не хочет меня.

Но я ответила непринужденно:

– Боги должны быть везде, Дарак. В следующий раз ты не станешь выпроваживать их, когда я войду.

Он подошел ко входу в шатер и выплеснул в траву остатки пива. Войдя обратно, он опустил полог, завязал его и принялся раздеваться, готовясь ко сну. Было что-то оскорбительное в том, как он это делал. Все мускулы играли, отблески жаровни на его обнаженном торсе были глумлением надо мной. Он принялся медленно, с большой осторожностью снимать с себя сапоги. – Полагаю, ты останешься, – сказал он.

Эти мужчины и женщины ценили свой пол; в сексе у них всегда присутствовали достоинство и сопротивление. Он ожидал, что я развяжу полог и выйду, печатая шаг, с негнущейся от ярости спиной, но для меня это не имело никакого значения.

– Останусь, – согласилась я.

Он встал и быстро подошел ко мне, схватил меня за руку, и его пальцы впились мни и кожу, как железные когти.

– Ты заставила гору гореть?

Это поразило меня: снова оно, суеверие, разъедавшее ему душу.

– Нет, – сказала я.

Но сама была не уверена. Проклятье вышло со мной из вулкана, так мне пообещал Карраказ.

– Деревни, все они. Во второй раз от них ничего не останется, – сказал он.

Я коснулась свободной рукой его лица.

Теперь он принялся совершенно спокойно и умело раздевать меня. Когда все оказалось на ковре, он подошел к жаровне и опустил на нее крышку.

Свет превратился в дымно-пурпурный.

– Сними маску, – приказал он мне.

Тут я ощутила предельный страх. Прежде чем я успела шевельнуться, он подошел ко мне, зажал мне руки и стащил маску. Лицо мое овеял воздух, прохладный и обжигающий одновременно. Я пронзительно кричала, пытаясь вырвать руки и закрыться ими, плотно зажмурив глаза. Его рука твердо накрыла мне рот и ноздри, заглушив крик. Казалось, я не могла дышать и теряла сознание, все еще борясь, словно рыба в агонии на крючке. Все мое существо, казалось, состояло из борьбы и ужаса, а за закрытыми веками я видела то зеркало под вулканом, и дьявола-демона – зверя, глядевшего на меня из него своими выжженно-белыми глазами.

Полагаю, ему от этого было хорошо. Он побеждал мой страх, а заодно и свой собственный. Я ощущала его как бы со стороны, и это вызывало отвращение.

Я приплыла из тьмы обратно в шатер. Не знаю, сколько это продолжалось, но, думаю, недолго. Он лежал около меня и вложил мне в руку шайрин. Я понимала его, и то, что он сделал, но тогда мне это было все равно. Я крепко сжимала шайрин, но не надевала его. Слезы текли по моим волосам, но казалось, что проливала их не я.

– Ни один мужчина и ни одна женщина на могут спать друг с другом так, как вы, – сказал он. – У этого, – он коснулся шайрина, – есть собственное лицо, глядящее на меня. Надевай маску с другими, но не со мной. Я уже видел тебя. Ты не можешь таиться от меня; все твои красоты, уродство, странность и непохожесть – мои по праву, если я имею право на твое тело. – Его рука скользнула между моих бедер, но не к промежности. – Ты не боялась дать мне обнаружить в темноте это, или скорее обнаружить его отсутствие. Женщина, но не человек. Слушай, – сказал он, но после этого замолчал. Он нагнулся и поцеловал меня в губы, чего никогда раньше не делал. Я открыла глаза. Его лицо, столь близкое к моему, было мягким, почти нежным. На нем не проглядывало никакого отвращения. И поэтому жизнь всколыхнулась во мне. Я увидела, что он освободил меня от чего-то, по крайней мере в отношениях с ним, но конечно также и сковал меня. Для меня это было счастьем, а для него победой – над нами обоими. Но ничто не имело значения. Я дала шайрину упасть, и обвила его руками.

Глава 2

Дарак ехал чуть впереди каравана, а я верхом на одной из менее крупных купеческих лошадей отныне ехала рядом с ним. За мной ехали Маггур и Кел, а за Дараком – кучка его людей. По вечерам, когда мы останавливались, он испытывал мое бойцовское искусство и искусство в стрельбе из лука. Я блистала и в том и в другом; Маггур и другие оказались хорошими учителями.

– Глаза у тебя, как у ястреба, – сказал мне Дарак. Из лука я стреляла лучше, чем он, но, удивительное дело, его это, кажется, не беспокоило. Как мне представляется, он понимал свою власть надо мной. По ночам мы становились в шатре любовниками, а позже, когда Речная Дорога во многих днях пути от реки встретилась с Южной Дорогой и начались кошмары, он был очень добр ко мне.

Выехали мы к ней странным образом. Мы так долго ехали по проселочной дороге, что я уже привыкла к ее неровности и душившему ее в лесу подлеску, к нанесенным на нее равнинными ветрами толстым слоям пыли. Стоял сумрачный жаркий день, в небе теснились черные тучи, несшие первые осенние грозы. Мы проезжали через небольшие заросли низкорослых кустов, перевалили через небольшой взгорок среди камней, и проселок растаял перед нами, словно след улитки.

За камнями вытянулась открытая и ровная местность, а на горизонте стояли два гигантских столпа того же коричневатого цвета, что и равнины. Некогда они были и того выше, а теперь вершины пообкололись и осыпались, но все же возвышались у нас над головами на тридцать футов. По ним шла резьба, в иных местах – глубокая, в иных – поверхностная, большую часть которой выветрило до полной гладкости. Я ехала впереди, и Дарак следовал за мной, сделав знак прочим, чтобы они поотстали, так как они догнали нас лишь через некоторое время. Мое лицо, закрытое дневной маской, не могло ему ничего сказать, но наверное он теперь достаточно знал меня, чтобы почувствовать мои мысли.

Я спешилась и приложила ладони к камню. В колонне, к которой я прикоснулась, казалось, пульсировало древнее-предревнее, давнее-предавнее величие. Я ощущала холод и жар, обводя пальцами изображения птиц и львов, драконов и змей. У меня закружилась голова. Я закрыла глаза, и под веками колонны стояли целыми, на десять футов выше, с капителями в виде фениксов и пламени.

– Что? – спросил меня Дарак.

Я заговорила – и не знала, что говорю. Казалось, мне никак не оторвать рук от высокого камня. Между двух столпов вытянулась, уходя вдаль, мощеная дорога, прямая как стрела, пятидесяти футов шириной. Колонны стояли, расставленные широко, но были такими огромными, что казались стоящими рядом.

Внезапно конь Дарака поскакал, взбрыкивая задними ногами, сверкая при грозовом свете зубами, словарю из желтого мрамора. Он сделал круг и попытался понести. Через несколько ярдов Дарак укротил его, но купеческий конь, на котором ездила я, тоже бежал прямо к камням. Я услышала, как Дарак выругался, бросаясь вдогонку за ним.

Небо сделалось индиговым, давясь и кривясь от ненависти; воздух, казалось, наполнило пение крыльев голубых орлов. Затем туча раскололась. Вспыхнул ослепительный свет, холодный жар – кипящий и ужасный. Я почувствовала, как меня бросило навзничь, переворачивая в воздухе, охватывая пламенем. Дождь сыпал мне в лицо ледяными иглами, а вдали слышались громовые раскаты. Я почувствовала, как чьи-то руки очень осторожно прикасаются ко всему моему телу. В глазах у меня прояснилось, и я увидела Дарака.

– Ты ранена? – спросил он. – Я не нахожу никаких переломов или ожогов. Маггур полил водой мне запястья, но я приняла сидячее положение и оттолкнула баклагу.

Молния ударила по колоннам, но те пострадали не больше, чем я.

Я ощущала головокружение, но больше ничего. И даже рассмеялась. Дарак обхватил меня за талию и посадил на лошадь, теперь успокоившуюся и дрожащую. Поглаживая ее для пущего успокоения по ушам и шее, я все еще смеялась.

Мы поехали под дождем обратно к колоннам. Проезжая мимо них, я увидела врезанную глубоко в плиты дороги надпись. Никто из них не поймет ее, ибо она была не на их языке.

КАР ЛФОРН ЭЗ ЛФОРН КЛ ДЖАВХОВОР – Этот путь есть Путь Верховного Владыки. Я сморгнула с глаз капли дождя и увидела, что надпись теперь настолько выветрилась, что я вообще не в состоянии ее прочесть.

Дождь продолжался два дня, но, похоже, земле от него не было никакого проку. Она его впитывала и теряла, или превращала в грязь, высыхавшую, оставляя черные заплаты. Дорога же осталась неприкосновенной.

Великолепная, она бессчетные века сохранялась сама по себе для пользовавшихся теперь ею купцов. Для меня она была населена призраками, их голосами и волей.

Вот тут-то и настало время снов. Прежде было время, когда моя жизнь была полусном, когда я лежала в храме или у воды в ущелье. Теперь, когда я спала с Дараком, моя жизнь стала явью, а сны – мелочью. И все же дорога сделала все иным.

В первые два дня путешествия по дороге меня не покидало ощущение, похожее на подавленность, какую ощущаешь перед грозой, хотя гроза уже отбушевала. На третий день мы разбили на ночь лагерь на обочине дороги у мелкого пруда с впадающим в него ручьем, среди чахлых вытянувшихся деревьев. В стране снов нет никаких особых законов. Я была мужчиной, и это не казалось мне странным. Я говорю «мужчиной», но мужчиной, не похожим на любых встреченных мной с тех пор, как я вышла из горы. Я была мужчиной моей собственной расы, того особого и надменного народа, которого я не помнила, и все же знала по самой себе.

В том сне все выглядело совсем иным.

Опускающиеся террасами огромные сады, темно-зеленый кипарис, розовые и лимонные деревья, а за ними огромный особняк, выстроенный в архитектурном стиле, который я прежде видела во сне, очень белый, высокий и парящий, с вершиной, устремившейся высоко в небо. А за стеной сад – Путь Верховного Владыки, ведущий к городам Горного Кольца.

Иду между душистых садовых аллей, и впереди большой овальный бассейн, окруженный мраморными статуями и лестницей. В бассейне били фонтаны, и неподалеку от них, среди мраморных глыб, высеченных в виде скал, плескала себе водой на тело девушка. Она была нагой, цвета магнолии на фоне нефритово-зеленой воды, и волосы струились вокруг нее. Мужчина, которым была я, подошел к краю воды и заговорил с ней. И заговорил он на том же наречии, па котором была высечена надпись на дороге.

– Ди лат самор?

Я желала ее, а она боялась, и ее страх был частью моего желания. Теперь она съежилась, отступая от меня в зелень. Она была меньше меня: ниже, меньше, ничто. Но очень красива. Я сознавала, что ноги у нее под водой скованы и выбраться она не сможет. Ее купальные действия тоже совершались по моему приказу.

– Слен эз Каллед – а Кар аслор тлн эз.

Она поднесла руку к лицу и начала скулить. Я ступила на воду, которая с легкостью удержала меня. Я прошла к ней, а затем дала себе немного погрузиться. Она закричала, когда я стала ласкать ее, толкая ее скользящее прохладное тело спиной на скользкий шелковистый мрамор там, где на него падала вода. Фонтаны наполнили ей рот. Она боролась. Я держала ее за мокрые волосы, то суя, то вытаскивая из-под каскадов воды. Начался танец любви и смерти, и обе страсти будут удовлетворены.

Дарак растолкал меня и держал притихшую в темноте.

– Что тебе снилось?

Я вгляделась в его лицо во мраке. Но мне все еще чудился запах плещущей воды, ароматы сада и мокрое тело девушки; мужское желание все еще распространялось у меня между бедер.

– Мужчина, – сказала я. – Здесь, на этом месте. Не пей воды из пруда; тело по меньшей мере одной женщины сгнило, став илом на дне его. Дарак снова тряхнул меня, более мягко.

– Проснись, – призвал он.

– Правда, – сказала я. – Она была неполноценной, низшей расы. Ему доставляло наслаждение, тому, кто мог ходить по поверхности воды, топить ее и овладевать ею, когда ее легкие наполнились водой.

– Ты говорила во сне на другом языке.

– Не я, – поправила я. – Это он говорил. Он сказал ей, что сделает с ней.

Лицо Дарака, почти невидимое в темноте, казалось встревоженным. Он расправил мне волосы и гладил мое тело, дрожащее, словно тело испуганного животного. Но он не знал, то ли верить мне, то ли успокаивать меня, говоря, что это всего лишь кошмар и больше ничего. Надо будет не говорить ему в следующий раз – так как я знала, что следующий раз обязательно будет – он был для меня сильнее и безопаснее, когда не испытывал никаких сомнений в том, что я человек и дурочка, женщина, увидевшая сон, и проснувшись в страхе, обращалась за утешением к своему мужчине. Я свернулась, прижавшись к нему, и уснула, и в ту ночь мне ничего больше не снилось.

Но последовали другие ночи. При каждой ночевке на той дороге был по крайней мере один сон. Дараку я ничего больше не рассказывала, а когда он пробуждал меня, как ему часто приходилось делать, от чего-то ужасного, то говорила ему, что не могу вспомнить.

Но я многое узнала из этих горьких уроков. Сколько тысяч лет минуло с тех пор, как прожили свою жизнь в мире те, кто породил меня? И насколько далеко простерли они свое зло и разложение и свою беззаботную жестокость по отношению к тем, кто не мог с ними тягаться? В этой стране – да, я знала, что тут они были королями, Верховными Владыками и императрицами. Но и за морем тоже? И за другими морями? О, теперь они стали прахом. За исключением меня. Часто я пробуждалась от снов о том, что они делали и какими были, и видела в темноте нож, показанный мне Карраказом, и, должно быть, дать злу покинуть мир – правильное решение. Мне казалось, что я не похожа на них и все же я знала, что похожа. Только моя среда и отсутствие у меня Силы не давали мне стать точно такой же, как они, и даже в таких условиях я действовала совсем неплохо. Я убивала не задумываясь, и погубила даже Гилта, которого сделала своим. Я ни на миг не задумывалась, хотя погиб он из-за меня.

И они ведь были прекрасными, не так ли, эти мужчины и женщины моей расы? Золотистые и алебастровые, с длинными руками, сверкающими от самоцветом, с глазами, словно зеленые звезды, хозяева всех стихий и магий, какие есть и мире. Они проходили сквозь огонь и по водам; летали на черных крыльях огромных птиц, кружа в красных небесах с белым серпом луны под ними; они исчезали и перемещались словно призраки. Я помню, какой я когда-то была, скачущая верхом на огромном льве по какой-то пустыне, улыбающаяся и прекрасная, как орхидеи, вышитые на моей юбке. Но это тоже было злом.

После семи дней таких снов я сделалась лихорадочно возбужденной и странной. Мы ехали весь день напролет, но при каждой остановке мне не терпелось двигаться дальше. По ночам я бродила взад-вперед по лагерю, оттягивая момент сна. Но сон всегда приходил и противиться ему не удавалось. У меня также начались месячные, что достаточно естественно для всех созданий, наделенных маткой, и все же раньше со мной этого не случалось, и процесс этот был болезненным и расстраивающим. Кроме того, я страшилась этой плодородной женственности. Я не знала никаких методов противозачатия, явно известных моей расе. Я не хотела зачать. Любой ребенок был бы тогда несчастьем, и семя Дарака – разбойничье отродье, возможно, навеки привязало бы меня к жизни, которая не была моей. Я не знала, что делать, и просто волевым усилием принуждала себя к бесплодию всякий раз, когда думала об этом.

К городу мы подъехали на девятый день.

– Это Анкурум? – спросила я Дарака.

Перед глазами у меня все плыло в лихорадке и жарком мареве и я, казалось, видела на горизонте белые стены, башни и панораму многих зданий за ними.

– Нет, – ответил он. – До Анкурума нам еще ехать не один день.

– Это развалины, Имма, – разъяснил Маггур. – Всего лишь развалины.

– Некоторые из степных племен называют их Ки-ул, – сказал Дарак. Что значит Злой. Они держатся от него подальше, так же как и от дороги, иначе мы бы уже давно повстречали знакомых. Подходящее для тебя место, богиня.

У него всегда имелось в запасе немного яда, когда он бывал не уверен во мне, но я пропустила сказанное им мимо ушей.

– Мы проедем через него? – спросила я.

– Да. Дорога проходит через Ки-ул.

– Тогда сделай привал там, Дарак.

Он усмехнулся без всякого добродушия.

– Время у нас есть, – промолвил он.

Добрались мы до него, когда уже вечерело. Наверное, мы все равно остановились бы здесь, хотя некоторые из разбойников роптали и ворчали. Извлекая на свет свои амулеты, они целовали их и трясли ими, но не подходили к Дараку с просьбами ехать дальше. Их вождь не страшился Ки-ула, думали они, и просто посмеется над ними. Хотя на самом деле Дарак нервничал, и место это ему совсем не нравилось. Верно, вокруг него поднимались какие то миазмы, явственные даже для человека, лишенного воображения.

Раскинувшийся по обе стороны мощеного пути, он вытянулся на много миль к неясным розовато-лиловым силуэтам того, что, должно быть, было холмами или невысокими горами. Здания, или то, что от них осталось, были очень белыми, выгоревшими на солнце, словно кости. Они походили на кости и в других отношениях, в том, как они стояли, зияя прорехами: ребра и черепа дворцов, сочленения колонн, накренившихся, упавших. И ничего цветного за исключением попадавшихся изредка ползучих растений или сорняков с цветами, с трудом пробивающихся среди камней. Бурая земля и небо, пропитанное плотски-алым цветом, были всего лишь задником, чем-то добавочным, словно город повис в пространстве задолго до того, как вокруг него образовались земля и воздух.

Я не знала, зачем мне нужно войти в него. Ведь не здешние места я помнила из своего короткого детства столько столетий назад.

Я сидела на своем нелегко завоеванном месте в шатре Дарака, в то время как он и его капитаны пили, сидя вокруг своего календаря. Он был примитивным, но колоритным изделием из резного и разрисованного дерева. У каждого времени года, месяца и дня был свой символ. Позднее лето обозначалось золотой лягушкой, и сейчас они обводили кружком день, который был совой, так как именно на это время они договорились о встрече со степными племенами для первой продажи оружия.

– Безумство спускать такой отличный товар этим дикарям. Они же будут ковырять им в зубах или резать яблоки. – Говоривший сплюнул. Значит, они кое-что смыслили в иерархии человеческого положения. Но я почти не слушала. Время от времени мимо меня переходил кувшин с пивом, и я иногда отпивала, только таким образом символизируя свое участие. В обсуждение я не вступала.

Когда шатер опустел, Дарак вытянулся на постели из ковров и посмотрел на меня.

– Ну? Когда ты отправишься бродить по Ки-улу?

– Когда взойдет луна, – ответила я.

– Разбуди меня, – попросил он, – сейчас я отосплюсь, пока хмель от пива не выветрится, и пойду с тобой.

– Я должна идти одна.

– Не будь дурой. В этом месте бегают на воле дикие звери, да и люди тоже, возможно, такие же подлецы, как и мои. Я знаю, что ты умеешь драться и ты не глупая слюнтяйка, но вспомни брод.

– Я его помню, – сказала я. – Ладно, спи. Я тебя разбужу.

Он уже стал сонлив от выпитого, так как принял он, как всегда в таких случаях, много. Иначе он бы мне ни за что не поверил. Я присела рядом с ним и следила, как он погружается в сон. Он был красивым мужчиной, даже когда спал. А спал он как зверь, чутко, но спокойно, твердо сжав губы; тело его иногда подергивалось, руки и ноги напоминали лапы зверя, видящего сон. Я поцеловала его лицо и покинула шатер. Наступили озаренные светом звезд сумерки и тишина, если не считать тех мест, где разбойники еще пили и шумели у костров. И шумели они громче обычного, словно стремясь нанести поражение тягостному безмолвию этого места. Звуки издавал только ветер, тонкими и скребущие, когда свистел, проносясь сквозь зияющие дыры в пустых помещениях.

Глава 3

Их я оставила позади очень скоро. Свет костров растаял в отдалении, равно как и начавшееся хриплое пение. Теперь слышался только ветер, свистевший в камнях, шелестевший в пыли. Темнеющий ландшафт, белизна, выхваченная звездным светом. У меня оставался, возможно, еще час, прежде чем взойдет луна.

Идти по бесконечным улицам было легко. Лишь то тут то там попадались цилиндрические секции упавших колона, через которые приходилось перелезать. Немногочисленные стайки мелких зверьков в страхе бежали от меня, но в конечном счете в мертвом городе, кажется, почти не обитало живых существ. Повсюду вокруг стояли остовы дворцов. Это был город дворцов и окружавших их садов, бассейнов, рощ, статуй и приютов наслаждений. Никаких других зданий в этом улье напыщенного разврата быть не могло. Я взошла по потрескавшейся мраморной лестнице на высокий помост, где все еще стояли две-три колонны – и ничего больше. Оглянувшись назад, я увидела отблеск освещенного кострами лагеря, слабый и отдаленный – казалось, более далекого, чем он был на самом деле, как будто город закрылся от него полупрозрачным занавесом. Впереди под помостом спускались к овальному пространству большие террасы – какой-то огромный открытый театр. Я прыгала к нему по более узким улицам, а потом через громадный сводчатый дверной проем, украшенный высеченными фигурами женщин и животных. Лестница вела вверх к террасам, а другая лестница вела вниз. Ветер донес до меня со стороны спуска слабый запах того, что должно было давно исчезнуть – мускусной темноты и страха. Я поднялась наверх, на последний ярус. Мраморные сиденья, с проходами, каждое со своими колоннами и резьбой. Лестницы, спускавшиеся между ними вниз к овальной арене, были выложены цветными камнями – красными, коричневыми, зелеными и золотыми. Я остановилась. Смутно, еле-еле, я услышала вокруг себя их голоса. Я повернулась, и они явились, но только как призраки. Много мужчин и женщин и их дети, друзья, любимые. Их одежда отличалась призрачной пастельностью оттенков алого, пурпурного и белого. С пологов свисали золотые кисточки, развевались знамена на домах. Я посмотрела в сторону овальной площадки – и цвета вокруг меня отвердели, став ярче и ближе, а звуки поднялись, перекрывая свист ветра. Внизу распускался, как цветок, зеленый огонь. Он сместился и распространился по арене и приобрел очертания. Лес пламени, сверкающий и переливающийся. Из него вырастали деревья с изумрудными стволами и ветвями, распускающимися огненными звездами. Из земли забили фонтаны и заструился, пронизывая все, похожий на газовую ткань белый туман. Это было прекрасно и невероятно. Среди зрителей прокатилась легкая рябь аплодисментов. Казалось, что я одна из них и ощущаю прохладный шелк на своем теле, алмазы, мужские пальцы, ласкающие мне грудь, пока я не оттолкнула их, не желая, чтобы отвлекали мое внимание.

Из тумана и пламени выросла девушка, белокожая, с длинными черными волосами, но нереальная – двухмерное создание, очерченное темной линией. Она двигала руками и головой, танцуя, и вокруг нее обвилась змея, кремово-золотая камея с выскакивающим серебряным языком. Змея тоже была ненастоящей, так же как и появившийся за ней желто-золотой мужчина. Огненные деревья постепенно превратились в красные, туман – в пурпурный, словно большая грозовая туча, фонтаны забили алыми как кровь струями и, казалось, увеличились. Фигуры на арене возрастали в размерах и менялись, по мере того как сплетались друг с другом. Змея обвивалась и вырастала из женской головы; мужчина лениво двигался, променяв собственную голову на змеиную, а женщина ползла между ними, безголовая, с растущим у нее под грудью лицом мужчины.

Когда фигуры стали больше, видоизменения сделались тяжелым запахом опиата, в то время как сцена поднялась к нам, фигуры на ней достигли в вышину десяти футов, а то и больше. Отовсюду донеслись восторженные крики.

Женщина с головой змеи сделала мостик, мужчина с фаллосом, замененным огромным мечущимся хвостом змеи, нагнулся над ней в нескольких дюймах от моего лица. Рука моего любовника снова искала меня, и я его не отталкивала, а прижалась к нему потеснее…

Незакрепленный камень откатился от моей ноги, загремел, стукнулся и полетел на арену.

Театр вмиг стал холодным, разрушенным и пустым.

Ветер рвал мне волосы, и меня пронизывал сырой холод. Восходила луна.

Свет дочиста выжег из моих глаз то, на что я глядела.

Но я была не одна. Я чувствовала это, и оглянулась вокруг. У меня тогда наступило просветление, и я не особенно страдала от лихорадочного возбуждения или грез. На другой улице стояла высокая башня. От нее осталась лишь одна стена и лестница, описывающая виток за витком, словно искривленный позвоночник. После того как я увидала их, просветление, надо полагать, меня тут же покинуло. Что-то влекло меня к башне, сильно и настойчиво.

– Я ПОЛЕЧУ ТУДА, – подумала я. И почувствовала быструю рвущую боль в спине. Я говорю боль, но она была, как ни странно, приятной. Я слышала, как люди, потерявшие в каком-то сражении руки или ноги, клялись, что они по прежнему ощущают их там – зудящими, чешущимися от желания заняться привычным делом. Именно такое ощущение вызывали и крылья, когда они выросли у меня из плеч и пустили свои корни в мускулы и кости на моей спине, словно конечности, потерянные мной, по по-прежнему бывшие там, зудящие и чешущиеся. Я шевельнула ими, это было удивительно. Даже лишнее паре рук я бы меньше удивилась. В лихорадочном сне меня позабавили мои первые попытки летать. Ни один птенец никогда не бывал столь неуклюжим. Но в конечном итоге умение ко мне пришло, и я взлетела. И тогда я ощутила их силу. Каждый сильный взмах, казалось, исходил скорее из глубины моего живота, а не из позвоночника. Ноги я твердо держала вместе, а руки скрестила под грудью, так, как делала в других моих снах. Лететь до башни было совсем недалеко.

Там стоял каменный алтарь, и я знала его достаточно хорошо. В белой чаше виделось мерцание и тень. Но я побоялась.

– Со Карраказ Энорр, – прошептал «неголос»у меня в мозгу, и я знала, на каком языке он говорил, теперь, когда слышала, как на нем говорили увиденные в снах призраки.

– Я Карраказ. Бездушный. Ты думаешь, что не знаешь, почему ты находишься здесь, но ты здесь, потому что здесь Карраказ, а мы с тобой одно целое, ты и я. Я вырос с тех пор, как мы встретились в вулкане. Ты хорошо маня кормила. Я уничтожу тебя, но сперва мы станем единым целым. Позволь мне дать тебе Силу для властвования над этими шлевакинами. Они всего лишь мелкие твари и намного ниже тебя. Но как опасны маленькие ядовитые муравьи, которые едят тебя заживо! Ты не найдешь Нефрит, и поэтому я дам тебе немного Силы, Принцесса Пропащих, прежде чем твой Дарак отвернется от твоего проклятого лица и тебя разорвут шакалы…

Слово, которое употребил Карраказ – «шлевакины», грязные подонки, грязь и экскременты неполноценных людей – точнее не назовешь, настолько они были ниже меня, того, чем я была и чем могла быть. Но прежде чем я смогла протянуть руку и сказать «Дай ее мне», мною овладела какая-то стихийная сила и встряхнула меня. Я вцепилась в камень башни прежде, чем меня могло стряхнуть вниз и яростью закричала:

– Оставь меня в покое!

– Убей его, – сказал «неголос».

Мои руки нашли огромный кусок отставшей черепицы, я схватила его и ткнула им в то, что, казались, меня мучило.

В правом ухе у меня раздался треск, могучий как гром. Башня рассыпалась, и я упала.

Я упала, но недалеко. Открыв глаза, я увидала, что лежу на красно-зеленых камнях лестницы театра. Чья-то рука схватила меня выше локтя и подняла на ноги. Она не могла принадлежать никому иному, кроме Дарака.

Лицо его, озаренное лунным светом, выглядело бледным и сердитым.

– Ты проснулся и последовал за мной, – констатировала я.

– И обнаружил тебя стоящей здесь, словно каменная глыба с широко раскрытыми глазами. Я тряс тебя, а ты не просыпалась. Если у тебя бывают такие приступы, то ты дура, раз гуляешь на такой высоте.

Значит, это Дарак уберег меня от зла в башне. И все же, возможно, я в конце концов и не была в башне. Крылья-то уж безусловно исчезли.

– А сейчас ты вернешься обратно, – проворчал Дарак. – Это место так же безопасно, как Яма Смерти. Как раз сейчас свалился невесть откуда кусок черепицы и чуть не вышиб мозги нам обоим.

Я увидела, где он разбился на мелкие кусочки. Дарак толкнул меня, спасая от него, и в доказательство у меня остались синяки. Я чувствовала себя слабой, глупой и испуганной. И радовалась, что он увлек меня прочь, через разрушенный город, обратно к лагерю.

Костры все еще горели, но большинство разбойников уже спали. Расхаживало несколько часовых.

Дарак уложил меня на постель из ковров и стянул с меня сапоги.

– Как мне представляется, у тебя по-прежнему женские недомогания, – обратился он ко мне. Я кивнула.

– Значит, я даже не получу награды.

С очаровательным эгоизмом он положил голову мне на плечо.

Но я не засыпала. Я лежала, одеревеневшая и холодная, дожидаясь утра, дожидаясь отъезда, и все же радуясь, что бодрствую, так как страшилась теперь снов, которые вызывал у меня этот город.

Уже почти светало. На рассвете воздух пахнет по-иному; это можно определить с завязанными глазами. Земля подо мной слабо задрожала, как кожа на барабане. Я подумала, что это почудилось, но дрожь нарастала.

– Дарак! – прошипела я.

Он проснулся и зарычал на меня. Но тут земля под нами так и поехала. Еще через секунду нас бросило в разные стороны и обратно друг к другу. Оружие в шатре, стулья, жаровня накренились, и шесты тоже загуляли, свалив на нас шкуру. Высыпавшиеся угли покатились по коврам – и те загорелись. Через мгновение весь шатер охватило пламя. Теперь выбраться казалось невероятно трудным делом. Пламя лизало нам пятки, когда мы прорубили и пробили себе путь наружу. Земля все еще смещалась вкось. Летели камни, вздымались и опускались куски мостовой.

Успокоилось все так же внезапно, как и началось.

Я встала. Поперек дороги рухнула колонна, раздавив три шатра и погасив костер. Шатры эти по какой-то причине пустовали.

– В горах у нас тоже бывают землетрясения, – сказал Дарак, – это не так уж страшно.

К нам подбежали Маггур с Келом, а еще один разбойник выплескивал воду на горящую шкуру.

Я уставилась на город и почувствовала, как во мне нарастают сдерживаемые гнев и ненависть, на данный момент – бессильные.

– Дарак, – обратилась я, – мы должны уехать сейчас же. Быстро.

Он взглянул на меня и кивнул.

– Как скажешь.

Но он не особенно торопился, а разбойники как всегда следовали его примеру. Теряли зря время даже нервничавшие. В конце концов, они же провели здесь ночь и остались невредимы, еще одна небольшая задержка не могла играть роли.

Наконец, караван тронулся, а солнце взошло, прожигая в небе круглую белую дыру. Испуганные землетрясением лошади вели себя беспокойно и все еще нервничали. Разбойники ели на ходу, швыряя кости назад – валяться среди костей города.

Потребовался целый час для того, чтобы проехать через него до конца, и все это время я ощущала отовсюду какую-то угрозу, и казалось, что мы двигаемся слишком медленно. Свет над головой постепенно сделался желтым, как гнилой персик. Лошади мотали головами и молча оскаливались.

Внезапно угроза сделалась очень близкой. Я схватила Дарака за руку.

– Скачи теперь скорей, а не то мы здесь погибнем!

Он не подчинялся моим приказам, но этому подчинился. Он теперь знал меня. Обернувшись, он издал резкий лай шакала, служивший им сигналом опасности, а затем пришпорил своего и стегнул моего коня по боку.

Лошади наши понеслись, и другие понеслись за ними тоже. За нами катились со стуком и грохотом фургоны.

И в этот миг город поднялся против нас. Или, наверно, против меня одной.

После это назвали «землетрясением», но его не было на самом деле.

Земля тряслась и громыхала, что правда то правда, но ничего не упало – за исключением последних фургонов, потому что мостовая вздыбилась и накренила их. На некоторое время все затихло, а потом на нас со свистом налетел через город с обеих сторон ветер – я никогда не видела раньше, чтобы ветер дул сразу в обе стороны. Из глубины города взвились камни, щебень и мелкие осколки, а потом большие глыбы и гигантские куски черепицы, и все они были подхвачены тем ветром и брошены в нас. Капители колонн взлетели и тоже метнулись в нашу сторону вместе с огромными кусками крыш. Лошади пронзительно ржали, становились на дыбы, рвались из упряжи, фургоны подскакивали и переворачивались. Металлические сундуки с оружием падали с грохотом на дорогу, и ножи с кинжалами сыпались серебряным дождем. Я пригнула голову к шее коня. Позади меня вскрикнул Кел, когда камень вонзился ему прямо в мозг и убил его. Желтый свет растекался мимо нас как вода, и я думала, что еще миг и погибну, но я не осознавала смерть – только боль. Летящие куски саднили мне лицо и руки, как язвящие резцы.

Но мы уже достигли окраины этого вместилища костей, Ки-ула, Злого. Страшный град внезапно остался позади. Продолжительный грохот прекратился. Наши лошади стали как вкопанные, исходя потом. Я посмотрела назад.

Путь усеивали куски разбитого камня. Два фургона развалились; трупы людей и лошадей были раскиданы вокруг них.

Дарак стер с лица кровь.

– Глир, Эллак, возьмите своих людей и езжайте обратно со мной. Приведите своих лошадей.

– Нет, – взмолилась я. – Нет, Дарак.

Он не удостоил вниманием мои слова.

Вместе с ним напуганные разбойники перерезали упряжь мертвых лошадей, подняли один из фургонов и впрягли в оглобли новых лошадей. На козлы сели новые люди. Другой фургон полностью развалился, и поэтому все добро из него перегрузили в другие фургоны, на запасных лошаденок и коней. Наконец не осталось ничего, кроме мертвых. Я разглядела Кела, лежащего всего в нескольких ярдах позади меня, среди последних колонн. Я не осмелилась вернуться к нему. Маггур покинул меня, подошел к Келу и поднял его. Он принес его к фургону и там его сожгли вместе с остальными.

После этого Маггур сделался очень молчаливым, а Дарак, когда он вернулся и вскочил на коня рядом со мной, выглядел мрачным и рассерженным. Работа эта была долгой и неприятной. Солнце взошло высоко над желтым облаком.

– Вот жертва твоим собратьям-богам, богиня, – он показал в сторону черного дыма. – Еще одна жертва всесожжения. Наверное, они также любят и возлияния, – и сплюнув, отъехал от меня.

Глава 4

До дня, который был совой, оставалось еще трое суток, и я помню их очень хорошо: кошка, одногорбый верблюд, обезьяна. В день кошки месячные кровотечения у меня прекратились, как прошли и другие симптомы лихорадки и слабости. В тот день Дарак уехал прочь с дороги с немногими людьми, что были впереди каравана. Исчез он прежде, чем я проснулась. Я не видела его в тот день, ни днем ни ночью. В день одногорбого верблюда караван, возглавляемый теперь Эллаком, тоже съехал с дороги, и мы направились к отдаленной розоватой лиловости, замеченной мной на горизонте с момента, как мы минули Ки-ул. Я испытывала облегчение от того, что мы покинули дорогу. Сновидения прекратились; но теперь у меня появились другие кошмары, видения, которые я никак не могла толком вспомнить, когда в ужасе пробуждалась от них.

Вечером того дня вернулся Дарак. Ездил он зажечь сигнальный костер, который созовет на встречу племенных вождей. Он провел ту ночь со своими людьми за какой-то игрой в кости, а позже с одной из женщин. В ту ночь я тоже видала сон у него в шатре, и поняла, что это еще один из снов-воспоминаний, но он был иным. Я была в нем прекрасной, мои белые волосы оплетали голову и спадали на плечи пятью большими косами, унизанными изумрудами. Я ясно помню это, а также то, что ко мне привели Дарака, и я велела содрать с него кожу, а когда пробудилась, то испугалась и постаралась забыть увиденное.

В день обезьяны я не пыталась ехать вместе с ним. Мы с Маггуром отъехали одни в редколесье, где Маггур подстрелил оленя, после того как не один час ползал за ним на брюхе. Я не люблю, когда убивают животных, и меня тогда от этого затошнило. Но убитый олень был свежим мясом, пищей для него и для них, и когда мы и сумерках вернулись обратно к каравану, нас приняли очень даже радостно.

– Мы с Дараком теперь не спим друг с другом, – сказала я Маггуру. – Найди мне шатер подальше от его палатки; возможно, он захочет привести женщину.

Маггур выглядел обеспокоенным, но нашел мне шатер, и именно в нем я и спала в ту ночь обезьяны. Меня охватило какое-то оцепенение. Я не знала, что буду делать, но это, казалось, значения не имело. Спала я крепко и не помнила своих снов, когда проснулась.

В день совы медленно двигающийся караван дотащился до сигнального костра. Впереди высились скалистые холмы, а здесь стояла одна большая скала, заброшенная словно остров в коричневое море песка. На вершине этой скалы тлел костер, вздымая столб густого красного дыма. А у подножья ждали степные воины и их вожди. Я полагала, что все собравшиеся здесь были друзами в союзе против иноплеменных врагов. Большинство из них гарцевало обнаженными по пояс, демонстрируя свои крепкие поджарые смуглые тела. Их руки и шеи украшали кольца красно-голубых татуировок, а на груди был вытатуировал символ племени. Я различила шесть разных эмблем: волк, лев, медведь, выполненное в зеленом цвете дерево, стрела с красным наконечником; но самым странным был круглый диск, словно лупа на древней картине, с пятиконечной звездой в центре. Они носили темную одежду и крепкие кожаные сапоги, и никаких драгоценных камней – за исключением вделанных в металлические браслеты. Маггур сказал, что, по их мнению, драгоценные камни мешают в бою; враг может зацепить воина за них или за волосы – а их они стригли очень коротко или же связывали в пучок на затылке. Вожди мало чем отличались от своих воинов. Около каждого из них находился знаменосец, опоясанный кушаком из алой, золотой или голубой ткани, а один или два носили какое-нибудь простое кольцо или браслет, бывшие знаком их маленького королевства. Вождь звездного племени носил на голове золотой обруч со вставленным в него белым прозрачным камнем – вероятно, кварцем. Он, казалось, являлся самым главным из их, и выехал вперед на большом гнедом коне почтить Дарака как собрата-князя.

Они заговорили на том же языке, какой я слышала в деревне и в горах, но с иным акцентом и множеством искаженных или сокращенных слов. Он был очень официальным, этот разговор между двумя королями. Было трудно понять, забавляют ли Дарака хоть немного все эти формальности, так как лицо его походило непроницаемостью на железо. Я стояла несколько в стороне, у своего коня, и все же глаза вождя со звездой внезапно глянули в мою сторону. Он какой-то миг смотрел, а потом – невероятное дело! – поднял правую руку, отдавая честь и мне тоже.

– Честь тебе, женщина-воин, – крикнул он и говорил теперь на другом языке. Этот был несколько древнее и сложнее. Я увидела, как голова Дарака резко повернулась в мою сторону. Он бы посмеялся над моим смущением, если бы я не знала как ответить, но я знала. Как и в случае с жителями деревни, я сразу же, не думая, поняла всю особенности речи степняков. – И тебе, отец мой, – отчетливо отозвалась я.

Вождь кивнул. И снова посмотрел на Дарака, который, похоже, казался удивленным.

– Я и не знал, что у Дарака Златолова есть в охране степнячка, да к тому же воин. У нас в крарлах уже много лет таких не рождалось.

Я поняла, что они могли счесть меня одной из их породы из-за того, что я носила шайрин, и гадала, как они отнесутся к моей мужской одежде и ножам у меня на поясе. Очевидно, они весьма уважали женщин-бойцов и обращались с ними как с мужчинами, что являлось в таком обществе исключительной честью. Женщине-воину было даже не обязательно носить маску; а то, что я ее носила, лишь увеличивало их уважение ко мне.

Этикет требовал теперь, чтобы Дарак и его люди отправились к ним в стан, или крарл, и приняли участие в пире. Только потом могли иметь место какие-либо торговые сделки. Когда вождь и Дарак тронулись во главе процессии, ко мне подъехали двое звездных воинов. Они отдали мне честь так же, как отдал вождь.

– Я Асутоо, сын вождя, представился старший. – Ты принесешь нам радость, если поедешь рядом со мной.

Я не могла отказаться. Кроме того, мне доставляло горькое удовольствие видеть, что мне уделяют столько же, если не больше, внимания, чем Дараку. Маггур выглядел обеспокоенным, когда я поехала между ними, но я была в достаточной безопасности.

Оба они были светловолосыми, красивыми, моложе Дарака, важными настолько, насколько могут быть важны юноши, возмужавшие благодаря битвам, в которых они сражались, и суровой жизни в степях. Битвы оставили на них много шрамов. Асутоо вежливо беседовал со мной, пока мы ехали, а другой помалкивал. Он, кажется, был младшим братом и как таковой должен был держать язык за зубами. Асутоо также спросил, какого я племени, как провела свою жизнь и какие битвы повидала. Я соврала, что когда я родилась, мать оставила меня на съедение горным волкам из-за моего болезненного вида, так как знала, что степные племена бросали слабаков на произвол судьбы. Позже меня подобрали жители деревни, и с годами я стала на диво сильной, и наконец стала носить шайрин, и уехала с Дараком, не зная, какое из племен мое.

– Люди глупы, – серьезно заключил Асутоо, – но боги спасли тебя и дали тебе силу для битв. Он говорил на племенном наречии и, казалось, нисколько не изумлялся, что его знает посторонняя. Несомненно, боги дали мне и это тоже. Я спросила его, что означают диск и звезда.

Он коснулся татуировки на груди и объяснил: «Небесный знак богов. Мы видим над собой звезды, которые являются серебряными колесницами богов. Иногда они съезжают в них на землю, и земля выгорает дочерна. Однажды боги посетили нашего вождя. Они носили серебряное, и их нельзя было коснуться. С тех пор мы носим их символ, а вождь увенчивает чело камнем-звездой».

Мы добрались до крарла при свете раннего вечера. Располагался он в безопасных трех днях пути от Пути Верховного Владыки, проклятой дороги, к которой племена никогда не приближались, не ездили по ней и даже не пересекали, кроме как в самом крайнем случае.

Стан стоял в низине, построенный вокруг большой полосы воды, где росли серо-зеленые деревья. Его окружал частокол из деревянных кольев, вдоль которого расхаживали взад-вперед воины с семифутовыми копьями в руках. В одном месте расположилось шесть племен. За частоколом стояло много сотен шатров, сплошь черных; издали стан выглядел так, словно там расселась огромная стая воронов. По лагерю свободно бродили козы и коровы, сея где попало свой навоз. Несколько женщин, крошечных как блохи, стирали в воде одежду. Большинство же готовили еду у огромного кольца костров в центре крарла.

Мы проехали через ворота, сделанные из железа и явно не связанные с частоколом. Дети и козы таращили на нас глаза. Караван начал разбиваться. Вскоре с вождями остались только Дарак и один-два капитана, и я тоже осталась с ними из-за Асутоо. Мы объехали крарл и большие загоны для лошадей на стороне, противоположной воротам. В действительности это было замаскированной сделкой, так как торговать здесь Дарак будет, в основном, обмениваясь. Мы нуждались в лошадях, особенно после Ки-ула, а эти были отличные, сплошь бронзовые и гнедые и по большей части необъезженные. Дарак улыбнулся и показал на самую большую и самую норовистую кобылу из табуна.

– Это Саррока – Чертова Кобыла, – сказал вождь со звездой. – Она выведена девственницей, и ей ненавистно ощущать у себя па спине любого самца – хоть коня, хоть человека.

Я знала, что перед этим Дарак не устоит. Он должен покорять все, что ему противостояло. Он спешился, и кобыла выкатила глаза и оскалила зубы, почувствовав его внимание.

Вождь кивнул. Двое воинов побежали вокруг загона, и открыли маленькие ворота на огороженное пастбище позади него. Они окликали его по имени и протягивали лакомства. Было легко заметить, что они давно готовы к тому, что Дарак заинтересуется. Саррока ничего не приняла бы из их рук. Они положили ей лакомства, закрыли ворота и перемахнули через ограду.

– Бери ее сейчас, Дарак, – посоветовал вождь. – Если она перестанет есть, тебе никогда к ней не приблизиться.

Дурак расшнуровал купеческую тунику и старательно повесил ее на седло. Его коричневая спина надменно играла мускулами. Он легко перелез через ограду и подождал, пока кобыла не доест и не подымет голову. Затем он окликнул ее, и она повернулась, оскалив зубы. Дарак тихо рассмеялся, возбужденный брошенным ею вызовом. Она топнула и заржала, а затем резко повернулась и побежала. Дарак тоже побежал, да так быстро, что очутился рядом с ней. Когда она свернула на углу пастбища, чуть замедлив бег, он схватил ее за бронзовую развевающуюся гриву, уперся в нее пяткой правой ноги и закинул ей на спину левую ногу, используя ее бок в качестве точки опоры. Это был невероятный трюк, и очень опасный, но он все-таки вскочил ей на спину. Люди Дарака и даже некоторые из воинов одобрительно закричали, но кобыла просто взбесилась. Она металась в разные стороны, вставала на дыбы, взбрыкивала и лягалась, и пронзительно ржала, выражая свою ярость и страх. Его она сбросить не могла. Он обхватил ее за шею, сжимая ей рукой горло. Это мешало ей дышать и бистро утомило ее. Она скакала круг за кругом, становясь все слабее и слабее, словно катящееся по склону большое бронзовое колесо.

Наконец, она стала, опустив голову и истекая потом. Дарак непринужденно соскользнул с нее. Проведя ее обратно через пастбище, он поднял все еще лежащие в траве лакомства. Он протянул их ей, но она мотнула головой и не пожелала принять их. Дарак выронил лакомства и перелез через ограду. Он тоже сверкал от пота, его тело казалось металлическим. Выглядел он исключительно красивым и очень рассерженным, освещенный лучами заходящего солнца.

– Ну, – промолвил он. – Я уберег ваших людей от некоторых хлопот.

– Саррока должна быть твоей, – сказал вождь.

– Премного благодарен, но она мне не нужна.

Вождь пожал плечами.

Я возненавидела Дарака. Он обломал ее ради собственного тщеславия, а теперь, оттого что она не прониклась к нему за это любовью, бросил ее. Если бы он оставил ее в покое, возможно, эти воины махнули бы на нее рукой и позволили ей снова стать свободной.

Солнце зашло, и начался пир.

Мы сидели вокруг кольца костров на огромных подушках, шесть вождей и их сыновья, Дарак с его капитанами и я. Над головами у нас опустил свои алые крылья полог. Еду и напитки подавали женщины в черных платьях и мальчики. Согласно обычаю племен, мальчика держали при матери и сестрах до тех пор, пока ему не станет тошно от их общества и он не сбежит, чтобы убить степного волка зимой или не поймает дикого скакуна, или не примет участия и бою, если идет война, и таким образом докажет, что он мужчина. Все женщины носили шайрин, но глазницы были шире, чем у моего, и зачастую украшены вышивкой и бусами. Они нервно поглядывали на меня и ускользали прочь, чтобы дать дорогу другим, со следующим блюдом, тоже любопытствующим. Еда была обильной и пахла острыми приправами, но воины к жареному мясу не притрагивались. Его подавали только Дараку и его людям. Я не ела ничего, кроме кусочка церемониального хлеба, который они преломляли перед каждой сменой блюд, и который обязательно надо было взять, если ты друг. Выпила я и немного их вина, но это и все. Они уважили мою умеренность. Их воины тоже постятся, сказал их вождь, перед боем. Я привыкла к последующим болям и спазмам, и они меня мало беспокоили.

Пир закончился, но возлияния продолжались. По кругу пускали чаши со спиртным, приготовленным из козьего молока, смешанного с корой какого-то дерева. Дарак на этот напиток особо не налегал, но вожди и их воины пили крепко.

После этого начались наконец торговые переговоры. Меня они не очень интересовали, ведь это была скорее игра: вожди и Дарак ставили друг другу невозможные условия до самой последней точки, которая была фактически тем, на чем они с самого начала собирались сойтись. Они ведь нуждались, главным образом, в ножах, а Дарак стремился приобрести лошадей и изготовленные их женщинами ткани, пользовавшиеся спросом в городках. Из рук в руки стали переходить деньги и мешочки с тускло-красными фишками, бывшими, по-моему, осколками неотшлифованных драгоценных камней – возможно, гранатов. К этому времени я почувствовала себя опустошенной. Пары вина, которое я даже не выпила, ударили мне в голову, глаза у меня щипало от огня. Сквозь дым я увидала, как вышли сплясать для нас семь или восемь девушек.

Они носили белые шайрины, но хотя лица у них и были прикрыты, тела их были почти нагими. По спинам, под мышками у них проходили тонкие кожаные ремни, застегивавшиеся над грудью золотой пряжкой. С этих ремешков свисали кисточки из белой шерсти, иногда скрывавшие грудь, но не часто. Схожее сооружение окружало их бедра, и хотя кисточки тут были многочисленней, скромность они защищали весьма относительно. Их поджарые коричневые тела мало чем отличались от тел их мужчин, но при всем при том они были прекрасны.

Вождь вежливо просил Дарака выбрать себе женщину, и коль скоро Дарак выбрал, другие разбойники тоже подцепили девушек, пришедшихся им по нраву. Наверное, мне не следовало удивляться, когда вождь нагнулся ко мне.

– И ты тоже воин. Какая из девушек даст тебе место для ночлега в крарле?

Я не сразу поняла, что это тоже входило в обычай их женщин-воинов. После секундного колебания я ответила ему на племенном языке:

– Ты оказываешь мне большую честь, отец мой, но хотя я буду сражаться как мужчина, я все же в достаточной мере женщина, чтобы не спать с женщинами. И посему я могу лишь отказаться от твоего щедрого подарка.

Он сделал рукой жест, означавший: «Это справедливо», и предложил:

– Выбери тогда для своего удовольствия воина. Таких женщин, как ты, в крарлах высоко ценят. Любой мужчина будет только рад.

Я увидела сквозь дымное свечение, как по лицу Дарака расползлась жесткая улыбка. Он хотел, чтобы я смутилась, очутившись в таком положении, и заикаясь отказалась, а он потом загладил бы мой отказ перед вождем, объяснив мою неизбывную слабую женскую нервозность.

Какого же чужака и врага я имела в человеке, которого, казалось, любила?

Я поклонилась вождю и, повернувшись, положила руку на широкое нагое плечо Асутоо. Я почувствовала, как затрепетали под моими пальцами его мускулы, и была благодарна за это.

Вождь улыбнулся и несколько раз кивнул.

– Хороший выбор. Будь я моложе, ты могла бы положить руку на меня.

– Я бы не посмела надеяться на такой высокий взлет, – поскромничала я.

Ритуал был успешно завершен.

Я не позволила себе оглянуться на лицо Дарака.

Вскоре после этого пир закончился. Явились мальчики с факелами проводить нас к нашим раздельным шатрам. Мне подумалось, что Дарак тронулся было за мной; я услыхала легкий тревожный шум, и несколько воинов преградили ему дорогу. Я не оглядывалась, когда ушла с Асутоо за золотые языки света.

Шатер у него был маленький, но вполне пригодный. Мы нырнули внутрь.

На полу лежали ковры и подставка, куда мальчик засунул факел, а потом вышел. Я посмотрела на Асутоо. Лицо у него слегка раскраснелось, а глаза стали яркими. Он немного захмелел, но не в опасной степени, и не казался удрученным.

– Надеюсь, я не рассердила моего брата, выбрав его? – сказала я.

– Я счастлив, – ответил Асутоо, еще больше краснея. – Мне кажется странным, что вождь не увидел, что ты к тому же женщина.

– Только одою условие, брат мой, – сказала я. – Тебе известно, что я не открою своего лица?

– Я и не ожидал этого. Те шлюхи откроются любому мужчине, но ты воин и вдобавок принцесса.

Он, казалось, знал меня гораздо лучше, чем может было ожидать, даже делая скидку на официальную вежливость племенного языка.

Мы разделись, свет факелов сверкал вокруг нас. Он был хорошо сложен и экономен в движениях, несмотря на свою юность. Он ткнул факел в песок на подставке, и мы улеглись в темноте. Я проявляла большую осторожность, чтобы он не осознал моих физических отличий. На этот раз я не чувствовала себя беззащитной от любви и уязвимой.

Я боялась, как бы не сделать его в своих мыслях Дараком, но такое было бы трудно, и меня это радовало. Он во всех отношениях был совсем иным – мне требовалось всего лишь коснуться его связанных в пучок волос, его кожи; и запах и вкус его тоже были незнакомыми. Сам акт был наслаждением, но не был истинным обладанием. Дарак брал, а Асутоо заимствовал – никак иначе это описать нельзя. Мы вели себя слишком благовоспитанно друг с другом, вот и все.

Рассвет вполз под полог белой нитью.

Я услышала снаружи движение, топот лошадей, крики и звуки отбытия, к которым я так привыкла. Одевшись, я склонилась над Асутоо и нежно коснулась его лица. Его глаза открылись, сонно посмотрели на меня, и он улыбнулся.

– Они отправляются, – сказала я. – Я должна уйти.

Лицо у него изменилось. Он полностью проснулся, потянулся и принялся одеваться.

Я была уже у полога, когда он спросил:

– Почему ты ездишь с тем человеком?

В голосе его звучало что-то, чего я раньше не слышала.

– Я одна из людей Дарака, – ответила я.

– Нет. Ты из племен.

– Я должна идти, Асутоо. Между нами было счастье, но рассвет разлучает день с ночью, и наша разлука неизбежна.

Он умолк, и я вышла.

Они отправлялись раньше, чем ожидали. Воины приводили Дараку лошадей и приносили тюки разноцветных тканей. Приносили также и еду, и разбойники закусывали, готовясь к отъезду. Вождь смотрел на это нарушение этикета снисходительно, так как был более чем удовлетворен. Ножи и другое отобранное ими оружие лежало сваленным в кучи, и воины беспокойно рылись в них. Позже будет собрание и официальная раздача.

Дарак сидел на коне, откинув голову назад, вливая себе в глотку тот или иной напиток из глиняной чаши. Маггур подошел ко мне и усмехнулся.

– Этот здорово рассержен, – заметил он, не глядя на Дарака. – Прошлой ночью он бы остановил тебя, да помешали эти голые вояки.

Дарак повернулся и увидел меня. Выплюнув на землю последний глоток напитка, он развернул коня.

Маггур нашел мне моего коня и вскочил на своего рядом со мной. Большинство разбойников уже сидело в седле. Пора было отправляться. В воздухе носилось ощущение грозы.

– Премного благодарен вам за гостеприимство, – сказал Дарак вождю.

Вождь кивнул. Я увидела, что Асутоо вышел вперед и остановился в нескольких футах от отца. Он посмотрел на Дарака, и Дарак с силой натянул поводья, так, что его конь вскинул голову и взбрыкнул передними ногами по бивачному костру, осыпав ноги Асутоо дождем углей.

Асутоо не шелохнулся. Он обратился к отцу:

– Дозволь мне, вождь мой, поговорить с нашим гостем и братом, прежде чем он уедет от нас.

Вождь, нахмурясь, выразил жестом согласие.

Но Асутоо заговорил не сразу.

– Ну? – осведомился Дарак.

– Слова мои предназначены не только для тебя, Дарак, горный всадник.

Я говорю и твоему воину, женщине. – Асутоо посмотрел на меня через разделявших нас лошадей. – Ты знаешь, сколь мало я могу предложить тебе, но если ты станешь моей женой и будешь жить с моим племенем, то получишь весь почет, какого ты заслуживаешь. Я не стану препятствовать тебе скакать на бой; ты поскачешь прежде меня. Ты будешь жить в моем шатре не как женщина, но как мой брат. Прислуживать мне будут другие жены. Я прошу тебя потому, что знаю, что ты не только воин, но и женщина.

Меня пронзила боль, острая, как нож. Мне вдруг очень захотелось остаться, быть его женой и скакать рядом с ним, а позже наверно родить ему детей, и быть только женщиной, и рабой, как все прочие. Я знала, что он будет меня любить, и предоставит мне полную волю быть собой. Он позволит мне разыскать мое прошлое и Зеленый Нефрит, коль скоро мне удастся убедить его. Но почему-то я не могла заговорить.

Возникло молчание. Я не могла смотреть на лицо Дарака, я знала, какое будет на нем написано презрение. Еще миг и он скажет мне: «Ну, что ж, бери его тогда, и мое благословение вам обоим». Но Дарак тоже не говорил ни слова.

– Такая женщина, – сказал вождь, – принесет нам честь. В один прекрасный день, если будет на то ее воля, она может породить сыновей и сделает наше племя великим. Я отвечу за сына моего Асутоо. Он храбрый воин, и убил много наших врагов. Однажды утром он проснется вождем Звезды. Тут Дарак развернул коня. Подъехав ко мне, он выхватил поводья из моих рук.

– Твои слова – большая честь для нас, вождь. Но у нас иные законы.

Эта женщина – моя.

Лицо у Асутоо побелело, руки сжались в кулаки.

Мне хотелось лишь одного – вырваться, и сказать: «Нет, Дарак, я совсем не твоя», и уйти к этому белолицему мальчику. Но я не могла этого сделать.

Дарак не взглянул на меня. Он поднял руку, отдавая честь племенам и их вождям, а потом развернул нас, все еще держа свободной рукой мои поводья, и только после этого снова овладел своими. У меня не осталось никакой свободной воли, он украл ее, а я отдала ее, не сопротивляясь. Так ужасно было находиться в его власти, вдвойне ужасаю, потому что это приводило меня в восторг. Гнев и радость оттого, что он уволакивает меня прочь – от покоя, безопасности и надежды на свободу, и оттого, что мое мнение в расчет не принимается.

– Дарак, – окликнула я, – отпусти коня, ты порвешь ему рот.

– Не указывай мне, проклятая сука, – закричал он в ответ. Небо ринулось нам в лица. – Я управлялся с лошадями прежде, чем ты вылупилась из яйца.

Но он смеялся. Мы оба смеялись. Я уже забыла Асутоо, его рухнувшие надежды и его позор.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

АНКУРУМ

Глава 1

Мы не вернулись на дорогу, но двигались параллельно ей по более новому проселку. Чуть дальше Ки-ула мостовая, кажется, была разломана и больше не годилась для проезда. Бесславный конец Пути Верховного Владыки. Мои неприятности, казалось, кончились. Больше никаких снов и никаких странных происшествий. Только скучная езда по жаре, шутки, чувство товарищества, пусть даже нелепое. И Дарак. Для него, думаю, это тоже было хорошее время. Не знаю, любил ли он меня или нет и как он мог меня любить, но между нами тогда что-то было. И я не забуду.

А потом мы добрались до Анкурума. Рыжего города, сидящего, опираясь ногами на скамеечку в виде высоких скалистых холмов, прислонясь спиной к невысоким горам, а совсем уж за ним – касающиеся неба силуэты Горного Кольца, неясные и далекие, с их шапками, ставшими уже кремовыми от снега. Об Анкуруме ходит старая легенда, что процветание ему приносит алая лоза, которая растет только в нем и никогда не вырастет в другом месте.

Прежде, чем мы увидели его, мы проезжали через деревни и села, становившиеся все больше по мере того, как мы приближались к городу. На скальных холмах перед его воротами теснилась сложная путаница домов, постоялых дворов и рынков. Казалось бы, округ этот должен был быть таким же негостеприимным и бесплодным, как равнина, но здесь почему-то росли сады и леса, и расстилались разрезаемые небольшими ручьями поля. Наверное, они были правы, поклоняясь богине лозы.

За стенами город поднимался уступами, террасами и высеченными в склоне горы извилистыми переулками. Здания здесь строили почти целиком из камня, теплого желтоватого камня, похожего на тот, из которого были сложены крепостные валы. Помимо лозы, разросшейся повсюду, город украшали картины, нарисованные на домах, садовых стенах и по всем фасадам постоялых дворов и питейных заведений. Ветер раскачивал малиновые, зеленые и желтые вывески с нарисованными на них изображениями молотов, кружек и буханок. Стоял полдень, и все окутывал бронзовый свет грозы.

– Впечатляет все это изобилие? – спросил Дарак.

Я оглядывалась кругом, завороженная вопреки себе этим первым контактом с густым скоплением людей, которое называлось городом. Меня заинтриговала его структура: весь он лез вверх к огромной крепости-дому своего начальника, который, в свою очередь, подчинялся своему начальнику, сюзерену этого округа. В этом краю существовали законы, и налоги регулярно взимались деньгами, а не от случая к случаю овцами и козами. На большинстве улиц стояли жаровни, дожидаясь, когда их зажгут с наступлением темноты, но дома местами срастались над головами прохожих и загораживали небо. Я заметила лохани для лошадей, дренажные канавы для стока дождевой воды и боковые улочки, тесно застроенные лачугами, а также ощутила скверные запахи. Не сплошное тут, похоже, изобилие, но я позволила Дараку подразнить меня.

Правда, он и сам прежде не бывал в Анкуруме, но ему доводилось бывать в других схожих городишках вдоль подножия Кольца. Несомненно, ему редко случалось дважды наведываться в один и тот же город. Ведь рано или поздно, но жители всегда обнаружат, что купили товары у вора.

Я поняла, насколько опасна эта игра, в которую он играл, когда узнала, что спустя несколько мгновений после того, как мы въехали в город, его имя внезапно сменилось с Дарака на Даррос. Как позже объяснил мне Маггур, Дарак-разбойник был чересчур хорошо известен. Однако Даррос, сын купца, подозрений не вызывал. Он был фигурой впечатляющей, хоть и эксцентричной; человек, осмелившийся провести свой караван через горы и равнины с их опасным кордоном; человек, пользующийся милостью своих богов. Здешние купцы считали его буйным и сумасшедшим, ревнуя к его достижениям. А его люди оказались буянами и негодяями, пившими все время своего пребывания в городе, перебираясь из одного борделя в другой. Тем не менее, груз был делом важным. Да, несмотря на его молодость и отдельные недостатки, они нашли в своих жадных сердцах место для Дарроса из Сигко. Людей вокруг шаталось мало, так как этот час они считали священным для своих желудков. Половина дешевых лавочек позакрывались, но таверны ломились от посетителей, вытесняя прожорливых едоков на помосте у обочины. Гостиницу нам удалось найти не без труда. Караван был большой и выглядел сейчас очень внушительным, особенно с его черными дозорными в черепных масках, страшным атрибутом торговых городов на севере.

Поначалу всегда попадался какой-нибудь человек с покрасневшим лицом, говоривший:

– Совершенно нет мест. Анкурум битком набит из-за Игр.

– Что это за игры? – крикнул кто-то в первый раз.

– Да вы кто, – варвары или как? Мы всегда проводили наши Игры. А теперь, когда построен новый стадион, люди съедутся с округи во много миль. Вы что – варвары, северяне?

Из-за этого могла бы вспыхнуть драка, но Дарак, Эллак и Маггур утихомирили прочих, и мы уехали, не отметив своего приезда пролитой кровью и вышибленными мозгами.

Вскоре до нас дошло, почему Анкурум заполнен до отказа. На более широких улицах висели приколоченные к дверям и стенам афиши, расписанные по большей части рисунками и символами – броско изображенные голубыми и оранжевыми красками борцы и колесницы, влекомые розовато-лиловыми лошадьми. К этому времени небо затянули тучи и пошел дождь, и краски на афишах сплошь стекали в канавы. Время года казалось поздноватым для устройства игр. Вероятно, их задержал достраиваемый новый стадион. ГИГАНТСКИЙ И НЕСРАВНЕННЫЙ СИРКУНИКС АНКУРУМА, как именовали его их расплывающиеся художества.

Наконец мы нашли заведение большое и достаточно скверное, чтобы в нем нашлось место и для нас. В огромных каменных помещениях царили запущенность и холод. Постели не проветривались целый миллион лет. Нам разожгли очаги, принесли проеденные молью простыни и устроили трапезу. Там проживало лишь пять-шесть других постояльцев и, как мне представлялось, это были местные, а не приезжие. Эти старые и робкие жильцы шмыгали прочь с нашего пути, словно маленькие испуганные зверьки. Где бы я ни встречала кого-либо из них – на лестнице или в столовой – они в жалком ужасе бросались в сторону; а от Дарака и других они с визгом убегали по боковым коридорам, и всю долгую ночь слышалось, как они, нервничая, со стуком открывают и закрывают двери, пытаясь прошмыгнуть в отхожее место и обратно, не встретив никого из нас. Думаю, они были моим печальным уроком по части жалости, но я также смеялась над ними.

Те первые три дня были гнетущими, черными и дождливыми. Дарак уходил рано утром вместе с Эллаком, Глиром и тремя-четырьмя другими в сопровождении десятка разбойников, переодетых черепастой охраной; вьючные животные везли образцы его товаров. Мне не дозволялось ехать с ним, поскольку появление женщины в конторе купца было в городах явно неслыханным делом. Это были скучные времена, бесконечные торги и подписывание документов. Степняцкие ткани сбыли легко, но оружие шло не так бойко. По вечерам, когда я видела его, Дарак сердито ворчал на тайные происки и обманы, с помощью которых торговые посредники пытались надуть и облапошить его – это были настоящие грабители. Забавно было слушать, как он выражает свой надменный и праведный гнев – это он-то, который в первую очередь и похитил эти товары. Но впрочем, он ведь теперь был Дарросом. За исключением одного случая, когда он поскакал на неоседланном бешеном коне по рыночной площади, расположенной через три улицы от нашей гостиницы.

Так я проводила свои дни, запертая в мрачном холле гостиницы, сгорбившись у очага вместе с остальными, в то время как они вели свою бесконечную игру в кости, или одна, если они отправлялись в бордель. Женщины, которых они приводили с собой, пребывали в дурном настроении и заказывали бесконечную череду блюд, от которых они становились чрезмерно тяжеловесными. Они столь же не привыкли к такой сидячей жизни, как и любой из мужчин. Утром третьего дня нас присутствовало мало, и поскольку холл был практически нашим, Маггур повесил раскрашенную деревянную мишень, и мы с ним и еще одним разбойником принялись состязаться в стрельбе из луков. Мой лук пострадал от влажности и бил неважно, пока я его не навощила и не просмолила. К тому времени в игру вступили и другие и разбились на команды. Команда Маггура назвала себя «Баранами», отчасти потому, что трое-четверо из них только что вернулись из борделя. Другая сторона присвоила себе название «Драконы», и в ней насчитывалось на одного человека меньше.

– Пойди, постреляй для нас, Имма, – позвал один из них. – У этих ублюдков нечестное преимущество.

Покуда женщины лениво следили за состязанием, выщипывая себе брови, потому что в Анкуруме это было модно, и отправляя в рот куски засахаренных фруктов и леденцов, «Бараны»и «Драконы» вели бой, переходящий иногда в драки и состязания по борьбе на полу. Маггур был самым лучшим на их стороне, а я наилучшей на моей. В конечном итоге я победила его.

– В недобрый день я научил тебя, – сказал он мне. – Ты стреляешь даже лучше, чем Кел.

Сказав это, он огляделся в поисках улыбки Кела, а затем спохватился, вспомнив, что Кел убит. Между нами возникло неловкое молчание, которое, к счастью, нарушил Дарак, вернувшийся непривычно рано, с большим шумом и группой незнакомых людей.

Войдя, он сразу подошел ко мне и взял меня за руку.

– Положи это добро и ступай наверх.

Стоявший неподалеку от нас разбойник посмеялся над его торопливостью, и Дарак небрежно отвесил ему затрещину, от которой тот так и зашатался.

Он препроводил меня из холла наверх к нашей длинной и ледяной комнате. Меня удивило, что люди, которых он привел с собой, шмыгнули следом за нами.

– Подождите, – велел он и закрыл перед ними дверь. Он подбросил дров в гаснущий очаг и выпрямился. Выглядел он одновременно и раздраженным, и позабавленным.

– Продажа? – спросила я.

– Пока нет. Этикет в Анкуруме похуже, чем в племенном крарле. Посредник, с которым я имел дело, устраивает сегодня то, что ему угодно называть ужином. Он хочет, чтобы я принял в нем участие, и как я понял, именно там меня ждет встреча с возможными покупателями. Это значит, что придется вытерпеть несколько часов скуки, слабенького вина и жалких лакомств на тоненьких блюдечках. Я хочу, чтобы ты пошла со мной.

– Зачем? Я думала, анкурумские купцы падают в обморок при виде женщины.

– Похоже, только в своих оружейных лавках. Ожидается присутствие дам, а у меня нет времени связываться с ними, если я хочу выудить из пруда нужных мне купцов. Ты – мой щит против этого.

Мне не хотелось идти, но я увидела логику в сказанном им. И холодно осведомилась:

– Я должна идти в таком виде?

– За дверью трое портных и женщина, которая завьет тебе волосы. По крайней мере, лицо красить тебе не требуется.

– Думаешь, шайрин не вызовет пересудов?

– Вызовет и, надеюсь, немало. Прекрасная племенная любовница живо утихомирит самую пылкую шлюху. Это было бы интересно. Кроме того, у тебя есть те изысканные манеры, которые они так обожают, хотя где ты их набралась?

Он внезапно снова открыл дверь, и женщины так и подпрыгнули. Я мигом поняла, что он их совсем застращал.

– Заходите, – пригласил он, – и поторапливайтесь. Делайте, что я вам сказал и что скажет вам она. Последнее слово останется за ней. Я хочу, чтобы все сделали самое позднее к закату.

Материал они принесли с собой, выбранный Дараком, и сперва я думала, что его разбойничьи пристрастия к ярко-крикливому обрекут меня на уродство. Но он был человеком хитрым. По крайней мере, он знал, чего не носят в купеческом кругу, даже если душа у него плакала навзрыд от необходимости подчиниться их вкусам. Он даже боялся собственного суждения, когда выбирал это добро. Каждая показанная мне ткань была без узоров и приглушенного цвета: следовательно, он ошибся в иную сторону – перебрал по части скромности. Но я нашла наконец в этой куче красоту – тяжелый шелк с белым блеском алебастра. Затем последовали снятие мерок и прочая суета. К счастью, то, что в Анкуруме считалось элегантным, отличалось также простотой: платье без рукавов с глубоким вырезом спереди и сзади, чуть подогнанное под грудью, а затем спадающее свободными складками до пят. Имелись также сандалии из выбеленной кожи с золотыми заклепками. Одна из женщин уже что-то шила – новый шайрин, на этот раз из черного шелка.

В перерыве между снятием мерок я вымылась, разделив сваю ванну с многочисленными плавучими жуками, жившими в стенах ванной.

К раннему вечеру я была одета. Потрудились они на славу и даже с умом, как показало мне принесенное ими зеркало. Тут ко мне подлетела, страшась ультиматума Дарака, парикмахерша, которая, пока там делали платье, готовила свои духи, расчески и нагревала на огне щипцы. Она втерла мне в волосы сладкое пахучее масло, расчесала их, а затем завила щипцами каждую прядь в спирали кудрей. Их она уложила у меня на голове петлями и спиралями. Те, что остались, свободно свисали у меня на затылке, скрученные, словно, извивающиеся змеи. Большинство женщин, уведомила она меня, воспользовались бы для такой прически накладными волосами, но в данном случае она ухитрилась обойтись без них. Это удалось, вероятно, благодаря густоте моих волос, но она, несомненно, заслужила небольшую доплату за свое мастерство.

Дарак вошел без стука, и женщины живо засуетились. Он изучил меня, а затем усмехнулся, довольно щедро заплатив им за труды и вытолкал их за дверь. Закрыв ее за ними, он прислонился к ней спиной, глядя на меня. За день он приобрел тунику черного цвета, отделанную черным бархатом, опять же, очень уж скромную, но он в ней выглядел хорошо. На новых сапогах у него поблескивали агатовые пряжки.

– Ты прекрасна, – сказал он. Он подошел и понюхал мои волосы. – Прекрасна, – снова сказал он. Его рука скользнула по коже моей шеи и руки. – Белое на белом. Ты поступила умно, выбрав это. Твоя гладкая кожа – она никогда не покрывается загаром и не краснеет. И не сохраняет шрамов, – добавил он. Его пальцы двинулись вновь. Он даже теперь помнил, куда меня пырнула Шуллат, хотя всякие следы давно исчезли. Внезапно он отступил, и лицо его чуть окаменело.

– Я принес тебе вот это.

Я взяла кусок шелка, развернула его. И уставилась в прохладную зеленую глубь; и восемь овальных глаз отвечали мне таким же взглядом. Все мое существо потянулось к нему, но я не хотела в то время, чтобы он покупал мне нефрит или заставлял меня смотреть на него. Они любили нефрит, и с тех пор, как мы покинули Ки-ул, я не носила того, который отняла у Шуллат. – Тебе не нравится? – спросил он, слегка уязвленный.

– Нравится, – призналась я, – больше, чем что-либо.

– Я слышал, как ты во сне говорила о нефрите. – Он подошел ко мне поближе и застегнул ожерелье у меня на шее. Оно было таким прохладным, восемь глаз воды, заключенных в золотые берега.

– Дарак, – тихо произнесла я.

– Даррос, – поправил меня он. – И не забудь.

Он поцеловал меня в шею.

– Надень и золотые кольца, а лучше тот золотой браслет, который Маггур украл для тебя у своей бабы в лесном стане.

Я сделала, как он сказал. Браслет не был безвкусно-крикливым и придавал некоторый шик гладкой белизне платья. Надела я также и черный шайрин, когда солнце за узким окном заходило, заливая красным крыши Анкурума.

С нами отправились Маггур, Глир и несколько человек «охраны» верхом на лучших лошадях. Эллак, Дарак и я ехали в какой-то карете, нанятой для этой цели, душной, шаткой, влекомой двумя толстыми лошаденками. Дарак и Эллак беспокойно ерзали в тесноте повозки. Эллак тоже оделся в черное, подстриг себе бороду и брови, и, надо полагать, помылся старательней, чем обычно. Невероятное дело: он тоже выглядел красивым.

Карета шумно подскакивала на камнях.

– Дождь закончился. Обратно пойдем пешком, – поклялся Дарак.

Глава 2

Полагаю, для людей вроде Дарака неопределенность – это жизнь, а опасность – вино жизни. Тогда, подхваченная течением, заразившаяся ею возбуждением и хладнокровием, я действительно не понимала глупости того, что мы делаем.

Дом посредника располагался в «садовом» конце Анкурума, на возвышенности. Из всех его окон открывался великолепный вид, и к нему прилегали террасированные дорожки, где звенели маленькие фонтаны и важно расхаживали прирученные птицы с ярким цветастым оперением. В портике, через который нас провел слуга, горели алебастровые светильники. На фресках стен были изображены обнаженные танцовщицы. Я увидела, что Эллак с трудом удерживается от непристойных острот. Маггур и остальные остались во дворе. Вечер покажется им непроходимо скучным, если они не смогут затеять игру в кости или драку с другими конюхами и слугами, засевшими в близлежащих тавернах.

За залом при входе двойные двери вели в просторное помещение, откуда открывался вход в другие, не менее просторные залы. Здесь среди висящих цветочных гирлянд бродили гости, вежливо беседуя друг с другом. Они деликатно потягивали вино и брали с подносов лакомые кусочки сластей и пряностей.

Эллак смотрел на все это беспокойным взглядом. А Дарак казался надменным от нетерпеливого раздражения. К нам подошел слуга.

– Даррос из Сигко, сударь?

Дарак кивнул.

Слуга сделал несколько напыщенных жестов, провел нас через зал, где собрались гости, вокруг нескольких изукрашенных домашних фонтанов и далее – вверх по лестнице. Здесь нас приветствовал хозяин дома, кругленький лоснящийся мужчина, который пораженно взглянул на меня.

– Добро пожаловать, Даррос, добро пожаловать. Я так рад, что ты смог прийти.

Брови Дарака пренебрежительно дернулись, когда он улыбнулся.

– Очень приятно.

– А ваши спутники… – Малюсенькие глазки снова покосились в мою сторону. Я его одновременно и завораживала и отталкивала. Если я была степнячкой, то вполне могла чего доброго оказаться неотесанной дикаркой. В Анкуруме нечасто видели степных воинов и их жен, а когда они заезжали туда, к ним всегда относились, как к дикарям.

– Эго моя дама, – представил меня Дарак. Это был принятый в свете термин для обозначения любовницы. Тем не менее посредник вздрогнул.

– Ваше приглашение для меня – большая честь, – поблагодарила я его, и он сразу успокоился.

– Может быть, вы тоже прибыли с севера? – спросил он, но глаза его скользили одобрительным взглядам по моей груди.

– Да, – подтвердила я, – несмотря на мое низкое происхождение из степных племен, я получила вполне приличное воспитание.

Дарак совершенно откровенно ухмылялся.

– По-моему, здесь есть люди, с которыми мне надо встретиться, – напомнил он.

– В самом деле. Но сперва еда. А потом развлечение.

– Конечно, – кивнул Дарак.

Глаза посредника устремились теперь на Эллака, который снял с подноса три чаши с вином и осушал их одну за другой.

Ужин подали очень скоро, хотя возможно не достаточно скоро для Эллака, который набросился на него, как голодный стервятник. Другие гости с тревогой смотрели, как он набивал рот жареным мясом и вытирал стекающий по бороде сок кусками фигурного хлеба. Дарак, раздраженный и, наверное, сам ставший немного неуверенным в себе от чрезмерной утонченности городских манер, не сделал ни малейшей попытки остановить его. Сам он ел мало, а я как обычно только отщипывала небольшие кусочки, но Эллак, с аппетитом, сделавшим бы честь всем троим, поглощал, невзирая на рыгание, все блюда. Раньше я никогда не обращала внимания на этот особенный аппетит среди людей, набрасывавшихся на еду, как волки, но здесь он вызывал явное недоумение.

Ужин подавали в огромной столовой, освещенной множеством свечей. Тут стояли низкие с подушками ложа и низкие столы; они образовывали полукруг с выложенным мраморными плитами полом в центре, где выступали жонглеры, танцоры и акробаты под бой маленьких барабанов и звуки тростниковых свирелей.

Когда унесли последние блюда, подали чаши для ополаскивания пальцев и салфетки, а затем принесли свежие подносы с вином и сладостями, центральная плита мраморного пола ушла вниз. Должно быть, опускающее устройство было нововведением в доме посредника и потому вызвало аплодисменты. Слуги побежали к скоплениям свечей, опустили их на шнурах и погасили. Утопленная плита начала постепенно подниматься. Свет был очень тусклым, с легкой дымной краснотой и запахом ладана. Плита сравнялась с полом; на ней лежала обнаженная женщина с нарисованными по всему белому телу серебряными листьями, с сеткой из алых самоцветов между бедер. Когда она поднялась на ноги, я увидела, как она расцветила себе лицо: белые губы и алые блестящие веки, словно из них вытекала свежая кровь. Но внимание мое приковала змея. Все кругом ахнули. Гостей сумели увлечь. Несколько женщин взвизгнули, но не отвели глаз. Змея тоже была красно-белой, толщиной по меньшей мере с талию женщины и футов в двадцать с лишним длиной. Заиграла музыка, медленная и плавная, переходящая от одной каденции к другой, обвивая женщину так же извилисто, как и змея. Они танцевали вместе, петляя и извиваясь друг вокруг друга. Танцовщица была одной из тех – «гуттаперчевых» – и для нее не составляло труда извиваться змеей. Внезапно из двери в противоположной стене выскочил мужчина. Он прошелся колесом в центр зала, и женщина нагнулась перед ним в ожидании, обвитая змеей.

Кровь застыла у меня в жилах. Я почувствовала, что задыхаюсь. Тело у мужчины было окрашено в золотой цвет. Откуда у них взялся этот ритуал? Помнили его, сами того не ведая? Не являлся ли он наследием тех пропащих демонов, которые породили меня?

Танец продолжался, и теперь они были вместе, сплетенные в симуляции наслаждения, со змеей, скользившей между их телами.

Затем плита ушла в пол, и свет зажгли вновь. Гости зашевелились, пробуждаясь, и зааплодировали.

– Какой артистизм!

– Триумф красоты!

Видимость культуры, прикрывающая их болезненную развращенность.

Я посмотрела на Дарака, но они с Эллаком озорно и искренне смеялись над представлением, возбужденные, ничего не прячущие под плащом из слов. К нам подошел посредник, получая по пути поздравления со всех сторон.

– А, Даррос, вот человек, с которым я хотел бы тебя познакомить.

Мы поднялись и последовали за ним из жаркого зала на прохладную террасу с видом на город. Деревца в цветочных горшках покачивались на ночном ветру. В вышине сияла луна. Было уже поздно, хотя огни в Анкуруме еще горели.

Поджидавший нас человек стоял, небрежно прислонившись к балюстраде.

Он носил длинный черный балахон без украшений. Единственной его уступкой моде казались волосы, умащенные, завитые и очень длинные, да великолепный рубин мерцавший, на левой руке. Он гармонировал со сверканием его глаз. Суровое, стареющее, расчетливое лицо.

– Разрешите представить вам Дарроса из Сигко, нашего знаменитого купца-караванщика. Распар из Анкурума. – Посредник суетливо откланялся, явно не волнуясь из-за того, что стал лишним в собственном доме.

Новый знакомый кивнул Дараку и Эллаку. Взяв мою руку, он поцеловал ее с привычной церемонностью. Он не спросил, кто я такая, и, похоже, не особенно интересовался мной.

– Вам понравилось представление нашего друга? – спросил он у Дарака.

– Очень искусное, по-моему, несмотря на всю слабость композиции. Однако после столь долгого ожидания вы несомненно хотели бы поговорить о деле.

– Буду рад поговорить о деле.

– Вот и хорошо. Я слышал, вы привезли несколько фургонов оружия отличной работы из северных мастерских. Возможно, – он снисходительно улыбнулся, – вам неизвестна степень моей заинтересованности в этом деле. Заверяю вас, в Анкуруме меня хорошо знают. Естественно, я не ожидаю, что вы мне поверите без какой-то поруки, но я могу сразу забрать у вас весь товар, не прибегая ни к каким посредникам.

– В самом деле?

– В самом деле. Но прежде чем мы перейдем к дальнейшему обсуждению этой сделки… Я слышал о вас много хорошего. Вы – один из немногих, кому удалось довести до Анкурума караван с севера, не потеряв половины его. Неужели вы ни разу не сталкивались ни с какими трудностями?

– Трудностями?

– С разбойниками. Мне говорили, что в горах властвуют они. Не говоря уж о степных племенах.

Дарак небрежно показал на меня.

– Как видите, от этой беды у меня есть своя охрана.

– Ах, да.

– Что же касается разбойников, – продолжал Дарак, – то я достаточно хорошо знаю, что у них на уме. И у меня есть своя стража.

– Значит, вы любите опасную работу, Даррос из Сигко?

Дарак ничего не ответил. Посмотрев Распару из Анкурума в глаза, он улыбнулся своей суровой улыбкой. Она была театральной, но тем не менее недвусмысленной.

– Вижу, что да. И мне также рассказывали, что вы отлично умеете управлять лошадьми. Я слышал, вы день назад укротили на рынке одного необъезженного коня.

– Я вырос вместе с лошадьми, – сказал Дарак.

– Хорошо. А с колесницами вы тоже росли рядом?

Вопрос озадачил и вызвал некоторого напряженность. Эта беседа была отнюдь не просто праздной болтовней.

– А почему вы спрашиваете? – осведомился ровным чином Дарак.

– Буду прям, – сказал Распар. – Я подумываю расширить свои деловые интересы и включить в них разведение лошадей. У меня уже есть конеферма, в нескольких милях от Анкурума, и с этой конефермы я получил дикую тройку вороных. Ради своего делового имени я хочу, чтобы какой-нибудь молодой человек, любящий опасность и знающий своих лошадей не хуже, чем своих женщин, участвовал в скачках на моей тройке в Сиркуниксе. И, естественно, победил.

Дарак рассмеялся, коротко и резко. Это было бы свидетельством презрения, если б его глаза не сверкали так ярко. Да, он не мог устоять. И когда он сказал: «Я знаком с колесницами», я не была уверена в том, что это правда. А затем он добавил:

– А также немного знаком со скачками. Вы имеете в виду те, о которых говорят больше всего?

– Они самые, – улыбнулся Распар. – Конечно, есть много других заездов и много других скачек – с участием только всадников, а также всадников и колесниц. Но здесь – королевский уровень; они приносят самый большой приз. – Он задумчиво взглянул на Эллака. – Конечно, нам также понадобится найти лучника. Если вам не рассказали, то учтите, это должен быть худощавый маленький человек, мальчик, если у вас есть такой. Достаточно ловкий, чтобы удержаться на ногах, достаточно легкий, чтобы лошади почти не замечали его присутствия на колеснице. У вас есть такой?

Дарак взглянул на меня.

– Есть.

Рассерженная и ошеломленная, я гневно взглянула на него в ответ. Я тоже немного слышала об этих скачках. В Анкуруме о них толковали на всех перекрестках, и разбойники, возвращаясь в гостиницу, приносили с собой эти слухи. Эти скачки назывались «Сагари»и были верной смертью. Участвовало шесть или более колесниц, каждая с тройкой в упряжке, каждая с возницей и лучником, чьей задачей было вывести из строя другие колесницы под градом стрел лучников его противников. Согласно двум законам Сагари, запрещалось целиться как в людей, так и в лошадей, и все же, когда дело дойдет до стрельбы, так легко ошибиться в расчете – или же наоборот рассчитать все точно. И помимо всего этого было четыре препятствия на скаковом кругу, представлявших собой четыре природные стихии: землю, воздух, огонь и воду, и через каждое проходили шесть раз в шести кругах скачек. Мало кто оставался в живых после Сагари. А Дарак так мало дорожил нами обоими, что готов был бросить нас на верную гибель по прихоти этого человека просто потому, что не мог противиться собственному безумству.

– Нет, – сказала я. – Даррос.

Распар посмотрел на меня, поднял руки, рассмеялся.

– Простите, пожалуйста. Но женщина?

– Она владеет луком лучше, чем любой мужчина под моим началом. И у нее подходящий вес или отсутствие его.

– Мне конечно же понадобятся доказательства всего этого.

– Вы их получите.

Они говорили так, словно меня это не касалось, маня, которой досталась самая худшая роль – роль жертвы древней жажды крови этого города, расцветки для песка их арены.

– Нет, – снова отказалась я. – Разве ты не слышал меня?

– Наверное, ваша дама проявляет мудрость, – сказал Распар. – Возможно, она слышала, что все лучники едут голые по пояс, укрывшись своими щитами.

Эта глупость еще больше рассердила меня. Я ничего не сказала.

– Ну, – промолвил Распар, – мы можем обсудить это завтра. Утром я пришлю за вами человека. Примерно в пятом часу после рассвета. Я покажу вам мою конеферму, Даррос; возможно, вас это заинтересует. А сейчас мне пара идти. – Он поклонился мне, кивнул Дараку и ушел с террасы через освещенный свечами зал.

Дарак повернулся к Эллаку.

– Ступай, вытащи Маггура и остальных из борделей. Мы скоро уходим.

Эллак ухмыльнулся и вышел.

Дарак прислонился спиной к балюстраде и принялся нервными пальцами выковыривать из мрамора растение.

– Ты понимаешь, – сказал он, помолчав с миг. – Этот человек возьмет весь наш товар, быстро и за высокую цену, если мы сделаем то, чего он хочет.

– Как его ручные собаки, – огрызнулась я.

– Дело того стоит, – отозвался Дарак. – Мы не можем здесь вечно бездельничать, дожидаясь, когда с севера прискачет галопом какой-нибудь гонец с сообщением о засаде у брода. На это потребуется какое-то время, но если мы пойдем наперекор Распару, он вполне может затянуть торги и помешать нам сбыть с рук товар – тогда это случится. Кроме того, приз-то немалый. Триста золотых овалов колесничему и двести лучнику.

– Лучнику следовало бы давать вдвое больше.

– Лучник был бы ничто без человека, который правит упряжкой.

– Найди другого, – посоветовала я. – Если идешь на смерть, иди один.

Я не какая-нибудь жена-рабыня, чтобы быть сожженной на твоем погребальном костре.

– Я мог бы взять Кела, – ответил он.

Я отвернулась, по всему моему телу пробежал холодок. Через секунду-другую я почувствовала на своей руке его теплую ладонь.

– Слушай, – сказал он, – я найду для этого дела другого. Но ты ездила со мной раньше и дралась. Тебе я готов доверить прикрывать мне спину. – Я подняла на него взгляд; и лицо его было напряженным. – Я не верю, что ты можешь умереть, – сказал он мне. И накрутил себе на пальцы мои кудри, когда я уставилась на него. И через некоторое время я, казалось, смотрела сквозь него, оглядываясь на прошлое, на вулкан, на нож Шуллат, на молнию, поразившую меня у колонн и бросившую наземь, но даже не обжегшую. В другой раз я могла бы заткнуть уши, но не на этот раз. – А теперь пошли обратно, – сказал он.

Он взял меня за руку и провел через зал, через другие помещения, через вестибюль, через портик и террасированные сады на улицу. Полагаю, мы шли именно таким путем. Я этого не видела.

Глава 3

Ночь была прохладной, но не холодной. Теперь уже меньше огней горело в провалах окон. Жаровни на уличных углах отбрасывали оранжевый цвет на наши лица. Луна тоже стала оранжевой, висящей ниже и менее отчетливой. Внезапно мысль о гостинице показалась неприятной и угнетающей.

– Я не хочу возвращаться в ту комнату, – заявила я Дараку.

Тот без малейшего колебания повернулся к Эллаку и прочим, ехавшим верхом. Закрытое место не было для Дарака счастливым.

– Возвращайтесь самостоятельно. Мы пойдем другой дорогой.

Все сразу же ускакали, за исключением Маггура.

– Ну, буйвол, здоровенный, а ты чего ждешь?

– Худо гулять одним ночью по городу, – отозвался Маггур. И серьезно добавил:

– Тут могут быть карманники и грабители.

Вид у Дарака сделался крайне озадаченным.

– Ах, да, – сообразил наконец он. – Такой законопослушный человек, как я, зачастую забывает об этих опасностях.

Маггур усмехнулся.

– Езжай, дурень, – сказал Дарак. – Я способен позаботиться обо всем. Кроме того, по улицам каждую ночь рыщут, поддерживая порядок, солдаты градоначальника. Я всегда могу позвать одного из них. – Он шлепнул коня Маггура по крупу, и тот ускакал.

Так мы и прогуливались.

Странное безмолвие возникло между нами. Мы долго не заговаривали и даже не шли бок о бок. И все же он, казалось, чувствовал себя со мной вполне непринужденно. Один раз, когда откуда-то выкатились двое патрулирующих улицы стражников, он обнял меня одной рукой. Они едва удостоили нас взглядом: просто двое влюбленных, возвращающихся домой со званого ужина.

Через Анкурум протекала небольшая речка, заключенная в каменные берега, но очень мелкая. По ней плыли разные вещи, брошенные в нее горожанами: битые глиняные чаши, кожура плодов, маленькая кукла. Мы шли вдоль берега этой речки – опасное предприятие, означавшее необходимость перелезать через стены, красться по частным садам и пересекать пустоши, заросшие жгучими сорняками. Мы чувствовали себя детьми, когда приглушенно смеялись прошмыгивая мимо темных окон. Наконец река ушла под землю, и каменную пасть, сужающуюся среди группы деревьев, а из буйной травы обращали к нам бледные лица цветы.

– Скоро рассвет, – сказал Дарак. Он прижал меня спиной к стволу, чуть поднял вуаль шайрина и поцеловал.

– Дарак, – я прильнула к нему и закрыла глаза. – Дарак. Я боюсь. Боюсь самой себя.

Он отстранил меня от себя.

– Все мы боимся самих себя, – отвечал он. – Только не все их нас знают это.

Казалось ничуть не удивительным, что он понимает такие вещи, этот разбойник, горевший теперь только одним желанием – рискнуть своей головой на арене.

Когда мы покинули то место, в воздухе носился ни с чем не сравнимый запах рассвета.

Мы увидели тогда то, от чего очищали официальные и цивилизованные улицы Анкурума. Во всех садах, и на некоторых стенах квакали, завидев нас, большие лягушки, таращась самоцветами своих глаз. На мостовой обгрызала пробившуюся между плит траву колония улиток. Мимо нас бесшумно пробежали по главной улице две горные лисицы, отливая в темноте серебром, с застывшими хвостами и надменными мордочками. Одна из них вежливо ждала другую, пока та облегчилась у свободного прохода. А затем обе убежали на своих тиковых лапах за угол.

Я повернула голову, чтобы посмотреть на огромную белую звезду, изумленная ее блеском и размером в светлеющем небе. Мы находились на открытом месте; окружавшие нас здания были не очень высокими. Я остановилась.

– Смотри, – показала я.

Мы наблюдали за звездой, которая, хоть мы и стояли на месте, продолжала двигаться. Она медленно скользила над крышами Анкурума, словно горящая капля.

– А это что такое? – тихо проговорил Дарак.

Я подумала об Асутоо и его рассказе о богах, ездивших по небу на серебряных колесницах и спускавшихся иногда на землю. Меня внезапно охватил страх, что звезда упадет на эту улицу, ярко горя, извергая их себя прекрасных горящих великанов, от взгляда которых плоть, расплавляясь, слезает с костей.

Но звезда вдруг, словно почувствовав испытующие взгляды, набрала скорость и исчезла в облаке.

Мы молча стояли на улице. Все тело у меня покалывало. Внезапно я почувствовала, что мы не одни. Очень медленно повернувшись, я огляделась кругом.

– Дарак, – сказала я. – Пусть тот движущийся свет будет знамением. Я поеду с тобой на Сагари.

Но если знамение, то черное знамение. Я ощущала приближение рока. Я буду с ним, потому что меня принуждал страх. Темная сила в моей душе раскручивалась виток за витком. Она шептала тихо, как шорох шелка, что он погибнет на Сиркуниксе в Анкуруме, так как слишком часто играл со смертью.

Глава 4

Человек от Распара пришел рано, и ему пришлось дожидаться нас. Мы проснулись поздно, все еще сплетенные, на постели гостиницы. Наша одежда и все прочее лежало на полу. Рожденное лишь вчера белое шелковое платье валялось, скомканное и смятое, порванное на подоле и коленях после нашей прогулки с препятствиями, все в коричневых и зеленых пятнах от мха. Нефритовое ожерелье висело у меня на шее, а Дарак лежал на мне, отпечатывая его форму у меня на горле.

Когда мы были готовы, слуга Распара, изжелта-бледный суетливый молодой человек, проводил нас к конюшням. Дарак, Эллак, Маггур и я последовали на своих лошадях за его толстой рыжеватой кобылой по извилистым улицам Анкурума, за Кольцевые Ворота к более высоким предгорьям.

Стояло холодное голубое утро, воздух был очень чистым и холодным.

Горы казались тем ближе и отчетливей, чем дальше они высились – серые, с белыми полосами, снизу густо поросшие соснами. Мы миновали небольшой каменный храм с красными колоннами, построенный в честь богини лозы. Конеферма находилась всего в каком-то часе езды от города, но хозяйство там было богатое, производившее помимо лошадей, вино и сыры. Похоже, Распар любил ко всему приложить руку. Каменные Здания с красновато-коричневыми крышами, густо увитые легендарной лозой, стояли вокруг квадратного двора. За зданиями располагались виноградники и луга для дойных коров, один-два фруктовых сада, а уж за ними, вдали, пастбища для лошадей.

Облаченный в коричневое Распар, вежливый и подвижный, распорядился принести нам вина и не терял зря времени на формальности. Сев в открытый экипаж, мы покатили по плодородным акрам. Раз-другой он вопросительно взглянул на меня и на мою мужскую одежду, но ничего не сказал. С Дараком же он дружески болтал о земле и ее плодах.

– Сам Градоначальник не желает видеть у себя на столе ничего, кроме моего сыра, – похвалился он. – Большая честь.

Было очевидно, что Распар не столько не польщен оказанной ему честью, сколько обрадован возросшим благодаря ей сбытом его продукции.

Сбор винограда уже начался. По террасам сновали женщины с корзинами на крутых бедрах. Эллак задумчиво посматривал на них.

Вдоль аллеи между конскими пастбищами выстроились тополя. Вороные, серые и гнедые лошади повернулись и галопом унеслись от нас, мотая длинными головами. Мы миновали еще одну группу зданий – надо полагать, конюшни и хлева. За ними располагалось огромное открытое пространство в виде большого овала, обнесенного оградой из высоких кольев. В центре возвышался помост из наваленных в кучу камней.

Экипаж остановился.

– Тренировочный трек, – объявил Распар.

Мы вылезли из экипажа, и из одного каменного здания к нам вышел человек, поджарый и загорелый, с морщинками от солнца вокруг черных и зыркающих, как у ящерицы, глаз. Он слегка прихрамывал, его правый бок странно крепился вкось. Он все еще находился на некотором расстоянии от нас, когда Распар вполголоса пояснил:

– Это Беллан. Он служит у меня с тех пор, как колесницы разделались с ним в Коппайне два года назад. Теперь он мой объездчик. Он участвовал во многих скачках вроде Сагари и выигрывал их все.

Беллан доковылял до нас, поклонился Распару, окинул нас взглядом. Я ожидала неприязни, даже ненависти. Наверняка ведь должна возникнуть ненависть – по крайней мере к Дараку, прямому и высокому, каким колесничий Беллан уже никогда больше не будет. Но ничего подобного я не почувствовала. Он улыбнулся и кивнул Дараку, когда Распар свел из друг с другом. Он оказался дружелюбным, но сдержанным и, похоже, неторопливым на решения. Голос его был глуховатым и приятным на слух.

– Если господин готов, у меня есть для него колесница.

Из-за зданий появился конюх, ведя обыкновенную металлическую повозку с тремя гнедыми в оглоблях.

– Это для разминки, – заметил Распар. – Вороные будут позже. Дай один круг. Воротную секцию в ограде распахнули внутрь и провели через нее колесницу и упряжку. Лошади рыли копытами землю и мотали головами; при всем том, что они не были главной гордостью Распара, они все-таки были скаковыми лошадьми, капризными и нервными. Дарак, мгновение изучив их взглядом, снял с себя тунику, отдал ее Эллаку, а затем прислонился к колесу экипажа, пока Маггур стаскивал с него сапоги.

Беллан одобрительно хмыкнул.

Дарак прошел в ворота и обошел кругом лошадей. Он немного поласкал их, разговаривая с ними, а потом, явно удовлетворенный, забрался на колесницу. Отвязав и распутав сплетенные вожжи, он тряхнул ими, щелкнул – и кони рванули вперед. Они плохо сочетались в одной упряжке и шли неровно; колесница подскакивала, но Дарак в ту же секунду сообразил, что делать. Правую крайнюю он оставил в покое, левую крайнюю с силой притормаживал, а коренника слегка шлепал вожжами, заставляя его рваться вперед. Колесница покатила, сперва медленно, немногим быстрее пешехода. Неровность мало-помалу покинула тройку гнедых, когда они почувствовали указку поводьев, подгоняющую или сдерживающую. Они притерлись, объединились, и тогда он дал им волю. На середине скакового круга поводья провисли и натянулись, и кони внезапно пустились галопом. Я убедилась, что Дарак и в самом деле знаком с колесницами, хоть и не понимала, где и каким образом он с ними познакомился. Кони и ездок стали теперь единым целым, одним летящим существом. Поднялась туча пыли, едко-золотой на солнце. Я быстро огляделась по сторонам. Эллак ухмылялся, Распар слегка улыбался, поглаживая подбородок, Беллан, стоявший у ограды из кольев, нагнулся вперед. Глаза у него сверкали, ноздри раздувались, ноги беспокойно переступали, покалеченная левая рука дергалась.

Он мысленно мчался на этой колеснице.

Они сделали поворот легко и размашисто за каменным помостом, который представлял собой Скору Сиркуникса. Второй поворот – и сквозь тучи пыли предстала напряженная медная мощь, удерживаемая сильной рукой. Колесница замедлила бег и остановилась. Дарак посмотрел на нас.

– Лошади хорошие, Распар, но плохо сочетающиеся.

– Знаю. Ты заслужил лучших.

Гнедые, рассерженные этим внезапным прекращением своего полета, снова рванули было вперед. Дарак с силой натянул поводья, и тут же подбежал конюх, который распряг и увел лошадей.

Дарак вышел с огороженного поля, его коричневое тело слегка побелело от пыли.

– Ну, Беллан? – спросил Распар.

– Да, – сказал Беллан. И повернулся к Дараку. – У пригодного для колесниц есть нечто от льва в пустыне, – хорошо скрытая мощь проявляется только в движении. Неужели ты никогда раньше не участвовал в скачках?

– На стадионе – нет. Только на треке в… – Дарак заколебался, не желая называть какое-либо место, где он бывал в прошлом. – В одном городе, где я проживал, у меня оказалось много свободного времени.

– Да, – молвил Беллан, – у тебя божий дар, а ты им пренебрегаешь. Ты колесничий, но малость заржавел. Подобно хорошему колесу, тебя надо будет как следует смазать, прежде чем ты будешь готов. Но все же хорошее колесо. Теперь я дам тебе испробовать моих вороных, и посмотрю, понравишься ли ты им.

Их уже привели. Они изумительно смотрелись на солнце: тройка животных, высеченная из единого черного янтаря, отшлифованная до серебряного блеска, со вставленными в ноздри рубинами. Они стояли совершенно неподвижно и ждали, напряженные и опасные.

– Представь им нашего друга, Беллан, – предложил Распар.

– С вашего разрешения, я предпочел бы, чтобы он сам им представился. Дарак пожал плечами. И двинулся вперед ровным и твердым шагом. По их телам пробежала дрожь. Все три головы вскинулись почти одновременно. Дарак тихо рассмеялся. Он вошел в азарт. Он не уклонился вправо или влево, а направился к кореннику тройки. Конь оскалил зубы, и другие двое тоже всхрапнули. Передние копыта чуть поднялись. Рука Дарака, уверенная и ласкающая, скользнула по атласной морде. Поглаживая, он нагнул голову поближе, что-то шепча. Зрелище было чувственным, почти сексуальным, но удивительно прекрасным. Конь ткнулся ему в плечо. Другие двое по обеим сторонам вытянули морды, чтобы получить свою долю внимания.

Беллан негромко рассмеялся.

– Отлично, отлично, мой Даррос.

– Один мозг в трех телах, – сказал Дарак, – именно так они относятся к скаковому кругу?

– Испытай их. Они теперь пойдут с тобой. Но учти, только два круга.

Они нам еще понадобятся, и их нельзя утомлять. Кроме того, нам требуется многое обсудить.

Конюх ввел их в оглобли и запряг. Дарак стоял на колеснице, ему не терпелось поскорей начать. Вороные трепетно дрожали. Конюх выбежал за ограду и закрыл ворота. Вожжи щелкнули и натянулись.

В первый раз мы видели полет, но этот полет был огнем. Черным огнем, вырывающимся из масла. Лошади мчались вперед, стремясь догнать собственные тени, отброшенные на предыдущем круге. Дарак тоже весь устремился вперед. От этой сумасшедшей быстроты ничего нельзя было ясно разглядеть: только изгиб, порыв, оргазмический, неудержимый, и мир застывает, замирает вокруг этого ядра скорости. Я почувствовала, что должна мчаться с ними, так как стоять не двигаясь было кощунством.

– Довольно! Стой, сигкогский пес! – взревел Беллан.

Колесница вспыхнула, замерцала, затормозила. Кони рысью прошли поворот, возвращаясь к нам.

– Разве я не сказал – два раза и не более?

Дарак усмехнулся.

– Мы с ними забыли.

– Вы с ними должны научиться помнить. – Но Беллан тоже улыбался.

Дарак поклонился, слез с колесницы и, взяв принесенные конюхом легкие попоны, собственноручно накрыл ими каждого коня. Те тыкались в него мордами.

Эллак был не на шутку удивлен. Раньше он не слыхивал, чтобы его вождь с улыбкой сносил приказы и оскорбления от какого-либо человека. Наверное, он ожидал драки; и поэтому выглядел сбитым с толку, но его внимание отвлекла хорошенькая девушка, принесшая нам охлажденное вино.

– Тебе многому нужно будет научиться, – сказал Беллан, – и вороным тоже. Мы должны поработать над этим. Ты мало знаешь о Сагари. Благодаря милостивой предусмотрительности моего хозяина, ты очень скоро узнаешь о них больше. – Он кивнул на скаковой круг. – Земля, воздух, огонь и вода. Скачки радости, страха и ненависти. Но прежде всего – твой лучник. – Он взглянул на Маггура, на Эллака, немного отошедшего в сторону с кравчей. – Эти люди будут слишком тяжелыми. Тройке незачем любить лучника так же, как возничего, но она должна быть в силах вытерпеть его.

Тут вступил в разговор Распар.

– Даррос предложил, чтобы с ним ехала его дама.

Беллан, похоже, поразился.

– Женщина? В постели, наверное, великолепна, но на колеснице неуклюжа, как вол.

– Лучник Дарроса я, – заявила я.

Беллан посмотрел на меня пристально, впервые заинтересовавшись.

– Ты? Я думал, ты степной мальчишка. Вижу, что это не так. Прошу прощения.

– Шайрин носят только женщины степных племен, – уведомила его я. – В самом деле? – Беллана эта ошибка не волновала. – Ты умеешь стрелять?

– Я являюсь лучником Дарроса.

Он теперь откровенно ощупывал меня взглядом.

– Маленькая. Вес подходящий. – Он обернулся и кликнул конюха, который тут же подбежал. – Организуй мишень. И принеси лук и простые стрелы.

Я думала, что испытания пройдут на твердой земле, но вышло иначе.

С лошадей сняли попоны, Дарак стоял на колеснице, а я позади него. Беллан проковылял к нам.

– А теперь – что вы думаете, мои три ночные песни? – Обратился Беллан к тройке. Он потерся лицом об их морды, и они тотчас же откликнулись. Затем он двинулся к задку колесницы. – Сними сапоги. Ты должна чувствовать трепещущего под тобой жизнь, жизнь колесницы и биение сердца. Если хочешь устоять на ногах, твои ступни должны быть как ладони. Они у тебя слишком мягкие, поэтому я дам тебе сандалии.

– Ступни у меня твердые, – возразила я и сняла сапоги. День становился все жарче, и слои металла на полу накалились под солнцем. Я почувствовала, как у меня закружилась голова от напряжения: воздух казался хрупким, как треснувшее голубое стекло. Мне вручили лук и стрелы с длинным оперением. Я не знала, что именно они имели в виду, называя их «простыми». Позже мне доведется узнать.

Подошел конюх и установил металлическую перекладину на открытом задке колесницы, приблизительно на уровне моей талии, а затем закрепил ее на месте.

Двое человек скакали на лошаденках по скаковому кругу за колесницей, лицом ко мне. Между собой они везли раскачивающийся на шнуре большой деревянный овал мишени, размеченный заплатами синего, желтого и красного цветов. – Когда колесница помчится на полной скорости, – сказал Беллан, – целься в цвета на мишени. Синий – отлично, поскольку его трудней всего увидеть, красный – хорошо, а желтый – удовлетворительно.

Беллан вышел за ограду. Ворота закрылись.

Толчок. Я выдержала его. Второй толчок – и меня швырнуло на металлическую перекладину, чуть не сбив дыхание. Проклятый Дарак. Я услышала, как он смеется.

– Смелей, Имма.

Мои ноги балансировали на движущемся, подскакивающем полу, расставленные в стороны над колесной осью. Я напрягла тело, плотно прижатое к металлу, и ждала. Теперь мы ехали быстро. Пыльная земля вихрем проносилась мимо, шипя от скорости. Позади и передо мной лошаденки пустились галопом, так и раскачивая мишень. Я натянула лук, сделала руки твердыми, прицелилась, выстрелила. Стрела прошла мимо цели. Волосы от скорости развевались у меня перед лицом. Придется мне их заплести в косу или собрать в пучок на затылке, как воины в крарле. Я снова прицелилась и выстрелила. Стрела задела щит и шлепнулась в пыль. Колесница по-прежнему набирала невероятную скорость. Новый толчок, который чуть не выкинул меня вперед через перекладину. Я откатилась назад к металлической стенке, моргнула, очищая глаза от пыли, прицелилась и выстрелила. Стрела взвилась вверх, опустилась и попала в красное. Я выпрямилась, а затем чуть расслабила колени. Теперь я лучше чувствовала подскакивающий пол. Я нагнулась над перекладиной и выбила три синих, одну за другой.

– Дарак, – окликнула я, – три синих, один красный.

Он меня не услышал.

Всадники догоняли нас. Я выбила большинство красных, и много синих.

Вот они уже впереди нас. Я развернулась кругом и выстрелила с борта. Остальные – красные. Мы обошли их. Я выбила желтый и два синих.

Беллан махнул нам, делая знак остановиться.

Я оставила Дарака с лошадьми и пошла обратно к всадникам. Мишень ощетинилась стрелами, словно дикобраз. Я оставила невыбитыми пять синих.

– Я вижу, ты по-настоящему и не пыталась попасть в желтые, – заметил Беллан. – Это очень хорошо. Среди моих всадников здесь есть великолепные лучники. Они занимаются этим для развлечения. Выбивают примерно три-четыре синих, пятнадцать красных. А у тебя двадцать синих и все двадцать пять красных.

Распар улыбнулся.

– Оставляю вас на попечение Беллана, – сказал он. – Наверное, вы отужинаете сегодня вечерам в моем доме?

Глава 5

Наши дни составляли теперь странную мозаику, где дикость сочеталась с изысканностью манер и настоящим делом.

Дикостью был учебный трек. Тот первый день с его вспотевшими конями, вспотевшим металлом, перцем пыли и хребтоломными, костедробильными упражнениями, был всего лишь прологом к последующим, полным опасности и дискомфорта, урокам. Беллан был суровым, строгим учителем. Он будет сквернословить так же мерзко, как любой разбойник, когда Дарак не сумеет выполнить его требования, а Дарак будет выслушивать, не проявляя ни гнева, ни возмущения, а потом пробовать вновь и добиваться успеха. Каждую ночь, когда он уляжется на постель гостиницы, я буду втирать мазь в очередной рваный шрам у него на спине, в тех местах, где вороные, напрягая обе его сильные руки, пытались разорвать его тело надвое. Следы многих таких шрамов покрывали твердую и жесткую, как дубленая кожа, белизну спины Беллана. Что же касается меня, то на правой руке у меня саднили рубцы, оставленные браслетами щита – этого бронзового чудовища, закрывающего мое тело. Моя неспособность покрыться шрамами в данном случае была невыгодной – я не могла нарастить защитную ткань. С каждым рассветом рука у меня заживала, но к вечеру кожа снова стиралась в кровь. В отличие от моих ступней, подошвы которых были как железо с тех пор, как я проснулась под горой, самообновляющаяся кожа тела делала меня уязвимой, как младенца. Беллан полагал, что я, при всем моем мастерстве лучника, – мягкотелая девушка. Он посоветовал мне забинтовать следы рубцов льняными повязками и надеть на металлические браслеты кожаные кольца. Это помогло, но мне все равно приходилось достаточно тяжело.

На третий день, когда мы сочли себя мастерами лука и колесницы, Беллан начал знакомить нас с сутью дела. Я еще не видела ни стадиона в Анкуруме, ни планировки Прямой, когда ее приготовят для Сагари, но, по милости Распара, учебный трек стал приличной копией. У нас имелись Прямая, поворот и Скора. Теперь мы узнали препятствия – колонны Земли и Воздуха. Они были чистейшим коварством, и больше чем с двумя другими грядущими препятствиями – Огнем и Водой – мы могли доказать свою способность справиться с ними только на арене. Земля была дубовой стеной на колесах, выкатываемой и устанавливаемой на земле перед скачками. В этой стене имелись четыре арки, в каждом случае достаточно широкие, чтобы пропустить одну колесницу. А состязалось за возможность проехать всегда по меньшей мере шесть колесниц; мы уже знали, что в этом году Сагари собрали семь соревнующихся, не считая нас самих. Воздух представляли две ямы, всего пяти футов в диаметре, что правда то правда, но вытянувшиеся вперед ярдов на десять. Между ними и по обе стороны от них хватало места для проезда, так что колесница, шедшая впереди, одна сумела бы проскочить достаточно легко. Но, когда их много, некоторые неминуемо попадутся в эту западню; ноги лошадей вмиг переломятся, а если застрянут задние колеса, то возничего и лучника, вероятно, выбросит вон на дышло или под копыта преследующих упряжек. Два дня мы потратили на стену Земли, уворачиваясь от двух других учебных колесниц Распара, управляемых людьми Беллана. Падения случались, но без особых жертв. Один колесничий сломал ногу, а одна тройка, не наша, бешено промчалась прямо сквозь деревянную стену – к счастью, хлипкую и не причинившую большого вреда. Через два дня после этого мы играли с ямами Воздуха, не очень глубокими и, к счастью, накрытых легкой сетчатой рамой. Несколько раз вороных заносило в них, но к закату второго дня мы научились такому трюку, как резко повышать скорость или отставать, что проносило нас мимо или оставляло последними, а затем настигать других, когда снова пойдет открытый участок.

Следующей была Вода, а у Распара отсутствовали подземные ключи, бурлившие под Сиркуниксом; и мы вместо этого твердо усвоили свой урок под потоками из гигантских накрененных ведер, раскачиваемых сверху на цепях веселыми слугами Распара. Мои лук и стрелы сто раз повисали мокрыми и бесполезными, прежде чем Дарак научился преодолевать это препятствие, а я научилась искусству закрывать их щитом, если он ошибался в расчете. А потом пришел Огонь.

Это произошло на десятый день, когда Игры в Анкуруме уже начались. Сиркуникс находился достаточно близко к городским стенам, чтобы в неподвижности жаркого дня до конефермы долетали иной раз гневные или ликующие вопли толпы. Там шли состязания борцов, травля зверей и акробатика. Скачки начнутся через четыре дня от теперешнего, а еще через два дня наступит черед королевских коронных скачек – Сагари. В тот десятый рассвет мы знали, что у нас осталось всего шесть дней, чтобы подготовиться к победе или смерти.

И поэтому между горящих столбов, служивших символами столпов Огня на арене, мы проехали благополучно, потому что должны были это сделать.

Вилла при конеферме была прохладным и белым, скупо, по со вкусом меблированным жилищем, которое вносило в нашу дикую жизнь элементы изысканности и деловитости. Здесь была давно уже заключена, скреплена подписями, засвидетельствована и почти забыта сделка, которая казалась теперь мелочью по сравнению с предстоящими скачками. Товары Дарака исчезли. В обмен он получил щедрую цену – цену, заверил он меня, превосходящую все, на что он мог надеяться, пока действовал через посредника.

– Коль скоро мы станем победителями Сагари, то сможем ехать обратно как короли, – сказал он мне, но в глазах его светился увлеченный, яркий, лихорадочный азарт Беллана. Он был колесничим умом, телом и душой; даже во сне я чувствовала, как его тело дрожит, оживляясь от бега колесницы. Редко он обращался ко мне в темноте за любовью. Он был опустошен; кроме того, Беллан предупредил нас обоих, откровенно и без всякого выражения на лице. – Если в вас есть хоть капля здравого смысла, вы в постели оставите друг друга в покое, пока все это не закончится. Мужчина правит лошадьми головой, руками, ногами и чреслами. Что же касается твоей женщины, то если ты сейчас случайно сделаешь ее беременной – ты пропал. Когда у тебя месячные? – добавил он, обращаясь ко мне. – Надеюсь, не в день скачек? – Я ответила ему, что не знаю. У меня пока не наблюдалось никакого ритма, как у других женщин. – Я достану тебе одно снадобье, – пообещал Беллан. – Оно просушит тебя до окончания скачек. Эти женщины… – он сделал жест отвращения. – Не будь ты гением с луком, я б тебя никогда и близко не подпустил к этому делу.

На десятый вечер, за шесть дней до скачек, мы сидели за ужином с Распаром. Мерцали свечи, цветные блики на серебряных блюдах и ониксовых чашах. За окном стрекотали в теплых сумерках сверчки.

– Вы подтвердили то, что я предвидел в вас, – сказал Дараку Распар. Вы удержали их, пронесясь сквозь Огонь. Прошу заметить, их еще жеребятами обучали смотреть пламени в глаза. Я видел, как люди выезжали на Сагари с неприученными к огню лошадьми и увижу это еще не раз. Дурацкий прием. Он всегда кончается. – Он снова налил вина себе и Дараку. – Я уже внес ваше имя в список участников. Дарак кивнул.

– Вы будете участвовать как Даррос из Сигко, а не как мой человек.

Так будет лучше. Анкурум знает, что вы привели караван и удивится вашему подвигу. Вы – прославленный герой. Обо мне ничего упоминаться не будет, но я отправлю своих людей потолкаться по трибунам стадиона, чтобы объяснить, кому принадлежит прекрасная тройка вороных. Этого вполне достаточно. – Он улыбнулся своей дружеской полуулыбкой. – Вы сказали, что сделаете своим цветом алый. Это очень хорошо. Ни один житель Анкурума не посмел участвовать в этих скачках, а алое – гербовой цвет Анкурума – от лозы. За это вас будут приветствовать громкими криками. Афиши, по-моему, уже приколочены. И вы победите.

Дарак усмехнулся, напряженный, позабавленный, вызывающий. Распар взглянул на меня.

– Я не вижу лица вашей дамы под ее шайрином. У нее есть какие-то сомнения?

– Беллан блестяще разбирается в колесницах, – сказала я, – но можем ли мы доверять его суждению? Разве его не гложет желание быть на месте Дарроса?

– Вы имеете в виду какую-то вызванную горечью оговорку или отсутствие совета? – Распар снова улыбнулся. – Я вижу, вы мало разбираетесь в человеческой душе. Ну, вам не к чему опасаться. Он захочет, чтобы Даррос участвовал в этих скачках по очень веской причине. В Сагари примет участие один человек – Эссандар из Коппайна. Именно его колесница толкнула колесницу Беллана на Скору тамошнего стадиона. Те скачки были отнюдь не Сагари, на порядок попроще, но все же опасные. Ось колесницы от удара погнулась, левая крайняя лошадь упала. Беллана швырнуло на преследующую тройку. Он ненавидит Эссандара и вполне заслуженно. Всего я не знаю, но как я понял, дело заключалось не столько в невезении, сколько в личных счетах между ними из-за какой то девушки.

Когда мы покинули конеферму, было уже поздно.

– С завтрашнего дня вы будете ночевать здесь, – решил Распар. – Знаю, что вы любите присматривать за своими людьми, и судя по тому что я слышал о них в городе, это очень даже правильно. Но передайте руководство вашему Эллаку. Больше никаких поездок взад-вперед. После дневных трудов вам понадобится расслабиться. Я пришлю массажистов для вас обоих, мужчину и женщину. Кроме того, теперь, когда вы приобрели мастерство на треке, вас представят здешней публике. Завтра некоторые из дам Градоначальника явятся посмотреть, как прославленный и красивый Даррос управится с упряжкой, и они вполне могут остаться отужинать со мной. Захотят наведаться и богатые бездельники, желающие оценить, в какой вы форме, чтобы сделать свои ставки.

Когда мы ехали обратно по темной дороге к Кольцевым Воротам, я сказала:

– Говорила же я тебе. Прирученные собаки Распара, натасканные выполнять разные трюки для его покровителей и клиентов. Дарак рассмеялся.

Его, этого бродягу, бахвала и актера, каким он был, это не беспокоило. Пусть себе все приходят и пялятся, сколько влезет.

И они пришли.

Если из-за этого и возникали какие-то ощущения, то они были хуже огня и боли: гнев, который надо было сдерживать. Как бы было приятно для моей души выпустить стрелу из тетивы не по трем движущимся мишеням, а по той толпе дураков у ограды.

Кудрявые женщины на носилках и в экипажах в переливающихся белоснежных платьях. Я и впрямь хорошо выбрала себе платье для того ужина у посредника. Белое было самым модным цветом среди знатных и богатых. Потому что белое так легко пачкается, и только у богачей, не обремененных работой, оно может сохраниться неиспорченным. На своем белом они носили гроздья драгоценных камней всех цветов в разных оправах – золотых, серебряных, медных, а также из темно-серого металла называемого ими алькум, сияющего под лучами солнца невероятным голубым светом. Мужчины носили облегающие белые штаны, обтягивающие, как вторая кожа, накладные плечи и рукава с красными, оранжевыми и желтыми полосами.

Женщины, а также и некоторые мужчины, ворковали и вздыхали по Дараку, окликая его между заездами. Для мужчин у Дарака не было времени, и он всячески это подчеркивал; они сердились, но все же видели в нем очевидного победителя. Многие из них провели немало времени на учебном треке, но никто не приближался к стандарту, установленному для нас Белланом. С женщинами же Дарак был куда податливей. Они показывали в мою сторону бледными окольцованными руками, и смеялись. Дарак смеялся вместе с ними. Несколько мужчин подошло ко мне на углу поля.

– У нас с Клосом одно мнение. Мы действительно должны увидеть тебя на арене. Ты ведь знаешь обычай – обнажаться до пояса. Умоляю тебя, милашка, не держи щит слишком близко к себе.

Я повернулась к Беллану, стоящему чуть позади меня, присматривая за тем, как конюх чистит вороных. У него, знала я, нет времени для этих зевак.

– Беллан, – обратилась я к нему, – Распар будет оскорблен как хозяин, если я всажу этим двум нож меж ребер?

Уголком глаза я увидела как они попятились, чуть нервно смеясь.

– Да, – ответил Беллан. И усмехнулся. – Увы.

– Тогда я не должна этого делать, – огорчилась я. И неторопливо расшнуровав рубашку, распахнула ее, оставив груди голыми. Они ахнули, и один покраснел, смутившись. С миг я постояла, не двигаясь, в то время как они, в смятении, пытались придумать, чего б такого сказать распутно-остроумного; а потом, не спеша, снова зашнуровала рубашку. – Итак, господа, – сказала я, – я выполнила свои обязательства перед хозяином дома. Когда вы придете в следующий раз, наденьте поменьше драгоценностей. Они ловят солнечные лучи и слепят глаза лошадям. И мне тоже, когда я целюсь. Я могу промахнуться.

Я увидела, что они поняли мой намек. И повернувшись убрались восвояси, а один из них пробурчал:

– Проклятая бесстыжая степная сука.

Беллан тихо посмеивался. В первый раз он почти проникся ко мне симпатией.

– Я вижу, ты за словом в карман не лезешь, – сказал он. – Но будь осторожна. Нехорошо наживать врагов перед скачками. – Улыбка сошла с его лица. Левая рука у него дернулась.

Пять дней, четыре дня. Массажисты тузили нас, пока тела не зазвенели.

А также диета, хотя для меня она была привычной – постная пища и немного вина или пива. Даже когда день заканчивался, Дарак проводил много часов с лошадьми, разговаривая с ними, лаская их.

– Ты и они должны быть четырьмя частями единого целого, – внушал ему Беллан. – А ты, – сказал он мне, – ты – черная ворона на плече мертвеца, ревнующая к тому, кто тебя везет. – Я в то время орудовала так называемыми «перчеными» стрелами – больше никаких «простых», которые мне вручили в первый раз. На арену, похоже, всякий мог брать, что хотел – стрелы, сдобренные всем, чем угодно. Чаще всего применяли шнурованные – с привязанным к оперению хвостом в виде тонкой веревки: выстрелишь между ступицей и ободом, и она запутается в спицах и затормозит колеса. Колеса были популярной целью. Полые стрелы, нашпигованные железными шариками, пускали сквозь колеса: они ломались об ось и рассыпали свой опасный груз под копыта коней, скачущих следом. Существовало и много других хитроумных устройств, но трудность состояла в том, как заставить такие стрелы полететь. Теперь, вдобавок к расчетам на движение собственной колесницы и движение других колесниц, приходилось делать скидку на изменившийся вес, шнуры, способные увлечь стрелы в сторону или запутаться на втулках твоей же колесницы – короче, тысяча с лишним предосторожностей и трудностей.

Три дня, два дня. Беллан лукаво посмотрел на меня.

– С одной простой стрелой, – сказал он, – и твоим острым глазом, ты могла бы попробовать сделать классический выстрел. В анналах Сагари записаны только три таких случая.

Я спросила его, что он имеет в виду.

– Перерезать надвое поводья возничего. Ремни разлетаются. Из его рук вырвано управление тройкой. Ему конец. Попробуй это.

Десять раз я пыталась на поворотах выстрелить так по одной из преследующих нас учебных колесниц. Но не смогла добиться успеха. Вожжи вскидываются, двигаются, никогда не остаются неподвижными. Я была рада, что светская публика убралась наконец на скачки и не видела этого.

Еще один день до того Дня.

До этого момента подавить страх было почти легко. Изнурительный труд, постоянно вдалбливаемые в оба уха советы, смахивающие на двух великанов жестокие массажисты, усталость, мертвый сон со сновидениями, похороненными настолько глубоко, что решительно не вспоминались. Но в тот последний день с нами обращались мягче. Мы спали допоздна и лишь в полдень вышли на трек испытать колесницу, которая помчит нас на Сагари. Черный металл, блистающий как и лошади, украшенный красными эмалевыми солнцами и золотыми побегами лозы, королева-колесница с вороными между ее алых оглобель – то идеальное единство, какое мог создать только художник стадиона. Беллан улыбнулся нашим похвалам. Колесницу изготовили в собственных мастерских Распара по проекту Беллана. На ней, мчась быстро-пребыстро, мы и взаправду были одним целым; даже я, сидящая ворона, стала его составной частью. Беллан позволил нам лететь по треку, и не отзывал нас, разрешив нам вкусить разок чистую радость этого полета. Но после такого вина день сделался горьким.

Вороных отправили отдохнуть, а мы с Дараком бездельничали во дворе виллы среди лимонных деревьев в цветочных горшках и взбирающихся на стены лоз. Мы играли в кости с Маггуром, но нас прервал Эллак.

Двенадцать людей Дарака отправились гульнуть в город, затеяли пьяную драку, избили до полусмерти нескольких охранников в борделе, и сидели теперь в тюрьмах Градоначальника. Лицо у Дарака побелело. Он встал, отшвыривая кости, и с силой врезал Эллаку по лицу.

– Олух безмозглый, неужели ты и полдня не можешь поддержать порядок без меня за твоей спиной?!

Эллак привык к повиновению, но также привык и к справедливости Дарака в рамках разбойничьего кодекса. Едва он пришел в себя, как рука его почти невольно потянулась к ножу. Дарак тотчас набросился на него, и первый же удар шарахнул Эллака спиной о стену. После второго удара он бы ее проломил, если б Маггур не схватил Дарака за плечи. Гнев Дарака мигом утих. Он стряхнул руки Маггура, отвернулся от них обоих и налил себе вина. – Вон, – приказал он.

Они ушли.

Он осушил чашку, а затем швырнул, вдребезги разбив о плиты двора. Все его тело дергалось от напряжения. Глядя на его лицо, всегда худощавое и суровое, я внезапно увидела, что оно еще больше осунулось и посуровело. Да, он был бродяга и артист, но он будет править лошадьми, подскакивать, мчать. Времени для сомнений или колебаний нет. Полученная им тренировка усовершенствовала его мастерство и была полезна для тела, но что же оставалось для его алчущего, мыслящего мозга?

– Дарак, – окликнула я.

Он повернулся и посмотрел на меня своими черными и яркими глазами, за которыми не пряталось ничего кроме жгучего напряжения.

Я вошла в дом, и он последовал за мной. В отведенных для нас Распаром покоях я стянула с него и с себя одежду, прошлась по его напряженному телу губами, языком и пальцами, возбудила его и привлекла к себе, и когда огонь в нем догорел, он лежал, прижавшись ко мне, молча и не двигаясь.

– Достанется же тебе от Беллана, – пробормотал он.

– Беллан догадается, – согласилась я.

Вскоре он уснул, и я нежно обнимала его во сне, но теперь уже моя душа не знала покоя.

Смерть, смерть. Черная смерть, алая смерть. Смерть красная, как лоза Анкурума. Я лежала безмолвно, но мне хотелось громко кричать. В полусне я увидела, как валили толпой, чтобы схватить меня, фантомы моей пропащей расы, и руки Дарака, удерживающие меня на краю пропасти, внезапно выскользнули из моих. И все же упала не я, а он. Я увидела его разбившимся далеко внизу. Дарак, ты – мужчина, человек, грешник, но не злой; если я завтра потеряю тебя, то соскользну обратно во тьму. Позволь мне помнить, что когда ты упадешь, я должна взять вожжи и обмотать ими шею так чтоб несущиеся кони сломали ее. И исцеления не будет.

Глава 6

Остаток того дня прошел как в тумане; свет светильников, чуть больше вина чем обычно, несдержанные шутки и смех, ранний сон, который нам настоятельно порекомендовал.

До рассвета оставался наверное еще час, когда я проснулась. Я плакала, и толком не знала почему, но разбудил меня Дарак. Он метался на постели, борясь с невидимым врагом, вскрикивая во сне, и когда я прикоснулась к нему, кожа у него жарко пылала и струилась потом.

– Дарак, – окликнула я.

Я обняла его и попыталась мягко привести в сознание, но это было бесполезно; я стала тормошить его, а он не просыпался, и поэтому я похлопала его по щекам, раз, другой, третий пока у него не открылись глаза и он не уставился на меня.

– О боже, – произнес он. Он сел на постели, потом поднялся, распахнул оконные ставни и уставился на тающую за окном темноту. С конефермы приплыл свежий зеленый запах, но поры его кожи сжались от предрассветного холодка. – Что, Дарак? – спросила я. – Что?

– Колесница и тройка, – ответил он. – Она, я и они: единое целое. Холмистая местность, быстрая езда, хорошая скачка. А потом – деревни и озеро, то старое проклятие место детства. Я увидел на горе тучу, алую. Позади меня стояла женщина – не ты – женщина. «Огненные колонны», – сказала она. И Маккатт раскололся. Красная-прекрасная кровь. Огонь. Повсюду огонь, деревни горят, колесница горит, мчась в огне, и эта женщина позади меня, холодная как лед…

Он оборвал фразу. Стояла такая тишь, лишь легкий шорох лозы на ветру, когда та цеплялась за стены виллы.

Он боялся, и скрывал это от самого себя. Теперь же он знал. Узнать страх в этот день было для этого человека равнозначно смерти. Древнее суеверие все еще разъедало его – о, нет, та женщина была не я, и тем не менее это было не совсем то, потому что ехала-то с ним Та, с ее белым лицом-маской и алой мантией, в пригрезившейся стране ужаса.

Лоза шевельнулась, пробудив память и мысль.

Я подошла к нему и обняла его одной рукой.

– Всего лишь сон, – утешила я. – Сны ничего не значат. Мне ли этого не знать. Сегодня в храме приносят подношения богам Анкурума те семеро, что участвуют в скачках вместе с нами. Богам света, богам битвы, богам лучников, богам лошадей. Но мы скачем за Анкурум, а не за Сигко: наш цвет – цвет лозы. Богиня знает это. – Он даже не взглянул на меня. И я заявила:

– Я иду в храм богини лозы, чтобы принести подношение и молить ее защитить честь ее красного цвета.

– Иди, если хочешь, – отозвался он.

Моя идея могла исцелить рану, нанесенную ему суеверием.

– Идем со мной, – призвала я.

Для Игр не существовало никакой плохой погоды. Это было последнее теплое улыбающееся время, которое наступало перед дождями. Но этот день был наилучшим из всех. Рассвет окрашивал зеленым и розовым скалистые холмы и сельскохозяйственные угодья, расцветил сотней оттенков бледно-розового склоны горы. Неистово пели птицы, из-за стен садов на дорогу падали созревшие яблоки. Земля купалась в росе. Мы надели простые темные одежды; я распустила волосы, и они свисали у меня за спиной. Великолепие арены было еще впереди.

В храме было очень тихо, его окружала тень. Мы прошли между лакированных колонн в царивший внутри полумрак.

А там было такое блаженное ощущение покоя. Этот храм совсем не походил на деревенский, с его теснотой и пряным запахом. Здесь царствовали древность, тишина и спокойствие. Длинный темный проход, три квадратных каменных колонны по обе стороны, поддерживающие крышу, а в конце – небольшое возвышение из мрамора с красными прожилками, где стоял кумир, а перед ним – алтарь, покрытый зелено-алой тканью. Странно, разве алтарь не должен быть голым камнем, чтобы можно было легко смывать кровь от жертвоприношений? И рядом должна быть канавка для ее стока. За алтарем открылась узкая дверь, и вышел жрец. Я думала, он не увидел нас, так как он принес к алтарю железную чашу, установил ее там, наполнил маслом и зажег огонь.

И, не оборачиваясь сказал:

– Добро пожаловать. Не могу ли я вам чем-нибудь помочь?

– Можете, – прошептала я в тишине. – Мы пришли сделать подношение богине.

Он обернулся и жестом пригласил нас пройти вперед. Лицо у него было стариковское, но спокойное, доброе и мудрое. «Именно он-то, – подумала я, – и пропитал этот храм исходившим от него ощущением покоя».

– Богиня, – ответил он, улыбаясь, – не просит подношений.

Я изумилась. Мне доводилось видеть храмы Анкурума с их заточенными в священных загонах волами, овцами, козами и голубями, готовыми для принесения в жертву, и пополнявшими казну храма, даже пока они умиротворяли бога.

– Что же тогда… – начала было я.

– Посмотрите ей в лицо и попросите ее о том, чего хотите, – сказал жрец, – как попросили бы добрую мать. Если она сможет, то обязательно выполнит вашу просьбу.

– Ваша богиня для нас слишком мягка, – холодно произнес Дарак. – Мы хотим, чтобы она помогла нам на Сиркуниксе, потому что мы носим ее цвета. Улыбка жреца не изменилась; лишь чуть потемнели глаза, вот и все.

– Если вы молите о смерти другого, она не прислушается, что правда то правда, – сказал он, – но если вы молитесь о своей безопасности, то это другое дело.

Я кивнула. Жрец повернулся и поднял взгляд на кумир. Глаза Дарака устремились туда же, и мои тоже Она походила на куколку: в белой мантии, черноволосая, с красной лозой вокруг лба. Куколка, и все же…

«О, кроткая, – мысленно прошептала я, – я проклята и мне не следовало бы говорить с тобой, но будь ко мне добра, ибо сердце мое открыто. Если один из нас должен умереть, то пусть это буду я, а не этот человек – не столько ради него, сколько ради меня. Если ты существуешь, то ты знаешь меня и мою беду. Пожалей нас обоих и спаси его; сделай его храбрым, какой он в сущности и есть, даруй ему победу, которую он желает, а если смерть, то пусть она будет быстрой и чистой. Для обоих».

Глаза у меня горели. Я опустила их, и в этот миг жрец заговорил.

– Она слышит, – сказал он.

Любопытно, но он, казалось, точно это знал. Затем он внезапно протянул руку и сорвал два красных листика с венца богини. Оказывается, венец был настоящий, а не нарисованный.

Он повернулся, взял мою руку и вложил в нее листья.

– По одному на каждого, – сказал он.

Мои пальцы сомкнулись вокруг них, прохладных и свежих, у меня на ладони. Жрец кивнул и снова ушел через узкую дверь.

Я посмотрела на лицо Дарака, и увидела, что его мрачное настроение прошло. Значит – это сработало. Суеверие против суеверия; я тоже ощутила чувства радости и освобождения.

Мы вышли, и день стал еще теплее. Я вложила один лист лозы в его руку. Он ничего не сказал, но когда мы шли обратно к конеферме, я знала, что он охвачен уже нетерпением, думает о колеснице, тройке, ревущей толпе, летящей Прямой, славе и призе. Я не знала, что из всего этого выйдет, но он снова стал Дараком. И это для него был День Победы.

Сперва он сходил на конюшню поухаживать за тройкой вороных, проявлявших во время чистки нетерпение и норовистость, словно чуя, что время пришло. И уже много позже пришел поесть скудную трапезу: хлеб, кусок-другой холодного мяса, вино и вода в равной мере. Беллан вился вокруг нас, удерживая в узде наши аппетиты. Я не ела, не могла рисковать, что явятся те боли и отвлекут меня, но все, что мне нужно, я приняла предыдущим вечером. Распар отправился в Анкурум прежде нас. У него будет собственное отличное место на трибуне, неподалеку от ложи Градоначальника. Повсюду бегали конюхи, и вскоре колесница и тройка тоже отправились к конюшням Сиркуникса для традиционной проверки. Мы – Беллан, Дарак, Маггур и я – поехали после, в сопровождении других конюхов. – Каждому колесничему нужна собственная армия, – заметил Беллан, – в этот день войны.

Своего собственного коня, крепкого гнедого, он направлял одними коленями, зацепив поводья за пряжку пояса; но он принадлежал ему и знал его. На наш отъезд смотрели из-за стен и оград немало мужчин и женщин, по большей части работавших в имении. Они подняли приветственный крик, так как мы теперь оделись для арены, и не возникало никаких сомнений ни относительно нас, ни относительно наших цветов: черный – в честь тройки, алый – в честь лозы. Дарак носил облегающие черные легины, кончавшиеся завязанными на лодыжках ремнями, черный кожаный пояс с красной эмалированной пряжкой, с которого свисали до середины бедер толстые полосы жесткой черной кожи – защита, дававшая, однако, ногам свободу движения. На ногах были черные сапоги до колен, с густо шедшими вокруг голеней красными кисточками. Выше пояса он фактически был голым, если не считать щита-кирасы – дубленой черной кожи, повторяющей форму тела, но закрывавшей только низ спины, живот и ребра, оставляя руки и плечи свободными для управления тройкой. С боков она тоже была открыта и удерживалась тремя ремнями из черной кожи с гранатовыми пряжками. На кирасе спереди и сзади горело алое солнце, повторявшееся, в свою очередь, на широких черных железных браслетах, усиливавших запястья колесничего. На плечах у него висел завязанный на руках кроваво-яркий плащ, не менее очаровательный, чем сапоги с кистями.

Я, лучница, была его эхом, одетая точно так же, за исключением того, что у меня не было выше пояса никакой защиты, кроме алого плаща, в который я сейчас и завернулась и который на стадионе будет сброшен. И носила я не два браслета, а один – для усиления левого запястья. На правом запястье будет черный железный щит с горящим красным солнцем, висевший сейчас у меня за седлом. Волосы я заплела на затылке в косу и сложила вдвое, завязав алыми ремешками.

Когда мы проезжали мимо маленького храма богини лозы, я обернулась, бросив благодарный взгляд. Дарак не обернулся, но я знала, что он носил под своим левым браслетом листик лозы, так же как и я под своим.

Когда мы проехали через Кольцевые Ворота и въехали в Анкурум, всюду кишели толпы. Они ревели и кричали, завидев нас – похвалы, приветственные слова молитвы:

– Я поставил на тебя, северянин, десятую часть своего серебра – выиграй для меня, ради любви к богам!

В садовом квартале из окон и с балконов глядели женщины. Пухленькие, изнеженные, смазливые, с томным выражением подведенных глаз, они осыпали Дарака цветами. Он и в самом деле выглядел похожим на одного из их богов. Красивый, с темно-золотым и твердым как железо телом, надменным и гордым лицом и яркими, бесстрашными, посмеивающимися над собой глазами. Если он победит, то сможет выбрать любую их них. Но если нет, если нет… яма, кучка земли, никакой песни и никакой белой анкурумской дамы, чтобы разделить с ним ложе.

Глава 7

Вещи ветшают, цивилизации угасают; только их символы остаются после них. Наверное, в один прекрасный день люди найдут развалины Сиркуникса в Анкуруме и скажут, что его создали великаны.

Построили его частично из того же теплого желтоватого камня, который преобладал во всем городе, но больший участок его выдолбили непосредственно в стальных холмах. Он находился за пределами первоначальной стены, но для его охвата построили новую стену. Снаружи вздымались к небу его собственные стены, увенчанные круглыми башнями, словно крепостные валы. Со стороны города имелось десять ворот для впуска мужчин и женщин из разных слоев общества. На противоположной стороне – только пять: Железные ворота – ворота борцов и кулачных бойцов; Алькумовы ворота – ворота акробатов и танцоров; Бронзовые ворота – ворота поединщиков и мастеров травли зверей; Серебряные ворота – ворота всадников и колесничих; и пятые, в центре, Золотые ворота – через них проходили участники Сагари. Над теми воротами были высечены на большой высоте буквы, вытянувшиеся в высоту, должно быть, на десять с лишним футов и складывающиеся в надпись на анкурумском, смысл которой напомнил мне о другом языке, близком мне, но который я должна забыть:

СМЕРТНЫЙ, ТЫ ТЕПЕРЬ БОГ.

За Золотыми воротами мы съехали по длинному скату в красный полумрак, освещенный факелами в каменных нишах. Здесь пахло лошадьми и еще чем-то с неясным, но сильным запахом. Ехать по скату пришлось долго, так как он вел под высокие трибуны стадиона до уровня площадки арены.

Наконец мы выехали в огромную подземную пещеру. Слева и справа проходы вели к баням, оружейным залам, комнатам лекарей и конюшням. А за этими комплексами таились другие, более глубокие пещеры – звериные ямы и крематории для тех, кто погибал здесь без родни. В противоположном конце этой большой пещеры длинный коридор шириной в десять колесниц вел прямо на арену.

Большинство лошадей уже развели по стойлам. Наступил полдень, и Градоначальник отправился обедать, но через час традиционная процессия, состоящая из его милости собственной персоной, привилегированных дам, представителей важных домов пройдет неторопливым шагом через это место, лениво оценивая форму участников в последний раз перед тем, как определить окончательные ставки.

Пещера была очень широкой и высокой, факелы со стен плескали желтым светом. Она разделялась на десять частей каменными перегородками высотой с коня, и в каждой хватало места для удобного развертывания колесницы, лошадей и конюхов. Шесть колесниц стояли на месте, сверкая металлом и красками, а лошадей увещевали остаться в оглоблях. В пятом стойле ждала тройка вороных, достаточно терпеливо сносивших последнюю чистку; ей же подвергалась и стоявшая позади колесница. Корпуса и колеса всех повозок сочились маслом, и оно собиралось на полу в лужи до тех пор, пока не достигало стоков. Сложный аромат, состоявший из запахов масла, металла, пота лошадей и людей, кожи, лошадиного помета, соломы, камня, а также острого, как нож, запаха напряжения.

Вороные замотали головами и потянулись к Дараку, когда тот гладил и ласкал их, похожих на полированное дерево. В их гривы и развевающиеся хвосты было вплетено столько алых лент, что они казались охваченными огнем. – Вы следили за колесницей и упряжкой? – сразу же спросил Беллан у своего главного конюха.

– Да, сударь. Никто не приближался. Не было ничего такого, о чем я не знаю. У номера семь – ренсянина – один из серых потерял подкову, но это все в порядке вещей, по-моему ничего не подстроено.

Колесничие и их конюхи толпились по всей пещере, заботились о тройках, шутили, выпивали.

– Плохо, – заметил Беллан.

Какой-то человек в желтом отыскал в нише Алтарь всех богов и склонился перед ним в поклоне.

– Барл из бума, – объяснил Беллан. – Хороший возница, но не мастер.

Если будет держаться ровно, займет второе место. Эти его серые чересчур норовисты.

Лучники тоже толпились тут, тоненькие юноши, уже раздетые до пояса, сохранившие из щегольства только свои цветные плащи. Одна группа вела между собой разговор – похоже, довольно дружеский для людей, которые скоро станут противниками. И все же я видела по их жестам – слегка женственным и злобным – что все это являлось частью игры. Вид у них был какой-то кошачий, а лица у некоторых смазливые, как у девушек, и для пущего сходства еще и накрашенные. Многие носили ожерелья и серьги, а один даже вплел в черный пучок волос нитку жемчуга.

Загремели колеса, и из боковых проходов появились последние колесницы, впереди – тройка серых, впряженных в пурпурную эмалевую колесницу, которую затем загнали задним ходом во второе стойло. За ними голубовато-золотая колесница, влекомая тройкой атласных гнедых. Возница отвел их на шестое место сам – рослый темнокожий мужчина с крючковатым носом и большим усмехающимся ртом. Глаза яркие и ищущие, как у орла, посмотрели вокруг и нашли то, что искали. Я почувствовала, что Беллан напрягся, твердый как скала. Значит, это и есть Эссандар из Коппайна, человек, который столкнул Беллана на Скору из-за «какой-то девушки», как выразился Распар. Улыбка Эссандара расширилась. Он кивнул и поднял руку в преувеличенно подчеркнутом приветствии.

Это было грозной насмешкой. Остальные почувствовали это, и на мгновение в пещере воцарилась тишина. Затем один из лучников рассмеялся над чем-то, молчание нарушилось, и инцидент замяли. Эссандар сошел с колесницы и осматривал упряжь. Я повернулась и посмотрела на Беллана. Его лицо сделалось белым. Страх, предвкушение, испуг, волнение и возбуждение настолько обострили мои чувства, что я ощутила, как его боль задевает меня за живое, но он внезапно ушел за колесницу, чтобы проверить вращение смазанных колес.

Час ожидания прошел быстро, и, кроме того, Градоначальник пришел пораньше. Окруженный своей стражей в красно-белых ливреях, он появился из проходов и прошел вдоль стойл с семенящими за ним дамами и господами. Их элегантность и болтовня были здесь неуместными; похоже, они понимали это и задержались тут ненадолго. У Градоначальника, красивого, дородного мужчины со множеством колец на руках, нашлось милостивое слово для всех. Глядя на вороных, он улыбнулся и кивнул.

– Порода из конюшен Распара. Отличные. А вы – молодой купец-авантюрист, не так ли? Даррос, верно? Ну-ну. Похвалите от меня вашего конюха. Прекрасная работа – все это.

Дамы задержались чуть дольше, нервно держась подальше от «ужасающих» лошадей.

– Я буду смотреть на тебя не отрывая глаз, Даррос; ты безусловно самый прекрасный человек на Сиркуниксе. Тебе следует дать скульптору отлить тебя в металле – точно таким, какой ты есть сейчас. О! Как бы я желала, чтобы они не мотали так головами! Великолепные дьяволы, я почти не могу дольше оставаться в такой близости от них.

После они ушли, и напряжение натянулось, как тетива лука. Теперь ждали, когда они займут свои места, сделают станки, а потом трубы стадиона протрубят вызов, начало. Мы все забрались на колесницы: неподвижные, застывшие в ожидании этого звука. Лошади тоже почувствовали это и волновались, раздувая ноздри. Последние конюхи прошмыгнули и убрались. Беллан еще раз проверил колесницу. Лицо у него было таким же бледным и напряженным, как лица любого из возниц и стрелков. Он кивнул Дараку и мне. – Никаких последних вопросов? Хорошо. Помни, что я тебе говорил; наращивай скорость постепенно, а не рывком, утяжеляй ее слева, когда проходишь повороты один, и справа, когда рядом с другими. Да, – тихо сказал он трем вороным, – вы сегодня отличитесь. Теперь у меня есть сын и дочь.

Вот тут-то он и раздался. Тот раскат серебряного грома, ужасный, чудесный, неудержимый призыв к сердцу, внутренностям и душе.

Все колесницы тронулись вперед. Когда тронулись вперед и мы тоже, я нагнулась назад через поперечину к Беллану.

– Беллан, – окликнула я.

Он побежал рысью, чтобы не отстать и услышать.

– Если я смогу, – хрипло прошептала я ртом, полным огня, – того, голубого – если смогу, я его для тебя сделаю. Не чисто, не стрелой. Как-нибудь так же, как он отделал тебя.

Он отстал, а колесницы уже бежали быстро, парадной рысью.

Темнота. Смутное мерцание факелов. Восемь частей единого фронта, двинувшегося вперед. Затем тусклое свечение – десять проемов впереди, выходы Ворот любви, где стоял, нависая над нами, мраморный бог. Подобное рождению движение к свету.

Все ярче и ярче горящий свет – белый, золотой, голубой…

Мы выехали наружу.

Рев, гром, море, страшный шум, подымающийся со всех сторон, потому что они увидели нас, своих богов, явившихся, чтобы быть прекрасными в угоду их безобразию, чтобы достичь побед, которых им никогда не узнать, и умереть за их грехи. Свет теперь окружал нас со всех сторон. Над головами голубое небо давило на верхние ярусы стадиона и его круглые башни. Со всех сторон подымались крутые ряды трибун, пестревшие знаменами домов и цветами колесниц. Прямая, такая широкая, пока еще белая от свеже насыпанного песка, один огромный танцевальный зал для смерти и радости. А в центре Скора – помост из камня, горевший наверху гребнями пламени и окруженный десятифутовыми колоннами, сплошь обшитыми золотыми листами. В самом центре его восемь сигнальных вех – по одной на каждую колесницу, все с шестью гигантскими стрелами – по одной на каждый круг, сплошь оперенных цветами колесницы, которую они представляли. При каждом завершенном колесницей круге одна стрела будет выниматься.

Препятствия пока еще не установили. Сперва должно пройти шествие, чтобы они увидели нас невредимыми и во всем нашем блеске.

Тот гром, тот рев рассыпался теперь на отдельные крики и вопли и, перекрывая их, звучали голоса глашатаев, называвших, пока мы ехали, имена и города колесничих так, чтоб все расслышали.

Белый цвет, тройка равных темно-седых: Гиллан из Солса.

Пурпурный цвет, тройка неравных серых: Алдар из Нирона.

Желтый цвет, тройка равных серых: Барл из Андума.

Черный цвет, тройка равных серых в яблоках: Меддан из Соготы.

Алый цвет, тройка равных вороных: Даррос из Сигко.

Голубой цвет, тройка равных гнедых: Эссандар из Коппайна.

Зеленый цвет, тройка, смешанная из двух серых и одного темно-гнедого:

Аттос из Ренса.

Серый цвет, тройка неравных гнедых: Вальдур из Ласкаллума.

Мы проехали не совсем полный круг. Завернув за поворот, мы достигли той точки, над которой располагалась ложа Градоначальника. Она называлась Тетивой, Тетивой лука, если титуловать полностью, и здесь от Скоры до края трибун тянулась веревка, туго натянутая двумя блоками. По сигналу Градоначальника она будет поднята, и колесницы свободно полетят по Прямой, словно стрелы.

Здесь мы и выстроились в ряд, отдали честь Градоначальнику, и снова стали ждать. Сперва из двери в подножье трибун величественно выкатили стену, которая была столпами Земли. Чтобы вытащить ее на позицию поперек Прямой, потребовалось двенадцать запряженных цугом лошадей. Теперь она стояла как раз на краю поворота Скоры прямо перед нами – она будет первым препятствием. Выглядела она такой же прочной, как утес: немыслимо столкнуться с ней и остаться целым. Ворота были достаточно широкими, чтобы пропустить только одну колесницу, и их, конечно же, было только четверо.

Толпа подняла гвалт, когда металлические стойки закрепили. Лошадей распрягли и увели, затем впрягли в ремни, привязанные к каменным глыбам, накрывавшим естественные ключи под ареной. Ход этой операции от нас частично скрыли столы Земли, и, кроме того, она была делом медленным. Голоса с трибун выкрикивали советы и жалобы на потраченное время. А потом глыбы удалили – высоко забили потоки воды, которая до этого, сдерживаемая каменными пробками, стекала в глубину. Обрушивая водопады, забили четыре гигантских фонтана с достаточным пространством между ними и достаточно прочной сетью над ними, чтобы колесница, налетевшая на них, не провалилась. Тем не менее, вес этой обрушивающейся воды просто ужасал. Двенадцать лошадей отправились дальше, на этот раз стащить каменные глыбы с двойных столпов Воздуха, которые были пяти футов в окружности и тридцати футов глубиной. Этого нам было и вовсе не видно, так как все полностью скрывала Скора, но гвалт поднялся вновь, и лошадей увели с арены. Отряд людей принес последних наших врагов, и, повернувшись в колесницах, мы ясно увидели их – три огромных деревянных столпа, покрытых на фут с лишним слоем смолы. Их закрепили на местах, и толпа затаила дыхание. Из-под трибуны выбежал молодой человек, поджарый, коричневый, а на голове – парик из длинных оранжевых волос. В одной руке он держал горящий факел и пробежал с ним почти всю Прямую, пока не добрался до столпов Огня. Затем с криком, подхватываемым вновь и вновь на переполненных трибунах, он поразил один столп за другим. Они вспыхнули, словно желтые свечи, плюясь огнем, воняя и дымя, создавая огненную сеть искр между ними. Парень с факелом прыгнул в сторону трибун, где для него была открыта другая дверь, и исчез. Прогремела труба. Конюхи арены выбежали и стояли, ожидая – один в голове, другой в тылу каждой колесницы. Колесничие сняли сапоги и плащи и повесили их на конюхов; лучники сделали то же самое. Было очень тихо, но когда я сняла свой плащ, тут и впрямь поднялся шум – восклицания, немного смеха, крики и оклики. В Анкуруме явно не все знали, что на алой колеснице едет женщина-стрелок. Другие лучники вдоль ряда уставились на меня, один или два с откровенным негодованием. Эссандар, шестой в ряду и соседствующий с нами, откинул голову назад и нарочито рассмеялся.

Я взяла лук и надела на правую руку щит, и из толпы до меня ясно донесся чей-то мужской голос:

– Вот-вот, хорошенько охраняй этих красавиц, девочка.

Это вызвало буйное веселье. Я повернулась туда, откуда долетел голос, и отдала ему честь, как мы это делали по отношению к Градоначальнику. Все заржали и захлопали.

А затем снова труба, и снова тишина. Полная, гробовая тишина. Градоначальник встал, подняв золотой жезл.

Миг – настолько тихий, что я услышала кричавшую высоко в небе над стадионом птицу.

Смерть? Теперь смерть? Или что? Или что?

Золотой свет заблистал в воздухе. Застыл.

А затем упал.

Глава 8

Тетива обманывает, когда ее подымают между блоков – ты чувствуешь, что должен дождаться ее подъема, но в этом нет надобности. В тот миг, когда она прошла определенную высоту, тройка вороных, обученных этому, опустила головы и рванула вперед, а мы с Дараком низко пригнулись. Прием этот настолько очевидный, что удивительно, как ему не научатся все колесничие. Эссандар знал его, так же как Барл-андумит, черный соготянин под номером четыре и зеленый ренсянин под номером семь. Поэтому пятеро из нас вырвались вперед, и неудержимое колесо начало вращаться. Тогда не стало времени страшиться ни за себя, ни за другого.

Широкий белый гром под колесами, террасы цветовых абстракций, проносящиеся по обе стороны.

Я ощутила первую стрелу раньше, чем услышала ее. Соготский лучник справа от меня – смазливый парень, юный рысенок. Голова к голове, вороные пока не разогнались во всю их силу. Стрела предназначалась для нашего корпуса с целью сбить листы обшивки. Я поймала ее на щит прежде, чем она вонзилась. Лицо парня, пораженного моей быстротой, сделалось теперь бледным смазанным пятном и осталось позади.

Впереди стремительно приближались ворота – четыре раскрытых рта.

Эссандар забирал влево, наперерез ренсянину, стремясь пробиться, оттеснив других, к первым воротам, самому лучшему месту, потому что оно располагалось ближе всего к Скоро. Ренсянин, с силой натянув поводья, чтобы избежать столкновения, отклонился к нам с тройкой, рвущей вперед и потерявшей управление. Дарак, сворачивая в свою очередь, чтобы избежать контакта с ними, пронес нас с быстротой удара кнута наперерез андумиту. Взвились тучи пыли. Я не видела, что творится сзади. Отбив щитом стрелу, я, в свою очередь, выстрелила вслепую вдоль Прямой позади нас и ни во что не попала. Для большего времени нет. Ворота. Наш вираж стоил нам форы серый ласкаллумит догонял нас слева, ренсянин, оправившись, настигал сзади, в то время как андумит отклонялся вбок и направлялся ко вторым воротам. Эссандар, будучи за пределами этого хаоса, мог выбрать себе ворота без всякого труда.

Будь они прокляты. Ласкаллумит, ренсянин, а теперь еще и соготянин дружно пытались прорваться к третьим воротам, так же как и мы.

Ласкаллумские серые находились прямо за нами, а другие чуть позади. Серый лучник уперся перед поворотом и ослабил лук. Я извлекла из сумки в борту колесницы стрелу со шнурком, нагнулась в их сторону и выстрелила им по колесам. Есть! Кружащийся алый змей зацепился.

– Стой! Стой! – услышала я крик Вальдура, раздиравшего уздой широкие рты гнедых. Колесо сбоило, запуталось и внезапно остановилось; другое колесо, бешено вращавшееся, увлекло колесницу вбок. Спицы с треском сломались. В замедленном движении колесница накренилась, закрутила влево и опрокинулась. Подлетавшие сзади соготянин и ренсянин разбежались в стороны, чтобы не налететь на них, промахнув при этом мимо ворот, и осадили назад. Стоя спиной к Дараку, выставив перед собой щит, я почувствовала, как мы одолели тот ужасный поворот, не задев дубовых мускулов третьего проезда, с Барлом из Андума на долю секунды раньше через второй и Эссандаром уже за первым.

Три птицы, освободившиеся от земли, чтобы лететь к воде. Голубой Коппайн, желтый Андум, алый Сигко. Тройка Барла бежала во всю прыть, очень быстро приближаясь к Эссандару, но серые отличались норовистостью, это всякий мог заметить. Вороные шли быстро, но еще не достигли своего предела. Дарак мало-помалу давал им воли.

Сзади промчались через ворота ренсянин и соготянин, а следом за ними пурпурный Нирон и последним – белый Солс. Ласкаллум исчез. Я расслышала стон на трибунах, распорядители стянули вниз восьмую веху с ее стрелами серого оперения и унесли ее. Осталось семь.

Вода казалась серебристым ревом. Брызги уже плевали нам в лицо. Вороные опустили головы в оскорбленной гордости. Мы теперь и в самом деле стали мишенью, очень уязвимой: преодолевать воду при четырех преследователях, которым пока не требовалось думать о ней, только о нас.

Со стороны соготянина и ренсянина посыпался град стрел. Некоторые попали в бронзовые щиты, и один открепился и упал, оставив металлические стойки колесницы голыми. Мы уже шли между столпами Воды на том втором плавном повороте. Это был чистый проезд, идеально рассчитанный. Первый последовал за нами ренсянин, отставший на приличное расстояние. Я выстрелила высоко, очень высоко, так как стреле следовало лететь далеко. Стрела с алым хвостом полетела и вонзилась прямо перед несущимися серыми, когда те делали поворот. Пораженные, неустойчивые, как я и думала, они взвились на дыбы, гарцуя. Задние колеса соскользнули вправо, и все они очутились под струями третьего столпа воды. Лошади заржали, заметались и развернулись назад, вперед, а потом направо кругом, угрожая приближающемуся сзади соготянину. Черная колесница свернула в сторону, и черный лучник выпустил несколько стрел по колесам, которые и прикончили зеленую. Я увидела, как она подскочила и перевернулась, а парнишка-лучник выбрался из обломков и помчался к безопасности Скоры, перебегая дорогу ниронийской и солсийской тройкам.

Мы снова вырвались на волю, отстав на целый корпус от Андума, и вместе с ним несколько отставали от Эссандара. Юный лучник на задке голубой колесницы высокомерно бездельничал, не трудясь целиться в нас.

Теперь стало слышно, как неистовствуют трибуны:

– Коппайн! Коппайн!

Между этими криками слышалось:

– Андум!

Доносился также и не столь громкий, менее отчетливый крик, называвший не Сигко, а имя:

– Даррос! Алый Даррос!

На этой части Прямой не было никаких скоплений; мы учтиво обошли Столпы воздуха и завернули, завершая круг, к огню.

Следи за ниронянином! Его скорость нарастала так же, как и наша, благодаря неторопливому, мощному движению. Он уже настигал соготянина, который, в свою очередь, настигал нас. Вокруг вился едкий дым, затрудняя обзор. Лошади закашляли. Огибаем край поворота, и перед нами вспыхивают три горящих факела. Можно как угодно обучать коня, он все равно никогда не полюбит огонь. Серые Барла метались и заколебались даже при их скорости, и колесница сбавила темп. Впереди гнедые Эссандара тоже слегка замедлили ход. И все же вороные догоняли. Я слышала, как Дарак поет им слова любви, перекрывая свист ветра и треск пламени. Нервничающие серые впереди роняли от испуга яблоки. Барл быстро оглянулся через плечо. И увидел, как все будет. Мы пойдем с ним бок о бок, а соготянин и ниронянин наверное тоже, следом за нами. В неистовом решении его длинный кнут хлестанул по серым, пуская кровь. Пораженные, они метнулись вперед, присоединяясь к Эссандару в невозможном рывке. Голубой и желтый прорвались сквозь горящую сеть искр, выйдя голова к голове. Скорость свою Барл набрал рывком. Сохранить ее он не мог. В черный дым! Под покровом его, в нескольких дюймах от столпов к нам подобрался сзади соготянин. Лучник, усмехаясь, выстрелил в Дарака, нарушив один из немногих законов Сагари. Я отразила стрелу, получив вторую в левую руку. Это был парень с жемчугами. Нас лизнули первые языки пламени. Он теперь цеплялся за грохочущую колесницу. Вонь смолы, тлеющих конских волос. Не обращая внимания на вонзившуюся в меня стрелу, я достала три простые стрелы и сучила их оперения в прыгающие языки пламени. Не алое теперь оперение, а желтое. Соготянин свернул, чтобы объехать средний столп с другой стороны. Они вышли впереди нас, и я пустила им вслед все три горящие стрелы. Удача. Одна упала с недолетом. Две другие попали точит в ось – ту деревянную ось, которая так прекрасно загорается. И она горела! Металлические плиты пола под босыми ногами соготянина треснули, и сквозь них прорвалось пламя. Оно распространилось на оглобли, охватило вожжи и упряжь. Так быстро! Теперь они тоже носили алые цвета лозы. Я больше не смотрела на них. Отломила древко стрелы, оставив у себя в руке только наконечник. Не так уж плохо. И выкинула рану из головы.

Мы завершили поворот, приближаясь к ложе Градоначальника. Первый круг закончен.

Я посмотрела на Скору. Исчезли три вехи – серая, зеленая и черная, а с голубой, желтой, пурпурной, белой и алой стрелы одного круга тоже исчезли.

Мы определили схему этих скачек, наша пятерка. Беллан предсказал, что именно так все и будет. Эссандар ведущий, Барл голова к голове с ним, не надолго, но с умелым лучником, державшим надменного юнца Эссандара на расстоянии. Дарак третий, непредсказуемый третий любых скачек – тот, кто может вырваться к победе или отстать. Сразу За нами настигающий нас Нирон, а потом Солс, у которого, кажется, не осталось вообще никаких шансов и который гнал дальше просто для тренировки. Вот в таком построении мы и прошли второй и третий круг. Это мертвые круги скачек, да и четвертый зачастую тоже. Главными фигурами в этой игре являются, как правило, первый, пятый и шестой круги.

Случайность на четвертом круге нарушила эту схему. Обломки колесницы со стадиона не убрали, унесли только людей, или то, что от них осталось. Таким образом, обломки стали новыми препятствиями. Ласкаллум пал у третьих ворот Столпов земли, загородив их; теперь осталось всего три прохода вместо четырех, а практически всего два, потому что четвертые и самые дальние ворота сулили такую потерю скорости, что все колесницы норовили по возможности избежать их. Андум и Коппайн все еще оставались вместе, приближаясь к первому и второму проходам, когда отвалившийся лист металлической обшивки из обломков подбросил голубую, а Андум свернул ей наперерез. В тот же миг желтый лучник закинул стрелу со шнуром в колесо Эссандара. Эссандар, мастерски управляющий своей тройкой, осадил коней назад и сдерживал их, а колесница осталась в вертикальном положении пока голубой лучник перерезал помеху крошечным ножом, который дозволялось носить на арене. Но это была заминка. Андум проехал ворота у Скоры и вырвался вперед, а Эссандар, тронувшись снова, обнаружил, что мы с Нироном позади присоединились к нему.

Дарак на данном этапе отдал бы Эссандару первые ворота, но Эссандар оглянулся на нас, и на лице у него появилось выражение, предназначенное не нам, а Беллану. Он еще больше опозорит покалеченного колесничего, если падут тренированные им ученики. Поэтому он повернул назад, игнорируя преимущество первых ворот, и направился прямо ко вторым, куда направлялись мы, а по пятам за нами и Нирон. Дарак натянул поводья; вороные, не привыкшие к такой грубости и неспособные остановиться, так и подпрыгнули. Повозка полетела вместе с ними ввысь, а затем вниз и с силой грохнулась на Прямую. Я подумала, что сломала себе спину о перекладину, и вся колесница сломана вместе со мной, но мы каким-то образом остались целы, брошенные в бок нашим собственным толчком и все же не повалившиеся. Эссандар миновал ворота, но Нирон, стремясь избежать нас обоих, врезался со всего разгона в обломки Ласкаллума. Возникла двойная путаница металла, серые слабо брыкались в предсмертной агонии, колесничий и лучник вылетели на песок, возница погиб, а парень пронзительно визжал от боли. Когда Дарак выправил нас, я пустила стрелу ему, пронзительно визжавшему, в мозг – больше для него ничего нельзя было сделать.

Теперь – через проход у Скоры, и быстро, неровно, но быстро. И все же мы были одними из немногих, кто остановился на Сиркуниксе и остался в живых. Толпа, которая закричала от ужаса при нашем прыжке, теперь одобрительно ревела и вопила.

Позади нас Солс. Впереди – далеко впереди – Эссандар, а перед ним Барл, несущийся слишком быстро, чтобы сохранить свое лидерство. Он уже терял скорость. Сквозь воду, мимо ям воздуха, между языками пламени – и как раз пламя-то и прикончило его. Его тройка ненавидела огонь. Каждый раз, когда его кони проносились сквозь него, их ненависть становилась все больше и больше, и теперь, с обрушивающимся на них безжалостным псом, они взбесились, развернулись кругом и помчались обратно – туда, откуда примчались. Я увидела, как взвился кнут Эссандара и ожог их, когда они пронеслись мимо него, – толпа тоже увидела это и заворчала. Мы находились у Столпов воздуха, когда эта обезумевшая от огня тройка понеслась прямо на нас.

Дарак свернул в сторону, пронзительно ржавшие лошади пролетели мимо, выкатив глаза, а затем колесо под нами накренилось. Мы угодили в яму. Еще миг – и нам конец. Я прыгнула вперед, на место рядом с Дараком, сбрасывая тот немногий вес, каким я обладала, с погружающегося в провал колеса, и в тот же миг кнут Дарака – в первый и в последний раз – хлестнул по атласным спинам вороных. Они снова прыгнули вперед, почти в полете. Колесо соприкоснулось с землей, и мы проскочили. Я взглянула в ту секунду на лицо Дарака – белое, но еще белее – зубы, оскаленные в усмешке. Толпа завывала, превознося нас, а позади тройка андумита дрожа замедлила бег на середине Прямой, повернутая не в ту сторону, и конюхи выбегали, чтобы поторопить их убраться со скакового круга.

Теперь только Эссандар. Солс в этом не участвовал. А вороные снова выдали свою скорость, ту вторую скорость, которого колесничий гложет, если очень захочет, выжать из своей тройки в белой окровавленной пене. Сквозь огонь, мимо все еще горящих обломков Соготы, за поворот через Тетиву – и наши четыре алые стрелы убраны вместе с голубым Эссандара. Еще два круга. Он опережал на полкорпуса, но не смог сохранить этого преимущества. Пыль, которая затормаживает всякое колесо, замедляет и его тоже, и у нас будет время догнать его.

Мы сделали это – Земля, Вода, Воздух, и мы уже близко. На повороте с Огнем впереди мы шли ноздря в ноздрю: голубая и алая.

Огонь ближе к концу Сагари меркнет, так как смола вся сгорает. Но дыма много, больше, чем когда-либо, густого и черного, как плащ. Под покровом этого плаща, точно так же, как это сделал Согота, голубой лучник попытался подстрелить нас. Но глаза от дыма слезятся – прицел у него был никакой.

А затем я услышала Эссандара, отчетливо, очень отчетливо:

– Сделай, как эта сука – подпали свою стрелу, парень, и осади в одного из коней.

Лучник рассмеялся. Это будет несложно. Огонь пробежит по древку прямо в черную шкуру, не оставив никакого следа, только пламя. Услышал ли Дарак? Похоже, что нет.

Так быстро и так темно! Скорость невероятная, все стало смазанным. Я сорвала с руки щит, содрав вместе с ним половину своей кожи, и когда увидела пролетающую над нами ярко-оранжевую стрелу, швырнула щит и он вместе со стрелой, теперь безвредной, упал на их пути. Щит подскочил и сломался под копытами коней и затормозил их бег, когда они обходили обломки соготянина. Теперь, на пятом круге, мы были впереди.

Мы первые вырвались из дыма, и трибуны бешено зааплодировали и заорали. Я увидела машущие красные флаги – намного больше, чем вначале. Поворот, и недалеко до Тетивы, теперь целиком натянутой. Но мы больше не должны проноситься в огне вместе с ними.

Беллан, где ты сидишь? Со своим хозяином Распаром, занимающим место неподалеку от Градоначальника? Дай мне свою ненависть, Беллан. И я сделаю это. Я не должна стрелять и возницу, лошадей, лучника – таков закон Сагари, хотя кто догадается? Но колесница и принадлежности колесницы – все мои.

Забавно – я смутно заметила, что солская колесница осталась настолько далеко позади, что на Прямой оказалась перед нами.

Я повернулась и уставилась назад, опираясь на перекладину, уже вставив в тетиву стрелу с простым оперением.

Только одна надежда. Я больше, чем ты. Смотри, Беллан!

Я выстрелила. Стрела взмыла вверх, серебристая на голубом фоне, пошла вниз, упала. Я направляла ее больше глазами, чем выпустившими ее руками.

И она попала.

Она попала!

Вопль, рев на трибунах, мужчины и женщины повскакивали с мест, воя от жестокой радости, ибо я сделала его – классический выстрел Сагари. Я перерезала вожжи Эссандара надвое..

Человек может спастись, когда у него рвутся вожжи, но это нелегко, а сейчас и вовсе невозможно. Слишком уж быстро он двигался, свесившись над своей тройкой. Натяжение, державшее его в устойчивом положении, теперь увлекло его вперед. Одна вожжа, все еще намотанная вокруг кулака, уволокла его вверх через передок, по спинам его тройки, кувыркающееся, голубое, вопящее существо, удерживаемое какой-то миг между бегущими лошадьми, а затем рухнувшее им под копыта, а после этого под колеса его же собственной колесницы.

Некоторое время гнедые продолжали бежать, потом стали, дрожа, пока за ними не явились конюхи.

Мы проехали тот шестой круг одни, быстро, ради удовольствия от быстрой езды, а не потому, что нам это требовалось, и толпа пела нам, когда мы мчались.

Если есть боги Сагари, то как же они, должно быть, смеялись! Даррос из Сигко, носящий алые цвета в честь Анкурума, Победитель. А второе место занял Гиллан из Солса – занял потому, что не осталось других, состязающихся за него.

Глава 9

СМЕРТНЫЙ, ТЫ ТЕПЕРЬ БОГ Трудно сперва поверить, что это не так, после того как тебя нарекут Победителем. Тебе не позволяют вспомнить, что ты создан из праха. Король, естественно, колесничий, но и я по-своему сравнялась с Дараком – тем последним выстрелом.

– Можно смело положиться, эта сука подорвет меня, – усмехаясь, заметил Дарак Маггуру, когда мы освободились наконец от приветственных криков, оваций, теснящихся толп, золотых венков и ушли со своими призовыми деньгами. По окончании скачек произошло многое, но оно было туманным и нереальным. Теперь Дарак вел меня в одну из комнат лекарей – вел, так как я идти не хотела. Мне представлялось, что там могут быть и другие – остатки их, стонущие и вопящие, но на самом деле мной занялись вполне приватно. Мы ведь, в конце концов, были Победителями. Одна пустая чистая комната и один лекарь. Он осмотрел мою левую руку. Кожа вокруг обломанного древка уже почти затянулась, но наконечник вошел глубоко. При виде быстро заживающей раны он нахмурился и простерилизовал свой нож. Странное дело, я на тех скачках не чувствовала себя женщиной и почти не ощущала боли. Я села и без колебаний подняла руку, и в тот миг, когда нож рассек мне кожу, жгучая боль пронзила все мое тело, словно добела раскаленное копье.

Я снова открыта глаза, и обнаружила, что он закончил оперировать меня, забинтовав и левую руку и правую там, где я содрала кожу, срывая с нее щит. Дарак и Маггур исчезли.

– Я их выставил, – строго сказал лекарь. – Они суетились больше, чем ты, девушка. У тебя по крайней мере хватило здравого смысла упасть в обморок и уберечь меня от дальнейших хлопот. – Он приводил в порядок свои вещи и мыл руки. – Вот твой наконечник стрелы. Ты можешь продать его за десять серебряных монет. И твои волосы, дюйм с чем-нибудь, тоже сорвут хорошую цену. Классический выстрел.

Он крякнул и вид у него был не очень одобрительный. Полагаю, благодаря Анкурумским играм он сталкивался с ранениями и потяжелее моего. Когда он ушел, я лежала, не двигаясь, в своеобразном оцепенении, тяжелом, но не сонном, в меланхолии после страсти и страха. Через некоторое время я расстегнула беспокоивший меня левый браслет, и на ложе упал сухой листик лозы. Я подняла его, и он рассыпался у меня в пальцах. Я молилась богине по-человечески, а она услышала ли она? Она ли даровала нам победу на скачках и мне – жизнь Дарака? И все же я убила – Эссандара. Я знала, что он умрет. Что-то она думала обо мне теперь, та куколка – богиня на холмах.

Я встала, гадая, куда ушел Дарак, стремясь стряхнуть обрушившуюся на меня растущую депрессию.

Отодвинув занавеску на двери, я вышла в коридор. Там никого не было.

Все было очень тихо. Мною овладел внезапный, иррациональный страх. Я даже не помнила, каким путем мы пришли сюда. Потом шаги. Я напряглась. Из-за левого угла появилась прихрамывающая тень с покрывалом из темной ткани на плече.

– Вот, – сказал Беллан. – Возьми этот плащ и надень его. Я рад, что ты не стыдишься своего тела, но оно вызывает несколько чрезмерный интерес. Я взяла плащ и завернулась в него. Лицо у Беллана было сухим, замкнутым и очень усталым; казалось, оно имело то выражение, какое я ощущала под шайрином.

– Хорошие скачки. И ты с успехом сделала свой выстрел. Я знал, что у тебя получится. Учебный скаковой круг – это одно дело, а Прямая – совсем другое.

– Беллан, – тихо произнесла я, – я сожалею, что разделалась с твоим кровником. Право разделаться с ним принадлежало не мне.

Беллан неловко пожал плечами.

– Я обрадовался, увидев как он пропал – так вот. Даже не погиб, как я слышал, но осталось от него немного. Даже меньше… – Он оборвал фразу. – Два года я жил надеждой увидеть, как с этим человеком обойдутся так же, как он обошелся со мной, жил ради этого, жил из-за этого. А теперь, – он покачал головой, – с этим покончено.

Он пошел по коридору, и я последовала за ним.

– Улицы забиты народом, – сказал он. – Мы выберемся как можно быстрей и тише. Я послал твоего Дарроса вперед. Толпы с вас хватит и сегодня вечером – на пиру у Градоначальника в честь Победителей игр.

Мы отправились в городской дом Распара, – маленький и даже не особенно уютный. Я приняла ванну и тихо лежала, пока великанша с виллы выбивала из меня синяки. А потом уснула. Когда я проснулась, солнце уже заходило, окрашивая медно-красным белые стены. Дарака я не видела с тех пор, как врач вырезал мне из руки наконечник, не увидела и сейчас. Вошли три незнакомых женщины и сказали, что они оденут меня для пиршества Победителей. Я чувствовала себя такой усталой, отупевшей и опустошенной, что казалось, будто я двигаюсь назад во времени – к вечеру ужина у посредника, с которого все и началось.

Похоже, я должна была облачиться в женский наряд, но в цвета колесницы. Они приготовили три платья и хотели одеть меня в алый шелк, но я выбрала вместо этого черный бархат – новомодное платье с ниспадающими красивыми складками. Его длинные тесные рукава скроют бинты. Они уложили мне волосы, завили и заплели их, и вплели в них ярко-красные бусы, похожие на капли крови. Принесенный ими шайрин был невероятным – черный шелк, расшитый вокруг глаз алой нитью. Работали они даже быстрей, чем те другие с белым платьем.

После того, как они ушли, я некоторое время сидела одна, а потом покинула комнату и спустилась по узкой лестнице в круглый зал. Он пустовал, если не считать Распара, наливавшего себе вино за порфировым столиком. Он остановился и поклонился мне.

– Добрый вечер. Простите, я еще не поздравил вас с победой на скачках. Надеюсь, рана от стрелы не тяжелая?

– Спасибо, нет.

– Вот и хорошо. Эссандар умер; вам сказали?

Я промолчала. Он продолжал, не дождавшись ответа:

– Беллан уведомил вас о пире? А, хорошо, вы с Дарросом проедете на своей колеснице по улицам до особняка Градоначальника при свете факелов. Там вы будете есть и пить, и получать разные совершенно излишние знаки почета в обществе других победителей, и время от времени показывать себя народу с большого балкона. Сад Градоначальника будет открыт для народа, и будут бесплатно давать вино и мясо. Будет очень шумно и, вероятно, скучно. – Он подошел ко мне, взял руку и поцеловал ее, как в тот первый вечер. – Трудно поверить, что это блудный мальчишка с колесницы… о, простите, но как мне еще это выразить? Я знаю, что вы принадлежите Дарросу, и поэтому не буду докучать вам лестью. Кроме того, что я буду делать с подобной вам женщиной в моем доме?

– Я не принадлежу Дарросу, – заявила я, – и он не принадлежит мне.

– Тем лучше, – сказал Распар. – С тех пор, как закончились скачки, он был с дамой. Теперь уж вы должны его знать. Стоит позвать белой птичке, как он летит на ее дерево. Но вы – гнездо, степная принцесса. Думаю, вы сами это знаете.

Его слова, казалось, не имели большого смысла. Мне было тревожно и не по себе. Я подошла к одному из окон и уставилась в сумерки, на извилистые улочки и покатые крыши.

В этот миг в дом вошел Дарак. Дарак, Эллак, Маггур, Глир и полдюжины других. Он теперь держался очень смело с хозяином дома, выиграв для него скачки. Я повернулась и посмотрела на Дарака. Он тоже носил цвета колесницы – алое, черное и золотое. И все еще походил на бога; неистощенный и незатасканный. Он сразу же прошел ко мне.

– Тот мясник с кислым лицом извлек наконечник?

– Да.

– Ты не хочешь знать, чем я занимался?

– Наверное, нет.

– Ну, так вот, я был с какой-то глупой сукой, но не безвыгодно. Кажется, у ее мужа тоже есть свои колесничие, и скоро будут другие игры, в Солсе и Ласкаллуме. Как я тебе нравлюсь в качестве колесничего?

Им овладело какое-то безумие. Неужели он не помнил, кто он такой? А молодчики, столпившиеся у него за спиной, прислушивались к угрозе бросить прежнее занятие – я взглянула на них, но они скалились, словно глупые псы. Наверное, это какая-то новая игра. Его длинные черные волосы были немного короче, чем я помнила. Он почувствовал мой взгляд.

– Они их купят, – сказал он. – О, но их не продали. Одна женщина умоляла дать ей хоть малость.

Он взял меня за руку, повернулся и в первый раз отсалютовал Распару – однако так, как отдавали честь колеснице.

– Факельщики стоят у ворот, а конюхи подали колесницу.

Распар поднял чашу и следил, слегка сузив глаза, как мы уходим в надвигающуюся ночь.

Десять факельщиков с пылающими тускло-золотым огнем светочами, колесница, влекомая уже не вороными Распара, а тремя черными работягами, принаряженными, чтобы выглядеть такими же, как победители скачек, и вороные кони эскорта для людей Дарака.

– Сегодня вечером, – пообещал он мне, – я вытащу из тюрем Градоначальника драчливых дураков Эллака – в качестве награды победителю. Мы стояли на колеснице, но в ней больше не чувствовалось жизни. Душа ее пропала или уснула. Мы медленно петляли по улицам, выезжая на более широкие, и там соединились с другими факельщиками, и цветными фонариками, и процессией верхоконных Победителей. Вот так, сверкая, мы и ползли, скручиваясь в спираль, как змея, вверх к дому-крепости Градоначальника.

На открытые площади перед особняком и в сады позади него вливалось все больше и больше народу.

Смех и крики пронзали мне тело и мозг как ножи. Я слышала, как они ревели при виде Дарака. Слышала крики: «Степнячка!»

Все это было пустым. Я больше не была богом этого места.

В портике у Градоначальника блистало десять колонн и еще десять в самом доме – сплошь мраморных, с позолоченными капителями и цоколями, инкрустированными голубой мозаикой. Возникало сильное ощущение яркого света, дыма, движения и звенящей музыки маленьких арф. Мы поднялись в зал на верхнем этаже, огромный, тянущийся по всему особняку, открытый на двух концах, где выступали массивные балконы с колоннами, один над площадями, а другой над садами. Зал был золотым – сплошь золотым. Пол и потолок украшали фрески и картины, по я их не помню; фигуры на них казались перемешанными с людьми в зале. За балконом повисла синяя ночь, раскалываемая иногда голубой молнией, а внизу море разноцветных фонариков, факелов и костров, где жарили мясо.

Победителей на играх в Анкуруме много: кулачные бойцы, акробаты, борцы, но места за высоким столом, где сидит Градоначальник, достаются победившим в скачках конников, гонках колесниц и Сагари. Тарелки, покрытые эмалью и золотые чаши из черной яшмы со вставленными полудрагоценными камнями. Что ни съешь, все твое, и время от времени подходят женщины в одеждах из прозрачной газовой ткани и кладут тебе мелкие побрякушки – золотые ножи и булавки – игрушки, сплошь бесполезные, но достаточно красивые.

Дарака усадили одесную Градоначальника – на самое почетное место. Рядом с ним сидела прекрасная женщина с золотыми волосами, которые казались естественными, хотя в Анкуруме никогда нельзя быть уверенным в таких вещах. Ошую Градоначальника сидел в своих белых цветах Гиллан из Солса, то и дело усмехаясь про себя, возможно, из-за двусмысленности своего положения. Я как стрелок, сделавший классический выстрел, сидела рядом с Гилланом, и Гиллан вел себя со мною очень осторожно: сверхлюбезный или вообще безмолвствующий. Далее вдоль стола расселись другие колесничие и конники, и, надо полагать, лучники Гиллана, отделенные друг от друга придворными красавицами Градоначальника. Никого из них я не помню. Я прилагала усилия, чтобы быть вежливой и делать вид, будто я ем, стараясь в то же время есть как можно меньше. Все смены блюд я переносила плохо и не понимала, и чем причина. Зал казался горящим и наполненным миазмами.

Мы сидели только с одной стороны стола, а ниже нас вытянулись другие столы, более шумные и менее официальные, чем наш. Люди Дарака, те немногие, кого он привел с собой, сидели именно в той толпе, глуша вино и грызя кости. Я смутно надеялась, что не приключится никакой беды, так как вдоль стен, и особенно позади Градоначальника стояли густые ряды его стражи, что было в порядке вещей для лиц, занимавших его положение. Я следила, как его мясистые, все в перстнях, руки аккуратно подавали куски пищи. В желудке у меня начались боли.

Я ДОЛЖНА ПОКИНУТЬ ЭТО МЕСТО. Эта мысль возникла внезапно и холодила, как лед. Я сразу увидела зал так, словно он был застывшим, более бледным, почти прозрачным. Забыв о правилах этикета, я собиралась встать и сказать – не уверена, что именно: наверное, просто побегу вдоль столов к двери. Но сверкающая перстнями рука Градоначальника поднялась, властно махнула, затрубил рог, и он встал. Воцарилась относительная тишина. Он собирался провозгласить здравицу в честь Победителей. Пронзенная этим мгновением, я сидела молча и не двигаясь. Море лиц, чуть кивающих, тронутых золотым светом, улыбающихся, смеющихся, гармоничных. Градоначальник вновь и вновь поднимал серебряную чашу, когда глашатай выкликал имена и города Победителей, и рог вторил ему, так же как приветственные крики. А затем тренированный голос с его чрезмерным акцентированием:

– Победитель Сагари, Даррос из Сигко.

Громкий рев и аплодисменты, Градоначальник, улыбаясь, нагнулся к Дараку. А затем – опять та мясистая рука, легким взмахом гасящая шум. все еще стоя, Градоначальник поставил чашу на стол.

– Даррос из Сигко, – повторил он, хорошо разносящимся глубоким грудным голосом. – Мы хорошо его знаем, не так ли? Смелый купец, доведший свой караван до Анкурума в целости и сохранности; подвиг, не знающий себе равных. А потом выигравший королеву наших скачек – Сагари.

Приветственные крики взлетели, словно птицы, и он снова легким взмахом усмирил их. По-прежнему улыбаясь, он нагнулся теперь к столам.

– И наш Даррос сделал еще одну вещь. Он обманул нас всех. – Молчание стало глуше. Градоначальник негромко рассмеялся. – Победитель наших Сагари в действительности не более чем вор, убийца и разбойник – Дарак Златолов, отребье северных гор. – Он повернулся к Дараку и кивнул. – Твоя маленькая игра окончена, колесничий.

Стражники отделились от стен позади нас и устремились к нам, десяток из них – прямо к Дараку. Внизу теперь поднялся рев, и некоторые женщины завизжали. Мы не принесли с собой в зал никакого оружия; этикет этого не допускал. А я, казалось, не могла пошевелиться. Я увидела, как Дарак стоит, прислонясь к столу, усмехаясь шедшим взять его десяти стражникам. Не уверена, каким образом мне удалось это увидеть, ведь между нами находились Гиллан и Градоначальник. Я увидела, как рука Дарака потянулась обратно к столу и сгребла один из тех данных нам игрушечных золотых ножей – бесполезный, он бы погнулся, а не уколол – и однако один из стражников увидел это движение. Железный меч охранника вырвался из ножен и устремился вперед. Я услышала, как Дарак тихо охнул. Руки его бессильно упали. Он почти лениво посмотрел на воина, по-прежнему кривя рот в усмешке, все еще толком не понимая, что уже мертв. Двое стражников подхватили его с боков, когда он упал, подняли и понесли к выходу. Действовали они очень быстро, даже крови никакой не успело пролиться на этот золотой стол. Двое из них держали меня за руки, держали, поняла я теперь, с той минуты как Градоначальник впервые высказал обвинение. Они подняли меня и уволокли с собой. Думаю, они что-то подсыпали мне в чашу, да и Дараку тоже; когда они меня тащили, ноги у меня были тяжелыми, как железо. А молодчиков Дарака столь же быстро усмирили в основном зале. И все же там им не удалось сработать столь чисто. Эллак и еще один разбойник лежали убитые. Один стражник умирал, несколько других истекали кровью. Белые лица женщин глядели на нас во все глаза, когда мы проходили мимо них, словно похоронная процессия следовала за трупом Дарака.

Голова откинута назад, лицо совершенно неподвижно, рот твердо закрыт, посерьезневший в объятиях смерти. Алый плащ волочился за ним.

Алое в честь лозы. Куколка-богиня, значит, ты все-таки приняла подношение – смерть за смерть, маленькая богиня алой лозы.

Глава 10

– Карраказ! – пронзительно крикнула я в черные недра горы. – Карраказ, эт Со! Эт Со – Сесторра!

Рука зажала мне рот. Меня вытряхивали из одной темноты в другую. Глаза Маггура, налитые кровью и пылающие во мраке.

– Ш-ш, Имма, кого ты зовешь?

Странно, он не знал древней речи, и все же, казалось, понял, что я сказала. Я тихо лежала на сырой грязной соломе тюремной камеры.

– Который час, Маггур? Сколько еще?

Он покачал головой:

– Солнце за решеткой выглядит низким. Почти закат.

В каменной камере сидели и другие – все, кого схватили в гостинице.

Тех же, кого привели сюда до пиршества Победителей после их драки в борделе, мы не видели и ничего о них не знали.

Мы сидели здесь уже два дня, и сначала разбойники смеялись и подшучивали над стражниками снаружи, бросая в них костями из окошечка в дверях. Травили байки:

– Да, ребята, Слэка смылись, и прихватили с собой к тому же несколько кусков шкур этих свиней.

Теперь же их дух перегорел в этой сырой черной дыре, воняющей их собственными испражнениями и страхом. Нас всех должны были повесить – публично. Мы должны были отправляться на виселицу по трое в день. Никто не знал наверняка, когда придут за ним или кого выберут. В первый раз троица вышла с развязным видом, салютуя и задирая нос. Разбойники влезли к находящейся высоко на стене решетке и увидели, как они болтались на площади. Во второй раз вышли уже не столь храбро. В тот второй день вздернули и четвертого: вместе с остальными повесили и труп Дарака.

Как же взревели при виде его толпы на площади. Так же громко, как ревели на Сиркуниксе. Громче. Жизнь любит смотреть на смерть. Разбойник у окна – не могу вспомнить кто – сплюнул сквозь прутья решетки.

– На тебя, свинарник вонючего города.

И все же мне снился не Дарак, а Гора, и я бежала к алтарю крича:

– Вот я! Вот я! Проклятая!

Я села. В волосах у меня запуталась солома, и на них еще висели красные бусы.

– Сколько, Маггур? – прошептала я. – Они оставят меня напоследок, Маггур, потому что я сделала классический выстрел?

Но это придет. Вожжи у меня на шее, бегущие лошади. Я услышу, как заорет толпа, когда моя шея сломается.

Маггур обнял меня огромной ручищей, и я прислонилась в темноте к нему.

На следующий день шаги раздались в полдень.

Скрежет двери, охристый свет факелов из ночной темени наружных коридоров. Шестеро стражников с обнаженными мечами и двое тюремщиков. – На выход. Ты, ты и черный.

Двое разбойников поднялись – одним из них был Глир. Маггур встал более медленно, его ладонь задержалась на моей руке. Глир принялся насвистывать похабную песенку; другой разбойник слегка ткнул рукой в сторону стражника, что мигом сосредоточило на нем все их мечи, и посмеялся над ними.

– Пошли, ты, черный. Пока еще ты не потеряешь свою подружку, она тоже идет.

Я приняла руку Маггура и позволила ему поднять меня на ноги. Наша четверка зашагала к двери. Не думаю, что я боялась. Чтобы порождать страх, нужны какие-то чувства, а я была предельно опустошена. Дверь лязгнула, закрываясь за нами, и нас погнали по черным как смола стокам этого мерзкого лабиринта, за мрачными факелами тюремщиков. Через некоторое время пошли лестницы, а наверху тянулся налево и направо коридор. Внезапно двое стражников отделили меня от остальных и потащили направо, в то время как Мапура и других подтолкнули влево. Маггур тут же остановился, игнорируя тыкающиеся ему в спину мечи, затрещины и проклятия. Он был настоящим великаном. Здесь, в этом узком проходе, он мог сбросить двух-трех из них со своей спины, как дикая собака, стряхнуть и сбросить, пока они не изрубят его на куски. Я покачала ему головой. Я знала, что он подумал, – я и сама подумала то же самое, – что меня забрали для утехи нескольких стражников, прежде чем те отведут меня на казнь. Это было ничто. Всего лишь завершение еще одного дела перед смертью. Казалось, он почувствовал мое безразличие, и позволил им повернуть себя кругом и увести прочь, во тьму за червячным хвостом удаляющегося света факелов. Нам не пришлось далеко идти. Вскоре мы стояли перед обитой металлом большой деревянной дверью. Стражники постучались, изнутри рявкнул голос, они открыли дверь и втолкнули меня в помещение. Дверь закрылась, и стражники остались по другую сторону. Я очутилась в квадратной каменной комнате, освещенной не факелами, а тремя овальными светильниками. На стенах висели шкуры, мечи и щиты. А за дубовым столом сидел в огромном кресле лицом ко мне рослый мужчина, одетый как офицер. Он выглядел нетерпеливым, черствым и безразличным. На запястьях у него тускло сверкали железные браслеты. Похоже, он вовсе не воспринимал меня как женщину. Взяв свиток из грубой тростниковой бумаги, он швырнул его через стол ко мне.

– Ты умеешь читать?

– Да, – ответила я.

Я взяла свиток. В глазах у меня все плыло, они не могли толком различить очертания букв, и свет причинял им боль. Я, казалось, не могла сосредоточиться на витиевато написанных словах; завитушки раскручивались и выгибались, словно змеи в агонии.

– Не понимаю, – сказала я наконец.

– Ты сказала, что умеешь читать. Счел это довольно дикой похвальбой для сопливой разбойничьей кобылы. Ладно. Ты выйдешь отсюда на волю. По приказу Градоначальника. Под защиту какого-то вонючего степного дикаря, утверждающего, что ты из его крарла.

– Кого? – спросила я. – Никто не знает моего крарла.

– Да кого это волнует, девочка? Только не меня.

Он снова рявкнул, и дверь опять открылась. Там стоял стражник, а с ним поджарая коричневая фигура, обнаженная до пояса. Волосы, собранные на затылке в пучок, приобрели от светильников бледный цвет. На груди вытатуирован лунный круг и в нем пятиконечная звезда.

Офицер окинул его взглядом с головы до ног, а затем, презрительно хмыкнув, взял свиток и бросил ему. Асутоо поймал его.

– Вон, – скомандовал офицер.

Я очень медленно подошла к Асутоо. Было трудно разглядеть его лицо в дверном проеме, где скопились тени. Он не прикоснулся ко мне, только кивнул, и я пошла впереди него, позади стражника, к тюремной двери, столь странно открывшейся для меня.

Полдень стоял темный, шел сильный ливень. Я, должно быть, слышала его сквозь решетку камеры, но полагаю, тогда для меня это ничего не значило. К столбу у низкой двери, через которую мы вышли, были привязаны три бронзовые степные лошади. Стоявший на часах стражник кутался в плащ. Мы находились на задворках Анкурума. Лачуги и вонь хуже, намного хуже при сером дожде. Асутоо подал мне черный плащ и указал, что мне следует надеть его и сесть на ближайшего коня. Когда это было сделано, он сел на коня сам. Он поехал чуть впереди меня, ведя в поводу третью лошадь, несшую на спине поклажу.

По-моему у меня не было никаких мыслей и даже какого-либо удивления, когда мы проезжали через серый дождь и лачуги Анкурума.

Людей попадалось на улицах очень мало. Несколько любопытных взглядов на степняка и его женщину, но это и все. В конечном итоге из дождя выросли стены и ворота, и, выехав из них, мы оказались среди предгорий, в дикой их части, заросшей высокими деревьями. Вот в этот-то лес мы и въехали. Через него протекала небольшая речка, пенившаяся под дождем на серых камнях.

Я натянула поводья и уставилась на воду, и увидела стрелу Кела, уплывшую вниз по течению после того, как я переломила древко. Маггура, должно быть, уже повесили. Его шея – такая крепкая – сломает ли ее веревка? Или он умрет медленной смертью от удушья?..

Асутоо остановился чуть впереди. Я посмотрела на него, и он в первый раз заговорил со мной.

– Тебе нужно отдохнуть здесь, брат мой? Дальше есть одно место – горная пещера, которая укроет нас от плача небес.

– Асутоо, – обратилась я, – почему я свободна?

– Я попросил за тебя, – ответил он.

– Твое слово было бы прахом для них, – возразила я, смутно сознавая, что мы говорим на племенном языке.

– Владыка Распар, – сказал он. – Я вымолил у него твою жизнь.

Мерцающий огонек шевельнулся у меня за глазами, в мозгу.

– Асутоо, брат мой, почему мы едем сюда, а не возвращаемся в крарл Звезды?

Он уставился на меня сквозь дождь, его голубые глаза сделались очень большими, на ресницах застряли капли воды. Я немного проехала вперед, пока не приблизилась к нему, достаточно приблизилась, чтобы коснуться его.

– Асутоо, брат мой, почему мы не едем в крарл твоего вождя?

– Я отверженный, – отвечал он.

– Почему, Асутоо?

– Брат мой, это касается лишь меня и моего вождя. – Он внезапно отвел взгляд, показывая на вьючную лошадь. – У меня там твоя мужская одежда, твои ножи и лук. Не страшись бесчестья от пребывания со мной. Многие воины присоединяются к моему копью. То, что я сделал – связано с расхождением между законом моего вождя и моим собственным.

– Асутоо, – сказала я, – прости мне мои сомнения. Ты мой брат, и я поеду с тобой к пещере. Я очень устала.

Так мы и поехали, вверх по горному склону, через лес.

Длинная, но не низкая или темная пещера, вытянулась до мшистого хребта. Асутоо развел неподалеку от входа костер и сгорбился там, подкармливая оранжевые языки, пока я сбрасывала грязный черный бархат, и натягивала одежду, которую носила разбойницей. Имелось и отличие – рубашка была черной, а не многоцветной, и Асутоо не привез никаких драгоценностей – ни золотых колец, ни бус, ни даже драгоценного нефритового ожерелья. Но он привез мои ножи и лук, и тот длинный нож, который я добыла при ограблении каравана. Я извлекла его из малиновых бархатных ножен и повернула клинок так, что серебряный леопард запрыгал при свете костра.

– Это хорошо, Асутоо, – сказала я и села у костра напротив него, но он не ответил мне взглядом. Вместо этого он смотрел на серебряного леопарда, сверкавшего на клинке, когда я поворачивала его. Белый свет вспыхивал и тускнел, вспыхивал и тускнел. Через некоторое время я тихо проговорила:

– Асутоо, – и он почти сонно поднял голову и посмотрел мне в глаза, и я удержала его взгляд. – А теперь скажи мне, Асутоо, брат мой, почему ты изгой?

Это выглядело странно. Лицо у него оставалось мирным и ничего не выражающим, но взгляд был полон застывшего ужаса. Он не мог вырваться из моего плена. Мои глаза были белыми змеями, уже парализовавшими его своим ядом.

– Я предал гостя, сидевшего у очага вождя моего. Я ел с ним хлеб дружбы, но все же отдал его в руки врагов. Жрецы крарла наложат за это на меня наказание во искупление, но они поймут нужду в содеянном.

– Какую нужду, Асутоо, брат мой?

– Никакой мужчина не может взять женщину-воина и пользоваться ею как женщиной, если она сама того не дозволит. Дарак взял ее без чести, а она ушла с радостью. Он бы пролил всю ее кровь воина, не оказывая ей никакого почета. Я, Асутоо, сын вождя, никогда не позволил бы ей скакать в бой раньше меня, и не волок бы за поводья ее коня. И он одел ее в женское платье, словно любую девушку из шатров, в белое платье – даже ту, которая ехала с ним на колеснице. Он сделал из нее щит, из той, что была копьем. Такого быть не должно. Я пошел следом, прячась в тенях, и по небу прошла серебряная Звезда – колесница. Она послужила мне знаком.

– Что же ты тогда сделал, Асутоо, брат мой?

– Я нашел перед большими Скачками лучников купца Распара. Это было трудно, но я заставил его понять, кем был Дарак, и он не помнил, чтобы кто-либо другой приводил в Анкурум караван целым и невредимым. В темнице у Градоначальника сидело несколько людей Дарака, из них взяли двоих и жгли их огнем, пока они не сказали правду. Распар сказал, что сперва должны пройти скачки; Дарака они могли взять и на пиру, безоружным. Я попросил, чтобы пощадили женщину-воина. Сперва он сказал, что это никак невозможно, но потом прислал мне известие, что это все-таки можно сделать, и предписание Градоначальника…

Он перестал говорить, уставясь мне в глаза.

Мне сделалось холодно, так холодно, но я улыбнулась ему, хотя он и не мог этого видеть за маской шайрина. А в ледяной скорлупе стучала клювом алая птица, пробиваясь на волю. Распар, наверное, сохранил бы меня для себя, пожелай я остаться с ним, но Распару больше всего хотелось сохранить свое доброе имя. Так он расплатился за оружие с севера.

Я встала. Встал и Асутоо. Мы стояли лицом друг к другу, совершенно неподвижные и безмолвные, когда я поворачивала в руке клинок.

– Асутоо, брат мой, – заговорила наконец я, – мне подобает отблагодарить тебя.

Скорлупа рассыпалась, и она наполнила меня, растекаясь, теплая и яркая, из моего нутра мне в легкие, сердце и мозг; а из мозга в руку, в кисть, в нож. Я ткнула им вперед и вниз, в пах, повернула и вытащила. Я, которая помнила, как убивать чисто, воспользовалась привилегией своего рода и забыла об этом. Он нагнулся вперед, застонав от мучительной боли, пытаясь удержать руками кровь. Я прислонилась к стене пещеры и наблюдала, как он умирает. Это заняло немного времени.

Затем я повернулась и вышла из пещеры, спустилась по склону и нашла стреноженных лошадей, щиплющих мокрую от дождя траву. Ливень поубавился. Я вытерла нож о мох и вложила его в ножны. Забравшись в седло, я легчайшим давлением коленей направила коня вверх, к горам.

Неподалеку от гребня я вдруг обернулась и посмотрела на темную пасть пещеры; из нее, казалось, извергался водопад, не белый, а красный. Алая птица во мне била теперь крылами и рвалась на волю. Она вырвалась из моего рта в длинных кровавых потоках звука, и конь подо мной, перепугавшись, понес вверх, вверх, все выше и выше, пока не показалось, что мы покинули землю и полетели в ярко красное небо.

КНИГА ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧЕРЕЗ КОЛЬЦО

Глава 1

Один за другим красные цветы падали из моих рук в темную шахту гробницы. На дне ее лежал мертвец.

– Плачь, – говорили окружающие меня голоса. – Если ты заплачешь он будет жив. Но я не могла заплакать, хотя горло и глаза мои опалило от непролитых слез. Он уже преображался – было слишком поздно. Он превратился в зеленый твердый материал, в человеческую фигуру из нефрита.

– Карраказ, – сказала я во тьму. – Я здесь, Карраказ.

Но Карраказ не приходил. Древний демон зла и ненависти спал где-то глубоко во мне, наглотавшись крови Шуллат, деревень, купцов у брода, Эссандара и других на Сиркуниксе, но больше всего раздувшийся от крови Асутоо.

– Мы с тобой одно целое, ты и я, – так он сказал мне в Ки-уле.

– Со Карраказ энорр, – прошептала я. – Я Карраказ.

Я не знала, как именно попала туда, на то высокое гулкое место. Я вспомнила в ужасе бежавшего подо мной степного коня, но потом… Вероятно, я упала с него или он сбросил меня. Я находилась очень близко к небу; я скорее чувствовала это, чем знала, ибо лежала в черной дыре в скале. Я говорю в дыре – полагаю, это была пещера, и тьма была настолько густой, что замыкала плотнее любого камня. Никакого света. И все же под веками у меня свет: бледный, зеленый и красный. Не знаю, сколько я пробыла в той пещере, наверно целых пятнадцать дней. Было очень холодно, и я по-настоящему ни разу толком не приходила в сознание. Сны, галлюцинации и мрачная реальность перемешались между собой и растворялись друг в друге. Не могу по-настоящему сказать, что я чувствовала. Могу лишь вспомнить ту возникающую вновь и вновь фантазию, что, если я только смогу заплакать, Дарак вернется ко мне целым и невредимым, и каждый раз жгучие слезы почему-то не брызгали из глаз, а он превращался в Нефрит.

Голоса, новые голоса. Не голоса у меня в голове, а чуждые голоса извне. Глухой голос, призывающий и нетерпеливый; более высокий и мягкий голос, пронзительный, держащийся чуть позади, но ненамного. Потом другие звуки, безошибочные и отчетливые в темноте. А потом недолгая тишина. Внезапно девушка испуганно зашептала:

– Гар, Гар! Смотрю!

Гар что-то крякнул.

– Нет, животное. Вон там.

Между ними возникла небольшая перебранка, а затем Гар подвелся на ноги, рослый, лохматый, явно давно не мывшийся мужчина. Его черная тень, чернее, чем окружающая меня тьма, упала мне на глаза.

– Сиббос! – пробормотал он имя какого-то божества, употребляемое одновременно в качестве клятвы и ругательства. – Это парень, нет, женщина – женщина в маске.

Девушка, подобрав юбки, взобралась к нему.

– Она мертва.

– Нет, вовсе не мертва, сука ты слепокурая. Я сниму эту маску.

Его большая ручища потянулась к моему шайрину, и в тот же миг моя собственная взметнулась и отбила его. Он выругался и отпрыгнул назад, пораженный, а девица завизжала.

– Жива, спору нет, – пробормотал он. – Кто же ты тогда?

– Никто, – отвечала я.

– Просто, – заметил мужчина. И повернулся к выходу. Девушка схватила его за руку.

– Ты не можешь так вот оставить ее здесь.

– Почему бы и нет?

Они спорили, пока мужчина, насвистывая, спускался к выходу из пещеры, а девушка висела у него на руке. А затем внезапно он снова выругался, прошел широким шагом обратно и подмял меня. Он перекинул меня через плечо, и то ли по злобе, то ли по неловкости треснул меня головой о какой-то выступ. Боль пронзила мне висок, словно укус гадюки, и меня швырнуло обратно во тьму.

Я думала, что нахожусь в стане, в ущелье. Тот же дым и сумрачный свет, а вокруг меня то, что походило на скопище шатров. Жарилось мясо, бегали собаки, как будто пинки все еще удивляли их. Над головой что-то постоянно скрипело – желтая дуга на темном фоне.

– Не принести ли ей немного мяса? – спросил голос.

– В таком состоянии она но сможет есть мясо; только похлебку или кашку. – Это говорил старческий голос, и вскоре говорившая старуха склонилась надо мной. Ее было легко определить именно как старуху: лицо ее избороздили морщины, покрывшиеся в свою очередь собственным слоем морщин, как песок после отлива моря. Кожа у нее пожелтела, но зубы оставались изумительно белыми и острыми, походившими на зубы мелкого свирепого зверька. Глаза у нее тоже были очень яркими, и когда она двигалась, то напоминала змею, гибкую и сильную. Она склонилась надо мной, но я закрыла глаза.

– А как насчет маски? – спрашивала девушка. – Разве ее не следует снять?

– Это шайрин, – ответила старуха. – Она степнячка. Они считают, что если будут гололикими при ком-либо кроме собственных мужей, то умрут. Девица презрительно рассмеялась.

– Смейся, смейся. Тебе никогда не вдалбливали с детства такой веры.

Ты видела когда-нибудь проклятого человека? Нет, явно не видела. Ну, целительница налагает на него проклятие и говорит: «Через десять дней ты падешь замертво». И человек уходит, настраиваясь на это, и на десятый день он просто делает, что она говорит. Все дело в том, во что ты веришь, девочка. И если она думает, что умрет, если окажется без маски, то нам лучше оставить ее как есть.

Я посмотрела на нее сквозь щелки глаз, на эту хитрюгу, которая так много знала. По легкому бессознательному нажиму, с которым она произнесла слово «целительница», я догадалась, что она сама принадлежит к этому сословию. И теперь, когда она встала и отошла, я разглядела, где нахожусь. Эго было ее жилище – не шатер, а фургон. Пологи были распахнуты, а снаружи, под сводчатым потолком черной пещеры горели бивачные костры, жарилось мясо и бегали пинаемые всеми собаки. Здесь же надо мной раскачивался светильник, а по парусиновым стенкам и деревянным распоркам висели и шуршали бусы, и высохшие шкуры, и черепа да кости мелких животных. Я лежала среди ковров. Девица горбилась у жаровни, где в железном котелке бурлило какое-то варево – но не еда. Старуха заняла свое место на деревянном сидении; у нее на коленях свернулась черная длинноухая кошка.

– Вижу, ты очнулась, – проговорила она. Кошка шевельнулась, подергивая бархатными кончиками своих увенчанных кисточками ушей. – Есть хочешь?

– Как ты и сказала, – ответила я, – похлебку или кашку. В степных племенах никто не ест мяса.

– Верно, – согласилась старуха, не обратив внимания на то обстоятельство, что я прислушивалась намного дольше, чем она думала – или, наверное, она и так это знала. Она сделала знак девице, и та, бросив обжигающий взгляд в мою сторону, выпрыгнула из фургона, заставив его закачаться.

– Как я сюда попала? – спросила я, не столько желая выяснить, сколько пытаясь отвлечь внимание старухи, которое казалось слишком острым: яркие глаза пронзали как ножи, совершенно беспристрастные и в то же время совершенно беспощадные.

– Гар пошел поразвлечься с какой-то девицей в верхние пещеры. Они нашли тебя и принесли сюда. Откуда ты попала туда, это уж твои дела; я об этом не знаю.

– Я – воин из степей, – солгала я. – Мой мужчина погиб в уличной драке в Анкуруме. Думаю, я ускакала в предгорья, но потеря ошеломила меня, и я мало что помню. Полагаю, конь сбросил меня.

Ее старое лицо оставалось безучастным. Она погладила кошку.

– В Анкуруме? Ты теперь во многих милях от Анкурума. Ближе к Саготе.

И выше, чем в предгорьях. Тут горы – Кольцо.

– Чей это стан? – спросила я.

– О, собственно ничей. Хотя, если спросишь кого другого, тебе ответят, что мы люди Герета. Купеческий стан. Этот караван направляется к древним городам за Кольцом и Водой. Мы путешествуем вместе из-за разбойников. В горах их немного, но все-таки попадаются, перед надвигающейся зимой они любят хорошенько запастись всем необходимым.

– Вы везете оружие для межгородских войн?

– Немножко. А в основном – продовольствие. За Водой с земледелием неважно. Плохая бесплодная земля.

Я ощутила во рту горький, как полынь, привкус иронии. Еще один караван; на этот раз неподдельный. И я в фургоне целительницы, я, которая тоже одно время была своеобразной целительницей. И они ехали, страшась разбойников. Тут девица принесла клейкую кашу, но я не смогла ее есть. Старуха заставила меня выпить какой-то отвар, горький, как ирония у меня во рту, и я уснула.

Я не помнила своих снов. По утрам у меня была тяжелая голова от горького отвара, и все казалось смазанным и неопределенным. Похоже, мы находились в горном ущелье, перебираясь через Кольцо, но теперь стало холоднее и за стенами пещер, где укрылись караванщики, четыре дня бушевала гроза. Грозу было слышно, но звуки не казались естественными, а походили на вой и царапанье какого-то огромного зверя, норовящего добраться до нас. Через большую пещеру протекала свежая ледяная вода, и костры постоянно горели, плюясь искрами и едким дымом.

На второй день ко входу в фургон подошел мужчина в отороченном мехом плаще и в сопровождении пары подручных.

– Уасти, – позвал он глухим важным голосом.

Это явно было именем целительницы, так как та оставила свой железный котелок и раскрыла полог пошире.

– Что?

– «Что?» Разве со мной так разговаривают?

– А как же еще, Герет-фургоновладелец, если я хочу узнать, зачем ты пришел?

Я без труда увидела, что Герет пришел в замешательство. Он привык распоряжаться людьми, толкач и организатор, возможно очень даже неглупый, при всей своей ограниченности. Глаза у него были слегка навыкате, что кажется обычным для людей его типа; волосы редкие и кудрявые, а губы очень красные и полные. Он негромко рассмеялся.

– Снисхожу к твоему возрасту, Уасти. Старуха имеет право на грубость.

– Совершенно верно, – согласилась Уасти. – Итак?

– Итак, эта девушка, которую ты, как я слышал, взяла к себе в фургон, – какая-то степная дикарка?

Я сидела среди ковров, в полусне, в бесцельном и отвлеченном состоянии, но это пчелиное жало меня достало. Я поднялась, и в моих ногах в первый раз с тех пор, как я убежала от учиненного мной свежевания, появилась сила.

– Очень дикая дикарка, – я высунулась и наклонилась над ним, держась одной рукой за ближайшую распорку фургона, а другой слегка тронув его меховой воротник. – Ты слыхал о женщинах-воинах степных племен? Я, Герет из фургонов, – одна из них.

Герет, похоже, встревожился. Он издал несколько кратких звуков, а я гадала, почему стоявшие позади него двое не бросились выручать его. Я взглянула на них, и один откровенно улыбался. По-видимому, Герет не пользовался большой популярностью. И все же рассмеяться посмела только Уасти.

– Отпусти его, девушка, пока он не промочил свои прекрасные штаны.

Я отпустила. Герет побагровел и поправил плащ.

– Я пришел, – чуть гортанно отрезал он, – сказать, что она может оставаться с нами при условии, что будет работать за еду и прочие блага. Теперь же я думаю иначе.

– Да ну? – обронила Уасти. – И куда же она пойдет? Мы высоко в Кольце, Герет, а теперь уж того и гляди пойдет снег. Разве древнейший закон путешественников не гласит: «Прими незнакомца, дабы тот не умер»?

– Умрет? Эта? – скептически посмотрел на меня Герет. – Она забралась сюда по своей воле, вот пусть так же и спустится. Я не потерплю в своем караване никаких степняков. – Твоем караване? Надо будет не забыть передать твои слова Ороллу и другим купцам. И не гляди на меня гневным взглядом, Герет. Вспомни, что болезней и неприятностей предстоит достаточно, чтобы ты поблагодарил меня, когда я избавлю от них. А теперь хватит болтать о Той-что-в-моем-фургоне. О ней буду заботиться я, и тебя беспокоить не стану. Она почти вовсе ничего не ест, так что тебе незачем мучиться бессонницей.

Разъяренный Герет начал было еще что-то говорить.

– Нет, – отрезала Уасти резко, как ножом. – Ты только не забывай, кто я такая, прежде чем говорить, кто ты такой. Ты будешь рад, что поступил, как я сказала, если на тебя нападет лихорадка и мне придется лечить ее. Таившаяся в ее словах угроза была недвусмысленной, и я в первый раз ясно увидела, что сила целительницы заключалась в ее ремесле: она хорошо им владела и заставляла всех помнить об этом.

– Будь ты проклята! – выругался Герет, повернулся и убрался.

Двое подручных почтительно приветствовали Уасти, и зашагали следом, усмехаясь за спиной вожака караванщиков.

Глава 2

Итак, я теперь принадлежала Уасти, стала ее собственностью, так как моя жизнь находилась в ее распоряжении. Но она, казалось, ничего от меня не хотела. Все выглядело именно так.

Она позволяла мне бродить, где пожелаю, через большую пещеру в пещеры поменьше, побыть одной в сырой темноте. Я привыкла к враждебности караванщиков. Она была знакомой. Вскоре, если ничего не случится, они, наверное, примут меня в свою среду. А сейчас они немного побаивались, и этого было достаточно. Когда я возвращалась к фургону, она не делала замечаний по поводу моего возвращения или отсутствия, а лишь поглаживала черную кошку и предлагала мне еду, которую я могла либо принять, либо отвергнуть, как пожелаю. Правда, девица – что верно, то верно – донимала ее, ненавидела меня по разным причинам. Уасти глядела в мою сторону, чтобы определить, волнует ли меня это, а потом приказывала ей уйти или помолчать, или думать о другом. Девица, благоговевшая перед целительницей, угрюмо повиновалась, но однажды вечером, когда Уасти вышла проведать какого-то больного ребенка, девица явилась и застала меня одну. Я смешивала какие-то травы, о чем меня попросила старуха. Для меня было внове выполнять поручения, но я едва ли могла отказать. Я бесцельно занималась этим: щепотку того, щепотку сего, зеленые, коричневые и серые ингредиенты, – когда девица прошла через полог и подбежала прямо ко мне.

– Ты! Кто тебе позволил соваться в это? – завизжала она. Это явно было ее делом, и ей не понравилась такая конкуренция. Тут мне кое-что пришло в голову, но в тот момент у меня не было времени думать об этом. Все травы рассыпались, а она драла мне волосы, колотила по груди и пыталась цапнуть ногтями, но те были короткими и не причинили большого вреда. Она превосходила меня ростом и весом, но я обладала большей силой, а она на это не рассчитывала. Я сжала ей руки, а потом обхватила за талию, открыла полог и вышвырнула ее. Летела она недалеко, и я нацелила ее на кучу ковров, сваленных сушиться у костра, но от удара у нее, надо думать, все кости застучали. Она завопила и завыла, и на ее крики сбежалось много женщин и несколько мужчин.

Казалось, мне грозила беда, когда раздался холодноватый голос, потрескивающий как змеиная кожа в сухих тростниках.

– Что же стряслось? Изнасилование или ко мне в фургон забрался волк? Воцарилось молчание, толпа расступилась и пропустила Уасти. Никто не говорил и не пытался остановить ее, когда она подошла к коврам, девица подняла руку и коснулась се запястья.

– Целительница! Она смешивала травы «Дарители жизни» – я видела.

– Ну и что? Я попросила ее об этом.

– Попросила ее?.. Но это же была моя работа, – взвыла, побледнев, девица.

– Значит, она больше не твоя, нахалка. Отныне можешь приносить еду и воду, и не более.

– Целительница! – завопила девица, хватая ос теперь за рукав. Уасти отцепила ее.

– Если я решу по-иному, то скажу тебе, – сказала Уасти. – А до тех пор – ты только кухарка.

Девица скорчилась в комок и зарыдала.

Я очень рассердилась на Уасти, так как поняла, что было у нее на уме – лишить работы того, кто в ней нуждался, и дать ее тому, кто ее не желал. Она вошла в фургон, бросила свою сумку с зельями и уселась на деревянный пол.

Я села у полога и спросила ее:

– Зачем это делать? Она же много лет служила тебе и училась твоему ремеслу.

– Зачем? Затем, что она дура и слюнтяйка. Много лет, говоришь? С двенадцатилетнего возраста, всего пять лет, и усвоила она немного. У нее нет к этому природных способностей. И в пальцах ее нет Прикосновения. Я уж думала, что ничего лучшего все равно не подвернется.

– До недавних дней, – уточнила я.

Уасти неопределенно пошевелила руками.

– Это еще надо посмотреть.

Черная кошка потерлась об меня по пути на свое законное место у нее на коленях.

– Кошке ты понравилась, – заметила Уасти. – Та, другая, ей никогда не нравилась.

– Уасти, – возразила я, – я не целительница.

– Не целительница? О, да А камень – не камень, а море сделано из черного пива и люди бегают задом наперед.

– Уасти, я не целительница.

– Ты странная, – поправила меня она. – В глазах у тебя больше силы, чем в пальцах, а в твоих пальцах больше силы, чем в моих, и ты позволяешь ей пропадать втуне.

– Нет у меня никакой силы.

– Но тебе уже доводилось исцелять. Да, я знаю об этом. Я чувствую, как от тебя пахнет этим.

– Не исцеляла я. Все делала их вера в то, что я могу исцелить, а не то, что я предпринимала.

Я произнесла это прежде, чем успела удержать вырвавшиеся слова, и Уасти чуть улыбнулась, довольная, что я связала себя признанием. Тут я очень рассердилась, и вся боль, страх и ошеломленность дружно обрушились на меня. Кому как не мне знать, что показывая другому его страхи, обнаруживаешь и собственные? Однако я тут ничего не могла поделать. В фургоне было темно, пологи опущены, блестели только яркие глаза Уасти да яркие глаза кошки – два над двумя.

– Уасти, целительница, – сказала я, и голос мой был бледным твердым лучом, пронзившим эту темноту. – Я вышла из чрева земли и жила с людьми в приданном мне ими облике, которого я не выбирала. Я была богиней и целительницей, разбойницей и воином, а также лучницей и возлюбленной, и пострадала за все это, и мужчины и женщины, загнавшие меня в тиски, причинившие мне страдания, тоже пострадали из-за меня. Я не буду больше бегать между оглоблями. Я должна принадлежать самой себе и никому другому. Я должна найти сородичей моей души прежде, чем меня испортит засевшее во мне черное влечение. Ты понимаешь, Уасти караванного народа?

Две пары бусинок из яркого льда молча глядят на меня в ответ – бесформенное существо, видящее, ждущее.

– Смотри, Уасти, – я подтащила жаровню поближе к себе и разворошила угли, а потом оттянула с лица шайрин.

При мерцании углей я видела, как сжалось старушечье лицо Уасти, на котором вдруг еще резче проступили морщины. Кошка ощетинилась и вскочила, плюясь, прижав уши к голове.

– Да, Уасти, – сказала я, – теперь ты видишь.

Я снова надела маску и уселась, гляди на него.

Какой-то миг она не двигалась, а потом успокоила кошку, и ее собственное лицо ничего не выражало.

– И впрямь вижу. Больше, чем ты думаешь, дочь Сгинувших.

При этом имени я съежилась, но она подняла руку.

– Подойди сюда, Пропащая. – И я подошла и опустилась перед ней на колени, потому что ничего иного я сделать не могла, а кошка спрыгнула с ее колен и убежала куда-то, чтобы укрыться от меня.

– Да, – сказала Уасти. – Знаю я немного. Только легенду, но легенда дым от костра, а дерево, пожираемое огнем, – это сущность. Когда я была маленькой, много-премного лет назад, односельчане увидели, что я обладаю целительным Прикосновением. Моя деревня отправила меня жить к дикому народу в горах, и там я научилась своему ремеслу. Это были странные люди, скитальцы, они кочевали с места на место, но верили, что обладают оком бога, великого бога, более великого, чем любой другой, и куда б они ни шли, всюду возили с собой шкатулку из желтого металла, а в той шкатулке хранилась Книга. Она была написана на незнакомом языке, и некоторые старики утверждали, что умели читать ее, но я в этом не уверена. Они жевали траву, которого выращивали в горшочках с землей, лежали в темных местах и грезили о Книге. Но легенды о древней сгинувшей расе они знали.

На обложке той Книги была надпись. Обложка была золотой, и рубчики тоже золотыми, но я никогда не видела ничего, кроме надписи. Они никогда не позволяли женщине заглянуть в нее. – Уасти откинула в сторону ковры, мяла железяку, которой она ворошила угли в жаровне, и сыпанула чем-то из открытого сосуда на голый пол. И начертала раскаленным металлом такие слова:

БЕФЕЗ ТЕ-АМ А затем взглянула на меня.

– Ну, Пропащая?

Слова, столь близкие мне в рассыпанной ею зеленой пыли, негромкие из-за их силы – какими же новыми и чуждыми они казались, ибо я не почувствовала в них никакого зла, только великую печаль.

– Здесь истина, – прочла я.

– Они называли ее Книгой Истинного Слова, – сказала Уасти. – Ее продиктовал их бог, но легенды знали лучше, и целительницы тоже знали лучше. Вот так узнала и я.

Глава 3

Я думала, что была одним целым с Дараком по-своему, забывая, что единство приходит не только от тела. Теперь я стала одним целым со странной старухой караванного народа, благодаря почти неощутимому процессу, проистекающему из понимания.

День спустя, после того как мы поговорили друг с другом, гроза прекратилась и караван поспешил дальше. Время года было поздним для путешествия, снегопады приблизились вплотную, таясь за беловато-серыми небесами, усеянными сгустками туч. Фургоном нашим и тянувшими его лохматыми лошадьми правил какой-то паренек. Уасти часто вылезала пройтись пешком, и я шла вместе с ней. Она была очень подвижной и сильной, и холод соскальзывал с нее, как вода с панциря черепахи. Я не видела девицу, бывшую ученицей Уасти, за исключением тех случаев, когда она приносила ей еду. На меня она не смотрела, только на Уасти, умоляюще, как собачонка.

Но все это было мелочью по сравнению с единством.

На самом деле рассказала она мне не так уж и много, но она знала, и это было для меня чудесным раскрепощением. Легенды, которые они рассказали ей, те странные дикари и дикарки из варварского племени, где она научилась своему искусству исцеления, были многоцветными, многогранными и, как бывает со всякими легендами, их требовалось читать между строк, рассматривать скептически, но не переусердствовать в скептицизме, просеивая, отвергая, ища. Когда-то существовала раса – Сгинувшие, называла их Книга племени – великая раса, достигшая большого мастерства в применении Силы, раса гениальных целителей и магов. Но ими овладело Зло и съело их, а потом опять отрыгнуло в новом обличье. И они властвовали, дыша злобой, ненавистью и порчей. В конечном итоге пришла болезнь, безымянная и все же ужасная, и они умирали в самих актах наслаждения, которые и навлекли на них проклятие. Некоторых погребли в великолепных мавзолеях их предков, другие, поскольку не осталось никого, кто мог бы похоронить их, сгнили в своих дворцах и стали наконец белыми костями среди белых костей своих городов, а потом рассыпались даже кости.

И так их больше не стало на свете. Но Книга, по крайней мере, по словам жрецов, утверждала в своем надрывном крике, что древняя раса состояла не только из зла и ненависти. Ее символом был Феникс, огненная птица, восставшая из собственного пепла. Будет второе пришествие – боги и богини снова будут разгуливать по земле.

Не знаю, считала ли меня Уасти одной из второго пришествия. Во мне определенно было немного от богини. Она никогда не спрашивала меня, ни откуда я явилась, ни что я знаю, и я никогда не рассказывала ей больше, чем в тот день, когда сорвала с лица шайрин.

Уасти начала обучать меня своему искусству, на свой лад очень простому и скромному, и душа моя отозвалась: я хотела – мне нужно было узнать.

Караванщики начали принимать меня в свою среду. Теперь, когда я ходила среди них вместе с Уасти, они почти не замечали меня, а раз или два, когда я одна уходила подальше от фургонов, ко мне подходили люди из пещер, где они укрывались на ночь, и просили передать Уасти то-то и то-то. А однажды я нашла заблудившуюся в каких-то пещерных ходах плачущую девочку, и когда я вывела ее обратно к свету костра, она шла, очень доверчиво и вложив свою ладонь и мою. Я не из тех, кто обожает детей, для этого во мне мало общего с обычной женщиной, но доверие ребенка – замечательный комплимент, и оно тронуло меня.

Той ночью я молча плакала по Дараку в фургоне, и хотя я молчала, я знала, что Уасти услышала мое горе, но она не подошла спросить или утешать, зная в мудрости своей, что она ничего не может сделать.

На следующий день стало лучше.

О, да, он всегда будет там, во мне, у меня есть веские причины помнить, но это как старая рана – ноет только в определенные моменты, а потом вполне свыкаешься с ней.

На восьмой день после того, как я присоединилась к ним, начал падать снег, густой и белый.

Ущелье было узким, скалы со всех сторон тянулись ввысь, уходя в свои собственные серые дали. Снегопады в конце концов закроют путь, обрушив вниз валуны и лавины мелких камней и вырванных сосен. Да и волки стали наведываться к нам, как только на землю опустилось белое покрывало. Не очень крупные, беловатого цвета, с огненными глазами. Они изводили нас, словно спрятавшаяся среди скал армии. Детей, больных или слабых накрепко закрывали в фургонах так же, как и запасы пищи. По краям каравана ехали всадники, державшие горящие смоляные факелы, которыми они и тыкали в морды волков. Но лошадям наши новые попутчики не понравились, и время это было утомительным, шумным, раздражающим.

При всем том, что караван официально возглавляли самые важные ехавшие с ним купцы – Оролл, Герет и двое-трое других – в нем отсутствовала организованность и возникали постоянные споры между лидерами. Я гадала, как они вообще сумеют переправиться через Кольцо при столь быстро надвигающихся снегопаде, ведь этот снегопад мог быть только первым из многих. Уасти объяснила мне, что скоро будет туннель, пробитый сквозь скальную толщу самой горы, – укрытый от снегов черный проход, высеченный давным-давно. Она не сказала, что проложили его люди, рабы Древней расы, но я думала, что это сделали именно они. Теперь среди фургонщиков разразился спор о том, следует ли нам прорываться к нему или укрыться в какой-нибудь пещере до тех пор, пока не наступит короткая оттепель, которая обычно бывает после первого снегопада. Герет и еще один вожак стояли за пережидание, а Оролл и остальные предлагали торопиться. Довольно скоро караван раскололся на фракции. Пошли драки, и Уасти пришлось лечить разбитые носы и сломанные костяшки пальцев. Наконец, в убежище пещеры с высокими сугробами снега снаружи и горящими у входа кострами, чтобы не впускать воющих волков, вожаки явились к Уасти и потребовали, чтобы она прочла предзнаменования.

У людей всегда так: они забывают о богах, пока не попадут в беду, и уж тогда обращаются к ним с внезапным рвением и верой. Бог караванщиков был маленьким белым кумиром, грубо высеченным и всего в фут с чем-то высотой. Его везли в фургоне с пряностями, и поэтому от него так и разило целебными травами, корицей, мускусом и перцем, когда чихающие грузчики поставили его в самом конце пещеры. Они называли ею Сиббосом, и он был богочеловеком. У караванщиков имелась специальная красно-желтая мантия, которую они теперь вынесли и надели на него вместе с ожерельями, кольцами и цветными бусами. У него было ничего не выражающее, нераскрашенное лицо и никакой особой ауры от него не исходило, так как поклонялись ему недостаточно часто, чтобы он ее обрел, как бывает с огромными статуями храмовых богов, которых страшатся и призывают круглый год.

После того как Герет и его люди ушли, Уасти повернулась и сказала:

– Стара я для такой работы. Ею займешься ты.

Мне совсем не хотелось связываться с их религией, о чем я и сказала ей. Я думала, что она понимала мои потребности и антипатии.

– Да, – согласилась она, – но я также понимаю, что на своем пути ты должна получить власть над другими. Это твое наследие, и ты не можешь вечно шарахаться от него. Здесь же власть небольшая, и ты должна принять ее и научиться управлять как другими, так и собой.

Затем она достала черное платье с длинными рукавами и стягивающим талию черным поясом и заставила меня надеть его. Оно принадлежало ей, но она была женщиной стройной и маленькой, и оно подошло мне, наверное, даже слишком хорошо. Потом я молча стояла, пока она втолковывала мне, что я должна делать, странная фигура, белые руки, ступни и волосы, черная маска-лицо и черное тело. Она вложила мне в руки необходимые вещи, открыла полог и велела мне идти.

Я вышла из скопления фургонов в круглое сводчатое брюхо пещеры. Красный свет костра и дым набросили на него завесу, подобную колышущимся вуалям из газовой ткани, и сквозь эту завесу я увидела их всех, притихших и ждущих: бледные, внимательные лица, внезапно обратившиеся к богу и его жрецу.

Когда все увидели, что пришла не целительница, а степнячка, то ахнули и негромко зароптали, но они слишком настроились благоговеть перед этим удобным богом, чтобы устраивать сейчас сцену прямо у него на глазах. Казалось, я так часто играла эту роль: море глядящих во все глаза лиц, сосредоточенных на мне – в деревне, в горном стане, в Анкуруме, когда ревел Сиркуникс, и позже на пиршестве Победителей. Но этот случай был иным. В деревне я не хотела власти над ними, или думала, что не хотела; в ущелье лица были враждебными. А теперь наблюдалось выражение ожидания и покорности – не неистовство стадиона, а тихий сон-транс веры. При виде этого во мне что-то шевельнулось, так как я поняла, что они у меня в руках. Я стояла совершенно неподвижно в своем черно-белом платье, держа в руках медные предметы, а потом пошла между ними к богу. И засмеялась, обращаясь к богу, когда шла к нему. Ты – что ты такое? И он мне не ответил, ибо здесь властвовал жрец, а не бог, бедный пустой камень. С легким лязгом я расставила перед ним медную утварь. Насыпав в круглую чашу на треноге порошок ладана, я воскурила его, сунув вощеный фитиль в уже горевший в жаровне огонь. Повалил дым, голубой и насыщенный. Я подняла руки, словно в молитве, и услышала позади ответное бормотание. Затем я бросила сушеные зерна, красные, коричневые и черные, и изучила образованный ими на каменном выступе перед Сиббосом узор. Дело здесь не в мистике. Просто видишь то, что считаешь разумным увидеть, или же истолковываешь увиденное так, чтобы значение получалось именно такое, какое тебе хочется. Я различила извилистую фигуру, красную среди черного, черную фигуру, довольно похожую на собаку, и изогнутую дугой фигуру, тоже черную. Поэтому я повернулась к ним и истолковала увиденное.

– Дорога, волк и арочный вход. Сиббос велит вам идти дальше, по дороге к горному туннелю, не страшась ни волков, ни снега.

Уасти объяснила мне, что так будет лучше всего – оттепель не всегда бывает добра или пунктуальна, и предложение Герета могло оказаться опасней, чем прорыв через снега. Но если бы дело обстояло иначе, я вполне могла бы сказать, что волк преграждал нам дорогу, указывая, что нам следует оставаться в укрытии пещеры – увиденного мной арочного входа. Вслед за тем подошли Оролл, Герет и несколько других, и я дала каждому из них по маленькому закрытому медному сосуду. Герет беспокойно посмотрел на меня, но сосудик взял и ничего не сказал, однако глаза у него часто вспыхивали. Я подняла щипцами чашу с ладаном и высыпала содержимое к их ногам. А затем коснулась каждого сосуда, одного за другим. И каждый державший сосуд открыл его и извлек то, что находилось внутри. Каждый предмет – очень маленький, но символ, и считается, что их значение следует читать в порядке, в котором они извлекаются. Сперва появился красный глиняный диск, символизирующий солнце, а после этого черный деревянный прямоугольник, означающий неудачу. После них белая бусина, символизирующая снег, зеленая бусина, обозначавшая теплую погоду, желтый овал удачи и голубой круг, внутри которого вырезан еще один круг, означающий, что бог доволен.

Сосудов этих всего двадцать с чем-то, и целительница должна принести их все и раздать наобум – бог, естественно, направит ее руку. Однако, эти сосуды нетрудно пометить так, чтобы опознавать – крошечная царапина на меди, ощутимая для чувствительной руки – и все же в этом не было надобности. Ведь значение-то можно вывернуть, как тебе заблагорассудится. Сегодня оно было таким: Сиббос говорил нам, что ожидание оттепели – солнца – приведет к неудаче, поскольку будут сильные снегопады и никакой хорошей погоды. Удача придет, если мы положимся на помощь Сиббоса и поедем дальше к туннелю. Было бы так же просто сказать: ждите оттепели, пробиваться через сугробы – к неудаче. Настанет хорошая погода – и придет удача, и бог улыбнется нам.

Тем не менее, истолкование целительницы является окончательным.

Оролл и другие, хотевшие двигаться дальше, хмыкнули и кивнули. Прочие, похоже, помрачнели. Выступить посмел только Герет.

– Я не согласен с таким прочтением. Его должна была провести Уасти.

Эта девушка – не настоящая вещунья. Я не доверяю ее суждению.

В пещере воцарилась напряженная тишина. Лишь потрескивали поленья в кострах.

– Ты споришь со своим богом, Герет? – спросила я.

– Не с богом, а с тобой.

Пора уж мне покончить с его смутьянством. Я посмотрела на него, и его глаза не могли вырваться из прочного плена моих. Все произошло очень быстро, и я знала, что он в моей власти.

– В таком случае, Герет, – заявила я, – ты гневишь Сиббоса. Поставь его сосуд, пока он не сжег тебе руку в своей ярости.

Герет почти сразу же заорал и выронил медный кувшинчик. Ладонь у него покраснела и покрылась волдырями. Раздался крик изумления, несколько взвизгнув, и началась толкотня, когда стоявшие поодаль пытались выяснить, что случилось. Я обмакнула пальцы в чашу с водой и брызнула несколько капель на лицо Герета. Тот сразу очнулся и схватился за свою руку. Оролл кивнул мне.

– Воистину, Уасти сделала хороший выбор. У тебя есть истинное знание бога. Глупец, кто сомневается в этом.

Он посторонился, давая мне пройти. Я прошла между расступившимися передо мной караванщиками и вернулась к фургону.

Я расставила утварь по местам. Уасти сидела в своем кресле совершенно неподвижно, ее глаза слегка блестели во мраке.

– Сделано, – доложила я.

Она не ответила. И тут я увидала у нее на горле странное кроваво-красное ожерелье. Испытанный мной ужас был совершенно невыразим. Мне хотелось кричать и кричать, но я каким-то образом удержала крик в себе, как рвоту. Мне на миг подумалось, что в фургон забрался дикий зверь, но никакой зверь не выполнил бы так аккуратно подобной работы. Крови было много, я уже покрылась ею, в неведении ступая по ней. А потом поднялся крик, и сперва я подумала, что мой. Но он был чужим. Прислуживавшая Уасти девица бежала по проходам между фургонами, крича и плача, и рвала на себе волосы. К ней сбегались мужчины и женщины и бежали с ней обратно к фургону. Они распахнули пологи, и в нас вонзился свет, в Уасти и в меня.

– Это она! Она! – взвыла девица в истерике от злобы, ярости и ужаса перед тем, что она сделала. – Взгляните на нее, она покрыта кровью старой! Кровопийца!

Ее неистовство охватило толпу как пламя сухую траву. Набросились на меня исключительно женщины. Меня вытащили из фургона, опрокинув ничком, а затем перевернули на спину. Было ощущение множества рук, пальцев, вцепившихся мне в волосы и одежду, стискивающихся, впиваясь в мое тело, сплошной туман лиц, зверских и сосредоточенных. Меня душили и ослепляли панический страх и шок, и я жала, что вот теперь мне в конце концов придется умереть. Удары, обрушивающиеся на меня вновь и вновь, соленый привкус крови во рту от выбитого зуба. Казалось, не имело большого значения, что они повредят, если мне все равно предстоит умереть – я хотела только потерять сознание и не чувствовать больше этого.

Но я не могла совершенно отключиться. Где-то за туманом боли я услышала смутный рев сердитых мужских голосов, а потом пронзительные крики женщин, и внезапно напавших на меня оттащили и отшвырнули и сторону. Теперь меня держали сильные, грубые, но помогающие руки. Меня подняли – я мельком увидела лица, и особенно одно из них, полное красногубое лицо Герета – и с удивлением обнаружила, что спасли меня именно его люди, а не подручные Оролла.

Эго был его фургон, богато украшенный и довольно плохо прибранный.

Над головой два светильника, выглядящих зеленовато-золотыми сквозь щелки моих век, уже распухших к закрывающихся. Я потрогала языком зуб, он неприятно шатался. И все же я теперь достаточно знала, чтобы понимать – если я оставлю его в покое, к утру он снова врастет в свое гнездо. Что же касается моего тела, то платье изодрали в клочья, оставив одни дыры и разрывы, обнажив одну грудь и ноги. Кожа побагровела от кровоподтеков, а голова зверски болела от выдранных клочьев волос.

Снаружи фургона я все еще слышала крики и вопли, но они постепенно стихали.

Я лежала и ждала Герета.

Когда он вошел, я мельком увидела сквозь полог кольцо его людей, охранявших фургон.

– Ну, – сказал он, посмеиваясь. – Неважное зрелище, совсем неважное. Здорово они тебя потрепали, женщина-воин. Что теперь сказало бы твое племя, а? Воин, не сумевший отбиться даже от стайки девчонок.

Я не потрудилась ответить; кроме того, это причинило бы слишком сильную боль.

Он опустил светильники на цепочках и подкрутил им фитили. Свет сделался очень тусклым и сумрачным, но я все еще достаточно видела, чтобы знать, когда он снял с себя плащ и стащил лосины, и направился ко мне с болтающимся разъяренным мужеством. Он содрал остатки платья, но не тронул шайрин. Этот субъект нисколько не интересовался лицами. И у него также не нашлось времени заметить еще что-либо.

Закончив, он откатился в сторону и лежал на спине.

– Эй ты, – сказал он, – степная кобыла. Сообрази наконец, что Герет объездил тебя. Я знаю, что ты недостаточно сильна, чтобы наброситься на меня, но на случай, если ты думаешь иначе, снаружи стоят двадцать человек, и мне стоит только крикнуть.

Я гадала, сколько в этом правды, вспоминая тот первый день и как подручные усмехались при виде его неловкости. Но, наверное, в этот раз он лучше подобрал себе охрану.

– Я тебя не изувечу, – сумела произнести я.

Он выругался.

– Ты хоть понимаешь, что они тебя прикончат за убийство старой суки?

И к тому же не самым приятным образом. Женщины очень ценят свою целительницу. Возможно, мне и удастся спасти твою шкуру – то, что они от нее оставили. Но я спрашиваю себя, стоит ли. Не знаю, как ты сумела проделать тот фокус с медью, но мне он совсем не понравился.

Меня клонило в сон. Я научилась укрываться там, где находила укрытие, и знала теперь, что надо сделать. Уасти научила меня чему-то большему, чем искусство глаза и руки, которое и так уже дремало во мне, хотя и не развитое тренировкой. И я не скорбела по Уасти, так как она не нуждалась ни в жалости, ни в печали даже в смерти. Ее лицо над перерезанным горлом было спокойным и безмолвным.

И ее месть уже близилась.

Глава 4

Я проснулась рано, чувствуя наступление дня без всякой помощи обоняния или зрения, там, где мы засели как в норе. Пока я изучала себя, Герет храпел, лежа на спине, в пьяном забытье. Я исцелилась. Только самые глубокие царапины и порезы оставили слабые розовато-лиловые шрамы, но прежде чем закончится день, исчезнут и они. Зуб во рту сидел прочно. Пропали даже прорехи в волосах.

Я взяла стоявший в фургоне Герета кувшин с ледяной водой и обтерлась, не заботясь о том, какие лужи образовались на его одеялах. Взяв щетку из свиной щетины, которой он скреб свои жидкие кудри, я расчесала собственные волосы. Вслед за тем я порылась в его сундуке с одеждой и нашла зеленый плащ с застежками спереди и отверстиями для рук. Он сидел на мне очень свободно, но не был чересчур длинным, так как этот вожак караванщиков был человеком невысоким, приземистым.

Почувствовав себя готовой, я подошла к нему и пнула его в бок.

Он крякнул и проснулся. Глаза его сразу же сосредоточились на мне, затуманенные, сердитые глаза навыкате.

– Это ты, да? Чего же тебе надо?

– Встань, – велела я. – Пойди скажи караванщикам, что Сиббос требует правосудия за преступление против целительницы.

Он недоверчиво рассмеялся и перевернулся, приготовившись снова уснуть. Я взяла кувшин и вылила ему на голову остатки ледяной воды. Он сразу же вскочил, отплевываясь от воды и ярости. Еще миг, и он поднялся на ноги, с руганью надвигаясь на меня, с руками, готовыми оставить от меня мокрое место. Но он смотрел мне в лицо. Я почувствовала, как мои глаза расширяются, чтобы поглотить Герета и его жалкое маленькое сознание; и он тут же остановился как вкопанный, с отвисшей челюстью, неподвижным взглядом и все еще поднятыми руками.

– А теперь, Герет, – сказала я, – тебе пора узнать, что я нахожусь под защитой Сиббоса. Ты обесчестил меня и должен быть за это наказан. О, Сиббос! – воскликнула я. – Накажи этого человека.

Я подождала с миг, и Герет начал стонать. Я сказала:

– Бог поднес огонь к подошвам твоих ног. Они горят.

И почти сразу же лицо у него исказилось от боли. Он заорал и завопил, подпрыгивая на месте, хватаясь за ступни в тщетных попытках сбить несуществующее пламя.

Я наблюдала за ним, а затем сказала:

– Я заступилась за тебя перед богом, и он погасил огонь.

Тихо вскрикивая от расстройства, Герет бессильно опустился на мокрые одеяла.

– Теперь есть только прохлада и никакой боли, – уведомила я его, и он зарыдал от облегчения. – Но в следующий раз, – добавила и, – наказание будет более суровым и длительным. Мой хранитель, Сиббос, гневается на тебя. В будущем ты должен делать, что я тебе говорю, и не противиться мне. А теперь проснись, и не забудь.

Затем я подошла к нему и похлопала его по щекам. Транс покинул его глаза, но он все помнил и теперь в них таилось выражение предельного ужаса.

– Ты будешь мне повиноваться, Герет, – сказала я ему.

– Да, степнячка. Да.

– Не степнячка. Теперь и Уасти, ваша целительница. Ступай, скажи караванщикам, что Сиббос разгневан и требует суда. Скажи им, что он будет испытывать огнем. Он встал, завернулся в плащ и ушел нетвердой походкой.

Все казалось тогда таким легким, но меня вдруг охватил страх, что я забыла какую-то жизненно важную деталь, и мой план не сработает. Но он обязательно должен сработать.

Я уже взяла себе ее имя, и это привяжет их ко мне ее узами. Через некоторое время они перестанут замечать разницу между нами, словно я всегда была их целительницей. Что же касается испытания огнем, то такое зрелище им должно понравиться. Им очень захочется увидеть, как убийца корчится от боли, и поэтому они удержатся от разрывания меня на части, так как это испортит развлечение.

Отсутствовал Герет долго, и шум снаружи сбивал с толку. Наконец, явились пятеро его людей и знаком велели мне выйти. Я пошла с ними, удаляясь от убежища.

Толпа стояла там, где и раньше, и все же совсем иная. Они толкались, ненавидя меня. Несколько женщин выкрикнули проклятья, но, насколько я могла судить, на меня они не нападут.

Мы дошли до конца пещеры, где все еще стоял бог в красно-желтом и драгоценностях. Герет тоже стоял там, пожелтевший и нервный. Когда я подошла, он кивнул.

– Я им передал.

– Хорошо, – сказала я. – А теперь распорядись принести тело Уасти в ее деревянном кресле и поместить его перед богом.

Герет сделал, как я сказала, и поднялся громкий ропот. Женщины уже перевязали шею, омыли ее тело, одев его в черные одежды со всеми побрякушками и бусами, а потом прилепили к векам круглые черные диски, чтобы держать их закрытыми. Все это диктовалось их традицией, делалось из страха. Они страшились духов умерших, особенно убитых. Четверо людей Герета отправились за трупом, и возвращались они, чувствуя себя не в своей тарелке, с бледными лицами.

Толпа притихла и отступила, и многие женщины разразились плачем и проклятиями.

Уасти сидела совершенно окоченев, но это придавало ей определенное пугающее величие. Мне не понравилось то, что сделали с ее лицом, ибо они раскрашивают своих умерших словно кукол – белое лицо с красными губами и щеками и алые ногти. И все же во мне шевельнулось лишь отвращение к их обычаям – ничего больше. Эго была не Уасти, а лишь сухой сломанный стебель. Люди Герета поставили кресло и отступили, и она сидела там, глядя черными дисками своих глаз.

Я шагнула вперед и подняла руку, и раздалось глухое рычание.

– Вели им дать мне говорить, – сказала я Герету, и тот прикрикнул на них, а когда шум не прекратился, его люди, размещенные по всей пещере, тычками и толчками заставили всех умолкнуть.

– Вы считаете виновной меня, – крикнула я затем им. – Но я не виновата в этом зверском преступлении. Вы видите, что я не страшусь ни мертвой, ни бога. Вчера женщины терзали мое тело. Многие, думается, помнят, что они сделали, – сразу же раздались визгливые крики злобного согласия. – Тогда смотрите, – призвала я и, расстегнув застежки плаща, сбросила его и стояла там, нагая и исцелившаяся. По толпе пробежал шепот удивления. На мне оставили много тяжелых отметин, но на теле у меня не было ни царапины.

Затем одна девица протолкалась в первый ряд толпы, нырнула между охранниками Герета и закричала:

– Ты сделала это с помощью своего колдовства, злодейка! Не думай, будто собьешь нас с толку, стоя тут голая и бесстыжая в своей греховности. Это была девица, прислуживавшая Уасти, и толпа сразу же начала лаять с ее голоса. Герет снова прикрикнул, на этот раз без моей указки, охранники потолкались, и снова наступила тишина.

– Нет, – сказала я. – Бог убрал с меня следы ваших рук, дабы показать мою невиновность. Но я дам вам и другое доказательство. – По толпе пронесся шорох предвкушения. – Вели принести незажженный факел, – сказала я Герету, – и подставку для него.

Один из его людей принес факел из сложенной поблизости кучи, в то время как другой поспешил за подставкой. Напряжение в пещере нарастало, и задержка на время доставки вещей увеличила сгиб. Моя нагота тоже сбивала их с толку; сами они постеснялись бы раздеться при таком скоплении народа и даже немного смущались смотреть на меня.

Когда факел установили, наколов на шип подставки, я сунула вощеный фитиль в жаровню алтаря и зажгла его. Руки у меня дрожали, когда я повернулась к ним спиной и предстала перед Сиббосом, словно бы в молитве. Могла ли я это проделать? Ну, если и нет, то теперь уж слишком поздно. Я уставилась на ярко-голубой камень у него на груди, пока у меня не затуманились глаза, а в мозгу мало-помалу открылся путь – и я пошла по нему. Когда я повернулась к толпе, казалось, что я раздвоилась: во-первых, я сама, тяжелая словно во сне, сознающая свое тело лишь настолько, насколько его сознают в полусне, совершенно без всякого контроля над ним; а во-вторых, – существо холодное, будто кристалл льда опустили на макушку моего черепа, идеально контролирующее свое тело, как не могла этого сделать первая «я».

Я повернулась лицом к ним и положила свою руку на руку Уасти.

– Я не виновата в твоем убийстве, умершая, – провозгласила я, и все же не я, а другая «Я» – голос, вибрации которого я не ощущала в своем горле. – Если все так, как я сказала, пусть огонь не обожжет меня.

Я услышала, как они задержали дыхание, единое задержанное дыхание толпы, всех разом.

А затем я нагнулась вперед к факелу, и пламя лизнуло мне плечи, грудь и живот. Я совершенно не почувствовала жара; даже подожги оно меня, я все равно не должна бы его почувствовать, но этот желтый огонь скользил по моей коже, словно вода, и не оставлял никаких следов. Из толпы раздались крики и возгласы. Я выпрямилась, сняла онемевшими руками факел с шипа и провела им вверх-вниз по всему телу. Он пылал на моей коже, но без дыма. Шум снова спал. Стояла полная тишина. Тогда я вернула факел на шип, повернулась к богу и голубому камню и отключила охвативший меня транс. Произошло странное схождение двух частей меня – такое же быстрое и потрясающее в возвращении, сколь медленным и подобным сну было расхождение. Слух, зрение, обоняние и осязание сделались вдруг словно бы невыносимо острыми, почти мучительными, но у меня не было времени приходить в замешательство. Мое тело было целым, я доказала свою невиновность, и теперь настала пора для следующего шага.

– Фокус!

Прислуживавшая Уасти девица выбежала вперед, поближе к концу пещеры, где стоял бог. И яростно завопила, плюясь от страха и гнева белыми пузырьками пены.

– Неужели вы не видите, что это фокус! Не дайте убийце уйти от наказания!

В толпе снова загромыхал неясный ропот, но я отпарировала:

– Совсем не фокус.

И, нагнувшись к зеленому плащу, оторвала от него кусок, выпрямилась и бросила его в пламя. Ткань сразу же занялась и вспыхнула, мигом почернев. Толпа теперь притиснулась поближе, но ее сосредоточенность сделалась иной. Я начала различать слова.

– Она невиновна. Дух Уасти защищает ее.

– Подождите, – крикнула я, и они остановились словно лошади, почувствовавшие вдруг во рту удила с силой натянутых вожжей. – Сделано еще не все. Бог разгневан смертью целительницы. Один из тех, кто здесь находится – убийца. Если не я, то кто же?

Настал момент нападать, а не защищаться, и я испытывала от этого свирепо радость, я, которая до сих пор всегда была преследуемой.

– Ты! – показала я на полную женщину в передних рядах толпы. – Это ты сделала? – и она попятилась, побледнев от шока. – Или ты? – и я повернулась к тощему, узкоголовому мужчине в центре, у которого отвисла челюсть, показывая печальное зияние между немногих скромно распределенных серых зубов. – Прикажи своим людям привести сюда тех двоих, – прошипела я Герету, и миг спустя ошеломленного мужчину и хнычущую женщину выволокли пред очи бога.

Сперва я подошла к женщине, и, когда овладела ее наполненными ужасом глазами, сказала:

– Не бойся. Если ты невиновна, Сиббос защитит тебя. Коснись руки Уасти, и она тоже защитит тебя.

Женщина – успокоенная, уверенная в своей невиновности и подчиненная теперь моей воле – прикоснулась к мертвой ладони, а затем покорно позволила мне отвести ее к факелу.

– Если она невинна, – выкрикнула я, – огонь будет для нее прохладным и приятным, как вода.

Я направила ее руку, так что кисть до запястья вошла в пламя, и она ахнула при этом, словно девочка, в первый раз увидевшая море, или закат, или гору – хоть и знает, а все равно испытывает восторг и изумление. Голоса истерически усилились. Я извлекла ее непострадавшую кисть, и брызнула ей на лоб несколько капель из медной чаши с водой. Она очнулась, ошеломленная и улыбающаяся. Следующим стоял мужчина, но результат был тот же. Толпа теперь волновалась, бурлила и голосила. Я навела на нее пристальный взгляд, и сделала рукой знак.

– Ни я, ни они, – провозгласила я. – Кто же?

Я увидела, что прислуживавшая Уасти девица стояла в первом ряду, куда она протолкалась и теперь пыталась попятиться. Лицо ее начал искажать страх. Внезапно она увидела, что я обратила взгляд к ней, и вокруг нас снова наступило затишье. Я двинулась очень медленно и все же по прямой, не глядя ни направо, ни налево, только на нее. Чем ближе я подходила, тем больше она пятилась, но не могла продвинуться. В любом случае толпа бы ей не позволила.

Когда нас разделял какой-то фут, я сказала:

– Ты тоже должна доказать свою невиновность перед Уасти и перед богом.

И множество охочих рук толкнули ее ко мне.

Все было легко и жестоко, у нее не осталось никаких сил. Мне и не требовалось ничего с ней делать, достаточно и ее собственной вины и естественного огня. И все же я оказалась неподготовленной к тому, что случилось – к явлению, вызываемому мной, и все же противоположному.

Я притащила ее к трупу Уасти и сказала:

– Коснись ее руки, и, если ты невиновна, она защитит тебя, и огонь не обожжет.

И тут она начала сопротивляться и плакать.

– Я боюсь, боюсь.

– Почему?

– Она мертва – мертвая! Я не выношу прикосновения к мертвым!

В пещере грянул громкий голос толпы.

– Испытание! Испытание! Испытание!

Я выкрутила воющей девице правую руку и вынудила ее опуститься к ладони Уасти. Вот тут это и случилось. Девица издала страшный крик звериный, бессмысленный, оборвавший скандирование словно ударом меча. Она опрокинулась навзничь и упала перед деревянным креслом, ее правая ладонь была обращена кверху, так что все увидели почерневшую плоть, опаленную до костей.

Шум теперь вырос во всеобщий гром торжества, ярости и ненависти. И прежде чем кто-либо смог остановить их – а кто б в самом деле попытался? – женщины овладели телом девицы и утащили, чтобы растерзать ее подобно волчицам, как растерзали бы меня. Однако девица была уже мертва – умерла в тот миг, когда коснулась руки Уасти.

Ощутив, наконец, тошноту, я подняла зеленый плащ и натянула его. Эта девица все-таки обладала какой-то таившейся в ней силой, да так и не нашла к ней ключа, только лезвие бритвы было той силой, которая уничтожила ее.

Глава 5

В ту зиму оттепели не было. Если и не прорицание, то здравый смысл Уасти доказал свою правоту.

Вереница фургонов, охраняемая красной движущейся оградой факелов, с трудом пробивалась вверх по узкому Ущелью Кольца, под аккомпанемент воющих с востока вьюг и кружащее белое неистовство нового снега. По крайней мере теперь мы освободились от волков, ибо они не любят восточных ветров, хотя воют ничуть не хуже их.

Я ехала в фургоне Уасти, среди ее вещей, которые я наконец узнала очень хорошо и считала своими. Парень правил моими лохматыми лошадьми, как правил ими для Уасти, и другая девушка, тихая как мышка, приносила мне по моей просьбе еду и сопровождала меня, нося принадлежности целительницы, когда я посещала больных. Нуждались они в немногом. В целом их можно было считать здоровыми. Одному я вправила сломанную руку и сняла боль; у некоторых появился жар, проходивший через день-другой; роды, легкие и без осложнений, у опытной матери, отлично знавшей, что с ней происходит. В данном случае училась сама целительница, но это знание могло позже оказаться полезным. И все называли меня Уасти.

Самым же странным из всего было случившееся с черной кошкой с кисточками на ушах. Два дня после смерти Уасти я не могла ее найти и не знала, куда она подевалась, так как мы тогда уже путешествовали. Но на третий день, рано утром, я проснулась и обнаружила ее сидящей у меня на животе. Она умывалась, подымаясь и опускаясь в такт с моим дыханием. Я кормила ее и ничего от нее не ждала, но она следовала за мной по фургону и по стану, когда мы разбивали его, и сидела, мурлыкая, у меня на коленях. Она тоже, похоже, позволила мне заменить Уасти. Я любовалась ее красотой и радовалась ой, но эта связь не была осознанной.

Другой моей заботой был Герет. Он проникся страхом ко мне, страхом настолько глубоким, что никогда не освободится от него. Меня это вполне устраивало, но я не хотела, чтобы он казался таким трусливым при караванщиках: пусть только уважает меня как целительницу, что они сочтут вполне подобающим.

На следующей нашей стоянке – под скальным выступом, в плохо защищенном месте, ибо пещеры попадались теперь редко – я пошла к его фургону. Он пил после вечерней трапезы с несколькими другими купцами, и когда увидел меня, то поторопил их уйти, и сидел в нервном ожидании.

– Герет, – обратилась я к нему, садясь напротив него в своем черном платье целительницы, новом наряде, сделанном для меня женщинами. – Ты действовал отлично. Сиббос простирает на тебя свою милость, и я, хоть у нас раньше и бывали расхождения, вполне довольна. Я слышала разговоры, что через день-другой – наверное, послезавтра – мы доберемся до туннеля через Кольцо. Я также слышала, что это часть пути столь же опасна, как и дорога сквозь снега. Каравану пора обрести истинного руководителя, а не свору спорщиков, каждый из которых время от времени претендует на это звание. Мне кажется, что ты самый сильный и самый лучший организатор, и следовательно, ты им и должен быть.

Я увидала, что он доволен. Обладать полным и признанным контролем над фургонами, быть фактическим, а не номинальным главой – это сулило много преимуществ. Это также положит конец несчастьям и бедам, которые всегда вызывает грызня.

– Да, – согласился он, – Уасти. Но как я могу это сделать? Сегодня все выдвигают меня, а завтра Оролла или другого. У меня есть свои люди, но у Оролла и остальных тоже.

– Я сделаю это за тебя, – пообещала я. – Я пользуюсь благосклонным вниманием Сиббоса, и я высказываю мнение бога.

Взгляд у него внезапно сделался хитрым, понимающим и отнюдь не благоговейным.

– Но, – добавила я, – помни, если ты светская власть, то я власть духовная. Если оказавшись во главе, ты перестанешь повиноваться мне, огонь бога обрушится на тебя.

Лицо у него пожелтело.

– Да, целительница, – быстро согласился он. – Буду помнить, клянусь в этом.

В каком-то смысле все должно было бы идти значительно хуже, чем шло.

Но кое-что было в пользу Герета. Пусть он был не особенно сильной личностью. Оролл, которому полагалось бы иметь больший вес и авторитет, обладал хитростью, но был чересчур нерешительным, когда доходило до действия. Герет, с другой стороны, в этом случае стал бы действовать, пусть даже и неправильно. Караванщики раскололись на шесть фракций: люди и слуги каравана Герета и люди и слуги других пяти. Первоначально каждая группа присягала на верность своему собственному князю-купцу, но так как в группе Герета было существенно больше мужчин и женщин, чем в любой другой команде, их голос обычно бывал самым громким. Вдобавок к этому подручные Герета носили его личную сине-коричневую форму. Охрана была у всех купцов, но охрана Герета, одетая в соответствии с должностью, обычно вела себя более воинственно, производя этим психологическое воздействие. Последним фактором в пользу Герета был его груз – пшеница, кукуруза и готовая мука. В его задачу входило снабжать всех во время пути хлебом, и, хотя караванщики могли прожить на своих запасах соленого мяса, сушеного сыра и фруктов, теплый свежий хлеб был им весьма любезен. Наверное, это было лучшим объяснением почему весь караван время от времени нарекался «народом Герета». Но, как и к богу, к нему обращались, только проголодавшись.

В отношениях с богом я уже изменила их привычки. Его власть была важна для меня, так как она служила мне укрытием. Вследствие этого я возносила ему молитвы по утрам и вечерам, и они привыкли молиться вместе со мной. Помогая больным, я взывала персонально к нему. Когда мы разбивали стан, в укромном месте устанавливали одетую статую, и я благодарила его за нашу безопасность. Никому не навязывали посещать эти поклонения, но большинство приходили. Так вера стала вездесущим явлением, более важным, чем раньше. И теперь это принесло мне большую пользу, так как именно через Сиббоса я сделала Герета вожаком.

Когда я на следующее утро после визита в фургон Герета возносила Сиббосу молитву, то простояла дольше, чем обычно, а потом повернулась и посмотрела на толпу. Был один из тех серо-стальных бесконечных дней, очень холодных, и все сгрудились поплотней.

– Я должна прочесть предзнаменования, – объявила я им. – Ибо нам грозит опасность.

Я бросила зерна и долго стояла над ними, словно что то увидела, а потом снова повернулась и сказала:

– Тут зверь, ходящий на шести ногах, но голова у него отрублена, и я не могу найти ее в этом узоре. Перед зверем яма, в которую он упадет, потому что у него нет направляющей головы. – Толпа забормотала, а я развела руки в стороны и крикнула:

– Это караванщики. Шесть частей без вождя.

Тут толпа разразилась криками, гомоном тревоги и удивления, выкликая имена каждый своего князя-купца.

Я подняла руку, призывая к молчанию, и когда добилась его, сказала:

– Мы должны избрать единого вождя для нас всех. Это надо сделать. Таково предупреждение Сиббоса. Помолимся же ему, дабы он направил нас. А зачем начала молитву, которую читала ему раньше по утрам и вечерам. – Великий бог, проведи нас чрез темные края и убереги нас от всякого зла. Защити нас от опасности и беды. Дай нам здравое суждение о том, что мы творим. Дай нам хлеб и воду, покой и отдых. И когда мы призовем тебя, не отвернись от нас.

Выдумка простая, но их души были открытыми и наивными. Фраза «дай нам хлеб», столь невинно вставленная в молитву, бессознательно напоминала о Герете, торговце пшеницей. Закончив молитву, я посмотрела на них и спросила:

– Кого вы изберете своим вождем?

Я сказала Герету, чтобы при этом вопросе некоторые из его мужчин и женщин выкрикнули его имя. Они так и сделали, и – как-то вся разом – толпа подхватила крик. Она забурлила и направилась к его фургону, и вскоре вышел, притворно изумляясь, Герет и неохотно согласился стать их начальником.

Что же касается Оролла и других, то они немного поворчали, но в конце концов согласились, что лидерство было по существу ничем, но могло оказаться полезным для поддерживания порядка. Как и предполагала, Оролл был слишком нерешителен, а прочие последовали за ним и примирились со сложившимся положением.

После этого дела пошли легко. Герет был их начальником, но Геретом руководила я. На этот раз я ощутила силу власти и свободу, и чувство самоотождествления. Я проводила долгие часы, склонясь над старыми пожелтевшими картами страны, в которую мы двигались, страны за Кольцом и Водой. И теперь, когда я видела сны, то чувствовала впереди манящую прохладу Нефрита. Как бы невероятно это ни казалось, я вела себя, сама того не ведал, к своей цели. И ни разу не отклонилась, только задерживалась в пути – как время, проведенное в деревне с Дараком, а теперь и с караваном. Никогда раньше осознание скорого достижения цели не было таким сильным. Я просыпалась, пылая от радости, трепеща и светясь от ожидания. Скоро, скоро.

На второй день после избрания Герета мы подъехали к высокому месту – коварному подъему среди покрытых белыми шубами скал, к черной круглой дыре: туннелю через Кольцо.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ВОДА

Глава 1

Путешествие это было черным, и длилось десять дней.

Туннель достигал примерно двадцати футов в ширину и около двадцати футов в высоту, хотя местами это варьировалось, стены и потолок расширялись или смыкались. Но пространства для проезда всегда хватало, а через определенные промежутки мы встречали широкие залы-пещеры, где могли остановиться и устроить привал. Хуже всего была сочащаяся влага, гулкая беззвучность, которая, казалось, разговаривала с тобой, и тьма, колышущая пламя факелов, словно крылья гигантских нетопырей. И постоянно присутствовал безымянный страх.

В туннеле заболело много детей, но причиной тому всегда был страх. Взрослые тоже стали добычей внезапных болей и обмороков, которые они приписывали дурному воздуху, ползущему через туннель со стороны гор. Страх был делом естественным; я ожидала его – бессознательный ужас перед нависшими над нашими головами милями скальной толщи, первозданный ужас перед темным подземельем, обычный для всех созданий, которые смертны и хоронят своих покойников в земле. И все же этот страх был больше, чем суеверные кошмары. Я знала задолго до того, как нашла ключ к нему. Дух Сгинувших был в этом месте очень силен.

Я снова начала видеть их во сне, однако сны эти не пугали меня так, как прежде. Мои чувства притупились. Я видела мельком, как строилось это сооружение – людей надсмотрщиков, выступивших против собственного народа из страха перед Высшей Расой. Увидела вспотевшие бригады, подымающие камень, их тела мертвенно-белого цвета, как у слизней, от многолетнего пребывания под землей. Мелькали и щелкали бичи. Люди падали замертво. А когда являлись они, то были прекрасными – в агонии вырождения. У них были связаны с этим туннелем более великие замыслы, но не хватило времени их исполнить – колонны, резьба, фрески. Этому проходу предназначалось быть не всего лишь пробитым в скале следом червя, а еще одним из их непревзойденных и превосходных произведений искусства, построенных трудом и несчастьем подчиненных. Позже я обнаружила нацарапанные на стене знаки – стершиеся и не поддающиеся прочтению ничьих глаз, кроме столь зорких, как мои. Они были самой древней формой языка, слышанного мной в деревне, в горах, в Анкуруме и среди караванщиков. И все они были проклятьями – проклятьями Великим – проклятьями людей.

Однажды на одной из пяти наших стоянок я нашла дальнюю пещеру, очень влажную, увешанную сталактитами, похожими на жесткую бахрому стеклянного занавеса. В ней находился черный бассейн, а на дне тускло поблескивали кости. И на самом краю бассейна – стих, высеченный на древнем языке:

Болезни змей грядет ужалить вас.

Смерть, старый темный человек, грядет вас унести.

Так спите ж худо, падаль, мразь, на ложах золотых.

Неподалеку от конца туннеля проход был менее законченным и более опасным. Пошли узкие мостики, где фургоны приходилось для облегчения частично разгружать, а люди и лошади переходили поодиночке. И встречались места, где потолок опускался достаточно низко, чтобы царапать по парусиновым верхам фургонов. Но вскоре воздух приобрел странную сладость, и нам в лицо подули резкие свежие ветры.

На десятый день мы вырвались из туннеля-утробы на волю и выехали на каменистое плато, тянущееся на много миль над огромной ширью реки, называемой ими Водой.

Стоял ранний вечер, время, когда дух обычно начинает уставать, но сегодня, когда мы оказались на воле, он был на подъеме. Дети и собаки носились, неистовствуя в играх; народ облегченно вздыхал и поднимал взгляд к небу.

Мы нашли туннель в снежных сугробах, но теперь на куда более низком плато всюду виднелся лишь голый камень. Позади высились горы, белые посередине, но здесь, в месте чуть потеплее и ниже границы снегов, нас беспокоили только свирепые, дикие ветры с юга. Они были сухими и суровыми, как страна, откуда они принеслись. Мы еле-еле видели ее, ту страну, сквозь туманную даль. Тускло-дымчатые очертания плоскостей, одна сплошная голая пустыня, как казалось с плато. И все же там должна быть жизнь, иначе зачем мы приехали?

Другое дело – река. Она тянулась вширь на много-много миль, напоминая чуть ли не маленькое море без приливов и отливов, блестящая голубизна которого не имела никакого отношения к тусклому небу. Цвет этот придавали воде какие-то отложения в иле на дне, однако он потрясал своей насыщенностью – широкая аквамариновая лента тянулась с запада на восток, насколько хватало глаз, и дальше, почти до горизонта – разрез, нарисованный на монотонном серо-коричневом ландшафте.

Со скал устремлялись к равнине три-четыре речки, превращаясь в водопады, прыгающие с уступов – они были прозрачными, как стеклышко, и из них можно было совершенно спокойно пить, не то что из реки. В миле с чем то от плато мы остановились на ночлег у одного из сверкающих озер, образуемых этими речками на их искрящемся пути к Воде.

Подобно собакам, почуявшим запах дичи, караванщики поднялись рано и на рассвете снова двинулись в путь, и ими овладело тревожное молчание.

На бесплодном берегу, казалось, не росло ничего, кроме небольших скоплений колючей черной травы. Скалы, ободранные и выщербленные скоблящими ветрами, застыли, словно худые деформированные великанши, в позах злобы и безумия. Воздух, просачиваясь сквозь отверстия в этих скалах, издавал звуки, похожие на девичий плач и визг раненых зверей. А перед нами прекрасный голубой яд Воды – единственное, что мы теперь видели впереди до самого горизонта. Казалось, тут какой-то затерянный край, совсем неподходящее место для ожидания, чем нам пришлось заняться поневоле. Сегодня или завтра с той, кажущейся пустой стороны приплывут лодки и перевезут нас и наши товары. Герет сказал, что на другом берегу находятся поселения и хутора, а дальше к югу – первый из великих городов. Но рассказывал он весьма туманно. Похоже, никто из караванщиков не собрал достаточно полных сведений об этом крае, словно они были загипнотизированы или одурманены; может, просто не хотели вспоминать.

Ожидание затянулось, и мы разбили стан. В сгущающихся сумерках затрещали поленья в красных кострах, и было очень тихо – ни птичьего пения, ни звериного крика, только пугающие звуки в скалах да ленивое движение реки.

Я лежала в фургоне без сна. Кошка сжалась в углу, бодрствуя с напряженными мускулами и слегка ощетинившейся шерсткой. Я погладила ее и закрыла поцелуями ее кошачьи глаза, и она уснула беспокойно дергаясь во сне, напоминая мне о Дараке. Позже заявился довольно пьяный Герет. Он ввалился, не особенно церемонясь.

– Прости, Уасти, – извинился он, храбрый от пива, – но здесь скверное место. Большинство из нас на ночевках у Воды ищет общества.

– Допустим, Герет. Так иди и поищи общества.

Он уселся и предложил мне кожаный бурдюк с пивом.

– Нет? Слушай, Уасти, нам следует быть друзьями, тебе и мне. Я помог тебе, когда женщины хотели убить тебя, а потом ты помогла мне получить то, чего хотел я. И вот я действую – и еда получше, и здравый совет там, где я имею влияние. Мне, знаешь, приглянулась одна девчонка – ее братья были недовольны этим, но теперь они достаточно дружелюбны, как и она.

– Так что же ты не пойдешь на ночь к ней, Герет?

– Надоело, – поморщился он, – всегда одно и то же. Мужчина любит разнообразие. – Он положил горячо ладонь мне на плечо. – Брось, целительница, ты под этим платьем молодая и гладкая – мне ли не знать, ведь я видел. И к тому же не девственница, как я помню. О, тогда я был грубоват, но теперь я буду вести себя прилично.

– Я не хочу тебя, – ответила я. – Если б желала, пригласила бы давным-давно.

Он недоверчиво хмыкнул и принялся шарить потными руками по моему телу. Я оттолкнула его, и он, удивленный моей силой, мгновение оставался недвижим.

– Ты так скоро забыл, Герет, – прошептала я ему, глядя прямо в глаза, – что я могу с тобой сделать?

Он сразу отпрянул, слепо шаря в поисках бурдюка.

– Ступай, – приказала я. – Желающих помочь тебе хватит. Вон там.

Он неуклюже вылез из фургона, и я увидела, как он, пошатываясь, уходит в темноту, бормоча ругательства.

Тут и я покинула фургон, ибо он, казалось, весь пропах Геретом и пивом. Ночь была холодной, и все же странно душной. Ветер налетал порывами.

Я начала наконец ощущать веревку, привязавшую меня к каравану, и жаждала освободиться. Я желала обрести одиночество, меня грызла тоска по нему.

Я пошла по усыпанному галькой берегу и оставила лагерь позади. Внизу текла похожая на чернила вода, и я чувствовала ее сладкий и смертельный запах. Я вспомнила свою расу, которая умела ходить по воде, и гадала, смогу ли я перейти через реку, как переходили они, к противоположному берегу, который, казалось, – особенно теперь, в темноте – звал меня.

Надо мной внезапно полыхнул холодный белый свет, заставив меня вздрогнуть и оглянуться. Позади из-за гор взошла белая луна. Пыльный воздух странно подчеркивал ее абрис, и она стала похожа на побелевший череп. Свет провел по воде дорожку из серебряного стекла, и она вдруг показалась мне тропой, безопасным для меня мостом. Мои руки сжались в кулаки, тело напряглось от предвкушения Силы. Я вытянула ногу вперед, годовая пуститься в путь…

Визгливый крик позади меня, а потом другие голоса. Я различила зов. – Уасти! Целительница! Целительница!

Я разгневанно обернулась, под кожей у меня горели искры ярости, заставляя каждый мой волос вздыбиться, как шерсть у кошки. По берегу бежал человек, а я даже не двинулась ему навстречу. Его ребенок, малыш двух-трех лет, уполз от матери и напился голубой воды. Мужчина тянул меня за руку, и я знала, что смогу спасти его ребенка, только если поспешу за ним, но не могла этого сделать.

– Я здесь общаюсь с богом, – сказала я ему, – а ты мне помешал.

Он запнулся, в замешательстве и растерянности, а стеклянный свет на воде внезапно треснул, и я поняла, о чем он просит, и, повернувшись, побежала с ним.

Ребенок кричал и брыкался, мать в ужасе металась. Я выставила ее вон, и вызвала у ребенка обильную рвоту с помощью одного из снадобий Уасти, а потом вливала ему в горло чашку за чашкой чистую воду, вместе с травами и порошками. Боль сделала его покорным, но как только она прошла, он стал капризным и сонным. Я думала, что спасла ребенка, поэтому успокоила его и позволила ему уснуть. К тому времени я очень устала и тоже пошла спать. За час до рассвета явился тот же мужчина и разбудил меня – тело ребенка посинело. Я отправилась с ним, но не смогла даже разбудить его, и вскоре он умер.

– Яд реки оказался слишком силен, – сказала я им.

Мужчина тупо кивнул, но женщина заявила:

– Нет. Ты пришла поздно. Он сказал, что ты не сразу пошла с ним, когда он прибежал к тебе.

– Ш-ш, – зашипел мужчина. – Это длилось всего миг, и она, – он понизил голос, – общалась с богом!

– Какое мне дело до бога, – завопила вдруг женщина, хватая своего умершего ребенка. – Какой же он бог, если отнимает у меня сына и но оставляет мне ничего!

Мне следовало бы пожалеть ее, но я ощущала только презрение. Я знала, что будь ребенок девочкой, она бы скорбела куда меньше, и это вызывало у меня протест. Не говоря ни слова, я отвернулась от них и ушла.

Я снова прилегла уснуть, вся окоченев, не волнуясь о том, что станет рассказывать обо мне женщина, желая лишь освободиться от них и пересечь голубую воду.

Глава 2

На рассвете поднялся сильный ветер, несший тучи пыли. Девушка пришла как обычно и принесла еду. Я накормила кошку и закрыла полог, спасаясь от песка.

Наверное где-то час спустя я услышала одинокий крик, за которым последовали другие, и звуки шагов по гальке на берегу; караванщики увидели лодки. Я взяла узел со своими пожитками и позвала кошку. Она спрыгнула на землю и пошла за мной к берегу.

Ветер приобрел цвет – серовато-желтый, как сама эта земля. Вокруг взвивалась пыль, сильно затруднял возможность видеть, но я порадовалась шайрину, он полностью защищал меня. Другие обмотали тряпками рты и натянули на глаза капюшоны. Я еле-еле различала нечеткие, далекие силуэты на испачканной пылью голубизне и гадала, как это караванщики что-то увидели. А затем услышала низкий, гундосый стон рога. Это и послужило сигналом, хотя в фургоне я его не слышала.

Почти час мы следили с берега за лодками. Они с трудом добирались к нам по выщербленной песком реке. Наконец к выветрившемуся берегу чуть ниже по течению причалили пять длинных некрашеных судов, определенно больших, чем лодки, как их называли люди Герета. Невысокие, с поднятым носом и кормой, устремленной вниз по кривой, вырезанной в виде хвоста большой рыбы. Каждое обладало единственным парусом, но их сняли с мачт и действовали только весла, выстроенные в ряд.

Весла подняли, поставили стоймя, и на усыпанный галькой берег спрыгнули люди. Очень темнокожие, темнее, чем любые, среди которых мне пока доводилось жить. Везде, где я побывала, похоже, преобладали черные волосы, но кожа и глаза были чаще всего светлыми, а среди племен степей попадались также блондины и шатены. Эти же были оливково-бронзовыми – почти серо-бронзовыми, словно они, как и ветер, переняли цвет этой земли. И черные глаза – истинно черные, когда невозможно отличить радужную оболочку от зрачка. А волосы, очень коротко подстриженные, а зачастую и вовсе сбритые с оставшейся на головах тенью щетины с иссиня-черным отливом, которого я никогда раньше не видела. И еще одним их отличием, возможно, самым странным, служила черная грубая одежда, не расцвеченная никакими украшениями. Даже среди степных племен в одежде то тут, то там поблескивало цветом или металлом, и это указывало на индивидуальность ее хозяина. А эти не носили ничего, кроме коротких ножей на поясах; одежда же отличалась отчетливой одинаковостью – почти как обмундирование, хотя она и не была им.

Высокий бритоголовый подошел и заговорил с Геретом, Ороллом и остальными, ждущими сзади. Мрачное лицо не выдавало никаких чувств. Гребцы и караванщики уже разгружали фургоны и укладывали товар на корабли. Наконец Герет повернулся и пошел вдоль берега с удовлетворенным видом. Приблизившись ко мне, он поднял глаза, и выражение его лица мигом сделалось кислым.

– Я б на твоем месте укрылся, целительница. Эти бури могут длиться два-три дня.

– Нет надобности, – отмахнулась я. – Мы ведь скоро начнем переправу, не так ли?

Его выпученные глаза выпучились еще больше.

– Ты тоже хочешь переправиться, да? Странно. Мы всегда оставляем женщин на этом берегу. С охраной, конечно. Старая Уасти никогда не переправлялась с нами.

– А я переправлюсь, – заявила я.

Он услышал в моем голосе категоричность, и больше не спорил, хотя я видела, что ему это не понравилось.

Когда товары уложили и привязали, примерно половина мужчин каравана забралась на палубы пяти судов и расположилась среди бухт канатов неподалеку от кормы. Когда я поднялась на пятый корабль, они неуверенно взглянули на меня и начали перешептываться. Тут до меня дошло, что когда они доберутся до хуторов за Водой, покупатели могут устроить пир, а также предложить другие развлечения. Судя по несчастным лицам оставшихся мужчин и еще более несчастным и удрученным лицам женщин, так оно и было. Естественно, гости не хотели брать с собой целительницу. Меня это не беспокоило. Я испытывала непреодолимое стремление переправиться, почти отчаянное желание добраться до страны за рекой, и если им это не нравилось, пусть подавятся.

Кошку я взяла с собой на корабль, но она сопротивлялась и внезапно, как раз когда гребцы поднимались на борт и готовили весла, оцарапала меня и прыгнула через борт на гальку. И стала совершенно неподвижно, глядя мне в лицо своими серебряными глазами и вздыбив шерсть. Чувства гнева и потери заставили меня впервые осознать: я не вернусь обратно.

Переправа заняла почти два дня, в течение которых вокруг нас бушевала буря, яростно и без спадов. Путешествие отличалась монотонностью – бесконечный скрип весел и шпангоута, шлепки густой воды, кружащая резкость ветра. На середине реки, когда сквозь пыль и даль нельзя было разглядеть суши, мы проплыли мимо каменной глыбы, торчащей футов на десять из голубизны. Она была совершенно гладкой, за исключением грязной резьбы, оставленной на ней стихиями.

– Что это такое? – спросила я ближайшего караванщика.

Тот покачал головой.

– Они называют его просто Камень, целительница, – промямлил он, смущенный моим присутствием.

Раз или два смуглый экипаж, налегая на весла, заводил глухую, стенающую, протяжную песню. Говорили они на другом языке, нежели караванщики, но песня была опять иной и, казалось, не имела смысла. Я подумала, что она была искаженной и сокращенной версией чего-то более древнего.

Наступила ночь, но перерыва не сделали; темнокожие продолжали грести.

Их сила и выносливость казались непонятными, даже зловещими, так как я заметила, какими невыразительными и пустыми были их лица. Они казались почти погруженными в транс, бездумными, но я полагала, что такими их сделала тяжелая жизнь.

Под конец второго дня ветер спал, и возникли мрачные, затянутые облаками небеса. Мы увидели каменистый край суши, к которой стремились, и через час достигли ее. Она показалась на первый взгляд еще более плоской и бесплодной, чем другая сторона под Кольцом. Высилась приземистая каменная башня – вот и все. Но как только корабли причалили, нас провели в пещеру, вниз по подземному склону, и несколько минут спустя мы вышли на поверхность – невероятное дело – среди деревьев. Деревья эти, правда, были тонкими, согнувшимися, с искривленными стволами, напоминавшими мне оставленные нами на том берегу истерзанные каменные фигуры. На ветвях торчком стояла черно-зеленая листва, жесткая, словно высеченная. За деревьями тянулось хаотичное поселение темнокожего народа, окруженное с трех сторон скальными стенами, но открытое на восток, где все еще виднелся ярко-голубой кусок реки, уходящей вдаль. Между скальными стенами тянулась нить ручья, и на его берегах находились небольшие делянки овощей и злаков, питаемых водой. В остальном поселение выглядело бесплодным, если не считать странных деревьев, торчавших то тут, то там среди домов, сооруженных из глиняных кирпичей, – деревьев, похожих на гигантских хищных птиц, подстерегающих добычу.

Приблизительно в центре поселения стояло большое здание, укрепленное вставленными в глиняную почву грубо обтесанными камнями. Крыша из волокнистого коричневого материала, а непосредственно под ней несколько щелей, обозначавших окна. Дверью служили каменные стойки с перемычкой, и вот к ней-то и направились Герет, Оролл и темнокожий, с которым они говорили прежде.

Ожидание было недолгим. Мы сидели, укрывшись под деревьями у неразгруженных товаров, и три женщины принесли нам глиняные чаши с водой и густым желтоватым молоком. Эти женщины были худыми и костлявыми, одетыми в такую же грубую одежду, как мужчины, с волосами, закрученными на макушке в узлы, и они тоже выглядели мрачными и молчаливыми. Я не видела ни детей, ни даже собак или коз – обычной накипи такого поселения. Стояла полнейшая тишина, если не считать раздающегося иной раз сухого змеиного шороха листьев. Через некоторое время Герет и другие вышли из большого здания, сопровождаемые еще одним темнокожим, очень высоким, с ожерельем из белых камней на шее. Этот явно был у них королем или вождем. Он протянул руки и гортанно произнес, обращаясь к нам:

– Добро пожаловать. Сегодня ночью мы устроим пир.

Караванщики выглядели довольными. Я гадала, что же могло быть такое в этом неприятном месте, чтобы заставить их порадоваться хоть одной проведенной здесь лишней секунде.

Герет подошел ко мне.

– Тебе нежелательно приходить к ним на пир, – сказал он. – Не подходит для женщины. Они самые настоящие свиньи, эти черные, но… – Он оборвал фразу и усмехнулся. – Видишь вон ту старуху? Иди с ней, и она найдет тебе место для ночлега. Я приду за тобой завтра, примерно на закате. Мы тогда поплывем обратно на тот берег. Я повернулась и увидела старуху, невероятно сморщенную, беззубую и согнутую почти пополам. С кожи аллигатора меня прожгли взглядом свирепые черные глаза. Узел у нее на макушке поседел.

Не говоря ни слова, я покинула Герета, и, когда я пошла к ней, она тоже не говоря ни слова – повернулась и пошла впереди меня. Мы перебрались через ручей по грубо сложенному мосту из дерева и камня, прошли между деревьев-хищников, вверх по склону, в пещерный вход в одной из скальных стен. Снова короткий проход в темноте, а затем плоское плато, совершенно бесплодное, покрытое глинобитными хижинами. Здесь я увидела нескольких женщин и немногочисленных детей; очевидно, они жили отдельно от мужчин. Меня отвели в свободную хижину и оставили там одну, хотя время от времени ко входу приближались взглянуть на меня какая-нибудь женщина или ребенок.

В хижине я оставалась, пока день не завершился мрачным закатом. Я еще не знала, как поступить – я чувствовала, что если выйду из хижины и направлюсь обратно через проход в скале, женщины могут остановить меня. На самом-то деле, я и не собиралась приближаться к зданию из глины и камня, а хотела лишь выйти из гнетущего оазиса и пуститься в путь через эту малоприветливую страну, так как чувствовала, что должна это сделать. Меня переполняло ожидание с легкой примесью страха. Я испытывала неодолимое притяжение и рассудила, что его, должно быть, вызывал Нефрит или какое-то место Нефрита.

А затем закат. До того я слышала возню женщин; теперь воцарилась давящая тишина. Я подошла к двери хижины и выглянула. На плато легли квадраты приглушенно-красного света. Вход в каждую хижину загораживала грубая тростниковая ширма, и в них не было огней. Ничто не шевелилось. Я покинула хижину и прошла между другими, и никто не вышел и даже не выглянул из слепых провалов окон. Я нашла проход в скале и медленно вошла в другую часть поселения. Вниз по склону между деревьев, через мост. Здесь тоже стояла тишина, полная тишина, но когда я перебралась на другой берег ручья, услышала слабое гудение, словно звук роя пчел, шепот-урчание глубоко внутри здания в центре поселения. Дверь его теперь была закрыта кожаной завесой, из-под нее просачивалось слабое оранжевое свечение.

Я не знала, что притягивало меня к этой завесе – возможно, всего лишь любопытство, а возможно и иное. Но я подошла к ней, ожидая обнаружить там часового или стоящего на посту караульного, и когда никого не обнаружила, отодвинула завесу примерно на дюйм и заглянула внутрь.

За дверью тянулся длинный низкий зал, с костровыми ямами в противоположном конце, где висело мясо – теперь уже одни кости. Среди грубо высеченных балок клубился дым, а окна закрывали кожаные клапаны. Освещался зал мрачным и неверным светом, и люди, лежавшие вдоль стен зала на кожах и шкурах, брошенных поверх утрамбованной земли, казались неотчетливыми, слабо шевелящимися тенями. В зале клубился туман, а не просто дым. Я не могла отличить караванщика от хуторянина, но то тут, то там горбился кто-то из Темнокожего Народа, мальчики или очень молодые юноши, используемые, кажется, как и в степных племенах, для прислуживания старшим. Глаза у них были яркими черными линиями на смазанных тенями лицах, а зубы выглядели заостренными и белыми, как зубы животных.

Затем мой взгляд устремился к центру зала, и я различила трех обнаженных девушек. В первый раз я увидела в этих темнокожих красоту. И поняла, что она рано приходила и рано умирала, убитая отвратительной жизнью и изнурительным трудом. Девушкам было не больше тринадцати, но они выглядели вполне зрелыми – гибкие, пластичные, с полными идеально-девичьими грудями, трепещущими при малейшем движении. В отличие от прочих соплеменников они носили украшения – разноцветные бусы, спадающие на их дымчатые тела, и маленькие осколки кристаллов, вплетенные в иссиня-черные волосы. Они были прекрасны, но я увидела не только это. Казалось, я смотрела то ли в свое прошлое, то ли в свое будущее, то ли на нарисованную картину, которая вечно менялась, и все же сохраняла свои основные элементы. В центре круга из трех девушек сидела, сверкая при свете огня чешуей и выпуклыми черными глазами, гигантская ящерица, а точнее ящер. Ранее я не заметила его, потому что мой взгляд скользнул по нему и отбросил, не поверив. Он был размером с большого пса, даже с волка, какая-то мутация адского характера. Его собственная самоцветная красота вспыхивала, когда пламя стеклянно поблескивало на его броне, а его холодные глаза переходили с одной из танцующих девушек на другую, и тут я ясно определила смысл их танца, чувственного и влекущего, и жесты танцовщиц обращались к нему. Внезапно одна девушка встала на колени, а затем сделала мостик, опустив голову к собственным лодыжкам и ступням, пока ее волосы не коснулись пола. Ее бедра широко распахнулись перед ящером, она начала напевать и гладить себя. Ящер поднялся, накренился над ней, при этом его фаллос – гигантский и все же странно похожий на человеческий – высунулся из чешуйчатых ножен. Я думала, девушка завопит от боли, когда он вонзился в нее, но она лишь застонала и опустилась еще ниже к собственным лодыжкам. Другие девушки пристроились вокруг ящера, лаская его, когда начался противоестественный акт совокупления.

В голове у меня все поплыло. Огненная буря разноцветных огней затуманила мне взор и исчезла. Я впервые почувствовала густой горько-сладкий запах. Наркотик. Да, теперь я узнала поднимающиеся над костром голубоватые пары; но дело было не только в этом – нездоровая магия таилась также и в их чашах, и в пище. Я шагнула назад, и кожаный полог упал на место. Вокруг прохладная темнота и безмолвие. И все же я стала возбужденной и сонливой – я вдохнула сущность их черного пира. Я пошла обратно через оазис, переступая ногами, словно налившимися свинцом, и ко мне тянулись бледные руки, и слышался старый и древний смех мертвых, которые не умерли, а продолжали жить в разложении всех, кто пришел позже. Я пустилась бежать вдоль узкого ручья к месту, где русло расширялось и становилось прудом, в котором бил из огромного каменного шпиля яркий, игольно-острый фонтан. Уже стемнело, и в небе взошла луна. Я сообразила, что оставила скальную изгородь позади и шагаю по плоской пустой равнине. Деревья все еще стояли, как рекруты на часах, но впереди, казалось, не было ничего, кроме безрадостной, выбеленной луною пустыни. И вдруг – стремительный серебряный блеск по отвесу скалы передо мной. И темнота, с блеском перемещающаяся, и слабые приглушенные звуки осторожно двигающихся людей и животных.

Я увидела, где проходил их путь раньше, чем они попали сюда: извилистый проселок, ведущий под игольные струи и мимо пруда. Спрятавшись в тени одного из деревьев-скелетов, я следила, как они приблизились, около сорока человек, одетых все как один сплошь в черное, на черных конях с обмотанными копытами. Луна на мгновение скрылась за облаком, и когда она вышла вновь, я испытала потрясение, и под воздействием наркотика чуть не вскрикнула, так как от их голов и от голов их коней не осталось ничего, кроме черной гривы и начищенного до блеска серебряного черепа.

Мне потребовался какой-то миг, чтобы вернуть способность рассуждать, а затем я увидала в масках всего лишь маски и поняла наконец, что послужило образцом для черепастых охранников Севера.

Наверное, логично предположить, что они приехали на хутор – вряд ли они могли ехать к какому-то иному пункту в этой пустыне. Но этим дело не ограничивалось. Я знала, что они приехали за караванщиками, чтобы увезти их – не знаю, куда и зачем. И вдруг я рассердилась и испугалась. Я стала их целительницей, Уасти. В мое существо внезапно впилась ответственность за их презренные жизни.

Черепастые на миг задержались у пруда: некоторые из лошадей в масках-черепах напились. Я заскользила обратно от тени к тени, от дерева к дереву. Это потребовало больше времени, чем я полагала, так как теперь все стало мрачным и реальным. Вот, наконец, и зал, но уже без света из-под кожаной завесы. Я побежала к нему, мимо двери, во тьму. Там мерцала искорка света – в противоположном конце, где находились костры для поджаривания мяса. Я споткнулась о лежащего; тот шевельнулся, но, казалось, на заметил меня. Был слышен легкий шум и слабые рыдания. Сексуальный пик пира наступил с темнотой и, несомненно, повсюду вокруг меня сминали красоту других девушек их Темнокожего народа. Я пробралась к огоньку и обнаружила длинный тканый занавес, заслонивший последний костер. Свет за занавесом отливал алым, и здесь на меня уставился сидевший на железной цепи гигантский ящер. Около столба с цепью сидели трое темнокожих и среди них тот, который, вероятно, был их вождем и носил ожерелье из белых камней. Они сидели совершенно неподвижно и смотрели на меня без всякого выражения на темных лицах. Я знала, что их язык иной, но слышала его мало. Опустошив свой мозг, я сумела найти слова.

– Приближаются люди, люди в масках в виде черепов. Идут на вас.

Какой-то миг мне думалось, что они не заговорят, но вождь сказал:

– Не на нас, женщина. На твоих соплеменников. Так подстроено. Значит, дальнейших слов в конце не понадобится. Я резко повернулась и выхватила из костра длинную тонкую ветку, горящего на одном конце. Ею я ткнула в них, и они вскочили и попятились, а на их лицах появилось какое-то подобие эмоции. Глаза ящера нервно завращались и заморгали. Я повернулась и побежала обратно в зал, содрав по ходу дела занавес.

– Проснитесь, – закричала я им. – Проснитесь – приближается враг!

Это был самый древний из кличей; пламя трещало и освещало красным часть зала, и все же никто не шевельнулся. Люди лежали вповалку и, казалось, спали, хотя огонь отражался в их открытых глазах. Они сонно улыбались моему призыву.

Здесь толку не будет. Я побежала к кожаной завесе у двери, выскочила наружу, и она упала за моей спиной. Стоя неподвижно в безлунной черноте, вглядываясь в черноту, я высоко подняла горящую ветку дерева. Вскоре появились они и не столь уж бесшумно; глухой стук лошадиных копыт, позвякивание сбруи. Моя ветка, а не луна осветила серебро на их темных силуэтах. Всего пятнадцать футов отделяло их от меня.

Не знаю, почему, но я крикнула им на Старинной речи Сгинувших единственное слово:

– ТРОРР!

И они остановились, как я приказала, и остались недвижимы. Затем ехавший во глава – их капитан, подумала я, – отделился от остальных и подъехал немного ближе. На его правой руке был массивный браслет из черного металла и золота в виде переплетенных змей. Сквозь глазницы черепа в его маске я не смогла разглядеть глаз, ибо их закрывало черное стекло.

– Кто ты? – потребовал он ответа глухим холодным голосом. Это была не Старинная речь, но нечто, настолько близкое к ней, насколько мне вообще доводилось слышать в мире живых.

– Я Уасти, – ответила я на том странном среднем языке, на котором заговорил он. – А вы явились увести людей, находящихся на моем попечении. Когда я назвала присвоенное мной имя, по их рядам прокатился легкий шорох, но быстро стих.

– Посторонись, – приказал капитан черепастых. Он спешился и подошел ко мне медленным угрожающим шагом, свободно положив руки на яркие рукояти десятка ножей на бедрах.

Я оставалась совершенно неподвижной, пока он не оказался очень близко, а затем упала перед дверью на колени в позе мольбы, все еще держа в правой руке горящую ветку.

– Господин, – начала я, – умоляю тебя… – и схватилась за его пояс.

Он обругал меня, отбросил в сторону ударом кулака и направился широким шагом к завесе. Однако нож, на который я положила ладонь, вышел из ножен.

Я встала. Он протянул руку к завесе.

– Ни шагу дальше, – предупредила я.

Он не обратил внимания, и я метнула нож ему в спину, ловко, так что клинок вонзился прямо в сердце. Он издал короткое удивленное проклятие и рухнул ничком, угодив головой под край завесы, так что снаружи остались только его туловище и ноги.

В меня полетели копья. Я бросилась наземь, и они, не причиняя вреда, ударились о камни стены, и лишь одно нашло цель в затвердевшей глине. Но они спешились, воины с обнаженными, бледными, как лед, мечами, и побежали ко мне, гневно завывая.

Совершенно не к месту мне пришло в голову, что их действия – не просто агрессия, тут говорило чувство. Должно быть, этот капитан пользовался у них популярностью.

Все перепуталось. Мне казалось, что я опять с Дараком. Я швырнула горящую ветку в лица двух воинов, добравшихся до меня первыми, и когда они отшатнулись, плюясь от боли, выхватила у обоих из рук мечи. Один клинок разрезал мне ладонь почти до кости, когда я ухватилась за него; от крови он стал скользким и держать его было трудно.

И все же я наделала им хлопот.

Хуже всего было мое женское платье – я почти забыла про него, и поэтому оно сковало меня не только тканью, но и неожиданностью. В конце концов, запутавшись в нем, покрытая их и своей кровью, окруженная плотным кольцом черепастых воинов, я получила свою смертельную рану.

Я почти не ощутила боли, только огромное оцепенение. Свет и чернота стремительно сошлись. Луна плыла, словно выпуклый бледный нарост на лике неба, а затем потемнела и пропала.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ТЕМНЫЙ ГОРОД

Глава 1

Потому-то я и не видела, как они забрали караванщиков. Несколько дней я вообще ничего не видела, кроме горячечных снов, о которых лучше забыть. Полагаю, я пролежала мертвой два-три дня, если можно назвать смертью состояние, при котором смертельная рана самоисцеляется. Наконец, я очнулась, ощущая сильную боль и огромную слабость, посреди угнетающей темноты. Некоторое время мне думалось, что я вернулась под Гору и должна начать все заново. Затем до меня дошла вонь истолченной земли, и я поняла. Я лежала в могиле – меня похоронили Темнокожие. Не так уж и странно – подобно многим другим примитивным народам, они страшились духов неумиротворенных покойников. Возле меня даже положили немного сушеных фруктов и глиняную чашу с молоком и оставили на мне одежду и шайрин, да вдобавок накрыли мне лицо черной тканью. К счастью, почва была настолько сухой и рыхлой, что не особенно давила на меня и не мешала дышать, да и могила была неглубокой, так как Темнокожие, несмотря на все страхи, не уделили мне много времени. Тем не менее, вырываться на волю мне потребовались долгие часы, и в своем болезненном состоянии я испытала всевозможные ужасы – что я и в самом деле умру, что я никогда не выберусь на поверхность, что, наверное, я все-таки умерла, а это какая-то болезненная фантазия. Но в конце концов земля подо мной и вокруг меня подалась, осыпая меня, проникая в рот и глаза, и я выползла в чистоту серого дня. С плачем я упала на землю, но не смогла двигаться вновь, пока солнце не нависло пурпурным диском низко над горизонтом.

Тогда я села и огляделась. От хутора я находилась далековато; мне едва удалось различить скальные стены, деревья и поднимающийся над ними дым кухонь. А вблизи находилось нечто более интересное – лоскут пастбищ где разочарованно щипали желтоватую траву три-четыре тощие костлявые лошади.

В наступающих лавандовых сумерках я потащилась к этому пастбищу и добралась до ограды – как раз в тот момент, когда туда же подошел молодой парень, чтобы увести животных на хутор. Он бросил на меня единственный взгляд, побелел, а затем повернулся и убежал со всех ног, крича от страха. И неудивительно – ведь я же была трупом, и позади меня зияла разверзнутая могила; я шла, серая от грязи и пыли, с руками, покрытыми кровью от сорванных ногтей, со свалявшимися, слипшимися от глины волосами, белыми, как иглы какого-то странного животного: дух, живой мертвец. Лошади тоже от меня шарахнулись, но мне удалось схватить одну за беспорядочную жесткую гриву. Напряжение, потребовавшееся для того, чтобы забраться на нее, лишило меня последних сил. Я навалилась всем телом ей на шею, слегка пнула ее в бок, и она рванула испуганным галопом.

Я не думала, что они станут меня преследовать.

Тянулась дорога, вымощенная камнем, с плитами, теперь далеко не ровными, местами выступавшими, местами – ушедшими в землю.

Первая часть скачки прошла в каком-то болезненном сне. Теперь же вокруг царила пронизанная лунным светом темнота, черно-белый мир пустынной ночи.

Я находилась далеко от хутора и гадала, почему лошадь устремилась в этом направлении. Позже мне пришло в голову, что хуторяне, вероятно, время от времени ездили этой дорогой, и лошадь, откликаясь на знакомый пинок, рванула по ней. Менять курс не имело смысла.

Я выпрямилась и посмотрела по сторонам и вперед.

Мерзость запустения.

Плоский ландшафт, попадающиеся иногда скопления скал, невысоких, приземистых и ветшающих. И древняя дорога, такая похожая на Лфорн Кл Джавховор, по которому я путешествовала с Дараком. Впереди пустыня и дорога раскинулись до самого края земли, неустанно и монотонно. Луна прожигала в моих глазах белые дыры.

Я тогда думала, что не знаю, почему я позволила лошади нести меня по древней Дороге, но, должно быть, я все таки знала. К рассвету я начала ощущать притяжение. И рыба, вытащенная на берег в жестокой сети, не может почувствовать себя более беспомощной. И все же я не испытывала ничего похожего на ужас, ощущаемый рыбой. Я радовалась, что меня притягивает, влечет; взволнованная, ликующая, окрыленная. В меня вливалась новая сила, укрепляя и согревая меня. Я выпрямилась и шлепнула лошадь ладонью. Та какое-то время шла неспешной рысью, теперь же она снова побежала вперед очень быстро и уверенно по этой дрянной мостовой.

Небо надо мной постепенно серело, звезды растворялись, словно брошенная в воду соль. На востоке почти у меня за спиной облака раскалывались золотыми трещинами.

Я долго его не видела. Небо светлело позади меня и оставалось индиговым впереди. Но затем солнце пробилось на волю и озарило его, и я отлично увидела, к чему же я спешу. Примерно в двух милях от меня начинался постепенный подъем, и мостовая стала широкой дорогой, идущей по насыпи, возвышавшейся примерно на пятьдесят футов над окружающей бесплодной пустыней. Милей дальше по обеим сторонам ее стояли две огромные колонны, высеченные из темного камня, и дорога там казалась укрепленной и ровной. За ними, примерно в пяти милях от меня, монотонная местность извергла из себя огромную скалу с плоской вершиной и черную, как слепота. А на вершине этой скалы стоял Город.

Он тоже был черным, но сверкающе-черным, из базальта и мрамора. Возносящиеся шпили и многоступенчатые крыши отражали солнце, как зеркала. Я удерживала лошадь на месте и глядела на него во все глаза, учащенно дыша. Насколько древним был этот Город? Достаточно древним. Он стоял еще в их время; они, Древние, построили его руками своих рабов. Я не испытывала ни отвращения, ни страха, только потребность быть там, среди этой сверкающей темноты.

Лошадь прыгнула, подгоняемая мной, и помчалась к насыпной дороге.

Я никак не думала, что застигну их в дороге, но я забыла, что множество скованных людей идут медленнее, чем едет одинокий всадник как бы сильно их ни хлестали.

Ехала я быстро – мостовая под копытами лошади выровнялась между темными колоннами, очень высокими, увенчанными высеченными языками пламени и фениксами с золотой отделкой. Свет стал полным и резко-ярким. Внезапно я увидела впереди в миле от меня ползущую массу – черных всадников и спотыкающихся людей, скованных друг с другом тусклым металлом. Пленные караванщики и приезжавший за ними отряд, люди с мечами, пронзившие мне сердце, что для них означало смерть.

Я пнула лошадь, и та снова побежала вперед. Она имела склонность сбавлять темп всякий раз, когда я оставляла ее без внимания. Воздух запел, и силуэты пустыни стремительно понеслись мимо меня. Неприятная процессия впереди становилась все ближе и ближе.

Трое ехавших в арьергарде черных солдат услышали меня первыми. Они быстро обернулись, и солнце вспыхнуло бликом на их серебряных масках-черепах. Один из них пораженно вскрикнул. В замешательстве они повернули лошадей, выхватывая мечи. Но это был лишь привычный жест. Разве они уже не убили меня однажды? Запинающийся ритм движения колонны окончательно поломался. Серые лица пленников поворачивались в мою сторону, люди крякали от отчаяния, удивления и боли. Даже сейчас мелькали бесполезные бичи. Затем двадцать черных всадников поскакали обратно, чтобы преградить мне путь. Один из них, по-видимому, был их новым капитаном, так как толстый браслет из переплетенного черного и золотого металла сверкал теперь на его правой руке.

Натянув поводья, я остановила лошадь и сидела, глядя на них. Они были безликими, однако, я тоже не уступала им в этом. Всего тридцать человек, и я не боялась. Я ощущала только презрение. Мы с ними знали, как мало вреда они могли мне причинить.

Молчание длилось долго. Затем один из них взволнованно выпалил:

– Она же умерла – Мазлек убил ее. Я сам видел, как клинок пронзил ей левую грудь – она пала.

– Да, – тут же настойчиво добавил другой. – Мазлек, а потом мой собственный клинок я вонзил его ей в живот. Она плавала в собственной крови. И не двигалась. Все еще лежала там, когда на рассвете мы забрали их из зала. Она была мертва.

– Молчать! – прорычал новый капитан железным голосом, но он боялся так же, как и все остальные. – Вы ошиблись.

– Они не ошиблись, – очень мягко уведомила я его. – Твои воины убили меня, а хуторяне меня похоронили. Но вот я здесь, и я опять цела, и я жива. Эти люди, которых вы держите в цепях, – мои. Куда вы их ведете?

– В цитадель, – ответил капитан, – служить на войне солдатами под началом Джавховора Эзланна, великого Города, что находится перед тобой. Это не твое дело.

Оттого, что они употребляли древний язык и назвали древний титул, меня переполнила ярость. Я знала, что они не принадлежат к Старинной Расе, хотя и старались изо всех сил подражать ей.

– Кто этот человек, что дерзает носить титул Верховного Владыки? Вы его слуги?

С гневом пришло и невероятное ощущение Силы. Я почувствовала, как они трепещут перед ней.

– Мы солдаты военачальника Джавховора, – прохрипел капитан. – Ты видишь нашу силу. Поворачивай назад, и мы не причиним тебе зла.

– Зла? – переспросила я. – Вы что, опять меня убьете?

Снова воцарилось молчание. Лишь шипел сухой ветер пустыни.

– Отпустите захваченных вами людей, – потребовала я. – А не то я убью их, одного за другим, у вас на глазах. Они – мои. И достанутся либо мне, либо Смерти, а не вам или вашему господину.

– Если ты – их ведьма, то их судьба, похоже, достаточно мало тебя заботит. Лучше уж надежда остаться в живых на войне, чем смерть здесь и сейчас.

– Они для меня ничего не значат, – заявила я, – но они мои. И достанутся либо мне, либо Смерти, – и это было правдой. Я не ощущала никаких преград, только великий гнев и великую Силу.

Капитан прочистил горло:

– У нес нет никакого оружия. Пусть с ней разделается пустыня. Поворачивай! – крикнул он.

Воины развернули коней. И ждали, повернувшись спиной ко мне, очень обеспокоенные.

– Вперед! – призвал капитан.

Из живота у меня поднялся белый жар и наполнил мне мозг. Я почувствовала, что если я не смогу высвободить его, то у меня треснет череп. Из глаз брызнула ослепительная белая боль. Руки сжались в узлы муки и ярости. Я вытянула их над головой, поднялась на стременах, все мое тело ныло и напрягалось, когда я выкрикнула им вслед единственное слово.

На насыпной дороге вспыхнула рваная пелена. Лошади пронзительно заржали и взвились на дыбы. Земля громыхала и содрогалась. Гром и холодный жар затмили мир.

Только моя лошадь стояла подо мной неподвижно, как скала. Боль меня покинула, оставив слабой, дрожащей и бледной. Я с усилием выпрямилась и открыла глаза, мгновенно заслезившиеся. Черные солдаты и их кони пребывали в хаосе, люди вылетели из седел, тела животных шатались и брыкались. Караванщики повалились аккуратными рядами среди своих цепей. Их кожа, казалось, лишилась всякого цвета, и на них самих и на окружающей их земле лежал своеобразный серебряный осадок. Все они были мертвее мертвых.

Меня чуть не вытошнило, я ощущала головокружение, дурноту. И мне потребовалось некоторое время, чтобы заметить, что черные люди пали вдоль насыпной дороги на колени, стискивая свои маски-черепа и открывая надменные сильные лица и серебристо-белые волосы. Ко мне очень медленно приблизился капитан, красивый мужчина с лицом, как и у всех остальных, жестоким и холодным, но теперь раздетым донага, как и у остальных.

– Прости нас, – взмолился он, падая передо мной на колени в пыль. Мы давно тебя ждали. Так давно, что были неразумными, – а затем он произнес мое имя, имя целительницы, как сперва подумала я, а потом поняла разницу, ибо он повторял его вновь и вновь, свистящее, шипящее слово с «У», смягченным до звука «О»в Старинной речи. – Прости нас, Уастис, Богиня, Великая, прости нас, согрешивших, Уастис, Богиня…

Глава 2

Сейчас трудно объяснить, что я в то время не испытывала душевных мук или раскаяния из-за того, что совершила. И сейчас нельзя добиться никакого словесного искупления. И все же убийство само принесло кару за себя. Я шаталась в седле, словно мучимая какой-т болезнью, бледная, полуослепшая, полуоглохшая, неудержимо дрожа, с телом, промокшим от ледяного пота. Но с прежним ощущением Силы, а никак не поражения. Это было лишь временное расстройство. По бокам от меня ехали черные солдаты, снова в масках. Мертвых караванщиков оставили тем хищникам, какие могли существовать в этом бесплодном месте.

Свистел ветер.

Мы не поднялись по самому дальнему отрезку насыпной дороги, который вел к горящим черным воротам Эзланна Темного. И направились вместо этого по скальному карнизу, шедшему вокруг основной массы скалы и достаточно широкому, чтобы по нему могло проехать шестеро в ряд. Наконец зияющий арочный вход, тускло-зеленоватый свет факелов в стенах, скат, идущий по наклонной вниз, а затем вверх. Местами нам преграждали путь железные ворота с механизмом, реагирующим на нажимы браслета из переплетенных змей. Все это я увидела, но спросила намного позже. Последние ворота были не из железа, а из воды – нам преградила путь водяная завеса, но они, по-видимому, умели управлять и ею, ибо над головами у нас сомкнулись огромные плиты и перекрыли ее, пока мы не проехали.

Я поняла, что мы теперь в Городе, однако, все еще по прежнему под землей. Черные, полуосвещенные, высеченные людьми проходы. А затем новый свет, холодный и серый, под открытым небом. Мы выбрались на круглый двор, окруженный черной стеной и черными сверкающими колоннами. Единственная брешь в этой стене – извилистый проспект из белого камня с выстроившимися по обеим сторонам высокими темно-зелеными кедрами; за ними с обеих сторон – голубоватая панорама садов. Мы поехали между кедров, где стояли черные мраморные статуи мужчин и женщин, сплетенных со зверями и птицами: свет скользил и сочился по их застывшим телам. Вот и последний поворот, и впереди дворец военачальника Джавховора. Построенный наподобие одинокой башни высотой в десять этажей, он вытягивался ввысь, сужаясь в соответствии с планировкой и с перспективой. К нему вела лестница, белая с черно-алыми прожилками. На первом пролете высился ряд громадных округлых арок с изображением зверей, сделанных, казалось, из многоцветного хрусталя. Узор на дверях повторялся и в следующих секциях башни, но уже в длинных окнах. В этом пронизанном радугой стекле вспыхивали и гасли огни – фиолетовые и изумрудные, лиловые, розовые, лавандовые и золотые. На ступени лестницы и на наши тела лились сияющие разноцветные капли.

Все это я тогда увидела в беспорядке. Этот новый ландшафт казался ирреальным. Мои сопровождающие пребывали в растерянности, разрываясь между своим воинским долгом перед командиром и своим новым духовным долгом по отношению ко мне. Капитан и трое воинов препроводили меня в башню. Об этом я мало что помню. Со всех сторон меня окружала великая красота, но мне стоило невероятных усилий удержаться на ногах, и я не могла наслаждаться ее созерцанием. Думаю, я впала в тупой сон-транс и очнулась, только услышав раздраженный насмешливый голос, вонзившийся в их благоговейное и мое сонное молчание, словно нож.

– Так, значит, это богиня, да? Это пугало с поля какого то хуторянина? Ты что, Сронн, ума лишился?

Ко мне вернулась способность видеть, и мои глаза невольно сосредоточились на говорившем человеке. Из моего мозга в позвоночник стремительно разлился электрический страх. Казалось, я знала его, отлично знала.

– Вазкор, военачальник, Истинное слово гласило о пришествии богини, – осмелился сказать капитан, склонив голову перед человеком, который был его господином, уступающим в старшинстве только Владыке Эзланна.

– Знаю. Уастис. Неужели эта женщина – я называю ее женщиной только за неимением достаточно мерзкого определения, которое могло бы подойти к ее внешности, – кажется тебе воплотившимся духом Древних?

– Она убивала, Вазкор, военачальник. Я докладывал.

– Да, ты в самом деле докладывал.

Мой взгляд прояснился, и я разглядела его. Высокая, крупнокостная, элегантная фигура, энергично, по-звериному и уверенно носившая его темную мужественность. Его лицо тоже скрывала маска, золотая маска в виде головы волка с красными стеклами в узких глазницах. Серебристые волосы волчьей гривы скудно висели поверх его собственных, доходивших почти до талии, жгучих иссиня-черных волос – шевелюры темнокожего народа. И кожа у него на кистях тоже казалась оливково-серой бронзой, однако форма их была совершенно иной. На тонких, крепких, как железо, пальцах пылали три черных кольца. Он носил длинную черную бархатную тунику, доходящую до середины лодыжек, но с разрезом на бедрах с боков, напоминающую мне юбки разбойников. Черные штаны из прекрасной переливающейся ткани и сапоги из пурпурной кожи с бессчетными мигающими золотыми пряжками. На шее у него висела цепь – одиннадцать гладких колец выдолбленного зеленого нефрита, соединенных золотыми звеньями.

Сначала волкоголовый стоял совершенно неподвижно. Затем он положил руку на плечо капитана, легко и смертоносно.

– Сронн, тебе известно, как нам необходимо организовать принудительный набор рекрутов для самой последней кампании Джавховора. Может, ты подвел меня и используешь эту жалкую телку в качестве оправдания?

Дурнота от применения Силы быстро таяла.

– Все обстоит именно так, как он тебе говорит, – сказала я.

Золотая волчья голова дернулась в мою сторону. В этом жесте было столько неприкрытого возмущения, что я чуть не посмеялась над ним.

– Помолчи, сука пустыни. Ты здесь никто.

Я узнала его презрение – презрение Высшего к всего лишь человеку. Но уязвимым-то был как раз он. В глаза мне вонзились два копья боли. Нефритовая цепь сорвалась с его шеи, потрескалась и упала мелкими кусками на мраморный пол. Солдаты тут же рухнули на колени. Но он оказался не столь быстрым. Он очень медленно направился ко мне, и голос его был тихим и сухим.

– Ты, видно, не знаешь меня, иначе не пыталась бы пробовать на мне свои колдовские фокусы.

Я не боялась. Я чувствовала, что состязание с ним будет нетрудным, надежно защищенная броней своей новоприобретенной гордыни.

В футе от меня он остановился. Его сильные руки быстро поднялись к волчьей маске. Значит, они тоже верили в силу неприкрытых глаз. А затем маска исчезла, и я увидела его лицо.

– Дарак, – прошептала я.

Ноги у меня тут же подкосились, словно мое тело перерубили пополам.

Как это ни нелепо, я, перед которой пали на колени солдаты, теперь сама невольно опустилась на колени перед этим человеком, которого намеревалась заставить умолкнуть навеки. Но я не могла его тронуть; он, как и я, уже умер и тоже возродился. Я видела, как стража градоначальника выносила его из пиршественного зала, видела его тело, вздернутым на виселицу, раскачивающимся и безжизненным. И все же здесь стоял Дарак, оспаривая веру других в мою божественность, но Дарак чуть старше, нарисованный поизящней, принц, вылупившийся из куколки разбойника. Однако теперь, стоя перед ним на коленях, я увидела, что это не совсем Дарак. И на лице у него не отражалось никаких признаков узнавания, завороженности, страха, презрения, любви или ненависти.

И внезапно мое чувство Силы покинуло меня. Я заплакала. Пораженные, ужаснувшиеся солдаты подняли головы. Тот, кого называли Вазкором и который был Дараком, в отвращении отвернулся от меня.

– Неужели ты не способен устроить ничего лучшего, Сронн?

Я нагнулась лицом к коленям, равнодушная ко всему, в бесконечном и глубочайшем горе. Я больше не знала, что должна делать. Моя рука нашла кусок разбитого нефрита, и я прижала его к себе.

Я слышала выкрикнутый приказ и смутно сознавала, как вбежали другие люди и схватили солдат, с которыми приехала я. Потом тишина.

Я почувствовала наконец, что он садится в одно из больших кресел из черного дерева. Я не могла понять, почему он еще не распорядился увести меня; ведь он же не верил в мое бессмертие. Наверное, он припас для меня какое-то более жестокое и более изысканное развлечение.

Наконец он произнес:

– Их придется убить, приведших тебя солдат. Жалко. Нам нужен для войны каждый, кого мы сумеем заполучить. Однако кто же может сказать, что произойдет в стычке с нецивилизованными шлевакинами из-за Алутмиса. Лачуги хуторян, естественно, будут сожжены. Не останется никаких следов твоего приезда. А теперь, Уастис, встань. Этот зал спроектирован, чтобы радовать глаз, а твоя теперешняя поза, на мой взгляд, портит его.

Казалось, у меня не было выбора. Я медленно поднялась и стояла, но не могла посмотреть на него.

– Я напоминаю тебе какого-то человека, не так ли? – спросил он меня.

– Ты должна забыть об этом, Уастис Перевоплотившаяся. Мы с тобой не той породы. Нам расти под землей, а потом от сна к жизни. Чтобы властвовать. Таково наследие детей Сгинувших. Подойди сюда.

Снова, казалось, у меня не было выбора. Я подошла к нему. Он извлек из-под полы длинной туники кинжал с прекрасным лезвием. И провел им по тыльной стороне правой руки. Потекла струйка крови, а потом застыла, словно красный самоцвет на мгновенно затянувшейся коже. Еще секунда, и слабый шрам исчез, растворился.

– Совсем не трудно, Уастис, – сказал он мне, – узнать сестру.

Жизнь, бесконечно кружа, замыкаясь на себя, словно темная птица, беспощадно несла меня обратно к моей сущности.

Казалось бы, мне следовало испытывать радость, отыскав в мире людей этого «брата». Но я не испытывала радости. Я не испытывала вообще никаких чувств, кроме невыносимой печали и растерянности. То, что я вновь нашла Дарака, казалось наименее странным из всего. Я не могла определить, пугало это меня или радовало. Каждый раз, когда я вспоминала, как он, Вазкор, военачальник Эзланна, Темного Города, стянул с лица золотую волчью маску, я могла только плакать, как не плакала при смерти Дарака.

Я была больна, когда приехала в Эзланн, и полубезумна. Сопровождавшие меня слишком благоговели передо мной, чтобы заметить это. Но он увидел и отослал меня в покои, которые в то время для меня ничего не значили, всего лишь черное спокойное место, где можно поплакать. Наверное, дней десять. Помню, появлялась женщина, похожая на черную моль. Она носила черную одежду и черную шелковую маску, не похожую на шайрин. У рта не было никакого отверстия. Помнится, я никак не могла взять в толк, как же она ест, а поскольку она была человеком, я думала, что она умрет с голоду. Это стало помешательством. Мне снилось ее истощенное тело, руки, хватающие еду, с плачем подносящие ее к закрытому рту, слабо и без надежды. Позже я узнала обычаи Великих Городов юга.

Началась сумеречная эра. Я вставала и гуляла по нескольким овальным комнатам. Я не знала наверняка, сколько именно там комнат, иногда три, иногда – семь. А иногда они казались бесконечными и бесчисленными. Я мылась каждый день помногу раз в бассейне из черного мрамора, похожем на сонную гробницу, и это доставляло мне странное удовольствие. Я часто выглядывала из двух длинных окон, которыми была снабжена каждая комната. И не могла понять, что вижу, – бледное свечение, мягкие белые туманы, тусклые позолоченные колонны, очень тонкие и высокие, из зеленой листвы в комнаты лился постоянный и неизменный голубовато-зеленый свет. Никаких закатов и рассветов. Не было вообще никакого времени.

Лишь очень и очень не скоро я начала видеть свои апартаменты такими, какими они были.

Всего четыре комнаты, все овальные, и каждая схожа с предыдущей и последующей. Их выстроили цепочкой вокруг внутреннего пространства, куда и выходили высокие окна, и можно было выходить из первой комнаты во вторую, из второй – в третью, из третьей – в четвертую, а из четвертой – обратно в первую. Каждую комнату украшали занавеси и поделки из дорогостоящих черных материалов. Предметы из гладкого черного оникса как будто ждали, чтобы их погладили, – резные звери и лебеди. Черная и темно-серебряная мозаика на полу, черные газовые драпировки. На столах из черного дерева неожиданно белое свечение огромных алебастровых светильников, которые женщина каждый вечер зажигала от золотых вощеных фитилей. А за окнами у меня – окаменевший сад из резного зеленого нефрита, светящийся и затуманивающийся из таинственных источников. Как эти комнаты вентилировались, не знаю. Никакого доступа к открытому воздуху не было, кроме единственной двери, через которую входила женщина. Я изучила дверь и обнаружила, что она заперта. По ее поверхности шли две маленькие бороздки; я коснулась их, но не добилась никакого эффекта. Я была заперта, словно редкое насекомое, в прекрасной тюрьме и оставлена там для наблюдения, а впоследствии, наверное, и бесстрастного препарирования по воле моего хранителя.

Во мне росло новое помешательство – что есть какие то скрытые средства для слежки за мной. Я спросила у женщины, но она не отвечала. В досаде и гневе я ударила ее по лицу. Могла бы с таким же успехом ударить куклу.

Спустя день после этого – я говорю день, подразумевая одну из тех неизвестных единиц времени, что следовали за сном, – она принесла мне нижнее белье, длинное платье из черного шелка с талией в обтяжку и рукавами, поясок из золотых звеньев, сплошь в виде трилистников, и золотую маску с мордой кошки. Она положила их на постель и сразу же покинула меня. Когда она ушла, я изучила эти вещи и больше всего маску. Она была прекрасной. Оправу больших глазниц составляли полупрозрачные зеленые камни, и никакие стекла по прятали за ними человеческие глаза. На заостренных ушках висели покачивающиеся серьги из золотых капель и дисков, с кусочком изумруда, горящим в центре. С макушки маски свисали длинные хвостики жестких золотых нитей, заплетенных наподобие волос.

В апартаментах не было зеркал, что порадовало меня, меня, которая не смела посмотреться даже в гладь озера. Теперь, почти Загипнотизированная этими странными одеждами, я тосковала по возможности увидеть себя одетой подобным образом. И все же я не оделась. Я стояла нагая, какой была с тех пор, как очнулась здесь, боясь обуревающей меня одержимости.

Подойдя к двери, я в тысячный раз попыталась открыть ее. Она не поддалась.

И пошла в бассейн.

Я долго лежала в надушенной воде, потом, наконец, поднялась и обнаружила, что женщина вернулась. Она вытерла меня, а потом подала черное шелковое платье. Мне казалось вполне естественным, что следует надеть его, а также и золотой пояс. Потом она протянула мне маску. Я взяла ее, и женщина сразу же закрыла ладонями глаза и отвернулась.

Я сорвала с лица ненавистный шайрин и надела маску кошки.

Невероятно! Она была такой тонкой и изящной ковки, что покоилась у меня на лице легче, чем тень. Золотые косички упали мне на волосы. В меня влилась новая Сила Я сразу почувствовала себя так же, как на насыпной дороге, когда осведомилась у воинов Вазкора: «Вы что, опять меня убьете?»Я схватила женщину за плечо с такой силой, что та вскрикнула от боли.

– Проведи меня через дверь.

Она каким-то образом вывернулась и убежала от меня, но я настигла ее у двери, когда она открыла ее сильным прикосновением мизинцев к двум замеченным мной ранее бороздкам. Дверь распахнулась. Я схватила ее за руку и прошла через боковой проем, волоча ее за собой как пленницу.

Глава 3

За дверью – темный коридор, переливающийся, словно стекло, освещенный настенными шарами-светильниками.

Я подталкивала ее, держа за край рукава. В конце коридора – единственная арка, закрытая занавесом ювелирной работы. Мы прошли через нее в еще одну черно комнату, на этот раз очень и очень большую, гулкую и вызывающую своими размерами странный холодок. К потолку устремлялись огромные базальтовые колонны. Тут было предельно темно, только одна крошечная пылающая точка скрывалась где-то впереди среди колонн.

Внезапно меня схватили за руку и оторвали от женщины. Тень скользнула ко мне и повернула меня к себе, покуда женщина стремительно улетала от меня, быстрая, как моль, на которую она походила.

– Итак, ты теперь готова, – констатировал Вазкор.

Его голос, голос Дарака, стал для меня чужим за то время, что я не общалась с ним. Я не видела его лица, однако чувствовала на своей руке давление его пальцев. – Идем со мной, – предложил он.

Я не могла вынести прикосновения его знакомой-незнакомой руки. И высвободила свою.

– Где находится это место? И что это такое?

– Идем со мной и увидишь.

Он пошел прочь, ожидая, что я последую за ним, но это было трудно сделать во тьме. До встречи с ним я чувствовала себя довольно уверенно. Теперь я не была столь уверена. Во мне пробудился неистовый страх, что его сущность поглотит мою; я знала этот ужас, я уже испытала с Дараком, но не столь сильно осознанный.

Мы стояли в проходе, полого поднимающемся вверх. Тусклый свет просачивался на наши маски волка и кошки с конца прохода. Там стояла высокая занавешенная фигура – золотая статуя, слабо сверкающая из-под покрова. Перед ней плита алтаря, на котором высилась большая базальтовая чаша а в чаше – мерцающий, постоянно меняющийся свет.

Свет, так хорошо мне знакомый.

Здесь был Карраказ. Так близко. Однако я не слышала голоса и не испытывала никаких чувств. – Значит, здесь, – прошептала я.

– Древний алтарь, – закончил он. – Благодаря мне пламя у них продолжает гореть, как горит оно во всех великих храмах Городов. Он приблизился к алтарю. Я последовала за ним. И уставилась на скручивающееся фосфоресцирующее пламя. Неужели он не ощущал Зла рядом с собой?

– Посмотри, – сказал он.

Я оторвала глаза от пламени, посмотрела на статую и увидела металлическую женщину в черном платье и в золотой маске кошки.

– Ты ничего не понимаешь, – сказал он. Мне подумалось, что я услышала в его голосе легкое презрительное удовольствие. – Я должен обучить тебя и объяснить тебе все насчет тебя самой, богиня.

И он посвятил меня – в их обычаи, верования, темные мечтания и свои собственные амбиции, которые должны были стать и моими. Он объяснил мне, что использует меня в качестве орудия своей власти – как топор для очистки дороги. Однако он заметил также, что страшился меня и моего неожиданного появления, сам того не желая; страшился, что я в конечном итоге буду больше, чем он. И еще научил меня бояться его.

Город Эзланн был древним, как и все Города за Водой, – они называли ее луисом в честь алутмиса, голубого камня, добываемого за тысячи лет до их рождения. Добыча камня, строительство Городов велись во времена Великих. А теперь люди, которые не признались бы в своей принадлежности к роду человеческому, жили тут, словно вторгшиеся в заброшенные дома крысы. Я не знала, как они завладели этими жилищами, и ни в каких анналах этого не сообщалось – только их легенда. Легенда гласила, что они носили в себе семя Великих – смешанная порода: полубог-получеловек. Они отстроили города точно такими, какими те были в прежние времена. Они научились пользоваться механизмами Городов (хотя так толком и не поняв принцип их действия, догадалась я). И ныне они говорили на искаженной Старинной речи, театрально воспроизводили придворный этикет вымерших, опасно баловались ментальными упражнениями и искусством магии, которыми в совершенстве владели Сгинувшие, и прилагали до смешного огромные усилия для того, чтобы скрыть друг от друга свою человеческую природу.

Древние часто носили маски, поэтому теперь маски носили все; однако прижилась иерархия, низменная по происхождению, ибо в Городах Сгинувших все были равны в своем великолепии. Здесь же нижестоящие носили маски из шелка или атласа, чиновники и военные носили маски из кованой бронзы. Более высокопоставленным доставались серебряные маски, и наконец шли золотые маски элиты – командиров, князей и принцесс. В Этих масках были глазницы, обычно скрытые цветным стеклом, отверстия в ноздрях, но не было отверстий для рта. Все знали, что у Великих было немного телесных потребностей, и еда теперь превратилась в тайный процесс, никогда не производившийся и не упоминающийся прилюдно. Ведь нужда в пище предполагала позорный ряд последующего мочеиспускания и испражнения. А Сгинувшие обходились без подобных ритуалов для поддержания жизни. Однако доведенное Сгинувшими до совершенства искусство секса усердно культивировалось. Силой обладали немногие; обыкновенные люди, они вынуждены были всю жизнь трудиться, чтобы хотя бы подступиться к истокам понимания. Их маги были старыми, иссохшими и по большей части дураками. Вазкор, обладавший Силой, как ему полагалось по праву происхождения, скрывал ее, дабы не вызывать зависти. Он не желал объяснять мне, как он оказался среди них, но зная странные и все же неизбежные пути, которыми пришлось идти мне самой для достижения превосходства в человеческом обществе, я испытывала не удивление перед тем, что он делал, а только любопытство.

За пределами городов юга прозябали хутора и деревни темнокожего народа. Положение этих людей осталось таким же, каким было раньше. Рабы, люди-рабочие, которым дозволялось жить своей отвратительной, безнадежной жизнью по милости военщины Городов. Они обрабатывали скудную землю и отсылали на городские склады подать в семь восьмых своего урожая; их без всякого предупреждения отправляли в солдаты или строители. По законам, введенным их хозяевами, им не разрешалось иметь никаких украшений, даже цветного лоскутка в одежде, за исключением вождей, которые должны были носить в знак своего звания ожерелье из камней. Равным образом им не дозволялось устраивать религиозные или светские церемонии, кроме тех, что связаны со смертью. Эти последние разрешили, вероятно, потому, что запрет вызвал бы страшное негодование, ибо разгневанные духи представлялись им значительно более грозной силой, чем солдаты. Казалось странным, что народ согласился терпеть такое порабощение – вечное, без всякого вознаграждения или послаблений. Однако городская легенда утверждала, что темнокожие были детьми древней расы рабов, тех, кто страдал еще под ярмом Сгинувших. Они рождены для страдания, утверждали Города, и, наверное, заставили их поверить в это.

Книги Городов поведали мне также о войне. Раньше я знала мало, и все же слухи о ней доходили до противоположной стороны Гор. «Караван» Дарака отправился в Анкурум, потому что Города через посредников покупали там военное снаряжение, равно как и в других городках вдоль Кольца – и теперь я поняла, почему. Дело не только в том, что немногие соглашались опозорить себя кузнечным ремеслом, но и в том, что ныне эта мертвая земля мало что могла дать. Интенсивная обработка истощила запасы ее недр. Древняя раса безжалостно требовала от нее полной отдачи, и земля отдала практически все.

Прочла я о войне немало, но поняла далеко не все. Существовало, по-видимому, три коалиции, три группы Городов. Эзланн и еще пять здешних городов входили в коалицию, называемую Белой пустыней; шесть других, расположенных дальше к югу – в коалицию Пурпурной долины, а еще десять городов – далеких, таинственных – в коалицию Края моря. Каждая группа теоретически находилась в состоянии войны с другими двумя; Эзланн и его союзники – с Пурпурной долиной и Краем моря, Край моря и Пурпурная долина – друг с другом и так далее. Внешне война велась с целью захвата дополнительных территорий, и все же… Она казалась игрой, игрой, похожей на ту, которой меня научил Вазкор. Та игра представляла собой сложное и изощренно-злобное противоборство воль, которое проводилось на доске в красно-черную клетку фигурами из слоновой кости и прозрачного кварца. Называлась она «Замки», и играть в нее можно было только вооружившись хладнокровной ненавистью. Битвы в войне Городов случались редко и устраивались на ничейной земле, на территории, которую они называли Театром военных действий. Сражения велись и впрямь как в театре – соблюдение военного этикета было более важным, чем победа. Кроме того, уже пять с лишним лет вообще не бывало никаких сражений. Я и не понимала этого и все же, кажется, понимала. Воевали ли между собой представители Древней расы по-настоящему или притворно, чтобы сдобрить перцем скуку на вершине достигнутого ими полного могущества? При этой мысли во мне не шевельнулось никаких воспоминаний. Фактически все мои воспоминания, проснувшиеся под горой вместе со мной, таяли с каждым днем. Я теперь едва могла вспомнить огненные залы, статуи, озеро с лебедями и бесконечные мраморные лестницы, помнила только, что я вспомнила их…

Узнала я все с большими подробностями, ибо, подобно всем неуверенным в себе людям, горожане очень скрупулезно записывали каждый нюанс и мелкое правило их бытия.

Я поняла, какое презрение испытывал к ним Вазкор. Когда он говорил о них, на лице его возникало особенное выражение – сдерживаемое и все же едкое отвращение, омерзение, ничуть не менее жгучее от того, что он никак по-настоящему не выражал его.

И последняя легенда – вера, которая поддерживала их и все же одновременно, должно быть, служила также источником постоянного страха – что некоторые Сгинувшие лежат где-то, спящие и все же живые, и в один прекрасный день проснутся. Они называли это «перевоплощением», хотя на самом деле оно не было таковым, так как они должны были вернуться в собственные тела. Тем не менее, пробудятся они новыми, собственные тела будут для них чуждыми – особого рода перевоплощение. Именно для этих богов и поддерживали огонь в каменных чашах, пламя Зла, бывшее для Городов лишь сигнальным костром. У каждого Города имелось собственное божество. Здесь, в Эзланне, оно носило имя Уастис.

Закончив, наконец, читать изукрашенные книги, я молча сидела у большого окна башенного дворца. Я ничего не видела сквозь радужный хрусталь с мерцающим на его цветах пламенем светильника; лунный свет снаружи превращал оконные стекла в тюрьму.

Три дня я почти ничего не делала, кроме как читала и впитывала ощущения этого места. Даже мой отдых – прогулки по необыкновенным садам, игра в «Замки» – был частью моего обучения. И вот внезапно и в первый раз я осознала, что эти невероятные вещи реальны и истинны. Даже ожидаемая богиня, и та явилась.

Вазкор стоял по другую сторону длинной комнаты, темный и неподвижный на фоне пустого овала очага, где все еще подергивало языками слабое бледное пламя.

– Итак, ты теперь немного понимаешь, – сказал он мне.

– Немного. Но чего хочешь ты, Вазкор?

Он пожал плечами.

– Нельзя ограничивать мыслящий мозг, богиня. Откуда я знаю? Мне известно лишь то, чего я хочу в настоящее время, и ты поможешь мне добиться этого. Когда у меня будет то, чего я хочу сейчас я захочу другие вещи, о которых в данную минуту не имею ни малейшего представления.

– В данную минуту твоя цель – место Джавховора Эзланна?

– Эзланна, а потом и его собратьев на юге.

– И тогда война Джавховора будет твоей. Как же вписывается в твои планы эта война?

– Когда я заполучу Эзланн и его пять союзников, я начну боевые действия против Пурпурной долины и Края моря. Ты уже, несомненно, поняла, что наш милитаризм ничего не значит в смысле завоевания. Когда я, наконец, полностью выйду на сцену Театра, там многое изменится.

– А я, – заключила я, – символ твоего права на власть.

Челюсть его слегка передернуло. Эта прямая ссылка на мою собственную Силу вызвала у него беспокойство.

– Это к твоей же выгоде, – сказал он.

– Да.

Я поднялась и подошла к очагу. Но не остановилась поблизости от него.

Я боялась близости и возникшего у меня ощущения интимности и тоски, потому что он был Дараком, не мертвым.

– Наверняка ведь, – заметила я, – когда ты заполучишь все, что хочешь в данную минуту, я стану для тебя помехой. Я ведь помню твоих солдат, умерших только потому, что видели Уастис и не должны были проболтаться.

– Я знаю, что тебя нельзя убить, – он взглянул на меня своими узкими глазами, очень холодными и пустыми.

– Смерть заживо может быть не менее действенной. Какая-нибудь подземная камера без доступа воздуха, где я всегда буду настолько близка к смерти, насколько это вообще возможно.

Он улыбнулся.

– Ты забываешь, богиня. Мы с тобой брат и сестра. Ты и я. Когда все это закончится, у нас будет еще один долг перед нашими предками, кроме долга Власти. Как еще может вернуться и распространиться Сила, иначе чем через новую жизнь? Мы будем вместе делать детей, и наша раса возродится.

Я уставилась на него во все глаза. Он казался лишенным эмоций и все же очень уверенным. Если б какой-то человек заговорил так со мной прежде, в момент торжества моей собственной гордыни, я могла бы свободно убить его, но я не смела выступить со своей едва оперившейся Силой против зрелых возможностей Вазкора.

– Я – это я, – заявила я ему, – СО ЭНОРР СО. Может, я и женщина, но отнюдь не вместилище твоей гордости.

Он снова улыбнулся, не очень широко. Моя индивидуальность была ему безразлична. Ей не было места в его взгляде на вещи. Мной внезапно овладел страх, знакомый ужас попасть снова в оковы чужой воли, лишиться всякой личности, кроме той, какую навязывала она, существовать только для нее, умереть вместе с нею, как, я считала, должно было произойти со мной при кончине Дарака, не вполне осознавая это.

Я повернулась и вышла из комнаты, и он не пытался остановить меня.

Мне было нелегко найти черный холодный зал статуи. Он повторял в миниатюре Великий храм города Эзланна. я узнала, что у всех высокопоставленных чиновников и князей имелись собственные копии.

Войдя, я замялась, не совсем отчетливо понимая, зачем пришла. Пошла в темноту и вскоре очень хорошо разглядела колонны, витиеватые металлоконструкции, зачехленную великаншу из золота.

Перед ней на алтаре в каменной чаше колыхалось пламя.

Идя вперед, я ожидала ощущения страха, но страх не приходил. Неужели за долгие годы бездействия сила Карраказа иссякла в пламени? Едва я подумала об этом, как в затылочной части моего мозга возникло слабое движение, слабый шепот:

– Я здесь.

И все же я не испытала ужаса. Я приблизилась к каменной чаше и заглянула в нее на свет. Да, я чувствовала Карраказа, но Карраказа совершенно изменившегося, я чувствовала не страшную Силу, исходящую от чаши, а только трепет присутствия. Похоже, я стала более сильной. Это существо никак не могло тягаться со мной.

– Карраказ, – произнесла я вслух.

Пламя съежилось и скрутилось.

Я вдруг стала счастлива и перестала бояться. Я была непобедима. Если меня не могло привести в трепет это чудище, то чем же был он, Вазкор, Брат-Который-Страшился-Меня? Мои руки невольно поднялись к кошачьей маске, но остановились. Я еще не разбила проклятия; мое лицо по-прежнему оставалось безобразным, и пока я не найду Нефрит… И вдруг я поняла, что моя новая сила была столь же мощна, как Нефрит, что я не нуждаюсь в Нефрите, что я могу нанести поражение всему, что меня беспокоит, одной лишь своей волей. Я знала. Ликование! В первый раз ощущение бытия, а не существования!

Странно, но когда мы считаем, будто все понимаем, мы не понимаем ничего. Странно, когда мы считаем, будто ничего не понимаем, мы начинаем наконец понимать.

Глава 4

Он явился ко мне утром, после моей единственной в день трапезы, которая состояла не из пищи, а из напитка, по вкусу очень похожего на вино. Оно содержало все питательные вещества, какие требовались моему телу, и было первым вполне перевариваемым продуктом из всего, что мне доводилось потреблять. Никаких мучительных болей в животе, которые до сих пор следовали за каждой легкой закуской.

Вазкор посмотрел на меня сквозь красное стекло глаз волчьей маски и сказал:

– Завтра Праздник Золотого Глаза. Весь Город заполнит Храм Уастис.

Вот в этот-то день и проснется их богиня. Надеюсь, ты понимаешь.

– Ты лично позаботишься о том, чтобы я поняла, – сказала я.

Он подошел к столу из черного дерева, взял тонкий серебряный кубок за полированную ножку и повертел его.

– Я еще не видел твоего лица, – сказал он.

– Да, – согласилась я, – и тебе нет надобности его видеть.

– Есть, – сказал он.

Он снял волчью маску, положил ее на стол и стоял, глядя на меня, ожидая.

Я вспомнила Дарака, который дважды стягивал с меня шайрин и оставлял меня опаленной и нагой. Однако теперь я не испытывала страха. Да, пусть увидит, что сделал со мной Карраказ, и убоится этого. Я сняла с себя маску и свободно держала ее в руке. Глядя на него не отводя глаз, я не расстроилась, а порадовалась, когда глаза у него расширились, а лицо побелело.

– Теперь ты видел, – сказала я. – Запомни его.

Он отвернулся, я тихо рассмеялась и снова прикрылась, смеясь.

Я пробыла в Эзланне семнадцать дней, а видела только сады да башенный дворец, и больше ничего. Окна, каждое само по себе, были зрелищем, самоцветом, произведением искусства; какая же тогда ему нужда показывать что либо, помимо собственной красоты? И вот теперь мне предстояло увидеть Город, войти в него и, наконец, овладеть им.

Праздник Золотого Глаза выпадал каждый год на одно и то же время – на длинный месяц, называемый ими Белая Госпожа, потому что скоро выпадет снег и покроет бесплодные пустыни новым и чистым саваном. Праздник будет длиться три дня, дни развлечений, музыки, наслаждений, поклонения Сгинувшим и их представительнице – Уастис.

В этот день в Эзланне произошло множество событий – так он сказал. Но теперь, когда солнце заходило, все двинулись к Великому храму, и мы должны идти вместе с ними. Вазкор объяснил мне все, что требовалось сделать, и я не ощущала никакого опасения, а только легкое веселье и слабость, которые, чего я еще не поняла, были ложными. Военачальник, каковым являлся он, поедет, сопровождаемый десятком собственных солдат в авангарде, пятью по бокам и двадцатью девами позади и замыкающей кавалькадой из тридцати капитанов. В портике храма он будет ждать прибытия Джавховора и его личной охраны. Солдаты останутся с ним, а девы удалятся в здание. Я, следуя за девами, ускользну от них в коридор, о котором он мне рассказал, и там меня встретит жрец, преданный Вазкору. Все очень просто, мне не помешают. Одевшись, как другие девы, в черные одежды, оставлявшие голыми груди и руки, и закрыв лицо, подобно им, серебряной маской в виде цветка – овал в центре и жесткие лепестки, обрамляющие лицо, и густой парик висящих за маской серебряных волос, – я последовала за Вазкором среди звуков позвякивающей сбруи, марширующих ног, ритмичного песнопения женщин по темным коридорам, в Город.

У каждого Города был свой цвет, а так как Эзланн построен целиком из черного камня, жители взяли обычай использовать черную мебель и носить черную одежду. Мир, называемый Эзланном, казался странным и очень красивым. Солнце почти зашло, и небо залили темно-серые и светло-розовые сумерки, на фоне которых поднимались устремленные ввысь силуэты Города, четкие и острые, как шипы. Впереди горбился, словно спина спящего зверя, высокий холм, а на холме – храм, ряды округлых террас, установленных одна над другой и уменьшающихся по мере подъема до тех пор, пока они не достигали высшей точки в виде открытого купола, где сверкал, словно холодный зеленый глаз, сигнальный огонь.

К храму тянулись бесконечные отдельные процессии, сплошь черные, усеянные мягкими звездами светильников, тонких восковых свечей и факелов. По всем верхним улицам Эзланна темные медлительные толпы, подобно черной искрящейся светильниками воде, текущей в гору, изгибались и рассасывались тонкими струйками к своему источнику.

Пока мы шли, небо пронзили звезды. Я пела вместе с окружавшими меня девами песнопение Уастис, которой «храбрые и прекрасные приходят воздать дань».

Мы достигли храмового холма, и выстроившиеся вдоль улицы толпы поредели и исчезли. Мраморные плиты, а затем громадное здание: когда мы приблизились к нему, портик над его сорока пологими ступеньками походил на здоровенную разинутую пасть какого-то чудовища.

Девы повернули в сторону. Арочный вход поменьше, тусклый свет, шорох одежд. Слева открылся коридор с нарисованными на стенах лотосами и лозами. Я быстро свернула в него. Мимо меня прошли женщины, не замечая меня, одурманенные растительным вином юга, своим песнопением и верой.

Чем дальше я углублялась в коридор, тем темнее там становилось, и вдруг передо мной забрезжил слабый свет. Я подошла поближе, и свет превратился в светильник, который твердо держала полная рука в черной перчатке. Жрец носил черные одежды священнослужителя со стежками из серебра. Каким-то образом по размеру и конфигурации его серебряной маски я сумела определить, что лицо у него толстое, хотя и небольшое для его тела, с узким лбом – голова отнюдь не умного человека.

Он поклонился.

– Богиня.

Гладкий маслянистый голос. Верил ли он в то, что говорил? Я чувствовала, что нет, однако, он убедил себя, что верил, – любопытный парадокс, думать над которым у меня не было времени.

– Отведи меня туда, – велела я.

Он тут же повернулся и двинулся вперед по лабиринту темных коридоров под храмом Уастис.

Статуя в храме – больше, чем гигант, она колосс. Голова ее касается потолочных балок, ногти ее мизинцев размером с человеческий череп. По праздникам ее открывают, и она предстает во всей своей красоте, освещенная свисающими с потолка на цепях горящими светильниками, которые обливают спетом только ее, а не места внизу. До губ она – обнаженное золото, ее лоно, бедра и ноги покрыты золотой тканью юбки, удерживаемой широким золотым поясом, унизанным зелеными камнями нефрита. На шее – золотое ожерелье с гроздьями из нефрита, опускающимися на грудь. Каждый из этих нефритов больше женского тела. Волосы статуи сделаны из сплетенной золотой проволоки и серебряной шерсти, а голова – кошачья.

В маленькой тускло освещенной комнате две жрицы с лицами серебряными цветками душистым желтым кремом покрыли мне шею, плечи, руки и грудь, живот и спину, ступни и кисти. Крем высох и затвердел на моем теле, как новая кожа из полированного золота. Бедра мне они завернули в доходящую до голеней жесткую золотую юбку. На талии застегнули золотой пояс, а на шее – золотое ожерелье, и нефриты холодно позванивали у меня на груди. Они отвернулись, когда я сняла серебряную маску и надела кошачью мордочку, присланную Вазкором. Я гадала, кто изготовил эту маску и не пришлось ли и им тоже умереть как слишком много знавшим. Жрицы расчесали мои длинные волосы и ничего к ним не добавили. Белое родственно серебряному.

А затем они, сами убравшие меня, упали ниц и застонали в явном страхе перед моей божественностью.

Вернулся жрец и провел меня по еще одному коридору к маленькой черной каменной двери. Тайный замок привело в движение одно его прикосновение. Дверь со скрежетом открылась. Я нагнулась, проходя под низкой перемычкой. Дверь закрылась.

Ступенька. Много, много ступенек. Мои босые ноги вызывали слабое шуршащее эхо. Помост и еще одна дверь. За ней – узкий выступ и обрыв в сотни футов высотой до пола храма.

Кто, подняв взгляд, увидел бы крошечное пятнышко на животе богини, как раз над узлом ее юбки? Крошечный овальный шрам у нее на теле был дверью.

Снаружи звук глухого рева и дыхание поклонения. Мне требовалось лишь дождаться единственного призыва, призыва верховного жреца:

– Явись!

Этот призыв раздавался на каждом празднике, он стал всего лишь частью церемонии, но сегодня на ту мольбу ответят. Внезапно кожа у меня заледенела, колени затряслись. Я представила себе, как шагаю с узкого уступа, теряя сознание, падая и вновь приходя в чувство как раз вовремя, чтобы испытать удар о каменные плиты. В животе статуи царила кромешная темнота. Дрожа, я прижалась к металлической стене, боясь в любую секунду услышать призыв. Страшиться незачем. Я не выйду. Да, а потом Вазкор меня накажет – какой-нибудь медленной смертью – постоянной мукой, бесконечной пыткой. И все же я была сильнее его. Карраказ трусливо удрал от меня. Я немного выпрямилась, но мне очень хотелось, чтобы он явился сюда, распахнул дверь и унес меня на руках обратно вниз по лестнице. Быть в безопасности и быть его женщиной – женщиной моего любимого, которого я никак не могла не любить, потому что любила его еще до нашей встречи. Ослабев от этой тоски и от сопровождающего ее гнева на себя, я прислонилась к двери. И раздался призыв. – Явись!

Он звенел и гудел даже здесь, могучий голос в безмолвии верующих за дверью.

Инстинктивно, потому что так было задумано, не размышляя, я нажала на металл – сперва налево, затем направо – и древняя пружина откликнулась. Дверь медленно поднялась, и передо мной, зияя, открылся храм, черный, сверкающий миллионом маленьких огней, похожих на глаза алчущих животных.

Я вышла на уступ, не столь уж узкий, каким он казался среди окружающего богиню пылания светильников. Один огромный порывистый вздох потрясения поднялся, словно морская волна. Я не видела их лиц, только знала, что все лица подняты. Дверь за мной снова опустилась; назад пути не было. И все же сейчас все казалось мне нереальным.

Через некоторое время до меня донесся голос главного жреца. Я его не разглядела, однако голос дрожал, и он явно не совсем владел им.

– Кто это, что дерзает отвечать на нашу молитву, на которую может ответить только богиня?

– Я и есть богиня, – отозвалась я. Ясные слова упали в толпу, словно стеклянные бусы в бассейн. – Я Уастис Перевоплотившаяся. Я Истинногрядущая, Восставшая, Та, кого вы ждали.

Внизу храм, казалось, закачался, словно большой корабль в море. Мой взгляд притягивала к себе маленькая белая крапинка, пламя в чаше алтаря. Онемелой правой подошвой я искала в уступе бороздки и наконец нашла их. Пальцы моей ноги, слегка надавив, напрягли сухожилия стопы. Раздалось слабое хриплое гудение древних механизмов, заржавевших от долгого неприменения или применения не по назначению. Уступ лишь чуть дернулся. И начал двигаться, медленно опускаясь к полу.

Крики и восклицания, несколько женщин визжали. Наверное, жрецы знали об этом устройстве, но отнюдь не народ Города. А может, даже жрецы не знали, только Вазкор и его присные. Ощущение походило на левитацию, настолько плавно шел теперь спуск. Большие светильники позади меня померкли. Меня поглотила чернота храма.

Ослепнув, я вглядывалась в собравшихся сквозь глазницы маски. Мне не удавалось разглядеть ни одного лица, только огоньки тонких восковых свечей и темноту. Несмотря на присутствие огромной толпы, я чувствовала себя совершенно одинокой.

А затем ко мне подошел человек. Постепенно стали различимы его черные одежды, золотая маска льва с золотой гривой – главный жрец. В нескольких футах от себя я остановила его.

– Больше ни шагу, – приказала я.

Он казался высоким, уверенным. Жрец заговорил, и я услышала его разгневанный голос.

– Мы должны знать, истинная ли святость перед нами.

– Неужели богиня должна доказывать свою божественность?

Он выпрямился во весь рост и сложил руки на груди – жест наглого вызова.

Я посмотрела на него и узнала его – смертник. И почувствовала жгучее презрение, захлестнувшее мне глаза, точно слезы. Я направила на него палец, и мое презрение пронзило его позолоченным концом тонкого белого луча, который попал ему в грудь, и все его тело на секунду вспыхнуло, озарив храм. Он без звука упал навзничь. Пламя в его чаше, бывшее для меня Карраказом, подпрыгнуло и съежилось.

Храм застонал и забормотал. Я услышала, как они опускались на колени, пресмыкаясь, скребя по полу тяжелыми одеждами и звеня по камню драгоценностями.

Теперь я видела лучше. Различила ряд из тридцати жрецов, распростершихся передо мной на лестнице, шепча молитвы, народ, князей и их женщин, согнувшихся, словно они блевали. На возвышенных местах, на золотых креслах я увидела Высших под пурпурным балдахином Джавховора, всех до одного в позах испуганной покорности.

Неподалеку от конца огромного зала высилось одно лицо в маске, один из присутствующих стоял прямо. Да, но и он тоже покорится, ибо не посмеет показать, что не испытывает ни малейшего страха перед богиней. И вот он опустился на колени, голова его наклонилась. Вазкор воздал мне свою пустую дань.

Глава 5

Новая тюрьма. Храм, как и все другие места, оказался западней. Прошло тридцать дней, и я мало помню их; они могли быть одним долгим днем, настолько каждый из них походил на остальные.

Каждое утро я вставала рано, и являлись женщины омыть и одеть меня.

Они не всегда золотили мне кожу, только каждый четвертый день, когда я должна была стоять в храме. Я носила платье из плиссированного черного льна, с рукавами и талией в обтяжку, с множеством сложных складок на юбке. Большие золотые ожерелья, золотые браслеты, пояса, кольца на пальцах рук и ног оковывали мое тело, словно доспехи или цепи. Только золотая кошачья маска по-прежнему доставляла мне удовольствие, так как казалась мне моим лицом больше, чем мое собственное.

В своей базальтовой клетке я усаживалась в кресло с высокой спинкой; ко мне являлись мужчины и женщины и падали ниц. Одежда на них была очень богатая, их драгоценности стучали о мрамор. Доступ к богине получали только золотые и серебряные. Здесь я снова была в деревенском храме или среди разбойничьих шатров. Они молили меня о выздоровлении, о любви, о власти, как светской, так и духовной. Недомогания я снимала прикосновением, но духовной власти над сородичами я им не давала. Это право принадлежало мне, а не им. В ответ на мольбы о почете и постах я отсылала их к Джавховору. В те дни, когда я стояла в храме, туда приходили и склонялись передо мной тысячи. Женщины визжали и плакали. И все же я была бессильна, я ждала в тени человека, про которого они забыли. В те дни я действовала подобно бездумной машине и стала очень похожей на машину. Казалось, я почти не думала, не чувствовала.

Толстый жрец Опарр, который привел меня к статуе, был моим старшим служителем, и, как я полагала, шпионом Вазкора. Он впускал ко мне визитеров и стоял позади моего кресла, пока те пресмыкались. Он теперь стал моим главным жрецом, заменив убитого мной священнослужителя, но оставался присным Вазкора. Вазкор поднял Опарра из безвестности и ничтожества (уж это-то было очевидно), посадил его, как рядовой сорняк, в саду храма, и поливал, когда мог, помогая его росту. Теперь сорняк сделался деревом-столпом для Вазкора. Я пока не знала, каких других людей он расставил на высоких постах, но догадывалась, что таких было много, сплошь стремящихся к власти и всем приносимым ею благам, очень преданных человеку, который им столько дал, и слишком глупых, чтобы увидеть еще большую выгоду в свержении своего благодетеля. Вазкор умен, и все же со мной он крупно рисковал.

Город пребывал в волнении от моего пробуждения, однако я этого не видела. Другие пять союзных Городов Белой пустыни неистово следили за собственными алтарями.

Мои покои в храме были очень тихими. Окна выходили во внутренние дворы с огромными безлиственными деревьями. На тридцатый день моего явления и заточения выпал снег и превратил черные камни в белые. Это была первая увиденная мной зима – я не помнила холодного времени из своего сгинувшего детства. Этот снег похуже, чем в горах. Он шел беззвучно, и теперь пустыня и в самом деле станет белой.

Толстый Опарр доложил, стоя передо мной:

– Джавховор просит богиню уделить ему немного своего священного присутствия.

– Где Вазкор? – сразу же спросила я.

– Вазкор, военачальник, естественно, будет сопровождать своего владыку Джавховора.

– Когда?

– Как только голубь Джавховора вернется во дворец.

Вазкора я все это время не видела. И не знала, чего он желал от меня, что сделать или сказать его повелителю, этому человеку, которого он собирался заменить. Я отдала Опарру одно из своих золотых колец, чтобы он надел его на лапку почтового голубя, приняв в обмен золотое кольцо Джавховора с ониксом и вырезанным гребешком феникса.

Ждать пришлось недолго. Полагаю, они пришли, пробираясь через сугробы, но путь-то им расчистили. Не знаю, чего я ожидала, скорее всего, что увижу нового Распара из Анкурума, а может даже еще одного Герета. Джавховор вошел в сопровождении всего трех человек, и одним из них был Вазкор. Джавховор оказался высоким, прямым и стройным. Золотую маску феникса он сразу же снял, надо полагать, из уважения ко мне. Лицо его с тонкими, возможно, чересчур изящными чертами было необыкновенно прекрасным и все же ни в коем случае не женственным, и он был очень молод, не старше шестнадцати лет.

Несмотря на свою молодость, он производил впечатление своей осанкой и двигался спокойно и элегантно. Он отвесил мне глубокий поклон, но не пал ниц, как падали другие. Глаза его на фоне бледной прозрачной кожи выглядели иссиня-черными, а длинные волосы отливали при сиянии светильников золотом, как маска.

– Я твой слуга, богиня, – степенно проговорил он, и я почувствовала в нем искорку вежливого вызова по отношению к той, что столь внезапно явилась ниоткуда.

– Чего желает владыка от Уастис? – спросила я. Это была обычная манера спрашивать тех, кто являлся ко мне.

– Засвидетельствовать свое почтение. Побыть с богиней наедине. Задать ей несколько вопросов, если она разрешит. Мне очень любопытно; надеюсь, богиня не прогневается.

– Любопытство, – заметила я, – как правило, не вызывает гнева богов. Он улыбнулся, вежливый и спокойный. И полуобернувшись, сказал своим трем спутникам:

– Можете идти.

– Владыка, – возразил высокий человек в волчьей маске, – вам не подобает быть без охраны.

– Вазкор, Вазкор, я не боюсь. Богиня оградит меня от всякой беды.

Они покинули его, и Вазкор тоже, а затем и Опарр, через особый ход унесший свою гладкую маслянистость. Мы остались одни, Джавховор Эзланна и я.

У одной из стен стояла единственная скамья. Он перенес ее поближе и уселся. Его стройность ввела мещан в заблуждение, я не сочла его особенно сильным, но скамья-то была мраморной, большой и неподатливой. Он непринужденно сидел, глядя мне в лицо, закрытое маской, чуть снизу вверх, поскольку скамья была ниже моего кресла.

– Могу я спросить, что хочу?

– Спросить можешь, – отозвалась я.

– А ответы – на усмотрение богини? Отлично понимаю. Откуда ты произошла, богиня?

Мне было трудно ориентироваться, Вазкор не прислал мне никакого предупреждения. Я не ожидала столкновения с таким вежливым прощупыванием. – От Древней расы, – ответила я.

– Но Древняя раса исчезла, богиня. Говорят, ты спала, а потом проснулась.

– Да, – подтвердила я, – под далекой горой.

– И явилась в Эзланн. Почему?

– Эзланн – мой город. Он поклонялся мне задолго до моего пробуждения.

– Как же богиня явилась в Эзланн?

– Я явилась сюда, – сказала я. – И этого довольно.

– А как же богиня вошла в храм, узнала о потайной двери и секретном механизме?

– Я вошла, – сказала я, – и узнала. И этого довольно.

– Уже ходит легенда, – сказал он, – что Уастис в облике золотого феникса пролетела сквозь каменную стену своего храма, сожгла себя в пламени сторожевого огня на алтаре и восстала вновь. Говорят, что она жила среди многих народов и была их божеством, что она умерла и вернулась к жизни, что вид ее лица столь ужасен, что превратит в камень любого увидевшего его человека, что тело ее заполнено змеей, а мозг высечен из нефрита.

– Некоторые вещи сокрыты, – сказала я.

– Однажды, – тихо произнес он, не глядя на меня, – кто-то подослал убийцу к моему военачальнику, Вазкору. У него есть враги, богиня, и такие вещи случаются. Я слышал о том, что случилось, – охрана Вазкора вбежала и обнаружила, что убийца несколько раз пронзил ему ножом грудь и горло, однако мертвым был не он, а убийца. Вазкор сломал ему шею в то самое время, как тот убивал его. Охранники полагали, что Вазкор погибнет от таких ран, но он не погиб. Это ты и сама видела. А я знаю про это, – он посмотрел на меня и улыбнулся, – потому что мне тоже приходится держать шпионов, богиня.

Я не знала, что делать. И ничего не сказала. Миг спустя Джавховор поднялся.

– Сила, – проговорил он. – Я знаю, что ты можешь испепелить меня на месте, как того жреца. Но ты не гневливая богиня. Есть и еще одна часть легенды. Ты слышала ее?

Единственное мое оружие заключалось в молчании, и поэтому я ждала.

– Легенда утверждает, что богиня возьмет в мужья Верховного владыку своего Города. Притча о единении религии и государства. Народ Эзланна уже призывает к этому.

Да, он был очень опасен, наверное, еще опасней, чем Вазкор, ибо его оружием была честность. Я гадала, чего б захотел от меня Вазкор в такой ситуации. И чего захотела бы я.

– Ты, – сказала я, – смертный.

– Конечно, – согласился он, – очень даже смертный. Убийце, который всадит нож в сердце мне, будет незачем больше страшиться меня.

– Не знаю, что тебе сказать, – проговорила я. – Мне нужно время, чтобы найти ответ.

Он поклонился и снова улыбнулся, но без всякой теплоты.

– В твоем храме каждодневно молятся о нашем союзе. Такова страсть к точному соответствию.

Он надел маску феникса и повернулся к дверям. Когда он приблизился, те мигом распахнулись стоявшими снаружи слугами, которые наверняка слушали всю беседу, если смогли столь идеально предугадать его выход.

Вскоре вернулся Опарр.

– Ты слышал, о чем говорилось? – спросила я его.

– Я? Но, богиня, ведь я же не присутствовал.

– Естественно, – обронила я, – в этом помещении есть несколько «глазков».

Он молчал, и его руки в перчатках беспокойно дергались в складках балахона.

– Слушай, Опарр, – сказала я. – Ты слуга Вазкора, но я тоже предана ему – уж это-то ты видел. Мы должны действовать совместно, мы трое, иначе замыслы твоего господина ни к чему не приведут. Беседа, которую я только что имела, могла бы пройти лучше, если бы ты заранее предупредил меня о том, что скажет Джавховор. А теперь извести Вазкора и спроси его, что я должна ответить и что я должна делать.

Какой-то миг Опарр стоял молча, а затем низко поклонился, пробормотал: «Богиня», и вышел.

Во мне теплилась надежда, что Вазкор придет самолично, но он не пришел. Это ведь, в конце концов, было бы глупо. Вместо него ко мне в полночь прокрался Опарр, как раз когда женщины готовили мне постель.

– Ну? – спросила я его.

– Да, богиня, – сказал он.

– Да? Что ты имеешь в виду?

– На все, о чем просили, ответ должен быть «ДА».

Я так и догадалась, но это разъярило меня. Как всегда, меня покупали и продавали. Использовав всю силу своей ненависти, я ударила Опарра по голове и шее. Он зашатался и упал. Некоторое время он лежал на полу, стеная от боли и несправедливости.

– Убирайся, пока я тебя не убила, – приказала я, и он убежал.

Женщины в страхе попятились от меня. Ненависть из моих глаз ударила, как копье, по высокой черной вазе, которая мгновенно разбилась вдребезги. – Вон! – крикнула я женщинам, и те с радостью удрали.

Я лежала в прохладной темноте. И думала. «УЙДУ. СЕГОДНЯ НОЧЬЮ Я УБЕГУ В ПУСТЫНЮ».

Я грезила об этом, о коне, летящем подо мной по безлунным просторам.

Но за мной гнался другой конь, черный и более сильный, чем мой. И Вазкор схватил мои поводья и остановил меня, и я поняла, что рада этому. Рада, что не сбежала от него. Так оно и было.

Мой ответ отправился к Джавховору вместе с золотым перстнем с печаткой. В Городе очень обрадовались. Прошло пять дней, дней предполагаемого очищения моего жениха. На шестой женщины принесли мне подвенечное платье – из черного бархата, так густо расшитого золотой нитью, изображавшей феникса, что оно сидело у меня на теле жестко, как латы. Свадьба была странной. В назначенное время я вошла в огромный зал храма, впереди меня шли девушки и рассыпали лепестки тепличных зимних роз, белых, как снег. Я сидела на высоком троне, а Опарр, выглядевший более крупным и впечатляющим в своем церемониальном облачении, возглавлял хоровые песнопения моему величию. Наконец, формальный вопрос – возьму ли я себе в мужья какого-то человека? И формальный ответ: да, им будет, как и подобает, Верховный владыка.

Элегантный, прекрасный мальчик, который должен был стать моим супругом, вышел вперед, безликий, одетый в черно-золотое. Казалось недопустимым вовлекать его в этот обман. Он был одновременно и слишком невинным, и слишком знающим, чтобы втягивать его в такое. Однако он опустился передо мной на колени и произнес ясным холодным голосом все хвалы и обещания, какие полагалось произнести. После чего я подняла его с колен и стояла с ним рука об руку, и с любопытством обнаружила, что он, при всей его стройности, намного массивней меня; ибо он показался мне таким молодым, что я ожидала, будто придется стоять рука об руку с не по годам развитым ребенком. Снова песнопения, а затем мы вместе покинули мою тюрьму тьмы, отправляясь, как мне представлялось, в другую, очередную тюрьму.

Мы ехали по заснеженным, запруженным народом шумным улицам стоя, по-прежнему держась за руки, на большой золотой колеснице, влекомой шестеркой вороных кобыл. Позади и впереди колесницы маршировали гвардейцы, а девы пели и бросали на снег разноцветные лепестки. Стоял лютый холод, а поездка вышла долгой. Иной раз благодаря нашей близости на колеснице я чувствовала дрожь моего спутника, легкий беспомощный спазм, неподвластный даже его самообладанию. Его рука легко лежала в моей, тонкая длиннопалая рука поэта или музыканта.

Мы достигли дворца, еще одной из огромных, многоярусных черных башен Эзланна. Внутри выложенные мозаикой полы, золотые гроздья светильников, теплый сквозняк от горячих труб, проходивших в стенах и под плитками пола. Еще час мы сидели на тронах, пока мимо тянулась бесконечная цепь аристократов, слагавших к нашим ногам бесценные побрякушки.

Было сумрачно, и горели светильники. Мы остались наедине в округлой комнате с двадцатью узкими окнами, выходившими на Эзланн. Джавховор снял маску, которую он, казалось, не любил носить, и впервые заговорил со мной в тот день, если не считать его взываний у моих ног в храме, которые вообще адресовались не мне.

– Ну, значит, с этим закончено, богиня. Наконец-то. Я даю тебе десять женщин – надеюсь, этого хватит; если нет, тебе нужно лишь сказать. Они явятся, как только ты нажмешь вон на тот резной цветок. Принесут любые прохладительные напитки, какие тебе потребуются, приготовят тебе спальню и будут постоянно прислуживать тебе. Дворец твой, можешь гулять в нем, где хочешь. Естественно, ты пожелаешь время от времени присутствовать в храме. Я дам тебе надлежащий эскорт всякий раз, когда понадобится.

Держался он, как всегда, очень вежливо, но голос у него теперь был чересчур холодным.

– А мои супружеские обязанности? – осведомилась я.

– Никаких, – ответил он. – Ты для меня в первую очередь богиня, а лишь потом жена, и я помню об этом. Это для меня большая честь.

– А ты, – сказала я, – мой муж. От меня даже не ожидается, что я окажу честь твоей постели?

– Меньше всего это, – сказал он.

Я почувствовала слабенький укол разочарования, и это удивило меня.

– Значит, ты не станешь требовать, чтобы я спала с тобой, – заключила я, – но, как мне представляется, я могу от тебя этого потребовать.

– Ты можешь требовать от меня лишь до определенного предела, богиня.

Есть некоторые вещи, которые даже ты не в силах потребовать.

Я ожидала, что он смутится, но он не смутился, а лишь не хотел объяснять, что не желает меня, что его тошнит при мысли обо мне, – Той, чье лицо превращает людей в камень, Той, которая убивает одним взглядом. И я принадлежала Вазкору, он фактически так мне и сказал.

– Ты недооцениваешь мои силы, – уведомила его я. – Однако я понимаю твое нежелание. Спокойной тебе ночи, муж мой.

Он поклонился и вышел. Я нажала резной цветок, и вскоре явились женщины и отвели меня в мои новые покои, которые были не эзланнски черными, а бело-зелеными с золотом. Там я положила в металлическую шкатулку его свадебный подарок – большое ожерелье из сплетенного серебра и золота с нефритами в виде львов. Оно тревожило меня, он тревожил меня, но я выбросила все это из головы и уснула.

Глава 6

Нам приходилось во многих процессиях ездить рука об руку, так как это диктовалось традицией. И смотреть, сидя рядом, множество представлений, и он вежливо спрашивал меня, что именно танцорам, или актерам, или жонглерам, или фокусникам показать мне. Одно время я боялась этих представлений, ожидая, что здесь гниль проявится сильней всего, но видела только прекрасное – женщину, превращавшуюся в самоцвет, двух львов-альбиносов, на спинах которых двое юношей-альбиносов сплетали свои тела в самые невероятные узлы. Звучала также и музыка, сложная и мягко вибрирующая, медленная мелодия, терпеливо извлекаемая из округлых животов струнных инструментов и раструбов серебряных рожков. Однако я больше думала о нем, чем о том, что видела. На публике мы сидели достаточно близко, но во дворце жили врозь, не обмениваясь ни словом, за исключением тех формальных слов, какие должны были произносить ради его народа. Я заставала его в огромной библиотеке дворца, заполненной прекрасными книгами с картинками и переплетами из золота с самоцветами, но когда я заходила, он уходил. Сперва я думала, что у него никогда не было женщины, и, возможно, из-за этого-то он и страшился меня, но позже узнала, как всегда можно узнать из сплетен людей общины, что две-три из маленьких прекрасных, похожих на ланей, дворцовых служанок в то или иное время доставляли ему удовольствие.

Раньше я никогда не бывала по-настоящему одинокой, не было ни времени, ни личности, чтобы вызвать такое чувство пустоты. В своих снах я тосковала по Вазкору, по телу и силе Вазкора, страстно желала причинить ему боль, наказать и уничтожить его, мечтала использовать его так, как мужчина использует женщину – унизить его, и наконец стать его рабой. Но проснувшись, я думала о своем муже-Джавховоре, имени которого я не знала. Думала о нем рядом с ним на колеснице, чувствуя легкую внезапную дрожь от холода, пробегавшую иной раз по его телу, – и жаждала согреть его своим, ласкать его волосы и гладкие щеки, и пойти с ним во дворец, и поговорить с ним, и убедить его спеть мне, как он пел со своими девушками с глазами ланей.

И я боялась. Вазкор, подобно черной тени смерти, протягивал руки, чтобы схватить и заменить своего повелителя.

Спустя несколько дней после брака, когда я приехала в храм, чтобы народ мог порасшибать носы об пол передо мной, я отыскала Опарра.

– Передай это письмо Вазкору, – приказала я.

Но так и не дождалась письменного ответа. Наверное, теперь Вазкор еще больше не доверял мне, ибо я написала: «Ты знаешь, что Джавховору известно о твоей Силе? Ты понимаешь, что он догадывается о твоих честолюбивых устремлениях? А он не дурак».

Опарр явился ко мне несколько дней спустя и, когда мы остались одни, тихо передал мне:

– Ответ, богиня, таков: «Некоторые люди, видя перед собой смерть, идут к ней, вместо того, чтобы бежать от нее. От того, кто продолжает идти к смерти, нетрудно избавиться».

Тем вечером я пошла к Джавховору в библиотеку. Он сразу же поднялся, поклонился и повернулся, готовый уйти.

– Мой господин, – в первый раз я обратилась к нему как к равному. Он остановился, с любопытством посмотрев на меня.

– К твоим услугам, богиня, – отозвался он. – Чем могу помочь?

– Ты в опасности, – предупредила я, губы мои казались под маской похолодевшими и одеревеневшими. – Ты, должно быть, понимаешь это… твои шпионы… не знаю, смогу ли я тебе помочь – не думаю, что мне удастся – но ты наверняка можешь помочь себе сам, сейчас, пока еще не слишком поздно.

– Ты хочешь, чтобы я казнил всех своих капитанов? – тут же отпарировал он. – Несколько непрактично.

– Не нападать, а защищаться, – сказала я.

Он пересек библиотеку и посмотрел на меня, слегка улыбаясь.

– Ты не можешь понять, богиня, – сказал он. – Я с трех лет живу с сознанием смерти. Для смертного эти вещи не столь важны, богиня.

Я невольно протянула руку и коснулась его лица. Такая мягкая кожа, такие тонкие косточки… Он отпрянул; затем, поправляя мой непроизвольный жест, на мгновение взял меня за руку, а затем отпустил ее.

– Я пришлю кого-нибудь зажечь светильники, – сказал он, – чтобы ты смогла здесь почитать.

Я могла бы удержать его там, посмотрев ему в глаза и парализовав его волю, но была не в состоянии это сделать.

Словно глупая, влюбленная дурочка, я наблюдала за ним из окон, стояла в дверях комнат, где он сидел, не ведая обо мне.

Я тайком пригласила к себе фокусника, и его трюки помогали заполнить время.

С Вазкором я не разговаривала сорок шесть дней.

И вот настало утро, когда я проснулась с чувством неразумного страха.

Кожа моя покрылась потом, ночная сорочка и маска для сна пропитались им. Долгое время я лежала, пытаясь успокоиться, а потом уселась на постели, чтобы подняться. Бледная комната накренилась, и казалось, что табун белых лошадей нес ее, словно колесницу вокруг и вокруг Скоры – моей постели. Я снова легла, и все тело у меня ныло и дрожало. Тогда я поняла, что заболела, и не могла понять отчего. Мое тело, такое сильное и самоисцеляющееся, что пережило даже смерть, наконец предало меня, поддавшись какой-то лихорадке от холодной погоды. У меня хватило ума нажать резной цветок у постели для вызова женщин, но после этого я мало что помню. Вроде бы собрались лекари, не смевшие прикоснуться ко мне и предписавшие много одеял и жаровни вокруг постели, но это не принесло никакой пользы. Помню, мельком видела Опарра, беспокойного и смущенного, наблюдавшего за мной, полагала я, для гарантии, что я не буду в бреду возводить какую-то клевету на Вазкора. Он был мне решительно ни к чему, и я, наконец, заставила его понять, что не потерплю его присутствия рядом с собой.

Казалось, только много месяцев спустя я начала медленно возвращаться к самой себе. От меня мало что осталось. Кожа сделалась дряблой и изношенной, как у старухи, и мысли путались в голове.

Потом, когда я лежала на подушках, словно высохший труп, женщины запорхали, словно птицы, и исчезли, а рядом со мной стоял мой муж. С его приходом голова моя, казалось, прояснилась. Он положил свою маску у постели и был очень бледен. Мне на мгновение подумалось, что это от заботы обо мне. Но это было глупо.

– Мне очень жаль, что ты больна, – сказал он серьезно и мягко.

– Я не знаю, сколько я проболела, – проговорила я, раздраженная, ибо мне никто этого не сказал.

– Девять-десять дней, – сообщил он. – Я приходил и раньше, но ты меня не узнавала.

По телу у меня внезапно пробежал холодок, и я спросила:

– Горожане знают, что их богиня больна?

– О, да, – тихо произнес он. – Знают.

Я со страхом заключила:

– И теперь они сомневаются, что она богиня, потому что она, как всякая смертная, может заболеть.

– Нет, богиня, ты не права. Они волнуются от страха за тебя. Но никаких сомнений нет и в помине. Опарр днем и ночью возглавляет всеобщие молитвы за тебя. Женщины терзали себе волосы и грудь ради тебя, и каждое утро отправляли на заклание черного быка.

– Какое бессмысленное разбазаривание, – пожалела я.

– Но теперь ты выздоравливаешь, – сказал он.

Я взяла его за руку, и, хотя увидела, что он чуть-чуть отпрянул, руки он не высвободил, и я не отпускала его.

Должно быть, я уснула.

Через некоторое время – золотое пятно от светильника у меня на веках.

Я приоткрыла глаза, и он по-прежнему был тут, около меня. Хоть я еще как следует не проснулась, мною овладело чувство уверенности и неотложности.

– Ты в опасности, – сказала я. – Ты должен исчезнуть. Они убьют тебя.

Мои глаза затуманились, и я не видела выражения его лица.

Он мягко сказал мне:

– Знаю.

– Исчезни сейчас же, исчезни, – прошептала я, слабо толкая его обеими руками.

– Это не имеет значения, – отказался он, – я всю жизнь ждал этой минуты.

Я беспомощно почувствовала, как сон увлекает меня на дно. Я боролась, пытаясь удержать его, но не смогла этого добиться.

Я видела, как в темном коридоре он спокойно шел к пылающей, страшной яркости. Я побежала за ним, призывая его вернуться, зовя его вновь и вновь, но, похоже, не могла докричаться до него, он не оборачивался, он продолжал идти, шагая так спокойно, свободно свесив руки по бокам, к пожирающему свету.

Во дворце царил жуткий шум: рычал и топотал дикий зверь.

Я проснулась и села, выпрямившись, на золотом ложе. Было очень темно, и шум гремел вокруг спальни. Внезапно сквозь окна сверкнула белая, как лед, молния.

Гроза.

Теперь я различила отдельные звуки бушующего ветра, хлещущего дождя-снега, молотящего кулака грома. В комнате никого не было; светильники задуло. Все еще раздраженная из-за болезни, я нажала на резной цветок. Но никто не явился.

Через некоторое время я вновь различила другие звуки, которые слышала во сне и которые гроза заглушала. Крики и вопли, пронзительные крики восторга или ужаса, чего именно, не определишь. Я вновь и вновь безрезультатно нажимала на резной цветок. Наконец я вытащила себя из постели и начала добираться до двойных дверей спальни. Дело это оказалось небыстрым и трудоемким. Я не смела идти по открытому пространству пола, который, казалось, ускользал из-под ног, а пробиралась, держась обеими руками за стены. На темноту обрушилась еще одна пылающая вспышка молнии, а затем сразу же еще одна, но на сей раз золотая, а не белая. Двери распахнулись. В дверях много черных фигур, жрецов и жриц, а впереди всех Опарр. Он поднял руки и громко крикнул своим храмовым голосом:

– Хвала и любовь! Богиня в безопасности! Уастис невредима!

Крик подхватывали вновь и вновь. Жрицы вбежали ко мне в спальню, и Опарр закрыл за ними двери.

Я была сбита с толку и очень слаба. Мне все представлялось каким-то неопределенным и странным, и все прочее поэтому не было более странным – то, что жрицы раздели меня и натерли кремом, делавшим мою кожу золотой, и одели меня для храма, и увешали меня храмовыми драгоценностями, и наконец надели мне на голову кошачью маску поверх моих гладких прямых волос и даже поверх самой спальной маски. Я смутно поняла, что женщины испуганы.

Когда я была готова, одна из них позвала, и двери снова открыли. Опарр шагнул вперед.

– Сойдет, – решил он, а затем мне:

– Народ боялся за тебя, богиня; ты должна показать им, что ты жива и здорова. Мы тебе поможем.

Они не несли меня, но с обеих сторон шли жрецы и держали меня за локти, чтобы я не упала. Что-то в этих людях говорило мне, что они вовсе не жрецы. Они шли широким солдатским шагом.

Через некоторое время Опарр их остановил. Он приблизился и тихо сказал:

– Мы почти пришли, богиня. Ты должна запомнить только одно. Когда военачальник, который тебя спас, опустится перед тобой на колени, ты должна коснуться его плеча и произнести: «Бехеф лекторр». Только эти слова, вот и все, что тебе нужно запомнить. Когда он опустится на колени. Ты понимаешь?

Я кивнула. Я могла запомнить слова, но они не имели тогда для меня большого смысла, эти два слова на Старинной речи.

Впереди появился красный свет. Мы свернули за угол и вошли в длинный зал, выходивший на широкую террасу над Городом. Двери террасы были широкими, и на фоне черного несущегося неба струился алый свет факелов. Внизу столпились тысячи людей, запрудив сады и дорожки, и они кричали, звали и выли в неистовстве гнева и страха единственное имя:

– Уастис! Уастис! Уастис!

Гроза утихла. Выпал град, и плиты террасы сделались очень скользкими. Здесь стояли люди, неподвижные черные фигуры, с серебряными черепами вместо голов. А неподалеку от края террасы стоял в одиночестве человек с золотой волчьей головой. Опарр остановился. Человек с волчьей головой повернулся к нам, а затем опять к народу. Он поднял руки, и грянули крещендо нестройные крики с барабанным боем песнопений. Он медленно отошел от края и двинулся к нам.

– Отпустите ее, – приказал он державшим меня жрецам-солдатам. Он посмотрел на меня, и глаза его за стеклянными щитами были неистовыми, достаточно сильными, чтобы удержать меня на ногах. – Теперь ты должна выйти туда, где тебя смогут увидеть, – сказал он. – Они очень боятся за тебя, и ты должна успокоить их.

Его глаза держали меня крепко; мое тело напряглось, и плиты, казалось, перестали крениться у меня под ногами. Я начала деревянно шагать к краю террасы, а Вазкор на шаг позади меня твердо держал меня, не прикасаясь, двигая как механическую игрушку.

Толпа внизу увидела меня и начала петь и кричать.

Я уставилась на нее безо всяких мыслей в голове, а он подсказал мне сзади:

– Дай им свое благословение, богиня.

И я, не думая, подняла руки и сделала знак толпе, который делала в храме.

Тут толпа стихла, и в этой тишине Вазкор подошел и встал рядом со мной на колени, склонив голову.

Я очень устала и хотела спать, но не забыла. Нагнувшись, я коснулась его плеча и произнесла два слова, которые ничего не значили – по крайней мере, для меня. Не уверена, что там услышали мой голос; он был немногим громче шепота. Полагаю, в расположении террасы заключалась какая-то хитрость, позволявшая шепоту разноситься.

Вазкор поднялся. Его глаза приказали мне повернуться и идти обратно в зал. Я не поняла этого приказа, лишь подчинилась ему.

Я шла впереди него, прочь от шума, прочь от света и служителей. Не осталось никого; даже Опарр пропал. В слабо освещенном коридоре он освободил меня от своего мысленного контроля и взял меня на руки. Двери в мою спальню стояли приоткрытыми. Он распахнул их пинком и пинком же закрыл их, когда мы оказались в спальне. И положил меня на постель аккуратно и точно.

– Все прошло хорошо, – сказал он. – Можешь спать.

Слабая холодная боль.

– Где он? – спросила я Вазкора.

– Кто?

– Джавховор, мой муж. Он был со мной прежде, чем явился Опарр.

– Джавховор удалился, богиня; ему незачем больше тревожить тебя.

На тело мое навалились свинцовые гири, но я должна была еще немного поговорить.

– Вазкор, где он? Он умер?

– Он кончился, богиня, и это очень хорошо для тебя. Ты была больна, и теперь я скажу тебе, отчего ты заболела. Твой муж, боясь твоей Силы, потихоньку отравлял тебя. Нормальная женщина умерла бы, но ты, богиня, будучи той, кем являешься, выздоровеешь и будешь жить.

– Нет, – прошептала я. – Нет, Вазкор, нет.

Но он уже исчез. Двери закрылись.

Вдали еще слабо ревели толпы, беспощадные в своей радости. Снова пошел снег.

Глава 7

Пять дней мне потребовалось для того, чтобы снова стать сильной, и за те дни Вазкор овладел последними бастионами светской власти в Эзланне. Однако, это далось ему совсем без труда, коль скоро богиня произнесла над ним древние слова: «Бехеф Лекторр» – «Вот Избранный».

Я вспомнила, как Вазкор, говоря о рекрутировании хуторян, объяснял его необходимостью пополнить армию для самой последней кампании Джавховора. Но тот вовсе не стремился к войне; набор проводился для Вазкора. Он еще тогда строил планы, словно предчувствуя мое появление. Каждый вечер, несмотря на слабость и неохоту, мне приходилось выходить на террасу, чтобы народ видел меня. Историю исчезнувших из памяти дней я узнала, хотя и по секрету, от лекаря, лечившего меня. Мой муж, Джавховор, пытался убить меня с помощью яда. В ночь грозы Вазкор заподозрил самое худшее, возбудил толпу и явился со своими воинами во дворец. Вызвали Джавховора. Тот отрицал обвинение с полным, как казалось, спокойствием и полуулыбкой, а затем в самом разгаре клеветы какая-то невидимая сила сразила его на глазах у толпы. После этого привели меня, и я избрала нового Владыку Города – естественно, своего спасителя и защитника.

Я ничуть не сомневалась, что убил его Вазкор, – убил, как убивала я, белым ножом ненависти, выскакивающим из мозга. Что стало с телом, я не спрашивала, об этом мог знать только Вазкор, да и смысла в расспросах не было. Что же касается яда, то тут все ошибались. Какой же удачей оказалась моя болезнь для военачальника – но теперь он был Джавховором и избранным богини.

Выздоровев, я ожесточилась в своей злости. Я увидела в Вазкоре того, кем он был на самом деле, – моего врага, и понимала, какая мне грозит опасность. Куда б я ни шла, меня сопровождали его люди, женщины и мужчины. Перед моими дверьми стояла его стража – для защиты и почета, объясняла она. Однажды меня вызвали и отвели в небольшую комнату, где ждали Вазкор, Опарр и разные жрецы. Здесь Опарр зачитал нам слова, которые я помнила по той, другой, церемонии в храме. И когда это закончилось, мы с Вазкором предстали рука об руку на высокой террасе, и народ радостно взревел. Это было формальностью, однако я боялась теперь того, чем может завершиться эта ложь; но новый брак оказался еще более фиктивным, чем последний. Вазкор был занят. Он отправлял послания к пяти Городам союзникам Эзланна через заснеженные пустыни и получал ответы, так что для меня у него времени не находилось.

В течение многих дней я не видела никого, кроме женщин, но затем появился Опарр. С тех пор, как я его ударила, он, приходя ко мне, сжимался от страха. К этому страху – после ночи убийства моего первого мужа, когда он на короткое время получил власть надо мной, доставляя меня к Вазкору, – добавилось некое злорадство, мелкое торжество. Теперь он то ныл, то ликовал; то или иное чувство по очереди брало верх, когда он ощущал мой гнев или слабость. В случае беды он будет опасен для меня, однако я не смела причинить ему вреда, так как все еще страшилась силы Вазкора.

Теперь он низко поклонился и уведомил меня, что я должна на следующий день отправиться в храм, где мне будут поклоняться. Народ томился без своей богини.

Я ответила: «Да», и отправила его восвояси, и думала, подавленная огромной властью, принадлежавшей мне в Городе, о том, какой беспомощной она меня сделала. Во сне я видела себя великаншей, крошащей в своих руках Эзланн, швыряя его башни в пустыню, где они раскалывались и растекались, словно кровь.

Желтым рассветом я поехала в храм на колеснице богини, сопровождаемая тридцатью черными охранниками позади меня и еще тридцатью впереди, а по бокам – двумя черными лучниками с серебряными черепами вместо лиц. Всюду знак Джавховора – феникс, но под ним – волчья голова. Не помню поклонения, только рокот и ропот песнопений, похожих на морской прибой, да тяжелый запах фимиама. При возвращении на улицах густо валил снег. В огромном переднем дворе мой возница натянул поводья, останавливая белых кобыл. Воины вежливо ждали, пока я не удалюсь во дворец. Медленно, прямой деревянной походкой богини я покинула колесницу и зашагала по снегу. Опасность окружает меня со всех сторон, и ничего тут не поделаешь. Через черный дверной проем, по коридорам со стекловидными полами…

Внезапно я осознала, что позади меня кто-то есть, идущий, приноравливаясь к моему шагу.

Я обернулась. За мной следовали трое человек, ступая мягко, как кошки. Под серебряными масками я почувствовала настороженность. Не послал ли их уже Вазкор для того, чтобы устранить меня? Однако они носили маски фениксов, а не черепа, что странно успокаивало, хотя теперь это ничего не значило.

– Что вам угодно? – спросила я.

– Мы – новая стража богини, – доложил один, повыше ростом, чем двое других.

– Люди Вазкора, – бросила я с горьким нажимом.

Высокий согласился:

– Теперь Вазкора. А раньше мы были стражей Асрена, Феникса, Джавховора Эзланна.

Прежде я так и не узнала имени своего первого мужа. Оно поразило меня; произнесенное в тот момент этим человеком, оно породило такое впечатление, словно я вдруг мельком увидела его, живого и близкого.

Я отвернулась и продолжала путь к своим покоям, однако кровь у меня заиграла. Я ощутила большую перемену в обстановке. Они шагали за мной, но я уже не ощущала никакой угрозы в их присутствии. У двойных дверей я снова остановилась.

– Можете войти, – пригласила я.

Я вошла к себе, и они последовали за мной. Третий стражник закрыл двери, оставив нас наедине.

Какой-то миг царило молчание, а затем они опустились на колени, сняв маски. Я подошла к ним и подняла рукой лицо самого высокого стражника. Узнавание. Этот человек уже стоял передо мной на коленях на насыпной дороге перед Эзланном – не капитан, ибо с ним-то Вазкор разделался, но один из надменных серебристо-белокурых солдат.

– Я – Мазлек, – подсказал он.

Имя было знакомым: ОНА ЖЕ УМЕРЛА – МАЗЛЕК УБИЛ ЕЕ – Я САМ ВИДЕЛ, КАК КЛИНОК ПРОНЗИЛ ЕЙ ЛЕВУЮ ГРУДЬ.

– Богиня, – прошептал Мазлек, глядя на меня большими глазами, открыто и сдержанно благоговейными.

– Как ты спасся от Вазкора? – спросила я его.

– Легко. Он меня не знал, а я был человеком Асрена.

– Шпионом, – догадалась я.

– Наверное. Я был человеком Асрена. Когда нас обрекли на смерть из-за того, что мы видели тебя, я ускользнул. Ничего иного я от Вазкора и не ждал.

– И таким образом Асрен Джавховор узнал от тебя, как я попала в Эзланн.

– Да, богиня.

Я чуть улыбнулась такой разгадке тайны – ибо Асрен, мой муж, никогда не верил в мою божественность, только в мою Силу. Однако этот солдат верил.

– И теперь вы – моя стража, – я повернулась к двум другим, чуть поменьше ростом, одинаково белокурым и очень красивым – они могли быть братьями. – Ваши имена?

– Слор, – сказал один.

– Днарл, – сказал другой.

Даже голоса у них были схожими.

Я знаком велела им встать и увидела, что Мазлек, их капитан, и впрямь очень высок и силен, тот, который однажды убил меня в лунной тьме.

– Долго вам придется стеречь меня?

– Продлить наше пребывание сперва будет довольно легко, богиня. Позже, наверное, тебе понадобится провозгласить нас почетным караулом. В целом, богиня, под моим началом находится восемьдесят воинов. Не очень много, но достаточно, чтобы уберечь твою священную особу от непосредственного оскорбления или нападения.

Я снова невольно улыбнулась и, взяв его за руку, покачала головой, когда он начал было тут же опускаться на колени.

Теперь я буду в безопасности. Больше, намного больше, чем в безопасности.

Спать я легла рано, прежде чем свеча дня окончательно догорела над снежной пустыней. А за дверями ждала моя стража, готовая защитить меня, Мазлек, Слор и Днарл, которые некогда были Маггуром, черным великаном, Гилтом – золотые серьги, и маленьким Келом-лучником.

Глава 8

Опарр явился утром. Я приняла его, и, чувствуя мое настроение, он съежился, когда говорил.

– Вазкор Джавховор просит присутствия богини.

– Зачем?

– Я лишь жрец богини. Мне не все известно.

– Ты червь в поленнице дров, Опарр, – любезно сказала я. – Ты повсюду ползаешь и многое узнаешь.

Он поколебался, нервно теребя руками в черных перчатках подол балахона. А затем сказал:

– По-моему, это связано с совещанием в За, богиня.

За, центральный Город Белой пустыни – я смутно знала это название. О совещании я ничего не слышала, однако не желала никакого дальнейшего общения с этим ядовитым жрецом. Я поднялась, и он проводил меня к Вазкору, а за мной шагало восемь человек: Слор и его отряд.

Он дожидался меня в библиотеке, среди книг Асрена и порожденной там Асреном красоты. Опарр, Слор и остальные остались за закрытыми дверями. Вазкор был в маске и сидел в своем кресле совершенно неподвижно.

– Присаживайся, богиня, – предложил он.

Фраза прозвучала, словно команда. Я села.

– Итак, мы должны отправиться в За, – тут же начала я. – Зачем это? Последовала пауза. Он не ожидал, что мне что-то об этом известно. Когда он видел меня в последний раз на нашей формальной брачной церемонии, я была вялой, податливой. Наконец он встал. И ходил среди вещей Асрена как хозяин. Может быть, это и глупо, но меня это разгневало, однако он быстро пришел в себя и развернул перед нами на полированном столе пергаментную карту. Карта эта была светло-коричневого цвета и прекрасно разрисована черными маленькими ненужными рисунками кораблей, колесниц, лошадей, трудившихся на полях крестьян, марширующих солдат. На севере тянулся один-единственный сапфировый шрам, ниже гор – Алутмис. Вода.

Он положил на всех углах ониксовые гирьки и показал мне, что и как. Я его почти не слушала. Я могла думать только о руках Асрена, раскатывающих, гладящих эту карту. Но внезапно я осознала: Города, расположенные, словно созвездия вокруг того, что было нарисовано в виде какого-то неясного животного, такого, какое могло быть изображенным на чертеже астролога. Эзланн отмечал голову, четверо других – тело, а вытянувшийся сзади хвост заканчивал последний Город.

– Вот Эзланн, – показал Вазкор. – К юго-западу от него Аммат, к западу Кмисс. К юго-востоку от Эзланна Со-Эсс, а между Со-Эссом и Кмиссом расположен За. А за дальними пределами За – Горный Город Эшкорек-Арнор. Теперь ты видишь, что этикет требует, чтобы любая встреча шести городов коалиции устраивалась в За. Его положение символически центральное между прочими пятью.

Я вспомнила гонцов, скакавших туда и обратно после смерти Асрена и кое-что поняла.

– Ты собираешь в За пять Верховных владык, чтобы подчинить их себе и захватить бразды правления.

– План мой именно таков, – подтвердил он.

– А я, зачем я должна ехать с тобой?

Он убрал гирьки, и карта быстро свернулась, словно потревоженный зародыш.

– Необходимо, чтобы богиня была там.

– А почему это необходимо, Вазкор?

Он ничего не сказал. Не снимая маски, он повернулся и положил карту на место в глиняный футляр.

– Потому что, Вазкор, – сама ответила я на свой же вопрос, – без богини ты – ничто, никто и звать никак.

Мы оба отлично это знали, но мне доставило огромное удовольствие произнести это вслух.

Помолчав, он произнес ровным тоном:

– Я вижу, ты вполне оправилась от болезни. Я рад, мне не хотелось бы рисковать твоим здоровьем на пути в За.

– Когда мы покидаем Эзланн? – спросила я его.

– Через два дня, – ответил он. – Ты можешь взять с собой пять женщин, не больше; они – плохие путешественники. Естественно, я пришлю тебе подразделение своих воинов в качестве личного эскорта – Города будут ожидать тебя, окруженную почетным караулом.

– Нет надобности, – возразила я. – У меня есть своя собственная стража. Восемьдесят воинов и их капитан, мой командующий. Этого должно хватить для моего почетного караула, на так ли?

Он быстро повернулся ко мне, и я знала, что за маской он глядит на меня во все глаза.

– Кто этот человек?

– Ты, несомненно, выяснишь это сам, – сказала я. – Мне не хотелось бы лишать тебя возможности потрудиться. Только помни, он под моей защитой. Его напряженность спала. Он очень вежливо заметил:

– Возможно, ты была не очень благоразумна.

– В самом деле? Возможно, я в этом не одинока.

– Ты не должна упорствовать, – сказал он, – в своем недоверии ко мне.

Мы одно целое, ты и я, как бы настойчиво ты ни пыталась выкинуть это из головы. Если ты богиня, то Вазкор – бог. У них здесь нет для меня легенды, вот почему я должен использовать тебя в качестве своего щита. Какое-то время.

– Довольно глупо с твоей стороны, – заметила я, – использовать в качестве своего щита копье, – ибо внезапно мне вспомнились слова Асутоо в пещере, когда я заставила его рассказать мне, как он предал Дарака. – Слишком узкое для защиты и чересчур острое.

Он мне не ответил, я покинула библиотеку и пошла к себе в покои. В дверях я позвала Слора.

– Извести Мазлека, что я объявила Вазкору Джавховору о своем почетном карауле.

Я увидела, как его незакрытое маской лицо напряглось, а затем расслабилось. Он мрачно улыбнулся.

– Отлично, – сказал он.

– Вы будете носить мой знак? – спросила я его.

– Богиня…

Я не поняла знакомой эмоции у него на лице; я так часто видела ее на других, однако она по-прежнему не имела ни малейшего смысла.

– Голову кошки, – сказала я. – Вы можете найти кузнецов, чтобы отлить ее? У нас всего два дня.

Он поклонился.

– Сделаем, богиня.

Когда он ушел, я долгое время сидела в по-зимнему освещенной комнате и переходила от своего триумфа к глубокой депрессии. У меня складывалось ощущение столь часто теперь одолевавшее меня – что покинув любое место, я больше туда не вернусь. Но пусть даже так, я не понимала, почему меня должно расстраивать расставание с этим городом, пока не пришла мысль, что покинуть то я должна Асрена. Я не могла объяснить этого зудящего ощущения его присутствия даже после того, как я узнала о его смерти. Казалось, он окружал меня повсюду, особенно в библиотеке, которая была всецело его, однако у меня не было ничего, принадлежавшего ему, за исключением ожерелья, подаренного им в нашу брачную ночь, которое не могло быть памятью о нас, ибо даруя, он знал, что оно предназначено для меня и не испытывал потому никаких чувств. День заканчивался, и от мыслей о предстоящем отъезде, от ощущения, что возврата не будет, я начала в отчаянии расхаживать по комнате, будучи не в состоянии сидеть спокойно. Наконец, я подошла к дверям и открыла их. Снаружи четверо воинов в масках фениксов. Я знала, что все они мне незнакомы, и все же могла определить даже по таким мелочам, как контуры их тел, когда они посмотрели на меня, что они – мои.

Губы у меня, казалось, одеревенели, а во рту пересохло, но я обратилась к ним:

– Покойный Владыка Асрен Джавховор – где он похоронен?

– Богиня, – сказал один из них. – Это проделали быстро и с позором. Работа Вазкора. Мы не знаем.

– Но дай нам время, – сказал другой, – и, возможно, мы выясним.

– Времени нет, – ответила я.

– Наверное… – начал было еще один воин. И заколебался. – Возможно, одна из женщин – женщин Асрена Джавховора – может знать. Должны же были разрешить хоть какие-то обряды. Он ведь был, в конце концов, не какой-то хуторянин-шлевакин, – добавил он с сильной горечью.

– Выясните для меня, – распорядилась я и слегка коснулась его плеча, почувствовав под пальцами ту особую дрожь, которая была проявлением не сексуального, а духовного желания. Он поклонился и исчез.

Окна почернели. Вошли женщины и зажгли светильники, шурша по полу своими платьями.

Затем пришли Днарл и двое других. Они привели с собой девушку и оставили ее наедине со мной.

Я ожидала, что почувствую ревность – любого рода ревность, сексуальную, ментальную, какую угодно, не знаю, какую именно. Однако, не почувствовала ничего подобного.

Она была очень молодой, лет четырнадцати-пятнадцати, очень хрупкой и прекрасной; подобно ему, она достигла совершенства раньше своих лет, и в ней, казалось, было что-то эфемерное. Под темной вуалью у нее рассыпались по плечам ледянисто-золотые волосы. Я бы не попросила ее снять маску, но, полагаю, Днарл внушил ей, что это следует сделать. И золотая личина в виде какого-то цветка была у нее в руке. Ее вполне совершенные руки и обнаженные груди отливали жемчугом. Она не носила колец или иных драгоценностей, хотя казалась прямо-таки созданной для украшений. И хотя она явно боялась меня, было бы бесполезно уговаривать ее не пугаться.

– Я попросила пригласить тебя ко мне, – начала я, – потому что хочу знать, где похоронен мой муж.

– Да, богиня, – прошептала она, не глядя на меня.

– Ты знаешь это?

– Да, богиня.

– Откуда?

Она сделала руками легкий нервный жест.

– Вазкор Джавховор прислал воина сказать мне. Похоронили его с позором, сказал он, из-за того, что он сделал, но тем не менее некоторые должны помнить и навещать это место.

– Почему сказали тебе? – спросила я ее.

– Потому что… – она запнулась. – Я была его… но я ничего не значу. Не гневайся на меня! – и заплакала от чистого страха. Похоже, она тоже ожидала ревности.

– В этом нет надобности, – мягко успокоила я ее. – Во мне нет никакого гнева на тебя. Ты отведешь меня к тому месту?

Она немо кивнула и тут же повернулась к дверям.

Путь получился долгим. За нами шли двое стражников и несли светильник, в котором сперва, казалось, не было нужды. Но вскоре освещенные коридоры остались позади. Мы пошли по темным, пахнущим землей ходам глубоко под дворцом, по старым и заброшенным погребам, покрытым толстым слоем пыли и выглядевшим туманными от густой паутины, вниз по лестницам, описывающим виток за витком, уходя в темень. Путь этот представлялся опасным. Помнится, я удивилась тому, что она не боялась. Наконец – ровный коридор и в конце его большая железная дверь. Она вставила пальцы в бороздки, двинула ими, и дверь со скрипом и неохотно открылась.

То, что находилось за ней, наполнило меня лютой яростью.

Какой-нибудь холмик земли в пустыне и то меньше разгневал бы меня.

Черный бархат затягивал пять стен этой подземной камеры, от которой так и несло пылью и заброшенностью. Несмотря на драпировку, пол так и не подмели дочиста. Повсюду валялись грязные обрывки ткани да осколки стекла. Влажность скоро во всем прогрызет дыры. В центре помещения – затянутый в черное помост – то ли деревянный, то ли каменный, не мне знать. И на нем-то и покоился гроб Верховного владыки – обшитый золотом кедр, украшенный фениксами и змеями, инкрустированный голубыми камнями и нефритами, заколоченный гвоздями с алмазными шляпками. Вокруг гроба увядали разбросанные цветы, добавляя свое разложение к остальному, драгоценные благовония пролились и растеклись, липкие, прогорклые и дурно пахнущие, по трещинам пола.

Стража ждала в коридоре; девушка, широко раскрыв глаза, шмыгнула в угол, когда я все ходила и ходила вокруг гроба, пока мой гнев, как и боль, немного не спал. Девушка снова заплакала, на этот раз, думаю, по нему. Саднящее чувство потери, которое испытывала я, было, должно быть, невыносимым для нее; в конце концов, она ведь знала его и была с ним.

– Если ты желаешь на какое-то время задержаться, я подожду тебя в коридоре, – предложила я, но она мигом задушила в себе рыдания и выбежала следом за мной.

Так она и повела нас обратно долгим мрачным путем. Мы добрались до моих покоев, и я жестом пригласила ее зайти ко мне. Там я поблагодарила ее, но она, похоже, не поняла, за что.

– Позже, – пообещала я, – я, если смогу, перехороню его, открыто и с почетом, в традициях Ээланна.

Но она не уразумела, да и в любом случае, каким пустым казалось все это, каким бессмысленным, ибо он теперь не мог ни насладиться этим, ни страдать от этого. Однако я не могла выбросить из головы ту грязную камеру.

Затем я отпустила ее. Она настолько боялась, что я не могла больше удерживать ее ни минуты. Мне хотелось попросить у нее что-то, принадлежавшее ему, какую-нибудь подаренную ей мелочь, значившую меньше, чем другие, но я знала, что раз она настолько испугана, то отдаст мне самую лучшую и самую дорогую вещь; кроме того, такая просьба в тот момент казалась неуместной и бессмысленной. Поэтому я ничего ей не сказала, но позже сожалела об этом.

Той ночью мне привиделось много снов, бесформенных, но ужасающих. Проснувшись, я вспомнила лишь каменную чашу и пламя, которое было Карракаэом, и слова проклятия, и то, как я кричала, что я сильнее, намного сильнее, чем он – та тварь в чаше.

На следующий день начались приготовления к отъезду, и на закате мне пришлось отправиться в храм и в последний раз благословить Эзланн, хотя, что правда, то правда, они ожидали, что я вернусь. Когда я стояла там, закованная в золотые украшения, мои глаза ни разу не отрывались от чаши, где горело пламя. Однако пламя оставалось совершенно неподвижным, и никакой голос не тревожил меня словами: «Я Карраказ Бездушный, порожденный злом твоей расы… спасения нет… Ты проклята и понесешь проклятие с собой… и не будет никакого счастья. Ваши дворцы в руинах. На павших дворах… греются на солнце ящерицы… позволь мне показать тебе, какая ты».

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ТЕАТР ВОЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ

Глава 1

Когда я покидала деревню под вулканом, собравшиеся толпы смотрели на мой отъезд мрачно и со страхом; женщины плакали и хватали меня за рукава. И позже, из амфитеатра гор, я оглянулась назад и увидела алый светильник – деревню, горевшую при вторичном извержении вулкана. Теперь я ехала с Вазкором, хотя и не бок о бок, даже без той отдаленной близости, которая связывала меня с Дараком. Нас разделяли сотни неодушевленных и живых объектов: великолепно разодетые солдаты; невероятно убранные лошади в шелковых попонах с вплетенными в гривы и в хвосты пурпурными лентами и золотыми нашлепками на сбруе; фургоны с провиантом, запряженные мулами, и даже рекруты с хуторов, облаченные, как и солдаты, в кожу, но без масок, с такими же мертвыми глазами и лицами, какие я видела у них при первой встрече.

В Эзланне звонили колокола, глухо и бесконечно, и толпы бурлили по обеим сторонам улиц и балконам. Я ехала в своей открытой колеснице, которую за воротами покину и сменю на карету. Народ кричал и приветствовал нас. Это было больше, чем процессией богини и короля, – это был великолепный отъезд начальника на войну. За Белой пустыней тянулся Театр военных действий, место турниров, где каждая коалиция сражалась с другими, однако Вазкор знал, да и другие, наверное, тоже, что нынешний Театр военных действий начнется у черных ворот Эзланна. Каждый Город был для него призом, завоеванием и властью, чем-то, способным хоть на время затянуть кровоточащую рану его гордости. Да более того: не только Города юга, но и все за пределами его тела и даже само тело ему требовалось покорять и держать в тисках, чтобы удовлетворить снедавшее его душу страстное желание.

Крики и колокола все звенели и звенели. Как непохоже на деревню, совсем непохоже. Но впрочем, ведь богиня-то на самом деле не покидала их; ее Сила была повсюду, в огромных неподвижных статуях и в лице ее главного жреца Опарра.

Я чуть не рассмеялась.

За мной ехало восемьдесят воинов в масках фениксов, носящих все, как один, на правой груди знак золотой кошки; каждой из десяти групп в семь воинов командовал восьмой воин, носивший на талии зеленый кушак. Идея эта принадлежала не мне, а, надо полагать, Мазлеку. Однако теперь никто не мог с кем-то спутать почетный караул богини. Уж не знаю, как они договорились с кузнецами и торговцами краской – ведь никакого собственного дохода у меня не было.

Добираться до За нам пришлось четырнадцать дней, вдвое дольше, чем потребовалось бы одинокому коннику, но так обстоит дело с любыми караванами. Мало что вызывало у меня личный интерес; ибо я была заточена в своей карете – душном позолоченном ящике. После каждой ночи я просыпалась негнущейся и с болями во всем теле. Карету с трудом тащили четыре норовистых тихих мула. Несколько раз в день она, содрогнувшись, останавливалась, и я слышала, как возницы уговаривают и увещевают мулов, в то время как те стояли, глядя на них с вежливым интересом, пока кучера не пускали в ход кнуты.

Я взяла с собой всего двух женщин – самых хорошеньких, ибо мне вдруг пришло в голову, что мне волей-неволей придется часто смотреть на них, – но они оказались вздорными, беспокойными и боялись находиться долго в моем обществе; а их разговоры, возникавшие непродолжительными вспышками, были пустой болтовней дур.

Каждую ночь сооружали лагерь, предприятие как военное, так и архитектурное, что увеличивало продолжительность нашего путешествия. Сперва, приблизительно ранним вечером, пехотинцы проворно маршировали вперед, достигали намеченного места стоянки и начинали воздвигать переносные металлические стены, привезенные ими на вьючных лошадях. К тому времени, когда прибывали конники и повозки, лагерь надежно окружали железные секции стен пятифутовой высоты с затейливыми воротцами, и вырастали шатры и палатки. Выставляли часовых, размещали и кормили лошадей, аккуратно разводили костры и готовили еду. К ночи мы становились городом, и притом шумным городом. Несмотря на крепкие железные стены и часовых, по проходам между палатками всю ночь шатались пьяные, ревностно преследуемые разъяренными начальниками; лошади срывались с привязи и носились галопом по лагерю, храпя, испражняясь и врезаясь во что попало.

Горстка проституток еженощно устраивала оргии в своих аляповатых жилищах в нижнем конце лагеря, и там вспыхивали драки, вызванные нелепым соперничеством между теми или иными группами солдат. Существовала неистовая и индивидуальная преданность своим: всякий капитан, под началом которого служил какой-то солдат, был лучше любого другого капитана. Каждый рассвет озарял мертвые и умирающие останки жертв этих стычек до тех пор, пока Вазкор не положил им конец, пригрозив казнить холодным и трезвым утром всякого, кто обнажит меч против своего же брата – солдата. Однако прежде чем новый порядок дошел до их мозгов, пришлось устроить три такие казни.

Шатер Вазкора служил центром лагеря. Мой же стоял, отделенный от него одним-двумя рядами палаток, под защитой моей собственной стражи. Я заметила, что среди людей Мазлека не случалось никаких драк и никто из регулярных войск тоже не решался бросить им вызов. Ледянисто-красными зимними рассветами лагерь свертывался и готовился к отбытию. Эзланны, у которых все естественные функции были скованы жесточайшими табу, всячески исхитрялись в утаивании того, что было необходимым. Рекрутированные хуторяне, словно в порядке умышленного оскорбления, совершенно открыто ели, пили и отправляли все прочие телесные надобности. На них смотрели как на животных, вот они и вели себя, как животные, и – любопытная вещь – поступая так, добились в какой-то мере животного достоинства. Во мне больше не было ни отвращения, ни жалости к людям, привязанным к таким необходимостям; я теперь жалела не их, а утаивающих и отрицающих естество эзланнов. Большая часть путешествия была, как я сказала, смертоносной для меня.

Я прихватила с собой книги из библиотеки Асрена, но тряска кареты и тусклый свет делали чтение при движении совершенно невозможным. Лишь ночью я могла обратиться к ним, да и тогда не читала, так как каждая страница, к которой я прикасалась, заключала в себе его призрак и напевала особую меланхолию. Зимние виды из маленького окошка кареты – сплошная беспросветная белизна, совершенно плоская, со снежным маревом на близком горизонте, закрывающим небо или, возможно, горы, – вызывали у меня по ночам мертвенные бледные сны. В пустыне, похоже, не водилось никакой живности, даже снежных волков и медведей, как в горах Кольца. Сам караван производил большой шум, но помимо него не было ничего, вообще ничего.

На рассвете десятого дня пути я позвала к себе в шатер Мазлека.

– Мазлек, найди мне верховую лошадь и какую-нибудь подходящую для меня мужскую одежду, чтобы я могла ехать верхом.

Он выглядел пораженным.

– Но, богиня… – он заколебался. А затем сказал:

– тогда придется доставать одежду мальчика… И понимает ли богиня, какой стоит холод? Несмотря на колебания, одежду принесли: простая, черная и чистая, но поношенная. Я натянула легины, тунику до колен с разрезами по бокам и сапоги. Когда я затягивала пояс и мне пришлось проколоть новую дырочку для пряжки, мне вдруг с неожиданной болью вспомнилось, как я надела в ущелье одежду мальчишки-разбойника при Дараке. Мазлек принес и плащ, тоже черный, но с подкладкой из чистого серого меха какого-то животного – вернее, шкурок нескольких животных, так как я различала по меткам и сочленениям, где они соединялись. Я подсчитала шкурки, чтобы знать, когда поеду, сколько смертей, двенадцать или четырнадцать, согревают меня. На руки я натянула собственные перчатки, расшитые золотом. Они и золотая маска, несомненно, выглядели совершенно не соответствующими моему новому наряду. Снаружи ждала вороная кобыла. Мне выбрали очень послушную и благонравную. Откуда ж им знать, что в лесу с Маггуром я скакала на бешеных бурых лошадях.

Я легко перемахнула в седло, вызвав огромное удивление. Меня взволновала возможность снова почувствовать между бедер живое существо, то явление, которое, кажется, всегда пробуждает сексуальное воображение, а на самом деле означает, по крайней мере для меня, своего рода стихийную свободу. Я знала молодцов Дарака, которые были «едины» со своими лошадьми, и я отлично понимаю, что они имели в виду, хотя у меня не было коня-напарника. Я нагнулась к шее кобылы, погладила ее и, подняв голову, увидела через разделявшие нас полуразобранные ряды палаток Вазкора. Он сразу же повернулся и что-то сказал воину, который немедля побежал ко мне. – Богиня, – обратился ко мне гонец, – Вазкор Джавховор спрашивает, нельзя ли ему поговорить с тобой.

Меня сильно позабавило почтение, которое он проявлял на людях – потому что иначе не мог. – Конечно, – согласилась я и, повернув лошадь, неторопливо подъехала к нему. Со всех сторон, разинув рты, глазели на меня пораженные солдаты. Даже некоторые из хуторян обратили в мою сторону свои бессмысленные лица и смотрели, продолжая сидеть и жевать хлеб.

– Ну, Вазкор, – осведомилась я, глядя на него на сей раз сверху вниз – мелочь, но довольно приятная.

– Не соблаговолит ли богиня зайти ко мне в шатер? – спросил он.

– Соблаговолит, – снизошла я.

Он подставил руку, чтобы помочь мне спешиться, но я легко спрыгнула и первой вошла в шатер. Я не бывала в нем раньше, но оказалось, что шатер внутри был таким же черным и аскетическим, как и снаружи, с несколькими горящими светильниками, жаровней и столом из черного дерева, аккуратно заставленным картами и различными военными атрибутами. Полог закрылся, и стало очень темно, хотя светильники горели.

– Богиня, – сказал он. – Я бы настоятельно рекомендовал тебе продолжать путь так же, как и раньше, – в карете.

– Вазкор, – отпарировала я. – Я бы настоятельно рекомендовала тебе не рекомендовать мне.

– Ты должна понять, – резко сказал он, – что быть богиней – означает быть связанной определенными правилами соблюдения достоинства. Появившись верхом в этой неприглядной одежде, ты уничтожишь собственный образ.

– Я ездила верхом много раз. Падение мне не грозит. А если ты возражаешь против моей одежды, то найди кого-нибудь, кто сможет изготовить мне одежду для верховой езды, которая не вызовет у тебя возражений, конечно, при условии, что в наряд этот не будет входить юбка.

Он был в маске. Стоя неподвижно как камень, он сказал:

– Это очень глупо с твоей стороны. Твоя глупость может перевесить твою полезность для меня.

Его голос казался лишенным эмоций и очень спокойным. По телу у меня невольно пробежал холодок, и я поняла, что все еще боюсь его. Однако что он мог мне сделать такого, что не исправится и не исцелится? Наверное, во мне больше говорило желание страшиться его, чем настоящий страх. И я освободилась от страха.

– Брат, – сказала я, откликаясь на то родство, которое он использовал в обращении ко мне. – Мы не должны ссориться из-за таких пустяков. Я буду действовать, как мне нравится, а ты будешь действовать, как нравится тебе, и пока нам обоим выгодно помогать друг другу, мы так и будем делать. Ты не можешь приехать в За без Уастис.

Возникло короткое молчание. Затем он сказал:

– Вечером я пришлю к тебе портного. На том и порешим.

Это было поражением для него, но все же оно слегка меня тревожило.

Я вышла, снова вскочила в седло и поехала во главе своей стражи в сопровождении Мазлека, оставив карету своим женщинам с их дурацкой болтовней.

С лошади мертвый белый мир выглядел не столь уж чужим. Один раз с криками пролетела стая птиц, направляясь на восток.

Вечером пришел портной с испуганной женщиной – подогнать мне одежду.

Я теперь носила тонкую черную шерсть, бархатную черную тунику с разрезами и золотыми полосами. На сапогах сверкали золотые пряжки; на подкладку плаща пошел мех белого медведя, почти неотличимый от моих волос.

К концу двенадцатого дня мы проехали через деревню темнокожих, сгрудившуюся вокруг замерзшего водопада среди каких-то скал. Мужчины кололи лед на воду, но, как я помнила, женщин, животных и детей где-то спрятали. Солдаты Вазкора прошли деревню насквозь и присвоили кувшины с маслом, запас дров, а также тайком – кожаные бурдюки с пивом. Наступил вечер, и наш лагерь расположили примерно в ста ярдах от поселения. В темноте воины украдкой выбрались из лагеря и устроили на хуторян набег в поисках пищи. Позже я услышала визг, вышла из шатра и увидела горящий в нескольких рядах от меня большой костер. При его свете солдаты с энтузиазмом насиловали одну из деревенских девушек. Я не знала, ни как они ее раздобыли, ни почему она так боялась, поскольку помнила девушек, танцевавших с ящером у Воды.

Посмотрев на шатер Вазкора, я увидела, что он стоит там, окруженный своей стражей, видимо, заинтересовавшись, как и я, чем вызван шум. Он был в маске, но в его облике появилось что-то странное. Но только на мгновение. Заскучав, он почти сразу же вернулся в шатер. Не знаю, почему я повернулась и тут же пошла к шатру, – наверное, в гневе на него, или же потому, что они терзали женщину. Никаких чувств к ней как к живому существу я определенно не испытывала.

– Прекратить, – приказала я, когда подошла достаточно близко.

Воины повернулись и виновато уставились на меня. Один, все еще лежавший на ней, то ли не услышал, то ли зашел слишком далеко, чтобы его волновало что-то иное. Вопли девушки затихли. Я нагнулась над насильником, взяла его за плечо и стащила с нее. Когда он поднялся, беспомощный в моей хватке, семя уже извергалось из него. Я несколько раз ударила его по лицу без маски. Он приходил в себя, пошатываясь, с остекленелыми глазами, ошеломленный и разъяренный. В лице его не было ничего особенного, только невежество, скотство и гнев. Не думаю, что он понял, кто я такая. Наверное, никто не сообщил, что богиня теперь разъезжает верхом, как мужчина. Тяжело дыша, нелепый, с летаргически болтающимся перед ним признаком его пола, он выхватил длинный нож и нацелил его на меня. Воины криками пытались привести его в чувство и шипели мое имя как предупреждение. Извергая пьяную цепь проклятий, он бросился на меня с ножом, но он был дурак. Я шагнула в сторону и подставила ему ногу. Он тяжело упал. Я даже не подумала убивать его Силой; по-видимому, в этом не было нужды, а он, хрипя, лежал на земле и вскоре перестал двигаться. Наконец, я сообразила, что он напоролся брюхом на собственный клинок. Солдаты сжались от страха. Я посмотрела на девушку, но та была мертва. Я велела им похоронить ее и вернулась к себе в шатер. Это было единственное происшествие за время пути.

На четырнадцатый день мы достигли ворот За. Название его – искажение древнего слова, означающего «голубь». Голубь – символ Города, и я несколько раз слышала, как солдаты в разговорах называли За голубкой. Подобно Эзланну, его назвали так за цвет – жемчужно-серый камень, из которого складывались здешние скалистые земли и из которого его и построили. Он тоже стоял высоко, но не на скале, а на сделанной человеком каменистой платформе, возвышавшейся на двадцать футов над окружающей местностью. Прекрасный город, полный игрушек и птиц, которые нашли здесь убежище от пустыни и свили гнезда на крышах, шпилях и башнях.

Мы въехали в ворота вечером и ехали час с лишним по широким улицам, вдоль которых выстроились кричащие толпы. Городские птицы перекрывали этот шум невероятно звонкой бурей чирикания, описывая в вышине круг за кругом, в соответствии со своим ритуалом перед сном. Дворец Джавховора За стоял на круглой площади, многоярусная башня с многочисленными башенками и с украшениями, которые делали ее похожей на торт. Напротив дворца стояла одинокая, прямая, как столб, башня с механическими часами, отбивавшими время днем и ночью. При каждом ударе – пугающем лязге медного гонга – вокруг вершины башни шествовали фантастические фигуры из позолоченного железа с эмалью в виде дев, чудовищ и воинов. Это был шедевр уникального орудия пытки, терзавшего меня, пока я жила в За, словно красивый и капризный ребенок, который становится все хуже и хуже, пока не устанет, достигая апогея в полночь – в двадцать четвертый час дня, когда двадцать четыре громовых удара пробуждали от сна или размышлений все живые души, словно труба Страшного суда.

Глава 2

Приветствовавший нас Верховный владыка За оказался невысоким и полным. Хотя феникс – символ любого Джавховора, в каждом городе его рисуют и отливают по разному, так что можно легко отличить одну маску от другой. Художественная форма За предпочитала плавность и мягкие изогнутые линии. Волосы у владыки За были длинными, желтыми и кудрявыми, в ушах висели драгоценности, а на руках красовались ажурные сетки из золота и жемчугов. Позади порхали прекрасные женщины в масках голубок и роскошных серых одеждах. Играла музыка. Владыки обменялись официальными словами приветствия. Возникло небольшое смущение оттого, что Джавховор За не знал, что богиня уже присутствует здесь. Он поспешно поклонился, стараясь не коситься на мой кавалерийский наряд, и в комнате воцарилось молчание. Позже, в своих отдельных покоях, я услышала, как башенные часы прогрохотали девятнадцатый час.

Все они присутствовали в Городе, владыки Аммата, Кмисса, Со-Эсса и горного городка Эшкорек-Арнора. Цвета их войска и шатры вытянулись по широкому открытому полю позади дворца, различаясь по цвету: красный Аммата, фуксин Кмисса, пастельно-голубой Со-Эсса и тускло-желтый Эшкорека. Надо полагать, это были цвета их городского камня, и я гадала, какие темпераменты могут породить такие места, как Аммат цвета крови или Кмисс цвета пурпурной раны. Я отлично понимала, что оказавшись в стенах За, я снова должна стать богиней. И поэтому облачилась в плиссированный нефритово-зеленый шелк и бессчетные украшения из черного янтаря, изумрудов и золота. За мной торжественно шли дне женщины в черном бархате и драгоценностях с двумя колоссальными веерами, сделанными из перьев множества белых птиц. Веер – для них символ Величия и Почтенности – выглядел глупо: на земле лежал снег толстым слоем. За женщинами шли Мазлек и его десять подкапитанов, тоже позванивавших украшениями и медалями.

Мы вошли в Большой зал За с западного конца, откуда в помещение спускается огромная мраморная лестница в сотню ступенек. Кипарис из черного дерева и золота в центре зала, словно взирающий с вершины горного пика на покрытые резными змеями колонны, ветвями касался золотых светильников потолка. При моем появлении затрубили фанфары, и мне расчистили путь; теперь все до одного поклонились мне – склонили головы, а большинство женщин опустились на колени. Я презрительно окинула их взглядом и обратила внимание на стилизованные крылья, свисающие с плеч многих мужчин и женщин.

Я спустилась по лестнице, и Вазкор приблизился ко мне и опустился на колени. Я слегка коснулась его головы и сказала: «Встань, муж мой», после чего он препроводил меня к золотому креслу под кипарисом. Вот здесь я и просидела весь первый официальный вечер. Нас развлекали представлениями – по-моему, танцами и акробатикой, но я их почти не помню. Верховные владыки подошли ко мне и представились. Все выглядели надменными, сытыми и странно благоговеющими передо мной – за исключением владыки Эшкорека. Этот маленький человечек кланялся так, словно пытался спрятаться; будь у него панцирь, как у черепахи, уверена, никто из нас вообще бы его не увидел. Более того, он боялся меня, и я совершенно ясно видела по его лицу, из вежливости не закрытому маской, что страшился он не моей божественности, а моего избранного, Вазкора. Присутствовало также и несколько женщин, довольно красивых, – принцессы Городов и наложницы или жены Джавховоров. К полуночи раут начал подходить к концу. Мы с Вазкором удалились вместе. Я уже заметила, что его покои примыкают к моим. У моих дверей мы расстались, но чуть позже одна из женщин сообщила, что он ждет меня в моей приемной. Очевидно, наши приемные связывала общая дверь, хотя я ее и не видела.

– Очень официально, – сказала я, когда вышла к нему. Он был в маске – теперь он всегда носил ее при мне, за исключением тех случаев, когда мы встречались на людях.

– Не беспокойся, – сказал он. – Я задержу тебя ненадолго. Сегодня ты действовала прекрасно.

– Делать было абсолютно нечего.

– Иногда важна манера, с которой ничего не делаешь. Несмотря на твой курьезный въезд в За, все сильно очарованы тобой. Помнишь ту темноволосую женщину – жену Казарла из Со-Эсса?

– Не особенно.

– Неважно. Она скоро пришлет к тебе служанку с просьбой об аудиенции, – он умолк, но я ничего не сказала, и он продолжал:

– Мне думается, она хочет ребенка.

– И предполагается, будто я подарю ей ребенка?

– В самом деле предполагается, Уастис. Хотя, как мне представляется, она не ожидает, что ты сделаешь это обычным способом. Ты пообещаешь ей зачатие.

– А если она останется бесплодной? – спросила я. Просьба эта казалась жалкой, и я не была уверена, что смогу ей помочь.

– Со-Эсс, – веско указал он, – нам друг. – А Эшкорек?

Он пристально посмотрел на меня сквозь стекло волчьих глаз.

– Почему ты спрашиваешь?

– Этот горный владыка, видимо, понимает, в чем заключается истинный смысл вашего совещания.

– В Эшкореке таится опасность, – признал он. – Он сам по себе очень велик и очень надежно защищен в своих горах. Мне необходим полный контроль над ним. Глупо будет выступать против дракона, оставив дома невысиженным драконье яйцо, – он кивнул мне. – Мне пора идти.

Спустя примерно полчаса после его ухода ко мне пришла женщина от жены со-эсского владыки, и через несколько минут вошла сама принцесса. Она сняла маску и опустилась на колени, прекрасная холодная женщина, в очень подходящем ей ледянисто-голубом платье.

– Встань, – разрешила я. – Мне известно, зачем ты пришла.

Она слегка покраснела.

– А теперь, – сказала я, – скажи, зачем понадобился этот ребенок?

– Но, богиня, если я не рожу, то буду отвергнута, – она посмотрела на меня пустыми глазами. – Я молилась и страстно желала твоего приезда в За. Ты должна мне помочь – я в отчаянии.

Негнущаяся гордая женщина, она не привыкла умолять. Я внимательно посмотрела на нее и, кажется, внезапно поняла.

– Ты не можешь зачать, потому что не наслаждаешься, пребывая со своим мужем, – догадалась я.

– Это правда, – призналась она и отвела взгляд.

– Наслаждайся, пребывая с ним, и я обещаю тебе ребенка.

Она подавила рыдание, и я подумала, что эти южане, возомнившие себя представителями Древней расы, судили о своих женщинах по способности рожать и оставляли женщину холодной, потому что половой акт для них по прежнему оставался потрясающей загадкой.

– Подойди сюда, – велела я, коснулась ее лба и посмотрела ей в глаза сквозь открытые глазницы кошачьей маски. Она разок отшатнулась, а затем расслабилась.

– Я дам тебе вот это кольцо, – сказала я. – Надевай его всякий раз, когда к тебе приходит муж, и ты получишь и удовлетворение, и ребенка.

Я снова коснулась ее лба и надела кольцо ей на палец. Она от души поблагодарила меня и удалилась. В конце концов все оказалось совсем нетрудно, хотя я была не уверена, что ее вера в меня достаточно сильна, несмотря на все ее молитвы.

Я выспалась, как могла, между боем часов.

В За мне часто снился Карраказ, и это были странные сны, не особенно пугающие, но какие-то неутешные. Моя жизнь оставалась предельно пустой. И все же я не могла освободиться от нее. Куда, в конце концов, я могла отправиться? Ведь не осталось ничего, что могло составлять одно целое со мной.

Собралось совещание – Со-Эсс, Кмисс, Аммат, За, Эшкорек и Эзланн. Позади каждого Джавховора – строй телохранителей и капитанов, а позади моего золотого кресла, поставленного во главе стола, – Мазлек, Днарл и Слор. Вазкор прислал мне письмо с указанием, как и когда говорить, и перечислял словесные сигналы, которые он мне будет подавать. Заучивая наизусть точные слова, я подумала о единственном письменном послании, присланном мне Дараком, малограмотном, с беспорядочным расположением букв. У Вазкора же почерк был аккуратный, школярский, по которому ничего нельзя было определить.

На первом заседании много говорилось о войне, о предстоящих кампаниях, чести, победе и итоговом слиянии трех коалиций. При каждом новом выступлении все смотрели на Вазкора. Он уже держал их в руках, и они знали это – его решительность, мощная аура его железного ума, исходившее от него ощущение Силы совершенно подавили их. Благодаря тому, что сказал он, и тому, что сказала я и соответствии с его инструкциями, они начали понемногу склоняться к избранию одного властелина. Зрелище было изумительное. Я не испытывала никакой жалости к ним, попавшим в сети Вазкора. Исключением был Джавховор Эшкорека. Он не благоговел в страхе он пребывал в ужасе, а это огромная разница. На первом заседании он держался в стороне, опустив голову. На втором и третьем заседаниях он был красноречив уже самим своим молчанием. На четвертой сходке владыка Со-Эсса выразил мнение, что Вазкор, которому оказала честь богиня, должен стать повелителем пяти братьев Эзланна. Помнится, я сочла себя наивной, оттого что не увидела раньше, что Со-Эсс нам и в самом деле друг, а заодно и приспешник Вазкора. Уж не знаю, что пообещал ему Вазкор, и как это проделали – возможно, с помощью Силы. Я окинула взглядом стол, и, как собака, вынюхивающая крыс, я внезапно поняла их всех: Со-Эсс, Кмисс и За уже стояли за него. Аммат готов пасть. Но Эшкорек… Пока я еще мысленно тянулась к нему, он поднялся и стоял там, сгорбившийся, ошеломленный, сердитый; испуганная черепаха, высунувшая голову навстречу змее.

– Нет, – заявил он, – я так не думаю.

– О чем именно вы не думаете? – осведомился Вазкор.

– Я не думаю, – запнулся Эшкорек, – я не думаю, что какой-либо из наших городов должен терять свою независимость.

– Сила – в единстве, – мягко указал Вазкор.

Эшкорек покачал головой. Он в отчаянии обратил взгляд к остальным, но было бесполезно ожидать от них какой-либо поддержки.

– Я просто говорю, что я не думаю…

– Вот именно, ты не думаешь, – резко оборвал его Казарл из Со-Эсса. – Весной Пурпурная долина может обрушиться на нас всех, и все лето выть вокруг наших стен. Один мелкий спор между нашими Городами – только один – и сразу изоляция и крах. Нет. Безопаснее находиться под единой властью. Я счастлив склониться перед ней.

– Война никогда раньше не создавала такого положения, – возразил Эшкорек. Возникло молчание. Внезапно он обернулся ко мне. – Богиня, – обратился он, – я взываю к тебе.

Я поразилась его глупости.

– Джавховор Эшкорека, – сказала я, – я придерживаюсь одного мнения с избранным мной владыкой.

Случилось невероятное. Я видывала такое прежде, видывала и впоследствии, но это всегда любопытно. Страх Эшкорека превратился в ярость. Он резко замахал обеими руками.

– Ты! – завизжал он на меня. – Шлюха – ведьма Вазкора! Отличная богиня, только перед такой и пресмыкаться древнему роду!

Стол разразился праведным ужасом; солдаты обнажили мечи. Эшкорек крякнул, повернулся и вышел из зала.

– Вазкор Джавховор, – крикнул Аммат, уже инстинктивно подчиняясь Вазкору, – позволь мне отправить вслед за ним воинов. Оскорбление богини не должно остаться неотомщенным.

– Богиня, – повернулся ко мне Вазкор.

Я не знала, что сказать. Произошедшее странно потрясло меня: черепаха, несмотря на свою глупость, правильно оценил мою роль.

– Пусть уходит, – пробормотала я.

Все низко поклонились мне, и заседание закончилось.

Чуть позже в тот же день, когда Джавховор Эшкорека ехал по площади, приказав готовиться к отбытию из За и путешествию на восток в свои горы, крошечный кусочек черепицы, сброшенный с одной из башенок, – надо полагать, птицей, – упал и поразил его. Он вошел ему в мозг и мгновенно убил. Это был несчастный случай, однако никого особенно не удивило, что невидимые силы сразили его после того, как он оскорбил богиню. Эта смерть произвела впечатление на владык Городов. Теперь они просто настаивали на суверенстве Вазкора. Убийство может быть полезным уроком, а люди Вазкора, причем в изрядном количестве, были всюду.

После смерти владыки Эшкорека в За установилась странная погода. С востока налетела трехдневная гроза и накрыла мир черной пеленой. Во дворце днем и ночью горели свечи и светильники. Вот при этом жутковатом и неестественном свете Вазкора объявили властелином. Провели разные церемонии, но я их помню не очень хорошо, в памяти остались лишь мерцание золотого света на золоте да зеленовато-темное небо и гром. Наедине я с ним оставалась реже, чем раньше, а на публике чаще.

Жители За боялись грозы. Когда она миновала, они пели мне благодарственные молитвы на площади. Уж не знаю, почему они не благодарили собственную богиню, кто бы там она ни была; но, впрочем, она ведь еще не проснулась.

На других заседаниях, как Вазкор известил меня, мое присутствие было необязательно им. Я очень устала и радовалась этому.

Прошло пять ночей. На шестую Вазкор прошел через таинственную дверь, соединяющую наши покои.

– Богиня, – уведомил он меня, – все подготовлено к зимней кампании. Через два дня мы выступим на юг, и к тому времени к нам присоединятся основные силы армий Кмисса, Со-Эсса и Аммата.

– А Эшкорек? – спросила я его.

– Мы встретимся с ними по пути к Пурпурной долине.

– Кто там теперь владыка? – поинтересовалась я.

– Один человек.

– Твой?

– Да. Я планировал это давно, богиня, задолго до твоего счастливого пришествия. Твое прибытие лишь ускорило наступление этого дня, вот и все. Он все равно бы настал.

Он разговаривал со мной иным тоном, и вошел без маски. Я чувствовала себя слабее обычного; усталость была очень сильна. Последние дни я ощущала недостаток сна, как оказалось, необходимого мне время от времени, а часы гарантировали, что я его не получу.

– Значит, мы выступаем через два дня, – сказала я.

– Нет, богиня. Не мы. Ты останешься в За.

Тут я поняла, что он наконец настал – миг моего уничтожения – не смерть, а низведение до участи бесполезного существования обычной женщины, – и я была не готова к нему. Верно, я не хотела ехать с ним через холодные заснеженные пустыни на войну с кем-то, чье имя для меня – звук пустой. Но еще меньше мне хотелось играть роль, к которой он меня так осторожно подготавливал.

– Я тоже, – заявила я, – еду на юг. – Хоть ты и богиня, – сказал он, – ты все же женщина. Я знаю о твоей стычке с моими солдатами из-за деревенской сучки. Но твоих сил недостаточно, чтобы уцелеть в битве.

– Я ничего не знаю о тебе, – сказала я. – А ты, Вазкор, ничего не знаешь обо мне. Мир, лежащий по ту сторону Кольца, тебя не интересует, и поэтому я не буду рассказывать, как я жила там.

– Ты спала с человеком по имени Дарак, – сказал он, – который походил на меня.

Конечно, было естественно, что он смог сделать такой вывод еще при нашей первой встрече, но слышать, как он говорит об этом так, словно ему все это отлично известно, вызвало шок и боль. Я задрожала всем телом и не могла продолжать разговора. Отвернувшись, я пошла к дверям своей спальни, а затем остановилась, потому что он последовал за мной.

– Видимо, ты поступила так, как я просил, в деле с женой Со-Эсса, – сказал он. – Как я понимаю, она и счастлива, и полна надежд. Я поставил тебя очень высоко, и тебе самое время понести мое семя для напоминания всем, что ты в браке со мной.

Я остановилась в дверях, окаменев. Пугал меня не сам акт, а цель его и этот человек, такой бесстрастный во всем, что он делал, который так же бесстрастно приготовился возлечь со мной. Я и могла и не могла вообразить такого между нами. Внезапно ко мне вернулся разум. Отказом ничего не добьешься. Этот миг принадлежал ему, и бороться было бы глупо.

– Ты мой муж и владыка, – вежливо сказала я. – Ты можешь спать со мной, когда сочтешь нужным.

Мы вошли и большую комнату с резными голубями на стенах, и он закрыл за нами двери. Мы были одни, женщины давно удалились. Мерцало несколько свечей, почти догоравших, отбрасывая тусклый рассеянный свет. У постели лежала одна из украшенных самоцветами книг Асрена.

Я сняла одежды без спешки или колебания и оставила их лежать там, где они упали. Я думала о Герете, которому я помогла стать лидером караванщиков, Герете, который изнасиловал меня и боялся – хотя то, что он сделал, было мелочью. Повернувшись к Вазкору, я увидела, что он стоит совершенно неподвижно, одетый и молчаливый. Я подняла руки и стянула с лица маску. Глаза его сузились, вот и все. Мое безобразие было больше не властно защитить меня. Руки мои опустились. Я подошла и улеглась на шелковую постель. Миг спустя он подошел и встал надо мной.

– Как видишь, Вазкор, – сказала я, – я вполне послушна.

Две свечи замерцали и одновременно погасли, потом еще одна и еще. Темнота. Он не потрудился снять одежды, только самое необходимое. Герет. И все же Вазкор не мог ни вызвать тошноты, ни заставить меня смеяться над ним. Я не в силах была взять верх над ним с помощью холодной воды или угрозы толстого белого бога. Я забыла, что он должен прикасаться ко мне, забыла, что он будет ловок в том, что делает, забыла, что в темноте его тело будет напоминать тело Дарака, руки будут руками Дарака, только без их шрамов. Даже движущийся корень между моих бедер… Молча я наблюдала за собственными реакциями, словно это было сном. Уж не знаю, получил ли он какое-то удовольствие. Вроде бы, нет. Для него это было еще одной победой, еще одним улаженным делом. Он настолько идеально держал себя в руках, был настолько идеально безразличен, что я даже не заметила мига его беспомощности, пока тот не миновал.

Его длинные волосы задели мне лицо, когда он поднялся и покинул меня – отнюдь не волосы Дарака. Свечи не горели. Он произнес в темноте:

– Благодарю тебя, богиня. Надеюсь, что вернусь до рождения.

Она была нелепой, эта его уверенность, и все же она вызвала у меня холодок. Я ничего не ответила, и вскоре он ушел. Похолодев, я лежала на постели до тех пор, пока луна не засияла на моей наготе. Я нашла спальную маску и надела ее. Часы начали отбивать второй час утра, а потом третий, четвертый и пятый часы. Спала я в За, Голубке, неважно.

Глава 3

Два дня в За громыхали и лязгали армии Аммата, Со-Эсса и Кмисса. Царили страшный шум и суматоха, но я их почти не слышала, равно как и ужасные часы. Я послала за лекарем и, отобрав среди его трав и лекарств те, какими пользовалась Уасти, приготовила сонное зелье. Казалось нелепостью, что я раньше не додумалась до этого. Я проспала две ночи и день между ними. Глаза я открыла в странно безмолвном рассвете – исчезли Вазкор и его военные силы, и фургоны из обоза.

Я встала, приняла ванну, оделась и позвала к себе Мазлека.

– Через За будут еще проходить войска?

– Да, богиня, – подтвердил он, – еще должно подойти несколько соединений регулярных войск и много пехоты. Они будут проходить через Город много дней.

Я сообщила ему, что нам предстоит присоединиться к Вазкору; он, казалось, удивился, но и обрадовался перспективе участия в боевых действиях. Я терпеливо ждала, пока не наступил четвертый день после отбытия Вазкора. В полдень из Аммата прибыло пятьсот всадников и двести пехотинцев под командованием здоровенного блондина в полном походном вооружении в отличие от своих подчиненных. Они расположились под стенами на придворцовом поле или нашли помещения для постоя в Городе, и началась шумная ночь. В темноте, освещенной факелами моего эскорта, я прошла по короткой траве среди рядов палаток и прибыла к огромному алому шатру. Под черным плащом я носила все регалии богини. Часовые сразу узнали меня, и через какие-то минуты я вошла и оказалась лицом к лицу с нервничающим, пораженным командиром. Он не так давно что-то пил и из кожи вон лез, стараясь скрыть этот факт. Подав мне высокое кресло, он расхаживал вокруг стола, не зная, что со мной делать.

– Командир, – сказала наконец я, когда иссякли его неловкие любезности. – Я весь день ожидала вашего ответа.

– Моего – моего ответа? – воскликнул он, останавливаясь как вкопанный.

– Снарядить моих людей для похода.

Его не скрытые маской глаза сделались круглыми от удивления.

– Я вижу, командир, – сказала я, – что посланцы до вас не добрались.

Я должна отправиться на эту кампанию вместе с моим мужем-властелином. Честь вооружить меня предоставлена Аммату.

С лицом, покрасневшим от потрясения, он начал оправдываться и заверять меня, что немедленно выполнит пожелания властелина.

Это вызвало задержку на два дня для Аммата, но тем не менее Мазлек и его восемьдесят людей получили в походных фургонах превосходное снаряжение для себя и для своих лошадей. Командир нервно спросил, что я выберу для себя, но доспехи были для меня совершению бесполезны. Их, как правило, изготовляли не для женщин, и поэтому подходящих из бывших в употреблении не находилось; к тому же, каждая часть их была громоздкой, неудобной и наверняка свалилась бы в тот же миг, как только мой конь перейдет в галоп. Поэтому я выбрала только ножи и длинный яркий меч без эмблемы. Он считал, что мне надо изготовить персональное снаряжение, но я уведомила его, что нуждаюсь в вооружении только для нападения, а не для защиты. Он прочистил горло и кивнул, считая меня, полагаю, облаченной в мою божественность и потому неуязвимой. Однако страдать от всякой раны я буду, даже если и не смогу умереть. Но сейчас это казалось неважным. Я не представляла себе битву как таковую, я думала только о том, что Вазкор твердо решил запереть меня в За и что я не дам себя запереть.

За это время в За въехал и выехал отряд Со-Эсса, и войско из самого За с лязгом прошло на юг под высоким арочным сводом ворот.

В последнюю ночь, когда я допоздна засиделась в своих покоях, готовя официальное письмо тому, у кого гостила, желтогребенчачому Джавховору, вбежала одна из моих женщин и уведомила меня, что тот только что явился лично.

Он вошел, глубоко поклонился и завозился с маской. Я спросила его, что ему угодно.

– Богиня, прости меня, но я понял так, что ты должна была оставаться здесь, в За.

– И как же ты это понял?

– Владыка Вазкор… – он заколебался. – Властелин доверил ваше благополучие моим заботам. Он объяснил положение дел. Твое деликатное состояние…

Я посмотрела на него каменным взглядом, и он покраснел.

– Деликатное? – переспросила я. – Это почему?

– Из-за беременности, – выдавил он гортанным шепотом.

Это было одновременно и смешно, и жутко.

– Владыка Вазкор, боюсь, страшно ошибся, – заявила я. Следовательно, тебе нет нужды убеждать меня не ехать, и в самом деле, я бы настоятельно рекомендовала тебе этого не делать. Ты немедленно уберешь от моих дверей свою стражу. С любыми дальнейшими попытками задержать мою особу разберется моя собственная стража. Ты помнишь, кто я и какими силами обладаю. Ты желаешь, чтобы я их продемонстрировала?

Он побелел и попятился, пытаясь найти подходящие слова.

– Я понимаю твое затруднительное положение, – смилостивилась я. – Ты разрываешься между необходимостью подчиниться Вазкору и желанием не гневить меня. Однако на самом-то деле все очень просто. Я здесь, а Вазкор – нет. А теперь иди и больше не беспокой меня чем либо, связанным с этим. Он поклонился и, трясясь, вышел; я так никогда и не увидела стражу, которую он, как я догадалась, привел с собой – бедный, сбитый с толку дурак.

Мы выехали на заре навстречу сильному яркому солнечному свету.

Дорога шла вниз с платформы, на которой стоял Город, в безлюдную белую пустыню, однако в тот день она казалась прекрасной, искрящейся, как алмаз, под ясным бледным небом. Вдали на востоке я теперь смогла различить самые слабые признаки тех гор, которые вели к Эшкорек-Арнору и окружали его. Там правил теперь человек, который ожидал во время совещания в За смерти черепахи и слов Вазкора: «Теперь ты Джавховор».

Мы двигались довольно проворно, так как не тащили с собой много фургонов, и они нас не слишком задерживали. По ночам воздвигались металлические стены, вспыхивали костры. Ко мне приходил Мазлек и понемногу обучал меня военному делу, но не слишком долго; уставая от езды, я легко погружалась в сон. Ко мне относились с большим уважением и вежливостью. Амматский командир явно думал, что делает приятное всем. Он действительно с нетерпением дожидался, когда сможет доставить меня с почетом, в целости и сохранности и должным образом вооруженную, к моему донельзя обрадованному мужу.

Как я поняла, Вазкор установил место встречи для всех своих сил в точке, называемой ими Львиной Пастью. Неподалеку от этого места, где в небо вонзались высокие скалистые холмы, создавая частокол вокруг Пурпурной долины, находилось ведущее вниз узкое ущелье. Зимой ущелье заваливало снегом, и ходило немало рассуждений и споров о том, как Вазкор планировал пробираться через эти непроходимые снега или как долго придется ждать, пока весенняя оттепель не выполнит эту работу за него. В любом случае по этому поводу ворчали. Зимняя кампания по ту сторону Театра военных действий была редким и рискованным предприятием.

Ближе к холмам ландшафт изменился: замерзшие русла речек, редкая россыпь лесов с голыми деревьями, сломанными снегом ветвями. Здесь стояло несколько деревень, и в них не обошлось без обычных солдатских грабежей, но на этот раз никаких изнасилований не было, возможно, только потому, что тут прятали женщин получше. Здесь мы также начали догонять и обгонять длинные неповоротливые процессии больших колесных пушек, осадных башен и других военных машин, влекомых запряженными цугом мулами или мертвоглазыми темнокожими. Они оставляли на белой земле большие черные колеи. Погонщики шныряли вдоль напряженных рядов, и длинные бичи взвивались и опускались, словно извивающиеся языки змей. На десятый день, когда мы проезжали мимо, пало сразу два мула, надорвавшись под грузом большого металлического тарана. Люди с бичами сердито ругались и кричали, но у амматских солдат это зрелище вызвало немало смеха. Я отвернулась от двух одинаковых туш, лежащих на снегу, словно рисунок. Уж не знаю, почему меня так расстраивал вид умершего животного, коль скоро человеческая смерть меня совсем не трогала. Наверное, потому, что животные были прекраснее, и в них не усматривалось никаких признаков разложения, в то время как даже в наилучшем из людей всегда можно найти какую-то вину или порок, из-за которых он кажется заслужившим смерть.

Скалистые холмы выросли и отвердели в лежавшей перед нами пурпурной темноте. Пересеченная лесистая местность сгустилась и отступила. Время от времени небо расшивали узорами птицы, а на рассвете появилась горстка белых волков, шныряющих вокруг стен лагеря и воющих от голода.

– Выходит, в этих горах водятся животные? – спросила я у Мазлека.

– Водятся, но мало, богиня.

– Теперь больше, – я кивнула на окружавших меня солдат и лошадей. Он усмехнулся.

После того, как мы увидели горы, нам понадобилось два дня, чтобы добраться до них, три – чтобы преодолеть первые склоны, ибо они шли вверх и вниз, и не было ни какой-либо дороги, ни короткого пути. Утром, в четвертый день восхождения, ко мне вежливо обратился амматский командир.

– Вон там, богиня, – показал он, – Львиная Голова. Поднявшись на нее, мы доберемся до Пасти – вероятно, до заката.

Я посмотрела туда, куда он указывал, и увидела большой бесформенный кусок черной с белыми снежными пятнами скалы. На мой взгляд, она даже отдаленно не походила на льва, хотя, может быть, так и было в давно минувшие дни.

– Вон скулы, – гордо объяснял он мне, – и глаз, а вон те слоистые образования – грива.

– Да, да, – вежливо согласилась я.

Поднявшись на Львиную Голову, какая-то лошадь упала и сломала переднюю ногу, и ее прикончили. Тени удлинились, небо висело низко и не являло цвета заката. В меня просочились ощущения холода и меланхолии. Я начала-таки в конце концов страшиться встречи с Вазкором.

Теперь пошла извилистая проселочная дорога, с нависшими по обеим сторонам скальными стенами, потом расщелина, а ниже – большой заснеженный уклон, террасированный и опускающийся в противоположном конце с гигантских валунов. За ними, похоже, находился спуск, откуда неясно высовывались в густеющем свете сумерек верхушки других скал. На самом же уклоне вытянулся огромный лагерь, суетившийся, словно улей. Уже видны красные точки факелов. Тянущийся к небу дым костров. Здесь, должно быть, сгруппировались тысячи людей, не считая фургонов, машин и привязанных к кольям животных. Дальше на востоке по уклону естественные арки выходили на другие уровни, где двигались взад-вперед остальные части армий.

Я ехала теперь в авангарде за воинами из Аммата, охраняемая по бокам: слева Мазлеком, а справа – алым командиром. Мы осторожно спускались по скалам. Я вдруг вспомнила стан в ущелье, и меня невольно охватил гнетущий страх.

Нас окликнули часовые. Мы теперь ехали между рядами палаток, дымов, света костров, убирающихся с нашего пути солдат. Скоро я увижу черный шатер.

Воин, стоящий около коня амматского командира, что то говорил…

– Нет, сударь. Властелин перебрался вперед, в нижний лагерь – два дня тому назад.

Слова медленно проникли ко мне в мозг. Вазкор исчез.

Теперь говоривший кланялся мне. Шатер тотчас же разобьют, и устроят все для моего удобства. Они очень удивились, увидев меня, но для них всех было высокой честью иметь в своей среде мою священную особу.

Что правда, то правда, мое прибытие вызвало в большом лагере своеобразный эффект. Мое присутствие их, похоже, искренне взволновало и обрадовало. И вдвое довольней, кажется, стали как раз воины Кмисса, Со-Эсса и Аммата. Для них я все еще оставалась особенной, потому что принадлежала не им. Теперь они громко приветствовали меня, когда я проезжала, и тепло разливалось у меня по телу – облегчение оного, что Вазкор где-то в другом месте, и ощущение собственной Силы, столь внезапно вспыхнувшее во мне в месте под названием Львиная Пасть.

Глава 4

Меня очень обрадовало, что Вазкора тут не было. Он уехал вперед примерно с двумя сотнями воинов из Эзланна и Со-Эсса, на более низкий участок неподалеку по ущелью, откуда открывался идеальный вид на территорию долины. Там он разбил новый лагерь, замышляя стратегию игры, в то время как выше к Львиной Пасти прибывали последние части войск. Командование у Пасти перешло к Казарлу, Джавховору Со-Эсса – логичный шаг, поскольку из всех собратьев-Джавховоров Вазкора только он лично явился со своими армиями. Войска Кмисса, За, Аммата и Эшкорека явились под началом младших братьев, старших сыновей, кузенов и племянников владык. Отсутствие первых трех было вызвано возрастом, требующим спокойного и размеренного образа жизни; кроме того, я понимала, что Вазкор предпочел бы в таком предприятии более молодых и охочих. Он, несомненно, принял меры, чтобы не допустить возникновения любых заговоров среди оставленных дома номинальных владык. Что же касается нового хозяина Эшкорека, то он слишком недавно обосновался в своем кресле, чтобы так быстро убегать из него. Вероятно, он остался по недвусмысленному приказу Вазкора.

Мой первый день у Пасти полностью заняли две существенные мелочи. Сперва требовалось достать у них похожий на вино напиток, которым я теперь утоляла голод. Для путешествия сюда я привезла достаточно, но в конечном-то счете все колодцы пересыхают. Пока я ехала вместе с Вазкором, никаких трудностей не возникало, так как заботился об этом он. А одной мне приходилось преодолевать барьеры их смущения, описывать его, а потом смотреть, как его украдкой и почтительно доставляют ко мне в шатер. Тем не менее, я не утратила их уважения, ибо никто из них не смог бы прожить, питаясь такими крохами. Вторую свою трудность я считала дурацкой, однако, она досаждала мне. Мои месячные кровотечения давно приобрели определенный ритм, появляясь у меня раз в двадцать дней, и больше ни в коей мере не расстраивали меня, так как протекали легко и безболезненно и длились всего сорок восемь часов, а то и меньше. Теперь же прошло двадцать пять дней, а ожидаемый гость не приходил. Я убедила себя, что, по всей вероятности, путешествие сюда все расстроило, но это рассуждение меня не утешило. Мозг сверлило глупое, ледяное подозрение, но даже мысленно я боялась признаться в этом.

На второй день у Львиной Пасти я переключила свои мысли на другие дела. Солдаты все подходили и подходили регулярными потоками, и огромный лагерь стал еще более переполненным и разросшимся. Я отправила Днарла и двух других передать мои приветствия различным военачальникам, в том числе и Казарлу, и попросить их навестить меня в двадцатом часу у меня в шатре. Я знала, что они почтительно явятся, но притом будут в замешательстве, не ведая, о чем следует говорить с угнездившимся в центре военного лагеря женским божеством. Но для них это не составило труда. За все два часа, проведенные в их обществе, я произнесла всего несколько слов, да и те, в общем-то, сводились к подсказкам. Я дала им полную волю говорить о войне – о ее истории и будущих кампаниях. Они понятия не имели, что Вазкор не хотел, чтобы я находилась здесь. Им думалось, что он будет доволен их попытками уведомить меня обо всем, что они знали, а когда они обнаружили, что я не только понимала, о чем они говорят, но вполне искренне интересовалась и увлеклась их рассказом, у них сложилось новое мнение обо мне. Я была, считали они, женщиной, но с мужским умом; это мнение так и излучалось их лицами и являлось высшим комплиментом. Они ушли от меня в хорошем настроении, впечатленные своей богиней, научив ее немного тому, чего следует ожидать на войне, и раскрыв многое в их собственных характерах.

Утром я встала рано и прогулялась в сопровождении Мазлека, Днарла и Слора по рядам палаток. На меня больше таращились, чем отвешивали глубокие поклоны, однако солдаты, с которыми я заводила разговор, казались как благоговеющими, так и гордыми тем, что Восставшая выделила их. Завтрашний день увидит этот лагерь тронувшимся в путь, чтобы присоединиться к Вазкору на нижней стоянке, и уже полным ходом шли приготовления к отбытию. Появился Казарл и взял меня на экскурсию к военным машинам и на инспектирование строевой подготовки мечников и конницы. В районах расквартирования лучников воины смолили свои луки, несколько конных тренировались, пуская стрелы в раскачивающееся соломенное чучело и мешки, а другие, пешие, – по разным висящим на столбах мишеням.

Я заметила Казарлу, что забыла выбрать себе лук и хотела бы сделать это сейчас. Он, казалось, изумлялся всему новому, к чему я показывала себя способной, и этот раз не стал исключением. Однако ж он подозвал воина, и мы прошлись среди припасов; через некоторое время я выбрала тот лук, который показался наиболее удобным. В нем не чувствовалось такой близости, как в тех, какими я пользовалась, когда была с Дараком – те ведь делались лично для меня, но я надеялась, что со временем между нами может сложиться союз. Прихватив несколько стрел, я вышла с ним из палатки и живо расправилась с цветными глазами мишеней. Вокруг меня прокатился ропот восхищения со стороны лучников, и я знала, что известие об этом распространится по всему лагерю.

Делала я и другие вещи, возможно, глупые, так как у меня не было уверенности, что я добьюсь в них успеха, но, впрочем, у меня было очень мало времени. Я сразилась среди офицерских шатров в учебной схватке на мечах и ножах с одним худощавым и хитрым бойцом. Сперва я думала, что он сдерживался от тревоги из-за такой ситуации, но через некоторое время мое умение убедило его, что ему лучше что-то предпринять против меня. Нас судили по очкам и в итоге сочли равными. Думаю, я могла бы побить его, хотя и не стану клясться в этом, но мне не хотелось вызывать ни зависти, ни гнева тем, что я сделала. На открытом месте находились табуны лошадей из горных долин Эшкорек-Арнора, все еще диких, которых воины мало-помалу объезжали для ратного труда. Мне это дело не нравилось с тех пор, как я смотрела на Дарака, объезжавшего в степном крарле Сарроку, и узнала, что покорить лошадь означает также сломить ее дух. И все же я выделила белого жеребца – гордость табуна, не лощеного, неприрученного и разъяренного на весь этот мир.

– Этот, – указала я.

Казарл начал было возражать, но я вежливо предложила ему помолчать. С помощью проклятий и стрекал белого залучили в отдельный загон, и я прыгнула туда следом за ним. Теперь я понимаю, что это и впрямь было глупостью, но в то время такое действие имело свою извращенную логику. Белый повернулся и посмотрел на меня двумя горящими колесами глаз и стал попеременно рыть землю то одним, то другим копытом. Я велела не придерживать его для меня, да, по-моему, они и в любом случае едва ли смогли бы его удержать. Он обругал меня по-своему и встал на задние ноги в самой невозможной позе, и пока он балансировал так, на пределе своей взбешенности, я побежала к нему и в последний момент увильнула в сторону, прежде чем он смог шарахнуть меня копытом, а когда он встал обратно на все четыре, я ухватилась за его гриву, уперлась ногой в ледяной бок и забралась ему на спину. Он подпрыгнул, подняв в воздух все четыре ноги, отчего у меня при сотрясении, казалось, сместились все суставы позвоночника. Я вцепилась ему в шею и гриву, но мои руки не дотягивались до его огромной шеи, чтобы поприжать дыхательное горло – старый, но верный прием объездчиков. Лагерь, скалы и небо разбились на мелкие осколки и начали виться вокруг наших голов. Скачка была жуткой, и мне не раз думалось, что я погубила все свои планы, и буду сброшена и, вероятно, съедена, так как эти дикие табуны из Эшкорека пользовались славой пожирателей людей. Пусть даже так, но не могу отрицать, что панический ужас в данном случае доставлял мне своеобразное удовольствие – это было осязаемой реальностью посреди напастей и бед, казавшихся нереальными. Конец наступил совершенно неожиданно. Никакого замедления бега, просто внезапное прекращение всякого движения. Не знаю, сколько длилось это страшное испытание, но, думаю, довольно долго. Вокруг загона собрались толпы воинов, смотревших во все глаза, кричавших приветствия. Казарл носил маску и оставался непроницаем, однако поднял руку, отдавая честь.

Конь стоял подо мной не дрожа, очень спокойно. Сперва я думала, что то неистовство может начаться заново, но через некоторое время рискнула слезть. Подойдя к могучей голове, я пристально посмотрела в его тлеющий глаз. Конь наклонился и ткнулся мне в плечо. Подняв руку, я погладила бледную шею, слегка испещренную, как стало видно вблизи, полуневидимой прекрасной сетью голубоватых веснушек, будто она была высечена из мрамора. – Мой, – объявила я.

Я свое доказала. Этот белый дьявол бывал спокоен со мной и одним-двумя конюхами; как надлежало, его представили им – но со всеми прочими он по-прежнему оставался демоном. Наверное, это самое разумное – сдерживать коня только одной рукой. По крайней мере, я не уничтожила ни его самого, ни его душу бешеного коня.

Мы отправились к Вазкору утром, я ехала во главе на белом коне. Эго было нетрудно. Я сообщила Казарлу, что приведу армии Белой Пустыни к их властелину, и тот поклонился, сразу же капитулировав. Что же касается следовавших за мною воинов, то, думаю, что такое положение удручало немногих. В конце концов, я же была богиней, да притом богиней-воином, владыкой на день. Но заключавшийся в этом скрытый смысл значил очень даже многое. Я больше не боялась встречи с Вазкором.

Когда солнечные лучи упали на край скалистых гор, мы спустились, петляя по старой проселочной дороге, созданной в далеком прошлом, наверное, путешественниками, и прибыли на огромное ровное плато с разбросанными на нем палатками и загонами для лошадей. Это было огромное открытое место, а за ним в скалах зияло много узких проходов, которые летом должны были вести прямо в долину, но теперь были завалены снегом. В одном месте у бреши в скале виднелось внизу пустое пространство, завешенное сейчас белой вечерней мглой.

Армии юга уползали за мной вниз огромной змеей и растекались по плато.

Позади меня полыхнул красным свет факелов в руках солдат.

Из черного шатра вышел человек в волчьей маске с алыми глазами.

– Властелин, – окликнула я. И отдала ему честь. – Я привела тебе твои боевые силы, как ты приказал.

С миг он стоял не двигаясь, а затем подошел ко мне. Остановился около коня, поднял голову.

– Добро пожаловать, – официально приветствовал он меня.

Он протянул мне руку, чтобы помочь сойти с коня, и я приняла ее потому, что на нас смотрело множество глаз.

Я подняла одну руку, и Казарл, следуя указанию, спешился и передал остальную огромную колонну на попечение ее капитанов. Фигуры на лошадях повернулись и удалились. Стало очень шумно, когда воины принялись разбивать палатки и расквартировываться.

Вазкор кивнул мне:

– У меня в шатре.

– Нет надобности, – отказалась я. – Уже подъезжает мой собственный вон там, видишь?

Подошел конюх, чтобы увести моего коня, и тот топнул и мотнул головой. Я повернулась, дабы успокоить его, и обнаружила позади себя Мазлека и еще десятерых из моей стражи, застывших и неподвижных, повернувшихся лицом к Вазкору – прекрасная мизансцена, исключительно эффектная и очень действенная.

Вазкор снова кивнул и отошел. Я подошла к белому коню и ласково успокоила его.

В ту ночь я не могла лежать спокойно. Я ликовала, упиваясь достигнутым, может быть, слегка переусердствовав. Я сидела у себя в шатре в красном пылании множества жаровен и светильников, подрагивая, словно животное во сне, и грезила наяву о достигнутой цели и независимости.

А затем к пологу подошел Казарл Джавховор, вошел, имея бледный вид, поклонился и посмотрел на меня.

– Надеюсь, богиня хорошо себя чувствует, – сказал он.

– А разве она должна чувствовать себя иначе?

– Я явился попросить прощения, – проговорил он.

– За что?

– Ты должна понять, – нервно сказал он, – я не знал о состоянии богини у Львиной Пасти.

– Моем состоянии? – повторила я, и мои мысли затвердели в кремень.

– Да, в самом деле – я не знал. Владыка Вазкор уведомил нас всех, и он разгневан. Надеюсь и молюсь, что твое здоровье не подверглось опасности.

Он оборвал фразу и отступил на шаг. С миг я не могла понять, почему, а потом сообразила, поднялась на ноги и почувствовала, как ярость и гнетущее напряжение закипают во мне, электризуя и ужасая – аура, которую он мог ощутить и, возможно, даже увидел. Я отвела от него взгляд, и хрустальный предмет на одном из приставных столов раскололся. Я сжала кулаки и попыталась унять ярость.

– Вазкор, – прошипела я, – ошибся. Можешь так и передать своей армии.

А теперь – вон!

Он сразу повернулся и, спотыкаясь, вывалился из шатра.

Я стояла в центре шатра, мой гнев обратился внутрь, словно горящее, бушующее море, заключенное в кувшин. Проведя руками по животу, я сказала всему, что могло быть у меня в утробе:

– Нет, нет, не от него. Вон, вон из меня. Не от него.

Острая боль вонзилась мне сквозь пах в живот. Она напугала и отрезвила меня, и вскоре я сделалась очень спокойной и холодной. Шевельнулась одна мысль.

– Нет, – сказала я ей и натянуто улыбнулась. – Я не поверю в тебя. Я очень сильна. Если я не уверую в тебя, ты не сможешь быть.

И захлопнула перед этой мыслью железную дверь, и повернулась к ней спиной.

Глава 5

Три дня бригады воинов работали впереди, пробивая проход через ущелье в скалах, расчищая но мере сил снег. На четвертый день великие армии юга упаковали свое снаряжение и последовали за ними. Я уже видела мельком то, к чему мы шли через ущелье, которое выходило в долину. Длинная впадина белизны, вдали замерзшее озеро, заплаты вечно-зеленых деревьев с покрытыми листвой вершинами и голыми ветвями, стоящих словно черные птицы на одной ножке. А вдали – безошибочный силуэт города, накрененные стены, защитное возвышение платформы, естественное или иное, окруженное лесами.

В ночь третьего дня Вазкор и его капитаны сидели в черном шатре и обсуждали путь через горы и поход к тем стенам. Город назывался Ораш – первая рыба улова. Я тоже просидела все это собрание. Никто не отрицал моего права занимать тут место. Вазкор вообще со мной не разговаривал, и я тоже не разговаривала с ним, только слушала. Похоже, тут почти напрочь отсутствовал какой-то план, только агрессивная настойчивость, решимость и жадность.

Хотя проезд через скалы оказался короче, чем предвидели, его нельзя было назвать легким. С вершин обрушивались снега, сорванные с мест эхом от тысяч марширующих ног, копыт, катящихся колес фургонов. Переход этот занял три дня, и в первый из них погибло десять человек. Ночью лагерные костры бросали кровавые кляксы на ледяные стены, высившиеся над станом. На третий день голова армии появилась на скальных карнизах внизу, а следом потащились и остальные. Последние крутые мили до низа долины мы преодолели по остаткам старой дороги. По долине проходило много дорог. Они, казалось, появлялись из ниоткуда и снова исчезали в земле после мили другой пути, словно следы огромных первозданных слизней.

В той части долины возникало странное ощущение. Безмолвие. Пустыня тоже безмолвствовала, но по-другому. Там свистел сухой ветер, а иной раз пролетали птицы. Было легко представить себе, что какая-то жизнь могла существовать, прячась теперь от снега. Но в долине, похоже, на дуло никаких ветров – горы, казалось, замуровали ее, словно чашу, а низкое белое небо служило крышкой. Даже деревья в долине выглядели нереальными: прямые твердые стволы, почерневшая листва. Воины рубили их, пополняя запасы дров, и скрежещущий визг каждого, когда оно падало, пронзал мне уши и доходил до самого живота. А впереди – окруженный лесной гирляндой город Ораш. Ораш казался спящим или же покинутым. Когда мы ехали к нему по долине, во мне начала расти странная убежденность, что он совершенно пуст, или же в нем все умерли. Это ведь Уасти, вспомнила я, рассказала мне среди фургонов каравана легенду о Сгинувших – как пришла болезнь, и они умирали там, где стояли или лежали, пока наконец не осталось никого, кто мог бы похоронить их. По ночам начал являться сон. Я еду на белом коне так же, как ехала днем, но во главе, одна, а за мной неподалеку движется великая армия с людьми Мазлека. Ворота стояли, распахнутые настежь, а за ними идут прямые, как линейка, улицы, тянущиеся к отдаленной горящей точке. В снах никогда не бывает никаких звуков; я не слышала громыхания следовавшего за мной воинства. Скачка все продолжается и продолжается, а с нею растет страх, страх явно беспричинный, и все же холодный и цепкий, и избавиться от него никак не удается. У этого сна не было никакой кульминационной точки, никакого внезапного ужаса, только движение, пустота и страх.

Мы разбили лагерь у замерзшего овального озера на пятый день похода по долине. По краю его торчали обледеневшие тростники, острые, как ножи. Пришел и ушел розовато-лиловый рассвет, и силуэт, бывший городом, исчез во тьме. Вот тогда-то мне в голову и пришло нечто, чего я раньше не замечала, во всяком случае, сознательно: в Ораше не горело никаких огней. Нам полагалось бы заметить их отблеск на много раньше, каким бы он ни был слабым, над накрененными стенами ночью. А теперь на расстоянии дневного перехода я различила очертания его валов и башен, но оконные провалы были пустыми и черными.

Я прогуливалась вокруг железных стен лагеря с Мазлеком. Теперь я повернулась к нему и высказала свои соображения.

– Да, – сказал он, – я подумал о том же. Это очень странно.

Кожу у меня начало нервозно покалывать. Я уставилась через плоскую долину на густые заросли деревьев, которые опоясывали город, а потом текли к нам, редея по мере приближения. Вдоль нашего металлического частокола неподвижно стояли через постоянные промежутки часовые Эзланна, Со-Эсса и Аммата лицом наружу, сжимая в руках копья.

– Лагерь хорошо охраняется, богиня, – сказал Мазлек.

Я кивнула.

Это казалось мелочью, темнота в Ораше. Наверное, они на зиму впадали в спячку, как животные. Белая Пустыня слишком мало знала об их нравах.

Заснула, тот сон не пришел. Вместо него всю ночь завывали волки, целая стая их, все кружившая и кружившая вокруг лагеря. Я ворочалась с боку на бок, беспокойно и все же толком не проснувшись. Раньше я не слышала в долине волков, не могла различить их воя, подступающего все ближе и ближе. Мною овладела внезапная убежденность, что они перебрались через частокол. Я сделала усилие и проснулась. Не раздавалось никакого воя волков, только безмолвие давило, словно холодная рука.

А затем раздался страшный грохот, какофония пронзительного ржания лошадей и невозможный гром их копыт. За тканью стен моего шатра вспыхнул жгучий оранжевый свет. Я могла бы рассудить, что это какое-то происшествие – пролили в костер масло для светильников, забрел к лошадям пьяный – но по моему позвоночнику протянулся в мозг электрический серебряный шнур, и я уже знала. Спала я по большей части одетой для похода, так что требовалось всего лишь схватить железный меч, длинный нож, заткнуть за пояс кинжалы.

– Днарл! – позвала я, ибо сегодня ночью у моего входа караулил он. Но никто не ответил. Я откинула полог и вышла, и меня мгновенно отшибло в сторону стадо бешено несущихся мулов. Следующим рухнул шатер. Всю эту сцену отчетливо освещала пылающая масса трех горящих фургонов и нескольких палаток невдалеке от меня. Там с ржанием неслись сквозь огонь дикие лошади, перепуганные и разъяренные, и орущие толпы людей. Сквозь шум ломающегося дерева, крики и панику я услышала, как рычат капитаны, наводя порядок. Где-то справа от меня раздался отчаянный гулкий стук. На этот раз золотой огонь, извилистый столб дыма и струи искр: среди запасов дров взорвалось масло. Почти освободившись, я увидела бегущую ко мне темную фигуру и сперва подумала, что это, должно быть, Днарл.

– Эта веревка обмоталась мне вокруг голени, – беспомощно сказала я, но это был не Днарл, это был человек в белых одеждах, испачканных грязью, с лицом, скрытым маской, похожей на кошмар в аду. Он упал ко мне, рука его ожила, ощетинившись кривым клинком, и я откатилась вбок, с трудом поднялась на колоны и ударила его в грудь, когда он попытался подняться и прикончить меня. Я встала и споткнулась об еще одного мертвеца. На этот раз им был Днарл.

Еще два грохота – взорвались фургоны с маслом. Горящие щепки и искры освещали небо. Палатка рядом со мной занялась и вспыхнула, словно торт в свечах. Разъяренная, я побежала между шатрами. Двое в белых одеждах и масках демонов людей из Ораша резко повернулись ко мне, но мой меч и длинный нож взметнулись как один и поразили их обоих прежде, чем они смогли издать хоть какой-нибудь звук. Чьи-то руки схватили меня за волосы, но я дернулась назад, ударив его пяткой, и руки разжались. Свистнул клинок и рассек мне спину настолько чисто, что на секунду я даже не почувствовала этого. Я обернулась и обнаружила пятерых-шестерых, ждущих меня на фоне подожженной темноты. При свете пожара их белые одежды выглядели теперь мрачно-красными, а с масок капало пламя, словно кровь. Они надели морды зверей, не похожих на каких-либо виденных мной или известных понаслышке: гривастые и рогатые, с выпирающими длинными жестокими зубами.

Я прыгнула вперед, и мои клинки зазвенели по их клинкам. Металл встретил сопротивление, и один из рогатых выругался. По ребрам мне чиркнула острая боль, а затем напавший сзади толкнул меня вперед и сшиб с ног, ударив о бело-красно-черную землю. Мною не владело никакого истинного боевого неистовства. С миг я в панике извивалась и дергалась, избегая верного удара ножом.

А затем услышала, как он говорит с легким смешком на городской речи: «Женщина».

Давление ослабло, и меня перевернули на спину, лежать, глядя на его страшную маску.

– Нет времени, – бросил один из них. – Убей ее и пошли дальше.

Но он, этот житель Ораша, жаждал насладиться своим открытием. По-прежнему прижимая к земле обе мои руки, он нагнулся надо мной, и в мозгу у меня разбилась маленькая тонкая скорлупа, и глаза мои наполнились ненавистью. Раньше это вызывало мучительную боль, но теперь казалась остро-сладким. Между нами замерцал бледный свет. Он завопил и скатился с меня. Я быстро вскочила на ноги, обернулась и увидела, что они глядят на него во все глаза. Один поднял нож, готовый метнуть его, но сам выгнулся дугой и упал на бок. Сладкая боль пронзила мне глаза. Я бегала среди других и убивала их мечом, не замечая того, что делали они.

После этого было много шума, красный свет и вонь гари. Казалось, снова взорвался алый вулкан, на этот раз на южном снежном ландшафте – и тишина. Постепенно свет стал тусклым, почти укрощенным.

Сквозь стенающие тени я разобрала крик: «Богиня! Богиня!»

Я ждала, опираясь на малиновый меч, по-настоящему не зная еще, кто же придет.

А пришел Мазлек, в маске, но узнаваемый, и разные другие солдаты моя стража, воины Эзланна и Со-Эсса. Найдя меня, они встали как вкопанные. – Ты ранена? – спросил Мазлек.

– Не сильно.

Полагаю, я была покрыта кровью. Позже я узнала, что многие видели, как я убивала орашцев среди палаток.

– Теперь положение улучшилось, – доложил Мазлек. – Большинство пожаров погашены, все нападавшие перебиты.

Они явно подошли в полночь к восточному участку, убили часовых на стене, забрались и выпустили на волю нескольких лошадей, сумели поджечь фургон-другой, прежде чем проснулся сбитый с толку лагерь. Внезапность – отличный союзник, но их было слишком мало. Вреда они причинили не так много, как казалось. Наиболее существенным моментом было то, что Ораш тоже теперь, надо полагать, отбросил «этикет» войны, предпочитая драться голыми руками и ненавистью.

После того, как я вытерлась насухо у себя в шатре, я спросила, где был Вазкор и что он делал в бою. Я не знала, почему спросила. Ведь мне было известно, что чего б я ему ни желала, оставаться целым или наоборот, – пострадать он не мог. Он не прислал мне никакого известия, но, впрочем, я этого от него и не ожидала.

Итак, огромная армия Белой Пустыни выступила против Ораша, Города Пурпурной долины, и я думала, что после той стычки у озера будет немало сражений. Но этого не случилось. Какой бы там дух ни воодушевлял их явиться к нам с мечами, он умер вместе с трупами среди тлеющих палаток.

Мы добрались до него в полдень и ответили на огонь огнем. Среди лесов насчитывалось десять деревень, охранявших городские поля. Их наряду со всеми урожаями, садами, запасами строевого леса, масла и тканей подожгли и полностью уничтожили, за исключением необходимых вещей, взятых армией для себя. Селян, думаю, по большей части перебили, хотя некоторых я видела после в лагере в роли бесплатных слуг или шлюх.

После того, как дым рассеялся, оставив на всем вонючий черный осадок, армия расположилась вокруг склона на платформе и на насыпных дорогах, ведущих в Ораш с юга и с севера. Несмотря на копоть, это был белый Город, родственный по планировке любому собрату в пустыне. Из него не раздавалось ни звука, ни сигнала. Наступили сумерки, и не зажглось никаких огней.

– По всей вероятности, берегут топливо, – предположил Мазлек.

Это было логичным, и в то же время темнота вызывала беспокойство. Вокруг стен загорелись бивачные костры, двигались светильники; в небе появилась ледяная луна, и между двумя этими сияниями белый Город стоял безжизненным и слепым.

Утро после ночи, тревожимой множеством расхаживающих часовых. На этот раз не шли ни на какой риск.

С первыми же лучами рассвета каждый час боевые трубы сил Вазкора гремели свой вызов на бой, немножко напоминая мне часы в За. Из Ораша не доносилось никакого ответа. Любопытно, что мы по природе своей боимся и очень подозрительно относимся к затишью. Казалось, что в Ораше ждет какая-то западня, и это помешало огромным таранам двинуться к его воротам, а осадным башням подступить к его стенам.

Наступил вечер, наползая на восточную линию гор.

– Что решили делать? – спросила я Мазлека.

– У Вазкора сейчас трое человек из орашских деревень.

– Он допрашивает их о Городе? – меня это слегка позабавило. – Они что-то знают?

– Похоже, он думает именно так, но они не скажут. Время от времени слышны их вопли.

Я не испытывала никаких чувств к шлевакинам из деревень, равно как и Мазлек, и все же мы оба выразили невысказанное взаимное отвращение к бессмысленной жестокости Вазкора, потому что мы оба ненавидели его, но по разным причинам.

– Я подумал насчет Ораша, – сказал Мазлек. – По-моему, он пуст.

– Да, – согласилась я. – Я тоже так думаю.

Той ночью не светила луна, и во тьме прокатился слух, что нашу атаку следует начать сейчас.

Как не должны они были ожидать нас в снежные месяцы, так не должны бы и ожидать, что мы станем проламывать им стены в темноте.

Проведена она была отлично, эта приглушенная подготовка, лошади стояли неподвижно, воины безмолвствовали, смазанные машины плавно шли на колесах. Первым стал звук, произведенный могучим остроконечным тараном, устремившимся к северным воротам. После этого грома возникла самая короткая пауза, полубессознательное ожидание ответа из Города. Однако никакого ответа не было, никакого набатного колокола, никакого крика, никакого града снарядов, потока огня. После паузы снова раздались звуки боя и уже не прекращались. Я сидела на своем белом коне в некотором отдалении. Он беспокоился и волновался из-за надетых на него доспехов. До этого он ходил, стянутый очень легко, только мягкое седло да узда. А теперь он нес на себе, как и его собратья – боевые скакуны, большой железный нагрудник, набрюшник, а на спине – жесткую кожаную попону со встроенным седлом. Наголовник с торчащим изо лба коротким рогом единорога служил для защиты глаз и головы. Большинство боевых коней обучали лягаться, кусаться и колоть этим металлическим рогом врага своего всадника, но белый был этому не обучен и считал всю эту обузу совершенно бесполезной. Он зло глядел на других скакунов и фыркал, говоря им, какие они дураки, коль терпят человеческую наглость.

Ворота вдруг со страшным шумом разлетелись. В дымном свете факелов воины хлынули толпой через брешь. Армейская кавалерия отряд за отрядом подымалась галопом по насыпной дороге и устремлялась в разбитую пасть Ораша. Я тронула коленями белого коня, подняла руку, делая знак Мазлеку и его бойцам, и быстро поскакала за ними.

Через те ворота, значит, как в моем сне, хотя и не во главе и не в безмолвии.

От широкой приворотной улицы тянулись к небу башни, крыши и террасы.

Было шумно и слишком светло.

Прошел, наверное, час, и тогда все стало еще громче и ярче. Ораш наводнили солдаты, вбегающие в его передние и задние ворота. Многие откололись от основного потока, чтобы разграбить и поджечь иной покинутый дом или особняк. Поджоги вызывали бешеное веселье: большие теплые костры горящих домов, расцвечивающие мир, подобно празднику. А затем мы достигли площади, наша конная колонна с Вазкором во главе. Большое открытое место, и наверху многоступенчатой лестницы – огромное величественное здание; его ледянисто-белые колонны, казалось, плясали в отраженном пламени. На лестнице стояла женщина, высокая, в белой мантии, с головой, заключенной в дьявольскую маску, похожую на встреченные нами раньше. Было потрясением увидеть ее там, внезапно, эту единственную жизнь – нереальную в пустом городе.

Она пронзительно закричала на нас, и колонна остановилась. По ее голосу я определила, что она очень стара, немного безумна, но не боится. Среди всадников я увидела Вазкора, темного и высокого, на вороном коне, глядящего на нее из-под черного железного шлема с колышущимися перьями.

– Ты, – обратилась она к нему. – Война-Смерть. Это Храм Города. Они бежали перед тобой в Белханнор, но я не бежала, и за мною богиня. Ты нарушил этикет прежней войны, шакал пустыни. Убирайся теперь назад, а не то погибнешь.

Так значит, они эвакуировались – ответ – и разумный. Кампания Вазкора была делом новым и опасным, сметающим и пожирающим все на своем пути. Но эта старуха осталась. Она подняла руки, и в воздухе перед ней вспыхнул огонь, а затем погас.

– Смотри, – визгливо прокричала она Вазкору. – У меня есть Сила. Я уничтожу тебя. Убирайся назад, а не то ты умрешь.

Вазкор сделал легкое движение рукой; сперва я не увидела, но затем заговорила тетива, и стрела вонзилась жрице-ведьме под левую грудь. Та зашаталась и упала на лестницу, но все еще была жива. Она направила руку на Вазкора и проскрежетала невнятную тираду, которую я не разобрала – какое-то проклятие – а затем уронила голову на руку и лежала не двигаясь, словно древняя свалившаяся птица на лестнице.

Ступеньки были очень широкими, и Вазкор пришпорил коня и въехал по ним наверх, через ее пронзенное стрелой тело, и колонна последовала за ним, а рядом с нами бежали случайно прибившиеся пехотинцы. В Храме должно было храниться много ценных вещей, и, надо полагать, они не страшились гнева этой богини, поскольку с ними была их собственная пробудившаяся богиня.

Между колонн царил мрак. В узком темном коридоре внезапно раздался разъяренный крик, а потом – натиск тел и кровь. Я выхватила меч и зарубила воина в дьявольской маске сбоку от меня. Значит, они-таки остались здесь и рвались защищать святилище, хотя их было немного. Я рубила и колола в полумраке, а белый конь, никогда этому не обучавшийся, лягал и сек своим смертельным лбом. Вскоре все закончилось, и пол усеяли мертвецы, павшие среди догорающих факелов. Я спрыгнула с коня и с минуту постояла в замешательстве похмелья после боя. Бой-то закончился, однако в этот миг ко мне наконец пришел страх. Не могу объяснить пугающего ощущения, что я должна идти дальше. Я нагнулась и подняла ближайший факел, и стала пробираться через толпу солдат, мертвецов и испуганных лошадей. Передо мной вырос дверной проем, а за ним – пространство без окон, с мягким светом из каменной чаши на подставке. А дальше почти в тени – огромная мраморная фигура богини Ораша. Я подняла факел и увидела ее белое тело с облегающей белой юбкой, водопад серебряных волос и, наконец, лицо. Но она была первой, увиденной мной на юге, которая не носила маски. Это была не кошкоголовая Уастис. Божественность этой была особой. Из моего горла вырвался звук, слабое дурнотное кряканье. Факел выпал из моей руки, но в чаше пламя взметнулось, и я не могла отвести глаз.

Над белым телом женщины было лицо Проклятой – лицо всего ужаса, безобразия и отчаяния, мета ненависти. А я-то думала, что не видела прежде зверя, похожего на дьявольские маски Ораша, существа, послужившего образцом для этих масок; однако ж, я видела это существо, могла бы увидеть в любой момент жизни своей, стоило мне только пожелать, – это было лицо, которое Карраказ показал мне под Горой. Мое собственное лицо.

Шаги у меня за спиной. Я не могла обернуться, так как стояла на коленях в святилище. Некоторое время никакого другого движения больше не возникало, а затем рука хладнокровно и точно опустилась на мое плечо.

– Богиня, поклоняющаяся богине. Как удачно.

– Вазкор, – произнесла я, и даже имя его в этом месте и в этот миг казалось каким-то своеобразным амулетом.

Он поднял меня и поставил на ноги, но я не могла стоять на них. Меня, казалось, снедали стыд и отвращение.

– Держи себя в руках, – предупредил он меня.

Я чуть подняла голову, глядя на него. Железная фигура, закованные в латы руки и ноги, кольчужные пластины на груди и на спине, шлем, маска, металлические кисти.

– Каждый Город, – тихо произнесла я, – здесь и в пустыне, и на Краю Моря – каждый поклоняется женщине. Нет никаких богов, именем которых Вазкор мог бы назваться, только богини. – Не уверена, почему это открытие явилось мне именно тогда. Я отвела взгляд от него и сказала:

– Ораш, Ораш, а не Эзланн – мой город.

Я повернулась и каким-то образом вышла оттуда. В коридоре, где все еще умирали воины, ко мне поспешили Мазлек и Слор.

– Я ранена, – сказала я, – но не тяжело.

И когда я лежала в своем шатре за пределами города, я прошептала стоявшему около меня на коленях Мазлеку:

– Есть ли предел тому, что ты сделаешь ради меня?

– Нет, – с силой сказал он. – Нет, богиня.

– Тогда сожги Ораш, – попросила я. – Сотри его с лица земли, уничтожь его. Не оставь от него ничего.

Он на мгновение притих, а затем встал, прошептал мое имя и покинул меня.

Я заснула, но во сне я услышала трубный зов, означающий тревогу. Снаружи возникла большая суета, но я знала, что никакой враг на нас не напал. А затем заснула еще более глубоким сном.

На рассвете я проснулась и вышла из шатра.

Ораш превратился в конце концов в черный Город. Выпотрошенный, зияющий, проклятый. В лагере все еще царила суматоха – безумная и неистовая из-за потерянных в огне богатств. Один из мелких пожаров, рассудили они, распространился, и сжег город дотла. Грабителей погибло немного, для этого слишком быстро подняли тревогу.

Мазлек не рассказывал мне о том, что сделал, и я с ним тоже об этом не заговаривала. Вазкор, если он что-то и заподозрил, никак своих подозрений не проявил. Призом этот город был небольшим. Его жестокое уничтожение могло быть для Вазкора ценнее, чем стоящая у него в тылу брошенная пустая скорлупа, которую мог захватить враг. То, что я сделала, было глупым. Это не могло принести никакого утешения, ибо я сожгла не собственное безобразие, а только его символ. И все же…

Глава 6

От черного остова Ораша мы поехали на юг к Белханнору. Сюда скрылись беглецы из Ораша, так сказала нам та жрица, оставив отражать нас только храмовую стражу. Мы наткнулись на затвердевшие на морозе колом оставленные в снегу их фургоны, но бегство их было быстрым. Единственные настигнутые нами отставшие были трупами, брошенными там, где они рухнули.

Мы ехали поблизости от западной цепи гор и миновали тонкие вытянувшиеся деревья. Снег в этом году лежал долго.

Я мало что помню в том утомительном походе. Казалось, я все время мерзла, и меня постоянно слегка лихорадило, что приводило к коротким, но странным галлюцинациям, так что я несколько раз видела Белханнор прежде, чем мы действительно добрались до него. Кровотечения у меня не было сорок два дня, и я не желала думать о том, что это означает.

В первый раз мы увидели его ранним вечером под мрачным янтарным небом, черный силуэт бледного Города, белого, как Ораш.

Час спустя мы разбили лагерь в кустарниковых лесах у подножья гор. Я ушла к себе в шатер и лежала там, не спя и не бодрствуя, покуда на нас наползала черная ночь. На рассвете затрубили новые трубы по другую сторону долины. Белханнор, похоже, приготовился биться по-старому, отвечая вызовом на вызов. В тот день я чувствовала себя совсем разбитой, и эта разбитость бесила меня. Я вышла и велела привести мне белого коня, но когда он явился, я едва сумела забраться в седло. Перед глазами у меня все плыло, и весь мир лагеря, деревьев, гор, равнины, отдаленной армии, отдаленного Города вращался, словно гончарный круг. Никто не спорил со мной, что я должна скакать в бой вместе с войсками Вазкора. Наверное, я выглядела лучше, чем чувствовала себя.

С обоих сторон завыли духовые инструменты, ставшие единым голосом, трубившим наступление, и рассекли утро от макушки до пояса гремящим желтым клинком. Суматоха движения, пролетающая внизу черно-белая, как разбитая мостовая, земля, свинцовое небо с единственной прорехой линяло-оранжевого цвета. Впереди – силы Белханнора, большая кружащаяся масса, не белая, а железная. Однако это была не та битва, на какую они надеялись. С нашего левого фланга заговорили сгустками дыма и света амматские пушки.

Белханнорские шеренги сломались и повалились, словно игрушки.

Пушки белому коню не понравились. Он свернул в сторону и обругал их по-своему, и вскоре вонь от пороха и раскаленного металла довела его до бешенства, но он не сбежал. Обезумевши так же, как и я, преисполнившись, наверное, такой же, как и я, неистовой решимости с головой окунуться в омут войны, он внезапно рванулся вперед, оставив всякие следы подчинения в прошлом. Шеренги наших собственных солдат расступились и дали нам дорогу. Я не очень хорошо помню, как вырвалась вперед и бросилась на изувеченную пушками переднюю шеренгу, бывшую Белханнором.

Я не ощущала никакого страха, когда «судьба-которая-была-белым-конем» швырнула меня в гущу вражеских рядов. Я радовалась, я ликовала, ибо здесь ждало полное забытье. Я подняла меч обеими руками и была больше не безликой женщиной в капкане земли, а первым всадником, лучником, колесничим, воином. Я была Дараком, я была Вазкором, я была Смертью. Их лица – в шлемах, в масках или ничем вообще не закрытые – накатывались и отлетали от меня, словно головки цветов, и огромный белый зверь у меня между бедер плясал на их умирающих телах. Небо стало багровым от пушечных залпов. Я слышала, как огромные ядра летали у меня над головой, словно железные птицы, и знала, что для меня самой опасности нет. В том смерче ненависти и радости я нашла красоту боли, победоносную какофонию ужаса, которая казалась музыкой. Огромный нарастающий гимн, последнее соитие с тьмой, где последняя нота – оглушительный, пронзительный, оргазмический крик мучительной боли.

Конь конвульсивно содрогнулся, как тонущий корабль. Я отпустила поводья и медленно упала вбок, сознавая только движение падения, конь тоже падал, еще более медленно, до тех пор, пока мы не лежали бок о бок, опустошенные этим актом любви или смерти.

Я очнулась и подумала, что нахожусь у себя в шатре, на низком тюфяке с его кучей одеял. Затем в глазах у меня немного прояснилось, и я увидела, что тут большая занавешенная комната в пятнах от малого количества огней светильников. В ногах постели шевельнулись две неотчетливые женские фигуры. Одна поднялась, вышла за двери и через несколько минут вернулась, приведя высокого темного человека. Глаза у меня, похоже, не могли четко различить его, и я не могла поднять головы. Человек подошел и остановился около меня, возвышаясь надо мной.

– Поздравляю с успешным боем, богиня, – сказал Вазкор. – Твоим последним на какое-то время, как мне представляется.

– Где это место? – спросила я. Голос у меня был очень слабым, я думала, он меня не услышит, но он расслышал.

– В Белханноре, – ответил он. – После битвы Город сдался, и мы заняли его. Джавховор явно умен и сообразил, что сопротивление бесполезно. Ухаживающие за тобой в данную минуту дамы – принцессы Белханнора. Они жаждут сделать все, что могут, для твоего удобства. Снаружи, конечно, стоит стража – из твоих собственных воинов. Должно быть, он очень уверен в своей власти над Городом, если оставил меня лишенной сознания и беспомощной с этими женщинами – я ведь была в конце концов все еще ценна для него. Теперь я видела лучше и различила их бледные испуганные лица. А за дверью стоял Мазлек.

– Спасибо, – поблагодарила я. – Насколько я изранена?

– Немного, – ответил он. – Но ты быстро исцеляешься. После того, как ты пала, Мазлек и его отряд прорубили к тебе дорогу. Белый конь погиб.

– Значит, мне понадобится другой, – заявила я, заглушая чувство вины и боль, чтобы он не увидел их. – Когда мы выступаем?

– Я оставлю здесь часть своих войск под началом Атторла, принца Кмисса. Остальные выступают завтра на рассвете.

Я, конечно, поняла тогда, что в этот поход отправятся без меня. Так быстро, определила я, моим ранам не зажить.

– Тогда я последую за вами, – предложила я. – Как и раньше.

– Нет, богиня, ты должна оставаться здесь, в Белханноре. Ты забываешь о своей беременности. Я думаю, мы больше не смеем рисковать ребенком.

– Ребенком? – повторила я со слабой яростью. – Этот ребенок не существует.

Вазкор повернулся и двинулся к дверям. Сперва я подумала, что он просто бросил убеждать, считая, что уже все доказал, но потом увидела, что он выпроводил моих сиделок, и в комнату вошла горбунья в одежде из грубой ткани, изнуренная смуглым безобразием темнокожей. Она подошла с Вазкором к постели и стояла, глядя на меня невыразительным лицом без маски, которое само по себе было маской, и двумя сверкающими рептильными глазами, резными, черными и пустыми.

– Эго деревенская ведьма, – сказал он, – недостойная тебя, но, как мне сообщили, очень умелая. Я прошу извинить за нее. Ну вот. Тебе крайне необходимо понять свое состояние, – он повернулся к старой ведьме и произнес несколько слов на деревенской речи, указания для обследования.

Я наполовину надеялась, что она побоится прикоснуться ко мне, но у этой старухи не осталось никаких эмоций. Он выбрал обдуманно и хорошо. Щупавшие меня руки были сухими и жестокими, а он стоял и смотрел на нас, когда она тыкала и изучала мое побитое и измученное тело, и добавила к старым болям несколько новых. Наконец она отошла, кивнула и что-то пробормотала. Вазкор взмахом руки велел ей убираться, и она вышла. И он и я знали, что сказала она, но мы взаимно притворялись, будто я не знаю.

– Ты ждешь ребенка и удивительно здорова, учитывая твои ранения. Донашивать тебе еще, по всей вероятности, дней двести. В Эзланне твой срок наступил бы в месяц Павлина, – он чуть улыбнулся. – Белханнор безопасен, и ты останешься здесь под защитой Атторла. Твоя личная стража, естественно, тоже останется.

Я лежала на постели, не в состоянии поднять голову. Но упрямо заявила:

– Я не рожу тебе этого ребенка.

– Родишь, – заверил он.

Спор был бесполезен, ни он, ни я не могли одолеть друг друга.

Он вышел, и вернулись две белханнорские принцессы и глядели на меня в жалком страхе.

Сон.

Он выехал с армией утром, как и обещал сделать, он, полководец, идущий навстречу новым завоеваниям. А я осталась в тылу, безо всякой надежды отправиться следом.

Не знаю, какие я получила раны, но еще через день я достаточно поправилась, чтобы встать и прогуляться по своим покоям из белого мрамора с гобеленами на стенах.

Сперва я не знала наверняка, что буду делать, но постепенно твердо решила выжать все что можно из сухой тыквы.

Из окон своих покоев я рассматривала заснеженную панораму Города, садов внизу, ледяной зеленоватости реки, перепоясанной огромными каменными мостами, башен и извилистых улиц, и террас лестниц. Похоже, он нисколько не пострадал, по крайней мере, здесь, в Высоком Квартале. От Мазлека я узнала, что капитуляция Города была быстрой и полной. Джавховор опустился перед Вазкором на колени в воротах и поцеловал ему руку в латной рукавице. Они не привыкли к истинному опаляющему дыханию войны, эти Города, веками сражавшиеся в своих игрушечных войнах.

К вечеру, после того, как зажгли светильники, я известила Атторла через посланца, что желаю его видеть. Тот явился достаточно быстро, одетый по случаю какого-то праздника в алый бархат и множество самоцветов. Он был мелким князьком, смазливым и воспитанным, с очень маленьким ртом. Светло-серебряные кудри спадали ему на плечи. Он носил маску феникса, но снял ее передо мной.

– Как я понимаю, принц, Белханнор оставили на наше попечение.

Легкое удивление. Он-то ведь понял так, что Белханнор оставили на его попечение.

– Понимаю вашу озадаченность, принц, – милостиво сказала я. – Естественно, вы командуете здесь всеми нашими войсками, как естественно и то, что ваши указы подлежат моему подтверждению.

Он, похоже, пришел в смятение, но не подумал оспаривать это. Ведь я же была, в конце концов, Уастис Перевоплотившаяся, и он верил в мою религиозную власть, даже если его не приводили в восторг мои посягательства на власть светскую. Он поклонился, признав сказанное мной, и я отпустила его. После этого меня донимали всеми мелкими делами, о которых требовалось позаботиться, – усмирение очень мелких волнений, размещение стражи для наведения порядка на улицах, отправка припасов нашим армиям. Мое вмешательство ограничивалось в основном проставлением своей печати на документах, уже составленных Атторлом или, скорее, его советниками и писцами, так как любая канцелярская работа его страшно утомляла. Тем не менее, благодаря этому я сохраняла какой-то остаток признания моей власти.

Ухаживавшие за мной принцессы в серебряных платьях были, как я выяснила, дочерьми самого Джавховора. Они стали моими официальными фрейлинами, и обе носили тот громоздкий и неуместный почетный веер. Они подавали голос только в ответ на мои приказания, что меня вполне устраивало, и страх их всегда присутствовал. Их отец, бледный, полный, обеспокоенный человек, по собственному почину явился ко мне засвидетельствовать свое почтение, и присылал мне роскошные подарки в виде драгоценностей, шелков, духов и великолепно переплетенных книг, соперничавших даже с теми, которые мне достались от Асрена.

Это было неприятное время. Как безмолвный белый снег, что не уступал путь весне, так и моя жизнь, казалось, затвердела и онемела под покровом, который я не могла прорвать.

Казалось, у меня не осталось ничего, только эти тривиальные атрибуты власти, моя собственная Сила, которая приходила вместе с ненавистью и росла во мне день за днем, словно опухоль. И та, другая опухоль, оставленная во мне им, тоже росла. Я не страдала от трудностей, какие испытывают большинство обыкновенных женщин, у меня не было ни тошноты, ни боли, только ощущение тяжести, совершенно непропорциональное тому, что я носила под сердцем. С восьмидесятого дня беременности знак моей несвободы начал выпирать из меня. Как я понимаю, живот у меня был не очень большим, да и не стал очень большим, и все же тогда мне казалось, что он сделался огромным и раздутым. Дело усугублялось тем, что в остальном мое тело оставалось худеньким и стройным; даже груди у меня лишь чуть увеличились. Больше, чем когда-либо, в тех свободных бархатных платьях, какие мне теперь приходилось носить, существо у меня в утробе казалось навязанным мне, чем-то пришпиленным к моему собственному «я», втолкнутым, завладевшим, преследующим меня днем и ночью.

Трижды я пыталась от него избавиться – один раз с помощью собственной воли; но боль была ужасной, и я не смогла заставить себя продолжать; один раз, просто выпив слишком много их вина, что ничего не дало. В третий раз я выехала из Белханнора в один из крошечных хуторов, все еще стоявших неподалеку от него (большинство из них Вазкор стер с лица земли прежде, чем Белханнор склонился перед ним, и на его стенах виднелись пятна копоти от их дыма). Секретности ради со мной поехали только Мазлек и Слор, но я достаточно хорошо говорила на языке темнокожих, чтобы найти их целительницу и попросить ее помочь мне. Она не проявила ни малейшей тревоги или удивления, с какими я столкнулась бы в Городе. Знаком она пригласила меня к себе в лачугу, и там я пролежала весь остаток дня и ночь в смрадной вони огня, тошноте и страхе. Я и не представляла, что существует столько разновидностей боли – боли острой и яркой, как серебро, боли, обжигающей, как расплавленное золото, и глухая гулкая бронзовая боль, которая наступает потом.

Наконец в предрассветной серости она склонилась надо мной.

– Все кончено? – спросила я ее.

– Нет, – ответила она. Она меня никак не титуловала и не тратила на меня много слов. – Что же тогда теперь? – прошептала я, стараясь удержать панику, возникающую при мысли о новых предстоящих мне ужасах.

– Ничего теперь, – сказала она. – Любящий ребенок. Он с тобой не расстанется.

Поэтому я позвала Мазлека, и они со Слором помогли мне забраться в седло и уехать. Я не видела под масками их лиц и была рада этому. Несколько дней меня мучила сильная дурнота, рвота и общее недомогание, и все это время я заставляла себя потерять семя Вазкора, но все оказалось бесполезным. Я страдала, и, наверное, существо тоже страдало во мне, но не желало убираться вон.

Через гонца до нас дошли новости о двух Городах, которые пали перед Вазкором и его воинством в лесистом краю дальше на юг.

Глава 7

Шестьдесят дней прошло в Белханноре, и мы вступили в месяц, называвшийся в Пурпурной долине Временем Зелени. К началу этого месяца обычно начинала шевелиться весна, но по городу и по всей долине лежал густой твердый снег. Росло беспокойство, страх, который всегда приходит, когда нарушается установившийся порядок вещей. Облаченные в белые балахоны жрецы местного храма приносили в жертву их богине ягнят и голубей – обычай, которого я не видела в действии с тех пор, как покинула Анкурум. Я вспомнила За и три дня темноты, и поэтому не очень удивилась, когда Атторл попросил об аудиенции и вошел вместе с Джавховором, идущим в нескольких шагах позади.

– Богиня, – речитативом обратились оба, и глаза на нескрытых масками лицах деликатно отводили взгляд в сторону от моего живота.

– Что вам угодно?

– В Городе тревожатся, богиня, – сказал, поигрывая с нашейной цепью, Атторл. У него эта тревога, похоже, вызывала скуку. – Возникло некоторое волнение из-за погоды – люди бегают, какая-то сумасшедшая баба бродит по улицам, крича о Судном дне…

– Богиня, – неловко обратился Джавховор – в храмах читали молитвы, также и в великом Храме нашей богини, но снег не сходит. Теперь мы в смирении обращаем свои взоры к тебе – Вазкор-Властелин говорил о твоей власти – смеем ли мы надеяться?..

Я говорю, что не удивилась, но и особого восторга я тоже не испытывала. Власть – да, но над стихиями и временами года? Они ожидали от меня слишком многого, и если у меня не выйдет – что? А если я откажусь – что?

Когда я сидела в кресле перед их смущенными лицами, в моей памяти вдруг ожил голос, который сказал: «Чародейка, повелевавшая стихиями, звездами, морями и скрытыми огнями земли».

Не уверена, какое знание открылось мне тогда, но я поднялась на ноги и сказала:

– Думается, во дворце Белханнора тоже есть храм? Тогда отведите меня туда и оставьте там.

И Атторл, и Джавховор, похоже, поразились, но меня провели по коридорам к большой двери, охраняемой шестью стражниками Джавховора.

– Оставьте меня здесь одну, – приказала я, – и когда дверь за мной закроется, велите всем в вашем Городе молиться.

Я закрылась в маленькой золотой комнате. Это неожиданное иррациональное побуждение было настолько сильным, что я даже не отшатнулась бы от их богини, окажись она сестрой богини Ораша; но она ею не была. Она была маленькой и прекрасной, с головой, покрытой золотым солнцем с лучами и увешанной кулонами из нефрита, занимающего особенное место во всех южных иерархиях. Перед ней каменная чаша на золотых лапах. Пламя горело очень низко, когда я подошла к нему.

Я не знала, почему я делала то, что делала. Нагнувшись над пламенем, я прошептала: «Я сильна, даже сейчас я сильна. Твоя Сила и моя будут огромной мощью».

В мозгу у меня не родилось никаких слов, я почувствовала лишь страшную борьбу, не похожую на физическую, но тем не менее изнурительную. Я сражалась с этой извивающейся тварью, и, наконец, она стала неподвижной. Я стояла с закрытыми глазами, сжав в руках края чаши и вытащила из себя нечто напряженное, яркое и не желающее вылезать.

Казалось, не прошло никакого времени, и все же я простояла здесь целую вечность. Сверкающая нить вонзилась мне в череп, а затем вышла над переносицей.

Акт этот оказался тяжелым, но мгновенным: прозвучал страшный грохот, сокрушительный удар грома над дворцовой крышей, и резкая сила молнии опалила меня сквозь закрытые веки. Я обнаружила, что не могу из разлепить, но тем не менее не боялась. По высоким ставням зазвенел, словно стекло, дождь, и в его шуме и свете я потеряла равновесие и упала, и лежала по-прежнему с закрытыми глазами, и знала теперь, чего именно я хотела.

В то время это имело для меня смысл, хотя позже остались лишь неясные его контуры. Я получила власть над огромной грозой, которая растопит своими кипящими каплями снег, и чуть повернула ее, словно дикого скакуна, так, чтобы половина ее была обращена к армиям Вазкора. Я не знала, где они в это время находились, наверно, на бивуаке, у ворот пятого Города Пурпурной долины, в тамошнем лесном краю – хотя возникшая картина показывала замерзшую узкую реку, и до меня доносились звуки маршевых шагов и скрип колес. Я толкнула грозу вперед, и молния ужалила меня в веки. Все пропало в ударе грома.

Совершенно неожиданно я открыла глаза и поднялась на ноги. Я дрожала и тряслась, но чувствовала себя очень взволнованной и счастливой. Пламя в чаше приплюснулось, и холодный небесный огонь отражался на стенах.

Я сидела на одном из молитвенных сидений Джавховора и его семьи и пыталась успокоиться, но это оказалось трудной задачей. Гроза постепенно утихла, а после несколько часов монотонно барабанил дождь. Думается, я заснула, так как золотая комната внезапно сделалась красно-пурпурной от грозового заката за окнами.

Я подошла к двери и вышла в коридор, и стражники пали передо мной на колени. Меня это не тронуло, я шаталась от усталости. Чуть дальше я нашла Мазлека, препроводившего меня к моим покоям.

– В Городе, – проговорила я, – что?

– Гроза, богиня. А теперь небо ясное.

Мне снилось, что я с Асреном, странный сон, ибо Асрен казался немногим старше ребенка, хотя я знала, что это он: его черты и его красота отбрасывали всякие сомнения. Странный также и потому, что мы гуляли рука об руку, очень счастливые, в каком-то зеленом саду. Потом пошло много белых лестниц и внизу одна из тех каменных чаш, где поддерживали огонь символа Непробудившихся, символа, который был Карраказом. Ребенок-Асрен уставился в чашу, а потом вопросительно посмотрел на меня, и я улыбнулась, показала и кивнула. В ответ на этот кивок он спрыгнул с лестницы и упал в чашу, и пламя закрыло его.

Прокатившаяся гроза очистила Белханнор от снега и черной слякоти. Небеса сделались золотыми, а воздух стал теплым. Думаю, я забыла о том, что делала или пыталась сделать в дворцовом храме, вообще не думала об этом, пока мне не напомнили. Проходил день за днем, и на деревьях лопались почки. За стенами убереженные от пожарищ войны поля становились зелеными и лимонными. В Городе мне пели гимны, богине, прискакавшей уничтожить их, а теперь благословившей.

У нас шел семнадцатый день нашей внезапной весны, когда к нам добрался первый из гонцов. Это было драматическое появление, неистовствующий человек, кричавший что-то неразборчивое в дворцовых воротах, под которыми рухнул замертво взмыленный конь.

Я услышала взволнованное гудение в коридорах за моими покоями и послала одного из воинов Мазлека выяснить, что происходит. Мне, однако, не понадобилось дожидаться его. Ко мне явился Джавховор, и лицо у него пожелтело от тревоги.

– Богиня, – сообщил он, – прибыл гонец. Властелин и его армия в Верхних Лесах – это тянущаяся к востоку от нас цепь скалистых гор – там гроза и обвалы, с ними обрушилась масса накопившегося снега, сломанных деревьев и камней, всех их сорвал с круч дождь, а река Аш вышла из берегов. Ах, богиня, много народу погибло.

Я поднялась, холодна и сурова.

– А он? – спросила я. – Есть известия о моем муже?

– В безопасности, – с радостью заверил он меня, – в полной безопасности. Но численность армии сильно снизилась – и есть другие неприятности.

Они, похоже, подступали к Анашу, Городу, господствующему на той реке и пятому из их целей. Теперь разрезанная обвалом на части и пришедшая в расстройство армия оказалась под ударом войск Анаша, которые быстро стремились использовать все преимущества.

В последующие несколько дней прибыли другие гонцы, с новыми подробностями. В ходе сражения рать Вазкора обратили в бегство. Вазкор и кучка его капитанов окопались в горах, стараясь стянуть к себе всех, кто остался – даже раненых, больных, дезертиров. Зимняя кампания начала наконец брать свое. Свирепствовала какая-то болезнь, а пайки после катастрофы с обвалом стали скудными.

Мне показалось, что в глазах белханнорцев появился блеск вызова, но я забыла в своей глупости про самостоятельную мощь трех все еще целых Городов, и еще хуже – про ярость Анаша и Эптора, избежавших жадности Вазкора. Эти два города объединились для отражения и, разгромив его силы, вполне могли обрушить свою месть на братские города, где все еще задерживались остатки его войск.

Прискакал всадник – последний принятый нами гонец. Он принес известие, что Вазкора и его армий больше нет – все убиты, или умерли от болезни, или разбились на стаи, бегущие, словно шакалы, в горы, где надеялись обрести безопасность. Ничего не скажешь, внезапный конец военной мощи. Гонец по возможности перечислил убитых, среди которых оказался и дядя Атторла, после чего Атторл, ясное дело, забился в рыданиях.

Несомненно, когда мне принесли известие о конце Вазкора, то ожидали схожих результатов. Но я не почувствовала ничего, даже торжества, так как знала, что он не погиб.

Потом мы некоторое время ничего больше не слышали. Белханнором овладели мрачная депрессия и беспокойство.

У меня уже миновал сто двадцатый день (который, по подсчетам той ведьмы, был серединой моей беременности), я сделалась тяжелой, часто бывала сонливой и голова у меня постоянно болела. И я спала, когда в Город приплелась первая усталая группа беглецов из двух его собратьев дальше к югу. Вазкор взял их легко, и теперь они бежали от сил Анаша и Эптора, которые, разгромив нашествие Белой Пустыни, наносили удар в северном направлении, стремясь завершить дело.

Белханнор из жалости открыл перед ними ворота, что было неразумно. Он уже принял беглецов из Ораша. Теперь численность населения резко возросла – въехало множество фургонов с мужчинами, женщинами, детьми, скотиной и домашними животными. Город запрудили, загадили толпы народа; на улицах, садах и конных манежах разбили палатки, а лабиринт улочек в нижнем квартале стал совершенно непроходимым и задыхался от избытка жителей. Атторл, как я слышала, пытался по мере сил организовать оборону, но болел от нервозности и страха и не добился никаких успехов на этом поприще. Главные боевые машины Белханнора Вазкор присвоил себе и забрал с собой на юг. И теперь выкатили ржавые пушки, торчавшие из стен, словно проведенные по ошибке не туда водосточные трубы. Солдаты в Белханноре действовали умело, хотя это был небольшой гарнизонный отряд, не больше четырехсот воинов: достаточно для усмирения штатских, но при таких обстоятельствах – безнадежно мало. Нерешительные попытки Атторла рекрутировать простых людей, особенно из числа беглецов, потерпели провал. Вазкор рассчитывал только на постоянный успех, никак не готовясь к неудаче, которая рано или поздно обязательно бы постигла его.

Я не испытывала никакого чувства вины из-за грозы – я считала, что просто устроила неизбежную катастрофу чуть раньше.

Анаш и Затор прискакали быстро, сметая все на своем пути к нам, неуемные и стремительные от бешеной ярости. Мы могли наблюдать на горизонте признаки их приближения с наших высоких башен – облако дыма, черное и грязное – какая-то горящая деревня; а ближе – пылание бивачных костров ночью. Интересно, что некоторые из тех, кто бежал в Белханнор, упаковали свое добро и снова бежали из него. Они были мудрее; другие испытывали в его стенах ложное чувство безопасности. Как мне представляется, у меня, должно быть, тоже водились схожие мысли, хотя и неосознанные. Я чувствовала себя слишком тяжелой и мрачной, чтобы пытаться бежать. Мною овладел черный юмор: меня, некогда осаждавшую Ораш и Белханнор, теперь осаждали эти Города, которых я даже не видела.

Они добрались до нас бодрящим горько-зеленым вечером, когда лил с перерывами весенний дождь, вечером, подходящим для ностальгии и старых любовных песен.

Атторл умолял разрешить ему использовать мою стражу для обороны стен, а я предоставила решать Мазлеку. Тот кивнул, вероятно, не видя никакого иного пути. Теперь я сидела в своих спальных покоях в одном из резных кресел. Передо мной лежала на наклонном столике из слоновой кости раскрытая книга в переплете, украшенном самоцветами. Столик был полезной вещью, благодаря ему я могла удобно приблизить к себе книгу над непристойностью, которая была теперь моим животом. Книга эта рассказывала о легендарных животных и зверях – саламандрах, единорогах – и страницы ее блистали великолепными красками мастерских иллюстраций. Я в общем-то и не читала ее, всего лишь любовалась ею, когда вдруг обнаружила единственное слово, написанное на полях. Мне думалось, что эта книга – один из подарков белханнорского Джавховора, и я не представляла, что держу одну из книг Асрена, ту, в которую никогда раньше не заглядывала. Я не знала его почерка, – мне доводилось видеть его личную печать, не больше – и все же я сразу узнала его. Без завитушек, четкий, прямой, мудрый и все же открытый, наивный до ущербности – все это я увидела в единственном написанном им слове. Я протянула руку, чтобы коснуться слова кончиком пальца, и в этот миг раздался страшный гром, разбивая мир вдребезги. Спальня дрогнула и успокоилась. Я оттолкнула столик, подошла к ближайшему окну и увидела на реке красноватое свечение, отбрасываемое горящими домами в Нижнем Квартале. Осаждающие выстрелили через стену, и ядро попало в цель. Я и не сознавала мощи этих железных птиц смерти.

После этого грохот раздавался еще не раз, то близкий, то далекий, но всегда ужасающий. Постепенно дымная завеса покрыла красное небо.

С наступлением ночи обстрел прекратился, хотя тогда я этого не заметила. Когда наступила тишина, я по-прежнему сидела у окна как прикованная, в беспомощной завороженности. Но тишина эта была относительной. Ветер доносил вместе с пеплом треск горящих домов, крики и издаваемую трубами тревогу.

Я не покинула своих покоев. Дворец наводнили перепуганные женщины.

Мою дверь караулили трое моих стражников: когда их сменят другие, возможно, будут какие-то новости.

В полночь пушки проснулись вновь. Это был умный шаг – не давать нам выспаться. Вскоре пришел Мазлек, весь в грязи, с рукой, обмотанной окровавленной временной повязкой.

– Рассказывать, в общем-то, не о чем, – сказал он. – Их много и, судя по всему, подходят еще. Думаю, с ними и люди из других Городов, набранные в войско после их сдачи.

– Они пытались взять Белханнор? – спросила я.

– Нет. Они с ним играют, богиня. К стене подъезжал их глашатай и кричал, что воинам из Белой Пустыни не будет никакой пощады, но… – Мазлек умолк, слегка улыбаясь. – Белханнору, если он откроет ворота, они обещают братскую любовь.

А вот этот ход был острым маленьким кинжалом, который проткнул даже мою летаргию.

– Что же сделал Атторл? – спросила я.

– Выстрелил по глашатаю, – ответил безо всякого выражения на лице Мазлек. – Выстрелил по нему и промахнулся. Белханнорские пушки бесполезны. Первая взорвалась и убила тринадцать человек на стене, а ядро из нее так и не вылетело. Богиня, – предупредил он, – они будут спасать собственную шкуру – это лишь вопрос времени.

Он произнес это тихо, теперь уже не так резко, но, впрочем, клинок уже вонзился.

– Я должна убраться отсюда, – сказала я, но это было пустое заявление. Я не знала, куда мне направиться.

– Доверишь ли ты это дело мне?

Я кивнула.

– Тогда собери все, что тебе нужно, богиня, и будь готова идти со мной в любое время дня и ночи. Я буду охранять тебя, не щадя живота своего. Ты сама это знаешь.

Несмотря на прерывистый грохот войны, в ту ночь я заснула глубоким сном без сновидений.

Утро было тихим, совершенно неподвижным. Река сияла, словно зеленый жемчуг. Из своих покоев я не видела никаких развалин, только слабый дым, расплывающийся по бледному небу, словно девичьи волосы на воде. Я приняла ванну, оделась, и мне принесли мой напиток. Помнится, я сидела в кресле, глядя на окружавшие меня бесценные вещи, гребни и украшения, и зная, что все они не мои. Нести мне придется немного, за исключением… Я подошла к столику и прикоснулась к раскрытой книге, про которую забыла с тех пор, как громыхнули первые пушки.

Затем стук и, когда я пригласила войти, вошел человек в ливрее Джавховора и сообщил, что тот нижайше просит меня явиться к нему. Это казалось странным, так как раньше всегда приходили ко мне, и все же приглашение это было очень вежливым. Я последовала за лакеем, и тот привел меня в зал для аудиенций, назначение которого практически потеряло смысл, но великолепие отнюдь не померкло. Среди этих ало-зелено-белых гобеленов ко мне подошел человек с бледным лицом, без маски, бывший Верховным Владыкой, и очень низко поклонился.

– Богиня, прости меня за просьбу явиться сюда, но я счел, что так, наверное, будет безопаснее.

Недолгое молчание, во время которого я заметила вдоль стен нескольких придворных и министров. Позади меня нервно трепетали белые веера принцесс. – Мы все вынуждены были… – начал Джавховор и запнулся. – Мы сочли это наилучшим, – сказал он. – Жестокое решение. Мы отдались на милость наших братских Городов, Анаша и Эптора. Для нас не было иного пути, богиня. Я не мог видеть, как вокруг меня погибают мои подданные.

Я разгневалась на себя за то, что попала в эту западню, разгневалась на Джавховора за то, что тот расставил мне силки, разгневалась на Мазлека за то, что он не появился вовремя.

– И что же вы сделали? – спросила я. Ничего не значащий вопрос, но он ответил.

– Жители Белханнора восстанут против воинов Белой Пустыни на стене.

Все устроено, – он опустил голову, посеревший и несчастный из-за предательства, в котором я его даже не винила.

– А я? – поинтересовалась я. – Как я вписываюсь в этот гобелен?

– Тебе, богиня, не нанесут никаких оскорблений, клянусь в этом.

– Очень рада, что вы так уверены. Я не разделяю вашего оптимизма.

Снаружи раздался внезапный отдаленный шум – крики, возгласы, рев удивления и боли. Не грянуло никаких пушек; в этом не было надобности. Жители Белханнора сейчас настежь распахивали ворота, приглашая своих братьев войти, надеясь и немного нервничая.

Я опустилась в кресло со всей своей тяжестью – ждать исхода – и заметила, что принцессы мало-помалу отступили от меня к отцу. Вскоре под окнами послышался топот сапог, лошадей, гомон множества голосов, а затем и ритмичный маршевый шаг по коридору снаружи; двери и занавеси распахнулись, и в зал ввалилось человек двадцать. Смешанные мундиры пурпурного и ярко-желтого цвета, латы, забрала шлемов откинуты, являя надменные маски львов и медведей – маски Анаша, души этого наступления. В зал по-хозяйски вошел человек, солдат в серебряной маске, очень злорадный в своем торжестве – их командующий, мнящий себя их Джавховором.

Полукивок Верховному Владыке Белханнора, злобный, легкий смешок.

– Хорошо. Умный ход, брат.

Слова эти вполне могли принадлежать Вазкору, но голос был очень легким и высоким, странно сочетающимся с массивностью этого человека.

А затем наглый поворот, взгляд, охватывающий весь зал вдоль и поперек и остановившийся наконец на мне.

– А это кто, брат? Наверное, твоя дама?

Он должен был знать обо мне, знать про кошколикую богиню Эзланна. Ту, что отдала в его власть врага Анаша.

– Я – Уастис, – бросила я командующему. – Мой муж – Вазкор, который запахал бы тебя и твоих глубоко в речной ил, если бы только у него нашлось время.

Я сказала это с целью разгневать, вывести его из равновесия в этой атмосфере задабривающего пресмыкательства. Его рука метнулась к эфесу меча, и я почувствовала, как меня охватывает леность, знание того, что я могу сделать по крайней мере с ним и его двадцаткой, если сумею вызвать в себе достаточно ненависти. Но после этого придет смерть или же единственная форма смерти, которую я могу познать. И мне вдруг стало страшно.

Раздался слабый пораженный возглас как раз за дверью, легкий толчок и ругательство оттого, что один человек упал и толкнул при падении других. Анашский командующий обернулся, и в тот же миг дверной проем сменил цвет и форму и заполнился воинами в черных ливреях, подпоясанных зеленым кушаком, и все – со знаком кошки на правой груди. Быстрые мечи и падающие перед ними люди. Пол усеяло пурпурно-желтым.

Двое подбежали ко мне – Слор и Мазлек.

– Богиня – быстро!

Я побежала с ними, не взглянув на изумление тех лиц, что остались в живых после нашего ухода.

Коридоров во дворце Белханнора более чем хватало, и те, по которым мы бежали, были совершенно пусты. У меня сложилось впечатление, что направлялись мы вниз, но спрашивать, так ли это, не было ни времени, ни дыхания – тот, другой во мне мешал, и я с трудом поспевала за своими телохранителями. Затем мы свернули в широкий темный зал и наткнулись на стаю пурпурно-желтых солдат, грабивших сундуки. Очевидно, они считали все, что не носило их цветов, своей законной добычей. Сразу повыхватывали мечи и с криком бросились на нас через зал. Мазлек утащил меня с их пути через захлопнувшуюся за нами боковую дверь.

Теперь со мной бежало меньше воинов. Многие остались по другую сторону двери, чтобы задержать погоню. Наклонный ход тянулся вниз, а дальше пошли темные пролеты лестниц, где кое-как продолжали гореть факелы в стенах. Я все время спотыкалась.

Во влажной темноте мы услышали громкий лязг вышибленной наверху двери и поняли, что охота пошла заново.

– Недалеко, – прошептал Мазлек. – Скоро дверь, которую они не смогут открыть.

Лестница сузилась и стала неосвещенным коридором. Позади доносились дикие, резкие, яростные звуки. Слор остановился, и остальные воины замерли, где стояли.

– Мы задержим их здесь, – прикинул он, – место узкое. К тому времени, когда они сумеют пробиться мимо нас, доставишь богиню в безопасное место. Мазлек на секунду заколебался, а затем кивнул. Протянув руку, он крепко сжал Слору плечо, а затем вернулся и увлек меня в темноту.

К этому времени я совсем запыхалась и почти не понимала, что происходит. Когда мои пальцы наткнулись на камень и я обнаружила, что коридор кончается глухой стеной, это показалось лишь какой-то ужасной частью моей муки. Я прислонилась к холодной выщербленной поверхности, хватая воздух открытым ртом, а Мазлек сунул что то мне в руки.

– Плащ, – сказал он. – И простая шелковая маска – серо-стального цвета нижестоящих в Белханноре. Пожалуйста, надень их.

Я отвернулась и подчинилась ему, хотя не могла взять в толк, как нам это поможет. Когда я снова оглянулась, то увидела, что он надел поверх кольчуги тунику из того же материала и тоже простую маску. Кошачью маску я бросила туда же, куда он бросил свою, а вместе с ней – свой знак и кушак, но открытые глазницы кошачьей морды прожигали меня взглядом – мое собственное «я», брошенное на произвол судьбы. Скрежет заставил меня отскочить от стены. Появилось узкое прямоугольное отверстие, обрамляющее черноту.

Мазлек поднял руку с кольцом, которого я у него раньше не видела.

– Я купил этот ключ много дней назад, – сказал он, – подумал, что он может оказаться полезным.

Он провел меня в эту черную пасть, прошел следом за мной и закрыл за нами дверь.

– Они могут так и не увидеть этой двери, – сказал он. – А если и увидят, то без кольца она для них все равно бесполезна.

Он крепко схватил меня за руку, и мы двинулись вперед. Сперва я ничего не могла различить, но затем вокруг нас начало рябить зеленоватое свечение, и я почуяла реку.

Свет усилился. Я увидела грязь и мхи, облепившие стены. В ногах у нас путались ярко-зеленые сорняки.

Мы вышли из небольшой пещеры, похожей на крысиную нору, в тусклый, белый, слегка дымящийся день. Путь закончился на низком берегу реки, но не той реки, какую я видела из окон. Эта походила на маслянистую струйку, забитую зарослями сорняков и мусором. Из грязи грубо высеченные ступеньки лестницы вели наверх к узким улицам, обшарпанным домам и военным руинам нижнего квартала.

Глава 8

Пурпурно-желтая солдатня Анаша просочилась и на эти улицы, но благодаря осторожному маневрированию мы избежали лобового столкновения с ними. Несмотря на обещанное их вождем братство, они вламывались в двери парфюмерных лавок, к портным и ювелирам и забирали все, что считали ценным. В одном переулке мы прошли мимо собаки, которую они использовали для упражнений в стрельбе из луков. Дважды мимо нас поспешно проходили строевым шагом воины в мундирах цвета древесного угля, искавшие потайные укрытия. В войске Затора, похоже, было больше порядка.

Большинство дверей было плотно закрыто и заперто изнутри на засовы. Многие, думаю, бежали в последнюю минуту в погреба и ходы под домами. Ближе к стене встретилась целая улица, опустошенная пожаром, все еще дымящаяся, и там густо валялись мертвецы, некоторых из которых я узнала; последние солдаты армии Вазкора.

Наконец, белый каменный дом с внутренним двором, дверь которого болталась на сломанных петлях. Мы зашли в него, и Мазлек выволок из внутренних комнат мебель, чтобы забаррикадировать вход. Он не позволил бы мне помочь ему. Когда баррикада была сооружена, мы зашли внутрь и поднялись наверх, где нашли узкие пустые спальни. Он заставил меня улечься в постель и закрыл одеялом.

– Я буду стеречь тебя перед дверью, – сказал он, – если возникнет какая беда.

– Но, Мазлек, – сказала я, – сколько же мы здесь пробудем?

– Недолго. Мы должны как можно скорее убраться из города.

– А потом? Куда?

– В Белую Пустыню, – ответил он.

Я лежала в комнате, но не спала, хоть и очень устала. Один раз на улице возникло большое волнение, слышались крики, вопли и грохот, но я слишком утомилась, чтобы встать и посмотреть, и в конце концов шум стих. Я провела немало времени, размышляя совершенно неуместно о том, что в Нижнем Квартале, похоже, напрочь отсутствовали какие-либо лачуги. Город дворцов и домов, каким был Эзланн и какими, как я полагала, были все Города юга – да, они слишком гордые, чтобы выродиться в трущобы, эти незаконные дети Сгинувших.

Бесцветное небо сползало к темноте.

Тихо вошел Мазлек.

– Я должен на время покинуть тебя, богиня, – сказал он. – Не выходи отсюда и не зажигай никаких светильников. Я кивнула, и он вышел. Ночь подступила вплотную, очень черная, расцвеченная лишь множеством маленьких огней от каминов, мерцающих розово-красным на потолке узкой комнаты. Дом начал зловеще скрипеть и трещать, как бывает во всех домах, когда в них есть одинокая жертва. Я слышала бессчетные шаги на лестницах, тяжелые, жесткие шаги солдат с ножами, чье обращение с беременными женщинами было мне чересчур хорошо известно по лагерной болтовне, чтобы остаться невозмутимой. Но все они были нереальными, кроме последних. Услышан их, я села на постели, напряженная и совершенно неподвижная. Дверь в комнату распахнулась, и на пороге появился анашский солдат с высвеченной огнями ливреей и медвежьей маской, с заткнутым за пояс окровавленным ножом.

– Богиня, – сказал анашский солдат голосом Мазлека, – не тревожься. В этих одеждах все будет легко. Большинство из них пьяны – открыто пьют на улицах, как скоты. В воротах, несомненно, будут часовые, но, думаю, такие же небоеспособные, как и остальные. Во дворе стоит лошадь.

Я последовала за ним из дома, и он усадил меня позади себя на лохматую вьючную лошадь, сильную, коренастую, темную зверушку, больше смахивающую на осла; к седлу была привязана стеклянная бутылка вина. Мазлек открыл ее и вылил половину красной жидкости на мостовую.

– Когда я дам тебе знать, богиня, ты должна прикинуться пьяной, цепляться за меня и смеяться, – он казался до крайности смущенным и добавил:

– Прости меня. Я бы не стал просить тебя об этом, будь какой-то иной путь.

– Ах, Мазлек, – упрекнула я его. – Ты ведь не считаешь меня такой уж дурой? Забудь, что я та, кем ты меня считаешь, оттого что убил меня мечом на хуторе у Воды, а я исцелилась и последовала за вами. Если мы хотим проделать этот путь вместе, то ты должен понять, что я не представляю собой ничего очень уж примечательного и особо достойного любых хлопот с твоей стороны. Я буду делать то, что ты мне скажешь, и буду тебе благодарна за помощь.

Для меня это был момент усталой истины – и горький, и утешающий. Если сказанное мной и шокировало Мазлека, то он не подал виду. С миг царило молчание, а затем он пришпорил лошадь, и мы ускакали.

Скачка получилась быстрой, темные переулки перемежались абстрактными узорами от света костров и силуэтами фигур на фоне этой красноты. Пьяные воины кричали нам, но не проявляли особой склонности преследовать. А сердце города среди дворцов яростно пылало оранжевым огнем, и поднимались всплески пурпурного дыма. Вот и вся обещанная братская любовь. Мы добрались до широкого проспекта, и впереди совершенно неожиданно за домами выросла стена. Это нижние ворота, не шибко важные и, надо полагать, слабо охраняемые. Мы проехали мимо большого костра на улице, вокруг которого столпилось много народу, и в коня попал брошенный кем-то предмет. Конь вильнул в сторону, затем поправился и побежал дальше, вокруг квартала разграбленных лавок и конюшен, где бродили немногие отбившиеся животные, а впереди маячили ворота.

– Давай, – скомандовал Мазлек.

Даже мне, готовой к его преображению в иную роль, оно показалось удивительным. Внезапно он дернул поводья лошади так, что та запротестовала и загарцевала, и начал раскачиваться в седле, ревя какую-то нескладную песню без слон и мелодии. Он отвязал полупустую бутылку и теперь высоко размахивал ей. Его преображение настолько захватило меня, что я чуть не забыла про свое собственное, но наконец вспомнила, обхватила его руками и принялась распевать во весь голос одно из музыкальных выступлений, слышанных в стане Дарака, при звуках которого некоторые даже здесь могли поднять бровь от удивления.

Вот, так мы и добрались до пасти ворот, вероятно, входа для гуртовщиков, судя по их ширине и уродливости и количеству сцементированного с дорогой древнего скотного помета.

У ворот болталось человек десять, больше, чем я надеялась, но без масок и, судя по окружавшему их запасу бутылок и мехов с вином, они явно пребывали не в лучшей форме. Я подумала, что могут возникнуть какие-то сложности с паролями, которых мы не знаем, но они, очевидно, начисто забили обо всем подобном.

– Стой! – к нам, пошатываясь, подошел ближайший, бывший, похоже, главным. – Стой, надравшийся сукин сын. Стой, стой, стой. Что там у тебя за седлом?

Говорил он на своего рода армейском жаргоне, ставшем чуть ли не самостоятельным языком.

– Баба, – отозвался Мазлек и предложил ему стеклянную бутылку.

Солдат выпил, рыгнул и посмотрел на меня.

– Белханнорка, – определил он.

– Совершенно верно, – подтвердил Мазлек, – и вполне готовая заставить меня забыть об этом.

– Видно немногое, – сказал солдат, – но, по-моему, она с икрой.

– Меня это мало трогает. Она ведь не скажет, что это мой, если мы опять заедем сюда, не так ли?

Солдат поднял руку и принялся исследовать меня, и я почувствовала, как напряглось тело Мазлека. Я слегка шлепнула его.

– Разве я говорила, будто принадлежу тебе, солдат? – спросила я Мазлека. – Всего лишь за то, что ты подвез меня? Вот этот, сразу видно, милый парень, – я потрепала солдата по щеке, и этот дурак улыбнулся во весь рот. – Мы ненадолго выезжаем за ворота. Почему бы тебе не отправиться с нами?

– За ворота? – с сомнением переспросил он. – А почему не здесь и сейчас?

– Люблю отбирать и выбирать, – нашлась я. – И, кроме того, неужели ты хочешь, чтобы этот сброд лез вперед тебя?

Он взглянул на других солдат, снова улыбнулся во весь рот и пошел впереди коня. Когда он вывел нас за ворота, раздалось несколько криков, но он велел им заткнуться, что они и сделали, так что никаких осложнений не возникло.

От ворот тянулась узкая тропа. Платформа здесь переходила в склон, свободно усеянный подстригаемыми по весне деревьями.

– Здесь годится, – сказал наш сопровождающий.

– Забудь про него, – кивнула я на Мазлека, слезши с коня. Я позволила солдату увлечь меня в какие-то кусты, где он и приступил к получению того, что его больше всего интересовало. Мазлек, возможно, проявил излишнюю быстроту, так как слишком рассердился, но тренированный боец в нем спас нас; к тому же он был слишком хорошим профессионалом, чтобы напортачить при всей его ярости. Он внезапно вырос над нами, зажал солдату ладонью рот и воткнул в него нож. Анашанин умер без звука; Мазлек стащил его с меня и отшвырнул в сторону.

Я не видела за маской выражения лица Мазлека, но каждая линия его тела выражала ужас.

– Богиня, я думал, что поспел слишком быстро, чтобы он…

– Неважно, – отмахнулась я.

Он покачал головой и отвернулся.

Мы снова забрались на лошадь и быстро ускакали от стен Белханнора по деревенским полям в безопасную темноту.

Нам повезло. Примерно час спустя, проезжая тянувшимися от подножья горы зарослями кустарника, мы нашли другую лошадь, близнеца первой, легко пойманную на приманку в виде сахарной травы. Усевшись по отдельности, мы поскакали рысью и встречали рассвет не останавливаясь.

Белханнор сделался теперь лишь силуэтом на горизонте, вырезанной из слоновой кости фигурой, со все еще висевшей над ее головой струйкой дыма, похожей на грозовую тучу. Мы сделали привал в роще кривых колючих деревьев и развели небольшой костер. Мазлек стащил с себя анашские тряпки и опять надел мягкую тунику стального цвета и маску нижестоящего гражданина. Теперь мы сделались всего лишь беглецами из Белханнора, одной парой из, вероятно, целой сотни, направлявшихся, наверное, в разрушенный Ораш в ожидании, пока можно будет спокойно вернуться домой.

Мазлек извлек из седельной сумки небольшой короб, и я поняла по его стеснительности, что там должно находиться.

– Мазлек – тихо сказала я, – я могу много дней обходиться без пищи. Снабжай себя, сколько хочешь.

Он кивнул, но есть ушел за деревья. Он не дрогнул от моего откровенного заявления, но даже при таких обстоятельствах вбиваемые всю жизнь табу не могут так быстро улетучиться, если они вообще могут когда-то улетучиться.

Позже мы продолжили путь, скача с постоянной, но неспешной скоростью. Окружающая местность казалась мне совершенно незнакомой – в последний раз я видела ее под снегом и сквозь туман лихорадки. Тем не менее, путешествие получалось странное, эта езда обратно по ранее пересеченной мной местности – я в первый раз возвращалась в какое-то место, до которого требовалось добираться дольше одного дня. Почва под копытами лошадей сделалась теперь тепло-коричневой с многочисленными пятнами зелени. Сумрак надвигался медленнее, и птицы на заре звенели, словно колокольчики. Лисье логово среди зарослей папоротника-орляка – и лисица с белыми пятнами на рыжей шерсти, все еще наполовину в зимней шубке.

Прошло пять-шесть дней, и Мазлек сообщил мне, что мы едем не к Орашу, как я думала, а сворачиваем теперь на восток к гряде холмов. А за этими холмами – горы, часть великой цепи первозданных детей, потянувшихся ввысь из южной земли. Дальше к северу они сливались с Кольцом, рассекаемые только голубой водой, Алутмисом. К северо-востоку они теряли свои пики на скалистых равнинах, тянувшихся от Эшкорек-Арнора, Города Белой Пустыни.

– Самая лучшая для нас дорога, – заверил Мазлек. – Если кто-то последовал за нами, разыскивая тебя, то они предположат, что мы поедем открытым путем – обратным тому, каким пришла армия.

– Дорога? – переспросила я. – Через эти горы есть дороги?

Похоже, что были, хотя и древние, ускользающие, непроходимые зимой проселочные дороги прежних обитателей гор, исчезнувших, как и Сгинувшие, много веков назад. Мазлек казался достаточно уверенным, но мною овладело дурное предчувствие. Страшилась я не дороги, а конечной цели – Эшкорек-Арнора. Сама не зная почему. Вероятно, меня преследовала тень Джавховора Эшкорека – той встревоженной черепахи, что чересчур далеко высунула шею из панциря. Того храброго, перепуганного человека, который закричал на меня за столом Совещания в За, а затем умер на площади от вонзившегося в мозг куска черепицы – примера силы Вазкора. Однако страшиться незачем – там теперь новый владыка – человек Вазкора.

На одиннадцатый день нашего пути мы въехали в предгорья и оставили долину неудачи позади. Нам встретились деревня-другая, где Мазлек мог отойти в сторонку с черноглазым вождем и вернуться с узелками еды. Я ела самую малость каждый седьмой или восьмой день, и мой избалованный желудок каждый раз бунтовал, причиняя страшные боли. Самой худшей бедой была постоянная усталость. Несколько раз я засыпала в седле и только чудом не падала, пока какой-нибудь толчок не будил меня вновь. Каждую ночь – шестичасовой привал. Мы не устанавливали каких-либо караулов, хотя Мазлек, думаю, спал мало. Как караульная я была совершенно бесполезна, я не могла долго оставаться с открытыми глазами. Это сердило меня, но я была беспомощна; такой меня сделало находившееся во мне существо.

Но никакой погони, похоже, не устраивали. Вероятно, беглая сука-ведьма-шлюха-богиня не шибко интересовала их. Похоже, они даже не потрудились преследовать Вазкора, а просто поверили известию, что он погиб. Дураки. Трудно сказать, где он был и что поделывал, но я, по крайней мере, знала, что погибнуть он не мог, мой брат, с его самоисцеляющейся кожей.

За холмами поднимались горы, сгрудившиеся, неограненные аметисты, тускло светящиеся на фоне мягких весенних небес.

Я стала сознавать, что что-то ищу, во сне и наяву, мой мозг перепахивает сам себя, пытаясь что-то вспомнить. Любопытная вещь – этакое ощущение поиска без известной цели.

Глава 9

И они в конце концов оказались добры к нам, эти горы. Лошади с их уверенными мохнатыми маленькими ногами справлялись хорошо и наслаждались пучками раскалывавшей камень ледянисто-зеленой горной травы. Свежие ручьи и водопады впадали в неглубокие водоемы. Вереск всех оттенков пурпурного цвета покрывал мехом спящие старые кости.

Сперва шли извилистые проселки, достаточно безопасные, но грубо высеченные. А потом мы нашли дорогу – широкий и вымощенный проход, и вымощенный не так, как мостили дороги степей рабы Сгинувших, а маленькими булыжниками размером с ладонь. На этом пути нас по большей части окружали с обеих сторон отвесные стены гор, но то слева, то справа, то тут, то там открывалась страшная пропасть, рваные каскады скал, рушащиеся в бесплодные долины. Чем дальше мы ехали, тем заброшенной становилась дорога. Вскоре зелень и вереск совсем исчезли. Мы поплатились за наш безопасный проход созерцанием уродства.

К вечеру, наверное, на пятый день в горах мы проехали мимо ветхой маленькой лачуги футах в двадцати от дороги. По склону к нам тянулось полубесплодное поле, а неподалеку от двери прислонились для опоры друг к другу три-четыре отчаявшихся дерева. В поле работали два старика, оба кожа да кости, в лохмотьях, с развеваемыми ветром длинными светлыми волосами. Это не темнокожие, а, надо полагать, отверженные из числа горожан. Один присел, сгорбившись и глядя на нас без маски, а другой стоял, прямой и негнущийся, повернувшись спиной. Миг спустя я заметила, что по полю бродит стая сизых горных голубей, клюющих скудный урожай. Время от времени стая этих сизарей слеталась на голову или плечи стоящего человека и топталась на них или чистила перышки.

Наши небольшие припасы подыстощились. Я увидела уголком глаза, что Мазлек натянул поводья и спешился.

Внезапно сидевший закричал:

– Не позволяй ей приближаться ко мне! Не позволяй ей!

– Прости его, богиня, – заступился, похоже, раздраженный услышанным Мазлек. – Всего лишь сумасшедший старик – несомненно, женоненавистник. Он никак не хочет оскорбить.

Он прошел по полю, и птицы со страхом разлетелись, за исключением стайки на чучеле, оставшейся спокойной.

Мазлек заговорил со стариком. Тот неистово замотал головой и замахал тонкими, как плети, руками.

– Нет – ничего не осталось – те, другие, забрали все – воры!

– Другие? – голос Мазлека теперь сделался резким и отчетливым.

– Десять человек на лошадях – черные всадники – черепастые маски – кроме него, темного – волка…

Мазлек повернулся и посмотрел на меня. Мои руки крепко сжали поводья, а сердце застучало с болезненными, нервными перебоями. Мазлек оставил старика и вернулся па дорогу.

– Вазкор, – констатировал без надобности он. – Все еще жив. – О, да. Я никогда не считала его погибшим.

– Направляется к Эшкореку – как и мы, – заключил Мазлек и быстро вскочил в седло. – Нам следует поспешить, богиня; наверное, мы сможем их догнать теперь, когда едем по одной и той же дороге.

– Нет, – сказала я.

Старик хрипло прокричал что-то.

– Разумней ехать туда, – указал Мазлек. – Двенадцать воинов смогут защитить тебя лучше, чем один.

Он волновался о моей безопасности. Возражать было бесполезно. Мы погнали коней вперед и оставили старика стоящим в поле около облепленного голубями чучела, которое он поставил отпугивать птиц.

Вокруг нас сгустилась тьма. Между далекими гребнями скал светились голубовато-белые звезды.

– Мы не знаем, как давно они проезжали, – сказала я. – Возможно, они опередили нас на много дней.

– Не думаю, – возразил Мазлек. – У такого старика должна быть короткая память, однако он отлично их помнил.

– Мне скоро понадобится отдых, – предупредила я.

Он кивнул во мраке.

– Я найду безопасное место, а потом поскачу вперед к ним. Он подождет или вернется со мной.

– Так ли? Хотелось бы мне знать, Мазлек, станет ли он…

Но, конечно же, станет. Ведь я носила то, что принадлежало ему.

Вскоре после этого дорога пошла под уклон. И за скальными выступами возник новый красноватый свет.

– Костер, – пробормотал Мазлек.

Минуту спустя мы увидели впадину, на дне заполненную светом костра.

Это казалось явным, даже неосторожным. Я увидела движущихся за огнем лошадей, силуэт людей, сидящих на фоне скалы. Внезапно из кустов выскочили двое воинов, по одному на каждую узду. Третий стоял сзади с парой ножей наготове. Не столь уж он и неосторожен, в конце концов, раз расставил часовых. Схвативший за узду коня Мазлека ткнул его.

– Кто ты?

Мазлек спокойно ответил:

– Я – Мазлек, начальник стражи богини Уастис. Я препроводил ее к мужу.

Черепастые лица повернулись ко мне. Во мне не было ничего узнаваемого, ни золотой кошачьей маски, ни богатой одежды. И беременность стала очевидной с тех пор, как они меня видели в последний раз.

– Ну, – предложила я им, – пойдите и спросите у своего Владыки. Я думаю, он вспомнит меня.

Легкое колебание, затем они отвели наших лошадей в сторону и повели их по тропе в лагерь; воин с ножами шел позади. Во впадине было тепло и дымно. Один из наших проводников обошел костер и вошел в спрятавшуюся за ним пещеру. Я начала задыхаться, дым лез мне в горло и глаза. Мне хотелось убежать, и я несправедливо ругала Мазлека за то, что тот привез меня сюда. Проклятый Вазкор. Я не хотела, чтобы его ядовитая тяжесть опять подавила мою свободу.

Из пещеры вынырнул человек, а за ним последовал другой, высокий, худощавый, темный; под серебряными прядями волчьей головы его собственные черные шелковые волосы свисали длинными сырыми прядями. Он обошел костер и стал, глядя на меня.

– Добро пожаловать, богиня, – приветствовал меня он.

Когда он заговорил, я ошеломленно поглядела на него. Сухой, старый, опустошенный голос. Не голос Вазкора.

Мазлек стоял у моего стремени, подставив руку, чтобы помочь мне сойти с коня. Я спешилась.

– Устройте богиню поудобнее, – закончил неузнаваемый голос. Он кивнул, повернулся, чтобы уйти обратно в пещеру, и исчез.

– Так, даже он понимает поражение, – тихо произнес Мазлек. – Оно для него конец, и он это знает, – в тоне его прозвучала горькая радость, которую я могла бы разделить, если б он сказал это в дороге.

Я убрала ладонь с руки Мазлека и, обойдя костер, последовала за Вазкором в темную пасть пещеры. Там далеко в глубине висела кожаная завеса для уединения, а за ней слабо светил фитиль в масле. Я дала пологу упасть на место и стояла, уставясь на постель, сделанную из одного сложенного одеяла, на которой лежал он. Лежал совершенно неподвижно. Маска теперь исчезла, и лицо его выглядело болезненно-бледным под серо-оливковой кожей, и тени у него на лице, казалось, углубились. Если бы не открытые глаза, которые медленно повернулись, чтобы взглянуть на меня, он мог сойти за мертвеца. Губы его чуть растянулись.

– Как видишь, наша позиции, наконец, поменялись местами, – сказал он.

– Ты болен, – тихо произнесла я, не совсем веря в это.

– Да. Я болен. Но скоро мне станет лучше. Сожалею, что разочаровал тебя, богиня, – его взгляд немного сместился, перейдя на мой живот. – Хорошо, – произнес он, но это совсем не разгневало меня.

Воздвигнутые мной против него стены ненависти, конечно же, мгновенно рухнули. Его беспомощность тронула меня и вызвала сочувствие. Я подошла к нему и опустилась на колени рядом с ним.

– Что я могу для тебя сделать? Мне достать тебе чего-нибудь?…

Протянув руку, я коснулась его лица кончиками пальцев и, словно это послужило сигналом, тут же заплакала молчаливыми горькими слезами. Он тоже потерял то, что было ему дорого, какими б там ни были извращенными его желания и надежды. Пропащий. Он не мог даже выразить боли, которую испытывал. Он лежал под моим прикосновением, словно лед: Дарак, превратившийся в нефрит на дне шахты-гробницы, потому что я не смогла плакать по нему.

– Давай положим этому конец, – сказал он миг спустя очень мягко. Это бесполезно для нас обоих.

Я поднялась на ноги, а он закрыл глаза, затворяя эту последнюю дверь в себя каменной печатью.

Мне подыскали еще одну пещеру, и здесь-то я и улеглась; Мазлек лег поперек входа в нее. В ту ночь караулила я.

Рассвет, ледяной холодок в горах, крутые бока скал, блистающие красным.

Тем утром меня ждал кубок с винным напитком. Мазлек, словно ребенок, потягивался, протирая глаза и виновато глядя на меня, оттого что не стоял всю ночь в карауле.

Вазкор вышел из пещеры, когда солдаты принялись седлать и навьючивать лошадей. Он осмотрел собственного коня медленно и тщательно. Лицо его скрывала маска. Через некоторое время от забрался в седло и сидел с необычной одеревенелостью, словно ему требовалось усилие, чтобы удержаться на коне. Воины ждали его сигнала и последовали за ним по дороге.

До меня вдруг дошло: это сделала я. Началом всего этого послужила гроза, которую я повернула от Белханнора. Я разбила вдребезги душу Вазкора. И все же я не могла толком в это поверить. Где же, в конце концов, мое торжество по поводу достигнутого?

Мы с Мазлеком ехали несколько позади. Через некоторое время Вазкор знаком велел ехать первым другому воину и ждал на дороге, пока мы не добрались до него. Он повернулся к Мазлеку, и тот отстал. По сравнению с черным мерином Вазкора моя лошадь выглядела карликовой.

– Я видел прежде этого человека, – произнес через некоторое время Вазкор. Голос у него звучал слегка хрипло от жара и все же отличался от того, какой я слышала в последний раз. – Твой начальник стражи – один из людей Асрена, ездивший, по-моему, какое-то время со мной. В Эзланне.

Я ничего не сказала, не могла придумать, что сказать, поскольку те слова, которые мне нужно было произнести, замерли во мне на веки вечные.

– Ты думаешь, – сказал он после еще одного недолгого молчания, – что со мной все кончено.

Копыта резко цокнули по дороге.

– Ну, богиня, замок на реке Ан пал, но я могу опять отстроить его на его же развалинах, из его же кирпичей. Это не поражение, богиня, а задержка. Мы направляемся к горной крепости, которая обеспечит нам полную безопасность до тех пор, пока для меня не настанет подходящее время. Башня-Эшкорек – подарок мне от бывшего Джавховора Эшкорек-Арнора. Надеюсь, ты сочтешь ее удобной. Наш ребенок, вероятно, родится там.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

БАШНЯ – ЭШКОРЕК

Глава 1

Там, где горы подступали, выравниваясь, к Городу, они принимали окраску львов. Большая башня-крепость, подобно самому Эшкореку, была сложена из того же желтовато-красного камня. Не прекрасная, а уродливая, она отбрасывала свою неукротимую черную фаллическую тень на окрашенные закатом горы и скалы. Очень прочная, очень надежная, но предназначенная не для охраны рубежей, а для охраны того, что находится внутри. Тюрьма. У меня сразу возникло ощущение, что если я войду в нее, то уже никогда не смогу выйти на волю.

Ближе я увидела, что эта крепость окружалась огромным овальным кратером, заполненным на треть стоячей водой, черной и непроницаемой, как незрячий глаз. Через этот ров, казалось, не существовало никакого пути, кроме как вплавь. Водоросли стелились по поверхности сверкающими сетями, густея у основания башни.

Один из воинов Вазкора крикнул. Скалы подхватили его голос и раскололи на множество голосов, и швырнули их в нас со всех сторон. Затем молчание, но когда поползло эхо безмолвия, раздался ответный звук, и безмолвие бежало, как преследуемый преступник. В башне со скрипом и скрежетом открылась узкая дверь, и из этого рта-проема к нам начал высовываться длинный каменный язык. Надо рвом он выгнулся и исчез со скрежетанием в каком-то пазе под краем рва: мост. Он был шириной, по меньшей мере, в десять футов, но воины все ехали колонной по одному, точно по центру, и ведомая одним лишь инстинктом я сделала то же самое. Мой желудок, казалось, превратился в лед, когда я проезжала над водой. Вопреки своей воле я посмотрела в глубину, ничего не увидела, однако быстро отвела взгляд.

За узким дверным проемом – крытый внутренний двор с конюшнями по обе стороны, темное, примитивное, невеселое место. Трое человек в серых с желтыми полосами ливреях стояли, словно статуи. Толстый человек под длинной меховой туникой глубоко поклонился.

– Комендант, – произнес Вазкор.

– Мой государь, ваш гонец добрался до меня всего лишь день назад. Мы не так готовы, как хотелось бы.

Из-под серебряной маски орла блеснули маленькие глазки. Но этот малый – совсем не орел, а мифологический демон-жаба, упитанный и ядовитый. Опарр – и все же не Опарр; нечто поглубже и почернее.

Раз это крепость, то в ней должен быть какой-никакой гарнизон. Мы поднялись по каменным лестницам, прошли через большой овальный зал мимо складов и оружейных к толкотне казарм. Людей здесь все-таки жило мало, кучка одетых в серое солдат – воинов коменданта плюс старуха и молодая женщина, обе явно безмозглые, судя по моим беглым взглядам. Такой порядок казался странным, но я слишком устала, чтобы расспрашивать об этом; мы долгие дни пробыли вместе в дороге – я потеряла счет, сколько именно дней.

Вазкор при всех по-прежнему заметных следах лихорадки выглядел менее опустошенным, чем я, – но, впрочем, у него ведь здесь была, надо полагать, какая-то цель; а у меня же – ничего.

Я последовала за худенькой, слегка прихрамывающей служанкой в маленькую комнату неподалеку от вершины башни, и, когда та удалилась, я опустилась на занавешенную постель и погрузилась в сон.

Я проснулась вновь в темноте, вся дрожа от напряжения, прислушиваясь.

Но ничего не было слышно в безмолвной прочности башни. Я подошла к узкой щели окна, отодвинула ставню, выглянула на выбеленные скалы, черное небо, белоглазые звезды. Я была очень напряжена, не зная, почему.

Стоя там, я вдруг сообразила, что же искал мой разум с тех пор, как Мазлек привез меня к горам – тот полубессознательный поиск безвестной цели. Я пыталась вспомнить слово, которое Асрен написал в книге, прекрасной книге, которую я собиралась забрать с собой из Белханнора, но оставила там. И теперь я сообразила, что, странное дело, я так пристально изучала буквы, характер написания того слова, что не увидела, чем же было это слово само по себе. Какая бы важная мысль в нем ни заключалась – теперь это утрачено. Последний единственный предмет, который мне остался от Асрена, навеки выскользнул у меня из рук и из памяти.

Мой глаз уловил какое-то движение, неожиданное и этим месте, где небо и горы казались сцепившимися в древней неподвижности.

Я посмотрела на скальные образования, а затем подняла глаза и, невероятное дело, обнаружила ответ в черной мгле над головой. Между неподвижной россыпью звезд – три другие звезды, более крупные и очень яркие, плыли в виде клина на юг. Анкурум и улица, и движущийся серебряный свет, который я наблюдала вместе с Дараком, свет, который наблюдал также и Асутоо, и принял за божественную колесницу, знамение, обязующее предать. Три сверкающих шара проплыли над башней, уйдя из моего поля зрения.

Я боялась, испытывала более чем первобытный страх, потому что не могла понять этих огоньков в небе. Я отвернулась и стала лицом к комнате, словно меня ждал враг. В том месте было – что-то – нечто, чего я страшилась и ее же должна была найти глубоко в скелете башни. Я почувствовала это с самого начала, но серебряные звездные колесницы богов Асутоо сорвали с моих глаз последнюю пелену.

Утром хромая девушка принесла кувшин с водой, серебряную чашу винного напитка, а чуть позже вернулась с подборкой шелковых и бархатных одежд и серебряной маской, любопытная форма которой казалась головой рыси.

Очевидно, эти вещи прислал комендант башни, и я гадала, кому же они принадлежали. Наверное, отсутствующей жене или даме сердца, ибо в настоящее время он, похоже, не держал тут ни той, ни другой. Одежды были всех оттенков и тонов эшкорекского желтого, довольно просторные, вполне, казалось, подходило к моему состоянию. Единственная трудность: звание коменданта не давало ему права носить золото, и вследствие этого он не мог снабдить меня золотой маской; в силу этой случайности я снизилась в звании, довольствуясь серебром. Желтые пряди свисали с рысьей головы мне на волосы, каждая кончалась вырезанным из желтого янтаря изысканным бледно желтым ноготком.

Вскоре после этого по лестнице поднялся Мазлек. Я увидела, как он воспринял серебряную маску, а затем отмела мысль, которая пришла ему на ум так же, как пришла мне.

– Что происходит, Мазлек?

– Послали гонца в Город уведомить Джавховора, что Вазкор здесь.

– Вазкоровского Джавховора, – тихо произнесла я.

– Да, богиня. Люди Вазкора ожидают немедленной преданной помощи с этой стороны – почетного приема в Эшкорек-Арноре, военный совет, свежие войска – но я думаю, богиня, дела обстоят не столь просто.

– Почему?

– Этот человек – комендант – он очень обеспокоен. Не думаю, что Вазкор – желанный гость не только для него, но и для его хозяина.

Я вспомнила слова Вазкора в дороге, резкие, утвердительные. Однако он ничего не мог сделать без поддержки Городов Пустыни. А если он потерял ее, то что с ним станет?

– Где Вазкор? – спросила я Мазлека.

– В комнате на восточной стороне башни. Один воин сторожит перед дверью, и с прошлой ночи его никто не видел.

– Мазлек, – сказала я, внезапно остро захотев выкинуть Вазкора из головы и подавить мои страхи перед этой крепостью, – в этом месте что-то есть – что-то, что я должна найти.

– Богиня.

Он был вполне готов следовать за мной, защищать меня, однако он не понял. Я наполовину надеялась, что он воспримет тайную суть этой башни. Во время бегства из Белханнора между нами, казалось, выросла своего рода духовная близость; мы мало разговаривали, однако все бывало достаточно ясно. Мне вдруг вспомнился Слор, его слепое пожертвование своей жизнью ради спасения моей жизни, но я отбросила эту мысль.

– Я плохо объяснила, – извинилась я. – Я не знаю, что меня здесь беспокоит, даже если существует что-то, беспокоящее меня. Но я должна искать, пока не найду это или не сумею это найти, – я обнаружила, что напряженно сцепила руки. – Что-то спрятанное, – закончила я.

Он пошел следом за мной вниз по лестничным пролетам к овальному темному залу и стоял наготове позади меня, когда я заговорила с одним из отдыхавших там трех серых солдат. Я заметила, что они не вскочили мигом, когда я вышла, вытягиваясь по стойке «смирно», как вскочили бы перед золотой кошкой богини Эзланна, и многое поняла благодаря этой мелочи.

– Где комендант? Я хотела бы с ним поговорить.

– Господин комендант еще не встал, сударыня.

Ответ прозвучал с некой пренебрежительной невнятностью. Он так легко забыл, кто я такая – кем я была?

– Солдат, – напомнила я ему, – я Уастис из Эзланна, Перевоплотившаяся из Древней расы, жена Вазкора Джавховора, Властелина Белой Пустыни. Обращаясь ко мне, меня называют «богиня» люди, стоящие на ногах, и склоняют сперва передо мной головы.

За столом беспокойно зашуршали, двое товарищей солдата поднялись с кресел и неуклюже встали в неопределенно-почтительных позах. Однако на того, с кем я разговаривала, мои слова, кажется, не произвели впечатления и даже спровоцировали на наглость:

– Я слышал о богине, – отозвался он, – в Эзланне. И потом, сударыня, вы носили простую маску, явившись сюда и платье тоже простое. Эти вещи… ну, если я правильно помню, это подарок коменданта.

Я не испытывала гнева, а только знала, что не смею уронить свой авторитет именно здесь, где я почувствовала такую опасность.

– Солдат, – предупредила я и подошла к нему, и пристально посмотрела ему в глаза под бронзовой маской, глаза скользкие, не желающие встречаться с моими. – Люди не оскорбляют меня дважды. Поскольку тебе нужно от меня доказательство, то, боюсь, что я должна представить его. Ты не забудешь, кто я. Подыми руку, – он заныл, и тогда я поняла, что он у меня в руках. – Мое прикосновение для тебя – огонь, каленое железо.

Я дотронулась пальцем до его обнаженной ладони, и он завизжал.

– Освободись! – прошипела я, и транс слетел с него. Он отбежал назад, дуя на волдыри, рыдая от потрясения и страха. – Итак, – продолжала я, – ты говоришь, что комендант еще не встал. Ступай и предложи ему встать. Я ожидаю увидеть его здесь, прежде чем догорит вон тот огарок свечи.

На этот раз мне подчинились.

Я взглянула на Мазлека, и его глаза сузились под маской в злобной усмешке; он гордился мной и моими свирепыми силами. Я уселась в ожидании и наблюдала за дверью поверх желтого бархатного горба на моем животе. Фактически комендант не замедлил явиться, в маске и кольцах, однако все еще в спальном халате. Он снял маску, поклонился и снова надел ее. Я гадала, слышал ли он что-нибудь об инциденте в зале. Я видела, что ему хотелось подобраться поближе к очагу, где огонь поедал дрова. Он демонстративно дрожал, но я сидела, где была и предоставила ему возможность помучиться. Я была не уверена, как мне следует начать допрос, и вообще мудро ли я поступила, начав с него, но любое преимущество служило утешением.

– Доброе утро, комендант. Я нахожу, что должна поблагодарить вас за свой гардероб.

– Пустяки, – он снова поклонился.

– Ваше гостеприимство крайне приятно Владыке Вазкору и мне.

– Я… Я надеюсь, здоровье Джавховора сегодня лучше, – он, кажется в пути чем-то заболел.

Я заметила, что он назвал Вазкора только «Джавховором», а не «Властелином».

– Это не болезнь, – отвечала я, – а всего лишь усталость. Но Эшкорек обеспечит его отдыхом.

Гостеприимный хозяин нервно рассмеялся.

– Скажите, – поинтересовалась я, – ведь это же наверняка крепость; почему же в ней нет гарнизона?

– О, но уже много-премного лет тут вообще не было никакого гарнизона. Место отдаленное, да и захватывать особо нечего, даже если и переправится через горы армия Пурпурной долины.

– Что она вполне может сделать, – сказала я. Он вздрогнул. – Вам ведь наверняка известно, комендант, какой урон мы нанесли им? Городам Белой Пустыни было бы желательно держаться вместе, находясь под такой угрозой. Снова слегка вздрогнул, словно я ткнула в больной зуб. Значит, определенно наклевывались неприятности для Вазкора, а, может быть, и для меня самой, но я отставила эти мысли в сторону.

– Мне любопытно, комендант, – сказала я. – Мне любопытно, потому что если здесь нет никакого гарнизона, то зачем же вообще кого-то здесь держать?

– Э… Политические соображения, – промямлил он очень напряженно, и я увидела, что снова коснулась нерва, на этот раз более чувствительного.

– Значит, ваши солдаты охраняют ничто?

– Да, в самом деле, – за исключением башни.

Лжец.

Я кивнула и после минуты вежливой болтовни милостиво отпустила его. Потом пошла к себе в комнату и попросила Мазлека следовать за мной.

– Что тебе известно о планировке башни? – спросила я его.

– Очень немногое, – отвечал он. – Личные покои, склады и оружейные наверху, внизу – кухни, баня, казармы, пыле пустующие.

– А еще ниже?

– Вероятно, погреба.

Если до этого я не знала, куда меня увлекал мой неистовый мысленный поиск, притягиваемая только инстинктами, то теперь почувствовала окатившую мое тело волну холода.

– Погреба, – повторила я, – а под ними темницы, Мазлек?

Я увидела, что он словно наткнулся на стену, так же, как и я.

– Да, – согласился он и уставился на меня.

Ни он, ни я не говорили об открытии, которое пришло так внезапно. Это было невероятным, немыслимым. Эта башня – «Подарок мне от бывшего Джавховора Эшкорек Арнора», – как сказал Вазкор, – владение Вазкора, его крепость, его защита, – тюрьма.

– Мазлек, – сказала я. – Когда стемнеет. В первом часу, тогда должно быть тихо.

И он кивнул, так что мне не понадобилось больше ничего говорить.

Глава 2

В ту ночь я собиралась вообще не спать, но усталость заставила меня прилечь на занавешенную постель, и я дремала и опять просыпалась, страшно вздрагивая. Сны – лица, белые с открытыми глазами, пристально глядящими, каменная чаша и пляшущее в ней пламя… Скребущийся в дверь Мазлек. Я стащила себя с постели. Я испытывала боязнь, отяжелела от страха. Я открыла дверь, и он стоял там, с едва горящим светильником в одной руке и обнаженным ножом в другой.

– Богиня, – доложил он, – я расспросил воинов Вазкора, как пройти в винные погреба. Не так низко, как нам понадобится спуститься, но, как мне подумалось, достаточно близко. Примерно час спустя я сходил туда и тщательно все обыскал. Казалось, что никакого способа попасть еще ниже нет, но мне повезло. Из кухни в погреба спустилась по лестнице старуха.

– Она увидела тебя, Мазлек?

– Нет. Я спрятался, но в этом в общем-то и не было нужды. По-моему, у нее слабое зрение, а с разумом и того хуже. В погребе есть выдвижная панель и лестница за ней.

– Она открывается только для нее?

– Нет, богиня. Когда она вернулась и снова ушла, я пощупал там – стена-блудница открывается для всякого, – он на мгновение умолк, свет мягко мерцал у него на маске. А затем он сказал:

– Она несла еду, похлебку в чаше. Когда она вернулась, то не принесла ее с собой.

– Мазлек, – сердцебиение у меня в груди причиняло жгучую боль.

– Если ты предпочитаешь остаться здесь, богиня, я схожу туда один.

– Нет, – отказалась я.

Он кивнул и повернулся к лестнице, и я последовала за ним.

Даже тогда я не верила в это – не могла позволить себе поверить. И все же я знала, с отчаянной уверенностью. Каждый шаг вниз заставлял с нетерпением сделать следующий, но одновременно меня мучил страх.

Путь был долгим. Внезапно мы достигли черного сводчатого помещения, где хранили вино и масло, и, почти загипнотизированная бесконечными винтовыми лестницами, я споткнулась. Мазлек поддержал меня, и я вцепилась в его руку.

– Мазлек, – хрипло прошептала я, – ты считаешь, что заключенный здесь – именно тот, кто, как я считаю, тут сидит, – или я сошла с ума?

– Асрен, Феникс, Джавховор Эзланна, – прошептал он так же хрипло, как и я.

Я с трудом выпустила воздух.

– Да, Мазлек. Да.

Его рука легла на полуневидимые бороздки в стене. Я думала, она не откроется, и чуть не закричала, но раздался тихий скрежет, и темный камень повернулся в сторону. За ним свет скользнул по изношенной лестнице в тридцать ступенек, которые я невольно сосчитала, обуздывая свою истерию, когда мы спускались. Мазлек тоже шел нетвердой походкой, и я слышала его дыхание, хриплое и неровное.

Здесь царил запах смерти – запах гробницы.

Мы достигли каменного пола; по обе стороны – тесно сдвинутые стены – узкий ход. А в конце хода – деревянная дверь, просто запертая снаружи на засов. Мы остановились, уставясь на дверь, и стояли там, окаменев. Затем я подбежала к двери, ломая ногти, когда дергала засовы, и через секунду Мазлек тоже очутился там, помогая мне.

Дверь дернулась, и мы распахнули ее.

Дрожащий свет светильника запрыгал по крошечной прямоугольной камере без окон, застланной вонючей мешковиной. Лицом к нам сидела, скрестив ноги, фигура, прикрытая грязными лохмотьями. Молодая, мужского пола и безмолвная. Светлые волосы, грязные и свалявшиеся, лежали на плечах спутанными кудрями. Лицо медленно поднялось, улавливая отблеск света. Иссиня-черные глаза заглянули в мои. И под грязью – изящество, изваянное, возможно, слишком тонко, красота, ничуть не женственная…

– Мой государь, – прошептала я. – Асрен…

Я сделала шаг вперед, но на плечо мне упала грубая и обжигающая рука Мазлека.

– Нет, богиня, – голос у него был таким же напряженным, давящим, как и его пальцы.

– Почему?.. Почему, Мазлек? Пусти меня.

Но я уже поняла. Ни он, ни я не могли удержать меня на краю пропасти, в которую я упала.

Юноша в прямоугольной камере издал слабый кулдыкающий стон и отпрянул от зарева светильника в угол, где и свернулся в защитной позе зародыша. Я стояла в дверях совершенно неподвижно, с Мазлеком позади меня, и без всякой цели впереди – ибо мы уже нашли то, что искали – Асрена, Феникса, Джавховора: но за этими глазами – ничего; за этим лицом – ничего. Безмозглое, беспомощное, стенающее существо, застрявшее в теле, которое мы помнили.

– Где он? – спросила я Вазкора.

– Кто?

– Джавховор, мой муж. Он был со мной до прихода Опарра.

– Джавховор исчез, богиня; он больше не потревожит тебя.

Стоя там, в дверях, я вспомнила многое. Вспомнила, что за все это время Вазкор ни разу не говорил о нем как об умершем. Вспомнила версию Вазкора, что Асрен пытался отравить меня и потому я заболела, – версию, которой я даже тогда не поверила. Вспомнила подземно камеру с ее драпировками и замусоренным полом, а в центре из золота и драгоценных материалов – фантастический гроб – пустой гроб. Вспомнила совещание в За, где покойный Верховный владыка Эшкорека закричал на меня: «Вазкоровская шлюха-ведьма!». И эти слова приобрели новое значение, ибо он, должно быть, знал, кого же отправили гнить в его башню-крепость – его примирительный подарок узурпатору. Вспомнила потерянное слово в украшенной самоцветами книге про зверей. Вспомнила…

– Богиня, – окликнул меня Мазлек.

– Да, – отозвалась я, – да, я знаю.

Я снова уставилась в камеру. Существо, которое ранее было Асреном, распрямилось и лежало на мешковине спиной к нам. Все мое тело сделалось одной пульсирующей раной жалости и отвращения – я ничего не могла с этим поделать, ничего.

– Мазлек, – прошептала я, – что же дальше? Мы не можем оставить его здесь…

– Да, богиня. Но он – словно ребенок. И боится. Если я заберу его силой, он закричит, разбудит стражу коменданта и шакалов Вазкора.

– Как ребенок, – повторила я.

Мне снилась, что я была с Асреном, странный сон, ибо, хотя я и знала, что это он, он казался немногим старше ребенка…

Теперь он повернулся и лежал лицом ко мне. Пустые иссиня-черные глаза следили за покачиванием у меня на волосах желтых шелков. Я взяла у Мазлека нож и перерезала одну из прядей. Войдя в эту вонючую камеру, я содрогнулась, но подавила свое отвращение. Оно было столь маловажным. Если я любила, то должна по-прежнему любить… Я протянула желтый шелк с мерцающим на конце пряди янтарным бледно-желтым ноготком. Он глядел на него стеклянным взглядом и не отшатнулся от меня, когда я опустилась на колени рядом с ним. Одна рука поднялась, погладила сияющую игрушку. В широко раскрытых глазах мелькнула искорка интереса. Я вложила прядь ему в руку.

– Идем, Асрен, – мягко попросила я. Смахнув с лица его свалявшиеся грязные волосы, я взяла его свободную руку. Он позволил мне поднять его на ноги. В дверях Мазлек взял его за другую руку.

– Идем, мой государь, – сказал он.

Из-за маски я не видела, как он плачет, но слезы падали из-под нее ему на грудь темными полосами.

Мы покинули темницу, прошли через погреба и поднялись по бесконечным лестницам ко мне в комнату. Асрен не издал ни звука; завороженный куском янтаря он, казалось, не замечал ничего иного.

Глава 3

Утром я отправилась к Вазкору.

У двери его, как и сказал Мазлек, стоял воин, но для меня не составило труда попасть к нему. Было еще рано, но Вазкор уже поднялся и был одетым, хотя и без маски; он сидел за столом у открытого окна, читая расправленные перед ним документы. Я подумала, что он, возможно, еще слаб и болен, но он не жаловался ни на слабость, ни на болезнь. Наверное, мое собственное горе отпечаталось на его внешности, делая его неуязвимым, жестоким и сильным.

Он поднялся и стоял, глядя на меня и на мою позаимствованную одежду.

– Доброе утро, богиня. Я должен попросить в Эшкореке золотую маску для тебя.

– Вазкор, – сказала я. – Я нашла Асрена.

Его лицо изменилось, легкое смещение темных плоскостей. Он равнодушно переспросил: «В самом деле? Должно быть, это не доставило тебе удовольствия».

– Тут дело не только в моем неудовольствии. Я нашла его, и теперь он у меня в комнате. Он под моей защитой. То, что ты с ним сделал, невыразимо словами, непростительно, и я не позволю тебе больше ничего сделать. Мельком посмотрев на меня, он отвернулся и принялся складывать в стопку бумаги на столе.

– Если ты желаешь быть его нянькой, то это твое личное дело, богиня.

Тебе придется кормить и одевать его, мыть, помогать ему отправлять свои человеческие надобности и подмывать его после этого. Задача, которую я вряд ли поручил бы твоим заботам. Однако если это утешит тебя, то пожалуйста. Я только попрошу тебя не перенапрягать свои силы. У тебя скоро будет собственный ребенок.

– Ребенок? – переспросила я, чувствуя, что задыхаюсь. – Ребенок? Твое семя, Вазкор. Существо, которое несомненно будет иметь сходство со своим родителем. Почему ты не убил его? Почему ты убил только мозг?

– Он еще может быть полезен для меня. В его нынешнем состоянии я могу управлять им, когда и как пожелаю.

– Нет, – заявила я.

– В настоящее время нет, – поправил он. – Я рад, что ты спасла его, богиня. Наверное, ты очень удачно предвидела события.

– Ты больше не причинишь ему вреда, – поклялась я.

– Ты забываешь, богиня, что тебе тоже доводилось уничтожать людей без причины. Твой Мазлек, думаю, вспомнит караванщиков, которых ты убила просто для доказательства, что они – твои. Наверное, это и будет твоим ответом мне – убить Асрена, когда я приду за ним.

Я оставила его и вернулась к себе в комнату, вспомнив о том, как стояла перед ним на коленях в пещере и плакала из-за него, и чувствовала, что сойду с ума.

Однако Асрен у меня на какое-то время в безопасности. Черная тень какое-то время не будет нас тревожить.

Он, казалось, толком не сознавал своего нового окружения. Я не могла определить, сделался ли он сколько-нибудь счастливее или нет. За его телесными надобностями стала присматривать в конце концов не я, а хромая девушка; она заботилась о них прежде, и ее это, похоже, не расстраивало. Я тогда ненавидела себя за то, что не могла делать для него этого, не давала себе никакого покоя, и все же это было настолько чуждо моим собственным надобностям… Наверное, со временем я смогла бы научиться. Но когда он бывал чист, она приводила его ко мне, и я одевала и кормила его, как малое дитя. Не помню, доставляло ли мне это какое-то удовольствие, какое-то косвенное материнское удовлетворение. Помнится, делая это, я часто плакала потихоньку, чтобы не смутить его своими слезами. Он легко смущался и пугался, как малый ребенок. Дождь за окном, какой-нибудь шум в башне, внезапно открывшаяся дверь в мою комнату – любое из этих событий могло вызвать у него шок и заставить спрятаться за ближайшим предметом меблировки.

Попытки занять его поглощали мои дни – драгоценными украшениями как игрушками, тенями от моих рук на стене, принимающими облик каких-либо зверей или птиц с крыльями. Я нашла путь на окруженную зубцами крышу и выводила его туда на прогулку со следующим за мной, как тень, Мазлеком: взад-вперед и вокруг, вдоль мрачного парапета. Мазлек поймал на складе мышь и принес ее ему. Мы кормили ее остатками сыра и хлеба, и она очень быстро стала совсем ручной, не проявляя никакого желания убежать. Асрену нравилось наблюдать за мышью и гладить ее. В эти минуты на лице у него появлялся еле заметный отблеск интереса, и я ухватывалась за него в безграничной надежде, что смогу восстановить разум и обучить его быть таким, каким он был. Но мне было нечего исцелять, ибо ничего не осталось. Ничего. Он спал на тюфяке у моей постели; он мог бы получить постель, а я тюфяк, но занавески пугали его, и он там не засыпал. По ночам я лежала без сна, прислушиваясь, как он дышит во сне, спокойно, сладко. Я могла посмотреть па его лицо, разглаженное сном, и увидеть его таким, каким он был, каким я никогда его не видела.

Кроме своего времени, я отдала ему всю свою любовь, какая еще оставалась во мне. Прежде он отверг меня, а теперь я была для него лишь символом, защитой, и потому он принимал руку, державшую его, мои поглаживания по его лицу, которые, казалось, его утешали.

Мазлек молча охранял нас, запертый в собственном аду. Он никогда не заговаривал с Асреном, но когда ему требовалось позвать его, Мазлек обращался к нему, называя ничего не значащим титулом «государь».

Тогда это время казалось долгим, но, думаю, оно было не очень долгим.

Я вдруг вышла из полусна, в котором жила. Мне ничего не было известно о положении Вазкора, и я должна была узнать о нем, так как оно могло затронуть Асрена – уж на это-то Вазкор намекнул. Конечно же, он нашел ему какое-то применение, хотя пока и неясное для меня. Почему же Вазкор, который ничего и никого не терял зря, держал его здесь живым?

В тот полдень, когда мы вышли погулять вдоль парапета, я увидела стоявшего в одной из выступавших ниш стены эзланнина и утащила Асрена с глаз долой. Первый часовой, выставленный Вазкором. И стоял он не лицом на юг, к долине, а на северо-запад, к Эшкорек-Арнору и Городам пустыни.

Я увела Асрена вниз. Мне не хотелось, чтобы они увидели его таким, каким он стал.

Гору омыл розово-красный вечер, плавающий со звездами.

Мазлек сообщил мне, что Вазкор созвал своих воинов в зал и велел присутствовать коменданту. Где-то под утро вернулся гонец из Эшкорека. Должно быть, я тогда спала и не услышала скрежета тянущегося через зловещий ров моста, цокота копыт и усталых шагов во дворе. Я оставила Мазлека охранять Асрена и спустилась в зал одна.

Овальный зал неровно освещали мрачный свет очага и пылание свечей. За длинным столом сидели без масок восемь воинов Вазкора и открыто пили. Комендант и его стража стояли около очага и казались обеспокоенными. Когда я вошла, он нервно взглянул на меня. Вазкора здесь еще не было.

– Полагаю, мы сейчас услышим какие-то новости, – сказал комендант.

– Полагаю, услышим.

Я уселась в высокое кресло около стола и ждала.

Не поднимая головы, я определила, когда он вошел. Все задвигались. Комендант суетился и кланялся, воины Вазкора поднялись на ноги, не стесняясь своих кувшинов с вином, – надо полагать, они знали, как его мало волновали определенные городские тонкости.

Он подошел к моему креслу и остановился, вежливо предлагая руку.

– Богиня.

Я поднялась и позволила ему отвести меня к столу. Он усадил меня справа от себя и указал коменданту на противоположный конец стола. Золотая волчья морда медленно повернулась, скрытые глаза коротко изучали каждого из них.

– Я отправил гонца в Эшкорек-Арнор – наверное, вы помните? А, да, комендант. Вижу, что помните. Похоже, с юга надвигается какая-то беда – Пурпурная долина идет войной. Города пустыни мудро поклялись укрепить свою коалицию. Но не мудро избрали себе нового Властелина.

Говорил он небрежно; и я гадала, чего же ему стоило говорить так, когда под ним пошатнулись основы его честолюбия. Комендант ахнул и начал было что-то бормотать.

Вазкор резко и жестко оборвал его.

– Ваши соболезнования преждевременны, ударь. Я еще не умер, – не закрытое маской лицо коменданта побледнело до грязно-желтого, и он стих. – Вы должны понять, – продолжал Вазкор, – что Кмисс, Аммат, Со-Эсс, За и Эзланн объединили силы для разгрома армий долины. Они также отправляют небольшой отряд к этим горам для того, чтобы раздавить меня. Около двухсот воинов – количество немалое, но, впрочем, они же не знают, сколько войск я привел с собой. Эшкорек пока еще не отправил воинов против меня, но, несомненно, отправит, когда на него поднажмут как следует.

Капитан стражи Вазкора поднялся на ноги, дав выход своим чувствам в каком-то проклятии эшкорекской неверности.

– Властелин…

– Не нужно пугаться, капитан. Я сохранил одну гарантию. Существует обвинение, будто это не боги, а я – какими-то невероятными средствами – сразил Асрена Джавховора. Они сказали, что, по их мнению, улика против него – его попытка убить богиню – была ложной; и в доказательство избрали своего нового Властелина из королевского дома Эзланна. Так вот, господа, Асрен Джавховор все еще жив. Пораженные восклицания из-за стола, за исключением коменданта, который беспокойно пялился на свои перстни.

Вазкор подождал, пока стихнут возгласы. А затем сказал очень холодным и размеренным голосом:

– То, что пытался сделать Асрен, было глупым. Преданный ему народ сам убил бы его, разорвал бы на части на улицах, если б ему отдали его тело, когда он рухнул. Но богиня была милостива и не желала мстить. Я распорядился объявить его умершим, а затем отправил его сюда, где он с тех пор и пребывал в заключении под властью коменданта. Когда к нам прибудут наши гости, я сообщу им это и представлю им Асрена. Скорей всего, они изберут его Властелином вместо своего нынешнего избранника. А потом благодарный Асрен восстановит меня в должности военачальника своих армий. – Можете ли вы доверять ему? – спросил капитан.

– Полностью, – ответил Вазкор. – Разум Асрена стал несколько, скажем, неустойчивым… И не забывайте, пожалуйста, моя божественная жена обладает некоторым влиянием.

Все осторожно посмотрели на меня. А он вообще не удостоил меня взглядом. Он представлял, что я увижу, как глупо выступать сейчас, объяснять им, чье в действительности влияние будет передвигать Асрена в следующих ходах этой игры. Ситуация складывалась любопытная. Воины Вазкора не знали, что это он уничтожил разум Асрена, и, хотя когда он представит Асрена, они неизбежно увидят, чем он стал, явно не приходилось опасаться, что они выдадут манипуляции Вазкора – ведь в их же интересах, чтобы он преуспел. Что же касается возможных предателей – как же они бессильны. Я сама – но я буду молчать. Мазлек – но он предан мне и поступит так же, как и я. Старуха и девушка – возможно, но они недоумки. Какую то опасность представлял только комендант. Я взглянула на него, и он, казалось, внезапно осознал, как он влип. Когда он задрожал там, на своем кресле, Вазкор повернулся к нему.

– В нашем нынешнем положении есть определенные дипломатические ошибки. Было бы куда более подходящим, комендант, если бы вы вернулись в Эшкорек-Арнор до начала следующего этапа. Ваше присутствие здесь, должно быть, смущает и вашего господина, и вас самого.

Комендант явно не мог поверить в свою удачу. Он поклонился и глубоко поблагодарил Вазкора за такую тактичную доброту.

Вазкор поднялся, предложив мне руку. Двое его воинов зашагали следом за нами, когда мы поднялись по лестнице к его комнате. Зайдя туда, он закрыл дверь и указал мне на кресло у слабо горящего камина. Я не пошла туда.

– Комендант, – прикинула вслух я, – естественно, погибнет, прежде чем доберется до Города.

– Естественно, – согласился он, – так же, как и его рать.

– Возможно, что кто-то найдет их тела.

– Вовсе нет. Эта башня хорошо хранит тайны.

Я ничего не сказала, и он снял волчью маску и положил ее на стол.

– Думается, ты понимаешь теперь, почему Асрена держали здесь все это время.

– Понимаю. И я против тебя, Вазкор. Ты сделал достаточно. Он тебе не конь, чтобы ехать на нем на базар.

– Когда они окажутся у дверей, сестра моя, ты, возможно, подумаешь иначе.

– Тогда давай покончим с этим здесь, – предложила я. – Мы оба обладаем достаточной Силой, чтобы освободиться на всю жизнь.

– Я использовал свою жизнь, – отозвался он, – и не стану останавливаться сейчас. Я не скиталец. Я знаю свой путь.

Он сел в кресло, которое отказалась занять я, и посмотрел на меня.

Его лицо было совершенно непроницаемым, полностью замкнутым, а глаза – ровной полоской тьмы, в которой, казалось, не существовало никаких прорех. – Даже ты, сестра моя, рассматриваешь жизнь как реку, в которой встреченные тобой люди вроде островов. Но ты ошибаешься. Твое видение отличается узостью, созданной тобой же. Мы суть сумма наших достижений, не больше, не меньше. Горная дорога, что привела нас сюда, была построена умершими людьми, про которых никто из нас иначе и не вспомнил бы. То, что мы создаем, – единственное, что может уцелеть или имеет право уцелеть. Человек – ничто, он существует только для других людей.

У меня не нашлось ответа. Да и не было смысла отвечать. Я даже не подивилась, что он потратил на меня столько философского красноречия. Я коснулась рукой двери, собираясь уйти.

– Сколько еще времени до появления ребенка? – спросил Он.

– Шестьдесят-восемьдесят дней – по-моему, я сбилась со счета. По твоим словам, в месяц, названный в Эзланне в честь павлина.

– Ты понимаешь, что теперь он официально – потомство Асрена, – сказал он мне. – По крайней мере, на данный момент. Мелочь, но тебе следует постараться запомнить.

– В Белханноре жила одна женщина. Деревенская целительница. Я сделала все, что в моих силах для избавления от того, что ты мне подарил, но потерпела неудачу. Итог моих усилий может оказаться не очень прекрасным.

– Ребенок будет идеальным, – заверил он меня. – Удивлен, что ты не понимаешь этого. Твои органы самоисцеляются от смертельных ран, а ты полагала, что твое чрево поддастся деревенскому аборту.

Странно, я об этом не подумала, не сопоставила раньше эти отдельные и все же взаимосвязанные факты. Я поняла, что делала глупость, все еще наполовину веря, что не рожу. Я открыла дверь и вышла. На лестнице башни было темно, очень темно.

Весь вечер я слышала приготовления коменданта к бегству из башни. Он должен был отправиться на рассвете со своей немногочисленной ратью. Но не в Эшкорек-Арнор. Я не знала, что уготовил ему Вазкор, не знала, кто позаботится об этом – он сам или его стража.

Твердо решив уснуть, зачеркнуть любые звуки, любое насилие, я лежала без сна до тех пор, пока небо не прорезали первые красные лучи солнца. Ничего не было. Однако не было и цокота копыт, скачущих к Городу по мосту.

Полное первозданное безмолвие.

Глава 4

Я вывела Асрена на прогулку у зубцов башни, чего не делала с тех пор, как Вазкор установил там часового. День был теплый и яркий, голубое колесо неба медленно вращалось над головой. Асрен стал посмелей с мышкой и позволял ей перебегать с одной руки на другую, поглаживая ее всякий раз, когда она останавливалась.

Футах так в тридцати стоял одинокий часовой, повернувшись к нам спиной, отведя любопытные глаза. Раньше я считала небезопасным заговаривать.

– Мы должны покинуть башню, – тихо сказала я Мазлеку, – очень скоро, прежде чем прибудет армия нового властелина.

Я сообщила ему о планах Вазкора, и Мазлек ничего не сказал, но его правая рука вцепилась в парапет, ритмично сжимаясь и разжимаясь.

– Не знаю, как мы сможем это сделать, – добавила я. – Возможно, ночью. Мы можем разделаться с попавшимися нам случайными стражниками, но любой шум привлечет Вазкора. Думаю, я не смогу бороться с Вазкором, его силы превосходят мои – я уже рассказывала тебе об этом. И ров – как мы сможем перебраться через него, не воспользовавшись мостом, который вызовет больше шума, чем все прочее?

Мазлек покачал головой.

– Возможно, здесь есть подземные ходы, как в Белханноре, богиня. Они бывают в большинстве крепостей как последнее средство спасения во время оспы или штурма. Но найти их будет трудно. Волков Вазкора не купишь.

– Старуха, – вспомнила я. – Она может знать, и она слишком примитивна, чтобы выдать ему какие-то подробности.

Часовой потянулся, снял шлем, почесал белобрысую шевелюру и снова впал в неподвижность.

– А выйдя отсюда, – продолжила я, – куда мы можем отправиться? В Городах никакого пристанища больше нет.

– К востоку от гор лежат скалистые равнины и области лесов, болот на юго-востоке и на юге, а потом море. Дикий край, в нем очень удобно затеряться, если за тобой кто-то гонится, – предложил Мазлек.

– Пустынный край?

– Почти, богиня. Немногочисленные дикие племена, бешено воюющие между собой, хотя, как сообщают, иноплеменным чужакам они не причиняют вреда.

– Значит, в этот запустелый край мы и должны отправиться, чтобы оказаться на время в безопасности.

Такое будущее казалось серым и безнадежным для всех нас, по иного пути не представлялось. Бегство, насущная надобность, не оставляло места для отчаяния.

Мы обошли овальную загородку, чтобы оправдать свое присутствие там. Глаза часового стрельнули в сторону Асрена, когда мы проходили мимо, удивленные, позабавленные, совершенно лишенные сочувствия: человек, наблюдающий за прыжками полоумного на ярмарке. Вазкор хорошо подобрал своих тварей – темные, неумные люди, хорошие бойцы, лишенные страха из-за отсутствия воображения, преданные, потому что подчинялись собственному здравому смыслу: и до сих пор хватало еды и вина, женщин и престижа; заслуживающие доверия на самом последнем рубеже, потому что старый порядок был им выгоден.

Мы вернулись через небольшую дверь в каменное нутро башни.

– Я приведу ее сегодня ночью, эту старуху, – пообещал Мазлек, – когда она закончит работу.

Я кивнула.

Мышка, взлетев на плечо Асрена, посмотрела на нас глазками – капельками крови.

День тянулся, едва волочась, пока я ждала ее прихода. В окнах сгустился свет, голубой, как витражное стекло. Тонкая луна отбрасывала на вершины световые блики и тени.

Я сидела на постели, отодвинув занавески далеко назад, усадив рядом с собой Асрена. Что-то заставляло его бояться; он плакал и цеплялся за меня, и теперь я держала его в объятиях и не могла пошевелиться, потому что он опять начал бы плакать. Раздался тихий стук в дверь. Вошел Мазлек, а следом за ним старуха и остановилась, уставившись на меня. Она сняла маску, надо полагать, по указке Мазлека, но ее лицо походило на взошедшее тесто, бледное, невыразительное и лишенное глубины. Округлые водянистые глаза все мигали и мигали, глядя на меня, а затем на человека, которого я держала.

– Я должна ходить за ним? – спросила она. – Девушка вам не нравится?

– Нет, – ответила я. – Это никак не связано с уходом. Я хочу расспросить тебя кое о чем.

Она вылупилась на меня.

– Погреба, – сказала я, – и под погребами – есть какие-нибудь другие ходы?

– Ходы, – повторила она. И моргнула. – Ходы.

– Ходы, которые ведут из башни. Выход.

– Мост через ров, – сказала она мне.

– Помимо моста через ров. Она моргнула.

– Под башней, – подсказала я, – ход под башней, который ведет в горы. Асрен зашевелился в моих объятиях, и ее глаза соскользнули с моего лица на его.

– Хорошенький, – сказала она и цокнула, как цокают домашнему зверьку. Мазлек схватил ее за плечи и развернул лицом к себе.

– Ход из башни, – зашипел он и тряхнул ее. Она завизжала и стала бороться.

– Нет хода – нет хода!

– Отпусти ее, Мазлек, – устало велела я.

Он взял и вытолкал ее, закрыв дверь перед ее круглыми глазами.

– Это бесполезно, – сказала я. – Мы в капкане.

– Я обыщу погреба, – сказал он, – и ниже. Должен же быть какой-то путь, богиня.

– Да, должен быть, Мазлек. И скоро.

Я повернулась к Асрену и увидела, что он заснул у меня в объятиях. Я подняла руку, коснулась его волос и в тот же миг почувствовала, как внутри меня что-то толкнулось, резкое, настойчивое и очень реальное. Это было первое движение, которое я почувствовала, первое полученное мной доказательство, что существо, разбухавшее у меня в животе, было одушевленным, и я содрогнулась, ощутив его, словно носила под сердцем смерть, а не жизнь.

Мазлек тогда все обыскал. Погреба, вонючие ходы темницы, подвалы и подземелья Башни-Эшкорек. И не было никакого выхода к свободе, по крайней мере, который он смог бы найти.

В этих поисках прошло четыре дня. А на пятый примерно в полдень на макушке крепости залязгал колокол, ужасный шум, самый древний звук паники и ожидаемого насилия.

Асрен закричал, а испуганная мышка спрыгнула с его запястья и взобралась по занавескам постели. Я поспешила к нему, пытаясь заглушить лязг тихими словами. Невероятно, но мои защитные инстинкты так его уменьшили, он показался таким маленьким, что я взяла его на руки и стала укачивать.

Вскоре пришел Мазлек сообщить то, чего мне не нужно было сообщать. Часовой Вазкора различил в нескольких милях от башни походную колонну: солдаты нового Властелина доберутся до нас еще до наступления ночи.

Легко судить после, когда все решения – в теории, в тишине, когда исход больше не имеет значения. Наверное, мне следовало предоставить играть Вазкору, следовало отдать Асрена послужить ему орудием в то короткое время, когда в этом была необходимость.

И все же я не могла такого допустить, этого последнего унижения, этого последнего надругательства над его личностью. Асрена, который показался мне в храме Эзланна одновременно слишком наивным и слишком знающим, чтобы быть втянутым в интриги.

Ратников явилось много, думаю, в общем и целом больше двухсот. Они расположились вокруг башни и разожгли свои ночные костры, отсвечивавшие на смешанных ливреях пяти Городов Белой пустыни и Эшкорек-Арнора, ибо он в конечном итоге тоже прислал свою квоту сил. Они ничего не делали, просто сидели вокруг нас кольцом, демонстрируя свои возможности.

Когда взошла луна, к ним выехал воин Вазкора, нервничавший, несмотря на всю свою предполагаемую неприкосновенность посланца; он-то отлично знал, что они почти готовы прикончить его, едва завидят. И все же лучники сдержались, и он добрался до их командующего и передал слова Вазкора: что он держал здесь Асрена живым, защитил его здесь как своего Владыку, с той ночи, как разбушевалась толпа в Эзланне, что Асрен заступится за него. В лагере возникло некоторое замешательство. Командующий – принц За, хорошо знавший Асрена, – потребовал, чтобы его показали через час после рассвета в нижнем окне башни. Если тот не появится или не убедит командующего, их пушки откроют огонь по крепости и не прекратят его, пока не сравняют ее с землей. Договорившись об этом, он отпустил посланца.

Мазлек быстро рассказал мне все это у меня в комнате.

Я мягко подняла Асрена на ноги.

– Забери его, – приказала я Мазлеку. – А теперь уходи, быстро. Ты обыскивал нижние пределы башни, ты должен знать там сотни потаенных мест, наверное, они не найдут тебя. А если башня рухнет, там будет намного безопаснее.

– А ты? – спросил он меня.

– Ты же знаешь, что я не могу умереть, Мазлек, – напомнила я ему. За меня опасаться не нужно. Только забери его сейчас же, пока они не явились за ним. Я задержу Вазкора, насколько смогу.

Мазлек сделал, как я ему велела, вот только Асрен упирался, глядя на меня, но я нашла среди занавесей мышку и отдала ее ему, и Мазлек, наконец, вывел его за дверь и увлек вниз по лестнице.

План этот был путаным, глупым. Но я так немного могла сделать, у меня было так мало путей.

Вазкор не приходил долго, настолько он был уверен во мне.

Он вежливо постучал в запертую дверь, и, когда я не ответила, а дверь не шелохнулась, двое его воинов навалились на нее плечами, и через некоторое время они вместе с ней упали ко мне в комнату. В другой час такое зрелище могло бы быть очень смешным. Вазкор вошел в комнату, пока они еще поднимались и сквернословили.

– Где? – бросил он мне. Только одно это слово.

Я всегда в каком-то смысле боялась его, хотя, наверное, всего более в сексуальном смысле. Но теперь я испытывала ужас, настоящий и полный.

– Где? – снова повторил он.

– Если ты предполагаешь, что я что-то спрятала, то с какой стати мне говорить тебе, где оно спрятано? Ведь это довольно-таки бессмысленно, не так ли?

Он подошел ко мне и поднял меня с кресла. Он не носил маски, и лицо у него было белым, а глаза – необыкновенно черными. Жаркий гнев может быть жестоким, но его холодный гнев был ужасен; казалось, нет пределов тому, что он способен сделать, и никакое действие, сколь бы решающим оно ни было, никак не укротит его.

– Скажи мне, – приказал он, – где он.

Глаза его расширились, увлекая меня вглубь. Я почувствовала себя потерявшей вес, плывущей… бесполезно сопротивляться, просто сказать ему, что я сделала… Однако, я тоже знала это искусство Силы и освободилась от его хватки, ощущение настолько физиологическое, что у меня, казалось, остались от этого синяки.

– Нет, Вазкор.

– Час до рассвета, – сказал он, – а потом час после него. После этого ударят их пушки, и крыша рухнет нам на головы. – Для меня это не имеет значения, – ответила я. Он поднял мне маску и ударил по лицу, вновь и вновь. Никакой боли не было. Одно из черных колец у него на пальце порезало мне щеку, и теплая солоноватая кровь стекла мне в уголок рта. Через некоторое время я поняла, что он остановился. Я сидела в маске у себя в кресле, глядя на него. Двое воинов вышли, и дверь была закрыта.

– Ты понимаешь, богиня, что ты идеальная жертва для любых пыток, какие я потружусь придумать – твоя исцеляющаяся кожа позволяет изобрести бесчисленные варианты мук. И пока это продолжается, мои воины тщательно обыщут башню. Мы найдем его, несмотря ни на что. Тебе нет смысла страдать без надобности.

Я издала слабый кашляющий смех, ибо совершенно внезапно перестала его бояться.

– Ты ничего не сможешь мне сделать, – заявила я. – Я твоя сестра, как ты помнишь. Я прикасалась огнем к собственному телу, и оно не горело. И, Вазкор, уже самый факт, что ты требуешь от меня что-то сказать тебе, доказывает мне, что, по твоему мнению, существует некоторый шанс, что иначе ты можешь ничего не найти.

Он отвернулся от меня, подошел к оконной ставне и открыл ее. Темное небо уже бледнело. С миг он стоял там, а затем повернулся, снова поднял меня с кресла, вытащил за руку из комнаты и увлек вниз по лестнице.

От его побоев у меня кружилась голова, и то, что он делал, сначала выглядело совершенно бессмысленным. Мы зашли глубоко, тем же путем, каким прошли я и Мазлек в свое время. Когда мы добрались до винных погребов, он сперва не прикоснулся к стенной панели, а повел меня вдоль и поперек по всему помещению. Всюду были следы недавних поисков – его люди усердствовали, но наверное слишком уж неистовствовали, чтобы обыскать вполне основательно. Тут до меня дошло, зачем он привел меня сюда. Асрен с его детскими инстинктами, нуждающийся в защите, которую он обрел во мне, мог почувствовать мою близость и выбежать ко мне из того укрытия, какое нашел для него Мазлек. Я Сразу же остановилась, но Вазкор потащил меня дальше.

– Нет, – уперлась я.

– Хорошо, – ответил он. – Болтай, сколько влезет. Тем скорее он найдет тебя.

Обшарив погреба, он подтащил меня к панели и отодвинул ее. И поволок меня вниз по лестнице в узкий мрачный ход за ней. Я снова увидела деревянную дверь, открытую так же, как мы ее оставили, а за ней прямоугольный, вонючий, черный ужас той камеры. Не здесь – наверняка никак не здесь. Он подтащил меня к дверному проему и держал там, поворачивая голову и проверяя каждый угол. Мы зашли в камеру, и он поворошил сапогом мешковину. Ничто не шелохнулось. Мы вышли.

Вазкор коснулся правой стены, проведя пальцами по серии меток. Часть стены со стоном ушла в сторону, и за ней лежал еще один темный коридор. Нашел ли этот путь Мазлек? Вазкор заставил меня войти в него.

Было темно, однако я почему-то видела. Вдоль прохода шли разделенные равными промежутками двери, железные двери с маленькими зарешеченными окошками, запертыми снаружи. Лестничный пролет привел вниз в темный пустой зал. Капала вода; по поддерживающим сводчатый потолок колоннам скакали и плясали черные тени. В ноздри мне лез запах разложения сгнившей древней воды.

У противоположного конца лежала горой обветшавших форм куча каменной кладки, остатки более ранней стены. На полу валялась разбросанная солома. Мы пошли через открытое пространство между колоннами к каменной куче.

Было очень тихо; только ленивое капание воды нарушало тишину. Наши шаги звучали резко.

В соломе что-то метнулось от моих ног, отбежало не так уж далеко, а затем уселось, уставясь на меня ярко красными глазами. Мышь.

Сердце у меня болезненно сжалось. Сжимавшая мне руку лапа Вазкора безжалостно тащила меня вперед.

– Рассвет уже наступил, богиня, – сказал он.

Я изо всех сил пожелала, чтобы Асрен не узнал этого звука, этого знакомого звукосочетания, которым так часто называл меня при нем Мазлек. Среди разбитых камней упавшей стены возникло мимолетное движение. Появилась только голова, бессмысленное прекрасное лицо с почти ожидающим выражением и ищущими меня большими глазами. – Асрен, – окликнул Вазкор. – Выйди, Асрен. Позади нас быстрое шипение выдоха, скрежет выходящего из ножен клинка. Вазкор стремительно обернулся, отпрыгнув вбок, и меч Мазлека, лишенный своей цели, легко чиркай по его груди. Секунду длилась неподвижность, когда все мы трое застыли в немой сцене. Затем своего рода сверкание в воздухе, яркое мерцание, которое могло быть обманом зрения. Меч Мазлека с лязгом упал на каменные плиты, его тело накренилось вбок и упало. Я подбежала к нему, но он был мертв, и кожа у него стала совсем холодной.

Все еще стоя на коленях, я подняла взгляд и увидела, что Вазкор стоит у одной из колонн, а Асрен, теперь выбравшийся из каменной груды, шел к нему, уже став марионеткой в его руках.

– Вазкор! – закричала я.

Он повернулся и посмотрел на меня, и сразу же, словно у него остановился механизм, Асрен встал как вкопанный.

– Богиня, – предупредил Вазкор, – твое вмешательство в это дело прекратится. Я сейчас намерен вывести его наверх к нижнему окну башни, где он поговорит с ними.

– Нет, – не уступала я.

– Иначе он для меня бесполезен, – сказал Вазкор, – и поэтому, если ты это предпочитаешь, он может умереть сейчас, и мы все пострадаем вместе. Его рука двинулась по колонне. Из-под пола донесся глухой ржавый визг, дрожь, как при землетрясении. Кирпичи откатились к другим кирпичам, оставив на месте того пересеченного нами раньше открытого пространства большой овальный колодец из тонированного зеленоватого камня. В глубине его сочилась и дрожала черная, как нефть, вода.

– Вода рва, – сказал Вазкор.

Волосы у меня встали дыбом, меня лихорадило ощущение того же страха, который я испытала, когда мы ехали по мосту.

– Вода не пуста, – сказал Вазкор, – в ней водятся живые существа. Комендант и его рать близко с ними знакомы. Асрен, если ты того желаешь, тоже может познакомиться с ними.

– Нет! – закричала я ему и в панике вскочила на ноги.

– Богиня, – проговорил он, – ты не можешь остановить меня.

– Мои Силы, – прошептала я.

– Твои Силы? Ты думаешь, наверное, что они превосходят мои.

– Они одинаковы, – сказала я.

– О, нет, – он покачал головой. – Нет, богиня. Тебе следует кое-что понять, хотя время и место для сообщений, прямо скажем, неподходящие. Между нами и тем, чем мы можем повелевать, есть большая разница. Твои Силы интуитивные, неиспытанные, неустойчивые. А моя Сила усвоенная, закаленная и устойчивая. Да, богиня, усвоенная. Нет, я в конце концов не из твоей Сгинувшей расы. Мой отец был полководцем в Эшкореке, магом-любителем. А моя мать родом из темнокожих, девушка, которую он изнасиловал по пути на одно из игрушечных сражений, в которые они играли в былые дни. Я рано прослышал о легенде – легенде о Силе и Втором Пришествии. Я энергично взялся за дело. Должно быть, он обладал какой-то чахлой способностью, тот человек, что породил меня, чем-то, проросшим во мне. Учился я очень хорошо. К четырнадцати годам меня из-за этого выгнали из родной деревни камнями и собаками. Люди страшатся мага, а когда я пришел в Города и обнаружил, что они ожидали лишь пришествия богинь, а не богов, то думал, что дорога для меня закрыта. К счастью, я достаточно походил на отца, чтобы сойти за горожанина, несмотря на мою темнокожесть. Я записался в армию Джавховора Эзланна и благодаря своей смелости, а также взяткам и интригам стал, наконец, главнокомандующим. А потом, богиня, мы нашли тебя. В мозгу у меня загудело; я ощутила в себе ужасное шевеление. Он думал заставить меня навеки умолкнуть, потому что он слепил себя сам из глины, а я еще не сформировалась. Но он забыл про гордыню, которая выросла во мне, древнее презрение к человечеству, которое он сам же помог взлелеять. В моих жилах забурлила добела раскаленная лава, лицо у меня застыло, как холодный белый камень, так что я сняла маску рыси и не почувствовала никакой наготы, только ощутила, что могу вызвать страх. И увидела, как он дрогнул, самую малость, как в тот первый раз, когда он увидел мое лицо.

– Вазкор, – проговорила я, – ты человек.

– Однако, обманул я тебя отлично. В Эзланне, когда ты заболела, а я возложил вину на Асрена, ты мне не поверила. И все же, ты не думала, что твоя болезнь приключилась очень удачно? Я наслал эту болезнь для собственных целей, и ты, думается, не догадалась об этом. И балкон, ты ведь помнишь это, когда я управлял твоими движениями и твоим разумом так же легко, как могу делать с этим созданием, которое было Асреном?

Я почувствовала за его ровным голосом скребущий звук, руки, цепляющиеся за скалы, и пропасть внизу. И почти не слышала, что он говорил.

– Вазкор, – повторила я. – Ты человек. Ты можешь умереть.

– Ты забываешь то, о чем тебе рассказывал Асрен. Один убийца насмерть заколол меня, а я выжил.

– Потому что ты заставил себя силой воли, – сказала я.

– А если я утрачу волю к жизни?

– Да, когда не сможешь больше приказать этого.

Я увидела, как из его зрачков метнулся огонь, на этот раз прозрачный и очень яркий, и из ядра моего мозга вылетела горящая стрела и попала в обращенный на меня смертельный луч, и поглотила его, и обратила его вспять. Казалось, я сделалась намного больше, чем Вазкор, выше и горела. Я почувствовала, как его Сила съежилась и откатилась, и устремилась следом за ней, вогнав ее в самую пещеру – мозг, где находилось ее логово, в темные места разума Вазкора. И там я нашла алмазную искру его знания, глубоко в черных коридорах черепа, которые у большинства представителей человечества закрыты и пусты, но которые у Вазкора были открыты и полны жизни. Я нашла эту искру, этот маленький твердый яркий камень и спалила его в пепел, уничтожила его без сожаления, потому что он выдавал себя за моего брата, а был всего лишь человеком.

Я отступила. Свет растаял. Я чувствовала себя маленький, опустошенной и испуганной. У колонны стоял Вазкор, и я увидела, что я с ним сделала. Я окликнула его по имени, но он лишь бессмысленно глядел на меня. Глаза его замерцали, когда ослепшее внутреннее око отчаянно поворачивалось к каждой из трех дверей способностей, которые я закрыла навек. Как он убил ту часть мозга Асрена, которая делала его мыслящим человеком, так и я убила ту часть мозга Вазкора, которая делала его магом и богом. Сила в нем умерла. Не знаю, сознавал ли он то, что делал. Он попятился назад, и последний шаг заставил его потерять равновесие на краю черного бассейна рва. Всплеска не последовало – настолько густой и насыщенной была эта вода. А затем легкое быстрое движение вокруг него, словно сама вода бросилась принять дорогого гостя.

Вазкор пронзительно закричал. Вода покраснела, заискрилась.

Я прижала ладони к ушам, отвернулась и тоже начала пронзительно кричать.

Наступила тишина, слышалось лишь, как капает вода. Жидкость в бассейне стала черной и пустой.

– Асрен, – позвала я, – теперь мы в безопасности.

Я плакала и не могла толком видеть. Найдя рысью маску, я надела ее и, спотыкаясь, побрела по соломе к нему. Шум напугал его. Я обняла его и принялась мягко укачивать в темноте.

Пушки грянули совершенно неожиданно. Я совсем забыла про них.

Сперва шум казался далеким громом за холмами. Вскоре донеслись и другие шумы, треск и глухой стук рухнувших наверху помещений.

К нам просочился дым и тусклый красный свет. По своду потолка расползлись огромные трещины. В противоположном конце зала одна колонна медленно раскололась сверху донизу, согнулась и рухнула. Сквозь провал обрушился серый камнепад.

Асрен застонал. Я прижала его голову к своей груди, склонилась над ним, закрывая его по мере сил своим телом.

На нас обрушился, словно хищная птица, громкий рев. В первый раз я испытала ужас, когда потолок надо мной прогнулся и раскололся. Мелкие камешки посыпались, словно морось, а затем от пола в верхнем помещении откололись плиты.

Больше не было времени бояться.

КНИГА ТРЕТЬЯ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЗМЕИНАЯ ДОРОГА

Глава 1

Была тьма, а во тьме – ничего. Теперь же, по-прежнему замкнутая в темноте, я начала слышать единственный звук, ритмично повторяющийся, неустанная машина, подымающая, опускающая, втягивающая, выталкивающая. Совершенно неожиданно я снова начала дышать.

Мои глаза чуть открылись, увидев прохладный тусклый зеленоватый свет.

Я подумала, что это Нефрит, и обнаружила, что слишком слаба, чтобы дотянуться до него и прикоснуться к нему. Я не знала, где я, и не помнила, что случилось. Снова я лежала под горой, ожидая рождения; последовательность событий перемешалась и стала неразделимой.

Однако свет был вовсе не зеленым, он теперь становился яснее, белел. Легкий глухой звук, и заплясали пылинки. Я услышала крики, а потом дробный стук осыпавшихся камней. Пыль собралась в серую кучу, рассеялась, и передо мной показался большой разрыв, заполненный беловатым светом, за исключением того места, где его занял силуэт человека, нагнувшегося ко мне, безликого. Он издал приглушенное восклицание, но эта речь была новой для меня и в данный момент не имела смысла. Рука опустилась к моему лицу, взявшись за серебряную маску.

– Не тронь, – велела я.

Я воспользовалась городской речью, не могла припомнить ничего другого, чем можно воспользоваться. Он не понял, но отдернул от меня руку и вскрикнул от удивления. Несомненно, он счел меня мертвой.

Он повернулся и, извиваясь, вылез из выкопанной ими норы и крикнул другим. Миг спустя сильные руки ухватили меня за голени и лодыжки и бесцеремонно вытащили из могилы в резкий, палящий блеск дня. У меня хватило сил поднять одну руку для защиты моих ослепших слезящихся глаз, и в этой позе я и лежала, пока они изучали меня, в испачканной и разорванной мантии из желтого эшкорекского бархата, собравшейся складками у меня на бедрах, а под ней грязные ленты, которые некогда были тонким шелковым нижним бельем.

Через некоторое время один из них рассмеялся – я его не особенно винила – и что-то заметил другим. На этот раз мне, кажется, удалось ухватить суть – не то, что он сказал, а какой язык употреблял. Он был новым для меня, совершенно новым, и все же в нем звучало отдаленное эхо, нечто узнанное мной… Я чуть подняла руку и пристально посмотрела на трех человек. Они носили шерстяные рейтузы тускло-красного и желтого цвета и кожаные пояса и сапоги. До талии они оставались обнаженными, если не считать кожаных курток без рукавов, и их коричневые, твердые тела пестрели татуировками многих цветов и разнообразными шрамами. Представители какого-то племени, говорящие на языке, отличающемся и все же связанном отдаленным родством с речью степей. Превозмогая натиск слепящего неба, я пыталась рассмотреть их лица, худые и неподвижные, большие мрачные рты, широко расставленные глаза морской голубизны. Их рыжеватые волосы не связывались в пучок и не стриглись коротко, а заплетались за ушами в толстые косицы, которым не давала спадать на глаза стягивающая голову круглая полоска крашеной ткани.

Я была все еще в сильном замешательстве, но это новое пробуждение начинало приобретать смысл. Слегка повернув голову, я различила других, одетых схожим образом мужчин, сновавших среди развалин рухнувшей башни. Грабители, а не спасатели. А чего я ожидала? И если они зашли так далеко просто с целью поглазеть на руины городской мощи, то у них не будет времени возиться с женщиной из того Города, полумертвой и явно ничего не стоящей. Они снимут с меня кольца и серебряную маску, ибо они входили в их добычу из развалин башни, а потом уедут восвояси, предоставив меня своей судьбе, или же, возможно, проткнут меня копьем, чтобы помочь мне в этом. Если, конечно, у них нет моды на высокородных рабынь.

Они снова заговорили, и я заставила себя прислушаться к сказанному ими. На этот раз картина получилась четкой и ясной, и я обнаружила, что могу, наконец, говорить на этом наречии. Они обсуждали указания своего священнослужителя, или провидца, который ясно предсказал падение Башни-Эшкорек, и настоял, чтобы они поехали к ней, провозгласив, что они найдут здесь нечто драгоценное. Драгоценное? Какие же другие тайны могли тут скрываться тогда? У меня не было времени для праздных гаданий. Похоже, они уважали религию и магию, и теперь я смутно вспомнила, что Мазлек говорил об их непрерывных войнах.

– Я и есть та драгоценность, о которой говорил ваш провидец, – вмешалась я в их разговор, и их пораженные лица разом повернулись ко мне. – Я магиня великой Силы, целительница и пророчица. Я помогу вам в ваших битвах, заступлюсь за вас перед вашими богами.

Это было нелепое заявление для женщины, лежащей на спине, со свалявшимися от пыли и грязи волосами и задранной до талии рваной юбкой. И все же они приняли его от меня с наивностью дикарей, для которых все на свете просто или необыкновенно и величественно. И я заговорила на их языке. Откуда я его могла знать, если не была той, за кого себя выдавала? – Из Эшкира, – усомнился он, назвав по-племенному Эшкорек-Арнор.

– Нет, – возразила я. – А что я и откуда – не ваша забота. Ваш мудрец дал вам наказ. Разве этого не достаточно?

Третий из них, который за все это время ничего не сказал, внезапно нагнулся вперед и поднял меня. Он был силен, и его это, похоже, не затруднило. Нес он меня не на руках, как поступил бы житель Города, а перекинув через плечо, словно подстреленную дичь, и я подумала о караванщиках.

Теперь я увидела, что башня при падении завалила одну сторону рва, создав для них мост, по которому они и переправились.

Все стало смазанным и почему-то довольно забавным. Меня положили лицом вниз поперек лохматого бурого коня, которому такое положение дел понравилось ничуть не больше, чем мне, и он с досадой дергался, так что мой нос в бесовском ритме тыкался в грубый чепрак у него на спине. Когда я лежала так вот, их провидица, опрокинутая в столь чудовищной позе, дикари собрались вместе и, надо полагать, обсуждали дела. После некоторого периода неудобств и неловкости, отупляющей жары и тыкания носом о чепрак, мой паладин наконец уселся позади меня, и мы тронулись в путь. Мой мозг закрылся, не воспринимая ничего, кроме юмора, не слишком подобающего для богини положения, и я засмеялась.

Вот так я и покинула Башню-Эшкорек, головой вниз, поперек коня, смеясь.

Я мало что помню из этого путешествия, лишь изредка увиденный мельком и уголком глаза кругляш голубоватой луны. Похоже, они не сделали привала с наступлением ночи, свой путь с гор они знали отлично. Время от времени звучали сквозь дрему короткие обрывки разговоров, но я, похоже, опять не могла их понять. В то время это меня не особенно встревожило. Были также и сны о прошлом, хотя прошло несколько дней, прежде чем я вспомнила, как башня рухнула в тесную люльку у нас над головами; ловушка, но такая, которая не дала остальным камням свалиться на нас. В этом месте отсутствовал всякий воздух, и постепенно вползла сумрачная усыпляющая смерть. Асрен не боялся, и это меня очень радовало. Он тихо лежал в моих объятиях, и еще долго после его смерти я держала его. Я не надеялась, что кто-нибудь когда-нибудь явится и принесет мне свежий воздух, чтобы я снова могла дышать, но меня это мало волновало. Однако эти воины, посланные своим провидцем, открыли дорогу.

А путь им пришлось проделать немалый. Позже я подсчитала, что на возвращение у них ушло три дня.

Раз-другой устраивали привал. Один раз мне предложили еду, но я не хотела ее, да и в любом случае не смогла бы ее есть, не поднимая маски рыси.

Сколько я пролежала под башней? Эти воины прибыли не сразу – не раньше, чем убрались солдаты. Разок я подумала о ребенке, гадая, не умер ли он в утробе, а если нет, то как ему понравилась моя поза на лошади. Воины не проявляли особого уважения к выпирающей беременности. Но раньше я об этом не думала.

Четвертый день. Утро изменило небо, когда я растянула шейную мышцу, пытаясь увидеть его. Множество подбрасываний, и я сообразила, что мы спускаемся с горных склонов; позади меня как раз мелькнули окрашенные солнцем террасы. Я теперь окончательно очнулась, чтобы терпеть дальше свою неудобную позу.

– Дайте мне сесть, – крикнула я, и воин, чей конь меня вез, крякнул.

Мне пришло в голову, что я говорю на городской речи. Я неуклюже поправилась, с трудом подыскивая новые слова. – Дай мне переместиться дай мне ехать верхом вместе с тобой.

Воин нехорошо рассмеялся. Я осознала, что никакой женщине не позволят сидеть на лошади, не говоря уж о лошади, на которой уже ехал воин.

– Тогда дай мне слезть, – попросила я. – Пойду пешком.

Он посовещался с соседями, молчаливый диалог. Миг спустя мы остановились, и меня стащили с коня. Один из них обвязал меня веревкой за талию и прикрепил ее к луке седла «моего» воина.

– В этом нет надобности, – указала я. – Я не убегу. Я по своей воле иду к вашему племени быть провидицей и целительницей.

Они тупо посмотрели на меня, и я оборвала фразу, осознав, что снова впадаю в городскую речь и размахиваю руками в бессмысленной жестикуляции, как при мне делали люди, когда не могли толком выразить свою мысль на чужом языке. Внезапно я стала гадать, а так ли я хорошо овладела им, как решила в башне; не вообразила ли я, что они меня понимают?

Дернув мою привязь, конь тронулся, и я по необходимости тронулась за ним.

Сперва я думала, что выбрала место удачно, ибо мы продвигались по последнему из этих склонов, и путь с каждой минутой становился все легче. Меня радовала возможность пройтись пешком, даже так вот, на привязи, даже хотя ноги у меня казались слабыми и иной раз неожиданно подгибались в коленях и даже несмотря на то, что придворные сандалии создали не для хождения по рваным рытвинам и валунам, и я тысячу раз расшибала пальцы ног. Мы спускались в долину, усеянную рощами терновника, тонких сосен и других темных стройных деревьев. Долину наводняли велюровые тени, но небо над головой было золотисто-зеленым, все еще расчерченным красными контурами облаков. Я была далеко не счастлива, глядя на него; как я могла быть счастлива? Однако на меня, казалось, накатывало своеобразное спокойствие, вдыхаемое из прохладного воздуха, словно снадобье забытья.

А затем, почувствовав у себя под ногами лучшую почву, мои сопровождающие пришпорили своих коней и пустились галопом. Я попыталась бежать вместе с ними, но это была безнадежная попытка. Лохмотья моего платья спутали мне ноги, и миг спустя веревка туго натянулась и свалила меня наземь. С пылью в глазах и в ноздрях, царапающуюся обо все каменные выступы, разрываемую острыми камнями, меня беспомощно волокли вперед, практически удушая веревкой на талии. Именно этого и боится колесничий, если у него в душе есть место для страха – одна из тех смертей, которые может предложить Сагари. С левой рукой на груди в инстинктивной защите я попыталась освободиться другой от веревки. Бесполезно. Я крикнула, чтобы они остановились. Бесполезно.

Внезапно путь сделался более гладким. Еще больше пыли. Как это ни нелепо, я извернулась, избегая кучи козьего навоза, и меня поволокло вместо этого через сломанный куст. Мое путешествие подошло к концу.

С миг я лежала там ничком, а затем с трудом поднялась па колени. Вокруг самодельного проселка были раскиданы среди высоких сосен синие палатки. Впереди палатка побольше с желтым рисунком на синем фоне, а перед ней большая костровая яма, откуда валил дым, и где только-только разожгли костер четыре женщины в шайринах и черных одеждах баз рукавов. Они прекратили работу и уставились на меня. Один из воинов наорал на них, и они разбежались, как перепуганные курицы, в заросли, с глаз долой.

Мы подъехали к этому месту, обогнув скальный выступ, который хорошо скрывал его от неровностей склонов. Никакого иного тыла у них не имелось, и все же это был крарл, хотя и небольшой – в целом около двадцати палаток. Пыль еще не успела улечься, воины скакали кругами, наши лошади все еще фыркали и волновались после галопа, когда из разрисованной палатки вышли один за другим двое человек. Первым вышел очень рослый мужчина, хотя и недостаточно высокий для его шири, весьма мускулистый и с намеком на жир, появившийся от многих кувшинов пива. Его большие голубые глаза с тяжелыми мешками под ними были глупыми, но при том и хитрыми; вдобавок к заплетенным в рыжие косички волосам он носил пышную бороду, хорошо смазанную жиром и тоже заплетенную в косички. Должно быть, укладка этой бороды его здорово утомляла и, судя по ее виду, выполнялась, вероятно, не чаще трех раз в году, а последняя операция прошла давным-давно. Он, несомненно, являлся вождем и расхаживал с таким видом, будто весь мир принадлежал ему, очень уверенный в своей незыблемости. Одетый, как и его воины, в кожаную куртку, рейтузы и сапоги, он носил поверх татуировок множество ожерелий и всяких побрякушек, браслеты из начищенной до блеска меди, а на поясе у него болтались кисточки. Другой, вышедший следом за ним, был субъектом совсем иного сорта. Высокий, худой, прикрытый длинным коричневым балахоном, схваченным на талии кожаным ремнем, с незаплетенными огненными волосами с проседью, с лицом выбритым, как и лица воинов, но покрытым черной краской, так что казалось, будто он тоже ходил в маске. Дикие светлые глаза вращались на этом черном лице, которое, несмотря на седые волосы, выглядело физиономией неопределенного возраста, и он сжимал обеими руками висевшую у него на груди деревянную фигуру. Их провидец? Руки поднялись, отдавая честь. Изукрашенный вождь кивнул и посмотрел на меня.

– Что это? – расслышала я его слова сквозь пульсацию у меня в крови. – Эшкирка из башни, Эттук, – доложил один из них, а затем рассмеялся. – Провидица, как она сказала. Та драгоценность, которую нас послал найти Сил.

Священнослужитель Сил подошел ко мне. Я хотела подняться и встретиться с ним лицом к лицу, но не смогла, и, стоя на коленях, старалась вместо этого подыскать слова.

– Я – магиня, – заявила я, но употребила городскую речь.

Сил подошел очень близко, и я почувствовала вонь от его тела, запашок кожи, вечно завернутой в покров и никогда не знавшей ни солнца, ни воздуха, ни воды. Он казался рассерженным, его сухие руки сплетались и расплетались, а острые желтоватые клыки оскалились в улыбке ненависти ко мне. Глаза его сверкали и метали молнии. Внезапно он плюнул мне в закрытое маской лицо. И провизжал несколько слов, которые я не поняла, и запрыгал в диком танце. Он отскочил от меня и, все еще визжа, подбежал поочередно к каждому воину, тыкая в них костлявыми пальцами. Воины, казалось, оробели и попятились. Я не могла толком разобрать, в чем дело, но, похоже, я была отнюдь не тем, что он хотел увидеть привезенным; там была какая-то другая вещь – и они упустили ее.

Я снова почувствовала, что могу рассмеяться, несмотря на мучившие меня боли. И все же я должна разобраться с ними сейчас, с этими племенными дикарями, или же я пропала. Я заставила себя думать о том, как они волокли меня те последние ярды по неровной земле, о том, как провидец плюнул мне в лицо. Гнев, жаркий и яркий, переполнил меня, как кувшин. Я поднялась на ноги.

– Старик, – окликнула я Сила преднамеренно невежливо и употребила теперь правильные слова, ибо он стремительно повернулся и прожег меня взглядом, словно грязный старый пес, который еще способен укусить. – Я сказала тебе, – повторила я. – Я – магиня.

Я посмотрела на него, и гнев захлестнул мне глаза огромным пульсирующим потоком. Но не появилось никакого света, никакой боли – только боль от огромной мощи, которая не могла найти выхода. Стоя там, я боролась с собой, стараясь выпустить эту мощь на Сила, убить его и проявить себя перед новыми опасными мучителями. Но я больше не могла ни контролировать, ни применять свою Силу. Мой гнев спал и застыл. Я вспомнила, как выжгла из мозга Вазкора гнездо способностей, как навеки замуровала ходы его мозга. Сделав это, я, казалось, опустошила себя и уничтожила. О, мне следовало бы раньше догадаться об этом; ведь я же оказалась неспособна понять их речь, когда мы ехали, и до сих пор не могла полностью овладеть ею, а таким даром я обладала всегда, с момента пробуждения под Горой.

В шоке и страхе я столкнулась с Силом, пребывая в полной растерянности. Эттук и его воины рассмеялись. Однако Сил совсем не смеялся. Он подошел ко мне и нанес несколько звонких ударов по голове; звуки их стали тревожными гонгами Белханнора, гремящими оттого, что у ворот стояли Анаш и Эптор.

Глава 2

В палатке, куда меня положили, было очень темно; и пахло женщинами и женскими вещами, но никого кроме меня там, казалось, не было. На полу валялись козьи шкуры и одеяла, и я лежала на них, окостеневшая, мучаясь болью и тошнотой. Я начала осторожно изучать свое тело, ибо меня теперь охватил холодный страх, как бы не исчезла наряду со всем прочим и моя способность к самоисцелению. Этого, к счастью, не случилось, так как порезы и раны у меня на теле затягивались, а кровоподтеки рассасывались. Внезапно я увидела перед собой женскую фигуру. Вплоть до этого момента она стояла совершенно неподвижно, а теперь зашевелилась и пошла вперед. На нее упал слабый свет, просочившийся сквозь стену палатки, и осветил закрытое лицо; лишь большие темные глаза холодно смотрели на меня. Ей было около тридцати, что в племенах дикарей равнялось сорока годам жителей Анкурума; тем не менее она была прекрасна: это я разглядела, даже не видя ее лица. Под черными одеждами у нее также скрывалось прекрасное тело, или, во всяком случае, ранее прекрасное, так как теперь его разнесло от далеко зашедшей беременности, а большие твердые груди обвисли, отяжелев от молока. Одевалась она в основном так же, как и обыкновенные женщины этого крарла – те, которые убежали от воинов, – в черное платье без рукавов и черный шайрин. Однако ее голые руки от запястий до плеч окольцовывали браслеты из серебра, меди и раскрашенной эмали, а на шее у нее висело ожерелье из золота с тускло-голубыми самоцветами. В ушах звенели серьги с теми же камнями. Волосы закрывали шею и ниспадали на спину, словно занавес. Она явно была родом не из этого крарла и не из темнокожих; ее белая кожа была кремовой от легкого загара.

– Я – Тафра, – уведомила она меня, – жена Эттука. Единственная жена Эттука, – добавила она, предъявляя права на мое уважение и страх.

Я ничего не ответила. Помолчав, она сказала с упреком:

– Ты поступила глупо. Незачем гневить Сила. Я уговорила Эттука сохранить тебе жизнь. Он прислушался.

– Почему? – поинтересовалась я.

– Ты в тягости, – ответила она без всякого выражения на лице. – Городским отродьем, но его можно воспитать так, что оно усвоит наши обычаи – еще одно копье для мощи Эттука. Или же еще одна – рожать ему сыновей. Ты понимаешь меня?

– Да, – ответила я. – А что уготовано мне?

Она говорила медленно, так чтобы я не потеряла нить рассуждений:

– Ты будешь при мне, – сказала она.

– Твоей рабыней.

– Моей рабыней. Женщина из Городов должна знать много разных хитростей, способов, с помощью которых жена доставляет удовольствие мужу. Не уловила ли я проблеск беспокойства в ее словах? Не сомневалась ли она в верности своего мужа?

– Завтра на заре, – сказала она мне, – ты тогда сможешь прийти ко мне. Сегодня ты полежишь здесь, в палатке Котты, куда приходят женщины, когда они больны.

Она повернула свое великолепное обремененное тело и вышла. Все определилось. Мне придется в конце концов быть высокородной рабыней, которой я страшилась стать, когда лежала в башне. Однако это было самым лучшим из всего, на что я могла надеяться. Я больше не обладала ни властью, ни статусом. Кто я такая, чтобы спорить с судьбой? По крайней мере, меня избавили от пыток Сила. Теперь я буду выполнять черную работу и стоять на коленях перед воинами, и убегать от них, если они накричат на меня. Я буду женщиной, такой, какой считали тут женщин, – безмозглым животным, имеющим лишь пол души, созданным рожать детей и доставлять удовольствие мужчинам: запоздалой мыслью бога.

Было очень жарко. Я разомлела и задремала. Позже пришла женщина, крупная, как мужчина, с мускулистыми руками и волосами, завязанными синей косынкой. Звякая серьгами, она ощупала мое тело, хмыкая про себя.

– Здорова, – уведомила она меня, – несмотря на грубое обращение воинов. А этот, – она слегка ткнула меня в живот, – не родится еще много дней; сто – сто двадцать.

– Нет, – возразила я, – меньше.

Она рассмеялась.

– Э, нет, ты неправильно истолковала признаки, девушка. Котта знает толк в этих делах, а ты слишком маленькая, – она налила мне молока, и я медленно выпила его.

– Сейчас… – я пошарила в поисках слов, – сейчас еще лето?

– Да, лето уже много дней и ночей. Мы скоро снова двинемся на восток.

– Башня – когда пала башня?

– Дело мужское, – отвечала Котта, – мне неведомо, да и все равно.

Она отошла от меня и занялась возней с какими-то сундуками, которые я едва видела во мраке.

Значит, настало лето. Сколько же я пролежала под башней? Похоже, много дней, много-премного дней. Легкая боль от молока засверлила у меня в желудке.

Котта вернулась с тазом воды и принесла мне черную одежду. Она положила ее около меня и несколькими умелыми движениями содрала с моего тела обрывки бархата. Смыв губкой грязь, она наложила на мои порезы немного мази, но они быстро заживали, хотя, как мне показалось, не так быстро, как раньше. А затем она надела мне через голову и руки одежду из черной ткани и завязала шнуровку на шее. Ее руки направились к маске рыси, и я инстинктивно отпрянула.

До тех пор я не замечала ее глаз, но теперь уловила их отблеск, ярко-голубой, неподвижный, устремленный мне в лицо.

– Маска принадлежит Эттуку, – сказала Котта. – Эго его право. Позже, когда ты родишь ребенка, у него будет право и на твое тело.

– Я не должна показывать своего лица, – прошептала я.

Ее смех напоминал лисий лай.

– О, значит, ты быстро усвоила обычаи племени. Это хорошо. Не бойся, что Котта увидит твое лицо. Котта слепая.

Она говорила о себе в третьем лице, словно речь шла о ком-то ином. И не особенно расстраивалась по поводу своего недуга: для слепой она выглядела очень умелой.

Я медленно сняла с лица серебряную маску, глядя ей в глаза. Они совершенно не моргнули, ни одной реснички не дрогнуло. Я вложила маску в ее большие сильные руки и натянула уже знакомый шайрин.

Наступил рассвет, и я отправилась в раскрашенную палатку Эттука. Я шла крадучись, пригнув голову и сгорбив плечи, как делали, по моим наблюдениям, другие женщины, не занимающие высокого положения в крарле. Тафра не стала бы красться, но, впрочем, она же была женой Эттука и, подобно его коню, приобрела авторитет благодаря благосклонности вождя.

Я думала, что, несмотря на ранний час, я не застану там Эттука, ибо мне представлялось, что она желала заполучить меня лично для себя и научиться тем городским штучкам, которые, как она надеялась, я знала. Но он все еще лежал там голый на одеялах и храпел. И храпел он не ритмично, как другие мужчины, а приступами, рывками, с нерегулярными промежутками издавал громкие рычащие, фырчащие звуки, похожие на вой кабанов. Тафра сидела рядом с ним, но когда вошла я, она оттолкнула в сторону одеяла и встала. На ней не было ни одежды, ни маски; очевидно, поскольку я была рабыней, мой взгляд на ее лицо явно не шел в счет. Несмотря на свою беременность, она была, как я уже заметила, невероятно красива. Пышность и зрелость ее форм не вызывали ощущения излишества, как это часто свойственно женщинам, наделенным красотой подобного рода. К тому же она не лишена была изящества: узкие кисти и ступни, кошачий подбородок, рот, совершенный настолько, что казался нарисованным, и расцвеченный, как бледно-красный цветок.

Она кивнула на Эттука и приложила два пальца к губам, предупреждая, что я должна молчать. Знаками она показала на духи и другую косметику в резном сундучке. Я молча вымыла ее, надушила и расчесала ей волосы перед зеркалом из полированной бронзы. Я не чувствовала себя униженной этим. Она была слишком прекрасна. Я стала сознавать в себе нечто, благоговеющее перед красотой – той особой красотой, которую я увидела в Асрене, в дворцовой девушке, которую он любил, и столь неожиданно обнаруженной теперь среди палаток варваров. Ведь я, в конце концов, носила проклятие уродства; даже мое тело, которое Дарак находил красивым, было теперь обезображено.

Я заплела ей пряди волос и прицепила к их концам серебряные колокольчики. Достав из кувшинчика синий крем, она нанесла его себе на веки, а красным кремом из другого кувшинчика натерла себе губы. Эти ее действия раздражали меня, поскольку были излишними и не добавляли красоты. Затем она вернулась к нему на одеяла, и горечь обиды пронзила меня не за себя, а за нее, женщину столь отменной внешности, добивающуюся милости у отвратительного храпящего создания, разлегшегося рядом с ней. Жестами она отправила меня за едой, и я, обходя пасущихся коз, пробралась к утреннему костру. Никаких мужчин мне на глаза не попалось, а женщины у костровой ямы визгливо закричали при моем появлении. Когда я подошла ближе, одна из них подняла кусок дерева и бросила в меня. Тот отскочил от моей кожи, и они резко, хрипло рассмеялись.

Я с трудом подыскала слова.

– Тафра, – сказала я. – Меня посылай жена Эттука – за едой для вождя.

Они забормотали и сбились теснее, и вскоре одна из них, довольно высокая и полногрудая, с яркой рыжевато-белокурой копной волос подошла ко мне и отвесила мне оплеуху. Снова раздался смех.

– Ты хочешь еда, – передразнила она меня. – Ты спрашивай меня.

– Тогда я спрашиваю тебя.

– Я спрашиваю – я спрашиваю – послушай эту городскую эшкирку, – снова передразнила она и сорвала аплодисменты. – Я дочь Сила, – сказала она. – Ты разгневала Сила. Тех, кто гневает провидца, не кормят среди палаток.

– Не для меня – а для вождя, Эттука.

Она снова небрежно ударила меня, и прежде чем я успела сообразить, что делаю, я ответила ей ударом на удар, и она оказалась лежащей на спине среди груды древесного угля для костра.

Женщины завопили и завизжали, а дочь Сила медленно поднялась и бросилась бы на меня, но гомон прервал еще один голос, и они застыли. Котта стояла у входа в свою палатку, и ее слепые глаза, которые, казалось, видали, безошибочно остановились по очереди на каждой из нас.

– Что за беду ты вызвала, дочь провидца? Она хочет лишь послужить вождю. Она теперь принадлежит Тафре, так что тебе следует держаться с ней повежливей.

Дочь Сила чуть приподняла вуаль шайрина и сплюнула на землю, а затем, явно символизируя что-то, растоптала слюну.

– Тафра, – отрезала она, – иноплеменная шлюха, – она отошла от костра и показала на ряд стоявших на огне котелков. – Бери, беловолосая.

Я прошла мимо нее, и она прошипела:

– Ты еще вспомнишь, кого ты ударила.

Одна женщина неохотно наполнила мне одно блюдо какай-то жидкой кашей, сильно отдающей козьим молоком, другое – зрелыми черно-красными ягодами, а в третье положила темный ржаной хлеб. Она также достала кувшин пенистого пива. Все это расставили на поднос из жесткой плетеной циновки и оставили на земле, предоставив мне поднимать самой. Когда я нагнулась, чья-то нога ударила меня в бок, и я упала.

Я не знала, которая из них это сделала, но Котта крикнула из своей палатки:

– Чтоб больше такого не было. Она ждет ребенка. Эттук не поблагодарит вас, если потеряет из-за вашей стервозности воина.

Я не знаю, как она поняла, что они сделали. Шума-то почти не было. Я подняла поднос и поспешила убраться от них обратно к раскрашенной палатке. Войдя, я обнаружила, что Эттук проснулся, сидит и злобно глядит на меня.

– Где тебя носило, сучка? – зарычал он. – Тебе пришлось самой ходить по ягоды и готовить, прежде чем ты смогла принести все это?

– Женщины, – заикнулась было я.

Он снова рявкнул, приказав молчать, и выхватил поднос, так что все жидкости из сосудов расплескались. И принялся запихивать еду себе в рот, в то время как Тафра наливала ему в окованную серебром чашу пиво. Внезапно он схватил ее за грудь почти так же, как схватил поднос. И рассмеялся. Тафра кивнула мне.

– Ступай теперь. Я прикажу привести тебя, когда ты мне понадобишься.

Я повернулась, вышла и стояла на резком свете солнца, превозмогая отвращение.

Женщины все еще окружали костер, за исключением дочери Сила, вероятно, отправившейся кормить отца. Котта тоже ушла в палатку.

Я прокралась по стану и нашла среди сосен узкий ручей, недалеко от палаток. Я гадала, не следует ли мне отправиться вниз по течению этого ручья, чтобы найти между склонами гор за деревьями русло реки, русло, которое приведет меня не к Эшкореку, а в конечном итоге на юг, к неизвестному морю. В конце концов, меня ведь ничто не удерживало здесь.

Я сделала полшага, и, казалось, путь мне преградила невидимая стена.

Уж не знаю, что это было – предвидение или всего лишь желание обрести безопасность, какой бы сомнительной она ни была. Я покачала головой, словно отказывая ручью и дороге, которую тот мог предложить, и снова вернулась в крарл.

В чем заключались мои обязанности, я выяснила достаточно скоро.

Я сидела в пыли неподалеку от палатки Козлы, ломая голову по поводу прегражденного пути у ручья, когда женщины позвали своих мужей и детей к трапезе у костровой ямы. Завтрак в постели им не полагался; он был привилегией Эттука и Сила, надо полагать, тоже. Один из воинов крарла побудил меня к действию, рывком подняв на ноги и съездив по уху за праздное сидение. Затем одна худощавая женщина, скорее обеспокоенная, чем недружелюбная, обязала меня подавать еду вместе со всеми другими женщинами мужчинам и мальчикам. В присутствии мужчин женщины стана могли есть, сидеть или даже стоять не двигаясь. У них это было традицией, тем не менее, они находились в большем рабстве, чем темнокожие. Даже я была меньше рабыней, ибо все во мне бунтовало, и хотя и ничего не могла поделать со своим жребием, я не принимала его с покорностью. А женщины крарла, даже девочки, принимали целиком и ни секунды не сомневаясь; даже дочь Сила, прислуживавшая вместе с остальными. Когда мужчины покончили с едой, то поднялись на ноги, вытирая рты, не удостаивая взглядом своих женщин, и пошли по своим мужским делам: готовиться к охоте (ибо эти дикари ели мясо, когда им удавалось добыть его), точить ножи, чистить коней и вообще вести важные разговоры и обсуждения, которые нам не полагалось слышать. Мальчики из кожи вон лезли, чтобы подражать им. Похоже, их мужская жизнь начиналась рано.

Теперь женщины доедали ошметки и объедки того, что осталось, и пока девочки шумно играли поодаль, они, в свою очередь, занимались чисто женской болтовней. Только это и дозволялось им – пустые разговоры о тряпках, вещах, детях, младенцах, предстоящей стряпне и предстоящих трудах, а также о мощи их мужей (либо в постели, либо на охоте или на войне); все это перемежалось сплетнями и злословием в адрес любой женщины, которая отсутствовала в данный момент.

Наибольшую злобу вызывала у них Тафра. Прислушиваясь к их разговорам, я узнала, что Эттук добыл ее год назад в бою из вражеского племени. Ее еще не приняли в свои – они называли ее иноплеменной сукой. Им не нравилось, что милость Эттука досталась ей, а не одной из них; не нравилась им и ее беременность, благодаря которой она могла еще больше утвердиться в его палатке, особенно, если родит ему сына.

Трапеза женщин, однако, продолжалась недолго. Вскоре они встали, и я вместе с ними, и отправились драить блюда и чаши и мыть их в том самом ручье, к которому я приходила раньше. В ходе этой работы я бессознательно подошла к той прежней границе и поняла, что упустила момент, когда можно было уйти, как часто бывало в прошлом, когда я собиралась бежать от надвигающейся беды, но какое-то обстоятельство или чувство препятствовали этому.

После мытья посуды наступил черед стирки одежды и одеял, полоскания и выколачивания этого пахучего тряпья о камни. Настал полдень, и я ожидала какого-то отдыха, но они развесили одежду сушиться на сконструированных для этой цели маленьких клетках из дерева, а затем побежали обратно в стан и занялись штопкой, ткачеством и другими утомительными трудами. Девочки проявили ко мне некоторый интерес, сводившийся, в основном, к поддразниванию, – подражая матерям, как мальчики подражали воинам в напускном безразличии. Теперь их отправили поиграть, и они убежали в сосновый лес, упиваясь своей короткой свободой.

Дочь Сила тоже стирала и сушила, и я каждую минуту ожидала, что она ударит меня или что похуже, но она ничего не сделала. А затем, когда мы шли к палаткам, она подошла ко мне и вполголоса прошептала:

– Я рассказала отцу, провидцу, о том, как ты ударила меня. Он разгневался еще пуще, чем прежде. В башне хранилось много золота, а твоя наглость заставила воинов забыть про это. Теперь слишком поздно возвращаться, ибо мы уже на Змеиной дороге и должны направляться на восток. Он нашлет на тебя порчу, эшкирская сучка. Твои кости и жилы исковеркаются, и ты будешь ходить калекой до конца дней.

Когда она сказала это, мне сделалось дурно, хотя ни малейшего уважения к возможностям Сила я не питала. Однако пожелание зла может причинить вред, если ненависть достаточно сильна. Но самое худшее, что можно сделать, – это помочь нападающему своей верой.

– Заклинания Сила-козла не повредят мне, – отозвалась я. – Я обладаю собственной магией – магией, которую я не обрушила на него прежде из сострадания. Пусть бережется он, а не я.

– Ты, – зарычала она, – ты даже не умеешь говорить на нашем языке.

– Есть и иные языки помимо того, что во рту. Твой отец, если он хоть чем-то похож на провидца, в чем я сомневаюсь, должен это знать.

Она умолкла, неохотно пережевывая сказанное мной. Через некоторое время она толкнула меня и поспешила уйти.

Мне пришлось тогда застыть на месте и сказать мысленно самой себе:

«ОН НИЧТО, И НЕ МОЖЕТ ПОВРЕДИТЬ ТЕБЕ. СМЕРТЬ НЕ МОЖЕТ ПОВРЕДИТЬ ТЕБЕ, А ЭТОТ СТАРИКАН МЕНЬШЕ, ЧЕМ СМЕРТЬ».

Но затем мне вдруг пришли на ум слова, которые я увидела нацарапанными на стене того туннеля сквозь Кольцо:

Смерть, темный мрачный старикан, идет вас унести…

Проклятье человечества моей родной Сгинувшей расе.

Мои руки инстинктивно поднялись к груди в поисках нефрита, сорванного с шеи Шуллат, и не нашли его. Когда я стояла там, до маня донесся голос какой-то девочки:

– Ты нужна Умыкнутой.

Это было самое лучшее имя, которое могли подыскать для Тафры среди палаток.

Я даже рада была пойти к ней, оставив свое несчастное «я»в покое. Эттука там больше не было. Он ушел к охотникам. Она снова велела мне одеть и причесать ее. Говорила она со мной мало, и я догадалась, что она понятия не имеет, как следует относиться ко мне. Что, по ее мнению, я знала? Наверное, она больше нуждалась в чьем-то ином присутствии – если не дружелюбном, то, по крайней мере, не явно враждебном, чем в сохранении надежной приязни Эттука. Между нами имелось своеобразное родство, заключавшееся не только в беременности, но и в том, что обе мы были пленницами, не принятыми в крарл.

Глава 3

Змеиной дорогой называли они свой путь на восток, к болотам и плодородным лесным землям за ними; кто проложил эту дорогу, они, похоже, не знали. Она представляла собой проход вниз с более высоких горных долин на каменистые равнины и через них. Дорога извивалась среди скал и пропастей, словно одноглазый змей, которому поклонялись некоторые из них и символ которого висел на вонючей шее Сила. Эттуковцы наряду со многими другими племенными общинами укрывались на зиму в горах, а на восток начинали перебираться поздней весной и ранним летом, и прибывали на обильные пастбища востока в самом разгаре лета. По пути происходили бои и битвы, а также стычки на месте окончательной остановки крарла. Территория, сколь бы непостоянной она ни была, завоевывалась в упорной борьбе.

Через дна дня после моего прибытия к ним палатки свернули, нагрузили вьючных лошадей, и мы тронулись в путь. С собой мы везли огромные запасы пищи, высушенной женщинами в те минуты, когда они не ухаживали за своими мужчинами. Мясо убитой на недавней охоте дичи висело на спинах лошадей, чтобы провялиться на солнце, с него капала кровь, и оно привлекало целые колонии мух. Воины ехали несколько впереди, пренебрегая медленным шагом женщин, шедших пешком или деливших между собой немногочисленных мулов. Дети бегали кругом, иногда погоняя коз, что входило в их обязанности. Козы болтались вокруг проселка, недовольно блеяли, а сторожевые собаки лаяли и бегали слизывать кровь, стекавшую с висящих туш, или глотали мух.

Тафра ехала на черном муле, благодаря своему статусу и беременности.

Мул принадлежал ей, следовательно, никто другой не имел права на него, и женщины ворчали из за этого. Котта тоже ехала на муле – привилегия слепоты – однако она, кажется, видела ничуть не хуже любой из нас, если судить по тому, как она смотрела на все – на дерущихся оленей-самцов на отдаленной равнине, на кружащих в небе птиц. Когда с ней разговаривали, она внимательно смотрела тебе в лицо. Мне пришло в голову, что, наверное, у нее сохранилось немного зрения, пусть даже смутного, и она использовала его в своих интересах, хотя это совсем не соответствовало ее характеру. И, кроме того, она смотрела на меня без маски и не проявляла никакой реакции, а один раз я видела, как она нагнулась неподалеку от костра, по-прежнему подняв глаза на женщину, которую слушала, и зрачки ее нисколько не сузились. Она и впрямь была незрячей. Тогда я рассудила, что у нее, наверное, обострились, компенсируя зрение, все другие чувства, и именно это заставляло ее так точно ориентироваться во всем, что происходило вокруг. В конце каждого дня пути разбивался стан чуть в стороне от проселка.

Сил каждое утро благословлял нашу стоянку на данном месте, положив одну руку на змеиный амулет.

Вокруг нас тянулась до самых гор дикая пересеченная местность. На ней в изобилии встречались водоемы и рощи темных тонких деревьев, иначе бы летняя жара спалила нас досуха. Я жила на одном козьем молоке, и это мне не особенно нравилось. Волосы Тафре я расчесывала по первой вечерней прохладе, перед тем, как к ней приходил Эттук после обильной трапезы вокруг костра, пьяный, вымазанный в жире и рыгающий.

Ночью я спала под открытым небом, что при такой теплой погоде не имело значения, но подтверждало мое ничтожное положение. Никто из воинов меня не беспокоил; у них было правило не спать с женщиной, коль скоро становилось заметно, что утроба у нее заполнена, хотя я не заметила, чтобы Эттука стесняло это обстоятельство, когда речь шла о Тафре.

Мои груди стали больше и тяжелей от молока, и у меня начинались боли в спине и в основании позвоночника.

– Что случилось? – спросила у меня Котта. Наверное, я издала легкий стон от боли, сама того не замечая. Я рассказала ей о своих трудностях, и она попросила у Эттука мула. Должно быть, она привела прежний аргумент – еще один самец для племени – ибо мул стал моим, и отныне я ехала следом за Тафрой.

Сил ко мне не приближался, и если даже он навел свои чары, то я никак этого не ощутила.

Путешествие было монотонным, но скука иногда может быть предпочтительней, чем иные вещи.

На девятый день пути, ближе к закату, среди воинов впереди возникло какое-то волнение. Мы проезжали через узкое ущелье, где дорога проходила по руслу высохшего ружья. С обеих сторон высились скалы, а деревья, вцепившись корнями в скальные стены, склонялись перед нами; их томные вершины покачивались подобно перьям на металлическом шлеме. Вот наверху-то среди этих деревьев воины заметили какое-то подозрительное движение: зверей там не было.

Когда эта новость просочилась до обоза с женщинами и козами, среди тех и других возникла легкая паника. Вражеское племя, собирающееся напасть на нас с верха ущелья? Однако никакого нападения не произошло. Мы добрались до более высокой местности. И наступила ночь.

Лагерь разбили в убежище из других скал и навалили камней вокруг трех открытых сторон, соорудив таким образом импровизированный вал; внутри разожгли костры из хвороста. В красном свете воины стояли в карауле, и их лица выражали напряженное удовольствие. Драться – это было хорошо. У племен долин считалось признаком мужественности овладеть многими женщинами, породить уйму сыновей, но лучше всего – как можно больше мужей. Женщины сбились в кучу вокруг главного костра и нервно тараторили, словно намеренно преувеличивая страх, чтобы еще раз подчеркнуть храбрость своих мужчин. Я сидела неподалеку от палатки Эттука, зашивая без всякого интереса и смысла кусок ткани. Ткань эта в других руках могла бы стать в результате носильной сумкой, но я лишь создавала иллюзию труда. У них не любили, чтобы женщины в крарле бездельничали; а я таким образом казалась занятой, хотя на самом деле ничем не занималась. Сгруппировавшиеся у других костров Эттук и воины постарше пили и смеялись.

Внезапно ночь разорвал топот копыт. В лагере воцарилась тишина. Сразу же показались выхваченная племенем костра мужская фигура, силуэт коня, развевающаяся грива и волосы. Выкрикнули слова, которых я не разобрала и что-то перелетело через каменную изгородь, вонзившись глубоко в почву. Всадник снова повернул, подняв коня на дыбы, и пропал столь же стремительно, как появился. Эттук подбежал к брошенному предмету, вытащил его из земли и потряс им – заостренным колом длиной фута в четыре с привязанными лоскутьями алой шерсти и тремя кольцами из белой глины.

– Копье войны! – закричал Эттук со свирепой радостью в голосе.

Поднялись крики. Воины прыгали и вскидывали руки. Женщины сбились потеснее – кроме одной, высокой дочери провидца. Та поднялась и пошла вдоль палаток за отцом и вскоре вернулась с ним.

Сил поднял костлявую руку, а другой стиснул одноглазого змея.

– Танец войны, – объявил он, и воины радостно заорали.

Словно это послужило сигналом, все женщины поднялись и разбежались по своим палаткам, все, кроме дочери Сила и меня. Меня они не увидели в темной тени палатки. Дочь Сила несла переброшенную через руку черную мантию, которую и надела теперь на отца. На ней красовались разноцветные вышивки, варварские изображения солнца и луны, дерева и горы, моря и огня. Он тряхнул широкими рукавами, сложил руки на груди и затянул какую-то монотонную ритуальную песнь, смысл которой до меня не дошел. Воины расступились, образовав полукруг, и в пространстве между провидцем и Эттуком с его воинами появилась девушка с трепещущими, словно языки пламени, волосами. Она плюнула на землю слева и справа и сделала пальцами движение, как бы обрызгивая полукруг. Песнь Сила подошла к концу, и его дочь сразу же подбежала к Эттуку, и Эттук прижал ее к себе. Очевидно, она являлась символическим посредником между человеком и силой магии, и теперь она должна была отдаться вождю. Наверное, половое возбуждение было частью их боевого неистовства. Воины принялись топать ногами, когда большие неотесанные ручищи Эттука шарили по извивающемуся, как змея, телу дочери Сила.

– Нет, не для тебя, – произнес у моего плеча голос, голос Котты.

Я встала. У меня не было никакого желания смотреть, как возбуждается в огненном мраке жажда крови. Мы прошли средь теней к палатке и проскользнули внутрь.

– Если б они тебя обнаружили, девушка, – сказала она мне, – тебя бы ждали побои и, наверное, чего похуже. Даже дочь Сила должна прятать глаза в отцовской палатке, когда они покончат с ней.

– Когда они будут драться? – спросила я.

– Завтра. На рассвете. Это мужское дело.

Я рассмеялась.

– Я тоже дралась и убивала, Котта. Это дело дураков, а не мужчин.

А затем я застыла, сидя как каменная, ибо до меня дошла великая истина, вырвавшаяся из моих же уст, словно ее изрек кто-то другой. Я и в самом деле убивала, и не только мечом, но также и мыслью. Я в своей гордыне убивала и ранила, и из-за этого моя Сила покинула меня. В тот миг это сделалось для меня совершенно очевидным.

Я очистила голову и прошептала: «Что же я наделала?»

Котта ничего не сказала. Она забрала у меня шитье и принялась распарывать его.

Через некоторое время я сказала:

– Я тоже слепая, Котта.

Меня не волновало, поверила она мне или нет. Из моих уст потянулась медленная череда слов, в которых запутанно смешались Дарак и Вазкор, Асрен и Асутоо, Мазлек и Маггур, Сиркуникс и Театр военных действий. Она не могла понять, но почувствовала во мне потребность выговориться. Когда я умолкла, она тоже молчала. Мы тихо сидели час с лишним в темной палатке, в то время как снаружи в красном мерцании глухо топали воины, призывая своих богов и возбуждая гнездившуюся в них жестокость.

После этого я улеглась спать на одеяла, и вот тогда-то она и заговорила со мной, словно наш разговор не прерывался.

– А теперь и я тебе кое-что расскажу. Котта родилась слепой – это было в последние годы отца Эттука. Для крарла слепая бесполезна, как бесполезен мальчик-калека, ибо он не может воевать. Слепая в некотором смысле еще хуже, ибо она может родить слепых детей, и поэтому я не могла перейти к какому-то мужчине, если бы тот захотел меня, чего ни с кем не случилось. Но мне позволили жить, потому что я быстро научилась трудиться и могла делать большинство дел ничуть не хуже, а то и лучше, чем зрячие женщины. И я научилась выхаживать больных и помогать женщинам рожать, и поэтому я стала полезной. А теперь скажи мне, эшкирка, почему ты говоришь, что Котла слепая?

Я лежала в темноте и ответила, словно она подтолкнула меня:

– Котта не слепая.

– Да, – согласилась она. – Но Котта смотрит не сквозь два отверстия в голове, которые люди называют глазами. Котта смотрит внутрь, и там есть все. Я не знала, что я слепая, пока мне не исполнилось десять. И когда мне сказали, я не поняла, ибо я могла видеть, и думала, что все видят так же, глядя внутрь, а не наружу, – она распорола мое шитье по ткани и начала заново. – Какого цвета эта ткань? – спросила она меня.

– Синего.

– А вот что такое синее? Я никогда не видела синего. Но я видела цвета, которые ты тоже никогда не видела, как и все, смотрящие наружу. Я поворачиваюсь к небу и вижу птиц, но не такими, как видят их люди.

– У тебя в палатке, – тихо произнесла я, – когда я сняла маску, – какой ты увидела меня, Котта?

– Нечто, чего я никогда не видывала раньше. Положи ладонь в прохладную воду, когда день жаркий. Вот что я увидела.

– Котта, – резко сказала я. – Я безобразна, я страшнее всякого безобразия; неужели ты этого не увидела?

– Для тебя и для других – возможно, – отвечала она. – Но для Котты – красива. Красотой, какой я раньше не видывала. Красотой, подобной огню, хоть и не горит.

– Твое внутреннее око ввело тебя в заблуждение, – уведомила я ее.

За палаткой наступила тишина. Я поднялась с одеял и вышла спать под открытым небом, свернувшись среди камней, поддерживая руками ноющие груди. Ее слова мучили меня, и я убежала от нее.

Как горько, что она видела так хорошо, и все же так обманчиво. А завтра будут драться.

Глава 4

Я проснулась поздно, окостеневшая и замерзшая, несмотря на греющее солнце, и с ощущением дисгармонии – то ли в мире, то ли во мне самой, этого уж я не знала.

Я вышла в стан. Костры не горели, хотя от ритуала прошлой ночью осталось много пепла. Бродячая коза надменно уставилась на меня. Царило молчание. Это было странным; кроме козы и меня здесь, кажется, больше никого не было, и все же я чувствовала чье-то присутствие. Я пробиралась по неровной почве, еще больше перепаханной топающими ногами, кругом валялись оторванные кисточки и виднелись лужицы крови – следы совершенного ими воинского жертвоприношения, словно недоставало им человеческих смертей. Я добралась до ближайшей палатки, подняла полог и заглянула внутрь. Палатка пустовала. Я пересекла дорогу, уже созданную женщинами, ходившими взад-вперед с кувшинами к небольшому водопаду, протаптывая дублеными подошвами тропу. Еще три палатки, и в каждую я заглянула, но никого не нашла. Я добралась до водопада, где из пятнистой от лишайника скалы бил в постоянном хрустальном течении ключ, но никаких кувшинов и никаких признаков, что сюда сегодня приходили, я не обнаружила. По коже у меня поползли мурашки. Я много раз оглядывалась через плечо. Может быть, я проспала вторжение и захват? И все же, если их захватили, то почему я не услышала ни звука? И не встретила никаких признаков насилия?

Что-то толкнуло меня в бок.

Я вскрикнула, метнулась в сторону, перекатилась и вскочила на ноги, мои руки по привычке потянулись к ножам, которыми я больше не обладала. Мой нападавший – коза – поглядела на меня с легким изумлением и помотала головой. Я начала проклинать ее, когда вдруг все тело у меня пронзила острая боль. Я согнулась, охнув, и, словно это оказалось достаточным искуплением, клещи разжались так же внезапно, как и стиснули. Подобно козе, я помотала головой, словно стряхивая с себя последние остатки боли, и в этот миг пронзительный женский крик раздался в этом безмолвии и, казалось, заполнил весь стан.

Я сразу же побежала на него, хотя не могла определить, почему. Мне пришло в голову, что я никогда не была храброй, а только надменной или бездумной.

Палатка Котты. Теперь стало тихо. В чаще раздалась глухая гортанная трескотня какой-то птицы. Я распахнула полог и заглянула в палатку. В ней было очень темно, но я увидела слепую, сгорбившуюся над стоящим на маленькой жаровне железным котелком.

– Котта.

Она подняла голову.

– Эшкирка, – определила она. – Значит, тебя тоже оставили. Хорошо. Возможно, ты мне поможешь.

– Но куда все ушли?

– Мужчины драться, – ответила она, – а женщины прятаться. Так всегда бывает на случай, если захватят стан.

– А почему ты тоже не ушла, Котта?

– Меня ждет работа, так же, как и ее. Мы будем слишком заняты, чтобы бегать по скалам.

Я посмотрела туда, куда она показывала, и увидела лежащую на одеялах Тафру. Жаровня высвечивала бисеринки пота на ее незакрытом лице, словно маленькие самоцветы из красного стекла. Она извивалась и бормотала про себя, а затем внезапно напряглась и начала серию ужасных кряхтений, все более и более громких, пока наконец муки ее не достигли предела, после чего она снова пронзительно закричала – так, как я услышала ее от самого водопада.

Моим первым порывом было подойти к ней, успокоить ее. Но я вспомнила про Илку, девушку, умершую в ущелье, и осталась недвижима. Кроме того, что я могла теперь сделать? Котта сняла котелок с жаровни, вылила густую жидкость в глиняную чашу и отнесла ее Тафре. Приподняв одной рукой ей голову, она заставила ее выпить.

– Еще какое-то время, – сказала Котта. – Это облегчит твои муки.

Голова Тафры упала обратно на одеяла. Ее большие испуганные глаза закрылись сами собой.

– Бесполезно, – простонала она, – Эттук погибнет в бою, и они убьют меня.

После этого она, казалось, задремала, лишь бормоча время от времени что-то нечленораздельное.

Котта разложила свои вещи, примитивного вида металлические предметы, имевшие мало сходства с инструментами лекарей в Городах. Она поставила кипятиться воду и, когда та выкипела, послала меня к водопаду принести еще.

День тянулся и густел в медном свете раннего вечера. Я вышла из палатки и огляделась в покинутом стане. Казалось, ничто не шевелилось. Я спросила у Котты, где располагалось их поле боя, по та не знала или не интересовалась. Да и бесполезно было бы искать их. Если они выиграют битву, то отправятся в другой лагерь за бабами и пивом.

В небе кружила черная фигура птицы с длинными неровными крыльями – и улетела прочь.

Я помассировала спину, наполненную ноющей безжалостной болью, и снова вошла в палатку, чтобы вынести это зрелище до конца.

Над станом лениво покоилась жаркая летняя луна, когда ребенок Тафры решил наконец освободить ее.

Было глупо ненавидеть этого ребенка; он подчинялся инстинкту столь же древнему, как сама женщина, и не имел ни малейшего выбора, и, несомненно, тоже страдал. И все же я ненавидела его за причиняемые ей боль и ужас, а через нее, ее крики и молитвы неизвестным богам – причиняемые и мне тоже. Котта знала, что Тафре придется тяжело, хотя и ничего не сказала. Теперь она делала все, что могла, но могла она мало, так как роды затянулись и не поддавались управлению извне. Я дала ей свои руки, одну за другой, и она рвала их зубами и ногтями, словно попавшее в капкан неистовствующее животное. Всю ночь она пронзительно кричала, и этот крик был подобен острому ножу, тупящему свое лезвие о наши нервы.

К рассвету она потеряла сознание и лежала неподвижно. Лицо у нее посерело и сжалось, все тело взмокло от пота. Воды отошли час назад, и палатка сильно пропахла кровью. Котта массировала ей ноги, щупала живот, который непрерывно сокращался в схватках.

– Плохо, – заключила она. – Ребенок расположен неправильно. Этого-то я и боялась.

Я помогла ей перевернуть Тафру на бок и опустилась на колени, чтобы она могла прислониться спиной ко мне. Котта окунула медные инструменты в воду.

– Я сделаю это сейчас, – сказала она, – пока она ничего не чувствует.

Ты сильная. Если она очнется, ты должна удержать ее неподвижной.

Я обхватила руки Тафры и сжала их. Подошла Котта, и я отвернулась от того, что она делала, внезапно ощутив дурноту и слабость, несмотря на то, что я сама видела и вызывала смерть. Миг спустя я почувствовала, как тело Тафры вздрогнуло. Она очнулась.

– Держи ее, – выкрикнула Котта, но это оказалось очень трудно. Мои кости, казалось, с треском ломались от ее неистовых корчей, а затем она дважды дернулась и завопила, как не вопила раньше – бессмысленный вопль, в котором звучало обвинение. Между медных стержней родовспомогательных щипцов Котты лежало тело младенца, который в своей спешке на волю выбрался из утробы ногами вперед. Такое крошечное, это существо вызвало столь огромные страдания.

– У Эттука есть сын, – определила Котта.

– Все кончено? – прорыдала с зажмуренными глазами Тафра. – Все завершилось?

– Все кончено, все завершилось, – заверила ее Котта. Она перерезала ножом пуповину.

Я дала Тафре улечься на спину, и вскоре Котта мягко нажала на ее тело, и из него вышел послед.

Затем тишину нарушил другой шум, волнение, которые донеслись из забытого мира за пределами палатки.

– Они вернулись, – произнесла как во сне Тафра.

– Вернулись или нет, а ты теперь отдыхай. Эттук может и подождать со знакомством с собственным ребенком.

– Его сын, – проговорила Тафра. Она даже не открыла глаз, чтобы посмотреть на него, и все же она знала, что теперь находится в безопасности… Мать воина.

Я выскользнула из палатки посмотреть на них, идущих между скал, и ощутила головокружительное презрение. Они были пьяны, окровавлены и потрепаны, словно ястребы после боя в небе; они откидывали назад свои головы с рыжими косицами, чтобы напиться из кожаных бурдюков. Следом за ними шла цепочка долинных лошадей, нагруженных награбленным добром: оружием, едой, драгоценностями, и связка иноплеменниц, постанывающих от скотского обращения, которое они уже претерпели, и предчувствия того, что еще грядет. Они тоже были рыжими, из крарла, родственного этому.

Они перепрыгивали через изгородь, сшибая ее камни, и смеялись во все горло. Скоро выйдут из своего укрытия женщины крарла трепетать, восхищаться и устраивать героям пир. Стан из тихого и пустого превратился теперь в сплошное буйство разгула под только-только появившимся на небе солнцем.

Ко мне подошла Котта.

– Я должна пойти посмотреть их раны, – сказала она.

– Их раны? – я ощутила во рту горечь.

– Либо я к ним пойду, либо они придут ко мне. Позаботишься о ней у меня в палатке.

– Тебе лучше сказать Эттуку, что у него есть сын. Ему понадобится сообщить; он слишком мало стоил ему, чтобы он узнал о нем иначе.

– Наверное, даже и этого не стоил, – сказала Котта. – Ребенок мал и слаб. Сомневаюсь, что он переживет этот день.

Я вернулась в палатку и опустилась на колени около Тафры. Она спала, обессилевшая, но спокойная, и все же у нее был какой-то неживой вид; часть ее красоты увяла этой ночью, и вряд ли теперь возродится вновь. Мальчик лежал рядом с ней в одной из плетеных корзинок, которые они использовали для новорожденных. Я долго смотрела на него, но затем отошла и уселась в глубине палатки. Мой живот и позвоночник пульсировали одной болью, и я уже знала, что моя утроба близка к опустошению. Я не испытывала боязни, наверное потому, что слишком устала. Кроме того, казалось, Тафра родила за нас обеих, настолько ужасными были ее муки. Я не могла поверить, что то, что ожидало меня, может быть столь же тяжелым.

Шум снаружи усилился. Я расслышала женские голоса и шипение мяса на вертелах. День был в самом разгаре.

Через некоторое время острый нож пронзил меня, и потекла без удержу красная жидкость. Я свернулась в комок и оттолкнулась от существа внутри меня, крепко сжав истерзанными руками шест палатки. Если ты хочешь освободиться от меня, тогда уйди, сказала я ему. И, казалось, пришел ответ, очень быстрый и сильный. Это существо слишком большое для меня и никогда не выберется, подумала я, но снова оттолкнулась от него, и мои мускулы затрещали, жалуясь, и я почувствовала, как оно двигается. Затем последовала короткая пауза, но я ощутила сместившееся биение и наконец оттолкнула его к выходу изо всех сил. Казалось, я толкаю с утеса огромный камень; увидела, как он висит, окровавленный, своим внутренним взором. Затем взвыла новая боль, и я вскрикнула, потрясенная ею, долгим криком, который закончился иначе, победно, ибо я поняла, что наконец навеки избавилась от преследующего меня призрака.

Вне меня, но все еще прикованный ко мне, катался сгусток моей ненависти, проклятие, наложенное на меня Вазкором. Я потянулась за ножом Котты и перерезала эту последнюю связь, завязала ее поближе к ребенку, а затем сгорбилась и выгнала из себя послед.

Вот со столь малыми муками и родился мой ребенок.

Мой ребенок, сын Вазкора.

Вытершись досуха губкой, я вымыла его при свете жаровни, глядя на него и все же не видя. Он был очень маленьким, как и сын Тафры, и все же идеально сложенным, вполне здоровым, несмотря на трудности, которые устроила ему я в Белханноре, и другие обстоятельства, подвергшие его испытанию позже. У него была бледная кожа, жемчужная в полумраке палатки, черные глаза, клок черных волос, наследие его родителя (не могу сказать – отца; он случил нас, как другой случает лошадей). Я не испытывала никаких чувств – ни ликования, ни неприязни. Я удалила мертвого младенца Тафры из его плетеной гробницы и заменила его своим. Я не размышляла. Поступок этот казался логичным, четким и очень ловким.

Он махал мне ручонками и терся беспокойной головкой о мягкую подстилку корзинки.

Когда Тафра станет сильнее, она очнется и даст ему молока, и он возмужает среди палаток Эттука, темноволосый, темноглазый, бледнокожий из-за своей умыкнутой матери-иноплеменницы, обладающий – какими дарованиями? Об этом я могла лишь догадываться. Какую гадюку я могла оставить им – какого змея, что ужалит их спустя долгое время после моего ухода. Догадается ли Котта? Наверное, она, которая, казалось, видела, сразу заметит разницу и поймет – но кто ей поверит? Уж Тафра-то не посмеет.

Я завернула мертвого младенца Тафры в одно из одеял, подняла этот сверток и подошла к пологу палатки. Пир весело шел на некотором расстоянии от этого места – дым костра, шум, движение, пение.

Я проскользнула между камней, добралась до неохраняемой изгороди и перелезла через нее.

Я ни в коей мере не ощущала ни слабости, ни раскаяния. Мое решение было слишком быстрым, слишком внезапным, и все же, я думаю, я давным-давно уже знала про него, сама того не подозревая. Во мне не шевельнулось ни малейшего сомнения по поводу того, что я сделала.

Путь из крарла был крутой и ненадежный. Прокарабкавшись примерно с полчаса, я почувствовала усталость и физическую боль. Удалившись за пределы стана на значительное расстояние, я уползла в глубокую расщелину, загороженную нависшими над ней высохшими на солнце кустами, и уснула. Когда я проснулась, надо мной висела черная, как смоль, ночь.

Я выбралась из расщелины и снова зашагала деревянной походкой, по-прежнему сжимая свою ужасную ношу. Наконец мне попался ручей, очень узкий и темный, но почва здесь под ногами казалась помягче. Я выкопала в земле могилу для принесенного мной существа, а затем направилась вниз по течению, нежа ступни в прохладной воде.

Я подошла к лесу ближе к полуночи. Луна отбрасывала прозрачный индиговый свет, и стволы высились, словно тусклые темные колонны, покрытые беспорядочной резьбой и поддерживающие лунный свет на сплетенных ветвях. Под моими ногами – мхи, камни и проросшая меж ними трава. Теплая, безмолвная ночь.

Мне и в голову не приходило, что за мной могут послать погоню. Они упивались своей победой, и, кроме того, я не представляла большой ценности. Я снова улеглась спать под открытым небом, не думая ни о людях, ни об охотящихся животных. Вообще ни о чем не думая.

Утром, плеснувшим с неба тонким золотом, я пробудилась и поняла, что я не только свободна, но также в первый раз с тех пор, как вышла из Горы, действую в одиночку. Без внешних причин, без влияния со стороны других действие, задуманное и исполненное по моей собственной воле.

Утренний холодок, тяжесть молока у меня в груди, боль между бедер казались ничтожной ценой в уплату за это.

Глава 5

Небольшая горка прислоненных друг к другу камней.

Столь знакомая, однако, я не могла вспомнить, откуда, когда лежала под деревьями, глядя на эти камни. За ними – журчание ручья, вдоль которого я шла ночью раньше. Да, наверняка в этом и заключался ответ: камни означали близость воды. Мое тело и рот истомились от жажды. Я поднялась, скрипя каждым своим суставом, и пошла между деревьев к камням, и посмотрела вниз на стремительно струящийся здесь золотистый и словно прозрачный ручей. Сняв черную «рубашку», я стояла по колено в потоке, омывающем прохладой мне кожу, и пила из сложенных ладоней до тех пор, пока намокшая вуаль шайрина не облегла мое горло, а влажные полосы не прилипли белыми прядями к коже. Я провала рукой по животу, кожа все еще дряблая после родов, тем не менее быстро натягивающаяся. Вскоре мускулы и плоть будут твердыми и гладкими. Я с моим уникальным даром исцеления ликовала, плескаясь в ручье.

Медленно я стала сознавать чужое присутствие. Подняв наконец взгляд, я встретила пару ледянисто-желтых глаз. Не думала раньше, что желтый оттенок может быть таким холодным. Вокруг глаз серополосый мех звериной морды, над челюстью выступают острия зубов, уши с кисточками прижаты к голове – дикая кошка горных долин и, вероятно, голодная.

Мы уставились друг на друга, эта хорошо снаряженная, хорошо оснащенная тварь и я, обнаженная, в воде, без ножа для защиты и без оставшихся сил оглушить или убить. В другое время я бы сочла эту кошку очень красивой. Она начала грациозно двигаться по берегу ко мне, сосны за ней упирались в небо, отбрасывая теперь тени, полосатые, как ее шкура. В последний миг она отвела взгляд, опустила голову и принялась пить из ручья, футах в двух оттуда, где стояла я. Я чувствовала ее мускусный запах. Ее язык делал быстрые розовые движения, напоминая мне кошку Уасти. Через некоторое время она подняла морду, всю в бисеринках воды, повернулась и прыгнула назад, туда, откуда пришла, исчезнув в лесу за прислоненными камнями.

Удача. Возможно, она все-таки уже наелась и не нуждалась в моем мясе.

Я начала неудержимо дрожать, выкарабкалась из своей ванны и терла тело пригоршнями сухой травы, пока это действие и теплое солнце не высушили меня.

Натягивая «рубашку», я задела рукой кучу камней. Один мелкий камешек выскочил и упал в ручей, где течение унесло его. Я следила, как уносится камешек и сразу увидела на его месте стрелу, и вспомнила ручьи над ущельем, реку в лесу, в которой уплыла стрела Кела, сломанная пополам, потому что она прикоснулась к злому месту. АЛТАРЬ ДЛЯ ЗАКЛАНИЙ – ДРЕВНИЙ, КАК САМО УЩЕЛЬЕ. ГОВОРЯТ, БУДТО ТОТ ИЛИ ИНОЙ ЧЕРНЫЙ БОГ ВСЕ ЕЩЕ ОБИТАЕТ ЗДЕСЬ… А я лежала здесь, ликуя, и дикая кошка не тронула меня.

Свобода была такой недолгой, несмотря на мою радость. Нет никакой свободы. Темное проклятье было со мной повсюду, куда бы я ни пошла.

Я побежала от ручья через утренний лес. Птицы разлетались с моего пути. Когда я не смогла больше бежать, то пошла быстрым шагом, стремительно и не особенно думая. Крутой путь и много деревьев. У меня отсутствовало всякое чувство направления. Я сорвала с куста несколько ягод и заплакала, как избалованный ребенок, когда боли в желудке стали досаждать мне.

Прошел день, и пришла ночь, когда я находилась высоко на скальной дороге, карабкавшейся из леса к темнеющему небу. Спала я в пещерке, свернувшись клубком, так как места там было мало, и мне снилась беломраморная спальня, где я лежала на шелковой постели, а рядом со мной качался в золотой колыбели ребенок. Розовый голубоглазый ребенок с челкой желтых волос.

– Это ребенок Асрена Джавховора, – сказала я, а затем открылись двери, но темный человек в черной маске подошел ко мне, подняв меч, фаллический и угрожающий. Меч свистнул и рассек колыбель. Я увидела, как кудрявились на загривке сильной шеи черные волосы, ибо убийца был Дараком.

Я не знала, куда направляюсь, хотя и догадывалась, что должна была давным-давно покинуть путь, называемый эттуковцами Змеиной дорогой; не осталось никаких следов проселка. Это был опасный край, населенный дикими зверями и дикими племенами вроде эттуковцев. И все же я не видела никаких людей, и они, надо полагать, не видели меня – или же они уволокли бы к себе для развлечения. Животные, которых я мельком видела, относились к робкому десятку: стройный длинноногий олень, извивающиеся гибкие серые змеи, птицы и рыжевато-коричневые белки. Один раз в сумерках четверо волков пробежали в расселине в скалах далеко внизу и побудили меня выбрать для сна более глубокого пещеру. Через панорамы холмов и лесов по ночам доносилось глухое эхо странных лаев и визгов разных тварей. Я чествовала, что мне нет места в этой обжитой местности, посторонней, лишенной способности выжить. Я съела красные ягоды, вызвавшие у меня рвоту, и поняла, что отравилась. Подол моей «рубашки» порвался на колене, а остальная одежда истрепалась и износилась. Я пила из прозрачных ручьев или коричневых зеркал крупных прудов, где в сумерках квакали лягушки. Молоко во мне начало высыхать.

Десять дней я путешествовала без удобств, без определенного направления и без всякой цели. На одиннадцатый день местность начала меняться. Она стала ровной и плоской, камни постепенно ушли в почву. Из темного мира, угловатого от камней и сосен, она стала серо-зеленым пологим миром.

Двенадцатый день. Нет больше острых горько-сладких запахов высот, только в ноздри лезут раздражающие дымы-туманы; туманы настолько разряженные, что их едва удавалось разглядеть. Небо походило на раскаленный металлический щит над множеством прудов, зарослей камыша, болот, ручьев. Птицы кричали по-иному. Жужжали тучи насекомых. По ночам я ложилась там, где земля была суше всего, не думая о безопасности, и беловатый фосфор тумана двигался между полосками воды. Я добралась до болот.

На пятнадцатый день, мой четвертый день в болотах, я ослабла и стала раздраженной. Вода совершенно не годилась для питья – я попробовала ее и поняла. Не считая ягод, многие из которых оказались ядовитыми, я не ела с тех пор, как покинула крарл Эттука. Мои груди, все еще слегка чувствительные и распухшие от неиспользованного молока, навели меня на мысль попробовать кормиться от собственного тела – но они были неудачно расположены для такого мероприятия, а никакого сосуда, кроме моих ладоней, у меня не имелось. После некоторых колебаний я подоила себя, пытаясь быть одновременно коровой, пастушкой и подойником, и подавленно увидела, как молоко стекает тонкой струйкой на землю. Я прокляла свои груди проклятием, которому они, к счастью, не поддались.

У меня кружилась голова от гудения москитов, и я отлеживалась в дневную жару в тени камышей.

На семнадцатый день я вышла к огромному водоему, мелкому, отливающему зеленью, как старый стеклянный кубок. В нем росли деревья, налитые жидкостью, древние дубы из коричневого мрамора, роняющие в заросли камыша длинные мягкие листья. Я стала пересекать этот водоем, грязь засасывала мои подошвы, зелень доходила мне до колен. Серая жара слепила глаза, и я сперва подумала, что силуэт впереди мне померещился. Затем я решила, что это высокое дерево с особенно толстым стволом, потом – что это целая роща. Наконец я сообразила, что это – развалины башни из старого белого камня, а вокруг башни – клин твердой земли. Я стояла совершенно неподвижно и прислушивалась. И услыхала сквозь гудение насекомых и слабое вязкое плюхание воды звуки – звуки знакомые, но нежеланные. Человек.

Словно зверь, я сгорбилась за ближайшим деревом, боясь охотников. И, как у зверя, во мне шевельнулась единственная связная мысль. Человек. Пища. Там, где обосновался он, обосновались и его кухонные котлы и палатки, даже здесь, в болотистом крае.

Идя теперь очень тихо, я прокралась к острову. На берегу я поползла средь камышей и вперед через густой подлесок. Я залегла в сорока футах от развалин башни, почти распластавшись на земле, и осторожно выглянула. И увидала их.

Крарл, это я сразу поняла, и все же…

Они не принадлежали к породе Эттука, это уж наверняка. Волосы они отращивали длинные, не заплетенные в косы, блистающие, словно черный огонь, а кожа у них была очень темной, почти такой же черной, как эти волосы. Видя, как они двигаются вокруг костров, среди палаток из черных шкур, сами в черных одеждах, я могла определить, что они обладают природной грациозностью движений, физической красотой, узкой, твердой, скульптурной внешностью, заставлявшей их казаться нереальными. Белая башня, черное племя, блеск металла, украшений и огня. Да, еще один кочевой народ, путешествующий через болота на восток, как собирался сделать крарл Эттука. И все же они двигались не по Змеиной дороге.

Я пролежала в своем укрытии весь день, следя за ними, дожидаясь темноты. В целом они казались очень молчаливыми. Высокие, тонкие, серьезные дети играли в игры с белыми квадратиками, сидели, скрестив ноги, при входе в палатки. К закату женщины приготовили еду на отдельных кострах и сели ужинать со своими мужчинами. Я сильно проголодалась. Я начала замечать только то, что они делали с пищей. По воде капали красные солнечные пятна. Я прикусила язык и, превозмогая голодное жжение в желудке, погрузилась в дремоту.

Вода, деревья и остров мерцали в темноте бирюзой. Похоже, они не выставили никаких часовых.

Крадучись, я добрела до основания башни. Ни единого звука. Я кралась вперед, пока не добралась до заваленных углей первого костра. Ранее я заметила стадо коз, голов эдак в двадцать, в загоне по другую сторону башни и, продвигаясь к ним, я напряглась, опасаясь, как бы они не начали блеять (обычно они лучше сторожевых псов), но я явно не потревожила их козьего сна. Я поискала у костра остатков пищи и ничего не нашла. В отличие от эттуковцев они, к несчастью, не небрежничали с едой. Значит, делать нечего, придется пробираться дальше в стан.

Я рыскала среди палаток из шкур, широко раскрыв глаза. Между тускло-красными корками угольев я поискала по тщательней и нашла россыпь безвкусных крошек. Лошади – у них ведь наверняка есть с собой лошади? И, наверно, припасы могут быть там – однако у них не оказалось ни лошадей, ни фургонов, ни телег. Я остановилась у палатки, подняла полог так медленно, что и он, и мои пыльцы, казалось, заскрипели, словно ржавая дверь. Внутри – чернота, черные свернувшиеся фигуры и спокойные звуки их сна. И моя рука змеей устремилась вперед, прежде чем я смогла ее остановить. У полога лежали на блюде три сероватых лепешки и кувшинчик с водой. Возможно, они поставили их тут персонально для меня. Я смогла сделать лишь одно – удержаться, чтобы не съесть их тогда же и тут же, в столь небезопасном месте. Я заставила себя уйти прочь, за пределы стана, обратно в мое убежище. Там я напилась вволю и набила рот едой, которая, несмотря на свой цвет, приятно отдавала медом. Впервые мне довелось быть по-настоящему голодной. Утолив голод, я выкопала в мягкой земле ямку и зарыла в ней пустой кувшинчик. Медленно зайдя в воду, я, осторожно ступая, вернулась к убежищу из согнутых деревьев, удаленному от острова. Люлька из низко опущенных ветвей послужила мне постелью. Я заползла в нее и, несмотря на бушевавшую в животе боль, внезапно провалилась в сон.

Моя уверенность, что они не заметят кражу, была опрометчивой: для не слишком богатого кочевого народа всякие жизненные блага полагалось учитывать.

Утром раздались пораженные крики, хотя и недолгие. Они отнеслись к своей потере философски. Искать ее отправился никто.

В тот день они собрались и двинулись дальше, прочь от башни, пешком, неся свое добро. На землю опустился тяжелый туман, и по какой-то причине я под прикрытием его последовала за ними. Наверное, меня толкала потребность в пище, хотя она на данное время исчезла. И все же я не знала, сколько мне надо путешествовать, прежде чем я доберусь до чистой воды и съедобных ягод. Или, наверное, в то время я настолько привыкла жить среди людей, что мне требовалось их присутствие неподалеку от себя. Мне не понравилось время, проведенное мной в одиночестве в горных долинах. Что-то меня притягивало; вероятно, близость людей упорядочивала сумбурность моей жизни.

Мягкая почва приглушала почти все звуки, белые туманы держались, и следовать незамеченной было легко; если же я теряла их из виду, то могла найти их следы. Думаю, мне также доставляло странное удовольствие охотиться за ними подобно зверю. Особенно потому, что они почуяли меня и забеспокоились. Козы, женщины и дети шли теперь в середине колонны, а тридцать с лишним мужчин двигались вокруг них с длинными острыми копьями в руках. Я не могла толком понять их речи, которая опять оказалась новой для меня, но из отдельных слов уразумела, что, по их мнению, за ними и впрямь следовал зверь, один из горных хищников, забредший прочь из-за голода в болото, где не водилось ничего свирепей ящериц длиной с ладонь.

Я сваляла дурака, держась позади них, коль скоро узнала, что они думают, но, возможно, я стала в диком лесу полузверем – наверное, полукошкой, после той встречи у горки камней. После трех дней нашего путешествия туман рассеялся, и я отстала, укрывшись в зеленоватых очень высоких камышах. Они разбили стан задолго до заката на участке твердой земли, в некотором отдалении от того места пряталась я. Этот край был лучше и чище. Вдоль окоема тянулась река. Камыши шелестели хрустящим, а не вялым звуком.

Горело много костров, в которые они совали свои острые деревянные копья, чтобы придать им твердость. Они вели себя деловито, пользовались очень немногими принадлежностями, и некоторое время я не могла уразуметь, чти они готовятся к охоте.

Затем холодный страх. Однако по-прежнему больше звериный, чем какой-либо еще. У меня в мыслях не было пойти в их стан – ни разу не подумала об этом. Теперь я повернулась и стала маневрировать, пробираясь в камышах.

Полагаю, я оставила следы – помятые и поломанные камыши. В конце концов, они же были охотники. Солнце опустилось низко, когда я почуяла позади первые признаки их приближения.

Среди высоких камышей я заблудилась, и мои чувства подвели меня; казалось, я слышала, как они идут ко мне сразу со всех сторон. Я ударилась в панику и забегала кругами. Когда первая темная фигура раздвинула зеленую завесу, я низко пригнулась к земле и гортанно зарычала, потому что не могла вспомнить никаких слов, став воплощением гнева, страха и ярости. Я не сознавала тогда, что дикие края лишили меня последних признаков человеческого начала. Другие фигуры вышли из камышей и стояли не двигаясь, так же, как стоял первый.

Воцарилось долгое молчание, и в этом молчании кошачий страх и ярость овладели мной. Я выпрямилась и посмотрела на ближайшего охотника. Лицо его было совершенно неподвижным, почти вырезанным, и все же он был удивлен; его глаза сразу выдали это. Он что-то сказал мне. Я не поняла. Покачала головой. Он сделал руками жесты, и через некоторое время я сообразила, что он спрашивает: «Ты следовала за нами?»Я кивнула. Он улыбнулся и махнул рукой в ту сторону, откуда они пришли, а затем показал на меня, подняв брови. Невероятно. Он сказал: «Желаешь пойти с нами?» Они были со мной добры и терпимы, и я не могла понять этого. Я отрицательно покачала головой. Нет, я не хотела идти с ними. Опрометчивый поступок, они ведь могли и убить меня. Но они не убили. Он кивнул, повернулся и пошел прочь через камыши, а другие охотники последовали за ним.

Я все еще не верила в случившееся несколько мгновений после того, как они скрылись.

Затем до меня дошло, что именно мне предлагали и кто. Я побежала за ними и догнала их среди камышей, они обернулись и вопросительно посмотрели на меня. Я чувствовала себя, словно глупый ребенок, когда кивнула им. Вожак снова улыбнулся и пошел дальше со своими людьми, оглянувшись только раз, посмотреть, следую ли я за ними.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

КРАЙ МОРЯ

Глава 1

Через день после того, как я пришла к ним, черное племя добралось до реки, которую я видела на окоеме, и переправилось через коричневые воды, либо вплавь, либо с помощью тех, кто умел плавать. На другой стороне стояла стена спутанных камышей, а за ней простиралась сухая выгнутая равнина, усеянная множеством деревьев с гибкими ветвями – разновидность яркой ивы, – полощущих свои известняково-зеленые волосы в тех водоемах, которые здесь еще сохранились.

Они разбили палатки, привязали и подоили уверенными руками коз. Я мало что узнала о них, за исключением того, что народ они спокойный, нелюбопытный и щедрый, что быстро стало очевидным. Когда я последовала за их вождем в крарл, они смотрели, а не пялились на меня. Они предложили мне еду, от которой я отказалась, поскольку больше не испытывала голода. Из их речи я ничего не могла понять, но с помощью жестов и мимики они дали мне знать, что я вольна путешествовать с ними и делить с ними убежище. Взамен они не просили ничего. Они показали одну из черных палаток, где я должна спать в обществе двух молодых незамужних женщин. Я подумала, что тех это может возмутить, но они не проявляли никаких признаков негодования. Одна из них взяла меня с собой, показала уединенный пруд, где я могла вымыться, и дала мне черную одежду взамен моих лохмотьев. Я уже забыла, как управляться с длинным подолом: среди камышей и куманики ткань зацепилась за колючку, и я споткнулась. Девушка схватила меня за руку и помогла освободиться, степенно улыбаясь, когда я поблагодарила ее. Я думала, что разница в цвете нашей кожи может сделать меня объектом ненависти, однако не почувствовала в ее прикосновении никакой неприязни. Она заставила меня понять, что ее зовут Хуанхад.

Сумерки окутали камыши, и тогда она приготовила небольшую трапезу на костре у нашей палатки. Две девушки уселись есть и снова предложили мне пищу. Я покачала головами. Хуанхад показала на мой шайрин. Похоже, она думала, что я не могу есть в нем. Женщины черного крарла ходили без масок, но явно были знакомы с женскими табу других племен; Хуанхад не пыталась снять с меня маску, хотя и помогла мне снять изодранную «рубашку». Я снова покачала головой, и они вернулись к еде.

Спать они отправились рано, но сперва поместили у полога три сероватых лепешки и кувшинчик с водой – совсем как в тот раз, когда я пришла к ним, чтобы украсть пищу. Той ночью это меня озадачило, но позже, когда я стала понимать их язык, то выяснила, что лепешки и вода являлись подношением их богам, выставляемым каждую ночь во всех палатках, чтобы любое скитающееся божество могло поесть и выпить, если оно случайно наткнется в темноте на крарл. Неудивительно, что когда они обнаружили исчезновение ритуальных лепешек, то подняли крик.

Утром, прежде чем мы направились к реке, к палатке подошел их вождь.

Он сумел сообщить мне о предстоящей переправе и о том, что племя направляется на восток, однако не к плодородным землям, как я думала, а к морю. Его звали, как он объяснил, Квенекс, и он вежливо выразил желание узнать, как зовут меня. Так как я плохо понимала их речь, личное имя могло быть существенно важным, наверное, даже могло спасти мне жизнь, если меня окликнут во время опасности. Я указала, что никакого имени у меня нет. Он не проявил особого удивления. Мягко коснувшись моего лба, он произнес единственное слово: «Марда». Так, как я выяснила впоследствии, у них называлась слоновая кость.

Мы провели два дня, путешествуя по ивово-зеленой стране за рекой.

Мимо нас струились небольшие речки, направляясь, как и мы, к морю. В сумерках второго дня, выходя из-за деревьев, я увидела у ручья ниже по склону небольшой табун лошадей. Они были дикими, в этом не могло быть никаких сомнений, равно как и в их красоте; не относились они и к породе лошадей-людоедов из долин Эшкорека. Их длинные морды опускались и подымались, изогнутые шеи поворачивались, а черные овальные самоцветы глаз пристально смотрели на людей. Я думала, что они прыгнут в ручей и убегут от нас по обычаю всех диких лошадей, но они не сделали ни единого движения с целью ускакать. Мы тихо прошли мимо них, и они уступили нам дорогу. Я увидела, как Хуанхад протянула руку, а черная шелковая голова потянулась в свою очередь к ней, задев ее плечо. Их вожак кивнул Квенексу, когда тот шел мимо. Лошади не казались ни испуганными, ни надменными. Наверное, они чувствовали, что, по крайней мере, эти люди не вскочат им на спину, не станут их душить, объезжать и выжигать их сильные легкие в угоду войне или человеческой корысти. Думаю, мне не померещилось, что от меня они отвернули головы, вежливо и с достоинством игнорируя мое существование.

Еще через три дня равнина уступила место известнякам и зарослям колючих деревьев. В воздухе наблюдался странный привкус близости моря, которого я еще не знала. Что искали они на соленых берегах, я тоже не знала. Они были народ молчаливый. Меня они не отвергали, но и не заводили со мной панибратских отношений. Наверное, именно из-за этой мягкости и этого защищенного одиночества, а может быть просто потому, что пришло время, началась моя печаль. Никак иначе я не могу определить это состояние. Я не плакала и не предавалась внутренним терзаниям. Меня сковала тяжесть. Она была не сожалением – сожаления бесплодны, и не отчаянием – отчаяние не обязательно беспричинно. Она не была ужасной или невыносимой, хотя причиняла боль. Это ощущение продолжалось три дня и две ночи. И до тех пор, пока оно не прошло, ничто другое меня не беспокоило. А потом я заплакала.

На шестую ночь я ела с Хуанхад у костра; подошла одна женщина и присела вместе с нами, держа на руках ребенка. Я уставилась на этого ребенка сквозь мерцание костра; он был такого же возраста, каким был бы мой собственный ребенок, которого я бросила в крарле Эттука усваивать их отвратительные обычаи, мысли и дела. Прежде я никогда не испытывала никакого ощущения потери, ибо он был частью Вазкора, его навязанной мне воли. Я была рада избавиться от него. А теперь я впервые посмотрела на все иначе. Он ведь был и частью меня. И более того, он был индивидуальной жизнью, новым созданным существом, в жизни которого я, в силу уникальных законов природы, заслужила право принять участие. А я пренебрегла этим правом, выбросила этот подарок, отождествив его с ненавистным трудом.

Я встала и медленно отошла от костра в заросли колючих деревьев. Я цеплялась за них и горько плакала и ошеломленном расстройстве чувств. Однако все это время холодный голос у меня в мозгу шептал: «ЭТО ПРОЙДЕТ, ДУРА. ЭТО ПРОЙДЕТ. ТАКОЕ В ЭТО ВРЕМЯ НЕ ДЛЯ ТЕБЯ».

Я заснула среди деревьев, ощущая вкус соли у себя на губах от слез и от морского ветра, а когда проснулась, то, думало, поняла, что и слезы-то для меня были роскошью, я не имела права плакать. Я подумала о воине, каким он станет, и о том, как он будет защищать Тафру – свою мать, от глумящегося племени. Я хорошо поступила, оставив ребенка с ней. И было легко отдать то, чего я не желала.

И все же, когда я шла в тот день к неизвестному морю, все призраки и грехи моей жизни являлись воочию и терзали меня. Я мчалась на колеснице в Сиркуниксе, смотрела, как умирает Дарак, размахивала мечом в битвах Вазкора, пятилась от алого омута его могилы. Подо мной пронзительно ржали белые кони, падали, защищая меня, люди с лицами Маггура, Кела, Мазлека и Слора.

На закате подошла Хуанхад и мягко коснулась ладонью моей руки. Я теперь достаточно знала их язык, чтобы понять почти все сказанное ею.

– Что у тебя за беда, Марда? Ты бродишь одна – бормочешь про себя; у тебя жар?

– Да, – сказала я, – это всего лишь жар.

Я ушла в палатку и легла, уставясь на тени до тех пор, пока меня не сморил сон, и я не полетела на огненных крыльях над черными утесами своих сомнений. Внизу огромная полоса воды, наморщенная лунным светом. Я парила над ней и летела на юг, видела побережье, усеянное разрушенными белыми, как кость, городами. Я развернулась к ним и полетела над черными яркими валами моря, туда, где пена рассыпалась серебром по дюнам и бастионам гребенчатых скал, похожих на разбросанные тела драконов, орлов, великанов. Но из белого скелета городов поднялась фигура – Дарак? Вазкор? Он взлетел ко мне, размахивая черными крыльями, и улыбнулся мне, широко разведя руки, – не обнять, а не подпустить меня. Все ближе и ближе – теперь я хорошо разглядела его, косички его черных волос, шрамы на обожженной солнцем коже, племенные украшения, нож на поясе.

– Твой сын, – крикнул он мне через разделяющее нас воздушное пространство. – Воин Эттука! Нравится тебе то, чем ты меня сделала? Я убил сорок мужей, и у меня четыре жены и тринадцать сыновей, а через три дня я погибну от иноплеменного копья меж ребер. Я мог бы быть принцем в Эшкорек-Арноре или в Эзланне. Я мог бы быть королем с подчиненной мне армией, прекрасными женщинами, ублажающими меня, и Силой заставлять всех людей поступать так, как я желаю. Нравится тебе то, что ты сделала? И он выхватил из-за пояса нож и, взмахнув сильными крыльями, развернулся и метнул его. Он полетел ко мне сквозь тьму.

– Он не способен убить меня, – сказала я.

Но затем я увидела нож таким, каким он был на самом деле, или каким он стал. Нож с алтаря под Горой – тот клинок, который мог прекратить мою жизнь, который показал мне Карраказ – Нож Легкой Смерти. Его холодное острие вошло мне в грудь, такое острое, что я не почувствовала его. Я вскрикнула, когда оно по рукоять вонзилось в мое тело.

И нашла вместо смерти лицо Хуанхад и рассвет.

Глава 2

В тот день мы достигли моря.

По выходе из болот погода все время была странной для лета – серой и пасмурной – и все же зачастую очень жаркой. Теперь же в полдень небеса все еще хмурились; на контурах деревьев просматривалось предгрозовое свечение. Дорога уже какое-то время шла под уклон. Пересеченная луговая местность вытянулась в тенистые долины. Затем впереди на фоне этого серого света появились силуэты скального хребта, а за ними – слабо-розовая лиловость, словно меловая черта на небе.

Хуанхад остановилась и закричала: «Море! Море!»

Другие подхватили ее крик, употребляя иные слова, которые я еще не освоила. В первый раз я видела их, проявляющими что-то, похожее на волнение. Дети скакали и смеялись, а козы шумно блеяли. Квенекс поднял руку и призвал нас продолжать путь, и обычный ритм ходьбы возрос до рысьего темпа. Я спешила вместе с ними, но не вполне понимала зачем. Эта грязная цветная линия для меня ничего не значила, а после моего сна возникло, кроме того, и нежелание.

Через несколько минут облачный покров разорвал раскат грома. По открытой земле ударила медная молния, и полил большими тяжелыми каплями дождь. Капли тепло падали на нас, сперва редко, но постепенно чаще и чаще, пока мы не стали продвигаться сквозь кольчугу тепловатой воды, барабанной дробью молотившей по нашим головам. Молния вызывала розовато-белые просветы во внезапно наступившей темноте. Я не видела, куда мы идем, но меня не покидала убежденность, что все мы свалимся с края какого-нибудь утеса, как сведенное с ума стадо свиней.

Но они слишком хорошо знали дорогу. Хуанхад крепко схватила меня за плечи и заставила остановиться, и я обнаружила, что племя рассыпалось цепочкой вдоль вершины утеса примерно в ярде от обрыва. Поэтому я посмотрела вниз и увидела море, простиравшееся далеко-далеко от отвесной гряды скал в двухстах футах под нами. На другой стороне в воду врезались призраки других мысов, бледные в струях дождя. Впереди – кипящий котел, волнующийся, беспредельный, исполосованный всеми цветами меняющегося неба, соединенный у последней видимой черты с тонкой зеленой глазурью пены и фиолетовой дымкой. Истинная красота всегда удивительна своей необычностью. Тут я поняла, что раньше знала море, о чем меня должен был предупредить мой сон. Я медленно повернула голову на юг, надеясь увидеть обломки белых костей того Города, но глазам моим мешала стена из дождя и утесов. Я не нашла на юге ничего, кроме пустой земли, каменных берегов и скульптурных очертаний волн. Однако моя Сила исчезла. Откуда же я могла знать?

Хуанхад мягко коснулась моего плеча.

– Море, – прошептала она. – Здесь тебе будет лучше, Марда.

Через некоторое время Квенекс позвал их, и они один за другим повернулись к нему, словно с неохотой отводя взгляды от моря. Мы потащились сквозь дождь параллельно обрыву. Я спотыкалась о белые выступы известняка. Мы шли по кривой и вверх, и внезапно впереди вырос белый силуэт, приземистый, потрепанный, и мы добрались до обвалившейся башни, открытой дождю и с брешами в сотне мест. Наверное, в былые дни она была сторожевой или маячной. У нее имелось что-то общее с той башней на болоте, где я впервые нашла их крарл.

Дождь начал стихать так же быстро, как и полил. При последней мороси племя образовало кольцо в нескольких фугах от башни вокруг ее основания и стояло совершенно неподвижно, словно ожидая. Воцарилось молчание. Над небом мерцали грязновато-розовые огни. Было что-то тайное, загадочное и даже мистическое в том, как они стояли вокруг башни. Я, дрожа, вышла из их круга и тоже ждала.

Квенекс поднял руку, один лишь узкий черный силуэт на фоне бледных обвалившихся руин. Он отдал честь башне. А затем двинулся к одному из проломов, нагнулся и зашел внутрь.

Далеко в море свирепо кричала чайка. И никакого иного звука.

Квенекс вышел из башни, в руках он нес деревянный бочонок, покрытый белой крошкой от лежавших на нем сверху камней.

С помощью ножа он отковырнул крышку. Крышка отвалилась. Внутри – тусклый отблеск, какой-то предмет – металлический?

Он вынул его на свет, и предмет оказался большой книгой, переплетенной сплошь листовым золотом. Сперва во мне шевельнулась лишь память об Эзланне, За, Белханноре и книгах Асрена Джавховора, украшенных множеством самоцветов, сверкающих при пламени свечей и бесценных. Квенекс вынес книгу и обошел круг, подходя по очереди к каждому из них, и каждый мужчина, женщина, ребенок очень осторожно прикасались к книге, словно она была для них слишком горячей или слишком холодной. Тут я и вспомнила, что мне рассказывала Уасти, целительница караванщиков, о бродячем племени и золотой книге, содержавшей легенды о Сгинувшей Расе. Сердце мое ударилось о ребра. Я потянулась через круг и положила свою ладонь на поверхность золотой книги. Квенекс посмотрел на меня. Он позволил мне прикоснуться к священному предмету, но большего он сделать не разрешит. Уж это-то я видела. Что там сказала Уасти? Никакой женщине не дозволялось заглядывать в нее. Однако я почувствовала надпись, смазанную временем и множеством прикосновений, ощупав ее ладонью, словно ползущей змеей. Я подняла руку и увидала те слова, какие были написаны по зеленой пыли на полу фургона. БЕФЕЗ – ТЕ – АМ. В этом – Истина.

Затем Квенекс отошел от меня, поднося книгу другим, ждавшим не двигаясь и томясь.

Я содрогнулась и, прежде чем смогла остановить себя, рассмеялась.

Они, казалось, не заметили этого. Они, мирные черные из болот, которые носили грех и печаль того, что создало меня, которые поклонялись анналам гордыни и глупости; анналам, которые, наверное, являлись ключом к моей утраченной Силе, к тому, что я должна узнать о себе, и даже к местонахождению зеленого утешения, сродственника моей души, Нефрита.

Огромный красный гонг, быстро опускавшийся на луга в глубине суши, был первым и последним появлением солнца, увиденным нами в тот день. Свои черные палатки они разбили между морем и башней и по тянувшейся за ней кремнистой поросшей кустарником местности. Их бивачные костры протестующе шипели и коптили на мокрой транс. Они занялись своими обычными делами, за которыми я видела их каждый вечер, и все же я пробыла с ними достаточно долго, чтобы ощутить в их действиях нечто иное. Женщины болтали больше обычного, а мужчины – меньше. Дети бегали и кувыркались по лугам, где козы щипали траву и таращились на них яркими и безумными глазами, улавливая носившееся в воздухе предвкушение чего-то необычного. Когда полностью стемнеет, будет какая-то церемония, пир или ритуал. Какое-то ликование, имевшее отношение к морю и древней книге.

Книга. Я была одержима ею. Она лежала сейчас в палатке Квенекса, и вокруг нее стояло кольцо воинов-охранников. Охрана эта диктовалась больше традицией, чем чем-либо иным; в конце концов, кто же в племени нарушит покой Книги? Однако я не могла прорваться сквозь цепь из копий и людей. Я рыскала по лагерю, переходя от костра к костру, пытаясь уловить обрывки их разговоров и понять их. И ничего не узнала.

Овальная луна пронзила тучу, и море под ней вспыхнуло белым от края до края. Под нами разбивались с легким содроганием могучие валы.

Их трапеза закончилась. Женщины смеялись. С козьих пастбищ прибежала стайка детей с охапками бледных цветочков. Они бросили их, и я увидала лежащие на траве бессчетные гирлянды. Их подбирали женщины и надевали на головы себе и своим мужчинам. Что-то заставило меня стать напряженной и испуганной, и я отступила от них вдоль утеса. Я видела слишком много церемоний, непонятных, ненавистных и пустых, чтобы приветствовать эту. Ко мне подошла Хуанхад, а чуть позади нее шел воин, оба в гирляндах. Она протянула цветы и мне тоже.

– Ты – не из наших, – медленно произнесла она так, чтобы я поняла, но ты вполне можешь порадоваться вместе с нами, если желаешь.

Моя рука оставалась, словно примерзшая к боку, но я подумала о Книге. Протянув руку, я взяла цветы, надела их поверх волос и поблагодарила ее. Они повернулись и пошли обратно в стан, и я последовала за ними.

На лугу развели новый костер, немного поодаль от башни, и теперь они образовали вокруг его дымного пламени новое кольцо, взявшись за руки. Высокий мальчик, лет эдак пятнадцати, заиграл на длинной узкой дудке, сделанной из прочного стебля какого-то камыша. Из этой дудки полились странные тонкие звуки, не имевшие ничего общего с мелодией. Кольцо принялось раскачиваться то в одну, то в другую сторону. Хуанхад, ее воин и я проскользнули в круг. Руки расцепились, чтобы принять нас, а потом снова сжались. Я раскачивалась вместе с ними, и костер замельтешил в глазах, вой камышовой дудки спутал мои мысли и чувства. Круг тронулся налево и вокруг костра, сперва рысью, а вскоре и бегом. Я видела за пламенем смазанные лица. Топот ног перекрывал потрескивание влажных прутьев и шум гремящего внизу моря. Внезапно мужской голос закричал за пределами круга. Круг распался, руки расцепились, мужчины, женщины и дети отступили от костра и побежали вперед, вслед за мальчиком с дудкой и Квенексом, который опять нес в руках золотую Книгу.

На небе холодно горела луна, и на фоне все еще голубого неба я увидела тонкие очертания бегущих фигур, растянувшихся вереницей, с развевающимися под серебряными брызгами летних цветов волосами.

Я не знала, ни куда они бежали, ни что все то для них значило. Я слепо следовала за ними, без их экстаза, продираясь сквозь высокие травы и спотыкаясь на острых камнях. Казалось, прошло много времени, и дыхание у меня стало частым, а под грудью покалывало. Я боялась потерять их – я и так уже бежала последней и сильно отстала. Тяжело дыша, я перелезла через белые камни и увидела, что они пропали. Я вгляделась вдоль линии утеса, но никого впереди не было. Я задержала дыхание и прислушалась, надеясь услышать звуки дудки, но и та умолкла. Они могли исчезнуть с таким же успехом.

А затем я догадалась взглянуть вниз с края утеса и увидела, что валы разбивались теперь далеко впереди, оставляя длинный участок открытого берега. Вот на этом берегу и лежало племя, словно люди, отдыхающие после трудного пути, на спине, соединив руки, совершенно неподвижно; сочетание их тел опять же представляло собой круг, выражающий бесконечность, ибо у него нет ни начала, ни конца. На мгновение мне подумалось, что они ринулись туда вниз с утеса и погибли, а затем в центре я увидела высвеченную луной ступицу этого колеса, которой служила Книга.

Я полезла по скалам в поисках пути вниз. Он оказался ненадежным известняковым спуском, прерываемым естественными террасами. Я рискнула воспользоваться им, цепляясь за расщелины и длинную траву; из-под моих ног со стуком сыпались на берег камни. Вся в синяках и царапинах я приземлилась на последнем отрезке пути, где камень уступил место песку. Я обогнула утес, выбирая тропу рядом с его нижней частью, покрытой зелеными пятнами. Они, казалось, не услышали меня, и я снова гадала, не мертвы ли они. Однако приблизившись, я увидела, что они дышат, хотя и лежат с закрытыми глазами, словно в трансе. Я коснулась плеча одной женщины, и та не шелохнулась. Перепрыгнув через ее тело, я очутилась внутри круга. Из-под моих ног разлетелся песок. Я посмотрела на них, но они не очнулись. Во мне снова проснулся зверь, дикое немыслящее существо. Я осквернила какое-то их тайное священнодействие, не посчитавшись ни с чем, кроме собственной потребности.

Я подбежала к Книге и опустилась рядом с ней на колени. От волнения глаза мои пронзили черные стрелы. Я распахнула обложку.

И вскрикнула. Я неистово листала страницы – одну за другой. Я не могла поверить своим глазам, не желала им верить. Ибо страницы Книги были чистыми.

О, да, письмена в ней когда-то были, уж это-то я увидела, но чернила выцвели. Теперь остались лишь слабые следы на желтизне. И по ним я ничего не могла определить.

Я раскачивалась всем телом, все еще стоя на коленях у Книги, уставясь на черное отступающее море.

Я быстро сообразила, что это племя не то, о котором говорила Уасти, горное племя целителей, обучавших ее. Затем я рассудила, что и эта Книга не та, о которой она мне рассказывала, а другая, наверное, копия, или даже иное произведение. И все же она носила то же самое название и почиталась; должно быть, и она была какой-то реликвией Сгинувших – каким-то ключом для меня. Я надеялась. А здесь в результате ничего не оказалось.

Я поднялась на ноги, оставив Книгу раскрытой, ночной бриз слабо ворошил пустые страницы. Я выпрыгнула из круга и пошла на юг вперед по берегу. Если не Книга, то руины рухнувших городов. По крайней мере, они должны здесь быть, ибо где же еще племя обнаружило бы свою реликвию?

Я устала, шла с полузакрытыми глазами, еле волоча ноги. По краю моря я оставляла свои следы, кружевные веера пены холодили мне кожу, рос древний рыбный запах воды. Песок сменился галькой, а потом – более грязным песком. Я бросила гирлянду в море и смотрела, как волны уносят ее, а затем приносят обратно ко мне.

До меня дошло наконец, как горька была ирония Книги, провозгласившей:

«В этом – Истина». Ибо в ее выбеленных страницах и заключалась истина. Что такое истина, кроме как нечто выцветшее, потерявшее свой облик, ставшее нечитаемым и неразличимым, чистый лист, где люди могут написать все, что пожелают.

Под ногами теперь – сплошная галька и осколки белого камня. Ночь подходила к концу и меня настиг жестокий холод приморского рассвета. Большую часть ночи я прошла под нависающими гончарными изделиями великана – утесами, в то время как море дышало, то накатывая в приливе, то отступая в отливе. Один раз мне пришлось забраться на место повыше, за пределами досягаемости воды и спать там, пока снова отступающие волны не разбудили меня, и я продолжила путь. Я шла по узкому участку между длинной полоской воды и высокими неровными каменными стенами.

Из моря поднялись бледно-желтые ноготки солнца, роняющего капли своего цвета на серебряные валы. Кружили и кричали морские птицы.

Я обогнула еще один утес и обнаружила, что он был последним. Передо мной лежал широкий и открытый залив, простирающийся до террас невысоких гор. За заливом вдали – едва различимый в утреннем тумане язык суши, вонзавшийся в море на много миль. Сперва я не усидела белых силуэтов, разбросанных по горам у залива, как и языка суши. Но солнце указало на них холодящим оранжевым пальцем, и я поняла, что нашла с рассветом снившиеся мне города.

Я вошла в холодную воду залива, следуя его изгибу и все же не подходя ближе. Интуиция – все, что осталось у меня от моей Силы, – подсказала мне, что это место очень древнее, древнее, чем Эзланн, Темный Город, древнее даже, чем Ки-Ул, и не только древнее. Оно было необитаемым. Его окружал какой-то атмосферный барьер, отгонявший людей прочь. Далекие предки черного племени некогда все-таки пришли – и нашли Книгу. Наверное, приходили и другие – ненадолго, однако, никогда не задерживаясь достаточно долго, чтобы оставить следы на холодных камнях. И кто б там ни приходил и ни уходил, города забыли их. Я подумала о тех городах Края моря на далеком юге, которые намеревался завоевать Вазкор. Не наступил ли и у них тоже упадок? Не столкнулись ли бы его армии, если б дошли туда, с еще одной такой древней окаменелостью?

Позади раздался резкий звук, заставив меня стремительно обернуться, широко раскрыв глаза, и увидеть, как некий демон-хранитель развалин проснулся и выступил против меня.

В прибое стояли, дожидаясь, трое высоких черных воинов, с развевающимися на ветру длинными волосами, с копьями в правых руках, ножами на узких бедрах. Их предводитель, самый высокий, заговорил:

– У мужчин и женщин нашего крарла возникает иногда потребность отыскать это место. Все, кто испытывает такую потребность, приходят сюда. У тебя возникла такая потребность?

– Да, – сказала я, – а также потребность быть здесь одной.

– Нехорошо быть здесь одной, – мягко указал воин. – Днем в городах водятся странные твари, а еще более странные – ночью.

Холодный ветер сек мне кожу. Я задрожала.

– Я – Фетлин, – представился он.

– Я – Вексл, я – Пейюан, – сказали второй и третий.

Снова повторилось магическое число три – моя стража опять стояла, дожидаясь служения мне, последовав за мной сквозь ночь – и я даже не почувствовала их присутствия. Но теперь я не хотела никаких услуг. Больше ни один человек не умрет за меня, как дурак.

– Вернитесь, – призвала я, – вернитесь к Квенексу и своему народу. Я осквернила ваш обряд на берегу. Я открыла золотую Книгу – я нарушила неприкосновенность очага и попрала гостеприимство вашего крарла. Плюньте на меня и возвращайтесь.

Фетлин посмотрел на меня и сказал:

– У тебя была в том потребность.

– Вы ничего не знаете о моей потребности, – закричала я на него. – Возвращайтесь – убирайтесь – я больше не допущу, чтобы из-за меня гибли жизни!

Я перестала кричать, и ветер заполнил тишину, как заполнял тысячелетнее молчание в этом заливе.

– Если ты войдешь в Город, мы последуем за тобой, – заявил Фетлин. – Именно так должно быть. Твоя потребность есть твоя потребность. Только наши собственные боги понимают, почему.

Было нечто решающее в том, что они признали, как не удалось Маггуру и его людям, и как лишь частично удалось Мазлеку и его друзьям, что они связаны со мной какими-то необъяснимыми и таинственными узами.

– Отлично тогда, – сдалась я. – Ни у кого из нас нет выбора. Я сожалею, ибо вы погибнете.

Я повернулась к ним спиной и направилась в глубь суши к изогнутому ковшу залива, безразличная к тому, что они пошли следом за мной.

Глава 3

Дальше на юг от моря шла насыпная дорога, подымавшаяся над берегом. Наверное, там был когда-то порт и сторожевой маяк, но не осталось ничего. За песчано-травянистым склоном – заросли крепких темно-зеленых деревьев, и, пробираясь меж ними, я обнаружила первые руины дороги, некогда сорока-пятидесяти футов шириной, вымощенные теми огромными плитами, которые я помнила по Лфорн Кл Джавховор; теперь от нее осталось немногое. Растения вздыбили плиты. Лишайники и сорняки сплелись друг с другом, словно гобелен, покров, натянутый на что-то мертвое.

Потом возник открытый зеленый отрезок, где дорога целиком пропадала и снова появлялась двадцатью футами дальше, разделяя рухнувшую стену, охраняемая с обоих сторон цоколями колонн. Те некогда были очень высокими, а теперь они казались похожими на растаявшие огарки свечей. Когда я добралась до них, то протянула руки, чтобы коснуться стершейся резьбы. Ничто не шевельнулось ни во мне, ни вокруг меня. И все же давным-давно эта были ворота феникса.

Когда я миновала их и стояла в городе, мне пришлось быстро оглянуться. Позади фигур воинов я увидела бледное сверкание моря. Я повернулась и продолжила путь.

По зелено-белым заплатам мостовой, между открытыми фундаментами, кроме которых ничего не осталось. К холмам прислонилось несколько потрескавшихся мраморных обелисков, словно не решивших – то ли упасть сейчас, то ли подождать еще несколько веков. Сквозь обломки дворцовых стен дули те странные воющие ветры, которые живут в покинутых местах.

Солнце поднялось выше, и небо стало бледно-голубым. Был полдень, и я прошла через множество ворот, по многим разрушенным дорогам. Они все стали для меня одинаковыми. Мы забрались выше на террасированные горы, внизу – отдаленное бирюзовое море. Здесь между зданий пробилось одно дерево. Я уселась под ним, уставясь в пространство через пустую площадь.

Фетлин, Вексл и Пейюан присели в нескольких футах от меня, разделяя скромную трапезу из козьего сыра и сушеных фиников. Я отказалась от предложенной ими пищи, но отпила глоток-другой из прихваченного Фетлином бурдюка с водой.

Руины заставляли меня чувствовать себя скованно, мне требовалось двигаться дальше, несмотря на усталость, однако, я не знала ни куда идти, ни что я должна искать. Хотя по-прежнему дул сильный ветер, стало теплее. Я закрыла глаза, прислонившись спиной к дереву. Я дремала, соскальзывала в сон, когда вдруг мозг мой словно пронзило зеленое копье. Я резко проснулась и в тот же миг почувствовала Притяжение, такое же сильное, какое ощутила на равнине перед Эзланном. Поднявшись на ноги, я стояла не двигаясь, стараясь ощутить его, как собака вспоминает слабо помнящийся запах.

С площади шла на юг маленькая боковая улочка, огражденная с обоих сторон немногими одиноко стоящими стенами. Я пошла по ней и услышала, как Фетлин и двое других подымаются и идут следом за мной. Через некоторое время Притяжение стало таким сильным, что я пустилась бегом. Одна из моих черных теней бежала рядом со мной, а три других – позади меня. Улица исчезла среди деревьев. А за их темной влажной тенью земля внезапно круто пошла под уклон. Я остановилась, обнаружив, что смотрю на небольшого долину, скрытую от взглядов с берега террасированными горами и утесами.

В холме была высечена лестница, теперь такая же зеленая, как и холм, ведущая вниз. Долина также была зеленой и почти пустой. Белые камни на этой зелени казались овцами, забредшими в какое-то заколдованное место и окаменевшими.

На противоположном конце долины покоилась туча пихт, и из этой тучи возникла рука великана с одним длинным пальцем, направленным вверх, в небо.

За спиной у меня Вексл издал неизвестное приглушенное слово, наверное, имя бога.

Рука была каменной, как и все прочее, но цвет был теплее – более прочный строительный материал, который и сохранился подольше. На среднем суставе этого пальца-башни виднелось кольцо, которое на самом деле было опоясывающим ее огромным балконом. На этом кольце все еще оставались кусочки золота; они отражали солнце и сверкали желто-белым.

Я начала спускаться по заросшей лестнице и сразу же ощутила холод.

Мне думалось, что трое воинов могут не пойти со мной, но они пошли. Неподалеку от дна долины ступеньки заросли кустами, и воины ножами прорубили мне дорогу. Трава в долине казалась бархатной, но ближе к зданию она стала жестче и длиннее, и там же росли пурпурные цветы с колючими стеблями. Я несколько раз оглянулась на местность позади воинов. Долина была совершенно неподвижной.

Я подвернула ногу на одном слишком гладком камне и снова, несколькими футами дальше, на другом. Я посмотрела вниз, потому что они на ощупь вовсе не походили на камни, и увидела лежащий в транс череп, отполированный, коричневый от времени. После этого я внимательно смотрела, куда ставлю ногу, но увидела другие черепа, а также кости.

В ледянистых тенях пихт лежали скелеты трех больших собак или даже волков. Что-то в этих костях напугало меня. Однако холодок, щекочущий мне позвоночник и шею, желание оглядываться через плечо стало настолько частью моей натуры, что мне почти удавалось не обращать на них внимания.

Три тени легли у основания руки, подымаясь далее по сложной каменной кладке и резьбе, изображавшей браслет. Прямо передо мной, словно камень, вставленный в этот браслет, находилась овальная темная дверь, казавшаяся сделанной из оникса. На двери не виднелось никаких меток, никаких указаний, как войти. Поперек порога лежало что-то, пялящееся на нас черными глазницами.

– Хранитель, – тихо произнес Фетлин.

Скелет был полностью облачен в разложившиеся древние латы, плащ, лишившийся всякого цвета, шлем с длинным распавшимся гребнем. На бедре покоился меч, яркий от ржавчины. Это казалось странным, ибо цветы и трава, покрывшие все остальное, не тронули его.

Страх, который я тогда испытала, исходил не от меня, а от этого места и от какой-то давней-преданней атмосферы, связанной с наложенным на него проклятием или Силой.

– Дальше ни шагу, – сказала я Фетлину. – Войти я должна одна, если есть способ войти.

Они не стали со мной спорить, и я заставила себя двинуться вперед к овальной двери. Нагнувшись к мертвому часовому, я прикоснулась пальцами к его бронированной груди.

– Мир тебе, древний, – сказала я. Понятия не имею, почему я это сказала, но слова эти, казалось, сами сошли с моих уст. – Я не намерена причинять никакого вреда, и я имею право ходить здесь. Узнай меня и пропусти.

Ни холод, ни страх нисколько не уменьшились, но я прошла дальше, обойдя его кругом, а не перешагнув через скелет, и, когда я положила ладонь на овальную дверь, раздался щелчок замка, и она открылась передо мной.

Уж не знаю, чего я, собственно, ожидала, полагаю, самого худшего или самого лучшего, что могло выпасть на мою долю. Но ничего столь заурядного, как круглая белая комната. Я вошла в нее, и дверь за мной захлопнулась. Я не ощутила никакого особого страха, так как я почему-то знала, что так и произойдет. С закрытием двери в комнате стала темнее и все же не совершенно темно. Свет шел не из окон, а из колодца наверху, где была расположена ведущая в башню лестница.

На стенах виднелись слабые силуэты, призраки картин. Я ничего не смогла на них разобрать. Мне требовалось мое утраченное зрение – то зрение, которое могло различать высеченные слова на пути Верховного Владыки, настолько стершиеся и смазанные, что никто другой не мог определить, что там вообще что-то написано. Я покинула стены и пошла к лестнице из белого мрамора. На первой ступеньке сидел, усмехаясь, второй воин-скелет.

– И тебе тоже мир, – прошептала я. Глубоко в глазницах, казалось, двигались глаза, а страшный рот смеялся. Я обошла его и направилась вверх по лестнице.

На первом уровне не оказалось ничего, только подобие выцветших стен, да и снег был сильнее. На втором уровне мне холодно задул в лицо ветер. Стены помещения пронзали пять открытых овальных дверных проемов. Я пересекла мраморный пол и вышла через один из них на кольцо-балкон пальца-башни. Балкон окружала очень высокая балюстрада, ее резной верх возвышался над моей головой на целый фут. Только рослые мужчины или женщины могли смотреть поверх этого кольца на зеленую долину. Я же могла видеть только небо, твердое и ледянисто-голубое, да верхушки гор под ним. Я медленно обошла балкон вокруг. Пол был выложен цветными камнями, красными, коричневыми, зелеными и золотыми, так же, как в разрушенном театре в Ки-уле, однако, узор выглядел более сложным, почти математическим. Я обходила балкон круг за кругом, не сводя глаз с цветной мозаики. Круг за кругом. До меня дошло, как во сне, что я могу ходить здесь вечно, пока не умру. Однако мозаика содержала такое разнообразие перспектив, что мне казалось, будто я пересекаю не одно и то же пространство, а прохожу над водой и вершинами деревьев и красными песками какого-то другого мира…

Спасла меня чайка, летящая в сторону суши. Она пронзительно закричала высоко над башней, словно предупреждая меня, наверное, из-за собственного страха перед этой долиной. Я пришла в чувство, убежала в овальную дверь и стояла в бледной комнате, тяжело дыша. Дура! Ведь я же знала наверняка, что в этом месте будет какая то магия и капканы для ловли всякого мозга и воли. Неужто я уже забила коричневые кости в траве?

Лестница все еще вела вверх, на этот раз прочь от дневного света. Я подошла к ней и начала подниматься. Здесь уже черный мрамор и темнота. И узость. Теперь мои сны стремительно вернулись ко мне, те сны, которые я утратила в Эзланне. Белый мрамор, ведущий к черному, а потом…

Я закричала в неудержимом приступе страха. В темноте я столкнулась лицом к лицу, грудь с грудью с третьим часовым. В отличие от двух других он стоял на ногах, уравновешенный каким-то непостижимым образом, в овальной пасти-двери, у которой кончалась лестница. Никакой возможности обойти, кажется, не представлялось.

– Мир тебе, древний, узнай и пропусти меня, – сказала я.

Мы стояли лицом друг к другу, и он высился надо мной, глядя злобным взглядом из провалов в черепе. И тут на меня накатил гнев, лютый и внезапный.

– Пропусти меня, – прошипела я скелету, словно тот был каким-то солдатом, а я – кошкой-богиней Белой пустыни, и, когда скелет остался на месте, отвесила ему оплеуху. Тот опрокинулся и закувыркался вниз по лестнице, гремя доспехами. У подножья твердый мрамор треснул, и череп в шлеме отделился от позвоночника и откатился прочь с глаз долой. Тут к липкому постоянному страху добавился новый страх. Я знала суеверную важность всех часовых – людей, поставленных караулить до смерти и даже после нее пустующие обители исчезнувших народов. И все же теперь дело сделано и с определенной целью. Я прошла через дверной проем в последнюю комнату башни.

В темноте был источник света. Он мерцал и вспыхивал, и по трем расписанным стенам играло множество разных цветов. Я не могла уделить времени этому свету, так как всем моим вниманием завладела роспись – картины были четкими, невыцветшими, но очень-очень древними, и когда я посмотрела на них, то задрожала всем телом.

На одной из стен картина изображала черную гору. Над ней покоилась пурпурная туча, а под ней лежала спящая женщина. Женщина с очень белым телом и такими же белыми волосами; и у нее не было никакого лица. Вместо него в камень вставили кусок нефрита. На второй стене вновь изображалась нефритовая женщина, одетая в зеленую мантию, оставлявшую обнаженными грудь и руки. Она держала в одной руке золотой бич, в а другой – серебряный жезл. Позади нее стояли трое воинов, одетых так же, как те скелеты, в позолоченные латы и зеленую ткань, с развевающимися под шлемами зелеными перьями. Насколько я видела, они не обладали никаким сходством с Маггуром, Гилтом или Келом; Мазлеком, Слором или Днарлом; Фетлином, Векслом или Пейюаном. На третьей стене женщина представала в последний раз, позади нее – символ заходящего кровавого солнца, а в обеих руках у нее нож, который я так хорошо помнила, – Нож Легкой Смерти, с острием, направленным ей в грудь.

На это я не стану смотреть. Я повернулась к четвертой стене, которую закрывал длинный занавес. Протянув к нему руку, я сорвала его, и за ним стояло широкое золотое ложе, а на нем – белокожая женщина в зеленой мантии с волосами, заплетенными золотом и нефритовыми украшениями, с газовой вуалью на лице. Я не знала, являлась ли она статуей или забальзамированным существом, но я теперь достаточно хорошо знала, в какое место я вошла. Это была гробница. И гробница эта была моей.

Первым побуждением у меня было – упасть на колени, застонать от страха, но любопытство погнало меня дальше. Я нагнулась над созданием, которое столь легко могло быть мной, и стянула газовое покрывало.

Нет, тело это было все же не мое. Я долго глядела на нес во все глаза. Резьба из чего-то прекрасного, однако из этих бледных уст никогда не исходило никаких слов, за этим широким лбом никогда не пробуждалось никакой мысли. Ее закрытые веки походили на дна зеленых листка, упавших на спящее лицо.

– Ты забываешь, – сказала я комнате, – ты забываешь, что я такое. Ты забываешь, что я сделала ради познания самой себя.

И повернулась.

Тут я поняла, откуда исходил свет, благодаря которому я увидела все это. На каменной глыбе – гладкая каменная чаша, а в ней металось и горело яркое пламя. Голос начался с шепота.

– Со – Со – Со…

– Молчи, – сказала я. – Молчи.

Я начала бочком-бочком продвигаться вдоль стен к лестничной шахте.

– Со… Аааа! Со – Карраказ энорр, – прошипел «неголос»у меня в мозгу. Я никогда не слышала в нем такой силы, такого наэлектризованного торжества. – Я Карраказ Бездушный. Я – Я – Я…

– Нет! – закричала я. – Ты ничто.

– Я – это я, я помню. Я помню нашу сделку в месте, называемом людьми Ки-улом, – и то, что мы выполнили ее. Но это все теперь прах. Я помню караванщиков на дороге к Темному Городу и Главного Жреца, и битву под Белханнором. Ты хорошо накормила меня. А теперь ложись и умри. Ты сделала многое.

Казалось, я никак не могла добраться до лестницы. Мои ноги и руки сделались свинцовыми, притягивая меня к полу. Я поползла на животе, волоча себя вперед, прижимая ладони к скользкому полу.

– Умри, – шептал голос. – Сон – смерть. Безмолвие. Покой. Умри. В мире только боль, беды и несчастья. Усни.

Мои руки ухватились за овальный вход-пасть. Мрамор обжигал их, оставляя волдыри. Отверстие, казалось, затянуло паутиной. Я медленно вытолкнула голову наружу сквозь паутину, и это причинило резкую боль. Я больше не чувствовала своего тела, только лицо и руки.

– Фетлин! – позвала я и знала, что он никогда не услышит меня.

– Не зови, – прошептал голос. – У тебя нет никаких других потребностей. Только сон.

– Фетлин! – закричала я, и мой голос сделался сильнее, но разбился о мраморные стены. Боль расколола мне позвоночник. – Фетлин! – завопила я. Вопль вышел громким и ужасным. Казалось, он сотряс башню до основания.

Далеко внизу я услышала грохот распахнутой ониксовой двери, хотя и не могла понять, как они открыли ее.

– Лучше умри, – тихо и проникновенно промурлыкал голос.

По мраморной лестнице затопали бегущие ноги. Я попыталась протащить себя по лестнице к ним и не смогла. Комнату позади меня рассекла цветная молния. Бегущие вьюги все ближе и ближе – ко мне двигалась вверх по лестнице темная тень.

– Смерть грядет, – сказал голос.

Мне подумалось, что я поняла тогда, какой трюк он проделал со мной, он-она, существо в камне. Я слепо и дико ударила по убийце на лестнице, но он схватил меня за руки, и миг спустя я поняла, что это все-таки Фетлин. Он выволок меня из дверного проема и побежал со мной вниз по лестнице, держа меня на весу, обхватив рукой за талию, в то время как мои оцепеневшие ноги пытались двигаться, как при беге, но без успеха. Я почувствовала и откликнулась на его стремление поторопиться, но не поняла, почему. В последнем зале ждал Вексл, а Пейюан держал открытой дверь.

Мы бежали из этого места. Меня теперь держали за руки Вексл и Пейюан.

Мои ступни касались травы, и к ним понемногу возвращалась жизнь. Они бежали. Земля подо мной вращалась, небо почернело от грозы. Из тени пихт, в открытую долину. Я обрела наконец свои ступни и ноги.

Внезапно мир накренился вбок. Нас швырнуло в жесткие травы, среди колючек и черепов. Мы кое-как поднялись на ноги и с трудом снова потащились дальше, пока нас не захватил следующий толчок. Трава долины заколыхалась без ветра. Мы добрались до нижних ступенек лестницы на горе. Кусты цеплялись и хватали нас за одежду, волосы, кожу. Земля гневно громыхала, как барабан.

Я ползла, цепляясь и неистово рвалась вверх по лестнице, лицом к зелени, ничего не видя перед собой. Когда раздался гром, я подумала, что нам конец, но землетрясение прекратилось. Небо озарила молния. Фетлин положил руку мне на плечо, и, повернувшись, я увидела, что долина опять стала неподвижной, таинственной, спокойной в своей смертельной зачарованности.

– Я привела вас в злое место, – сказала я. – Сожалею.

Мы достигли вершины холма, и Фетлин посмотрел вверх на грозовые тучи.

– Ты нашла то, что искала? – спросил меня Вексл.

– Нет, – ответила я, – не то, что искала. Здесь для меня в конце концов ответа нет.

Я стояла неподвижная, опустошенная. Я не могла ни о чем думать, не видела никакого решения и никакой надежды. Что же мне теперь оставалось? Моя жизнь и впрямь была бессмысленным путешествием. Я уставилась обратно на долину. Наверное, я поступила неправильно, позвав на помощь. Было бы легко улечься рядом с моим вторым «я»и отдаться тьме.

– Мы должны найти убежище, – решил Фетлин. – Близок закат, а гроза может заслонить его. Мы не сможем добраться до моря до наступления ночи.

Я взглянула на их лица. Страха они не испытывали, однако, их черты стали неподвижными и строгими от беспокойства. Они не доверяли разрушенным городам по ночам.

Никакой грозы и дождя не последовало, однако когда мы пошли за Фетлином через валуны и рухнувшие стены, воцарилась сумеречная прохлада. Гром удалился в море. Наступила полночь.

Глава 4

Сгустилась темнота. В найденном нам Фетлином укрытии – крошечной ушедшей в землю комнатушке со все еще целым потолком и низкой узкой дверью-пастью – мы сгорбились вокруг нашего маленького костра. Вексл и Пейюан прислонили к двери кучу камней из развалин, и теперь оставалось только небольшое отверстие. В комнатушке стало очень дымно, и даже при этом оранжевое тепло костра просачивалось наружу. Я не знала, от чего мы прятались, да и они, думаю, тоже. Древние легенды и еще более древний инстинкт объединились, сделав их настороженными.

Они поели овсяных лепешек и сыру, и Фетлин установил караул – сперва он сам, вторым Вексл и последний Пейюан – на все часы ночи. Меня не включили в число караульных то ли из вежливости, то ли потому, что он счел меня неспособной, не могу сказать наверняка. Я не стала спорить по этому поводу. Свернулась в углу, где рос упрямый куст, и заснула усталым сном, даже не волнуясь о том, какие явятся сны или воспоминания.

Сон сперва казался спокойным. Один раз я проснулась и увидела, что Фетлин сменил у отверстия двери Вексла. При моем втором пробуждении обстановка стала совсем иной. Вексл больше не стоял на посту, а за костром больше не лежало вытянувшихся спящих фигур Фетлина и Пейюана. Сам костер догорел, однако я видела сильное свечение в черноте за дверью.

Я встала и подошла к двери, и обнаружила, что могу выйти из нее, не пригибаясь. За пределами убежища вытянулись улицы с высокими зданиями, вели вверх и вниз лестницы, стояли прямые, как древки копий, обелиски. Тут я поняла, что вижу сон, ибо это был город, каким он стоял когда-то, а не таким, каким он стал вместе со своими собратьями на террасированных холмах. Однако во дворцах не горело никаких огней, на столбах не качались фонари, не двигались цветные светильники в руках людей. Только то огромное резкое пылание, что горело на востоке, в стороне моря – отвратительный красный маяк какой-то катастрофы. Я вышла на городские улицы под сень древних стен. Я взбиралась все выше и выше в горы до тех пор, пока не смогла наконец посмотреть вниз и увидеть, что этот огромный факел горел на мысе, что вдавался далеко в море. Вокруг него происходило какое-то движение, гнетущее механическое движение. Иногда языки пламени взмывали очень высоко, и пурпурные тучи дыма столбом поднимались в небо. Море кроваво сверкало.

Мною овладела пугающая уверенность, что я застряну из-за моего сна в капкане древнего мира с его миазмами зла. Я сделала высшее усилие, похожее на отталкивание пловца от илистого дна реки, и голова моя вырвалась на поверхность сна, и я пробудилась.

Мне сразу же стиснула запястье рука Вексла.

– Ни звука, – прошептал он. – Рядом какая-та опасность.

Я кивнула, и он отпустил меня. Я села. Маленький костер пригасила куча набросанной земли. Фетлин и Пейюан стояли на коленях у дверного отверстия, вглядываясь во мрак то в ту, то в другую сторону.

Затем раздался шум снаружи. Кожа у меня заледенела, а волосы стали дыбом. Никогда я не слышала подобного. Я не знала, что это такое, но меня затошнило от страха и ненависти. Некий скользящий шорох, похожий на трение сухой старой дряблой кожи о травянистую мостовую улицы. Первое, что пришло мне на ум: к нашему укрытию ползет какая-то огромная змея. Я никогда не видела в диком лесу этих больших змей, но слышала, как разбойники, а позже караванщики рассказывали о них всякие истории, и вспомнила ту тварь, с которой танцевала женщина в Анкуруме, шириной с ее талию и длиной в двадцать футов с лишним. Несмотря на их пугающие размеры, они не ели людей, а предпочитали лакомый кусочек поменьше и посочнее, такой, как невезучие ежи. Но затем звук раздался вновь, и в нем улавливалось что-то, вызвавшее у меня уверенность, что это существо – не змея; оно было слишком большим, и в нем не было ничего от грации змеи. И оно приближалось.

Я подползла к дверному отверстию и выглянула наружу.

Между обвалившимися стенами что-то находилось. Оно стояло на улице, изгибая тело, поворачивая голову, дергая длинным хвостом взад-вперед, со звуком скребущей по камню сухой старой кожи.

Я слышала о драконах. Теперь я увидела одного такого. Хотя это не настоящий дракон, сообразила я, когда снова начала рассуждать.

После переправы через Алутмис я видела, как три девушки танцевали в зале вождя, и их партнером был крупный ящер величиной с волка, мутант своего рода. Я нашла это ужасное зрелище достаточно любопытным. Теперь я увидела, что природа не покончила со своими экспериментами в области размеров. Я убеждала себя, что тварь на улице – всего лишь ящерица, однако, далось мне это с трудом. Эта тварь была размером не с волка. Она высилась далеко над стенами, ее широкая плоская голова не уступала в длине мужскому телу, а сужающийся мечущийся хвост не уступал по толщине четырем связанным вместе людям. Слабый звездный свет выхватывал сухой, шуршащий, черный каскад ее чешуи; все ее тело прикрывала броня. В длинной пасти торчали хорошо развитые зубы и длинный, черный, похожий на кнут язык. Огромные глаза вращались на невероятной оси каждый в иную сторону. Тварь вздыбилась на ногах-тумбах и двинулась к нам.

Бесшумно, напряженно мы отступили от отверстия. Но, думаю, у нас еще теплилась надежда, что она не знает, что мы тут. Сквозь щель отверстия мы следили, как отвратительная голова опустилась, скользнула к отверстию и резко остановилась. Теперь она издала еще один звук, шипящий плюющий звук гнева, и комната наполнилась смрадом ее дыхания, вонью смерти, нечистот и всего разложившегося. Мы распластались у стен и правильно сделали. Сквозь дверное отверстие проскочил и метнулся к нам длинный язык, сам по себе величиной со змея, слепо ищущий рыщущий по крошечному пространству. Именно так ящерица поменьше ловила бы мух.

Никто из нас и не думал ударить по языку, когда мы стояли, застывшие, у стен. Еще миг, и он убрался. И почти сразу же снаружи началось неистовое шкрябание, когда она принялась прорывать себе путь к нам.

– Мы погибнем, фетлин, – сказала я, – если останемся здесь, – я не пыталась понизить голос; в этом больше не было смысла.

– Крыша скоро обвалится, – ответил он. И словно подтверждая его слова, снаружи посыпались и загремели камни.

– Или же он достаточно расширит дверной проем, чтобы видеть, куда метнуть свой язык, – пробормотал Вексл.

Плита у нас над головами сдвинулась и разбилась на улице. Я почувствовала дурноту, но мне пришла в голову одна мысль.

– Луны на небе нет, – сказала я, – а днем эта тварь отсыпалась. Наверное, она боится света. Когда она пришла, вы погасили костер.

– Верно, – Фетлин достал с пояса кремень. Нагнувшись, он высек из камня пламя и стряхнул его в засыпанный костер. Затрещал, оживая, прут.

– Наша единственная надежда, – сказал Фетлин. – Если свет заставит его отступить от нас, то мы должны бежать к берегу; у нас недостаточно топлива, чтобы протянуть всю ночь. Он, несомненно, погонится, но, думаю, такая тварь и соленую воду тоже не любит.

Мы спихнули с костра землю и подбросили еще веток, отломанных у куста в углу. Пейюан отломил четыре самых крупных ветви и дал каждому из нас по одной сунуть в костер и использовать как факелы. Тварь снаружи гнусаво закашляла, когда дым стал раздражать ее голодную, безжалостную глотку. Внезапно взметнулось красное пламя, осветив дверное отверстие, и ящер зашипел. Мы услышали, как он неуклюже отбежал назад, издавая хруст, когда его огромные лапы крошили мелкие камешки. Вексл и Пейюан вытолкнули камни из двери-пасти; Фетлин швырнул вслед за ними горящие ветви. С чадящими ветвями в руках мы выскочили из укрытия. Я мельком увидела его, попятившегося назад и все же всего в нескольких футах от нас, с его полуослепшими глазами и извергающейся из пасти ядовито-желтой слюной. Затем мы повернулись и молча побежали со всех ног по улицам из белых костей, направляясь к морю.

Он погнался за нами. Мы знали, что он должен погнаться. Мы увидели внизу море и слышали, как он, шурша, неудержимо настигает нас. Мы нашли дорогу и деревья, и к этому времени наши ветви оплыли у нас в руках, погашенные влажным ветром с залива. Не было ни времени остановиться и развести новый костер среди деревьев, ни каких-либо валяющихся поблизости веток. Но вот у меня в легких огня, кажется, вполне хватало.

Мы, спотыкаясь, выбежали на берег. Он был очень широким и серым под затянутым тучами небом. Море плескалось далеко впереди, чернильно-черное, шепчущее.

Пейюан взял меня за руку и увлек мое слабеющее тело вперед.

– Еще немного, – тяжело дыша, побуждал он.

– Пейюан, по-моему, я не умею плавать…

А затем на песке позади нас раздался звук, неожиданно близкий.

У нас хватило ума оторваться друг от друга и броситься в разные стороны, но одна лапа задела шею Пейюана, и тот упал, покатился, а затем лег не двигаясь. Я подумала о третьем воине, которого оттолкнула в сторону в башне, и о том, как его череп оторвался от позвоночника. Я не могла понять, как это ящер так быстро настиг нас, но, полагаю, я отстала, а берег был для него удобным местом бега, без всяких препятствий на пути. Теперь он плевался и кренился вбок за телом Пейюана. Я обнаружила у своей ноги камень, подняла его и швырнула им в ящера. Его броня отразила камень, но он обернулся, и его взгляд упал на меня. Я не поняла, почему я так поступила. Ведь Пейюан погиб – я не могла ему ничем помочь. Почему же я не оставила его и не побежала к спасительной воде?

Слева от меня раздался крик; по берегу бежал Фетлин. Чудовище, опять отвлеченное, снова развернулось. Справа от меня запрыгал с высоким ухающим воем Вексл. Он швырял в ящера песком и бегал вокруг него, размахивая руками.

Это стало гротескной игрой. С энергией, выжатой из последних сил, мы бегали, прыгая и вопя, вокруг ящера, все время смещаясь ближе к морю, вне опасности, пока он не мог решить, кого из нас сразить первым. Но в голове у меня все плыло, а ноги едва держали меня. Я не думала, что доберусь до моря.

Мы громко шумели, и чудовище злобно шипело на нас; поэтому я не помню, когда же я впервые услышала тот, другой звук. Высокий, постоянный, пульсирующий вой, запредельный для моего слуха. Сперва я подумала, что это всего лишь прелюдия к обмороку, который покончит со мной. А затем на нас всех упала Тень.

Она легла на песок, охватывая нас, – огромный овал черноты, и нас обуял автоматический страх перед неведомым, что валится с небесных далей, куда не могут отправиться люди. Только ящер оставался равнодушен к этой тени, она его мало трогала. Он двинулся за нами, брызгая слюной из шипящей пасти. В этот миг сверху ударила белая линия тонкого огня и накрыла его, ослепив нас. А когда мы снова смогли видеть, там, где был ящер, лежала куча дымящегося, вонючего шлака, а песок сделался черной пылью.

Я слышала, как рассказывают разные истории в стане, в крарле и деревне о богах и метаемой богами молнии, что сжигает и уничтожает. Я упала на колени, но голова у меня сама по себе откинулась назад, и я посмотрела прямо на летящий, звенящий, серебряный предмет, который парил еще миг высоко над берегом, а затем устремился в сторону, на юг и исчез за противоположной линией утесов, отмечавшей залив, оставляя за собой нить золотого огня во тьме.

Глава 5

После всего случившегося мужчины обнаружили, что не могут говорить друг с другом об этом. Происшедшее было слишком чуждым и непостижимым, ему не было названия в мире реальных вещей. Мы прикоснулись к легенде, и потому ничего не говорили.

Мы встали и пошли назад, туда, где лежало тело Пейюана. Вексл склонился над ним и осторожно перевернул его на спину. Глаза Пейюана открылись.

– Вы убили зверя? – спросил он.

– Он мертв, – ответил Фетлин.

Пейюан улыбнулся, и Вексл помог ему подняться. Пейюан стряхнул с себя песок.

– Теперь тебе придется искупаться, Марда.

Мне едва верилось, что он жив. Я видела, как умер Гилт, как умер Днарл. Мне едва верилось. Я подошла к нему и коснулась его плеча, и он улыбнулся еще шире.

– Да, я жив, – он рассмеялся и обнял меня. – Чудо, божий дар.

Мы вместе вернулись обратно по берегу, нашли средь деревьев ветви, теперь, когда надобность уже перестала быть неотложной, и разожгли костер. Ночь казалась более теплой, и отсутствовало всякое ощущение опасности, однако Фетлин все равно выставил караул.

Разбудил меня предрассветный холод. Над морем поднимался серый свет, и на фоне его Пейюан ходил взад и вперед перед деревьями стараясь остаться бодрствующим. Я поднялась и тихо пробралась к костру.

– Пейюан, – окликнула я. – Я посторожу за тебя.

– Нет, нет, я подожду, пока не взойдет солнце, – он конвульсивно зевнул.

– Ты принял на себя удар ящера, который обрушился бы на меня, – напомнила я ему. – Я могу, по меньшей мере, принять на себя последний час твоего караула.

После небольшого спора он подошел к костру, улегся и мгновенно заснул.

Так я и увидела, как солнце вновь взошло над длинным морем.

И подумала о многом. Подумала о том, как редко я, с тех пор, как вышла из Горы, возвращалась в свое прошлое. События разделяли каждый отрезок моей жизни, и теперь руины, ящер и огромная Тень отделили еще один отрезок. Я не могла теперь вернуться к народу Квенекса. Я снова должна была идти вперед в неизвестные места. Повернувшись, я посмотрела на трех спящих воинов и подумала о том, как остался в живых Пейюан. А затем гадала, не остался ли он в живых потому, что я сперва отвергла их, тогда как раньше всегда охотно принимала являвшихся ко мне трех стражей как свою защиту и свое право. Я поняла, что должна сделать.

Солнце полностью взошло в небе, и они скоро проснутся. Теперь, когда настал день, тут на берегу не будет никаких опасностей. Поэтому я повернулась кругом и побежала прямо к морю и спрятала свои следы в его холодной наступающей пене. А затем – на юг. Позади меня – мыс, язык суши, где я видела во сне болезненную красноту огня; а впереди – далекие утесы в конце залива.

К полудню я миновала те далекие утесы, и никаких городов больше не было.

День стал жарким, а небо – твердым и голубым. После полудня я покинула теплый песок, найдя путь вверх от берега. На мысу скопились раскидистые деревья, а вокруг их стволов сплелись папоротники высотой по пояс. Место это было необитаемое, одичавшее, полное странных ярких цветов и птичьих криков. Я брела по нему, держа море по левую руку от меня в качестве ориентира.

Закат окрасил все в алое, пурпурное и зеленое; лес поредел. Я увидела впереди между деревьями открытое пространство, широкую, сравнительно голую долину посреди леса, и обнаружила, что лесные звуки и крики птиц прекратились. Вокруг меня повсюду царило тревожное безмолвие, однако я совершенно ничего не чувствовала. Я осторожно пошла дальше, и тишина, казалось, становилась все глубоко и глубже. Несколько обеспокоенная, я снова остановилась и прислушалась, и на этот раз уловила новый звук, скорее, почувствовала, чем услышала, – высокое тонкое рокотание в воздухе, вызвавшее у меня желание затрясти головой, чтобы прочистить ее.

Шаг за шагом теперь, соединяя свое тело с каждым деревом и тенью, я подкралась к краю долины и, выглянув наружу, увидела то, что ожидала там увидеть.

Асутоо рассказывал мне давным-давно о серебряных небесных колесницах богов, которые иногда ездили по земле, а в Анкуруме и позже в городах Эшкорека я подымала голову к небу и видела звезды, которые двигались, горя, по черному фону. Но теперь я вспомнила падающую звезду, замеченную мной, когда я ехала к стану Дарака в горах, – звезду со следом в виде золотого огня, которая, казалось, опустилась на равнине за горами. То, что пронеслось над нами на берегу, тоже оставляло след в виде пламени. Наверное, в своем подсознании я связала эти два недоступных рассудку факта; наверное, я намеренно последовала за ней, завороженная глупым любопытством всех дышащих тварей, за этой падающей самой яркой, самой близкой звездой.

Ее серебряный овал покоился в долине и, казалось, пульсировал и трепетал от невозможного света, а трава вокруг нее почернела.

Последние лучи солнца уронили на стволы красные хлопья, когда я вышла из-за деревьев.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

В ПОЛОЙ ЗВЕЗДЕ

Глава 1

Долина и лес наполнились индиговыми цветами вечера, но свет огромной звезды остался, холодный и очень яркий. Я поползла к группе диких деревьев, скопившихся примерно в ста футах от этого места, и села в их тени, уставясь на нее, почти загипнотизированная. Я не могла подобраться еще ближе, поскольку там не было никакого укрытия, и не могла убраться назад, потому что… Всякое рассуждение, казалось, потеряло смысл. Как и на берегу, это было настолько чуждым для меня, настолько нереальным, что, когда я сидела там, то все прочее тоже казалось не вызывающим доверия. Сперва я думала, что, наверное, эта звезда живая, но через некоторое время серебристый кусок отодвинулся, и в темноту вышли четыре фигуры. Звезда была полой, а эти фигуры – ездившие в ней боги. Подобно звезде, они отливали серебром и двигались, мерцая, вокруг своей колесницы по сгоревшей траве.

Мои глаза прощупывали, пытаясь пронзить темноту, что появилось за отверстием в звезде. Я ощутила невероятный порыв двинуться вперед, войти в эту тьму. Я вцепилась в траву долины, опасаясь, что брошусь в сверкающую бездну прежде, чем смогу остановиться. И тут начался ужас.

Внезапно из-за края серебряной колесницы вновь появилась фигура. Подойдя к отверстию, она остановилась в нерешительности, а потом повернулась к группе деревьев и побежала ко мне. Три других последовали за ней. Сперва я не могла поверить своим глазам. Но они подбегали все ближе и ближе, и я больше не была зрительницей. Я вскочила на онемевшие от страха ноги и устремилась прочь от них, пошатываясь и спотыкаясь в высокой траве. Теперь уже бесполезно прятаться; они знали о моем существовании и о том, что я нарушила их священное уединение. Я бежала от одного ряда деревьев к другому, отчаянно убираясь тем же путем, каким пришла, в убежище леса. Но я знала, что они догонят меня. Пробиваясь между папоротников и узких стволов, я встретила на своем пути серебристую пылающую фигуру и, круто подавшись назад, обнаружила еще одну. Они окружили меня, взяли в кольцо, и к ним быстро присоединились два последних охотника. Я очутилась в капкане света и страха. Я лихорадочно подняла взгляд на потерянный лес над долиной. У меня не было ни ножа, ни даже палки, хотя какой от них был бы прок? Использовать против той смерти, которую они устроили громадному ящеру на берегу, нож или копье было даже более нелепым, чем стоять с пустыми руками. Исходивший от них свет слепил глаза. Опьянев от ужаса, я пожелала, чтобы они уничтожили меня тут же и тотчас же, ибо напряжение ожидания было невыносимым.

Затем одна из фигур заговорила. Я не поняла сказанного. Это был новый язык, совершенно отличный от всего, что я когда-либо слышала. Потом слова прекратились. Сверкающая фигура нагнулась вперед. Вот теперь смерть, подумала я, но она отступила, а на траве у моих ног что-то лежало. Я не прикоснулась к этому предмету, но фигура показала на себя, и я увидела на ее запястье такой же. В состоянии ошеломленности и страха не имело смысла отказываться. Я подняла серебряную ленту, в которой мигал зеленый самоцвет, и защелкнула ее у себя на запястье.

– Теперь мы способны понимать друг друга, – произнес мужской голос.

Сперва я подумала, что утраченная Сила вернулась ко мне, но затем сообразила, что это явление связано с браслетом.

– Не бойся, – успокоил тот же голос. – Мы не собираемся причинять тебе вреда.

Голос настолько походил на человеческий, что и в самом деле успокоил меня.

– Если вы не собираетесь причинять мне вреда, – отозвалась, я, тяжело дыша, – то зачем же вы охотились за мной по всей долине?

– Это та женщина с пляжа, – вмешался еще один мужской голос. – Белые волосы и странная маска-лицо.

– Да, действительно, – согласился первый голос. – Меня зовут, – добавил он, – Йомис Лангорт. Мы хотели бы, чтобы ты пошла с нами к нашему кораблю.

– Вашему кораблю? – переспросила я. – Но у него же нет паруса.

Йомис Лангорт рассмеялся.

– Да, совершенно верно. Но, впрочем, он в нем и не нуждается.

– Никуда я с вами не пойду, – отказалась я.

– Почему бы и нет? Наверняка ведь ты не боишься. С той тварью на пляже ты вела себя храбро. И тебе ведь любопытно, не правда ли, узнать про наш беспарусный корабль?

Я повернула голову и посмотрела на корабль между деревьев. Наверное, они уничтожат меня, если я не пойду, и не тронут, если я отправлюсь с ними. И во мне росло убеждение, что они никакие не боги, а всего лишь люди.

– Я пойду с вами, Йомис Лангорт, – сказала я.

– Хорошо.

Мы повернулись.

– Тебе не следует прикасаться к нам, – предостерег он, – эта наша одежда – защитная. Смотри… – он сорвал пригоршню травы и провел ею по своей руке. Трава скрутилась и завяла, а я опять подумала о богах Асутоо. – Предупреждение поняла, – сказала я.

Так мы и пошли к полой звезде.

Раньше я не сознавала, какая она громадная. Темное отверстие, в которое я всматривалась, находилось в нескольких футах от земли, однако, когда мы приблизились к нему, раздалось мурлыкание жизни, и дверь-дорожка выдвинулась достаточно далеко, чтобы мы могли войти. Когда дверь отверстия опять скользнула вверх и закрылась, зажглись мягкие огни. Полукруглое помещение с открытыми дверями, выходящими в расположенный за ними коридор. Помещение это выглядело совершенно обыкновенным, но стены, пол и сводчатый потолок переливались, – светясь и пылая. Здесь четверо моих стражей – спутников, конвоиров? – сняли со своих тел серебро, оно упало у стен. Стены загудели и открылись, и воздушный поток, словно втянутое дыхание, утащил одежду внутрь, и стены снова закрылись. Я нисколько не удивилась; я ожидала странного, но эти вещи были, по крайней мере, не менее логичными, чем странными.

Приведшие меня люди – они должны быть людьми – потягивались и улыбались, словно радовались освобождению от серебряного материала. Под ним они носили штаны, сапоги и облегающие, лишенные украшений рубашки из белой ткани с металлическим блеском. На бедрах низко висел широкий пояс, у одного красный, у двух других коричневый; пояс Йомиса Лангорта был черно-фиолетовым. В остальном они, кажется, мало отличались друг от друга. Все высокие и поджаро-мускулистые, с загорелой кожей, голубыми глазами и светлыми волосами, подстриженными на загривке. Их возраст странно не поддавался определению, лица молодые, тела сильные, но в глазах их – выражение умудренности много чего повидавших в жизни людей.

– Идем со мной, – предложил Йомис Лангорт. Он прошел через открытые двери в расположенный за ними коридор. Я последовала за ним, а трое других зашагали в ногу за мной. Коридор сиял холодным светом. Вдоль него по стенам появлялись нарисованные на одинаковых расстояниях черно-серебристые символы. Время от времени в глубине корабля чувствовалась гудящая вибрация. Коридор все тянулся и тянулся, без боковых ответвлений.

Внезапно Йомис Лангорт свернул в сторону, став лицом к одному из нарисованных символов. Скрытые двери, на которые, похоже, указывал символ, раздвинулись, но он не вошел.

– Не подождешь ли ты минутку здесь, – вежливо сказал он мне.

Я подошла ближе и заглянула в большую овальную комнату. Пол казался похожим на стекло, бывшее одновременно и непрозрачным, и прозрачным. Высокие, невероятно тонкие колонны из какого-то светящегося материала и установленные явно с произвольными промежутками, тянулись к потолку, заливая помещение бледно-золотым светом. Никакой другой мебели не наблюдалось. В помещении витал запах чуждых вещей – приятный, но тревожный – и я замешкалась больше из-за этого, чем из-за какого-то подозрения насчет заточения.

– Сперва вы за мной бегаете, – сказала я, – а теперь ты говоришь мне «подожди».

Я глянула в лицо Йомису Лангорту и увидела на нем то снисходительное веселье, какое видела на лице разбойника, который позволял себе быть добродушным, пока пытался нервную, пугливую лошадь загнать на пастбище.

– Да, – сказала я, – ты не ошибся. Мне неспокойно.

– Здесь тебе беспокоиться не из-за чего, – заверил меня он. А затем твердо:

– Прошу.

Выбора тут, кажется, не было, поэтому я прошла мимо него в комнату, и двери с шипением закрылись за мной.

Оставшись одна, я побродила по кристаллическому полу, провела нервными, быстрыми пальцами по ледяной поверхности колонн. Ждала я долго и устала стоять и поэтому уселась на пол. С ближайшей стены сразу же донесся вздох, и через отверстие выскользнуло округлое ложе без спинки из какого-то полупрозрачного материала. Я обошла это ложе кругом, опасаясь сесть на него. Казалось, эта штука прочла мою мысль, или, наверно, какой-то механизм определил, чего я хотела, по моему действию. Наконец, я испытала ложе, которое оказалось и упругим, и твердым. Мне пришла на ум одна глупая игра. «Воды!» – произнесла я вслух, чтобы увидеть, вызовет ли это какой то отклик. Вызвало. Почти сразу же сквозь стену явился стройный одноногий столик, на котором стоял высокий штоф, сделанный из того, что походило на своего рода молочное стекло. Я понюхала находившуюся в нем жидкость; вода сверкала, оказалась холодной на вкус и искрила у меня на языке. «Вина!» – приказала я. И появился еще один столик с коричневым стеклянным бокалом, похожим на полое яйцо на высокой ножке. Красновато-коричневая жидкость опалила мне ноздри и обожгла рот, словно кислота. Странное, значит, вино пили эти небесные боги. Я потребовала яблоки, но, когда они появились в зеленой треногой вазе, то оказались странной формы и с пятнистой кожурой, а груши – слишком длинными и покрытыми мягким красным мехом. Тут я вспомнила, что говорю через посредство браслета. Наверное, будет небезопасным предъявлять какие-то дальнейшие требования, не зная, что именно я могу получить.

Я покинула ложе и россыпь столиков с сомнительными напитками и фруктами, и теперь мною внезапно овладела клаустрофобия. Это было нечто большее, чем страх, своего рода паническое волнение, словно со мной вот-вот должно случиться что-то ужасное, нестерпимое, необязательно вредное или злое, но нечто роковое, невыносимое. И это случится, – должно случиться – если я останусь в этой комнате.

Я поспешила к скрытым дверям, и, как я и думала, они сразу же открылись. И, тоже как я и думала, двое мужчин повернулись и преградили мне дорогу.

– Подожди, пожалуйста, еще немножко, – бесстрастно попросил один.

– У нас есть приказ, – добавил другой. – Мы не должны пропускать тебя.

Он немного пошевелился, так что я ясно увидела заткнутое за его пояс оружие. Оно не походило ни на какое другое когда либо виденное мной, и это больше чем что либо иное, убедило меня, что оно может быть опасным.

– Чего я должна ждать? – спросила я у них.

Но в этот миг двое караульных потеряли интерес ко мне. Они внезапно повернулись лицом к коридору. Двери слева открылись, и оттуда шагнул человек. Я увидела его одежду – черная, а не белая, хотя на узких бедрах покоился белый пояс. Следом за ним вышли Йомис Лангорт и еще один мужчина. Я попятилась в свою комнату, и двери закрылись, но это не давало гарантии безопасности: они откроются, как только этот незнакомец приблизится к ним.

Незнакомец.

Я пятилась все дальше по комнате между колоннами до тех пор, пока не достигла противоположной стены и не уперлась в нее спиной. Я вдавила в нее ладонь, в то время как кровь и мозг мои, казалось, створожились. Я не могла думать. Я не могла думать ни о чем.

Двери открылись. Я попыталась закрыть глаза, но веки не смыкались. Он был один.

Черную рубашку рассекали поперек четыре фиолетовые полосы, а там, где кончалась ткань и начиналась загорелая линия шеи, был пристегнут какой-то серебряный знак различия. Густые черные волосы, отросшие только до загривка, а затем коротко остриженные, напомнили мне об очень многом, не имевшем больше значения. Он стоял не двигаясь, лицом ко мне.

– Я Рарм Завид, капитан этого корабля, – представился он.

Ярость и страх хлынули мне в глаза, словно слезы, и в рот, словно кровь.

– Нет, – пронзительно закричала я ему. – Ты – Дарак. Ты Дарак, или же ты Вазкор, ты кошмар – ходячий мертвец – призрак, насланный Карраказом, чтобы уничтожить мою волю и мою жизнь, – к этому моменту я совершенно обезумела. Прижавшись к стене, я поносила его, плакала и кляла его и умоляла его оставить меня. Это стало кульминацией всей страсти и отчаяния, какие я когда либо испытывала. – Я не поеду с тобой на колеснице! – кричала я ему. – И не буду ни сражаться за тебя, ни рожать тебе детей, ни смотреть, как ты умираешь! Во имя всех мертвых богов мира, что я сделала, чтобы снова вызвать тебя?!

Полагаю, он все это время стоял и смотрел на меня. Он не подошел ко мне, не коснулся меня и не заговорил со мной, пока эта вспышка не закончилась. Я почувствовала под ладонями стену, дрожавшую и стучавшую, словно большое измученное сердце.

Молчание замкнуло мне уста. И в этом молчании я услышала рев какого-то огромного механизма, постепенно стихающего. Я оторвала руки от стены. Ошеломленная, я могла лишь смотреть на него в поисках объяснения, и поэтому именно на него я и смотрела.

– Я пришел задать тебе несколько вопросов, – сказал он. – В этом больше нет надобности. Ты дала мне ответ, – узкие темные глаза решительно ничего не выдавали, однако его лицо не обладало ни надменностью лица Дарака, ни холодной непроницаемостью лица Вазкора. – Я думаю, – продолжал он, – что ты также убедила меня, что я очень напоминаю кого-то, кто был тебе близок и умер там, – он сделал рукой неопределенный жест, указывая на мир, который был моим, но не его.

– Двоих, – поправила я. – Двое. Теперь трое: Дарак-разбойник, Вазкор-колдун, Рарм Завид – капитан небесного корабля, у которого нет паруса.

Безумие прошло. Я устало смотрела, как он подошел ко мне поближе.

– Ты ведь не понимаешь, что ты сделала, – сказал он. – Не так ли?

– Что я сделала?

– Если ты и правда не имеешь представления, то не думаю, что ты готова к такому объяснению.

– Всю мою жизнь, – возразила я, – ко мне приходило знание, к которому я была не готова.

– Мой корабль, – разъяснил он, – этот огромный космический скиталец.

Ты сорвала его с неба, как виноградину с лозы, и стащила его вниз так быстро, что были повреждены оба экрана. А когда мы оказались достаточно близко, ты активировала наши защитные лучи и убила ими ящера на пляже. И этой опрометчивости тебе показалось мало, ты последовала за нами, а когда нашла место, где мы причалили, чтобы починить экраны, ты, по причинам лучше известным тебе самой, держала открытым наш главный сходной люк. Вот эта деятельность и выдала твое присутствие. Йомис и трое других догнали тебя и привели назад. С тех пор ты играла с электрическими цепями корабля, спроектированными так, чтобы реагировать только на членов экипажа, – он указал на ложе и столики. – И, наконец, ты сообщила свое эмоциональное расстройство кораблю с результатами, которые ты сама только что услышала и почувствовала.

Я ничего не сказала, меня больше не особо волновало, что я не понимаю.

– До сих пор, – мягко сказал Рарм Завид, – люди, наблюдавшие за нашей планетой, считали себя более развитыми в области разных наук. Теперь я начинаю сомневаться. Я вижу, что ты женщина, но помимо этого, что ты такое?

– Я ничто, – бросила я. – Отпустите меня.

– Ничто. А корабль. Как ты это объяснишь?

– Я не моту объяснить. Я не понимаю. Я даже не знала о вашем присутствии до появления того звука и Тени на берегу. Как я могла сделать все то, о чем ты говоришь? Как?

– Думаю, я могу тебе сообщить, – сказал он.

Он стоял передо мной, но я больше не смотрела на него. Его голос, голос Дарака и Вазкора, доносился до меня издалека через высокие горы усталого страдания.

– Корабль, – говорил он между тем, – это больше, чем корабль. Он построен вокруг ядра – Силы, думаю, это слово ты поймешь. Эта Сила похожа на огромный мозг, связанный со всеми частями корабля. У нас есть собственные слова для обозначения этого мозга, но в твоем мире таких пока нет. В мозгу каждого корабля содержатся бесконечные сведения о каждом путешествующем на нем человеке. Эту память можно в любое время изменить или стереть дочиста, но она облегчает нам жизнь. Благодаря ей мозг по нашим командам, действиям или даже нашим мыслям узнает, что именно нам нужно. Еда, книги, кресла появляются, когда ты их пожелаешь. Если человек поранился в какой-то недоступной части корабля, не приходится бояться, что он останется без внимания, потому что мозг пошлет ему помощь. Мозг также ведет корабль, защищает его и увлекает его от одного мира к другому. Фактически все системы тесно связаны с мозгом, и мозг реагирует на любые повороты мыслей членов его экипажа. Ты понимаешь?

– Да, – тупо ответила я.

– Обыкновенно, – продолжал он, – никакие повороты мыслей, помимо принадлежащих его экипажу, не могут вмешиваться в работу мозга корабля; разумы наших миров недостаточно мощны для этого, не обнаружили мы такой мощи и за пределами наших миров – до сих пор. То, что разум, к которому мозг раньше никогда не получал доступа, внезапно дотянулся, вступил с ним в контакт и стал доминировать, явилось непредвиденным обстоятельством. Мозг был бессилен. Он подчинился тебе. Он опустил корабль на пляж и убил ящера.

– Подчинился мне? – не поверила я. – Я не звала ваш корабль.

– Звала, – возразил он. – И доказательство тому – твое присутствие в этой долине.

– Я не знала, что я это сделала. Когда явилась Тень, я испугалась.

– Да, – медленно произнес он. – Я считаю, что ты не знала. Было ясно, что ты не понимаешь, когда корабль прореагировал на тебя несколько минут назад.

– Тогда освободи меня, – сказала я.

Он стоял, глядя на меня, и его глаза пронизывали мою усталость. Я тоже подняла на него взгляд. Лицо его было глубоко задумавшимся, серьезным.

– Нет, – отказал он. – Мне ясно, что тебе некуда идти. И мне ясно, что ты в расстройстве и в опасности. За все время, что мы наблюдали за этим миром, нашим правилом всегда было не вмешиваться в часто ошибочное и кровавое развитие человеческой жизни. Ты вынудила нас вмешаться. Поэтому давай забудем про это правило по отношению к тебе.

– Я не важная птица.

– Ты сама в это не веришь, – указал он. – Почему же ты ожидаешь, что поверю я?

– Я приношу смерть, – объяснила я. – Двое человек, которых ты напоминаешь, умерли из-за меня. Если я останусь поблизости от тебя, умрешь и ты.

– Нет, – сказал он. – Не думаю, что ты принесешь мне смерть.

Во мне что-то шевельнулось, тонкая струйка надежды и тепла, что влилась мне в жилы и мысли. Дарак всегда считал, что я – нечто большее, чем он, и страшился меня, и поэтому проклятие, которое я несла с собой, нашло его легкой добычей. Вазкор с его жаждой власти и целеустремленностью, наверное, еще больше боялся богини по правую руку от себя. Но этот человек не трепетал передо мной. Во всем сказанном им не ощущалось ни тени настоящего благоговейного трепета. Он стремился понять тайну, которую, как ему представлялось, он нашел во мне; он, который ездил по небесам и был хозяином этого огромного мыслящего корабля. Он не испытывал ни малейшего страха.

Он улыбнулся. Увидел, что я уступила его воле. Это вызвало ощущение не цепей и не страха, а только огромного облегчения и покоя.

– За этой комнатой, – сказал он, – находится помещение, где ты можешь принять ванну и поспать. Прикажи двери не открываться ни перед кем другим, пока ты не дашь своего разрешения, и ты найдешь ее очень даже удобной. Ты могла бы удержать эти двери закрытыми для меня. Хотел бы я знать, почему ты этого не сделала. Чего бы тебе ни понадобилось, корабль все предоставит. Утром – но утро уже настало.

Я повернулась, чтобы выполнить его инструкции, но он внезапно спросил:

– Почему ты носишь эту маску?

– Я проклята страшным уродством лица, – мне и в голову не пришло уклоняться от ответа или солгать.

Он ничего не сказал в ответ, и поэтому я дошла до противоположной стены и двигалась вдоль нее, пока не открылись двери. Я прошла через них и действовала так, как он мне сказал. Я ничего не видела в этой комнате, кроме ложа, улеглась на него, и мысли, впечатления и боль угасли сами по себе, как случайные светильники.

Глава 2

Я проснулась, как мне подумалось, когда солнце было в зените, но свечение распространялось по потолку, а не из окна. Я лежала не двигаясь, разом вспомнив все, что со мной случилось, с каким-то отвлеченным любопытством. Через некоторое время я села и осмотрела комнату.

Моя постель представляла собой синее округлое ложе, намного большее, чем вызванное мной раньше, и совершенно непрозрачное… Однако оно обладало той же упругой твердостью, которая давала комфорт, не изнеживая. Подобно ложу, комната имела округлую форму и увенчивалась мягким горящим солнцем потолка с гладкими стенами цвета голубых колокольчиков и полом, выстеленным синими и серебряными квадратиками. Нарисованный справа от меня синий символ, казалось, указывал на иные двери, чем те, через которые я вошла. Художники Анкурума настаивают, что комната, выдержанная в сине-голубых тонах, может вызвать только меланхолию, но они абсолютно не правы. Эта комната навевала ощущение теплоты и безопасности.

Я опустила ноги на пол и заметила, что он гладкий и слегка нагретый. Когда я встала, постель грациозно удалилась в стену. Обозначенные символом двери открылись прежде, чем я дошла до них. За ними находилась крошечная ванная и, как и в Эзланне, из серебряных кранов текла не только холодная, но и горячая вода. Когда я покинула ванну, появились голубые полотенца и веяние теплого воздуха. Из стены выскользнул хрустальный поднос с хрустальными флаконами духов, расческами и даже косметикой, в то время как длинное зеркало выдвинулось позади и напугало меня, когда я обернулась и внезапно увидела себя. Казалось черной неблагодарностью отказывать такому ревностному хозяину. Я не могла не думать о нем как о существе с чувствами, хотя это и не имело смысла. Я вымылась, вытерлась и причесала волосы, надушила их и тело, и с отвращением посмотрела на грязную, драного «рубашку», оставленную мной на полу. Она исчезла.

Тут я вспомнила, как Йомис Лангорт и мои конвоиры сбросили свою серебряную одежду, и стена поглотила ее. Я призывно посмотрела на стены, но ничего не произошло. Я торопливо застегнула браслет-посредник.

– Моя «рубашка», – произнесла я вслух, и по-прежнему ничего не произошло. В ванной висело высокомерное молчание. – Моя одежда – то, что я носила, – пожалуйста, верни мне ее, – у меня возникло отчетливое ощущение, что я имею дело с озорным животным или ребенком. – Тогда буду ходить нагишом, – пригрозила я. Но этого мне не хотелось. Я усвоила человеческое суеверие об уязвимости наготы.

Я прошла обратно в голубую комнату, и там стоял щит, а на нем висело длинное платье, казавшееся сделанным из гиацинтово-голубого шелка, и изящное одеяние в виде голубого нижнего белья, такого, как я носила в Эзланне. Я надела их медленно, наслаждаясь, несмотря ни на что, роскошью и комфортом. Когда я надела платье, то увидела, что моделью для него послужило то, другое платье, которое я носила в Анкуруме, белое парчовое, в котором я просидела ужин у посредника и в котором позже услышала, как Дарак отдал обе наши жизни Сагари. То платье было прекрасным, и мозг корабля каким-то образом извлек эти сведения из моей памяти, однако, надо полагать, раз в этой комнате все было голубым, платье тоже стало голубым, и меня порадовало это единственное отличие.

Появилось зеркало и слегка тронуло меня. Когда я повернулась, то увидела свое длинное отражение, и там присутствовала своеобразная красота, сплошная белизна, заключенная в переливающийся голубой шелк. Отрицала красоту только черная маска. Я подняла руки к ней, а потом беспомощно убрала их.

– Я проклята страшным уродством лица, – повторила я.

Зеркало и щит ускользнули. Появилось округлое кресло, и я уселась в него, а затем столик с голубыми стаканами, наполненными тем, что казалось молоком и водой, и блюдами с тем, что казалось свежим хлебом и ягодами, вроде клубники.

Я пригубила жидкости и попробовала образчики пищи. Боли возникли, но не очень сильные. Я прошлась по комнате.

Должно быть, он уже знает, что я проснулась, оделась, готова поговорить с ним. Корабль наверняка сообщил ему. И все же я не была готова говорить с ним. Несмотря на молчаливое согласие, с наступлением дня вернулся и страх. Страх перед ним, и страх, да, страх перед самой собой и тем, что, по его словам, я сделала.

И он не пришел.

Наконец, я отвернулась от комнаты и прошла к дверям, через которые вошла днем раньше. Они открылись передо мной, и за ними лежало остекленное помещение с колоннами, где я ждала. Теперь там меня ждал кто-то другой. Я остановилась, как вкопанная, когда двери закрылись за мной. Мужчина, намного старше Йомиса Лангорта и других виденных мною здесь людей, однако, подобно им, суховатого и крепкого телосложения. И в отличие от них он отрастил белокурые волосы до плеч. Подпоясанная белая туника свисала у него до колен поверх ставших привычными бледно-металлических штанов и сапог. На левом запястье он носил серебряный браслет с мигающим ярко-зеленым огоньком.

– Доброе утро. Я Сьерден Джафаэль, главный кибернетик этого корабля, специалист по компьютерам.

Он умолк и посмотрел на меня большими серыми глазами, проницательно и быстро оценивая мою внешность, словно та была чем-то таким, что он должен живо усвоить, положить на хранение и снова вынуть после моего ухода для более подробного изучения.

– Вижу, что ты не понимаешь. По-моему, Рарм – наш капитан – рассказал тебе о мозге, управляющем нашим кораблем? Компьютер – это просто другое название его. Но неважно. Я хранитель мозга. Я способен связываться с ним, добиваться телепатического соединения. Для того, чтобы это сделать, я должен полностью открыть свой разум для потока информации в мозг. Человека неодаренного и нетренированного такая попытка просто убьет. Благодаря своему таланту и подготовке я способен пережить эту операцию. Не думай, будто я хвастаюсь. Я знаю свое место. Во время опасности, катастрофы или неисправности я неоценим. Во времена спокойные и изобильные, такие, как сейчас, я… – он улыбнулся и сделал жест веселого отрицания, – очень незначителен.

– А зачем ты здесь, Сьерден Джафаэль?

– Потому что меня прислал капитан. Хотя, заверяю тебя, я крайне рад встретиться, наконец, со своей соперницей по части завоевывания расположения компьютера… э… мозга.

– Зачем тебя прислали, Сьерден Джафаэль?

– Пожалуйста, – вежливо попросил он, – тебе совершенно необязательно называть меня сразу обоими именами. В общем-то для тебя было бы нормальным обращаться ко мне, называя вторым плюс подобающим титулом, таким, как «мастер». Однако, при данных обстоятельствах отлично сойдет и Сьерден. Зачем меня прислали? Отвести тебя к ядру компьютера – Ступице.

– Зачем?

– Зачем, – он подумал. – Понятия не имею, – сказал он наконец с видом легкого отчаяния.

Я рассмеялась, и какая-то часть напряжения покинула меня. Он казался реальным в этом новом мире.

– Ну, – он улыбнулся. – Начало лучше, чем я надеялся. А у тебя тоже есть имя.

– У меня нет имени.

– Тревожно, – сказал Сьерден. – На наших мирах у всего есть имена и названия. Наверняка ведь и ваша планета не обладает иммунитетом против этой скверной привычки? – он предложил мне руку. Мы вполне могли находиться в Эзланне или в За, идя по какому-то официальному делу.

– Мое имя, как и мое начало, утеряно, – ответила я.

Стена открылась, и на пол высыпалась пара голубых сандалий. Сьерден нагнулся и поднял их. Он вздохнул.

– Компьютер всегда вне себя от радости, когда корабль везет пассажира. Люди, которые живут в мундире и год за годом путешествуют по одним и тем же звездным дорогам, надоели ему до бесконечности.

Догадываться, что они потребуют, совершенно неинтересно. Но ты – не только новая, но и иная, да к тому же еще и женщина.

– Так этот компьютер – мозг – думает и чувствует так же, как человек?

– спросила я его. – По тону, каким говорил о нем Рарм, он мне представлялся неодушевленным и бесстрастным.

– Наверное, не так же, как человек. Но как существо. Наши ученые не согласны с этим. Машина, говорят они. Но если в этой штуке нет с самого начала каких-либо эмоциональных вывертов, то она взращивает их. Все специалисты по компьютерам подтвердят тебе то же самое. А теперь не разочаровывай своего поклонника. Надень сандалии, и мы наведаемся в Ступицу.

За моими комнатами коридор чуть дальше разветвлялся на два новых изогнутых хода. Сьерден повел меня по левому, а чуть дальше, когда и этот коридор тоже разветвился, по правому. Пока мы шли, стены и полы менялись. Больше не встречалось никаких символов, указывающих на двери. Все было серебряным, как снаружи корабля. Коридор закончился на вид глухой стеной, но когда мы приблизились к ней, участок пола и стены начали погружаться вместе с нами.

– Не тревожься, – успокоил Сьерден. – Ступица расположена между этой и двумя нижними палубами. Лестничный пролет сделал бы то же самое.

С миг-другой мы оставались в клетке из глухих стен, падая, а затем перед нами открылся вид нового коридора, и мы перестали двигаться. Этот коридор был белым. В противоположном конце серебряный символ на закрытой стене.

Сьерден подошел к той стене и посторонился, пропуская меня вперед, когда раздвинулись двери.

За ними находилась большая овальная комната, которую держали в своего рода светящейся темноте. На всех стенах светился металл, и иногда загорался и гас глазок света. В центре комнаты единственная металлическая колонна тянулась ввысь и достигала потолка. На ее поверхности тлели, словно сонные, самоцветы, цветные панели. Но я не вошла в эту комнату. Я боялась прикоснуться к сверкающей паутине, плотно затянувшей вдоль и поперек все стены.

– Я не могу войти, Сьерден, – сказала я.

– О… – Сьерден улыбнулся. – Мне следует объяснить. То, что ты видишь, – совершенно безвредные световые лучи, – он шагнул мимо меня и стоял среди них; его лицо и тело внезапно исполосовали цветные линии. – Как видишь, я не причиняю вреда им, и они тоже не причиняют вреда мне. Однако если сюда ворвется какой-нибудь захватчик или сумасшедший с целью повредить Ступицу, компьютер, прочтя его мысли, активирует лучи, чтобы оглушить его, а также включит тревогу. Защита здесь весьма необходима. Только в этом единственном месте компьютер уязвим, можно сказать, наг, открытое сердце, являющее всю сложность своих клапанов и механизмов. Идем. Я последовала тогда за ним и тоже была поглощена паутиной света. Он обошел кругом тихо мурлыкавшую колонну, поглаживая ее одной рукой. Панели загорались и темнели.

– Здесь заключены, – нежно прошептал он, – бесконечные знания, сбалансированные суждения и интимные подробности жизни всех на борту этого корабля. В настоящее время у нас пятьдесят два человека. У каждого из наших разумов есть копия в этом металлическом покрытии, разум куда более тонкий и точный, чем тот, что мы носим в своих черепах. Здесь уловлены все детали нашего опыта, истинно так, как это с нами произошло, а не так, как, по нашему мнению, это произошло после двадцати лет забвения. В этой колонне кричат младенцы, лазают по деревьям мальчики, влюбляются подростки, а юнцы мечтают быть космонавтами, которыми они уже давно стали. Пятьдесят два набора незатуманенных воспоминаний, – он умолк и посмотрел на меня. – И, конечно, теперь и твоих тоже.

Запутанная в паутине, моя кожа заледенела.

– Моих? Я же не из ваших миров. Как же я могу быть – там?

– Потому, что твой мозг вступил в контакт, и даже взял верх над мозгом компьютера. Чтобы служить тебе, ему требовалась понимать тебя, как ему требуется понимать экипаж корабля для того, чтобы служить ему. Именно таким он построен. Представь себе, – предложил он, – представь себе, что год назад тебе дали на какой-то далекой планете чудесную еду, и ты подумала, что она обладает таким-то – таким-то вкусом, но ты забыла и ошибалась. Еда, которого доставит тебе компьютер, тоже была бы не той. А дай ему проникнуть тебе в мозг и выяснить, какой она действительно была на вкус год назад, и он даст тебе то, что ты хочешь. Это, возможно, примитивный пример, но основной принцип остается верен, будь то выбор еды или человек, лежащий раненым и без сознания, которому нужно помочь.

– Так, – произнесла я очень тихо, словно могла не дать этой штуке услышать меня, – значит, все мои мысли, воспоминания, каждый эпизод моей жизни – известны вашему компьютеру.

– Да, – подтвердил Сьерден. – Известны лучше, чем тебе самой. Ты мне сказала, что твое имя, как и твое начало, утеряно. В этой колонне ничто, касающееся тебя, не утеряно. Если у тебя есть имя, – оно здесь, и начало твоей жизни, которое ты сознательно забыла, тоже в памяти.

Мое начало. Моя детская жизнь, до того как я проснулась под Горой. Вещи, являвшиеся в снах, лебединые озера, мраморные лестницы, мечущееся зло пламени. Меня переполнил страх. Я ни на миг не задумалась, почему. Повернувшись к дверям, я хотела убежать, но в дверях стоял Рарм. Я не знала, сколько из сказанного он слышал. Похоже, что все. Его лицо выглядело темным, лишенным эмоций и сочувствия, лицом Вазкора.

– Ты обманом завлек меня сюда, – обвинила я Сьердена. – И ты тоже, – сказала я человеку в дверях. Меня охватил ужас. Я стиснула вместе трясущиеся руки. – Я никогда не считала вас богами. Теперь я вижу, что вы и правда люди, со всем мелким любопытством людей. Если я отдала свой мозг вашей машине, то больше не дам вам ничего. Отпустите меня. Я не стану участвовать в ваших инопланетных экспериментах над расой, которую вы считаете низшей по сравнению с вашей.

– Боюсь, – сказал Рарм, – что теперь ты не сможешь покинуть этот корабль. За последние несколько минут мы взлетели из долины и находимся теперь на орбите вокруг вашей планеты.

– Я тебя не понимаю, – сказала я. Но я поняла.

– Сьерден, – скомандовал Рарм.

Сьерден провел рукой по колонне. Металлические стены комнаты растаяли. Только в кошмаре я могла поверить, что такое существует вокруг меня. Со всех сторон черные небеса наполняли опаляющие белые капли звезд. Со всех сторон даль, пустота, черные стены, увлекающие душу наружу через глаза – падать в беспредельное ничто. А внизу голубоватая сфера, висящая, словно фонарик Мир. Мир, через который я пробежала, который казался мне таким прочным и таким огромным.

Потребность уцепиться за что-то устойчивое была невыносимой. Я повернулась к металлической колонне и уткнулась в нее лицом, закрыв глаза, держась за нее, словно отпустить – значило послать себя вечно вращаться в черной пустоте.

И колонна под моими ладонями запульсировала и застонала.

Глава 3

Деревья, растущие из металлических каналов в полу, распускали свои зеленые перья у высокого потолка, роняя черные перья теней на разрисованные стены этого сада другой планеты. Из стеклянных ваз изливались, словно кровь, удлиненные красные цветы.

Я сидела среди цветов, нюхая их странный запах, наблюдал, как он смотрит на меня. У меня не было полной уверенности насчет того, как я сюда попала. Был шум, и горящие огни, и звуки тревоги, похожей на военную. Их корабль реагировал на мой ужас до тех пор, пока Сьерден, надо полагать, не сумел успокоить его. Затем Рарм, должно быть, привел меня в это место, словно эти странные растения могли положить конец пустому ледяному напряжению у меня под ложечкой, проистекавшему от знания а тьме повсюду вокруг меня. Меня радовало, что я причиняю им неудобства. Однако это было единственным удовольствием.

– Ты риск для моего корабля, – сказал Рарм. – Твой мозг заключает в себе силу, которую ты не можешь или не станешь контролировать. Ты можешь убить нас всех.

– Тогда отпусти меня.

Он подошел и сел рядом со мной, и я отвернулась от пего, уставясь на красные цветы.

– Отпусти меня, – повторила я.

– Неужели ты не понимаешь опасности для себя самой? Твоя жизнь – для тебя несчастье. Компьютер способен проанализировать разум нас всех, и именно это он обязан сделать с тобой. Если ты мне разрешишь, я помогу тебе.

– Почему?

– Не в порядке эксперимента. Это ты только так думаешь.

– Я, – сказала я, чувствуя горечь этих слов, – низшая по сравнению с твоей расой.

– Низшая – это слово, которое употребляешь ты, и неправильно. Люди моих миров много лет наблюдали за твоей планетой, потому что на ней живут люди, подобные им самим – люди, человеки. Возможно, первобытные по нашим стандартам. Наши кровавые столкновения и прошлом, а ваши еще грядут. Разделяет нас время, только время. А время не создает ни высших, ни низших, только различия. Позволь мне помочь тебе.

– Что ты можешь сделать? – холодно осведомилась я.

– Не я. Компьютер.

– Нет.

– Почему же нет? Сьерден считает, что существует ответ на то, что закрывает тебя от тебя самой – и у компьютера он имеется.

– Нет.

– Да. Ты боишься узнать ответ?

– Я боюсь, – ответила я. – И этого достаточно.

– Чего? – он вдруг схватил меня за плечи и повернул к себе своими настойчивыми, сильными, такими памятными мне руками.

– Ты Дарак, – прошептала я. – Дарак на постоялом дворе в Анкуруме в темной палатке на Южной дороге.

– Через компьютер с помощью Сьердена в качестве посредника, – внушал он ровным тоном, – ты сможешь за несколько часов вновь пережить всю свою жизнь с момента рождения.

– Нет, – я заплакала, – отпусти меня.

Внезапно он встал.

– Тогда это должен сделать я, – сказал он.

Он повернулся к дверям. Я побежала за ним. Кричала на него и пыталась удержать его, но у меня, казалось, не было сил. Я не хотела, чтобы он знал меня так, как я сама себя знала, не могла этого вынести. А потом между нами возник барьер. Я не ощущала, не видела его, но и преодолеть его тоже не могла. Он достиг дверей.

– Прежде, – сказал он, – я был не подготовлен иметь дело с тобой. Теперь я не собираюсь рисковать. Я капитан этого корабля, и мой последний приказ аннулирует даже твои силы. И эта инструкция была дана. Без моего приказа тебе не будет позволено следовать за мной, хотя ты и можешь вернуться в свою комнату. Любая попытка подорвать компьютер эмоциями приведет к твоей немедленной амнезии. Ты понимаешь меня?

– Пожалуйста, – взмолилась я.

Но двери за ним закрылись.

В комнате-саде я задержалась недолго. Я прикасалась к цветам, и они на мгновение раскрывались. В легком искусственном ветерке шевелились тени деревьев. Мои мысли возникали спазматически. Мне остро хотелось спрятаться, искать смерти, которой я не могла получить. Стыд и отчаяние и неизвестный страх тянули меня в омут.

Наконец, я покинула сад, и мозг мне позволил. В коридоре я поняла, что не знаю дороги обратно в свои комнаты. С потолка сразу же ударил луч света, указывая на пол впереди меня. Я онемело пошла к нему, а он двинулся прочь. Он провел меня по многим коридорам и наверх по одному из движущихся полов. Дважды я проходила мимо групп людей, которые умолкали, когда я приближалась к ним, следуя за лучом. Я ощущала по отношению к себе сильный интерес, но мало приязни. Я являлась для них опасностью, однако, при всем том редкой и любопытной диковиной, вроде орхидей севера, которые запросто могут отхватить человеку палец. Я добралась до стеклянистого места, пересекла его и вступила в голубое безмолвие, которое было единственной частью этого корабля, где я могла пребывать в безопасности.

Из стены выскользнула постель, и я пошла к ней, ощущая свое тело тяжелым, как налитое свинцом.

Я молча лежала, думая о том, как он изнасиловал мой мозг в комнате со световой паутиной. Подумала о пустоте и бездне во мне, столь же ужасной, как пустота, поглотившая корабль.

А затем пришла новая мысль, маленькая острая мысль, которая прожгла мой череп. Я вспомнила, чего я страшилась снести от них, когда они поймали меня. Сила их была огромной, а сила их мозга-компьютера казалась богоподобной.

– Убей меня, – прошептала я безмолвно. – Дай мне умереть.

Комнату наполнило гудение, неистовый гневный звук.

– Служи мне, – велела я. – Повинуйся мне. Смерть – именно то, чего я желаю. Дай мне смерть.

Моя постель задрожала. Донесся гул отдаленного грома. Меня объял новый безграничный холод. В глазах у меня потемнело. Меня душили слезы. Он дал мне то, чего я желала. И, наверное, он был достаточно силен, сильнее, чем мечи солдат Вазкора, длительней, чем могила в пустыне и обрушившаяся башня в Эшкореке.

Что-то сверкнуло во тьме. Нож, устремившийся ко мне с пылающего светом потолка. Я почувствовала, как у меня останавливается дыхание.

– Проснись, – нетерпеливо сказал мне Дарак.

– Оставь меня в покое, – пробормотала я. – Я умерла.

– Нет, ты не умерла, богиня. Выпей вот это.

Что-то просунулось под складки шайрина и мне в рот. Негустая прохладная жидкость нашла мое горло. Я глотнула и оттолкнула ее. И, не открывая глаз, села на постели. Мой мозг заполнили кружащиеся цвета. Чтобы скрыться от них, я в конце концов все-таки открыла глаза. Увидела голубую комнату и не могла вспомнить, где нахожусь. И глупо рассмеялась, глядя на сердитое лицо Дарака. Я не могла понять, почему он так сердится.

– Умерла, – он презрительно испробовал слово на своем языке. – Неужели тебе не приходило в голову, что машина, специально запрограммированная заботиться о комфорте и жизни ее экипажа, будет также запрограммирована никогда не убивать их? Будь ты дикаркой или варваркой – это имело бы смысл, но ведь ты же способна мыслить и рассуждать, – он встал. – Весь мой корабль пострадал бы, если б я не заблокировал тебя своим приказом. Анестезия в тот же миг, как ты вызвала у компьютера эмоциональные затруднения, – он нагнулся ко мне, взял меня за плечи и с силой встряхнул меня. – Неужели ты не можешь довериться мне?

– Дарак, – прошептала я.

– Нет, я не Дарак Златолов, горный разбойник-колесничий. И я также не Вазкор-убийца, первый успешный шаг к смерти и тьме, который пока успела сделать твоя планета. Я – Рарм Завид, дурак. Подымайся, – он помог мне встать и удерживал на ногах. – Выпей еще немного вот этого. А теперь пошли.

Мы пошли… Я начала вспоминать, где нахожусь, и все, что произошло.

Я очень упорно старалась не вспомнить, но он мне не позволил. Наконец, он отпустил меня, и я в первый раз ясно увидела его лицо. Оно было напряженным, сосредоточенным в выражении, скорее, тревоги и сожаления, чем гнева. Я вспомнила, что он и Сьерден жили в моем разуме в Ступице. И возненавидела их.

– Много ли радости доставила тебе моя жизнь, Рарм? – сбросила я его злобно-сладко в своем стыде.

– Столько же, сколько и тебе, богиня.

– Никогда не называй меня так.

– Как же тогда мне тебя называть? Ты говоришь, что у тебя нет имени.

Нет, – сказал он вдруг. – Мне не следует сердиться на тебя.

– Ты не имеешь никакого права сердиться. У тебя не было никакого права на мои воспоминания.

Он посмотрел на меня, и на лице его снова занялся беспомощный гнев, а потом растаял.

– Послушай, – сказал он. – Я узнал одно: пламя-создание, увиденное тобой в каменной чаше, которое ты называешь Карраказом, сказало тебе, что ты освободишься и вновь обретешь свою красоту и свои силы, когда и если ты найдешь сородича своей души, Нефрит. Если бы я заверил тебя, что компьютер знает решение этой задачи, ты бы согласилась сделать то, что я тебе говорил?

Мое сердце глухо застучало. Я уставилась на него.

– Откуда он может знать?

– Потому, что знаешь ты. Ответ находится в твоем же мозгу. Но он происходит из времени до того, как ты проснулась под вулканом. То время – то короткое время – вот все, что тебе надо пережить вновь, чтобы освободиться навек.

– Не могу тебе поверить, – прошептала я.

– Ты готова пойти на такой риск, чтобы найти Нефрит?

Я повернулась к нему. Во мне вскипела ненависть. Я схватила его за руку.

– Скажи мне сам! Ты знаешь!

– Я не могу тебе сказать. Во всяком случае, сейчас ты не поймешь. Ты должна пойти к компьютеру.

Я повернулась к дверям, почти готовая идти с ним. Но тут поднялся нерассуждающий страх и поглотил меня.

– К компьютеру, – повторила я. Сделала один негнущийся шаг вперед, и колени у меня подкосились. Я упала и обнаружила, что не могу подняться. Я не могла пошевелить ни ногами, ни ступнями, ни руками, ни кистями. Парализованная, омертвелая, я в отчаянии закричала, глаза мои почти ослепли; я едва могла говорить:

– Карраказ, – придушенно прохрипела я, зная теперь, что до Нефрита мне рукой подать, и что, видя это, демон моей расы поднялся лишить меня его. – Карраказ уничтожит меня.

– Нет, – заверил он, хотя голос его казался отдаленным и почти бессмысленным. Он поднял меня на руки, но, оцепеневшая, оглохшая, ослепшая, в пароксизме страха я не могла уразуметь ни того, что со мной происходит, ни куда он меня понес, и, наконец, ужасающая тьма накатила, словно голодное море, и затопила меня, и унесла меня в себя, и я сгинула.

Глава 4

Рождение – это боль. Все чувства печали, страха и страдания начинаются в той борьбе и отторжении. После рождения мир выглядит абстрактным, бессмысленным и все же странно упорядоченным. Нет ничего логичного и, следовательно, нелогичность разумна и нормальна. Сосать, спать. Молчание и звуки наполняют искаженную плоскость, где скользят по глазам цвета, как в тумане. Никакого времени не существует, однако время идет.

Из этой затуманенности выросли образы и приобрели значение. Белые лебеди, движущиеся по блистающей воде, вытягивающие свои изогнутые шеи, принимая еду. Женщина с длинными светлыми волосами, ведущая меня за руку по изысканным садам, выходящим к морю, по полам невероятных комнат, где сидят элегантные мужчины и женщины. Иногда и другие, крупные, неотесанные, пялящиеся, грязные, с коричневыми и покрытыми шрамами телами. Они внушают мне страх, ибо они не похожи на нас. Подобно диким, безобразным животным, они появляются, как призраки в галереях, их фигуры горбатятся, вскапывая цветочные клумбы. Наши рабы.

Я не должна была общаться с ними, но я раз заговорила с одним рабом, рубившим стройное дерево. Я спросила его, зачем он это делает.

– Это дерево больное, принцесса, – ответил он неуклюжим ворчанием, которым они, запинаясь, говорили на нашей речи. А затем уставился на меня с высоты своего большого роста. Его страшное лицо исказилось от боли, которой я не поняла, ибо он улыбался. – Все заболевшие, – сказал он, – должны быть срублены. И сожжены.

Его глаза прогрызали себе дорогу в мои. Испугавшись, я попятилась от него, и в этот миг появился принц, который был моим отцом. Лицо раба изменилось, приняв выражение идиотского страха. Принц поднял меня одной рукой. Другой он жестом подозвал шедших за ним четырех стражников. Двое схватили раба и повалили его лицом вниз. Еще один содрал с него рубашку. Четвертый стоял наготове с окованным металлом бичом в руках.

– А теперь убейте его, – распорядился отец, поглаживая меня по волосам. – Но медленно. Моя царственная дочь должна видеть, что случится с каждым, кто посмеет оскорбить нас.

Бич монотонно подымался и падал. Раб пронзительно кричал и бился, и струи крови извивались в траве, словно змеи. Сперва я радовалась, но вскоре заскучала. Я смотрела на солдат отца. Они тоже были рабами, и хотя они лучше жили и лучше одевались, они выглядели совсем иными. Для них, казалось, не имело значения, что они запарывали одного из своих сородичей. Вскоре раб умер, и отец увел меня.

Много дней, заполненных озерами с лилиями, комнатами с мраморными колоннами, развлечениями в виде смерти и красоты. А затем пришел страх. Сперва страх был лишь прозрачной тенью, отброшенной далью, шепотком, чем-то, скрытым за слоями мысли и действия. Затем страх стал глубже и ближе, он вертелся на языке, готовый быть выданным намеком и наполовину высказанным.

Сначала я не знала этого страха, только чувствовала его. Я услышала слово «мор», и оно ничего для меня не значило. Я услышала о смерти, но и это я начисто отвергла. Мы будем жить почти вечно. Нам ничто не могло повредить. Мы же не рабы, чтобы умирать от болезней или ран.

Но затем – алая заря, и сестра моей матери все кричала и кричала, бегая нагой по галереям дворца, с пламенеющими за плечами бледными волосами – безумство белизны на фоне кроваво-красного неба. Ее возлюбленный умер от Мора, скончался, лежа на ней. Она проснулась, обнаружив его разлагающееся тело рядом с собой. Я не знала, что тогда сделали, но по прошествии ряда дней узнала, ибо умерли и другие. За озером сложили погребальный костер, и здесь сжигали то, что оставалось от них и от их одежды. Если труп обнаруживали достаточно быстро, то могли послать рабов сделать слепок с тела, и его разрисовывали, украшали самоцветами и хоронили в гробнице владельца вместо его плоти. Но часто бывало слишком поздно это делать; тело оказывалось уже сгнившим. И именно потому-то Мор и был таким губительным для нас, так как не оставалось ничего, способного самоисцелиться: ни плоти, ни жил, ни любых органов, ни мозга, ни даже костей. Пришло истинное уничтожение.

Не существовало никаких симптомов Мора у его жертв до того момента, как они впадали в кому, и, следовательно, никакого предупреждения. И инфекция распространялась, словно гниль.

Умерла моя мать. Я не могла понять, с чего бы она покинула меня. Я ужаснулась и плакала от ужаса, а не от печали, когда шла за ее украшенными самоцветами погребальными носилками – пустыми, ибо она скончалась слишком быстро. Я вглядывалась в картины, нарисованные на стенах ее гробницы глубоко в подземелье дворца. Спящая фигура – женщина под Горой с ее небесной тучей, символ рождения и поддерживавшей его планеты; женщина с ее стражей и жезлами должности, символами ее светской власти; женщина, держащая направленный на себя нож, символ ее окончательного принятия смерти. Я ненавидела эти ужасные картины – те же самые в каждой гробнице, за исключением того, что в мужском склепе нарисованную на них женщину заменял мужчина. Я ненавидела традиционный нефрит, наложенный на лицо, как будто смерть сделала мою мать безликой.

Отец пришел ко мне в сумерках. Свет низких светильников выхватывал маленький светящийся зеленый треугольник у него над переносицей, когда он нагнулся к моей постели.

– Завтра ты должна будешь встать рано, – сказал он. – Мы отправляемся в путешествие.

– Куда?

– В одно место, место под землей, храм. Там мы будем в безопасности.

Лето тоже умерло, и, когда мы ехали от северного побережья по стране, лили дожди и дули ветры. На реках и озерах загнивали наносы из бронзовых листьев. С нами ехали члены других великих домов. Рабы правили нашими фургонами, разбивали на ночь палатки и заботились о наших надобностях во многом так же, как делали это у нас но дворцах. Никто из них не подхватил Мор, и они, кажется, не страшились его. Сбежать попытался только один. Из-под откинутого полога моего фургона я смотрела, как он спотыкается на журавлиных ногах по убранным полям какой-то деревни. Один из принцев повернулся и пристально посмотрел на бегущего человека. Человек тут же упал и не поднялся. Сила убивать еще не пришла ко мне, равно как и отрывать свое тело от земли. Рабы в ужасе смотрели на любого из нас, когда мы делали это. На своем отвратительном языке они называли нас Крылатыми, воображая, что у нас, должно быть, есть невидимые крылья и что мы летаем. Одна принцесса умерла на пятый день пути. И в маленьком глинобитном городишке под названием Сирайнис почти целое тело моего отца сожгли на ветках лесных деревьев. Сестра моей матери, все еще остававшаяся в живых, стала моей официальной опекуншей, хотя на нее косились из-за того, что она взяла себе в любовники одного из стражников. Мне он казался таким же отвратительным и безобразным, как и все остальные, хотя ее он ублажал достаточно хорошо. Два дня спустя мы добрались до горы, под которой располагался храм. Я не вполне уразумела идею богов, но для меня всегда было смутно-очевидным, что мой народ иногда поклонялся им. Большие жертвенные чаши дворца, где всегда поддерживалось негасимое пламя, были символом непроизнесенных молитв. Как и на росписях в гробнице, гора являлась знаком земли, которая породила наше могущество. Им казалось вполне подобающим выдалбливать свои храмы под горами или, скорее, посылать выдалбливать их рабов. Это была хмурая черная высота, казалось, не предлагаемая никакого утешения. За массивными дверями – тускло освещенные коридоры и лестницы, высеченные из темной скалы. Люди в белых мантиях и золотых масках пели песнопения в пещере вокруг огромной грубо вытесанной каменной чаши, где фонтанировало пламя. Мрачное, холодное, отвратительное место. Я плакала, пока не заснула в своей маленькой скальной келье, как буду плакать, засыпая, полгода.

В первые месяцы от Мора умерли немногие. Тех немногих предали огнедышащему кратеру повыше в горе, куда добирались по узкой лестнице над пещерой. Этот кратер, сообщили нам люди в белых одеждах, все, что осталось от вулкана, каким он некогда был. Люди эти были жрецами, хотя, наверное, пребывали в этом звании недолго. Они производили впечатление непостоянных и иногда запинались в своих песнопениях. Они принадлежали к нашей расе и ходили, как принцы.

Поскольку наши потери уменьшились, возник своеобразный оптимизм. Казалось, что святость храма и в самом деле предоставила нам убежище. Каждый день мы ходили на молитвы туманным богам, которых я не могла постигнуть. И взрослые, и дети, мы все одинаково стояли на коленях в ледяной пещере вокруг чаши с пламенем, моля о прощении за гордыню, которая разгневала Их. Это тоже казалось мне бессмысленным. Кто мы такие, чтобы молить и выть, стоя на коленях, мы, которые были хозяевами всех людей? Помимо молитв мне было почти нечем заполнить свое время. Никаких развлечений не дозволялось. Мне давали читать книги, но они мне давались туго, так как опять же говорили о наших богах. А некоторые сочинения принцев и принцесс рассказывали только о наших преступлениях и насланном на нас наказании. Однако те, кто признавал свою вину, могли спастись, могли уберечься даже после того, как ими овладеет кома смерти, они уснут, но не умрут и пробудятся целыми и невредимыми через какой-то неопределенный период времени, чтобы вновь обрести свои силы.

Большую часть дня я бродила по недрам горы, заходя в запретные помещения, где висели мантии жрецов, поднимаясь по длиннейшим лестничным маршам в темные места, которые пугали меня.

Главным среди жрецов был принц по имени Секиш. Я страшилась и ненавидела его. Он носил алую мантию, и, в то время как многие из нашего народа отличались очень светлой кожей и волосами, Секиш был темнокожим и черноволосым. Высокий и сухопарый; его черная тень упала на меня, когда он стоял перед сестрой моей матери и бранил ее за то, что она завела любовника-человека.

– Ты выбрала стоящего ниже тебя, – рычал он. – Ты навлекла гнев Могущественных на нас всех.

– Может, мне следовало выбрать тебя, Секиш? – дерзко отпарировала она, и я съежилась вместо нее. Но он выпрямился, и зеленый треугольник у него над переносицей засверкал, словно третий глаз его презрения. Он повернулся и покинул ее, а три дня спустя он объявил запрет на рабов. Они либо покинут гору, либо будут убиты. Те с радостью ушли, в том числе и ее любовник. Он был, как мне казалось, ее талисманом против смерти, и после четырех месяцев надежды она стала первой новой жертвой Мага.

За семь дней умерло еще десять человек. В горе разразилась истерия, и Секиш, Темный, ходил среди нас, буравя нас своими проникающими к нам в душу узкими черными глазами, внушая нам, что мы должны молиться, каяться, признать свою порочность и зло, которое мы создали и которое вернулось, чтобы уничтожить нас.

Теперь с утра до ночи – песнопения, самоуничижения перед каменной чашей. Прекрасная одежда, драгоценности были оставлены. Мужчины и женщины ходили с распущенными волосами, в простых рубашках и туниках, хлеща себя розгами до крови, и хлеща вновь, как только затягивались быстро исцеляющиеся раны. Повсюду звуки ужаса, неистового и искреннего раскаяния, отчаяния, когда повелители людей пресмыкались на коленях.

– Карраказ, – шептала я перед пламенем в чаше, испытывая одеревенелость и боль во всем теле, – я зло на лице земли, я зараза, больная тварь, грязная, проклятая.

Вокруг меня другие шептали так же, как и я. Тучи шепота поднимались, словно пар. Я думала о статуе отца в зале его дворца, о блестящем материале, из которого ее сделали, о том, как я засмеялась, увидев ее и его, стоящих бок о бок, двоих одинаковых мужчин с короткой бородой и длинными волосами. Теперь от него только эта статуя и останется. Я заплакала. Уткнувшись лицом в ладони, забыв про песнопения о собственной греховности, пока на меня не легла, как влага, черная тень Секиша.

– Да, дитя, плачь, – вскричал он своим ужасающим голосом. – Плачь по своему низменному рождению и скверне, которая в тебе, скверна, которой твои мать и отец позволили вырасти из их похоти, – он нагнулся ближе и схватил меня за руку. Песнопение вокруг нас прервалось. – Но, я вижу, ты плачешь не из-за этого. Это мятежное дитя, дерзающее мечтать о своем проклятом прошлом. Это дитя может навлечь на нас Их гнев. Глаза уставились на меня. Он подтащил меня ближе к огромной каменной чаше, и пламя секло светом его лицо. Он держал меня лицом к этому огню и, нагнувшись ближе, прошипел мне в ухо:

– Ты грязь и зло, порождение зла, утробы зла. Сила в тебе – нечистая, ужасная. Полная Сила – молись, молись никогда не обрести ее! Гордыня, порочность, уродство, зло! Ты грязь темных мест, навоз чудовищ в ямине похоти. Говори это. Говори это.

В ужасе я последовала, запинаясь, за ним.

– Я грязь… зло… Сила нечистая, ужасная… Я буду молиться никогда не обрести ее!

Эти отвратительные слова изрыгались вновь и вновь, когда он держал меня железными руками перед пламенем. Я раскаялась, что подумала об отце. Я не поняла, но усвоила. Я стала низкой, грязной. Я сморщилась, сжалась и была проклятой.

Когда он отпустил меня, я убежала в свою келью и свернулась в клубок, спрятав лицо и сжав тело от любого взгляда. Я чувствовала на себе следящие глаза богов, судящие и приговаривающие. Могла ли я усомниться, что я теперь тоже умру, и мое мясо будет падать с костей в темноте?

Однако с новым днем я проснулась, к своему горю. Секиш лежал перед каменной чашей, – вернее, то, что от него осталось.

После Секиша другого лидера не появилось. Однако мы и не нуждались в нем, наши собственные вина и страх служили суровым лидером.

В тот последний месяц смерть повыкосила нас, пока не осталась только кучка, восемь-десять принцев и принцесс из великих домов севера, да горстка жрецов. Если кто и оставался в живых за пределами нашего убежища, то мы не имели никаких известий, равно как и никакой надежды на это. Земля отняла у нас свои дары, отдавшись опять человеческим дикарям, которые некогда владели ею.

А потом раздался гром, поставивший последнюю печать на нашей тьме. Спящая гора заворочалась и задрожала глубоко в своих недрах. Верхние галереи храма обрушились, оставив после себя лестницы, которые вели теперь в никуда, платформы их были отсечены, а помещения завалены рухнувшими камнями. Когда обвал, наконец, стих, обломки завалили высеченные в горе большие воздушные воронки. Теперь воздух, означавший для нас жизнь и пищу, не мог больше поступать, а оставшийся воздух стал затхлым и ядовитым.

Один за другим они впадали в сон удушья, и к одному за другим, лежавшим в своих комнатах, словно бедные забальзамированные куклы с заводными сердцами, являлся Мор и расплавлял их как воск.

Я медленно бродила по безмолвному храму, задыхаясь и рыдая, когда у меня хватало на это дыхания. Я наблюдала, как они умирают. Не найти слов для описания моих чувств, когда я задержалась, ожидая, что последую за ними к их отвратительному концу.

Среди них была одна принцесса, и она оставалась целой дольше, чем другие. Она лежала в трансе с рассыпавшимися белыми волосами, с ярко видимыми под тонкой одеждой прямыми белыми ногами и руками. На груди у нее сверкала капля алмаза – подарок какого-то давно умершего возлюбленного – который она не сняла даже в муках раскаяния. Каждый день я тащилась к ней в келью и сидела на полу около нее, держа ее обмякшую руку так, словно это служило защитой и утешением.

Однажды я пришла, а белый светильник ее кожи угас в вонючем пятне на ложе.

Я ушла обратно в свою маленькую келью. Свернулась в клубок. И в последний раз расплакалась, пока не заснула.

Глава 5

Проснуться и не знать – где ты, кто ты, что ты – то ли существо с ногами и руками, зверь, или хребет в теле огромной рыбы – согласитесь, это странное пробуждение.

Но через некоторое время возникла новая темнота, полная световых узоров. Я боялась. И боролась, пытаясь освободиться от лент, которые, казалось, держали меня, попробовала закричать, и даже мои тело и голос были теперь для меня новыми.

А затем возник обвал цвета, звука, движения, пронесшийся через мой мозг, омывая его и оставляя его избитым. Остальная моя жизнь прошла быстро, словарю кто-то перелистывал страницы огромной книги слишком стремительно. Однако теперь я смогла вспомнить, что это не то первое пробуждение под Горой, то первое пробуждение в качестве женщины, которая заснула четырехлетней девочкой.

Вокруг меня биение скрытых двигателей в серебряном звездолете.

Руки сняли металлический обруч с моей головы и металлические браслеты с моих запястий. Я поднялась с металлического кресла и была свободна.

Я посмотрела на Сьердена, туда, где он по-прежнему сидел, медленно отодвигая от себя металлические ленты. Лицо у него выглядело сжавшимся и бледным. Он взглянул на меня и чуть улыбнулся.

– Утомительное путешествие, – сказал он, – для нас обоих.

Я кивнула. Мною овладели покой и пустота. Чувствуя ростки понимания, я, казалось, не нуждалась в достижении его. Оно придет.

Дверь в противоположной стене ушла в сторону; за ней находилась небольшая тускло освещенная комната. Свет загородила высокая фигура Рарма. Он жестом подозвал меня, и я без трепета вошла в ту комнату. Он последовал за мной, и двери мягко закрылись.

Между нами повисло молчание. Наконец я проговорила:

– Странно вспомнить пережитое при рождении. Первая борьба, которую мы все забываем.

– Твое рождение, – отвечал он, – не важно. Ты раскопала собственную тайну?

– Да, по-моему, раскопала.

– Тогда скажи мне, – попросил он.

– Это кажется смехотворным, – сказала я, все еще не желая говорить об этом вслух.

– Потребность открыть ее для тебя так же важна, как и отыскать ее, – указал мне он. – А теперь скажи мне, – так, как ты это видишь, что с тобой произошло.

Я уселась на ложе, которое явилось ко мне из стены. И посмотрела на собственные руки, спокойные, белые, слегка раскрытые у меня на коленях.

– Дарак, Вазкор и ты, Рарм Завид, уж это-то я ясно вижу, – тихо произнесла я. – Вы обладаете лишь поверхностным сходством друг с другом; нет того абсолютного подобия, которое, как я воображала, связывало каждого из вас с последним. Я также вижу, сходство с кем послужило началом моей одержимости – высоким темным узкоглазым мужчиной – Секишем, лицо которого появилось в моих первых снах после того, как я покинула Гору. Секишем, который напугал и унизил меня, который заставил меня осознать мое зло и недостойность жить. Я также понимаю, почему я заблокировала свои мысли четырех лет своего прошлого и особенно последнего полугода смерти и горя. За исключением того, что я помнила, Рарм, и даже слишком хорошо – не вспоминая.

– Ты была сильной, – сказал он. – Каким-то чудом ты спаслась от Мора и выросла в женщину, пролежав шестнадцать лет в безвоздушной келье. Безвоздушной келье. Не дыша, ты могла лежать только в коме. Ты знаешь теперь, что тебя разбудило?

– По-моему, да, – не уверена.

– В последние дни Мора, – разъяснил он, – вулкан проснулся; скала обрушилась и перекрыла воздушные воронки. Шестнадцать лет твоей комы вулкан глухо ворчал и дрожал, готовясь к извержению. В последний день стены горы потрескались под давлением накопившихся внутри газов. Сквозь эти трещины к тебе просочился свежий воздух. Ты начала дышать. Через некоторое время в последние часы перед извержением ты очнулась.

– Значит, – заключила я, – не мое пробуждение вызвало извержение эту часть проклятья и наказания, которое я должна понести за выход из горы. Именно извержение-то и пробудило меня.

– Твое проклятие и наказание, – повторил он. – Однако ты ведь теперь понимаешь, не так ли, кто тебя проклял и кто тебя наказал? Ты понимаешь, наконец, природу Карраказа?

– Карраказ был моим изобретением. Я наделила жертвенные чаши Сгинувших силой своего страха перед собой. Никогда не существовало никакого Злого, Бездушного, созданного из пороков моего народа и вернувшегося, чтобы уничтожить его. Я страшилась своей Силы, потому что Секиш заставил меня страшиться ее, и я старалась всем существом своим не дать себе обрести ее.

– И это, – сказал он, – по нелепой иронии, стояло за всем, что с тобой случилось. Потому что ты проснулась, обладая Силой, своей полной Силой. Голос, который, как ты воображала, говорил с тобой из жертвенной чаши, сказал тебе, что ты никогда не сможешь вновь обрести прежнее величие, пока не найдешь сородича своей души в виде зеленого Нефрита – поиск, безнадежный поиск. Если б ты продолжала верить в это и следовать этой инструкции, тебе никогда не понадобилось бы раскрывать собственную Силу: требования Секиша были бы выполнены. Несмотря на твои очевидные дары – способность понимать любую речь посредством разновидности телепатии, способность исцелять самые смертельные заболевания – ты придумывала оправдания своим достижениям – толпа сама себя исцелила – и мечтала о Нефрите, которого никогда не смогла бы найти. Явился Дарак, и ты заживо похоронила себя в его образе жизни, сожалея о своем пропащем поиске, но не в состоянии вырваться на волю. В стане в ущелье ты поднималась к прислоненным камням, потому что чувствовала их ауру, ощущение зла, исходившее от них из-за суеверий разбойников. Оно идеально соответствовало тому представлению, какое ты создала о самой себе. На Южной дороге проявилась эмпатия, еще одна часть твоей Силы. Ты видела вещи, происходившие там в прошлом, ты видела Сгинувших, но видела глазами их человеческих рабов до такой степени, что тоже перепутала левитацию с полетом. А потом Ки-ул. Ты пригрозила самой себе молнией у Дорожных ворот, но руины все равно притягивали тебя.

Он умолк, подталкивая меня своим молчанием.

Я послушно продолжила:

– …Меня одновременно и отталкивало и влекло, как отталкивало и влекли по всем местам, которые я могла наделить характером Карраказа. Я хотела уничтожить саму себя и, одновременно удушаемая личностью Дарака, я жаждала соединить себя со своим собственным «я» – отрезанной частью меня, которую я превратила в демона.

– Отсюда и сделка с Карраказом, – сказал он, – а потом твоя попытка убить Дарака упавшим камнем, когда он встряхнул тебя, выводя из транса.

– А подземный толчок, летящие камни, которые убили Кала и стольких других людей – это вызвала я?

– Да. С помощью Силы, о которой ты и понятия не имела. Ты подняла бурю, чтобы уничтожить Дарака и ту жизнь, которую ты вела с ним, чтобы уничтожить саму себя, если сможешь.

– Но я побоялась, – сказала я.

– В тебе соединилось стремление к смерти и стремление к жизни, – сказал он. – Это обычно для всех людей. К несчастью, ты обладала способностью организовать и то, и другое.

– А смерть Дарака в Анкуруме? Она случилась из-за меня?

– Не думаю, – усомнился он, и мне хотелось ему верить. – Ты была убеждена, что на тебе лежит проклятье, что не может быть никакого счастья ни для тебя, ни для любого, кого ты полюбишь. Эта убежденность сообщилась и Дараку с Вазкором, но не прямо через тебя, потому что ты никогда не говорила им о ней.

Но я вспомнила, как сказала Дараку: «Увидеть мое лицо для тебя смерть».

Мне хотелось ему верить. Я оттолкнула прочь воспоминание о Дараке и воспоминание об Асутоо, воине, которого я загипнотизировала и убила, мстя за Дарака.

– Горное кольцо, – двинулась я дальше, – и Уасти. Благодаря ей моя ментальная сила возросла. Я думала, она учит меня новым вещам, а не высвобождает способности, которыми я уже обладала.

– Уасти была хорошей учительницей, – согласился он. – Она заставила тебя немного заглянуть в себя, увидеть, чем ты могла стать. Останься она в живых, возможно, ей удалось бы научить тебя самоконтролю.

– Но она умерла. Я правила караванщиками и переправилась через Воду.

Меня убили, а я исцелилась и добралась до Эзланна. И Вазкора.

– Вазкора, – повторил Рарм. – Одного из наихудших твоих учителей. Для того, чтобы потягаться с ним, ты стала подобной ему. Ты обрела ту гордыню, которой Секиш заставил тебя страшиться. И даже до Эзланна ты убила на дороге караванщиков. – Я всегда думала, – сказала я, – что их смерть была наихудшим моим преступлением, выходящим даже за пределы всех совершенных мной преступлений и жестокостей.

– Не суди себя сама, – посоветовал он. – Никому из нас это никогда хорошо не удается. Я думаю, в то время для себя ты уже стала богиней.

Раньше ты всегда думала, что можешь умереть, однако, ты восстала из могилы – такое делают только боги. В Городе ты бессознательно привлекла к себе трех стражей – так же, как неосознанно сделала это в стане разбойников. – Потому, что часть меня помнила про трех стражей на картинах в гробнице, символе светской власти. Так же, как я помнила про символический нож и думала, что он может убить меня.

– Именно, – подтвердил он.

– В Эзланне и Городах пламя, которое я называла Карраказом, не шевелилось. Оно ни разу не побеспокоило меня. А в Белханноре, чтобы вызвать грозу, я объединилась с пламенем…

– В первом месте пламя оставило тебя в покое, потому что ты стала, наконец, слишком сильна – слишком сильна даже для внушенной тебе Секишем самобоязни. Ты встретилась лицом к лицу с собой и сказала: «Я есть все, чем боюсь быть. С тем, что я есть, ничего не поделаешь. От меня это никак не зависит. Следовательно, я буду наслаждаться и пожинать выгоды своего превосходства и давить этих муравьев под своей пятой». В Белханноре не было никакой связи – ты просто почерпнула дополнительные резервы Силы, открытые теперь для тебя без установленных тобой же самой барьеров. Ты была Уастис, Восставшей, богиней Белой пустыни. И, наконец, ты пустила в ход свою силу против Вазкора – в презрении, потому что он не имел никакого права разделять с тобой твою гордыню.

– Я убила его, – прошептала я своим белым полуоткрытым рукам.

– Ты убила его, – повторил Рарм, – а потом легла умереть под башней.

– А когда племя нашло меня, моя Сила исчезла. Я не могла даже понять их речи, не говоря уж о том, чтобы убить их провидца.

– Что было твоим окончательным наказанием самой себя. Ты увидела себя, обретшей Силу. Ты подтвердила суждения Секиша о тебе. И поэтому теперь ты полностью заблокировала свои Силы и позволила жестокости племени завершить твое наказание. Ты страдала, но тебе требовалось и хотелось страдать. Когда с тобой обращались, как с бесполезной женщиной, дурой и рабыней, это было действием принцев и принцесс под горой, хлеставших себя в горестном смирении. Ты оставила своего ребенка не только потому, что он причинил тебе боль, но и потому, что это было целесообразно. И, наконец, ты стала зверем в болотах, отгородившись от всякого разумного контакта с человеком.

– До тех пор, пока черное племя не приняло меня к себе.

– И борьба началась вновь, – сказал Рарм. – Покой, а затем – Книга один из тех дневников покаяний, которые тебе давали читать в детстве – напомнили тебе о поиске Нефрита. Ты отправилась к разрушенным городам на побережье, и там ты нашла Карраказа; знала, что найдешь, потому что структура гробницы и место, где стоит жертвенная чаша, были тебе известны. – Я попыталась полностью уничтожить себя, – сказала я. – Сон смерти, который я внушила себе. Боролась я отнюдь не с демоном, а сама с собой. Однако так ужасно! Так реально для меня! Теперь не приходится удивляться, что Фетлин смог меня спасти. Ведь Сила была направлена только на меня – до тех пор, пока мы не достигли долины. Я вызвала там землетрясение, так же, как в Ки-уле?

– Да. Ты всегда была в состоянии привлечь огромные стихийные силы для собственного подавления.

– Сон, – произнесла я. – Темный покинутый город и красный огонь на мысе, вдающемся в залив. Погребальный костер, – поняла я. – Мор явился и к ним тоже. А потом ящер. А потом на берегу – тень корабля и луч света…

– Ты привела нас вниз, – сказал он, – использовала компьютер, чтобы убить ящера. Одно из немногих твоих действий для самосохранения.

– Почему?

– Наверное, – улыбнулся он, – наверное, ты каким-то образом знала, что последует все это. У тебя ведь, в конце концов, есть к тому же и дар предвидения.

В помещении опять воцарилось молчание. Затем он сказал:

– Теперь все твои Силы вернулись. Например, все это время мы общались без всяких затруднений.

– Браслет, – возразила я. Но когда посмотрела на него, зеленый огонек не мигал. Я сняла его с запястья. И сказала:

– Я теперь понимаю, но еще не полностью. У меня был один год жизни после детства. Но я гарантировала, что когда мне доведется родиться вновь, я появлюсь мертвой.

Он встал.

– Ты все еще мертва, – сказал он мне, и я отлично поняла его. Он подошел ко мне и поднял меня, пока я не оказалась лицом к лицу с ним. – Ты еще не нашла Нефрит.

Я отвернулась.

– Этого последнего я боюсь.

– Ты знаешь ответ. Ребенком ты знала. Став женщиной, ты заставила себя забыть. У тебя есть только один путь освободиться.

Из стены перед нами выскользнул серебряный лед зеркала. Оно стояло передо мной, словно неуязвимый страж, преграждая мне последний путь к бегству. В нем я увидела наши отражения, темный мужчина, бледная женщина с прикрытым лицом.

– Прежде, чем я отвел тебя к компьютеру узнать правду обо всем этом, – сказал он, – та часть тебя, которую ты называла Карраказом, парализовала и ослепила тебя, чтобы помешать твоему уходу. Теперь ты уничтожила этого убийцу, и тебе больше нельзя прятаться от действительности, – он умолк. И поставил меня впереди себя перед блистающим высоким зеркалом. – Сними маску, – приказал он.

Мои руки немного поднялись, запнулись и упали обратно.

Он держал меня на месте.

– Сними маску.

Мои руки двинулись к шее, вверх к линии волос, где заканчивалось черное надлобье шайрина. Мои руки застыли и оцепенели и не желали ничего больше делать.

– Не могу, – простонала я. – Безобразие, как зверь…

– Нефрит, – напомнил он. – Нефрит.

– Да, – сказала я. Я закричала на отражение, словно оно теперь было моим врагом. Я содрала и сорвала шайрин с кожи, и моя кожа задышала, воздух ударил, словно снег, по моему лицу. Но я не могла вынести взгляда на то, что зияло передо мной. И закрыла лицо ладонями.

Я припадала к полу, обхватив одной рукой голову, прижавшись подбородком к груди.

– Нет, – заявил он. Опустившись позади меня на колени, он оторвал мои пальцы от лица, а когда я заменила их другой рукой, он отнял и ее тоже. И держал мои руки прижатыми к бокам. Лицо его оказалось напротив моего, когда я попыталась уткнуться себе в грудь.

– Посмотри, – приказал он. – Посмотри.

Было в его голосе что-то такое – отчасти смех, отчасти горькая печаль. Я подняла голову, хотя и не достаточно высоко, чтобы видеть.

– Посмотри, – сказал он мне. И, мягко положив ладонь мне под подбородок, поднял его, и теперь я посмотрела в зеркало.

И тогда я увидела то, что увидели жители деревни, когда я явилась после первого гнева вулкана. Увидела то, что Дарак увидел у озера, а позже в полутьме и после этого ночами и рассветами нашего пребывания наедине. Увидала то, что увидела Уасти, что увидел и отчего вздрогнул Вазкор, что мысленно узрела в палатке на Змеиной тропе Котта. Увидела то, что увидел Рарм, когда встал на колени позади меня.

И увидела, что именно заставляло их бояться или умолкать, и это оказалось не тем, что я думала.

Это происходило потому, что я была прекрасна. Прекрасна той красотой, которая почти недоступна человеческому пониманию; она выше обычной красоты, свойственной многим людям. Эта красота была, подобно Силе, прирожденным правом Сгинувших.

Медленно, с бесконечной осторожностью я коснулась своего лица безупречной белизны. Мои пальцы пробежались, чуть касаясь, по губам, лбу, длинным-предлинным алмазам глаз, которые, наверное, больше всего отличаются от человеческих. Я уставилась на себя и не испытывала совершенно никакой гордыни, потому что казалось и всегда будет казаться, что это не мое лицо, у меня, проклятой безобразием.

– Теперь ты понимаешь, – сказал мне Рарм. – Это был твой последний рубящий удар по самой себе, чтобы убедить себя в собственном уродстве. Ты держалась за это убеждение и лелеяла его и даже отождествляла себя с дьявольской богиней Ораша в своей решимости быть проклятой. И тебе никогда не приходило в голову, что, возможно, ты видела под горой ложное изображение, – протянув руку, он положил указательный палец мне на лоб, указывая на тот треугольник мягкого зеленого цвета у меня над переносицей. – А вот сородич твоей души, зеленый Нефрит. Вставленный под кожу, как всем членам твоей расы, через несколько часов после рождения, когда ребенок спит. Каким безнадежным сделала ты свой поиск, разыскивая по всему миру то, что уже носила в себе, – он убрал руку, мягко касаясь моих волос. – Третий глаз безымянной Принцессы Сгинувших. У которой, в конце концов, все-таки есть имя, которое она теперь помнит.

– Да, – подтвердила я.

Стоя на коленях перед жертвенной чашей, я шептала его, как и все, кто стоял там на коленях, шептали свои имена перед началом покаянного песнопения. Я так часто шептала его там, что оно стало символом чаши и всего, чего я страшилась в себе. Но больше нет никакого страха, и нет больше никакого раздвоения.

– Я знаю свое имя, – сказала я ему. – Меня зовут Карраказ.

Глава 6

Так в черной пустоте космоса, в серебряной звезде я сбросила кандалы и стала сама собой. И поняла, что должна покинуть корабль и снова начать жить в мире людей, какими я их знала. Техническая мощь и великолепие планет, породивших людей, вроде Рарма Завида, не для меня. Моя собственная цивилизация зашла далеко в своем развитии и достигла многого, прежде чем гордость, глупость и проклятье людей покончили с ней. Но она шла по иному пути, чем тот, который произвел эту полую звезду. Между нами могла быть встреча, но никакого единения. Не существовало связи, способной удержать в едином целом куски наших чуждых жизней.

Он не расскажет мне, чем он рисковал, чтобы помочь мне. И Сьерден тоже не станет об этом говорить, но я думаю, что многим. Экипажу этого корабля не терпелось выпроводить меня и вернуться к своим родным мирам, где люди их культуры будут судить Рарма за сделанное им, за вмешательство в дела нашего мира, за задержку в нем. Я ничего не могла поделать, кроме как позволить ему уйти с миром, уповая на его собственную чистоту и ум, на его собственные знания того, к чему он стремится.

А мне не хотелось отпускать его. Я не хотела потерять его живым, как потеряла Дарака, Асрена и Вазкора мертвыми. И он тоже не желал покидать меня, уж это-то я знала.

Через четыре дня после моего прихода к кораблю тот плавно приземлился в скалистой долине высоко в горах за морем. Новая земля и все же та же самая, что и земля, по которой я скиталась целый год своей жизни. В долине гудела летняя жара над россыпями валунов с позеленевшими краями. На много миль не было следов человеческого обитания. Наше появление испугало трех-четырех диких овец, и я знала, что тут будет безмолвие, безмолвие страха перед неизвестным.

Я стояла в стеклянной комнате среди колонн, уставясь на долину сквозь обзорный экран в стене. Подошел Сьерден и поцеловал мне руку, снова напоминая мне о знати Эзланна или За. Я поблагодарила его, и он улыбнулся с благоговением, которым осветилось его лицо, когда он посмотрел на меня. Он помог мне раскрепостить себя, и не поражался этому. Мы оба это знали. После Сьердена, я знала, придет Рарм. И когда он, наконец, пришел, я полностью осознала, что никогда его больше не увижу. Связь, что соединяла меня с Секишем, распалась. Ничто не мешало моей любви к этому человеку, человеку, который вернул мне себя.

– Я должен поднять корабль очень скоро, – сказал он. – Я и так здесь задержался гораздо больше дозволенного.

– Я понимаю, – сказала я.

– И ты ничего с собой не возьмешь?

– Нет, Рарм, только одно это платье. Прежде чем наступит зима, у меня будет какое-нибудь убежище, и, как мы оба теперь знаем, я вообще не нуждаюсь в пище, только в той, какую я черпала из воздуха, которым дышу. Усваивать этот урок вновь мне будет тяжело, трудно вновь обретать утраченные привычки, но это можно сделать, и чем скорее я начну, тем лучше.

– Я желал бы, чтобы это не было концом всего, что произошло, – тихо сказал он. – Я не хочу покидать тебя.

– И я тебя, – призналась я, – но никакого иного пути для нас нет.

– Да, никакого другого пути нет.

Казалось, я шла к нему из своего прошлого все годы, что путешествовала; а теперь, когда мы встретились и соприкоснулись, миг настал – и закончился.

Тут он подошел ко мне и поцеловал меня, однако без особой страсти. Не было никакого смысла в страсти или желании между нами. Для нас уже было слишком поздно. Эта была первая и последняя встреча.

Мы вместе прошли к шлюзу корабля и сходному люку, выходившему в долину. Он открылся для меня медленно, со скрипом, словно неохотно.

– Сьерден сказал бы, что его компьютер не хочет, чтобы ты уходила, – заметил Рарм.

Я выглянула наружу, и мир зиял передо мной, словно великая пустота, висевшая вокруг корабля.

Я на миг вложила свою руку в его, а затем отвела от него взгляд, посмотрев на долину. Сходной люк скользнул к земле. Я вышла наружу. Я не оглядывалась. Шла по камням и жестким мхам. Маленькие розовые цветы выступали, словно вышитые на транс звезды.

Я не оглянулась посмотреть ни на него, ни на корабль.

Добравшись до гребня долины, я услышала позади высокий стон. Я не обернулась. Я представила, как овальная посеребренная машина подымается, сверкая, с обгоревшей земли, подымается, подымается, высоко в голубое летнее небо, уменьшаясь, превращаясь в крошечный серебряный огонек, исчезая, уносясь прочь и прочь.

Звук растаял в воздухе. Окружившее меня безмолвие постепенно наполнялось другими звуками. Сперва застрекотал сверчок, вслед за тем – биение птичьих крыльев: это закружил над скалами коричневый голубь. Вскоре тысячи мелких верещаний, шорохов, шуршаний. Страх исчез.

Мир за гребнем был зеленым, путь вниз, к деревьям и далекому сверканию воды. И к пастбищам, наверное, тоже и к людям. К деревням, селам и городам, где люди сохраняли собственные разрозненные воспоминания о Сгинувших, где могли быть каменные чаши с горящим пламенем и золотые книги с выцветшими страницами, вобравшие в себя чувства вины, страха и надежды пережить Мор и породившие легенду о втором пришествии богов. Горячий натер обжег мое обнаженное лицо, взметнув пряди волос.

Я одна. Никто не стоит рядом со мной. У меня нет никакого Темного принца, едущего рядом со мной на колеснице и прижимающего меня к себе. У меня никого нет. И все же у меня наконец есть я сама. Я сама. И мне в данное время это кажется достаточным. Это кажется более чем достаточным.

Вазкор, Сын Вазкора

КНИГА ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

КРАРЛ

Глава 1

Однажды летом, когда мне было девять лет, змея укусила меня в бедро.

Я очень мало помню из того, что было после, только отрывочное ощущение времени и безумный жар, как будто все тело в огне, и как я метался, чтобы избавиться от него. А потом все кончилось, и мне стало лучше, и я снова бегал по зеленым склонам среди белых камней. Позже я узнал, что должен был умереть от яда змеи. Тело мое стало от него серо-голубым и желтым; хорошенькое зрелище я, должно быть, представлял собой. Однако я не умер, и от укуса не осталось даже шрама.

И это был не единственный случай, когда я соприкоснулся со смертью Когда меня отлучили от груди, я отрыгивал все, что мне давали, кроме козьего молока. Судьба другого ребенка на этом бы и закончилась, ибо жители крарла великодушно оставляют своих слабых на съедение волкам. Но я был сыном вождя дагкта от его любимой жены и, несомненно, мольбы моей матери спасли меня. Вскоре я окреп, и терпение моего отца было вознаграждено.

Я выжил в борьбе, и мои дни были наполнены ею. Когда я не сражался за свою жизнь, я сражался со всеми детьми мужского пола в крарле, поскольку, хоть я и был сыном Эттука, моя мать не была женщиной этого племени, а я с первого дня жизни был во всем похож на нее. Иссиня-черные волосы, шелковистые у нее и как львиная грива у меня, и ее черные глаза, глубокие как покров ночного неба.

Мои самые ранние воспоминания – о матери. Как она сидела и расчесывала мои волосы, раскинутые по плечам. Она снова и снова погружала деревянный гребень в эти космы, исполненная чувством собственничества всех матерей. Она гордилась мной, а я был горд тем, что она гордится мной. Она была красивая, Тафра, и она любила, как я облокачивался на ее колени, пока она расчесывала меня, и даже тогда, я помню, костяшки моих пальцев были покрыты кровью. Я порезал их о чьи-то зубы, которые я расшатал за то, что они обзывали ее. С самого начала я сознавал свою необычность и то, что выделяюсь из общей массы. Я не забывал об этом ни на час. Это укрепило и закалило меня, и научило держать язык за зубами, что потом очень пригодилось. Моя мать Тафра сверкала как звезда среди краснокожих и желтокожих людей. Даже ребенку, каким я тогда был, было ясно, что они ненавидят ее за ее обаяние и положение, а меня они ненавидели как символ. Когда я сражался с ними, я сражался за нее. Она была скалой за моей спиной. Моей мечтой было превзойти их всех, чтобы утвердить ее права и заслужить ее одобрение. Это мое желание превосходства и нелюбовь распространялись и на отца.

Эттук был грубым краснокожим мужчиной. Красная свинья. Когда он входил в палатку, меня охватывало раздражение. Другим он говорил: «Вот мой сын», хвастался моим ростом, моими крепнущими мускулами, хвастался, потому что это он сделал меня, как хорошее копье. Но когда я вызывал его неудовольствие, он бил меня, однако не совсем так, как воин бьет своего сына, чтобы вложить разум или выбить дурь через задницу, в зависимости от того, что требуется; Эттук бил меня с удовольствием, потому что я был его собственностью и он мог меня бить, но не только поэтому. Позже, когда я стал старше, я понял, что каждый из этих ударов говорил: «Завтра ты станешь сильнее меня, так что сегодня я буду сильнее тебя, и если я сломаю тебе спину, это только к лучшему».

Кроме того, я совсем не был похож на него. Его свиной мозг терзало неясное подозрение, что Тафра зачала меня от кого-то из ее племени еще до того, как он сжег их крарл и взял ее в качестве военной добычи. У него были сыновья от других женщин, но Тафру он высоко ценил. Я видел, как он стоял и смотрел на какой-то из награбленных браслетов, который он собирался надеть на нее, и его член вздыбливал леггинсы на нем только от этого. Я мог бы убить его тогда, этого красного борова, хрюкающего от желания обладать белым телом моей матери. Возможно, это самая древняя, но всегда новая ненависть мужчины к мужчине. Одним словом, он и я не были друзьями.

Время Обряда для мальчиков наступило для меня, когда мне было четырнадцать. Обряд всегда приходится на месяц Серого Пса, второй из месяцев Пса, во время зимней стоянки.

Весной племена уходили в поисках плодородных земель за пределы Змеиной Дороги; во время листопада они возвращались и поднимались в горы. Долины, расположенные высоко в горах и укрытые между зазубренными вершинами, меньше страдали от резких ветров и снега. В некоторых местах долины лежали ниже линии снегов; там цвели травы и вечнозеленые растения, и стремительно летели вниз водопады, слишком быстрые, чтобы замерзнуть. Здесь паслись олени и бродили медведи, медлительные и неповоротливые, легкая добыча для охотничьих стрел.

Эттук зимовал обычно по соседству с другими крарлами, отличавшимися от дагкта. Это были краснокожие скойана и хинга и желтоволосые моуи, располагавшиеся на расстоянии не более пяти миль, все в состоянии натянутого мира. Это время было слишком холодным для ведения войн. Мужчины строили длинные тоннели из уплотненного снега, камней, козьих шкур, глины и веток, и палатки ютились под ними или в пещерах, напоминавших перегородки в подножии гор. Зимой занятий было мало. Время проходило главным образом за рассказами, выпивкой, азартными играми, едой и сексом. Иногда эту монотонность нарушали стычки между соперничающими охотничьими группами. Если один мужчина убивал другого во время перемирия, он должен был платить Кровавый Выкуп, поэтому воины убивали друг друга с оглядкой и редко. Ритуал крарла был единственным оживляющим событием.

Обряд для мальчиков был одним из таинств мужской жизни. Ни один мужчина не становился воином, не пройдя через него. С тех пор, как себя помню, я знал, что это мне предстоит, эта веха моей жизни, и я испытывал ужас, совершенно не понимая почему. Но я скорее проглотил бы язык, чем признался в этом. Даже матери я не признавался. Я не мог допустить, чтобы она видела мою слабость.

В листопад я овладел одной девушкой. Она была примерно на год старше меня и заигрывала со мной, а потом страстно раскаялась в этом, когда я принял ее кокетничанье всерьез. Она преследовала меня, чтобы опозорить, так как больше всего ненавидели Тафру женщины и передали эту ненависть своим дочерям. Девушка, несомненно, думала, что я еще не созрел, но она ошибалась. Она кричала от боли и гнева и кусала мои плечи, пытаясь сбросить меня, но шайрин – ее женская вуаль-маска – притуплял зубы, а мне все это доставляло слишком много удовольствия, чтобы отпустить ее.

Когда я кончил и обнаружил, что у нее идет кровь, мне на мгновение стало жаль ее, но она сказала: «Ты, подонок вне племени, ты тоже будешь истекать кровью и вопить, когда в тебя войдут иглы. Я надеюсь, они, может быть, убьют тебя».

Вообще женщины боялись и почитали мужчин крарла, но по отношению ко мне она испытывала некоторую храбрость, потому что я был сыном Тафры. Я держал ее за волосы, пока она не захныкала.

– Я знаю об иглах. Так наносятся знаки воина. Не думай, что я буду скулить под ними, как девица с ключом в ее замке.

– Ты, – прошипела она, – будешь извиваться. Ты распухнешь и умрешь от этого. Я попрошу Сил-На наслать на тебя проклятье.

– Давай проси. Ее проклятья воняют, как она сама. А что до тебя, так ты должна поблагодарить меня. Я оказал твоему будущему мужу услугу, ты оказалась труднопроходимой сукой.

Тут она попыталась выколоть мне глаза, и я ударил ее, заставив передумать. Ее звали Чула, мою первую жену, как потом вышло; так что изнасилование было в каком-то отношении пророческим.

Все же ее слова привели меня в угнетенное состояние. Татуировка, которая была частью Обряда, тревожила меня давно – Чула лишь высказала эту тревогу.

У меня было странное тело, и это я уже знал благодаря укусу змеи и другим вещам. Я темнел на солнце и бледнел зимой, как и все люди, но на коже никогда не было пятен, и ничто не оставляло на ней шрамов. Как бы желая уравновесить эти свойства, мой организм не переносил ничего незнакомого, что попадало внутрь, даже пищи. Сочное жареное мясо вызывало у меня рвоту, если я съедал больше одного-двух крошечных кусочков; их пиво было для меня отравой. Я наконец начал задавать себе вопрос, как на меня подействуют яркие чернила жрецов и иглы, введенные в руки и грудь. В результате мне пришло в голову, что я, вероятно, умру, как сказала эта девушка, и это вызвало неистовую злость. Было невыносимо думать, что я погибну из-за чего-то презренного и оставлю мать одну в палатке Эттука. И я ничего не мог сказать, так как выковал из себя железного человека. Накануне дня Обряда я пошел охотиться один, поднимаясь и спускаясь по заснеженным краям долины под покровами скрежещущего ветра. Несмотря на мои четырнадцать лет никто лучше меня не владел стрелой и копьем.

У заводи паслись две коричневые самки оленя. Я убил их одну за другой почти за секунду. Когда я подошел выпустить из них кровь, чтобы облегчить их вес, что-то оборвалось у меня внутри как камень, сорвавшийся с горы. Впервые, убив, я понял, что отнял чью-то жизнь, нечто, что принадлежало кому-то. Олени, которых приходилось волочить по снегу, были тяжелыми, как свинец, и дряблыми, как мешки, из которых вылили вино. Я пожалел, что сделал это; у нас было достаточно мяса. Однако я чего-то добивался и вскоре, возвращаясь назад с добычей, я увидел зайца и убил его тоже и принес к палаткам.

Мужчины смотрели на то, что я принес, с возмущением, а некоторые из молодых женщин не удержались от восклицаний. Кое-кому на женской половине я начинал немножко нравиться. После Чулы были другие, более благосклонные, но тоже готовые вопить и жаловаться потом. Однако, как я заметил, они приходили снова.

Эттука не было. Он пил с другими вождями дагкта на южной стороне лагеря. Он не заходил к моей матери, пока не возвращался к вечерней еде или не напивался до буйства, или и то и другое вместе. Тафра сидела в своей темно-синей палатке и ткала на станке, вымененном у моуи. Они говорили, что получили его от людей из города, что к западу от гор, где отшумели и закончились войны, оставив после себя только руины.

Война шла между древними городами с незапамятных времен, но это была величественная война, с правилами, как в танце. Потом появился кто-то, кто все изменил. Племена знали об этом из отрывочных рассказов беженцев, которые переходили через горы, чтобы избежать сражений. Одна сказка, сразу подвергнутая сомнению, была о богине, выросшей на земле. Населению племен больше приходилась по вкусу история о могущественном и честолюбивом муже, который втянул города в битву за свои собственные цели, был убит и предоставил войне полыхать самой по себе, неуправляемой и никем не возглавляемой. В первые пять или шесть лет после моего рождения города нападали друг на друга, как умирающие драконы, и были разодраны в клочья. После этого оставшиеся в живых бродяжничали кучками, пираты в своих родных местах, ожесточенные, безумные и безрассудно гордые. Таких банд было больше тысячи, и у каждой своя вера и какой-нибудь сумасшедший командир или принц. Иногда проходил слух об их налете на селения за горами и о том, что они увели в рабство мужчин из племен. Городские господа всегда считали себя выдающимися; никто из людей не был им ровней. Моуи, однако, вели с ними торговлю у сожженных руин, которые жители крарлов называли Эшкир. Городские воины странно выглядели. По слухам, их лица всегда скрывали маски, как у наших женщин, только их маски были из бронзы, железа или даже серебра и золота, хотя одеты они были в шкуры животных и лохмотья. Из потертых поводьев их коней сыпались драгоценные камни, а у лошадей от голода торчали ребра. Рассказывали также байку, будто эти городские мужчины не едят и обладают волшебными силами. Их никогда не видели зимой, потому что проходы были засыпаны глубоким снегом, и в любое время они редко углублялись на восток.

На станке из Эшкира моя мать ткала алое полотно с каймой из затейливого переплетения черного, темно-бордового и желтого цветов. Это будет для него. Мой гнев вспыхнул с новой силой от вида матери, работающей на Эттука в мои последние часы в этом мире. Я чувствовал, что она должна принадлежать исключительно мне, потому что я был уверен, что завтрашний день означал мой конец, и старался до отказа заполнить делами сегодняшний. Ее волосы, когда она работала, были распущены. Они были цвета чернослива, а кожа ее была по-зимнему белой, как теплый снег. Когда я стану воином, по закону племени она должна будет закрывать лицо передо мной, как перед всеми другими мужчинами за исключением мужа. Но пока это еще не было нужно. По обычаям племени она была старой для невесты, она родила меня в двадцать девять лет; но в полусвете палатки она выглядела совсем молоденькой девушкой. Глаза ее были полузакрыты под действием ритмичного шума станка, и только браслеты на руках слабо позванивали, когда она передвигала челнок.

Я долго стоял и наблюдал за ней и не думал, что она меня видит, но вдруг она сказала:

– Я слышала, он охотился, Тувек, мой сын, и принес добычу, которой этой палатке хватит на много дней.

Я ничего не ответил, поэтому она повернулась и стала смотреть на меня своим особым способом, опустив голову и глядя снизу вверх, полусмеясь. Даже когда она стояла и была выше меня, эта ее манера смотреть создавала ощущение, что я возвышаюсь над ней. И когда ее глаза останавливались на мне, они зажигались особым светом, что не было игрой. Когда это случалось, в ее обнаженной до дна душе было видно, что вся ее радость во мне.

– Подойди, – говорила она, протягивая руку, – подойди сюда и дай мне посмотреть на это дитя от плоти моей, подобное богу. Может ли это быть, что я выносила тебя?

И когда я подходил к ней, она опускала руки, легкие, как лепестки, мне на плечи и смеялась надо мной и над своим восхищением мной, пока я не начинал смеяться схоже.

Ни один другой мальчик крарла не потерпел бы такого от своей матери, и поэтому они изобрели для меня несколько дополнительных прозвищ. Начиная с семилетнего возраста мальчик принадлежит отцу. Он во всем ему подражает, ест с мужчинами и спит в палатке для мальчиков, и с пренебрежением относится к женщинам с их стряпней и шитьем. Если женщина прикасается к нему, он стряхивает ее руку, хмурясь, как будто это птичий помет упал на него с неба, если только ему не терпится отправиться в путь между ее бедрами. Но другие женщины были не такие, как Тафра, их костлявые лапы были подобны тискам, не то что легкие руки Тафры, их лица без шайрина, конечно, не были похожи на ее прекрасное лицо, и их затхлый женский запах был зловонным, как кошачий. От Тафры всегда пахло ароматной свежестью, усиливаемой разными благоуханиями. Даже после того, как боров бывал с нею, она оставалась чистой, как ключевая вода.

– Ах, мой сын, – произнесла она сейчас, – мой прекрасный сын. Завтра тебя сделают воином.

Перед ней я не позволил себе даже проглотить комок в горле. Я с легкостью ответил: «Да», как будто не придавал этому никакого значения.

– Нет никого, подобного тебе, – сказала она. Она запустила пальцы в мои волосы, которые давно уже не напоминали спутанные мальчишеские космы. Она никогда не могла оставить мои волосы в покое, и, как я уже обнаружил к тому времени, другие женщины тоже, как будто цвет или само качество волос притягивали их пальцы, как магнит. Комок в моем горле разрастался; я взглянул на ткань на станке, чтобы вернуть свою злость и так облегчить свою боль. Она заметила мой взгляд. – Я готовлю твое воинское одеяние.

Это меня сломило.

– Мама, – сказал я, – может быть, оно мне не понадобится, – и тут же прикусил язык, я был очень собой недоволен.

– Тувек, – сказала она тихо, – теперь я понимаю. Что, по-твоему, с тобой сделают?

– Ни одна женщина не знает Обряда, – сказал я.

– Верно. Но женщина знает, что мужчины остаются в живых после этого.

Не должна ли я думать, что ты слабее их? Ты, лучший из всех?

– Я не боюсь ничего этого, – сказал я заносчиво, потому что она слишком много хотела от меня в этот момент, – но я думаю, что могу умереть. Вот и все.

Потом я увидел, что ей тоже нелегко, что она говорит так, потому что боится. Ее руки сжали меня.

– Котта, – сказала она, – ты слышишь?

Я резко обернулся, опять рассердившись. Я думал, мы были одни в палатке. Теперь я увидел тень позади станка, слепую женщину-целительницу.

Большие руки ее лежали на коленях. Странное дело было с Коттой: хотя глаза ее не были зрячими, казалось, она видит все. Мальчишки узнавали это очень рано, когда пытались украсть что-нибудь из ее вещей. Она была высокая, почти как мужчина, кожа да кости, ее слепые зрачки светились сквозь шайрин, как сланец. Она часто оказывалась там, где ее не думаешь встретить. Она помогала женщинам в родах, лечила болезни и раны и часто бывала с моей матерью. Среди женщин крарла ходили разговоры, что Тафра умерла бы вместе со своим отпрыском, если бы Котта не помогала при родах. Я появился наутро после победы дагкта Эттука в какой-то битве с одним из крарлов скойана, но Тафре при моем рождении пришлось труднее, чем любому воину в битве. Она не зачала больше ни одного ребенка, и кое-кто говорил, что это тоже дело рук Котты, так как вторые роды оказались бы роковыми для чужачки-суки, жены Эттука.

Эмалевые серьги Котты зазвенели, когда она пошевелилась и уставилась прямо на меня, как будто она видела каждую черту на моем лице.

– Ты сомневаешься насчет татуировки, – сказала она.

– Ни в чем я не сомневаюсь, – сказал я, взбешенный и холодный, каким можно быть только в четырнадцать лет.

– Ты хорошо делаешь, что сомневаешься, – сказала она, заставив меня почувствовать себя идиотом. – Как ты говоришь, но может плохо подействовать на тебя. Тем не менее я осмеливаюсь утверждать, что ты оправишься, как и после укуса змеи. Но мне интересно, не потратят ли они впустую свои чернила.

Я не понял. Я уже собирался бросить ей какие-то резкие слова и покинуть палатку, когда Котта, без какой-либо очевидной причины и связи, добавила:

– Этот станок из города Эшкир. Однажды среди палаток была женщина из Эшкира.

Я бы не придал этому никакого значения, но только Тафра как-то странно застыла неподвижным серым изваянием.

– Почему ты говоришь о ней? – вскоре спросила она. – Она была рабыней, которую украли воины, и она убежала. Что еще тут может быть?

– Верно, – сказала Котта, – но она видела, как он появился, – и она кивнула в мою сторону. – Она стояла на коленях позади тебя и держала тебя, а ты разодрала ей руки от боли. Она была молодая и сильная, но ей тоже предстояло выплеснуть в мир своего ребенка. Интересно, что с ней стало в этих дебрях.

Все это казалось мне невразумительным. Меня удерживало только натянутое, как кожа вокруг раны, лицо матери.

Потом Котта сказала мне:

– Ты не умрешь завтра, молодой самец. Не бойся. Если ты заболеешь, Котта позаботится о тебе.

Она как будто заколдовала меня. Все дневные тревоги исчезли, как исчезает мрак, когда солнце поднимается в небе.

Я вышел освежевать моих оленей, а потом, когда крыша из облаков над горами заиграла красной, пурпурной, желтой и черной красками, как на воинском одеянии, которое моя мать ткала для меня, я выбрал место у огня и в последний раз поел как мальчик.

Глава 2

В ту ночь приходится спать на новом месте вместе с другими мальчиками, которым наутро предстоит посвящение в мужчины.

На рассвете приходит жрец крарла, чтобы разбудить всех. Лицо его покрыто свежей черной краской. Он одет в жреческий наряд, украшенный кисточками из хвостов животных и побрякивающий от медных кружочков и зубов зверей: диких кошек, волков, медведей, а также людских. Я не спал и слышал, как он подошел, прежде чем он схватил меня за руку. Если бы он тихо подкрался, я все равно узнал бы его по его вони.

Сил был провидцем в крарле Эттука. До него им был его отец, который втерся в крарл из леса, имея только свои фокусы в качестве рекомендаций. Богом Сила был одноглазый змей, Вероломный Искуситель, в честь которого с незапамятных времен назывались изгибы и повороты Змеиной дороги. Как-то Сил взял жену, и она принесла ему дочь. Вскоре женщина умерла, что совсем меня не удивило. Дочь тем временем выросла в настоящую суку. Она была помощницей отца в его представлениях с заклинаниями, кроме чего, с ней переспала добрая половина мужского населения крарла, но статус ее был высок. Сил-На (иначе чем дочерью Сила ее не называли, и это было знаком ее величия) всегда метила занять место Тафры в качестве жены Эттука. У нее был один сын, на год моложе меня, Фид, и она хотела бы приписать его Эттуку, но не осмеливалась. Рыжий Фид косил на один глаз, а единственным косоглазым воином в крарле был Джорк; глаза Эттука были нормальными. Эго обстоятельство ее, должно быть, бесило.

Когда Сил поднял нас, мы вышли на открытую площадку за палаткой. Здесь мы разделись и растерлись снегом. Это место было далеко от других палаток под тоннелями, и в долине не слышно было ни звука, кроме тех, что издавали мы, дрожа от холода. В час посвящения женщины должны прятаться, и даже смельчаки сидят тихо.

Жрец подошел и осмотрел нас. Он тыкал пальцами и осматривал мальчиков. Я все еще был зол; моя злость всю ночь составляла мне компанию. Я подумал: «Если он прикоснется ко мне своими когтями, я пробью ему глаза на затылок». Но он, должно быть, почувствовал, как я закипаю, и оставил мое тело в покое. Вскоре он, не дав нам одеться, погнал нас по долине мимо заводи, покрытой коркой льда, которую женщины обычно разбивали, приходя за водой, но не сегодня: ни одной женщине не разрешалось ходить этой дорогой в утро Обряда и через горную гряду. Мы проделали этот путь бегом, чтобы не умереть от холода. На той стороне сосны и кедры темнели, как глубокие черные прорези в слабом желтом сиянии поднимающегося солнца. Наш путь лежал через деревья, через черные тени к силуэту палатки из множества шкур, возвышавшейся подобно храму смерти, в который мы должны бежать. Внутри в палатке была непроглядная тьма. Задыхаясь после бега мы упали там, куда нас толкнули невидимые руки. На полу были грубые ковры, а воздух казался душным и горячим после нашего короткого, но леденящего похода. Там уже были мальчики, пригнанные раньше нас, а позади нас были другие, и все тяжело дышали, как собаки после охоты. Темнота бурлила от тел, дыхания и ужаса. Не я один испытывал недобрые предчувствия, но ничья яростно могла сравниться с моей.

В это помещение было набито, наверное, около шестидесяти юношей из разных крарлов дагкта. И по всем зимним долинам племена будут проводить обряды этого Дня Посвящения, и у каждого племени свой, слегка отличающийся от других обряд.

Вскоре распространился аромат дыма, как сладкая горечь полыни.

После одного или двух вдохов половина начала задыхаться, но проникнув в легкие, дым успокоил их, и все стихло. Это был магический фимиам жрецов. Казалось, что голова постепенно отделялась от тела и плыла в воздухе. Моя голова была где-то под крышей, однако каким то образом я ощущал и свой живот внизу, твердый, как косточка персика.

Потом застучали барабаны, то ли из углов обширной палатки, то ли в моем теле, мне было не разобрать. В темноте раздавалось какое-то бормотание и ощущалось беспокойство, и что-то пискнуло подобно животному, но мне было все равно.

Я долго лежал в дыму, безразличный и в то же время зная, что должен сосредоточиться и не давать угаснуть своему гневу, единственному, за что я мог держаться.

Внезапно какие-то руки схватили меня и швырнули через ковры на тела других мальчиков, лежавших в оцепенении. Наверное, они таким образом втаскивали юношей уже некоторое время, может быть, они даже наступали на меня, как я сейчас наступал в опьянении на других. Я не замечал ничего, и никто не замечал меня.

Перегородка из шкур вела в пещеру, и воздух сразу стал промозглым и заиндевело-холодным.

Здесь было светло. Свет пробивался в мое сознание постепенно, небольшими порциями. Они бросили меня на спину на твердое ложе, и в меня сразу, как зубами, впился холод. По стенам стекала вода, кто-то проскрежетал зубами, кто-то вскрикнул, а звук барабанов обволакивал и расплывался, как и все перед глазами.

У меня в голове все так перепуталось, что я вообразил, что прихожу в сознание; я задрожал от холода и начал слабо сопротивляться, потому что обнаружил, что меня связали. Я отчаянно хотел сейчас испугаться, ибо чувствовал, что это моя единственная защита, а я ее каким-то образом лишился, но земные образы и подробности – запах, цвет, звук – мешали.

Наконец склонилась смерть, чернолицая, с глазами обесцвеченного железа, и я узнал Сила. Это было время и место татуировки. Они нанесут на меня шрамы мужской зрелости, и я умру.

Мне кажется, я его укусил. Он ударил меня по лицу. Я почувствовал и не почувствовал удар. Потом бронзовый коготь царапнул меня, острый жгучий зуд. Он пробежал по груди, ребрам и рукам по следам шерстяного тампона-лизуна, сладострастно наносившего рисунок. Бронзовая игла и игла из кости, и скрип шерстяной нити, протянутой сквозь кожу. Сначала все это показалось пустяком, но тут же стало невыносимым, эти безостановочные укусы-поцелуи, сопровождаемые царапающей серебряной болью. Я забыл, что укусил Сила, и вспомнил только после. Я забыл, кто он. Я уставился в черное лицо, в глаза, мерцавшие в слабом свете, и извивался и корчился при каждом искусном ударе. Но ощущения из невыносимых незаметно перешли в приятные. Я закрыл глаза и какая-то девушка нежно поглаживала меня ногтями, старясь разбудить, и она нежно будила меня во всех смыслах, но когда я потянулся к ней, она вспорхнула и в следующую секунду уже убегала, смеясь, по тоннелю в горах.

Я побежал за ней, но не поймал. Вместо этого я оказался в каком-то месте, где стены плотно прижимались друг к другу, и я различил теплый свет, лившийся сверху из овальной пещеры. Мне захотелось добраться до пещеры, но проход был очень узким. И внезапно в моей голове вспыхнул женский голос, чистый как алмаз. Я не знал, что она сказала, но то был отказ, команда. Это вызвало мучительную боль, которая скрутила меня и съежила, как обгоревший лист. Тогда я громко вскрикнул, потому что смерти в такой форме я никак не ожидал.

Я проболел всего один день или чуть больше, но меня преследовали какие-то странные сны. В моей лихорадке мне виделись древние города, мужчины и женщины в масках, и одно, самое странное из всех видение: женщина-рысь, белая как соль, и на спине ее черный волк. Мне также виделось, что племя забрасывает меня камнями, потому что я превратил воду источника в кровь, чтобы запугать их.

Наконец, я открыл глаза. Во рту было ощущение костяной пыли, а тело было каменным. Я огляделся. Я находился в хижине из тростника и глины рядом с палаткой мальчиков, куда помещали больных. Было темно, но сейчас ко мне приблизился свет. За светом я различил тощую тень и узнал ее по запаху. Это был Сил.

По дрожанию лампы я понял, что он в жутком настроении. Иногда у него на губах выступала пена, и он кричал, как женщина-роженица, что вызывало тревогу у воинов, которые боялись его колдовства. Увидев, что я в сознании, он начал ворчать надо мной свои проклятья, называть меня червячным дерьмом и другими нежными именами. Время от времени брызги его слюны попадали мне на лицо. Я вспомнил, что укусил его.

– Приветствую тебя, Сил, – сказал я. – Что это отравило меня, твои грязные иглы или твои грязные лапы?

Он пронзительно закричал, и на мою грудь упала капля горячего масла из глиняной лампы. Я, наверное, был еще не совсем здоров, иначе я не стал бы говорить с ним так прямо, потому что он был враг, а у меня и так их было достаточно. Но в то время и этим позабавился.

Тут я услышал голос Котты из дальнего угла хижины.

– Он говорит чепуху, пророк, это всего лишь лихорадка. Не обращай внимания. Такие бредни ниже твоего достоинства.

Сил рывком обернулся, и свет лампы упал на нее. Она занималась каким-то врачеванием, сосредоточенно, как будто могла видеть, что делает. – Нет у него никакой лихорадки, женщина – проскрипел Сил. – Это в нем чужая кровь. Он не склоняется перед обычаями красных крарлов. Завтра на заре он придет в раскрашенную палатку, и я буду судить его, и Одноглазый. – И его шишковатая рука поползла по рисунку змея на его груди.

– Как решишь, пророк, – вежливо ответила Котта, – но он сын вождя.

Сил швырнул лампу и вылетел, как злой ветер.

– Умен мальчик, – сказала Котта, – так бесить Сила.

– Не учи меня, Котта, – сказал я. – Скажи мне, как долго я здесь.

– День Обряда, следующую ночь, только что прошедший день.

Это меня немного испугало. Я сказал:

– Мне лучше?

– Лучше или хуже. Ты и другие будут судить об этом.

– Женщины всегда говорят загадками, – сказал я. Я сел, и в голове у меня немного зазвенело, но быстро прояснилось. Я чувствовал себя почти нормально и был голоден. – Дай мне поесть, – попросил я.

– Я сначала дам тебе зеркало, – сказала она, – а потом посмотрим, будешь ли ты все еще голоден.

Это вызвало во мне раздражение, зеркала – женские игрушки. Я не осуждал Тафру за то, что ей хотелось смотреться в зеркало, там было на что посмотреть, но свое лицо я едва знал. Все-таки Котта принесла мне бронзовое зеркало и держала так, чтобы я мог видеть отражение. Она показывала мне не лицо, а грудь и руки, где иглы нанесли знаки племени и крарла.

Я подумал, что лампа плохо светит, потом – что виновато зеркало или мои глаза. Наконец, до меня дошло, что ничьей вины тут нет.

– Значит, так? – спросил я ее.

– Да, – сказала Котта.

Я потрогал свое мускулистое тело, проверяя на ощупь, и уставился на себя. Я мог и без зеркала видеть.

На мне не было ни одного следа татуировки, ни одного шрама от игл, и никаких красок, как будто никогда и не было.

– Может, он обманул меня? – сказал я. – Только притворялся, что работает надо мной, как другие жрецы, и дым одурманил меня?

– О нет, работа была сделана. Многие видели ее: копье – символ крарла и вол – знак племени, и знак Эттука из трех колец. Но сейчас это все зажило и исчезло с твоего твердого мраморного тела, на котором никогда не бывает ни единого пятнышка, о сын Тафры.

Ее предсказание сбылось. Я забыл про голод.

– Без татуировки я на воин, – сказал я.

– Именно так, – сказала Котта, – не воин.

Глава 3

Когда-то ритуал Обряда для мальчиков был, возможно, исполнен глубокого значения. Некоторые из жрецов до сих пор бормотали что-то о богах, которые приходили в эти дни, и говорили, что черные люди с болот поклоняются золотой книге, которая с ними говорит. Но в крарле Эттука, как и у всех краснокожих племен – дагкта, скойана, хинга, итра, дрогоуи – от прежней значительности осталась только поверхностная шелуха, пропала сама суть, не было никакой тайны, ничего, что могло бы возвысить душу или опьяняюще подействовать на голову. И, как это обычно происходит, чем бессмысленнее становился ритуал, тем больше старались поддержать его внешнюю значительность. У моуи есть поговорка: вождь облачается в золото и пурпур, только бог не боится наготы.

Поэтому они носились с Обрядом, а на самом деле это было ничто, и как бы в доказательство его бессмысленности на мне не осталось никаких следов татуировки и раскраски. Теперь они обернутся против меня в растерянности и оскорбленной до смешного варварской гордости. Но кое-что было для меня важным. Их обычаи никогда не значили для меня много, произведение в воины было лишь формой, я не чувствовал ни гордости, ни славы в этом. Я никогда не был членом их рода. Я признавал в себе только кровь Тафры; ее далекий крарл, теперь исчезнувший, я считал родным. Но чтобы дагкта считали меня чем-то меньшим, чем отбросы стаи, меньшим, чем юноши, с которыми я сражался и побеждал, которых пренебрежительно не признавал себе равными, подлецы, оскорблявшие имя моей матери, считаться хуже их – этого я не мог потерпеть. Я вспомнил, наконец, что я сын вождя – Тувек Нар Эттук.

Когда взошло солнце, я был готов, как не был готов в день Обряда. В то утро с иглами я был обеспокоен мыслями о своей смерти, а вот я жив, цел и невредим.

Раскрашенная палатка Эттука сияла выше тоннелей в сводчатой пещере. Отсюда вниз по восточному склону гор путь лежал к зимним стойлам коз и лошадей. Там всегда было несколько мужчин для охраны скота от соседних крарлов, так как любой крарл был готов украсть у другого, когда запасы истощались. Сегодня я разглядел только двоих сторожей, хотя лошади паслись в поле, жуя кору сосен.

Вскоре я обнаружил, куда ушли остальные мужчины.

Склон под раскрашенной палаткой кишел воинами, опиравшимися на свои копья, они ухмылялись и смеялись. Я мог видеть их лица как только вышел из-под тоннелей. Они вспугнули женщин и прогнали их с собрания, но я на протяжении всего пути чувствовал устремленные на меня взгляды. Если я не добьюсь признания сегодня, моя жизнь будет нелегкой. Не только лисы будут стремиться вцепиться зубами мне в горло, но и лисицы вцепятся мне в спину. Я не собирался стать посмешищем для женской половины.

Огонь расцветил вход в пещеру драгоценными красными камнями. У огня сидел Эттук и почесывал свою заплетенную бороду. У него было такое выражение, какое я видел и раньше, как будто он не уверен – разгневан или обрадован он моей бедой. Сбоку от него был Сил, а позади, на корточках, разогревая им пиво, сидела Силова сука-дочь. Это, несомненно, еще больше раззадорило меня. Руки ее горели от жара костра, но ей не терпелось согреться в пламени моего позора. Она была моложе Тафры, но тощая и жилистая, за исключением грудей. Они были тяжелые, бесформенные, и болтались, ничуть не соблазняя меня. Ее выцветшие волосы были цвета гнилого абрикоса.

Я поднял руку в приветствии Эттуку.

– Привет, мой вождь. Твой сын приветствует тебя.

Он посмотрел на меня сверху вниз, довольный, что палатка находится на возвышении. Он уже не мог смотреть на меня сверху вниз, когда мы стояли рядом.

– Привет, Тувек. Я слышал, ты опять в осином гнезде.

– Осы очень легко расстраиваются, мой вождь, – сказал я как можно слаще, ощущая уксус внутри.

Сил что-то прокричал мне. Он часто бывал невразумительным в припадках гнева, хотя намерения его были достаточно прозрачны.

– Сил говорит, ты провинился кое в чем, – сказал Эттук. – Он предполагает, что ты осквернил Обряд, священное таинство, о котором нельзя говорить.

Обряду всегда приписывали это дополнительное название, подразумевая какую-то тайну, которая когда-то была в нем. Я понял, что Сил не сказал Эттуку, в чем конкретно было дело. Он задумал устроить для них потрясающее зрелище, где я буду центральной фигурой.

– Мой вождь, – сказал я медленно и отчетливо, – возможно, пророк забывает, что я твой сын и что твоя честь задета, когда задевается моя. Эттук проглотил это. Он пристально смотрел на меня сузившимися глазами, выжидая. Я сказал:

– Пророк пусть скажет, что я совершил, я отвечу, а тебе, мой вождь, судить.

– Очень хорошо, – сказал Эттук. Он посмотрел на Сила. – Говори же.

Сил выпрямился и весь задрожал. Он мокротно откашлялся в костер и возопил:

– Я сам метил его, как метят воина. Он не хотел, ругался и сопротивлялся. Когда другие мальчики поднялись мужчинами, он лежал без чувств и стонал. Травница лечила его от лихорадки. Потом я пришел и увидел, что Одноглазый Змей покарал его за его трусость и слабость.

Я был одет по-зимнему, как и все остальные, в зашнурованную рубашку и плащ. Они еще ничего не видели. Сил подался вперед, тыча в меня через огонь.

– Снимай одежду. Раздевайся, раздевайся и покажи свой жалкий позор.

Воины застыли в ожидании. Эттук ухмылялся и сразу нахмурился. Глаза Сил-На горели через прорези в ее шайрине. Я не пошевелился, и Сил в бешенстве завертелся на валу, подпрыгивая и покрываясь пеной.

Так как я и раньше приводил его в ярость, дальнейшее затягивание не сулило ничего нового.

– Осторожно, дедушка, – сказал я учтиво. – Ваши кости, должно быть, хрупкие, надо беречь себя.

– О каком позоре идет речь? – проревел Эттук с побледневшим от нетерпения лицом. – Отвечай, Тувек.

– Очень хорошо. Я отвечу. Этот старый безумец так плохо выполнил свою работу с иглами, что мое тело зажило без каких-либо следов. Я развязал шнурки на рубашке и показал им. Они заурчали и спрыгнули вниз, чтобы получше рассмотреть. Остались только Эттук, Сил и плод Силовых чресел.

Они были озадачены, эти воины. Они рыскали вокруг меня, шевеля своими рыжими бровями, а затем вернулись к пещере, сбившись в кучу. Один сказал:

– Он не воин.

Только это и было нужно. Все подхватили это многоголосым воем.

И тут, хоть я и был готов к этому, ярость захлестнула меня. Голос у меня поломался рано, уже с двенадцати лет я говорил, как мужчина. Я наполнил легкие воздухом и загремел, перекрывая все их голоса.

– Значит, я не воин? Пусть каждый воин, который считает меня все еще мальчиком, подойдет и сразится со мной. Это честно, я думаю.

Они стихли. И оглянулись, раздумывая, осмеять или убить меня, что было трудной работой для их блошиного мозга.

Высоко на валу засмеялся Эттук.

– Мой сын храбр, – сказал он. – Ему всего четырнадцать лет, а он покушается на взрослых мужчин.

– Ты требуешь, чтобы я убил их? – спросил я его. – Бой на смерть? Я готов. У меня был только мой детский нож, но он был по руке, и я наточил его перед приходом.

Эттук оглядел воинов, все еще смеясь. Сил захрустел суставами пальцев, а его сука-дочь перекипятила пиво.

– Да, – резко сказал Эттук, – эта история с узорами. Может, здесь какое-то недоразумение; чернила смылись из-за пота во время лихорадки. Пусть испытает себя. Пусть борется. Если он победит воина, он будет считаться воином. Я вождь, и это мое слово. Ты, Дистик. Дай ему один из своих ножей. Не поддавайся ему только потому, что в нем моя кровь.

Дистик ухмыльнулся.

– Не буду, мой вождь.

Он был самым крупным из них, поджарым, весь в узлах из мускулов, гибкий, как молодой пес. Теперь я наверняка знал, что Эттуку хотелось увидеть меня вмятым лицом в снег. Мне пришло в голову, что в случае моего поражения он сможет отказаться от меня, как от слабака, и выбрать себе в наследники одного из своих бастардов; у него было двое старше меня, уже прошедших испытание. Они были такие же тупые, как и он, и не доставляли мне хлопот, чтобы помнить о них или остерегаться. Конечно, если он отвергнет меня, он отвергнет и Тафру вместе со мной, но у нее в этом решении не будет голоса. Для него это не будет иметь значения, он все равно сможет приходить к ней и вставлять в нее свой член, когда пожелает, таким образом она не будет обойдена его вниманием, но без чести и защищенности, которые давал титул жены.

Дистик метнул мне свой нож. Он был тупой, но я не спорил. Я не боялся; я никогда в жизни не боялся боя. Где то во мне постоянно таилось ожесточенное рычание, и я только рад был случаю выпустить его на волю и кусать. И я еще ни разу не был побежден. Даже когда Дистик бросился вниз по склону, страшно вопя, я не сомневался в себе. Если я и был меньше его, я не был тщедушным, и у меня была голова на плечах.

Я был уверен, что сначала он думал, что это будет для него развлечением. Он думал, что сможет швырять меня и играть мной, нанести мне одну-две раны, чтобы заставить пожалеть о моей заносчивости. В конце концов, он был мужчина, а я мальчик, поэтому он приближался ко мне совсем не так, как если бы я был ему ровней.

Пока он подбегал, я ждал, а потом отступил в сторону и подбил его правую ногу. Мне показалось, я был недостаточно быстр, но это оказалось слишком быстрым для Дистика, он с криком рухнул на левое колено.

Я дал ему подняться и повернуться ко мне. Рожа у него была красная, как и его косы. Он поиграл ножом, стараясь достать мой левый бок, потому что я держал длинный нож с правой стороны, но я хорошо владею обеими руками, и когда он качнулся ко мне, я поднял левый кулак с детским ножом, зажатым в нем. Он не ожидал этого, а также остроты лезвия. Я разрезал ему ладонь до хряща, и его собственное оружие покатилось вниз по склону. Дистик замешкался на мгновение, малиновая кровь капала четками на белый снег. Потом он ринулся на меня, как волк.

Его вес сделал свое дело: мы оба опрокинулись, перевернулись и покатились вниз, вслед за его ножом. Я ударился спиной о твердый камень подо льдом, а Дистик со всей силы ударил меня кулаком в пах. Я был, пожалуй, слишком самонадеян и не ожидал этого от него, так же как и он не ждал от меня многого. На секунду у меня от боли перехватило дыхание и потемнело в глазах, но у меня хватило самообладания не останавливаться, и мы продолжали катиться вниз. В движении он не мог одолеть меня или попытаться снова завладеть своим ножом.

Боль в спине и паху перешла в барабанную дробь, меня чуть не вырвало, а из глаз сыпались искры. Он схватил меня за волосы, длинные, как у него самого; думаю, он готовился сломать мне шею, как только наше движение достаточно замедлится; его уже не заботило, кто и что я был. Второй рукой он крепко прижимал обе мои руки к бокам. Я потерял оба ножа, наверное, когда он ударил меня. Я вспомнил, как он тяжело грохнулся на левое колено, и зажал это колено между своими с такой силой, что затрещали кости. Дистик взвыл, и его хватка на моих волосах ослабла. Я поднырнул под его руку и впился ему в горло зубами, прокусив его. Я почувствовал вкус его крови во рту. К этому времени я обезумел от сражения, и соленый вкус его крови доставил мне радость.

Он пытался стряхнуть меня и ослабил хватку, стараясь оторвать от себя мою голову. В этот момент мы вкатились в мягкий сугроб. Я отпустил его горло и ударил его в челюсть что было сил, почувствовав, как щелкнули под кулаком зубы. Он взревел, лежа на боку в сугробе, а я отпрыгнул и всем своим весом приземлился на его ребра. Дух вышел из него кровавым облаком, он скрючился, задыхаясь и обессилев. Я встал, дрожа от ненависти, жажды и победы, и посмотрел в сторону пещеры.

Мне суждено было испытать час сюрпризов. Я никак не ожидал того, что увидел.

Ко мне направлялись трое с каменными грубыми лицами, с ножами наготове: так они шли бы прикончить медведя в капкане.

Мне подумалось, что это слишком очевидно. Эттук не может позволить им напасть втроем на одного мальчика; это слишком явно покажет, как сильно он хочет, чтобы я сломался. Но Эттук не пошевелился, и герои приближались.

Я быстро оглянулся, ища глазами нож Дистика или свой, но ничего не увидел на снегу. Я должен был бы забеспокоиться, но я рвался в бой; последняя схватка обострила мой аппетит к сражению.

Дистик все еще лежал ничком, тяжело хватая ртом воздух. Я рывком перевернул его на спину, и он метнулся, попытавшись оттолкнуть меня. У него на шее висел большой зуб из слоновой кости, длиной с мою ладонь, совершенно целый, за исключением отверстия для ремня, на котором он висел. Он нашел его в какой-то дальней пещере много лет назад и носил на счастье. Ввиду того, что удача покинула его, вполне уместно было сорвать с него этот зуб, и, похоже, он согласился, потому как не оказал сопротивления. В моей руке зуб выглядел почти как кинжал.

Воины не спешили приблизиться ко мне, так как склон был скользким после нашего падения, но кто-то вырвался вперед. Я увидел его косой глаз и узнал Джорка, отца Фида. Тогда я взбежал по склону ему навстречу.

Я двигался стремительно, чтобы не поскользнуться, и с размаху вонзил зуб-монстр Дистика в его шею в том месте, где была артерия. Кровь брызнула на нас обоих фонтаном; он качнулся со сдавленным криком и повалился, увлекая за собой мое оружие. В этот момент что-то во мне произошло, как будто разорвалась прочная ткань. В моей голове вспыхнул белый свет. Как будто какой-то голос пел мне: «Зверь выпущен из клетки».

Я поравнялся с последними двумя воинами. Я едва заметил, кто они такие. Тот, что был слева, сделал выпад и порезы мне бок, и тут же я присел, схватил его и рывком поднял в вихре крови, снега и плащей, держа его над головой на вытянутых руках, как подношение небу.

Он был крупным мужчиной, а я всего лишь мальчик. Я всегда был высоким, хорошо развитым и очень крепким, однако не отдавал себе отчета в своей силе, как и они. Мне не составляло труда держать его высоко, брыкающегося и вопящего, развернувшись, я бросил его во второго и наблюдал, как они полетели вниз, туда, где лежал Дистик.

Я намеревался последовать за ними и, возможно, убить их же ножами, но белый свет в моей голове погас так же внезапно, как зажегся. Я стоял там в угрюмом оцепенении, приходя в себя после боя. И когда я поднял глаза и посмотрел в сторону склона горы, я убедился, что на этот раз никто не приближается.

Воины затихли, и поделом им.

Сил предусмотрительно слился с тенями, но Эттук остался у огня, где я видел его в последний раз, и лицо его было зеленовато-белым, хотя он усмехался, когда спрыгнул вниз и направился ко мне.

– Я прошел испытание, мой вождь? – громко, чтобы все слышали, обратился я к нему.

Эттук обернулся на ходу к мужчинам, взмахнув руками.

– Он доказал, что он воин? – закричал он. – Да, прошел. Больший герой, чем любой из моих бойцов, этот мой сын Тувек.

Воины затопали ногами и застучали копьями по скалистой горе под палаткой, чтобы показать свое одобрение и согласие, но лица их не соответствовали процедуре. Их выражение больше подходило к похоронам или к Ночи Сиххарна, когда они несли стражу против духов Черного Места.

Однако Эттук подошел ко мне и похлопал по плечу.

Я немедленно преклонил перед ним колени. Я вполне мог подыграть ему в дипломатии.

– Если я воин, сила моего оружия – на службе тебе одному, мой вождь и мой отец, – сказал я.

И он взъерошил мои волосы, как тобой отец, гордый своим любимым сыном, который делает ему честь. Мне интересно было, как он расценивает этот свой поступок демонстрируя свою любовь ко мне после того, что только что произошло. И уже не в первый раз мне захотелось иметь друга, единственного человека, которому я мог бы доверить свою спину.

Эттук убрал руку с моей склоненной головы, и я встал.

– Слепая женщина должна перевязать твою рану, – сказал он, веселый, как ухмыляющаяся голова смерти. – Первая кровь от своих соплеменников. Это кое-что значит. Я допустил, чтобы они напали на тебя в таком количестве только потому, что знал: ты победишь их всех.

Я едва удержался при этих словах от смеха.

– Пророк нанесет тебе знаки воина заново, – сказал он.

– Нет, – сказал я, – эта падаль слишком часто прикасалась ко мне. Я должен быть Немеченным Воином крарла.

Ради толпы мы все еще разговаривали громко. Сейчас стали опасливо выходить некоторые женщины и какая-то принялась оплакивать Джорка, как я заметил, это была не Сил-На. Я мрачно посмотрел на воинов и сказал:

– Пусть мои дела говорят за меня. Когда я пойду в сражение, я нанесу цвета племени на свою кожу, и если кто-то усомнится во мне, пусть скажет мне. Я отвечу, как я ответил здесь.

От женского плача у меня поползли мурашки по спине. Я думал о своей жизни, а не о смерти Джорка, когда убил его. Я подошел к женщине, поднял и ударил по лицу, не очень сильно.

– Не причитай по нему у меня на глазах, – сказал я, и она заткнулась.

– Я заплачу тебе за него Кровавый Выкуп, – и я вернулся к Эттуку.

– Да, – сказал он, – я прослежу, чтобы Тувек отдал тебе Кровавый Выкуп за твоего мужчину. Но мой сын должен также пройти в мою палатку и выбрать для себя драгоценность.

Он привел меня в палатку и толчком открыл деревянный ящик, из которого взметнулось беспорядочное сияние. Там лежали трофеи нескольких сотен налетов и сражений; он не столько хотел вручить мне дар, сколько продемонстрировать количество людей, лежавших перед ним поверженными ниц. Я запустил руку в эту груду, а он подошел и рассыпал всю эту массу по полу, чтобы я лучше мог рассмотреть его закрома. Там были чаши из бронзы с каймой из сверкающего золота, рукоятки копий из твердого серого железа, медные круглые щиты, украшенные драгоценными прозрачно-зелеными камнями, и наручные кольца из желтого и белою металла, пригоршни камней, похожих на огонь или капли крови, и ожерелья из слоновой кости, унизанные голубыми карбункулами. Я не догадывался, что он так богат, и раздумывал, что взять. Я хотел взять самое ценное из его коллекции и не мог решить, что это могло быть. Но затем его и мои пальцы расчистили путь, и я нашел то, что искал. Это была маска, сделанная для женщины, поскольку она была маленькая, вся из искрящегося серебра: лицо рыси.

Мне сразу вспомнился мой сон – черный волк, спаривающийся с белой рысью. Я протянул руку и дотронулся до маски, и через мою ладонь до самого плеча пробежал электрический заряд, как будто я схватил молнию. Но я не дернулся, и ощущение уменьшилось и исчезло совсем. Я поднял маску и показал ее Эттуку.

– Я возьму это, если вождь позволит.

Он кивнул, насупившись, как ребенок у которого отбирали игрушку. Я взял у него самое лучшее, как я и надеялся. Маска была очень ценной, помимо своей странной красоты, и, очевидно, она происходила из мастерских разрушенных городов. На задней стороне висели длинные желтые шнурки для украшения волос, и каждый из них заканчивался маленьким прекрасным цветком из прозрачного желтого янтаря. Маска доставила мне удовольствие и увенчала мою битву, ибо я все еще был мальчик. Я склонялся к тому, чтобы отдать ее Тафре, чтобы она носила ее вместо шайрина на зависть всем женщинам.

Когда я пошел в палатку моей матери, новость эта уже была там известна.

Ее лицо было бледнее, чем лицо Эттука, и она тоже улыбалась, но это была улыбка победы, хотя к ней примешивался старый страх и неясная вечная ненависть. Когда я наклонился в проеме входа в палатку, она почти побежала мне навстречу, потом остановилась, сдерживаясь. Я подошел к ней, обнял, и она заплакала.

– Неужели ты предполагала, что я потерплю поражение? – спросил я ее.

– Я думал, их коварные иглы в темноте могут поранить меня, но не ножи полудурков. Ты все слышала?

– Все, – всхлипнула она. Ее дыхание обожгло мне шею, и она стиснула руками победу, символом которой была для нее моя плоть. – Как ты сломал ребра Дистику и выпустил жизнь из Джорка, и что Урм и Тоони не смогут пойти на охоту до тех пор, пока луна не превратится в серп.

Мне было радостно слушать, как она выражает свою ярость. Она была настолько значительнее других женщин, которые умели только причитать и визжать.

– Кажется, Тафра сама могла бы побить храбрецов крарла.

Она посмотрела мне в лицо сияющими глазами.

– Тафра произвела сына, который может.

Она положила свою руку на мою и тут увидела, что я принес. Раньше она не заметила, будучи целиком поглощена мной. Сейчас она отдернула руку, и ее сияние померкло.

– Что это за вещь?

– Дар твоего мужа, мать, щедрый подарок вождя его новому воину. Он привел меня в свою палатку, открыл сундук и велел выбирать, что пожелаю.

– Почему это из всех сокровищ?

– Почему бы не это?

Она отвернулась от меня, ушла в дальнюю часть палатки и села на прежнее место. Она подняла шайрин, который там лежал, и закрыла им свое лицо. Хотя таков был обычай, мне стало от этого холодно.

– Ты воин, – сказала она, видя, что я нахмурился. – Я должна прятать свое лицо.

– Я уже был воином, когда вошел, но тогда ты не закрывалась. Ты прячешься от кого? – Я поднял сувенир, который принес сюда из трофейного сундука Эттука, и протянул его ей.

Я увидел, что Тафра испугалась. Она явно остерегалась маски, как чего-то знакомого. Я вспомнил про заряд, пробежавший от маски, когда я схватил ее: какая-то странная магия, заключенная в серебре, какой-то дух. – Я верну ее ему, – сказал я. – Она проклята?

– Нет, – сказала мать. Я не мог больше читать ее чувства, спрятанные за шайрином. – Среди палаток была женщина из Эшкира. Воины захватили ее. Она была моей рабыней, но она убежала после твоего рождения. Маска принадлежала ей.

Я вспомнил, что Котта говорила об этом накануне Обряда для мальчиков, и как Тафра вся съежилась тогда.

– Она причинила тебе вред, эта женщина из Эшкира?

– Нет, – сказала Тафра, – но женщины из больших городов злые, и там, где они проходят, остается след, похожий на ожог. – Тогда я возьму этот предмет и избавлюсь от него, – сказал я.

– Нет, ты именно это выбрал. Это предназначалось тебе. Колдовство давно потеряло силу; маска не причинит тебе вреда. – Тафра вздохнула под вуалью, сдерживая дыхание, как будто боялась о чем-то проговориться. – Это предназначалось тебе, – повторила она. – Оно не принесет тебе вреда.

Глава 4

В тот год, как всегда, зимнее перемирие закончилось на Змеиной Дороге в месяц Воина, и я участвовал в своих первых мужских баталиях.

Сражения были беспорядочные и кровавые. Победитель брал от побежденных что хотел – металлы, оружие, женщин, напитки. Чаще всего после этого заключалось соглашение, пищавшие женщины возвращались в свои прежние палатки, а мужчины произносили клятвы. Тем не менее, за пределами действия перемирия и соглашения крарлы нападали друг на друг без разбора. Дагкта иногда враждовали между собой и непрерывно со скойана, моуи, итра и всеми остальными. Вы могли вести меновую торговлю и делиться мясом с кем-нибудь зимой и летом, а весной вы должны были с ним рубиться. Таков был обычай племен, и, возможно, в их туманном прошлом такая схема имела свои основания. Но как и в других обычаях, осталась только кожура, а сам плод давно исчез. Я служил этому обычаю – он подходил моему нраву, давая мне возможность щедро расточать мою ненависть, – но я никогда не считал его благородным или мудрым. Только на черном болоте племена не сражались. Говорили, что они почитают Книгу, а не божество, и их считали странными. Но поскольку у них не было лошадей или богатства, о них говорили с пренебрежением и оставляли в покое.

Естественно, эти маленькие войны обряжались с ритуальной значительностью. Сначала водружалось копье войны, потом исполнялся танец войны, сопровождаемый призывами демонов, одноглазого змея и многочисленных тотемов. Я не поклонялся ничему этому, рано поняв примитивность и бессилие племенных богов. Обычно люди создают богов по своему образу и подобию. Кроме того, я уже верил в себя самого, в свое собственное тело и в то, что оно может сделать, и это не было удивительным после всего, что со мной происходило раньше. Я видел, как храбрецы увешиваются амулетами, оставляют подношения духам и все равно получают копье в горло. Я же, не обожествляя ничего и не откупаясь молитвами, скакал среди врагов невредимым, кося их, как летнюю пшеницу. Если мужская половина крарла гордилась кровавой резней, то я превзошел их всех и заметил, что некоторые заглядывают мне в глаза и у них начинают дрожать колени, когда я приближаюсь к ним.

Я нашел в убийстве сладкую острую радость. Раньше я не осознавал этого достаточно сильно. Выучив этот урок, я сражался бы круглый год, во все времена года. Во всяком случае, я убил больше тридцати человек к тому времени, как мы достигли восточных пастбищ и летней стоянки, и получил прозвище среди крарлов, с которыми мы воевали: Темный Воин Красных Дагкта, Немеченный. Приятно было видеть, как на смену насмешкам и подмигиваниям пришли смятение и ужас. Мой собственный крарл боялся меня больше всех, но, как и Эттук, они начали хвастаться мной. Я раскрашивал себя черными, алыми и белыми красками вместо татуировки и выезжал как утренний дьявол. Я носил волосы распущенными, они никогда долго не удерживались в косах; пусть кто-нибудь поймает меня за них, если ему вздумается, и увидит, как я вознагражу его за беспокойство.

В последней битве перед разбивкой палаток меня ранили в бедро, клинок обломился, и часть лезвия осталась в теле. Когда пришли его вытащить, оказалось, что он плотно оброс мышечной тканью. Пророк сверкал зубами по крарлу и сказал Эттуку, что его сын умрет от грязной раны, но все начисто зажило, к огорчению их обоих.

Со времени Обряда для мальчиков Сил держался от меня на расстоянии, и его слова доходили до меня через вторые руки. А после танца войны его дочь никогда не предлагала мне своего тела, что, конечно, разбило мне сердце. Тем летом я взял жену. Теперь, когда был мужчиной и не жил в палатке для мальчиков, мне нужна была жена, чтобы следить за моей одеждой. Тафре это не нравилось. Она пыталась угадать, каких девушек крарла я буду ценить больше, чем ее. Но скоро и она, и девушки поняли, что больших изменений не произойдет.

Отец Чулы Финнук вошел в раскрашенную палатку в брачный месяц и сказал, что у нее будет от меня ребенок, и я должен признать ее. Эттук позвал меня, привели девушку. Она сильно изменилась со времени наших последних сношений, глаза ее были опущены, веки выкрашены в зеленый цвет, а шайрин вышит бабочками из голубого шелка. Финнук увешал ее фамильными драгоценностями, чтобы показать мне, какое приданое я могу ожидать: золото, серебро и один большой изумруд, которым они справедливо гордились. – Видишь, – сказал он, постучав по ее тугому животу, – это твой посев, Тувек Нар Эттук.

– Так ли? – сказал я. – Откуда мне это знать?

– Чула была нетронутой до того, как легла с тобой в прошлый листопад.

– Я не отрицаю, что овладел ею, но, может, с тех пор ее и другие посещали.

При этих словах ее глаза полыхнули, сверкая как изумруд, но не такие зеленые. Я никогда не видел ее без вуали, но есть способы судить о лице женщины даже через материю, и она была довольно красива по меркам племени. У нее было приятное тело и отличные зубы, о чем у меня было основание помнить.

– Котта говорит, что это ребенок от единственного посева, – заявил Финнук. – Она плодородна, очень хорошая почва, моя дочь.

– Может быть, это будет девочка, – сказал я. – Если она производительница девочек, я ее не хочу. – Но ко мне возвращалось желание. Вспышка в ее глазах возбудила меня слегка, чего не скажешь об опущенных веках. – Забирай ее назад в свою палатку, – сказал я. – Если ребенок мой, она родит до конца месяца. Если она сделала мне сына, я ее возьму.

Я чуть не рассмеялся при виде ее глаз. Я предвидел бурные времена, если мы поженимся.

– Удивляюсь, что она хочет этого, – заметил я. – Она потеряла зуб в моем плече в прошлый раз.

Примерно за шестнадцать дней до конца месяца она разродилась, и это был мальчик. И никакого сомнения в отцовстве, потому что хохолок его был черный.

Нас соединил жрец из другого крарла дагкта. Сил отказался, так как между нами была вражда. Он хотел тем самым пристыдить меня, но ему не удалось. После окончания сражений летнее перемирие опять сближает племена, и за холмом был широкий выбор других святых людей. Чтобы сделать женщину собственностью воина, требуется всего несколько слов, произнесенных в центре огненного круга.

В моей палатке она прибралась, достала серебряную чашу, которую я добыл в одном из налетов, и принесла в ней пиво для меня, как послушная жена. На брачную ночь она оставила ребенка со своей матерью. Мне тогда было пятнадцать, а Чула была на два года старше, но я был выше ее, и мужчины принимали меня за девятнадцатилетнего и даже старше, если не знали даты моего рождения. Когда я отвел ее шайрин, я увидел, что она хорошенькая и хорошо знакома с зеркалом. Ее отец был с ней, несомненно, мягок. Она принесла изумруд как часть своего приданого, и к концам ее волос были прикреплены позванивающие золотые колокольчики. Глаза ее были кротко опущены. Она ни разу не взглянула на меня с того памятного взгляда в палатке Эттука.

– Ну, – сказал я. – Что на этот раз?

– Я твоя первая жена, – сказала она, – и я принесла тебе сына.

– Возможно, ты будешь не единственной моей женой, которая родит мне сына, – сказал я.

– Возможно, – сказала она, – но я была твоей первой женщиной, а этого изменить нельзя.

Тут она пристально посмотрела на меня твердым блестящим взглядом и обвилась вокруг меня плотно, как трава. Я был удивлен ее горячностью. Потом она не хотела отпускать меня. Это была активная ночь.

Позднее я слышал, что она хвасталась мной по-женски. Она также гордилась ребенком, который был красивым, здоровым, крикливым и энергичным малышом. Я не очень сильно им интересовался, несмотря на свои громкие воинские речи о нем в раскрашенной палатке. Нелюбовь Эттука не могла научить меня особой любви к детям. Сын мой рос, как трава.

Летом, кроме охоты, заниматься было особенно нечем. На деревьях зрели плоды, и дикие сады и поля, засеянные ветром, снова плодоносили по склонам гор. Все это не относилось к мужской работе. Это были земледельческие заботы женщин и детей.

К северу от наших пастбищ лежали руины, старые города с развалившимися крышами из розовой плитки и широкими улицами, задушенными молодыми деревьями. Каждый год голодный лес отнимал у городов все новые участки. То тут, то там тонкие башни возносились к небу, такие высокие, что, казалось, задевали облака. Я задавался вопросом, кто мог построить их. Белые камни на голых зеленых холмах воспринимались мной как заборы-гиганты, потому что с каждым годом они все больше врастали в землю, а я рос вверх.

Половина племен избегала города. Хинга и дрогоуи утверждали, что тот, кто пойдет туда ночью, умрет, а темноволосые крарлы, народ Тафры, никогда не отваживались Заходить так далеко на восток. В младенчестве Тафра рассказывала мне о разрушенных дворцах, где драконы сторожили сокровища, а духи гремели копьями – сказки, которыми наслаждается любой ребенок. Но с тех пор я часто там охотился в лунные ночи, один со своими собаками, и ничего страшного там не встретил за исключением одного-двух кабанов, которые доставили некоторые хлопоты, не желая отдавать свое мясо. А однажды промелькнула большая кошка, белая как молоко, и заставила меня вспомнить мой сон во время лихорадки и серебряную маску-рысь. Я много награбил с тех пор, но ничего более прекрасного не встречал. Даже изумруд из приданого Чулы я ценил меньше.

Я все еще ходил в палатку моей матери. Я приносил ей лучшие куски со своей охоты и сидел, наблюдая ее за ткацким станком. Но между нами пролегло какое-то молчание, темное, как вуаль, которую она теперь всегда носила в моем присутствии. Я считал, что виной всему моя женитьба, но сердцем я чувствовал, что между нами встала серебряная рысь, хотя она о ней не заговаривала. Наконец мое терпение иссякло, и после этого нам стало еще тяжелее, чем раньше.

В Ночь Сиххарна, когда мужчины красных крарлов несут караульную службу против духов, а женщины собираются вместе для своего собственного дозора, Чула сидела среди факелов с ребенком на руках, грустя по поводу того, что я недавно нашел себе другую, которая нравилась мне не меньше: она-то надеялась привязать меня, как вола. Все женщины сидят вместе в Сиххарн, и Тафра сидела со своей пряжей рядом с Коттой. Вскоре Чула поднялась и, не прерывая кормления мальчика, подошла к Тафре и заговорила с ней. Я не знаю, какие именно слова Чула выбрала, но суть их сводилась к тому, что я предпочитаю лежать на своей матери, нежели на жене, и проделал это много раз.

Женщины всегда были готовы усыпать дорогу Тафры камнями. Их уши, должно быть, радостно навострились. Котта сказала что-то в том смысле, что от кислого настроения у Чулы свернется молоко. Но Тафра молча встала и ушла в свою палатку.

Всегда найдутся языки, с радостью разносящие любые новости. Я услышал о том, что произошло, утром. Я сразу направился к водопаду, к которому женщины ходили за водой. Чула была там, и еще тридцать или больше женщин, что было отлично, потому что я хотел, чтобы они видели. Я подошел к Чуле и ударил так, что она упала на землю, и горшок с водой разлетелся на куски. Женщины закричали и отпрянули, но Чула от страха не могла кричать.

– Еще раз поговори с моей матерью так, как в Ночь Сиххарна, и будешь молчать всегда, потому что я сломаю тебе шею.

Потом я наклонился – она догадалась и пронзительно закричала – и сорвал с цепочки зелено-голубой камень. Я потряс им перед лицом Чулы. – Эго будет знаком того, что ты приносишь извинения.

Она была не настолько глупа, чтобы спорить, хотя глаза ее выскакивали из орбит от испуга и бешенства.

Затем я отправился к Тафре, но там был Эттук; я слышал его хрюканье и сопенье. Я чуть не обезумел от ярости. Я взял копья и собак и пошел в лес один, чтобы найти в охоте успокоение и еще что-нибудь, что смогу отыскать. Собаки были хорошие. Я получил их на собрании дагкта пару весен назад, двух длинноногих дьяволов с кисточками на хвостах, цвета серого песка; их почти невозможно было отличить друг от друга.

Угрызения совести, которые я испытал на последней своей мальчишеской охоте, когда убил оленей у зимней заводи, оставили меня. В тот день я увидел смерть, какой она была, только потому, что боялся, что сам нахожусь на краю гибели. Но я выжил и убивал мужчин с тех пор, не щадя их крови и боли.

Собаки быстро нашли след самца оленя и весело бежали по лесным дорожкам.

Лес горел янтарем, золотом и рубинами осени, а тропинки были засыпаны опавшими красными листьями. Запах дыма от костров и факелов Ночи Сиххарна задержался здесь, как запах самого догорающего города.

Лапы собак отпечатывались на листьях. Вскоре моя ярость остыла под багровыми ветками.

Мы так и не взяли самца. Это был глубокий след, яркий, но не свежий, но мелкой добычи было множество. Я с такой же легкостью потерял в лесу день, с какой и мое плохое настроение. На закате солнца, не собираясь еще к своей жене и в свою палатку, я развел огонь при помощи кремней и обжарил мясо своей добычи. Я поел как всегда немного, отдавая лучшие куски собакам, и они с наслаждением ворчали над ними.

Сумеречное небо сияло и разливалось сквозь деревья, как вино, делая лес тихим, как озеро, только осенний ветер что-то говорил. Я держал нож под рукой и не боялся спать под открытым небом. Немногие дикие твари бросятся на человека в теплые месяцы года; даже волки ходят жирные. Если кто-то появится, собаки поднимут меня.

Когда я потянулся перед сном, я почувствовал себя очистившимся, самим собой, таким, каким я был, мальчиком, которому ни перед кем не надо отвечать и которого не омрачают никакие ссоры. У меня было желание отправиться одному на рассвете, оставив позади очаг, палатку и крарл, обычаи и гордость, злобную жену, язвительные слава и битву-вожделение и всю чушь моего прошлого. Да, даже оставить мать с ее лицом, укутанным в черное. Хорошо мечтать, хотя чувствуешь, что якорь крепко сидит в дне твоей жизни.

Я проснулся в полночь. Сел и огляделся, но собаки лежали спокойно, как серые валики, уткнувшись носами в мясные кости. Небо было многозвездным, а деревья окутаны легкой тенью. Казалось, нечему меня разбудить, однако это было как чары. Я поднялся на ноги, сделал шага два. Собаки продолжали спать, лес тоже, и я остался один на один с тем, что притягивало меня.

Я ступал тихо, но без опаски. Я прошел шагов восемьдесят и думал возвращаться, как вдруг оказался в более старой части леса, где деревья были подобны массивным колоннам, а воздух тяжел от их смолистого аромата. Возможно, именно этот аромат и разбудил меня, это застоявшееся невнятное бормотание почвы, коры и веков на свежем воздухе.

Между стволами была открытая площадка, и в центре ее что-то белое.

На минуту мной овладели безумные мысли, припомнились истории. Потом я рассмотрел. Здесь из земли бил ключ, и около тысячи лет назад была установлена чаша для собирания воды, а над ней на постаменте – мраморная девушка. Я думаю, она была богиней ключа или рощи.

Чаща позеленела и обросла травами, воду даже ручейком нельзя было назвать. Лианы обвили постамент, как темная веревка. Но она, девушка-богиня, была чиста как утро под луной, которая все еще лила на нее свой свет сквозь листья.

Она была человеческого роста, не высокая, но стройная, с прелестными крепкими грудями и талией танцовщицы, и ее вырезанные в камне одежды струились по бедрам, как змейки. Лицо ее обветрилось, но все равно было прекрасно, как ни одно женское лицо, какое я когда-либо видел. И ее каменные волосы разлетались лучами, как застывшее пламя, поднятое каменным ветром.

Я никогда не встречал еще девушку, которая была нужна мне больше, чем на час с небольшим. Странно найти ее заключенной в мрамор. Должно быть, полночный час и древность леса подействовали на меня, но у меня было представление, что она будет моей, что она сойдет с постамента и оживет для меня.

Тут я услышал, что собаки залаяли, как на медведя. Я повернулся и, ругаясь, побежал назад, и чары разрушились. Я понял, что собаки просто искали меня, больше ничего не случилось, и они кинулись ко мне, глупо виляя хвостами, улыбаясь и тяжело дыша.

Я не вернулся в рощу даже утром. Я знал, что найду разрушающуюся запаршивевшую статую с расколотым лицом и порослью мха между губами. Не будет хватать куска плеча или груди. Я не хотел этого видеть.

Возвращаясь домой в крарл, я вспомнил об изумруде в моем поясе.

Казалось, я отсутствовал годы; в этой ночи было что-то, что изменило меня. Я ожидал увидеть новые лица, а Эттука, Тафру и Чулу давно в могиле. И впрямь – сон мальчика. Спускаясь, я вскоре увидел дым от главного костра и дальше дымы других костров, где расположились другие крарлы.

Я вошел в палатку Тафры, она была одна, в отличие от предыдущего дня.

Я не намеревался проявлять утонченность манер. Я показал ей камень Чулы.

– Возьми и носи это. Я сказал, что она пожалеет, если оскорбит тебя снова.

– Нет, – сказала мать нерешительно, – я не хочу ее драгоценность.

Я кинул изумруд к ее зеркалу и повернулся, чтобы уйти.

– Подожди, – сказала Тафра, и ее голос был так полон боли, что мне тоже стало больно. – Тувек, ты ненавидишь меня за то, что она сказала?

Я подождал, стоя к ней спиной. Когда овладел собой, я сказал:

– Девчонка безмозглая. Неужели от тебя я должен слышать ту же глупость?

– Скажи, что мне делать. Я сделаю это, – проговорила она. – Я не вынесу твоего гнева. Ты все, что у меня есть.

– Я сказал, что тебе делать. Ты будешь носить ее украшение.

– Да, – сказала она.

Услышав ее тон, я огорчился. Я ни разу не ссорился со своей матерью. – Когда я приду сюда в следующий раз, – сказал я, – не закрывай лицо вуалью.

– Закон крарла…

– Думаешь, один из их красных богов ударит тебя, если ты ослушаешься? Слушайся меня.

Я прислушивался к ее движениям, зная, что добился своего. Она подошла ко мне и дотронулась до моей руки, и она сняла маску с лица.

Я не видел ее лица уже несколько месяцев. Оно было не таким, каким я его помнил. Стоя близко, я не мог не разглядеть ее возраст. Через входной клапан палатки проникал свет и освещал мне морщинки около ее глаз и рта. Ее красота угасала, как пламя. Мне захотелось плакать. Я зарылся головой в ее волосы, чтобы не видеть. Она подумала, что это лишь проявление любви. Это обрадовало ее.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ВОИН

Глава 1

Время шло; я не чувствовал, как оно проходит. Времена года мелькали, как люди в тумане.

Моя палатка была богата награбленным, и мои жены сияли и сверкали в добытых мной украшениях. За четыре года я женился еще на двух девушках, полагая, что они будут сражаться между собой и стачивать свои когти, прежде чем идти жаловаться ко мне. Чула рожала мне сыновей три лета подряд, а Мока выпустила из своих ворот сразу двоих за одну ночь, и в следующую зиму еще двоих. Асуа, казалось, настроилась на больных девочек, большинство из которых умирало. В девятнадцать лет у меня было семь законных сыновей и два незаконнорожденных в крарле Эттука и еще три или четыре в дальних крарлах.

Я убил в сражениях столько мужчин, что потерял уже счет. Магическим ритуальным числом в крарлах было сорок. Считалось, что это число умиротворит любых духов. Сказать, что ты убил сорок мужчин, значило сказать, что ты положил легион. Итак, Тувек-Нар-Эттук, убийца сорока, хозяин трех женщин, производитель тринадцати сыновей, был существом, которого приветствовали мужчины, существом, на которого упорно смотрели женщины, существом, от которого воины бежали или на которого нападали с копьями. Внутри этого существа был я. Если поместить леопарда в клетку и закрыть ее от света, никогда не узнаешь, что леопард там. Он будет спать, тосковать и умрет. Так же было и со мной, только я не подозревал этого: зверь в завешенной клетке, спящий, полумертвый и немой.

Эттук старел, серел и седел, но был еще крепок и рад воевать. От пьянства у него было огромное пузо; его нужно было поддерживать, чтобы посадить в седло, и очень часто маленькие лошади падали под ним замертво после дневной скачки. Возраст не мешал ему заниматься и другой ездой. Он не взял ни одной новой жены, но у него была пара потаскушек, к которым он ходил теперь чаще, чем к Тафре. Я понимал, что это пугает ее, она боится, что будет отвергнута. Она прилагала усилия, чтобы вернуть его. Во время летних и зимних перемирий следопыты моуи часто приходили прямо в крарл и стояли у палатки Тафры, предлагая на обмен изысканности древних городов: духи, благовония, даже порошки для поддержания крови. Время от времени ее бледная рука, тяжело увешанная кольцами и браслетами – знаками прежнего вожделения Эттука, раздвигала полог палатки и показывала на ту или иную вещь, которую она возьмет.

Я хотел сказать ей: пусть он уходит, тем лучше. У меня есть палатка, богатство, я могу позаботиться о тебе. Но слова почему-то не шли. Мне было неловко говорить о его спаривании с ней. Кроме того, она нервничала и из-за меня, наследника Эттука.

Я начал думать о смерти Эттука, о времени, когда я должен стать во главе племени. Странно, что я не думал об этом раньше. Но титул и крарл стоили так мало, что вряд ли мне даже снилось, что я хочу или тайно желаю их. В действительности мои мысли об этом были отрывочными и беспорядочными. Крарл боялся меня в сражении, но не любил меня. Если бы у них был предлог, они бы могли прикончить выскочку-чужака, и с радостью. Мне нужно было бы действовать с такой исключительной хитростью в деле устранения Эттука (который им вполне нравился, будучи точно таким, как они), что я сомневался в возможности осуществления какого-либо плана. Временами на протяжении тех лет, которые прошли со дня моей битвы с четырьмя смельчаками, я чувствовал, как ненависть Эттука горячим ветром обжигала мне спину. Будучи тугодумом и глупцом, расположенным больше к увеселениям, чем к мыслительной деятельности, он тоже не имел реального плана относительно того, как избавиться от меня. Ему тоже понадобилась бы хитрость, ибо по видимости я был ему хорошим сыном, всегда учтивым, всегда присоединялся к его решению во всех соглашениях и маленьких сонетах, происходивших иногда между крарлами, всегда делал ему подарки из своих трофеев. Нет, ему нельзя было просто так повалить меня у них на глазах. Без сомнения он надеялся, что сражения сделают это за него, потому что я действовал в бою как безумец, но удача не покидала меня.

Зима моего девятнадцатилетия была очень плохая, худшая на моей памяти. На протяжении многих дней снег сыпался густым занавесом, а потом замерз, как белое железо. Горные волки рыскали тощими стаями. Они приходили в лагерь по ночами через щели в частоколе, невзирая на копья и костры, истекая слюной от запаха человека. Другой добычи не было. Перемирия тоже были нарушены. В месяц Серого Пса пятьдесят скойана напали на крарл Эттука черной ночью. Они взяли стадо коз и несколько лошадей (к тому времени мы начали есть лошадей) и угнали их за остроконечные хребты. К рассвету они были уже за три долины от нас. Эттук дал мне двадцать человек, к ним присоединились еще некоторые из соседних крарлов дагкта, которым скойана тоже нанесли визит, и мы настигли их. Мы бились в узкой балке, с трех сторон окруженной горными хребтами, теснившими нас друг к другу. Белая земля вскоре окрасилась кровью, и наутро вдоль границ лагеря дагкта было выставлено порядка сорока красных голов с татуировкой скойана в знак предупреждения другим с подобными намерениями.

Моуи тоже иногда грабили нас, но чаще они вели меновую торговлю. В ту зиму серебряные цепочки и железные городские кинжалы шли за козью ногу или половину конской печени. Мы кое-что слышали также об их городских друзьях, всадниках на горных перевалах в глубоком снегу, сверкавших драгоценностями, изголодавшихся, как и племена, но никто не знал, зачем они там – за мясом, рабами или просто сошли с ума.

Погода не переменилась ни в месяц Черного Пса, как это обычно бывало, ни в месяц Кнута, когда должны были задуть ветры и пройти первые дожди. Некоторые старики принялись рассказывать, что уже была такая зима, когда они были воинами, и что это был год катастроф и разочарований. Но старики вечно крутят эту шарманку. Лето было жарче, зима холоднее в пору их силы, а воздух напоен героическими событиями и чудесами.

Жрецы, Сил тоже, поднялись в какую-то горную пещеру и в течение трех дней завывали и били в гонги. А много нам это дало?

Никакой охоты не было на протяжении всей цепи долин. Дети падали и умирали, и племена выбрасывали всех младенцев женского пола, родившихся в палатках. В это неудачное время Асуа родила четвертую девочку. Несмотря на свою слабость, моя жена колотила меня кулаками, когда я достал ребенка из корзины.

– Тихо, – сказал я. – Это закон. Твои отпрыски все равно умирают.

– Эта будет жить, – закричала она. – Клянусь, она будет жить. Она вырастет красивой и принесет тебе честь в замужестве, о, Тувек, не отбирай ее у меня!

Я посмотрел на ее лицо, залитое слезами и бледное, как творог. Она была хорошенькой когда-то, но рождение детей, их смерть, и печаль, и голод изменили ее. Мне стало жаль ее, бедняжку, у нее ничего больше не было. Ребенок все равно умрет, как я сказал, и, кроме того, к черту их законы; я сам себе хозяин.

– Ладно, – сказал я, – сохрани ее.

Два дня спустя по горам пронеслись ветры, но без дождя. Мощные порывы взметали лед и сваливали в кучи вокруг всего, что стояло. Вскоре огромные лавины понеслись по высоким склонам на север; они гремели день и ночь. Однажды утром буря стихла, и я подстрелил пару костлявых зайцев, промышлявших среди деревьев. Ребра у них торчали, как и у людей, но я был рад заполучить и это.

Я намеревался оставить одного зайца в палатке Тафры. Съедобные подношения Эттука стали теперь скуднее, так как ему надо было поддерживать пухлость своих двух шлюх. Но когда я пришел туда, ее не было. Как обычно, какая-то женщина бездельничала поблизости, присматривая за огнем в углублении.

– Где моя мать?

– Она ушла к Котте, – сказала женщина.

Меня это обеспокоило, так как, хотя Котта и моя мать часто бывали вместе, женщины ходили в палатку Котты только когда нуждались в помощи или болели.

Я отдал зайцев женщине, чтобы она ошкурила и очистила их, сказал, что ее ждет, если она украдет хоть часть из них, а потом направился по тоннелям к жилищу Котлы.

Я не вошел сразу, никогда не знаешь, какие женские дела там происходят, и окликнул ее снаружи.

– Минуту, воин, – сказала Котта.

Я услышал приглушенные звуки рвоты, и живот мой сжался, как клубок змей.

Вскоре из палатки появилась фигура слепой целительницы, томная на фоне белого снежного света. Она что-то проверила, а потом подошла ко мне. – У тебя Тафра? – спросил я ее.

Ее синие, слепые, видящие глаза посмотрели в мои, как два кремня.

– Тафра.

– Она больна?

– Нет. Не больна. Она носит еще одного сына для Эттука.

Шок от ее слов ударил меня, как кулак. Я знал все истории – как Котта при помощи своего искусства помогала Тафре избежать беременности, что новые роды убьют Тафру, как это почти случилось при моем рождении. Я сказал:

– Значит, твое волшебное зелье подвело ее? Ты пробуешь другое колдовство, чтобы избавиться от этого?

– Что? – сказала она, еще суровее, чем я. – Ты думаешь, Котта настолько глупа, что будет замышлять что-то против семени вождя?

– Не серди меня, женщина. Я знаю, чем ты занималась. Думаешь, я хочу, чтобы она рожала этого ребенка? Это убьет ее, правда? Она не молоденькая девочка, и едва не умерла из-за меня. Поэтому освободи ее. Красный боров имеет достаточно сыновей.

– Я слыхала, ты следишь за своим языком, когда говоришь с воинами, – сказала она. – Тебе следует следить за ним сейчас. Может, я скажу Эттуку, как его наследник говорит о Нем. – Скажи. Но сначала освободи ее от этого бремени или мы поговорим по-другому.

Она засмеялась, всего один смешок, и, приподняв вуаль, плюнула. Она стояла, большая и грубая, откинув голову назад.

– Не учи меня, черноголовик. Я не твои хнычущие жены, что выполняют твои приказы и любят это.

Я поддал бы ей так, что она полетела бы, но услышал вдруг, что Тафра зовет меня из палатки.

Я отложил удар и прошел мимо Котты сквозь полог. В палатке сильно пахло женщинами, травами и жженым углем жаровни. Тафра лежала на коврах, но приподнялась на локте, чтобы посмотреть на меня. Она больше не носила шайрин в моем присутствии, и она была бледнее Асуа, когда та плакала и просила о жизни своей дочери.

– Все хорошо, Тувек, – сказала Тафра, улыбаясь мне. – Это сделает мне честь, я ведь думала, что уже вышла из такого возраста.

Я посмотрел на нее, на ее белое сжавшееся лицо и зеленовато-голубой изумруд Чулы в ямке под горлом.

– Я убью его за это.

Она посмотрела на меня в ужасе и вцепилась в мое запястье.

– Нет, Тувек. Нет. Это хорошо. Я счастлива. Теперь он останется верным мне.

Котта вошла позади меня. Она сказала:

– У него разболтанный язык, у прекрасного воина, когда он спускает свои мысли с поводка. Неужели ты думаешь, мальчик, что я ничего не сделала, чтобы помочь твоей матери? Я давала ей зелье и делала другие вещи, но плод закрепился. Я ничего больше не могу сделать, иначе я поврежу ей. Раз так случилось, я должна постараться сделать так, чтобы у нее было достаточно сил для родов. Женщины ничего не знают. Первый ребенок часто трудно рождается. Он прокладывает путь. Потом легче.

Глаза Тафры были безумными от страха и страдания, и она снова улыбнулась и сказала мне, как она счастлива.

Глава 2

В ту ночь зиму прорвало. Дождь хлынул потоками, и нижние тоннели были затоплены. Потом вышло солнце, бледно-желтое, как обесцвеченная медь.

У моуи существовало поверье, что летнее солнце – это золотая девушка, которая играет на дудочке, призывая все живое выйти на землю. Внезапно черно-зеленая пустота долин оживает и наполняется птицами и зверьем как по волшебству. И когда они начинают танцевать в травах, голодные охотники настигают их. Птица накалывает червяка, большая кошка перегрызает птичке шею, человек вонзает свое копье в сердце кошке. Таков мир. Даже человеку лучше бы оглядываться назад: поблизости может оказаться волк или другой человек, или судьба – самый голодный охотник из всех.

В месяц Стрелы началось переселение с гор на Змеиную Дорогу, и зимнему перемирию пришел конец. Перед тем как снимать палатки мужская половина крарлов дагкта собралась на верхней долине для весеннего совещания.

На сборище все одевались в самое лучшее, нарядился и я. Леггинсы из темно-синей шерсти и шерстяная рубашка алого цвета, отделанная ярко-синим и белым, сошедшие с ткацких станков моих жен. Высокие сапоги и куртка из оленей шкуры, при этом куртка усеяна золотыми кольцами. Плащ из меха черного медведя, с которого я сам его снял; плащ был отделан каймой темного пурпура, застежки были из серебра. Пояс для ножей был из красного бархата, вымененного у моуи, городская вещь, так же как и два железных ножа в Нем. Я позволил Моке побрить мне лицо бронзовой бритвой, потому что у нее не дрожала рука.

Она уже опять распухала, еще один дуэт мальчиков, возможно. Вид ее живота терзал меня, напоминая о Тафре. Чувствуя свое бессилие в этом случае, я старался отогнать эти мысли прочь.

У меня на выгоне был достаточный выбор лошадей; мы съели многих в голодную зиму. Я сел в седло и вскоре выехал с родными моих жен, по традиции женитьба роднила и мужскую часть семьи. Я знал, что могу доверять Доки, родственнику по линии Асуа, и Финнуку – отцу Чулы, так же мало, как и остальным, а старшим братом Моки был Урм, тот, кого я сбросил в моем испытательном бою на воина. Я сломал ему ногу, и она плохо срослась, так что у него не было особой причины благословлять мое имя.

Мы въехали на долину собрания в полдень, когда солнце стояло подобно золотому щиту прямо над колоннами черных сосен в конце дороги.

Вожди крарлов встречались здесь ненадолго, обменивались рукопожатиями и сувенирами. Семьи выплачивали Кровавые Выкупы, и начинались новые враждования. Вскоре воины напивались и затевали поножовщину, когда мочились на деревья.

Внизу у костров сыновья вождей находили обычные предварительные способы для соперничеств и состязания, скакали на неоседланных жеребцах, метали копья в мишень или просто пили на спор, пока не падали ничком или не выхватывали ножи и сваливались замертво. Я не участвовал в пьянстве, будучи не в состоянии проглотить больше одной чаши. Но моя гордость заставляла меня участвовать в других состязаниях. Каждый год они вызывали меня испытать мой лук или копье, или ту или другую лошадь, все время молясь своим демонам, чтобы я опозорился, но я разочаровывал их и всегда побеждал. Они никак не могли научиться. Вскоре я выиграл у них набор прекрасных очищенных стрел из белого дерева с алым оперением, десять бронзовых колец и чей-то плащ из волчьей шкуры.

Ничто в природе или моей голове не говорило мне, как изменится моя жизнь за этот день, не предупреждало меня об охотнике, нацелившем древко своего копья в мою спину.

Выше по склону был родник с чистой водой, куда я отвел своего коня напиться на закате. Пока он пил, я стоял под деревьями и оглядывал сначала долину, которая превратилась от костров в тарелку, полную дыма, потом высокую гряду горных чащ на западе и севере.

Сосны, подобно стойкам темного ткацкого станка, ткали гаснущий закат солнца между стволами. Это был хватающий за душу свет, красный, умирающий свет, но чистый, как кристалл. Горы стояли на фоне этого света в сгустках тени и гребнях пламени, и каждая была похожа на огромный гаснущий уголек в очаге солнца.

Потом полыхнула вспышка, как искра из этого очага. Потом еще и еще.

Я вгляделся туда, откуда вылетали эти искры, и увидел, что некоторые из горных теней ожили и надвигались с запада зубчатой волной.

Я приставил руку к глазам, заслоняясь от солнца, и разглядел всадников, скакавших с запада, шестьдесят, семьдесят, восемьдесят, и искры летели из драгоценных камней на их одежде и сверкали в поводьях их высоких коней. Драгоценности и кони пришпорили мою память, и бесчисленные рассказы всплыли в моем мозгу.

Я оставил своего коня у водопоя. Обеспокоенный, он повернулся и наблюдал, как я бегу вниз по склону к долине собрания.

Я довольно быстро нашел своего отца Эттука в зарослях колючих деревьев. Он углубился в азартную игру в кости, только что проиграл золотой самородок и гремел про несправедливость, и пил как водосточная труба. Они все были пьяны, но по сравнению с Эпиком казались трезвыми. Поблизости на костре жарился скелет тощего оленя, брызгая на них вонючим жиром.

– Мой вождь, – сказал я, – я должен поговорить с тобой.

Он кивнул мне, на лице его застыла маска веселья, а глаза были затуманены неприязнью и пивом.

– Мой сын Тувек, – сказал он. – Привет, мой прекрасный сын от моей прекрасной темноволосой кобылы, моей женщины, которая делает мне мальчиков, которая даже сейчас готовит мне нового прекрасного Тувека в своем животе. – Он потряс мешком с пивом, и окружающие загоготали, салютуя его мужской силе.

– Отец, – сказал я, – выпей воды, чтобы прочистить мозги. Что-то происходит. Тебе бы лучше протрезветь.

Это был неподходящий тон для сообщения моей новости. Но в раздражении мне было не до того.

Он оторвался от игры в кости, вскочил, проливая пиво на рубашку, стиснув желтые зубы. Уже полгода он доставал бровями только до моего плеча, что его не устраивало. Он размахнулся своей потной лапой и ударил меня по лицу. Я не стал уворачиваться, хотя мог сделать это; он был медлительный, как патока. Я даже не покачнулся – красный боров был сейчас как подушка, никаких мускулов – но моя собственная рука инстинктивно начала подниматься в ответ. Я бы расплющил ему нос, если бы позволил себе закончить движение.

Я остановил себя и сказал:

– Мой вождь, какие-то всадники приближаются к долине. Сомневаюсь, что намерения их мирные. Судя по украшениям, это могут быть городские налетчики.

Эттук не услышал. Он разрывался от бешенства.

Я еще спокойнее сказал:

– Прошу прощения, мой вождь. Это я пьян; я говорил необдуманно. Я спешил предупредить крарлы.

Поднялся другой вождь; он заревел, и мужчины стали затаптывать костры.

И тут прогремел голос, который заставил замолчать нас всех.

Казалось, небо над головой раскололось вдоль белого металлического шва; после этой распиливающей, пронзительной трещины ударил раскат грома, взрывая землю.

Почва задрожала. Запахло горящими деревьями. Поднялся черный дым, извиваясь и клубясь, и оставляя за собой красное месиво. Из этого красного месива, спотыкаясь и пошатываясь, поднялись мужчины без рук или лиц. Закружилась собака, пронзительно лая, половина живота у нее путалась между лапами.

Когда схлынула кровавая волна, сверхъестественное распарывание неба повторилось. Люди распластались ниц, как перед богом. Этот гром ударил дальше, к северу. И из того района взмыла вторая кровавая волна криков и ужаса и спала, иссякнув. Я ничего не знал до этого о городских пушках и железных снарядах, которые из них выпускались. Этот первый урок был основательным. В первый раз меня охватил настоящий ужас. Для меня ужас выражался в полной беспомощности перед механизмом, не знающим законов, неуязвимым.

Мы лежали на дне долины, ожидая смерти. Смерть еще дважды прочесала долину. И, наконец, настало время, когда она не возвратилась.

Наступило временное затишье, не тишина, а какое-то сдерживание звуков и криков, и через это марево дыма и копоти на западном склоне загрохотала лавина. Никакого кия, никакого улюлюканья бойцов в атаке. Только стук копыт и звенящее пение отделанных драгоценностями доспехов. Что-то заставило меня пошевелиться и попытаться слепо подняться, обнажив в оскале зубы.

Я понял, что лежу на матрасе из пепла и веток, в крови, своей или чужой. В это мгновение какой-то зверь с всадником на спине влетел в колючий кустарник.

Это был конь, черный и лоснящийся, как акулья кожа, с вытянутой по-змеиному тонкой шеей и широко разинутой пастью. Всадник был в слепящих, как молния, украшениях и зияющих дырами истрепанных мехах. У него было золотое лицо, лицо золотого ястреба, а над ястребиным гребнем знамен развевались волосы цвета белого шафрана.

Он не взглянул в мою сторону, вероятно, посчитав меня мертвым.

Сплетения колючек раздвинулись. Конь и всадник исчезли.

После этого наступила тишина. Я скинул труп со своих ног и встал, осматриваясь по сторонам, отупело вспоминая, где я и кто. Вскоре я протиснулся сквозь обломки деревьев. Жарившийся скелет оленя увеличился в размере благодаря человеку, упавшему сверху, и теперь они жарились вместе. Вдоль долины видна была тропа, промятая всадниками, как след, вырезанный в щетке. Они выстрелили своими адскими молниями, затем проскакали по краям месива, сгоняя людей впереди себя, как умные волки поступают со скотом, а затем, сбив их в стадо, погнали маршем-броском через горные хребты прочь. Был небольшой бой, очень короткий. Никто с золотыми и серебряными лицами не остался кормить ворон, пронеслись без потерь, дьявольские кони перескакивали через скалы и рубиновые сумерки, как будто к их ногам были прикреплены крылья.

Это был дикий налет безумцев. Беспорядочный, опустошительный, неудержимый. Они захватили около тридцати человек, и еще пятьдесят умрут от ран до восхода луны.

Воины дагкта бесформенно барахтались, как бы приходя в себя после обморока. Никто из нас не отправился в погоню за врагом. Только бесцельные крики разносились по долине, давая выход гневу и страху. Некоторые вожди, и среди них Эттук, вопили и потрясали копьями в дымящемся, темнеющем небе. Люди знают два умных трюка. Один – из ничего сделать много. Второй – серьезное представить как ерунду.

Раненых и умирающих воинов собрали вместе, чтобы жрецы ухаживали за ними. Остальные развели огонь, разлили пиво по чашам и начали держать военный совет. Суть его заключалась в следующем: невозможно бороться с человеком в маске из города; совершенно невозможно бороться с железными трубами, кашляющими смертью. Поэтому – пусть их. Правда, они ворчали по поводу собак и лошадей, погибших во время взрывов, а некоторые молчали, думая о мертвых друзьях и родственниках, в то время как сплетники рассказывали легенды о прежних налетах, и порядочно проклятий было произнесено в свете костра. Хорошо было известно, что масколицые пороли и морили голодом своих рабов, несомненно, трудная зима прикончила их и поэтому их хозяева пришли на охоту так рано.

В итоге, те, кто потерял сыновей, братьев или отцов, взяли памятные сувениры с трупов или целые тела, где их можно было найти, и молча поскакали домой к местам стоянок. Другие, чьих товарищей налетчики угнали на запад, хмурились, топали ногами и призывали своих богов и тотемов к мщению. Мертвецы без конечностей были сложены грудой вместе с их оружием и будут утром сожжены как мусор.

Это все, что они предприняли.

Я был похож на человека, который заново овладевает конечностями после паралича. И тут, когда все мои мускулы горели и рвались действовать, я обнаружил, что дела нет.

Испугавшись и растерявшись перед неизвестным оружием налетчиков, я горел желанием восстановить свое достоинство. Для меня было неприемлемым произносить громкие речи, бушевать и давать клятвы. Я был обесчещен в собственных глазах, ибо я понял внезапно, что враг был всего лишь человеком. Они не были непобедимыми, в конце концов, они просто имели какое-то опасное изобретение на колесах. Я лежал ничком в весенней грязи, а они проскакали надо мной, как будто имели право забирать свободных людей, и против них не поднялось почти ни одной руки, и даже эта рука была не моя.

Носясь среди сосен, где стонали, кричали и умирали раненые, я привел себя в состояние раскаленной ярости и пошел с ней к кострам.

Я пошел туда, где Эттук ругался, ел и пил со своими воинами.

– Мой отец, – сказал я, – они взяли пять наших людей в рабство. Дай мне десять, и я пойду за ними.

Он жевал мясо, борода блестела от жира. Глаза его тоже блестели. Они говорили мне, что глупо было с моей стороны обращаться к нему с просьбой после тех моих слов. – Послушайте, как лает щенок. Он промочил свои штанишки вечером и звал свою мамочку. Даже такой храбрый воин, как Тувек, падает перед городскими людьми в обморок подобно девице.

Воины хрюкнули. Пара засмеялась, но, увидев мое лицо, осеклась. Я был так зол, что не мог вымолвить ни слова.

Эттук сказал:

– Нет, Тувек. Ты не заслужил право вести мой крарл в бой. Но вытри свои глаза. Не бойся, мы не скажем твоим женам, как ты бежал, чтобы спрятаться в грязи.

Неожиданно мой гнев прорвался и вытек, как гнойный нары в. Удивляясь собственному хладнокровию, я уверенно улыбнулся ему.

– Ты добр, отец, что не скажешь никому. Я признателен. Я никогда не забуду твою собственную храбрость. Жрецы должны сложить о ней песню.

Это было слишком тонко для него, но он трудился над задачей и вскоре разгадал ее. Он сам где-то прятался; его одежда была грязнее моей, а его ножи не носили следов крови или, наоборот, недавней чистки.

Его лицо побагровело, и я сказал:

– Прошу прощения, мой отец. Мне стыдно находиться в присутствии вашей чести.

И я отошел прежде, чем он оправился. Я направился прямо к пасущимся лошадям и украл одну из оседланных, так как мой чалый, судя по всему, убежал.

Меньше часа спустя я был за пределами долины и скакал на запад по следу любителей рабов. Они оставили прекрасный след, городские налетчики. Лошадиный помет укрывал камни, следы копыт оставляли ямы в мягкой весенней почве, отпечатались следы людей, а местами голубоватая пыль – порох, просыпавшийся из их пушки на колесах. В одном месте, как светлячок в кустах, сверкала золотая бусина на кольце со сбруи или с всадника – как будто они хотели, чтобы я последовал за ними и намеренно оставляли след.

Я искал их всю ночь и весь день, и часть второй ночи.

После двадцати миль осторожной езды я заметил, что горы стали выравниваться и снижаться по направлению к высоким каменистым плато. Путь стал легче для лошадей, их и моей. К середине первой ночи я был уже достаточно уверен в правильности направления и позволил себе несколько часов сна, лежа в неглубокой пещере. Их след вел на север, и это, как я заключил, не был путь к старому сожженному городу Эшкиру, который лежал к юго-западу от нас.

Западные высоты были желтыми, как козьи глаза, голыми и коварными, как рога, а северные склоны слегка зеленели скудными пастбищами. Вскоре я проехал мимо места недавнего привала, черные кострища, повсеместно лошадиный и людской навоз, взрытая и разоренная земля и обгорелые кости двух оленей, которых они зажарили. Очевидно, городские демоны нуждались в пище, вопреки россказням.

Я сам подкрепился холодным жареным зайцем, которого подстрелил на рассвете и чуть не сжег, спеша продолжать путь.

План мой, когда я их настигну, был очень прост. Я собирался прокрасться ночью в их лагерь и отвязать лошадей, поднять людей дагкта, которых они захватили. Затем вместе с ними захватить оружие и напасть на масколицых, захватив их врасплох, потому что те в своей гордыне и безумии никак не будут ожидать подобного. Мне также не приходило в голову, что этот мой план был не менее безумным, чем любые планы горожан. Я ни разу не усомнился в нем. Мне казалось, что и не нужно делать ничего другого, как будто дорога вымощена специально для меня и нужно только идти по ней.

Это было странно, почти сверхъестественно. Когда ярость вышла из меня во время издевательских речей Эттука, что-то повернулось в моем мозгу, и я столкнулся с самим собой. И я был не таким, каким себя считал, не злым, бешеным, переполненным застарелой ненавистью и даже не окруженным врагами. Я никогда в жизни не был таким спокойным.

Днем я нашел литую подкову, а час спустя несколько брошенных бурдюков для воды. Мои горожане начали двигаться быстрее; об этом можно было судить по форме их следов. У меня сложилось впечатление, что я смогу нагнать их до рассвета, потому что характер их продвижения и следы, которые они оставляли, свидетельствовали о пренебрежении к мелким деталям и удобствам, как будто они приближались к какой-то базе или лагерю, где все можно привести в порядок не спеша. Они, конечно, не подозревали о преследовании. Если бы им была известна численность погони, они бы умерли от смеха и избавили меня от хлопот.

Я соснул немного перед восходом луны, и мне приснилось, что я ослеп. Будучи слепым, я упал в ледяную воду, пруд или реку, и жидкость жалила, как миллион ножей. Я очнулся и услышал свои собственные бесстрастные и четкие слова: «Я убью ее».

Я похолодел. Я все еще слышал свой голос и эти слова, эхом отдававшиеся в воздухе, как будто голос другого человека, произносившего слова, имевшие значение для него и совершенно никакого – для меня.

Пещера, в которой я спал, казалась наполненной призраками или излучениями, которые племена называли призраками. Я встал, чтобы освободиться от них, и вышел наружу. Я отвязал лошадь, но не вскочил в седло. Звезды были яркими как окна, прорезанные в черной стене, а низкая луна казалась светящейся монетой.

На склонах, как на костлявых, сведенных вместе плечах, стоял густой частокол лиственниц с ветвями, оголенными тяжелыми зимними снегами. Я повел лошадь в эту чащу. За лиственничной чащей, в миле от нее, возвышался каменный стог, похожий на печную трубу над крышей земли. И эта труба дымилась. Дым поднимался от костров, которые горели на вершине, золотя складки стога танцующими полосками.

С самого момента пробуждения я догадался, что они близко. Теперь я смотрел на высокую гору и знал, что будет дальше. В настороженной завороженности я ясно представлял себе, как я взберусь на гору и пройду между кострами, предстану перед городскими налетчиками и загляну в стеклянные глаза их масок. …Явховор. Со эорр Явховор… что это? Слова на их языке, которые я подслушал? Может быть, кусок сна о слепоте; какая-то ерунда.

Иногда, если нужна сила божества, некоторые жрецы предлагают ему себя, открывают ему свои души, чтобы он вошел, если захочет. Не всегда веришь, что это пришел бог. Чаще всего это выглядит как опьянение или притворство. Я не звал того, что вошло в меня той ночью, но я поверил ему. Я привязал лошадь в лесу и пошел вперед.

Подъем оказался нетрудным. Наверх вела лестница, вырезанная в камне; вблизи было видно, что этот каменный стог – естественная гора, застроенная и укрепленная людьми тысячу лет назад. Это был аванпост городов, вероятно, Эшкира, на вершине которого теперь лежал в руинах дворец-крепость. Все города и их мощь пришли в упадок. Это наполнило меня высокомерным презрением к ним, пока я поднимался по их холму для встречи с ними, этими детьми погибшей славы в их драгоценностях и лохмотьях, все еще цепляющимися за историю, как за гнилую дощечку в реке.

Там был человек. Он стоял на ступенчатой дороге у единственного голого дерева. Дерево сильно наклонилось прочь от горы, и он опирался на него. Он стоял в тени, только его бронзовая маска и белый металл на запястьях слабо светились.

Должно быть, он услышал или почувствовал мое приближение. Он склонил свою маску-лицо и сказал: «Эз эт кме?» Голос его был отрывистый и непринужденный. Он никого, кроме своих, не ожидал. Сначала мне показалось, что я понял его слова, по интонации просто (кто идет?), но потом обнаружилось, что я могу ответить ему.

– Эт со, – сказал я.

Он хрюкнул. Эго была шутка, потому что я просто ответил: «Я». Прежде чем он снова заговорил, я подошел к нему и ударил ножом в бок. Он был не выше меня и более худой под своими мехами. Где-то за маской он поскулил и все. Он умер в жутком изумлении, как люди крарла умерли в долине.

Я снял свой плащ и надел его верхнюю одежду, а также добавил к своему его пояс с оружием. Я стянул с его лица маску в последнюю очередь – рот его был открыт, как будто он собирался задать мне следующий вопрос. Поскольку он отправлялся в Черное Место, я подумал, что он будет там задавать вопрос о том, кто убил его, но он не получит с меня Кровавого Выкупа за свою могилу.

Даже тогда я не испугался, обнаружив, что могу говорить на его языке.

Как будто я прочитал камни и узнал язык от них. Я не задавался вопросом. Это случилось естественно, как с птицей, когда она взлетает, едва оторвавшись от дерева. Так же уверенно, так же легко. По необходимости. Маска представляла собой бронзовую голову орла. Я думал, мне будет в ней неудобно, но носить ее оказалось не так уж трудно. Только голубое стекло в прорезях для глаз делало странную ночь еще страннее. Фиолетовая луна зашла, оставляя лишь гаснущие огни на вершине цвета меди, и звезды в небе – как частички сапфира.

Я натянул на голову залатанный плащ убитого и стал подниматься вверх по ступеням к разрушенному форту.

Глава 3

Человек, которого я убил, был чем-то вроде часового, но они относились к дозору, как к игре. На верхних террасах тоже сидели, опираясь на обвалившуюся арку, двое в бронзовых масках. Я ожидал вопросов, считая, что они примут меня за своего товарища с нижнего поста, но ни один из них не заговорил. Один извлекал тихие аккорды из плоского деревянного ящика со струнами, натянутыми поперек на серебряных колках, приятный звук, который предвещал их грядущее. Второй просто махнул мне рукой.

Я вошел в крепость.

Сквозь голубые глаза орлиной маски их лагерь предстал купающимся в прозрачном каштановом свечении пламени костров. То тут, то там у костров лежали и сидели мужчины, в основном молча, как часто молчат люди в лунные часы ночи, когда все начинает меняться.

От здания, кроме наружных стен, осталось очень мало. В центре в пустоту взмывала лестница; когда-то здесь был огромным бальный зал. Вдоль западной стены протянулась линия сторожевой охраны их тощих лошадей, вздрагивающих и недремлющих. Игра их мускулов под кожей напоминала игру света на шелке, а шеи – тонкий изгиб лука. Воин во мне думал о том, что надо взять три-четыре таких лошади после сегодняшней ночи, но это было не желание, а какое-то отдаленное воспоминание.

В восточной части за лестницей было разбито около тридцати палаток.

Они не были похожи на палатки крарлов. Они были натянуты на каркасы, придававшие им куполообразную и шпилеобразную формы. Ткани отличались разнообразием, экзотичной расцветкой и ветхостью. Перед палатками висели знамена с бахромой из золотых слитков и драгоценных камней.

Было ощущение, будто я вошел в царство Смерти, где блистали доспехами скелеты, а в золотых чашах была полынь.

Позади меня запел мужчина, аккомпанируя себе на струнном инструменте. Голос у него был очень красивый, мелодично отдававшийся в тишине. Я не уловил слов, но это была песня о любви, совсем не похожая на музыку, которую знали воины.

Между сторожевой линией лошадей и палатками, прямо под лестницей, стояли две пушки на телегах, две неподвижные трубы из черного металла с зияющими отверстиями. От них пахло огнем, как будто это были драконы. Именно их запах, а не размер, предупреждал меня об опасности, таящейся в них; они не были большими. Может быть, почувствовав во мне чужака, они плюнут в меня огнем по собственной воле? Но это была детская фантазия, что-то из моих воспоминаний, оставшихся от жизни с племенами, не мои собственные чувства. Сидя у пушек, спали какие-то мужчины. Они не были похожи на остальных, темнокожие и, как и я, темноволосые; все остальные в лагере были очень светлыми. На этих людях не было украшений. Лица их были как деревянные калабашки, неотесанные, некрасивые и бессмысленные даже во сне. Это были рабы, вне всякого сомнения.

Другие рабы, краснокожие люди, лежали рядом. В северном конце была яма, старая камера или темница, в полу над ней было овальное отверстие, закрытое решеткой из позеленевшего металла. Огни костров время от времени отбрасывали в эту дыру слабый свет, и я смог различить массу тел и теней и слышал их стоны и жалобы. Они уже миновали стадию громких протестов и, может быть, стадию готовности к сопротивлению и борьбе тоже. Они пережили ночь и день насильного марша, одну или две ласки увешанного драгоценностями кнута, подобного тому, что я заметил на поясе часового, почти никакой еды и совсем никакой надежды.

До сих пор меня никто не остановил. Но вот из своего павильона вышел какой-то человечек. На нем, как и на мне, была маска орла, серебряная, с зеленым камнем между глазами. Он кивнул в сторону решетки.

– Дрянные отбросы недовольны своей судьбой, – сказал он. То, что смысл его слов ясен мне, поразило меня наконец, как будто это был мой язык с рождения.

– Да, – сказал я, – меня тошнит от их шума.

Я искал средство проникнуть в яму, миновав решетку. Последняя секция северной стены шла под уклон во что то вроде канавы, что, вероятно, и было входом в подземелье. Я пытался сложить какую-то историю на чуждом языке о визите к нашим пленникам и угощении их кнутом за там, когда серебряное лицо подошло ко мне и схватило за руку.

– Ты не Сларн, – сказал он.

В масках городских людей не было отверстий для рта, и голоса звучали как через фильтр, искаженно. Но я все же мог понять, что этот человек был немолодым и не нервным.

– Верно. Я не Сларн.

– Кто тогда?

Я слишком беззаботно доверился своему странному везению, оккультному демону-проводнику, вселившемуся в меня.

– Подойди, – сказал он. – Сними маску. Я узнаю тебя.

– Как пожелаете, – сказал я.

Я поставил на то, что у меня есть перед ним преимущество, какой бы трюк он ни собирался выкинуть, он не меня будет искать.

Сначала я расстегнул плащ, одновременно убедившись, что нож под рукой. При виде моих черных волос у него перехватило дыхание. А потом я стянул маску.

Я был готов ко всякому, но не к тому, что он сделал. Он отшатнулся, и его рука поднялась вверх, безоружная, в инстинктивном жесте почтительности. Он пробормотал два слога, которые я принял за заклинание. Однако через мгновение я понял, что, раз я знаю его язык и все же не могу расшифровать это слово, оно не клятва, а имя.

– Вазкор.

То, что я услышал это неизвестное мне имя, вселило в меня необъяснимый ужас.

Бездна разверзлась под моими ногами; я потерял самого себя.

Я планировал четкое и быстрое убийство, как внизу на дороге, но бросился на него в безумной панике и яростно всадил клинок, промахнувшись мимо жизненного органа, поэтому прежде чем упасть, он издал громкий крик в агонии и страхе. Все пошло настолько не так, что я даже не позаботился наклониться и убедиться, что он действительно отправился в мир иной. Я подождал только, не услышу ли ответного гвалта на его крик. Но ночь по-прежнему была мирной, и я побежал и прыгнул в канаву в северной части без дальнейшей предосторожности.

Как я и рассчитывал, в стене темницы была низкая дверь со стороны канавы. Она была из тяжелого железа, но закрыта только на задвижки снаружи. Я вырвал эти задвижки кинжалом и вошел.

Там был ледяной холод, уже стояла вонь, через решетку проникал лишь слабый, безрадостный коричневый отблеск света.

У моих ног лежал стонущий человек. Его ноги были прикованы цепями к ногам его соседей. Я предполагал, что они будут связаны, но не рассчитывал на цепи. Однако металл был хрупкий и позеленевший, как и решетка, и они были скорее опутаны им, чем скованы. Я попытался размотать металл и освободить человека, одновременно рубя ножом цепь. Он забормотал и задергался.

– Ты мужчина? – спросил я его на языке его племени. Я заметил, что тюремщики не позаботились даже отнять у него его нож. Он вздрогнул и заползал на грязном полу темницы, и вся эта воинская куча кружилась и металась, как в лихорадке. Во мне вспыхнуло презрение, черное и глубокое, как дыра, в которой они лежали. Гордость привела меня сюда; сейчас моя гордость гнала меня прочь. Я не был одним из них, этих смертных обломков, ползающих подобно насекомым в своей собственной грязи.

Но я прошел длинный путь и не хотел отступать. Если у них нет своих собственных мозгов или силы, я должен подгонять их своими.

Ржавая цепь треснула под моим клинком. Три освобожденных человека сжались вместе, подобно испуганным щенкам. Их пустые глаза были расширены и бессмысленны, и мне пришло в голову, что по дороге сюда их кормили какой-нибудь отравой. Последним из троих был дагкта из крарла Эттука. Я увидел, что он узнал меня и пытается собраться. Я дал ему нож бронзовой маски и приставил к работе над цепями.

Рабская яма потихоньку оживала, пораженная и ошеломленная свободой.

Те, кто был меньше одурманен, приходили в себя неистовыми толчками, рыча и ища свое оружие, которое в большинстве случаев было при них оставлено. Их глаза и ножи блестели в неясном свете. Снадобье, сделавшее их покорными, теперь превращало их в неистовых, когда у них был путь к освобождению и мести. На лицах и плечах многих красовались грубые украшения, оставленные кнутом. У каждого было за что посчитаться.

Все произошло очень быстро. Скоро уже около двадцати человек стояли на ногах, но восемь остались лежать навсегда, отравленные зельем или забитые.

В руинах наверху не раздавалось ни звука.

Краснокожие воины не нуждались в наставлениях. Большинство из них узнали меня, наконец, и узнали себя, и кровь их кипела.

Мы тихо, по двое выбрались наружу и взобрались по Склону канавы.

Горожане были на крыше темницы на расстоянии не более пяти ярдов, вежливо дожидаясь нас. Почти семьдесят человек.

Тела серебряной маски, который переименовал меня, не было – он, должно быть, прожил достаточно долго, чтобы доползти до их лагеря и предупредить. Будучи осведомленными, они образовали небрежный кордон и дали нам влететь в него, как мошкам в огонь свечи.

Воины позади меня дрогнули. Они никогда не сражались ни с кем, кроме себе подобных. То, что стояло перед ними, казалось волшебством.

Я первым вышел на поверхность. Позади горожан горели костры, превращая их в черные сказочные фигуры с бронзовыми и серебряными звериными головами, белыми кривыми мечами, и зеленые и пурпурные лучи от их украшений вспыхивали, как будто их тела были унизаны глазами.

Внезапно один из них закричал. Я попытался уловить смысл слов, но подобно сновидению, знание их языка начало ускользать от меня, потом я разобрал снова то имя, что выговорил другой: Вазкор.

И ко мне пришли слова. Я не понимал, что говорю.

– Со Вазкор энор. Бехет Вазкор. Вазкор карнатис. Это было как чудо, какая-то божественная шутка. Они молча отступили, некоторые медленно стягивали свои маски, снова становясь людьми. На открывшихся побелевших лицах застыло выражение потрясенного неверия. Трое упали на колени, как для молитвы, за ними преклонили колени еще десять, и еще. Это все были люди старшего поколения, лет сорока-пятидесяти. Среди остальных начались препирательства, крики гнева и сомнения. В этой неразберихе, ничего не понимая, но ловя любой шанс, мы прыгнули на них и стали рубить.

В непонятном замешательстве они рассеялись перед нами. Я сразил коленопреклоненных, чтобы добраться до стоявших позади разгневанных. Во мне не было жажды боя; это была мрачная работа, которую надо было сделать. Вскоре у меня был городской меч, по рукоять в крови, и сам я купался в крови. Это было похоже на закалывание свиней. Превосходя нас вдвое по численности, они едва сопротивлялись, как будто их настиг какой-то рок, и мы были его орудием.

В конце концов они смолкли, и никто не пришел бросить нам новый вызов. Во время боя, если его можно так назвать, направлявший мои действия источник оставил меня. Когда его действие кончилось, я обрадовался. Я вытер свой новый меч о меха трупа и невесело усмехнулся, говоря себе: «Ну что же, Тувек, в тебя вселился демон, в существование которого ты не веришь. Поздравляю тебя». Я сплюнул, как будто мог выплюнуть древний язык, которым так быстро овладел и так же быстро забыл.

Воины срывали драгоценности с мертвых. Некоторые отправились к платками и проделывали в них двери своими клинками, вытаскивая ветхие бархатные подушки, вышитые жемчугом, и тому подобные заплесневелые чудеса. Время от времени они натыкались на склад мечей или изящно отделанного металла, и дикий вопль приобретателя эхом разносился по поверженному форту.

Вскоре я тоже отправился на поиски, алчный и разрушительный, как любой из них, но какое-то непонятное чувство угнетало меня.

Я быстро прошел через палаточные дома и достиг последнего павильона, сразу поняв, что выбрал правильно.

Этот павильон был самый большой, стоял немного в стороне, наполовину спрятанный за выступом восточной стены. Десять черных лошадей стояли в стойле. Около стойла на корточках сидел один из темноволосых рабов. Он был похож на тех, что я видел раньше, только этот не спал. Я ни одного из них не встретил в бою и думал, что они убежали, поэтому свирепо посмотрел на него и потряс мечом, ожидая немедленно увидеть его улепетывающие пятки. Его лицо оставалось пустым и деревянным, тягуче, как грязная жижа, он посторонился, чтобы пропустить меня. Его покорность насторожила меня, и я повременил входить.

Мы разделались приблизительно с шестьюдесятью мужчинами в этом лагере, но число нападавших в долине было больше – семьдесят или восемьдесят. Вероятно, кто то уехал вперед к другой стоянке, но здесь было десять лошадей у большой палатки. Может быть, внутри меня поджидают десять мужчин?

Я рывком обернулся к темному рабу и схватил его за серую шею. Я задавал ему вопросы, но я утратил волшебную речь, и он либо не понимал, либо не хотел понимать язык племени. Наконец, я усыпил его кулаком, совершив уже достаточно убийств и предвидя новые, и пошел к павильону робко, как невеста.

Перед павильоном тихо шелестело на своем флагштоке золотое знамя из настоящего очень тонко раскатанного золота, украшенное венценосной птицей из эмали. Павильон был из багряного бархата, почерневшего от времени. Позеленевшие золотые кисти каскадом спускались вдоль драпировки скрытого входа, искусно указывая место, где можно попасть внутрь. Я обошел с другой стороны и, вонзив острый городской меч прямо в бархат, вспорол его, как сгнивший лен. Затем я ринулся в палатку, приготовившись сеять мгновенную смерть. Но в этом не было никакой необходимости. Она побывала здесь раньше меня, дама с косой в руке и голым черепом.

С потолка спускалась лампа янтарного стекла и освещала сцену в мельчайших подробностях.

В итоге их было всего трое. Они сдвинули элегантные ковры, разбросанные по полу палатки, укрепили свои клинки в неровном каменном полу руин острым концом вверх и аккуратно и точно упали на них.

Я часто слышал историю о мужчинах, которые предпочитают самоубийство тому или иному позору, лишению или насилию. Однако слышать историю и видеть своими собственными глазами – разные вещи. Меня это потрясло и сразу заставило подумать с невольным отвращением о том, что может послужить моим испытанием, моим пределом, невыносимым бременем, чтобы я выбрал смерть от своего собственного кинжала, а не желание выстоять?

На каждом из них была золотая маска, одна в виде ястреба. Шафрановые волосы, залитые кровью, – всадник в колючем лесу.

Почему? Потерянная честь, унижение от того, что мы вышли из рабской ямы и побили их? Но эти даже не вышли и не попытались сражаться.

Я поднял голову. Павильон был увешан тонкими ослепительными шелками, вышивками и истонченной кисеей, колыхавшимися в свете янтарной лампы. Затем кисея шевельнулась и отплыла в сторону, как пороховое облачко. И что-то встало передо мной, серебристое свечение, яркая вспышка огнистого света в драгоценном камне – я отскочил назад с мечом наготове. И опустил меч, свинцовый в моей свинцовой руке.

Там стоял не городской воин. Я не думал, что с ними могли быть женщины, мы не встретили ни одной; кроме того, сначала она казалась не женщиной, а волшебницей, явившейся без предупреждения, так ослепительно и внезапно материализовавшейся, и трое мертвых были между нами.

На ней было подобие платья из серебряных змеиных чешуек и корсаж из бледных изумрудов, оставлявший грудь обнаженной. Талия у нее была тонкая, а груди полные, нежная осязаемая белизна теплым светом согревала темные кружочки на концах, и они были круглые, как две маленькие луны. Именно ее груди, может быть, убедили меня в том, что она человеческое существо, такие умопомрачительные, что не могли быть лунной плотью. Но лицо ее было скрыто под маской в форме серебряного оленя с глазами цвета яблочно-зеленого кварца, волосы, струившиеся из-под маски, напоминали другой род огня, холодно горящий огонь ледникового золота.

Она обратилась ко мне на языке города, который я больше не понимал. Я не понял слов, но смысл был передан точно: презрение короля к своему рабу, нет, хуже, богини к человеческому отродью, оскверняющему райские луга.

Еще никогда ни одна женщина не обращалась ко мне таким тоном, и я никогда не считал это возможным. Я был настолько изумлен, что стерпел это, как мул терпит свой груз, и мой рот, наверняка, был широко раскрыт, соблазняя ночных насекомых.

Потом я заметил, как ее рука, наполовину скрытая в складках юбки, сжалась на маленькой блестящей звезде, и я бросился в сторону в ту секунду, когда она метнула свой кинжал. Он сверкнул над моим плечом и врезался в драпировку палатки.

Увидев свой промах, она вскрикнула. Это был голос смертного существа, молодой, хриплый от горя, ярости и страха. Это вернуло мне зрение, и я взглянул снова. Теперь я увидел всего лишь девушку, дрожащую от страха, девушку в маске с обнаженной грудью, от вида которой у меня пересохло во рту.

– Ну, – сказал я, отбрасывая меч, – сегодня удача изменила тебе, оленеголовая девица.

Я знал, что она могла понять мой язык не больше, чем я ее. Недостаток словесной коммуникации оставлял нам для общения один вечный символический путь. Я был рад, что он был такой земной, рад, что у меня был предлог забыть, как мне сначала показалось, что она выкована из серебра.

Я перешагнул через мертвых, и, когда подходил к ней, она повернулась и попыталась убежать. Ее сверкающие топазом волосы всей массой хлынули по спине, как водопад. Я с легкостью поймал ее за волосы, повернул лицом к себе и сорвал маску.

Она была красива. Я никогда не видел подобной красоты. Кожа у нее была белая, волосы серебристо-белые по всей длине до самых корней, рот нежный, красиво очерченный и красный, как летние ягоды, а глаза были зеленые, как камни ее корсажа. Все это я увидел разом, как во вспышке ослепительного огня.

Она больше не боролась. Ее бой закончился. Она досталась мне легко.

Ее груди заполонили мои ладони, и от нее пахло юностью и женственностью. Я не причинил ей боли, в этом не было необходимости, она не сопротивлялась мне; и она не была девственницей. Я и не ожидал иного, раз она вышла из той мужской палатки. Она была их шлюхой, или чьей-то еще, теперь она будет моей. Врата между ее бедрами были золотыми, как и ее волосы, а дорога за этими вратами была вымощена для королей. Ее зеленые глаза-изумруды отражали свет лампы, свисавшей с крыши. Она не закрыла их ни разу, и она не смотрела на меня. Вопреки ее сердцу и уму, тело ее было щедрым со мной.

Лампа наверху горела не так ярко, и она лежала подо мной с открытыми глазами и открытым телом. Я все еще был доволен своей победой, победой над ней.

Я сказал просто так, она все равно не понимала язык племени:

– Прекрасное сокровище – взять тебя на глазах твоего мертвого хозяина.

И она шепотом ответила:

– Будь счастлив, в таком случае, ты, грязь, ты, мертвый и червивый хлам. Будь счастлив и умри от этого.

Я вздрогнул, похолодев от ее сюрпризов. – Где ты научилась языку крарла?

– У моуи, у кого же еще, раз мы меняемся с ними товарами? Или ты не только тошнотворный, но и глупый, проклятая вонь?

Я был совершенно сбит с толку. Я насиловал женщин во время бесчисленных налетов и племенных войн. Они кусались, кричали, плакали или пищали от удовольствия. Они не бросали мне холодных оскорблений. И у них не было таких глаз.

– Раз ты понимаешь, что я говорю, – сказал я, – расскажи, почему мужчины сами отняли свои жизни.

Она улыбнулась на это.

– Три принца Эшкорека убили себя, узнав, что Вазкор поднялся из могилы.

– Вазкор, – сказал я. У меня свело живот. – Кто или что такое Вазкор?

– Ты, – сказала она. – Темный дикарь, собака, падаль. Спроси мертвых.

– Ты скажешь мне завтра, если ничего не скажешь сейчас.

– Значит, завтра я буду с тобой, хозяин? – Она дрожала но столько от страха, сколько от нежелания пугаться.

– Я не обижу тебя, – сказал я. – Я сын вождя и буду защищать тебя в крарле.

– О, радуйся, Демиздор, – сказала она. – Дикарь защитит тебя в вонючем логове его идиотского племени.

– Веди себя прилично, или дикарь передумает. То слово, что ты сказала – твое имя?

Она содрогнулась всем телом и сказала:

– Демиздор – мое имя.

Я не смог его как следует выговорить. Мне не терпелось забыть язык города, которым я пользовался.

– Деммис-тахр, – сказал я. Она засмеялась, как поперхнулась. Я не мог в ней разобраться, хотя собирался оставить ее себе.

– Даже мое имя будет осквернено, – сказала она. – Но я буду называть тебя Вазкор.

– Назови меня так, сука, и я убью тебя.

На рассвете я и двадцать три красных воина выехали из крепости. Мы сожгли своих мертвых с их украшениями и оружием; горожан мы оставили птицам-стервятникам горных долин. Мы забрали все их богатства и всех их лошадей. Мы не очень нравились этим лошадям после их прежних хозяев, но они полюбят нас, так как другого им не остается. Я почти мечтал увезти с собой одну из труб-пушек на телеге, но мои герои ни за что не соглашались даже прикоснуться к ней. Это был только каприз – я не имел представления об их действии и почти никакой надежды научиться управлять ими – так что пусть остаются.

Я посматривал, не появятся ли черные рабы, но ни одного не увидел, и мы не искали их. У нас была только одна пленница, и она была моя.

Я укутал ее в меха, чтобы воины не увидели ее изумрудов и других сокровищ из драгоценностей и живой плоти и не стали завидовать. Днем я заставил ее завязать волосы куском бархата, только маска-олень была видна. Она была спокойнее днем. Я сказал ей:

– Слушайся меня, и ты в безопасности. Ты нашла меня грубым, но попытайся что-нибудь выкинуть, и окажешься во власти других, еще менее любезных, чем я.

– Это в самом деле приятная мышь, – сказала она. Потом, когда мы выходили, она насмешливо позвала меня:

– Вазкор, Вазкор.

Я не смог заставить себя ударить ее. Я был опьянен ее телом и не хотел повредить его, и она знала это, уже чувствуя свою власть, она, моя рабыня. Я взял ее за плечи и поднял над землей.

– Я тут думал, сука. Может, ты права. Может быть, твой король Вазкор – ведь он был король, золотая маска – может быть, он во мне, как говорили старики, когда упали на колени. Так вот. Зови меня этим именем. Я побью тебя, если ты будешь звать меня иначе. Я Вазкор. Как-нибудь я украду золотую маску и буду надевать ее, когда буду закупоривать тебя.

После этого она примолкла, так как была не менее противоречива, чем другие женщины.

Однако эта мысль укоренилась во мне. Если я напоминал их мертвого принца, именно его дух и направлял, должно быть, мою одержимость. Происшествия на скале не отступили в памяти, как сон, который положил им начало, но я говорил себе, что не стану раздумывать над ними. И у меня были другие проблемы, требовавшие раздумий.

Мужчины крарла встретили меня на рассвете приветственными криками, как они приветствовали бы вождя после воинственного налета. Когда они заметили, что я заполучил себе девку из городских палаток, они закричали еще громче. Я мог бы взять, что пожелаю, они не стали бы ворчать, по крайней мере в тот час, потому что я был героем, освободившим их. Позже они будут ненавидеть меня еще больше за то, что обязаны мне.

Я посадил Демиздор на лошадь. Хотя в крарлах мало женщин ездили верхом, моя женщина должна ехать верхом. Пусть она и рабыня, ее ценили в крепости.

Я не трогал ее с того первого раза. Она считала меня дикарем, псом, которого притягивал к ней сексуальный инстинкт, и я чувствовал, что она воображала, что благодаря этому она сможет вертеть мной. Поэтому я не прикасался к ней, хотя низ живота у меня сводило от желания. До этого я никогда не занимался дипломатией в отношениях с женщинами. Как мальчишка, потерявший голову от какой-то девчонки, которая не дается, я упражнялся в произнесении ее имени про себя, старясь добиться правильного звучания. Когда я предлагал ей еду и питье, она отворачивалась, как будто это было насилие, и она предпочитала, чтобы ею насильно овладели, чем насильно кормили. Я вспомнил мифы о сверхъестественных силах в городах и оставил ее в покое.

Ту ночь мы провели в горах. Нам не попалось свежей добычи, и мы пили, чубы заглушить голод. Я отнес ей чашу городского вина – в их палатках оно хранилось в бочках – но она ни за что не пила в моем присутствии. Я оставил ей чашу и, когда вернулся, обнаружил, что она осушена.

Я лежал рядом с ней для ее же безопасности, а также ради своей гордости. Воины раздули бы целую историю, если бы я взял девушку и не обслужил ее. Я спал плохо, споря с самим собой, то ли не трогать ее, то ли овладеть ею и кончить с этим.

Незадолго до рассвета я услышал, как она пошевелилась, и сказал себе, что поступил мудро, не давая себе заснуть. Я вспомнил кинжал, который она метнула в меня. Вскоре я различил ее силуэт на светлеющем небе. Она стояла на краю обрыва. На секунду я вообразил, что она собирается броситься со скалы так же, как городские мужи бросились на свои мечи.

Я напрягся, готовый прыгнуть и оттащить ее, и она сказала:

– Лежи спокойно, воин. Я недостаточно смела для этого. Не сегодня, по крайней мере.

– Ты должна называть меня Вазкор, – сказал я. – Разве я не говорил тебе?

Ее волосы были подобны легкому дыму в свете зари, и сквозь серебряное платье я видел все изгибы ее тела, которое сводило меня с ума.

Она сказала:

– Недалеко от Эшкорека есть бутовая башня. Это могила Вазкора. Двадцать лет назад он взял города в свои руки, подчинил своей воле и разгромил их. Он женился на богине-ведьме; ее звали Уастис. Есть детская легенда о том, что она была убита, но восстала из смерти, приняла образ белой рыси и скрылась прежде, чем солдаты пришли за ней. Говорят, она еще живет в другой стране, Уастис Карнатис. Но Вазкор мертв. Ее слова отдались во мне эхом. Мороз пробежал по спине, и я попросил ее замолчать. Я все еще видел, как они преклонили передо мной колени в крепости, старшие воины, которые могли помнить его, может быть, смотрели ему в лицо и снова увидели его в моем.

Поздним утром мы добрались до долины весенних собраний. Там поднимался дым; он обманул нас. Мы направили прекрасных городских лошадей шагом через верхний перевал и посмотрели вниз на остатки большого лагеря, черного от старых кострищ и совершенно опустевшего. Ни одной собаки не выбежало нам навстречу. Только несколько хлопающих пестрых куч из крыльев и клювов там, где большие птицы обедали мертвыми собаками, лошадьми и останками людей. Крарлы собирались сжечь своих мертвых так же, как и мы сделали в крепости, но убитых было так много, что у них не хватило терпения проследить за кострами. Они вскоре погасли и оставили лакомое жареное мясо любителям падали. Зрелище было не из приятных и вызвало у меня приступ тошноты. Я видел множество трупов, но не возвращался на поле битвы, когда вороны устраивали там банкет.

Она была рядом со мной. Я не мог видеть выражения ее лица из-за серебряной маски, но она смотрела прямо на долину, и ее руки спокойно и небрежно лежали на поводьях.

– Пожиратели мертвечины должны благословлять ваших принцев за такие обеды.

– Разве племена никогда не убивают? – молниеносно ответила она.

– Мы убиваем в рукопашном бою, а не железными фаллосами, стреляющими из-за холма.

– Нашими пушками мы разрушили собственные города, – сказала она. – Не думай, что я пожалею о вашей маленькой потере.

– Для рабыни ты мяукаешь очень резко.

– Я не рабыня тебе, – сказала она, – хотя ты можешь играть в эту игру. Закуй меня в цепи, бей меня, убей меня. Я все равно не твоя рабыня. – В этом нет необходимости. Я сделаю тебе ребенка. Тогда посмотрим, насколько ты моя рабыня.

На это она не нашла, что ответить.

Мужчины сзади нас тоже сидели очень тихо, мрачные и кислые, видя покинутый лагерь. Вопреки всему они надеялись на лучшее. Но вожди и соплеменники посчитали их потерянными и списали со счета, и когда прошла ночь собрания, они отправились по домам к местам стоянок дагкта. Я размышлял над тем, скольким умирающим жрецы помогли, добив их ножами на пороге. Мне было также интересно, как Эттук отпраздновал для себя мою смерть, ибо он уверен в моей смерти, зная, куда я отправился. Будучи живым, я не мог представить свою смерть. Вместо этого я представил себе, как его бастарды ссорятся из-за своей доли, как вдовы причитают по мужьям, взятым в плен, и тут я вспомнил свою мать. Она тоже будет думать, что я убит или в рабстве. Я забыл об этом.

– Итак, – сказал я воинам, – они не захотели подождать. Отправимся дальше и удивим их. Они будут писать кровью при виде нас. Но до этого еще полдня пути.

Мужчины хмуро согласились и повернули коней на дорогу.

Я задал им жаркую скорость на своем новом коне, пришпоривая его звездными шпорами и таща под уздцы свою серебряноликую рабыню.

Глава 4

Солнце уже давно зашло, опустилась безлунная черная ночь, когда мы пробрались через узкий проход между скалистыми соснобородыми вершинами, и внизу появились ложкообразные долины стоянок, уходящие к горам, усеянные тысячами разбросанных желтых угольков костров. Воины уже разбивались на группы, направляясь к собственным крарлам.

Узы, которые связывали двадцать три человека в единое целое, уже лопнули, и от их приветственного крика в мою сторону осталось лишь облачко пара, таявшее на морозном воздухе. Я понял тогда, что мне следовало бы привязать их к себе прочнее, что я мог бы выиграть от этого. Они уже были готовы к братской битве на крови; возможно, после этого они бы последовали за мной, были бы силой за моей спиной. Но теперь слишком поздно, время было упущено, ускакало вместе с ними за холмы. Даже пять человек Эттука, которые еще были со мной, стремились домой, их опасное приключение – всего лишь история, которую не терпелось рассказать. Я упустил свой шанс.

И заставила меня упустить его не столько небрежность, сколько гордыня, овладевшая мной, когда я вошел в крепость, и никогда не затихавшая в моих жилах. И еще усугубила ее моя богиня-рабыня. Ее острое, как бритва, презрение только обострило мое собственное. Я видел их всех ее глазами, стадо, которым не стоит управлять.

Пока я медлил там, другой мрачный фарс толчком ударил меня. Не часто мертвые сидят среди поминальщиков на своих собственных похоронах. Воинам Эттука я сказал:

– Когда мы перейдем через хребет, может быть, нам следует продвигаться тихо. Приятно увидеть, как о нас скучают и кто.

И они оскалили зубы, пробуя эту шутку на вкус, хотя они уже утратили верность мне.

И так мы вошли в крарл Эттука осторожно, как мыши.

Подъехав поближе, я мог ясно расслышать, чем они занимались.

Стояло непрерывное жужжание и завывание, а иногда раздавались резкие крики, как будто зверь попал в капкан. Их потери были больше, чем в остальных крарлах: семь погибших под пушечным обстрелом, семь украденных или мертвых, и один из них – наследник вождя. Им ничего не оставалось, кроме ночного бдения по мертвым, по обычаю, на четвертую ночь.

Я предоставил солдат Эттука самим себе и привязал городских лошадей на окраине лагеря. Что бы ни было, я не предполагал, чтобы воины вернулись и украли лошадей, однако Демиздор я держал при себе, все еще верхом.

Как я мог видеть из сосняка, они очистили внизу большую площадь. Я пошел туда, скрываясь в тени деревьев, чтобы посмотреть представление.

По углам площади горели факелы, а в центре полыхал костер. В нем горела пара молодых деревьев. Они стояли вокруг костра – моя убитая горем родня.

С западной стороны были женщины. Чула стояла впереди, во всех своих украшениях. На ней было все, что я дарил ей когда-либо, сверкая и мерцая всеми цветами, куча награбленного добра. Волосы ее были разметаны, платье изорвано, а руки и округлые выпуклости грудей расцарапаны ее ногтями. Ее шайрин прилип к лицу от слез, но кулаки были сжаты. Сквозь ее плач ощутимо проглядывала ярость. Она утратила свое королевское положение из-за моей смерти и могла убить меня за то, что я умер.

За спиной моей первой жены две других всхлипывали менее сильно, их дети окружали их. Четыре маленьких сына Моки жались к ее коленям и тяжелому животу и тоже плакали, не понимая, как обычно плачут дети, когда взрослые разыгрывают панихиду. Асу держала на руках свою маленькую дочь, которая удивила меня тем, что все еще жила, но ее мать поливала ее слезами так, как будто собиралась утопить сейчас. Три мальчика Чулы выстроились подле своей матери, демонстрируя свою печаль, как она, хотя старшему было всего четыре с небольшим. Они были похожи на трех крошечных черных медвежат в своих зимних меховых одежках. Несомненно, позднее она начала бы кричать, что они лишились наследства, которое ушло в могилу вместе со мной.

Там было множество других женщин, заламывающих руки и время от времени поднимающих головы, воя как волчицы. Они оплакивали тотемы клана – сына вождя и солдата, а не человека по имени Тувек или своих собственных мужей.

Я стал искать Тафру, и сердце мое тяжело и громко стучало, но ее нигде не было. Я вспомнил, в каком она была положении, когда я ушел, и подумал, что она могла заболеть, узнав плохую весть. Эта мысль убила всякое удовольствие от спектакля, и я уже собирался идти искать ее немедленно, когда забили в барабаны мужчины на восточной стороне костра. Из гущи воинов вышел Сил, его смоляное лицо было сейчас разрисовано, как череп, белыми полосами на черном фоне, и на нем была его колдовская одежда, вышитая символами, платье танца войны. Он сцепил руки на резном изображении одноглазого змея на своей груди, а позади него двигался Эттук, согбенный, как будто гора несчастья лежала на его плечах. Это приковало меня к месту. Они собирались петь смертный гимн в мою честь. Они, мои лучшие враги, собирались превозносить мои добродетели перед своими богами и петь о радости, которую я доставлял им при жизни. Они собирались умолять Богов Черного Места освободить меня и вернуть им.

Люди слегка расступились, чтобы дать место Силу у огня. Он начал топать и махать руками, как одна из тех птиц, которых я видел днем, тех, что кормились на трупах. Пока он так топтался, он бросал щепотки какого-то зелья в огонь, и они разбрызгивались и шипели.

Он скрипел имена мужчин, которых потерял крарл; при каждом из имен пронзительно вскрикивали одна-две женщины. При моем имени поднялся мощный стон, и воины застучали копьями.

– Наш хозяин – Смерть. Смерть – бог, – верещал Сил. – Двенадцать наших сыновей взял он, но худшая потеря, чем все наши сыновья, сын вождя. Надежду крарла, восходящую звезду среди палаток взял он.

Чула завопила, изумительно попав в тон. Три крошечных медвежонка от страха нырнули в ее юбки. Мне стало жаль их.

Эттук громоздился в ярком свете огня. Он показывал наконечники копий, золотые браслеты и бронзовые ножи, которые я добыл в последние месяцы войны. По ритуальному порядку, он хвалил мою доблесть и ум.

– Тувек, цветок моих чресел, лучший из моих сыновей. Щедрый ко мне, как дождь к пастбищу, храбрый, как леопард, в сражениях. Кто не помнит мужества Тувека, когда враг бежал перед ним, как кролик? Кто был молодым богом, скачущим среди воинов? Это был мой сын Тувек. Он, который заставлял женщин вздыхать, как пшеничное поле на ветру, который топтал мужчин копытами своего коня, чьи руки были крепче меди и чей ум острее алмаза, чье желание рождало сыновей, а гнев – тишину. Ах, Тувек, мой сын, что там такое в долине смерти держит тебя? – Он потер свое лицо, цвет которого свидетельствовал о здоровье и веселье. – Когда пришли налетчики, – ревел Эттук, – кто как не Тувек отважился преследовать их? Пытаться скрестить оружие с городами означает смерть, но он все равно пошел. Я запретил ему ради его безопасности, но он не послушался. Он пошел спасать своих братьев, солдат. Он умер за них. Кто не будет плакать по Тувеку, моему лучшему из сыновей, господину всех воинов?

Звериный надгробный плач хлынул снова, копья загрохотали.

Сил поднял руки, и пунцовое солнце и белая луна закачались на его вороньих рукавах.

– Смерть, – пел Сил, – в твоей темной палатке стоят наши мужчины. Пощади, Смерть, пощади. Верни нам наших мужчин, верни нам сына нашего вождя. – Потом, возвысив голос, он стал кидаться на все четыре стороны света, север, юг, восток и запад, с любой из которых мог прийти ответ, именно поэтому они ждут четыре ночи, по темноте на каждую, прежде чем найти ответ. – Тувек, – визжал Сил, – возвращайся к своему народу, возвращайся из черной палатки, возвращайся из рощи теней к теплому очагу. Может, Смерть подарит тебе лошадей и собак, но у тебя есть лошади и собаки в стране жизни. Смерть может подарить тебе женщин, но они не приносят плодов, а у тебя есть женщины из плоти и крови, которые принесут. Все, что может предложить Смерть, у тебя уже есть. Тувек, возвращайся к своему народу.

– Не говори больше ничего, – сказал я, выходя на яркий красный свет.

– Я здесь.

Только в легенде мертвый отвечает на зов, и встретить его страшно, у него нет обычно головы или еще чего-нибудь. На живой земле никто не приходит; мольбы и увещевания – просто часть погребального песнопения. Хотя они лают, они не ждут кости.

Я мог десять раз повторить мои слова, а они все молчали. Их глаза ползли по мне, как мухи. Потом какая-то женщина упала в обморок – хотя даже женщины много пьют перед бдением по мертвым, и я думаю, ее доконало пиво, а не призрак. Тут Сил изменил свой мотив. Прыгнув вверх, как будто его подштанники наполнились воздухом, он вихрем налетел на меня, колотя руками и кудахча:

– Прочь, Немертвый, прочь, прочь! Назад, в Область Теней!

Я не был уверен, действительно ли он верит сам себе, столкнувшись с фантомом, но это настолько противоречило его прежним напевам, что я прислонился к дереву и рассмеялся.

Силовы глаза завращались. Он схватил щепоть своего магического огненного порошка и бросил между нами. Он заклинал меня исчезнуть, а я упрямо не исчезал, просто стоял и смеялся над ним, пока у меня не заболели бока.

Вскоре он прекратил свои фокусы, потащился туда, где был Эттук, и махал оттуда руками в мою сторону.

Лицо Эттука представляло интересное зрелище, какое можно было только вообразить. Здоровый жизнерадостный цвет лица, с которым он скорбел о моей гибели, сменился испуганной серовато-синей бледностью. Он сразу понял, что я живой, его бич вернулся к нему. Он открыл распухшие губы, чтобы издать какое-нибудь изысканно идиотское изречение, но внезапно поднялся такой крик, что он был избавлен от хлопот.

Чула, моя первая жена, бросилась на меня. Она обхватила мою талию руками и вцепилась так, как будто тонула. Нож какого-то горожанина порвал рубашку на моем правом боку, и она впилась в меня в этом месте и сосала мою кожу, как будто могла насытиться. Я попытался оторвать ее, но она прицепилась, как пиявка.

– Не ешь меня, женщина, – сказал я. – Я смертный, не бойся. – Три маленьких медвежонка не бросились за ней. Они сбились вместе, все еще плача в тревоге при виде их призрака-отца, поднятого из ада. – Присмотри за своим выводком, – сказал я Чуле и, наконец, оттолкнул от себя.

Ее глаза блестели сквозь прорези шайрина, в них кружились боль, гнев, триумф и желание. Потом они скользнули мимо меня и остановились на очертаниях женщины и коня позади меня. Я сказал:

– Я привез тебе подарок из битвы. Рабыню из Эшкира.

Все забормотали, а Чула застыла, как столб.

Тем временем Эттук слегка пришел в себя; страсть моей жены дала ему передышку.

– Итак, мой сын сражался с горожанами.

– Да, мой вождь. Сражался и убил.

Знаком моего презрения к нему было то, что я не собирался унижать его перед подданными. Кроме того, достаточно мужчин знали, как он хвалил меня перед тем, как я отправился с весеннего собрания, поскольку такой разговор разносится на быстрых ногах.

Эттук глухо сказал какую-то фразу о том, как мне все рады и как я достоин сохранения жизни. Он спросил, где воины дагкта, они наверняка вернулись в крарл со мной? Он надеялся, что я хвастаюсь, и воины в конечном итоге пропали. Но ему не повезло, так как даже те, кто умер в рабской яме, были не из нашего крарла.

Меня интересовало, куда делись те пятеро, и я жалел, что не удержал их рядом с собой, но мне не было нужды беспокоиться. Они просто ждали с театральным интересом, равным моему, как раз такой суфлерской подсказки, какой явился вопрос Эттука. Сдерживаемая радость и гордость от своего возвращения ударили им в голову, так как все пятеро были так же молоды, как и я. Они галопом ворвались на траурную площадь, гикая и подстегивая мощный ход украденных лошадей, разметав женщин и костер, вызвав истошный крик младенцев. Воины скакали по кругу около минуты, островки разметанного костра бросали отсвет на их ухмылки, на руки, полные трофейных ножей, на попоны городских коней.

Понемногу шум и сумятица улеглись и приняли некое подобие порядка в свете восстановленного костра.

Я громко, чтобы все меня слышали, сказал:

– С этими солдатами и еще восемнадцатью я взял лагерь городских налетчиков. Мы зарезали их всех до единого и сохранили только одну пленницу, эту женщину, которая является частью моей добычи.

Пятеро всадников гикнули и приветствовали меня, сохраняя за мной положение героя; может, это было к счастью.

Я повернулся и подошел к Демиздор. Она казалась глухой и слепой, настолько она не обращала внимания на происходящее. Мне хотелось видеть ее лицо, чтобы узнать ее мысли.

– Слезай, – сказал я. – Здесь ты будешь ходить пешком, как все женщины. Я показал им, что ты принадлежишь мне, так что ты в безопасности. Она спешилась без единого слова. Видя, что Чулины глаза все еще приклеены к ней, как жуки к бревну, я сказал:

– Я отдаю тебя своим женам, Златовласая. Они, вероятно, отправят тебя в горшок с кашей и съедят.

Когда она встала рядом со мной, ее голова достала мне только до ключиц. Мне хотелось поднять ее и унести с собой, пробежав через огонь к какому-нибудь тайному месту. Но вместо этого я приказал ей идти позади меня. Она повиновалась, как любая рабыня, но потребность увидеть ее лицо была невыносимой, как зуд, когда нельзя почесаться.

Итак, я пошел к палатке моей матери, оставив остальных у костра и только приказав Чуле позаботиться о моих лошадях в сосняке и принести мне поесть.

Мне достало разумения не врываться буйно к Тафре, которая считала меня трупом; это я сделал правильно. На самом деле, я склонялся найти Котту, чтобы она принесла новости, но ее палатка, когда я подошел, была наполнена стонами и причитаниями какой-то больной женщины, которой она занималась, и она отказалась оставить ее ради меня. Так что мне надо было справляться самому.

Когда мы дошли до палатки моей матери, я привязал коня и оставил Демиздор подле нее, наказав ей не отходить, иначе воины могут посчитать ее прекрасной добычей. Мне начинала не нравиться ее покорность, и, кроме того, меня тревожила задача, стоявшая передо мной.

Я вошел в палатку очень тихо.

У постели горела жаровня, никакого другого света не было. Сначала я не нашел Тафру, потом увидел, где она сидела, в тени высокого эшкирского станка. На станке было полотно, черное с белым, полотно, в которое женщина племени заворачивает тело покойного, но она не ткала, полотно было только начато.

Она была неподвижна. Черные, как ночь, ее волосы и платье, и лицо, скрытое под шайрином. Но ее состояние было столь же очевидным, насколько спрятанным было ее лицо. Глаза ее были закрыты. Она не плакала, но казалась убитой и высохшей, как ветка, обгоревшая в огне. Ее громкий плач был внутри. Какова бы ни была моя победа, я сделал с ней это, и это не принесло мне счастья.

– Жена Эттука, – сказал я очень тихо, обращаясь к ней как посторонний, стараясь понемногу приблизиться к ней. Она не шевельнулась. – Жена Эттука, есть лучшая история, чем та, что ты слышала.

– Благодарю тебя, воин, – сказала она. – Ты оказываешь мне честь. Но не рассказывай мне сейчас, потому что я всего лишь глупая женщина и в своем горе не способна ничего понять.

Я понял, что изменил свой голос очень удачно. Я отвел в сторону и закрепил полог палатки, чтобы впустить свет снаружи, так как небо очистилось, и ярко светила взошедшая луна.

– Твой сын жив, – сказал я ей. – Это и есть новость.

При этих словах она очнулась. Ее веки поднялись, и я слегка повернулся, чтобы дать луне осветить меня постепенно.

– Тувек, – сказала она. Ее тон был настолько холодный и безразличный, что я испугался.

– Да, мама, – ответил я. – Я плоть, а не призрак. Подойди и потрогай меня, чтобы убедиться.

Она встала с трудом, как старая женщина, и начала медленно, осторожно подходить ко мне. Я не осмелился приблизиться к ней, она казалась исполненной неверия и ужаса; сама она выглядела почти страшной.

Но в четырех шагах от меня она, должно быть, почувствовала, как чувствуют животные, тепло моего тела, запах чего-то живого. Она издала приглушенный звук и остановилась, как будто земля не пускала ее. А затем ее глаза оторвались от моего лица мимо меня, в лунную темноту за палаткой, почти как глаза Чулы, только глаза моей матери расширились и застыли, как будто незрячие, и она упала на землю.

Я обернулся назад с колотящимся сердцем, но там ничего не было, только моя лошадь и Демиздор, которую едва можно было различить на фоне сверкающего неба, только сияние ее серебряной маски и распущенные волосы, отбеленные луной до снежной бледности.

Я поднял Тафру и положил на постель. Когда я устроил ее, она пошевелилась. Она крепко схватила меня за руку и пробормотала:

– Мне это приснилось?

Я наклонился ближе; ей не виден был вход. Я сказал:

– Да, какой бы кошмар ты ни увидела, это тебе приснилось, потому что я ничего не видел. Тебе стало плохо, потому что я вошел слишком быстро. Я пойду за Коттой.

– Нет, – сказала она, – это была женщина Эшкира с ее белыми волосами.

Она, должно быть, умерла в диких долинах двадцать лет назад и завидует твоей жизни. Выбрось маску рыси, Тувек, она принесет тебе несчастье.

Тогда я понял. Что-то во мне дрогнуло, но я засмеялся и рассказал ей о Демиздор. Я думал, Тафра успокоится, поплачет, и ей станет лучше, но ее глаза были сухими, а рука как лед холодна.

– Городские женщины – не женщины вовсе, – сказала она. – Они считают себя богинями. Они едят душу мужчины, чтобы получить его силу.

– Посмотрим, – сказал я.

Именно тогда вошла Котта. Конечно, какая-нибудь женщина рассказала ей новость, и она сама подумала о Тафре. Целительница не обратила на меня особого внимания, как будто восставшие из мертвых воины были обычным явлением в крарлах; она просто вежливо попросила меня выйти, поэтому я ушел и был рад сделать это. С меня было достаточно женских страхов и заклинаний. Я не такого приветствия ждал.

Снаружи Демиздор все еще стояла на фоне сияющего ночного неба, молчаливая, как луна. На секунду я подумал, что она околдовала Тафру, но обозвал себя дураком и отогнал страх.

Молча я пошел к своей палатке. Молча она последовала за мной.

Глава 5

На огне уже жарилось для меня мясо.

Мока и Асуа готовили еду и не побежали ко мне, но казались радостными оттого, что я вернулся. Вдовья доля редко бывает сладкой, а они были по-своему хорошими женщинами, как я теперь осознал, всегда готовы были угождать мне и радоваться, когда угодили. Некоторые представители мужской половины тоже были там, моя родня со стороны жен, Доки и Финнуки и братья Моки, даже Урм Кривая Нога. Они снабдили нас мясом, зерном для хлеба и пивом, о чем они не преминули мне тут же сообщить. Я поблагодарил их и обещал вознаградить из моих трофейных сундуков, куда они несомненно уже заглянули, считая меня пирогом для ворон.

Чула тем временем следила за жарящимся мясом, приказывая сделать то или другое, но сама при этом почти ничего не делала.

Я выпил чашу пива со своими родственниками, чтобы сделать им приятное, хотя в скором времени они будут в состоянии буйного опьянения, а я трезв, как стеклышко. Потом я повел Демиздор в палатку моих жен, так называемый курятник, где они спали, когда не были со мной, и где содержали также младенцев, и позвал Чулу, оторвав ее от распекания других.

– Вот рабыня, о которой я говорил, – сказал я ей. – Дай ей одежду племени. У нее есть драгоценности под мехами, они мои, но ты можешь взять себе серебряную маску, если хочешь. Проследи, чтобы она носила вместо маски шайрин.

– Мой муж щедр, – сказала Чула с жадностью и подозрительно. – А потом что?

– Что хочешь. Рабыня твоя; приставь ее к работе.

– Моего мужа она не интересует?

– Нисколько, – сказал я, специально для Демиздор.

– Тогда почему бы не отдать ее воину, моему отцу Финнуку, например, в качестве платы за мясо, которое он приносил мне, пока тебя не было?

– Я не буду тратить женщину на твоего отца, – сказал я. – Его пора для этих танцев уже прошла. Не торопись, моя любящая жена. Она окажется полезной тебе, сняв часть рабочего груза с твоих усталых плеч. Если она будет лениться, можешь побить ее, но не уродуй и никогда не выпускай ее залавливать детей в живот. В будущем я, возможно, смогу выгодно сменять ее, так что будь осторожна.

– Но я могу бить ее, – сказала она язвительно, – если она ослушается.

– Как сочтешь нужным.

Демиздор рта не открыла, но я и не ждал этого. Чула подошла к ней, как кошка подкрадывается к птичке, потом схватила ее за руку и втолкнула в курятник. Я старался смотреть на это с юмором, но привкус был кислый. Эттук не пришел на мой праздничный пир, хотя несколько мужчин, которые не очень-то сильно меня любили, все же сочли целесообразным нанести мне визит.

Позднее я одарил Финнука и остальных, и они приняли подарки, жеманясь, как девицы при получении букета, но я видел, что им хотелось заполучить еще и городского коня. Только Урм заворчал и сказал, что у него уже есть от меня подарок и показал на свою покалеченную ногу.

Когда огонь, угасая, стал малиновым, воины покатились по домам. Гора собак лежала среди мясных костей, а бессонные городские лошади переминались с ноги на ногу на сторожевой линии.

Чула была в моей палатке. Когда я завязал на ночь полог, она прыгнула на меня, как пантера, обвившись вокруг меня конечностями и рыжими волосами. Она набросилась на меня так, словно хотела заполучить еще троих сыновей за одну ночь.

Но ей удалось всего лишь заморить моего червячка. Мне нужна была другая, не она.

Где-то незадолго до рассвета Чула разбудила меня. Она стояла в синем сумраке палатки, и на ней было чешуйчатое платье и изумрудный корсаж Демиздор, которое было слишком узко для Чулы в талии и слишком широко в груди. Она также надела маску оленя, и ее ржавая грива косматилась сзади. Эго была такая пародия, что я только молча уставился.

– Она так выглядела, – сказала Чула, – когда ты взял ее?

– Она тебе сказала?

– Нет нужды говорить, – ответила она, моя проницательная жена, дочь Финнука. – Я видела ее обнаженной. Ты ни за что не смог бы оставить ее в покое, мой сладострастный муж.

Я подумал о Демиздор в женской палатке; я думал о ней очень долго. Когда Чула подкралась ко мне снова, я не хотел ее.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

БЕЛАЯ РЫСЬ

Глава 1

Внезапно заболеть, когда до этого никогда не болел – тяжелое испытание. Если оно чему-нибудь и учит, так это тому, что не следует доверяться своим познаниям, лучше строить на сыпучих песках, чем на скале, которая может раздавить тебя в тот день, когда рухнет.

Заболеть или полюбить. Большой разницы нет, когда ты не хочешь признать этот факт или не научен. Почти двадцать лет ты буйствуешь на земле, слепой на один глаз, глаз сердца. Потом этот глаз раскрывается.

Я отдал ее моим женам, мою эшкирскую рабыню. Я воображал, что они вцепятся в нее своими когтями, и она прибежит ко мне как к спасителю. Я никогда не встречал гордости в женщине, настоящей гордости, или если встречал, не понимал.

Итак, я ловил рыбу в весенних ручьях, играл в азартные игры с воинами, стрелял по мишеням, занимался городскими лошадьми, ходил на охоту с собаками, спал с Чулой или Асуа, или еще с одной-двумя женщинами крарла, и вскоре палатки были разобраны, и мы опять были на старой дороге Змеи, направляясь на восток, и надо было приводить в порядок копья, стрелы и оружие для сезона битв. И то тут, то там в перерывах между видами этой мужской деятельности племени я замечал женщину в черном прямом платье и черном шайрине, идущую с кувшинами к пруду, склоненную над стиркой или у кухонного костра (она никогда не была без дела, Чула следила за этим), и ее волосы струились по весеннему ветру, как золотая волна.

Крарл не забыл моего геройского подвига, как я предполагал. Когда первый вызов к войне пришел на Змеиную Дорогу, пять палаток Эттука, которые я освободил из крепости, сплотились вокруг меня, как старые товарищи, снова рассказывая ту историю и клянясь, что я должен поразить скойана в печенку, если они бросили нам копье войны. Теперь, когда мне предстояло драться, я надеялся, что таким образом избавлюсь от своей занозы. Рукопашный бой, когда на тебя со всех сторон летят вражьи копья, не способствует размышлениям о женских бедрах. Но следующей частью моего испытания было то, что я понял, я потерял свою одержимость боем, потерял азарт убивать, утратил ненависть, во всяком случае, значительную ее часть. Я не боялся. Но все это больше не имело для меня значения, моя сила, молодость и доблесть ничего не стоили, если я не мог сложить свои победы к ее ногам.

Я этого не осознавал умом, только чувствовал всем существом и душой.

Но все равно мы бились со скойана и хинга, шесть битв за двенадцать дней. Последний бой был со скойана, далеко от дороги, при этом был сожжен крарл скойана, взято много пленников, женщин и скота – между дагкта и скойана все еще шла вражда из-за нарушенного перемирия. Я отсутствовал три дня и вернулся предельно уставший и злой. Женщин было множество, а я не хотел их, мне нужна была только одна, но она была в палатке моих жен, эта черная шайрин с ее филигранными волосами.

Я скакал обратно вместе с солдатами, полупьяными, качавшимися в седлах, а жалкая вереница пленников плелась сзади. Эттук со старшими воинами ушел вперед подсчитывать свои трофеи втихомолку. Он, как всегда, был расстроен, что я избежал смерти; он никогда не переставал желать ее, я думаю.

Но я не обращал на это никакого внимания. Все это время я помнил Демиздор, как она метнула в меня кинжал, как я пронзил ее глубже. Я заключил со своим вожделением договор, что буду владеть ею, невзирая ни на какие причуды изнеженной городской женщины. Я использую ее и избавлюсь от нее. Другого способа вырвать эту стрелу из моего тела не было.

Была середина месяца Воина, граница между весной и летом – не толще серебряной проволоки. Мы проехали через частокол уже почти вечером, и женщины крарла выбежали из своих укрытий приветствовать нас пронзительными криками и визгом; такова была традиция, и она казалась мне лишенной всякого смысла.

Небо было ярко-голубое, чистая синева без единого облачка. Стояли погожие дни после жестокой зимы, уже пахло лесными цветами; когда воины и их жены немного поутихли, можно было расслышать стрекотанье кузнечиков в траве, и центральный летний костер выглядел водянисто-бледным в сверкающем свете солнца.

Прежде чем заняться делами, я отправился к скалистому краю леса, где росли густые сосны и бежал ручей, сверкавший как нож. Я сбросил одежду, смыл военную раскраску и напился там. Я был изнурен, но не хотел спать, а был как сжатая пружина. Я не мог думать ни о чем, кроме Демиздор. Как она выглядела, какое у нее было лицо, когда я последний раз видел его, какая у нее походка, ее тело, ее глаза. Что-то из мрачного бормотания Тафры вспомнилось мне о богинях-женщинах, которые питались душой мужчины. Я знал, что если Демиздор станет сопротивляться мне, я убью ее, а если она будет лежать, как лед, и я не смогу растопить ее, частица моей мужской силы иссохнет в этом холоде. Это было очень похоже на чары, на проклятье. Выйдя из ручья, я дрожал, и не только от прохладной воды. Я насухо вытерся плащом и оделся, когда красновато-янтарные и пурпурные тени от сосен уже удлинялись. Если бы у меня был бог, я принес бы ему подношение, прося о нежности моей рабыни, чтобы она не терзала меня хлыстом своего презрения.

И вдруг, как исполнение заклинания, я увидел фигуру с кувшином для воды, идущую к ручью по тропе, проложенной женщинами. И это была Демиздор. Я почти испугался ее или этого момента, или себя самого. Я даже в то мгновение не понимал всей власти этого образа, усиленной самоограничением и тремя днями и ночами, проведенными без него. «Ты уже владел этой сукой, – думал я. – Ты снова овладеешь ею. Она твоя, так возьми ее и покончи с этим».

Я прислонился к молодой сосне над бегущей водой и дал ей подойти.

– Мои жены не оставляют тебя без дела, – сказал я. – Это хорошо. Рабыня не должна проводить время попусту.

Я положил руку на ее плечо и развернул ее к себе. Она вскрикнула, и кувшин выпал у нее из рук.

Я сразу понял, что она никогда бы не закричала так просто от прикосновения. Она была бы надменной, молчаливой, деревянной. Эго было непредумышленно, выражение шока или боли. Все во мне сразу переменилось. Я почувствовал перемену, но не понял ее источник.

– Что случилось? – сказал я. – Моя нежная жена бичует тебя, о чем она и просила позволения? – Она не ответила. Она стояла прямо и смотрела мимо меня.

Тут я заметил красную жидкость на пальцах, которыми я коснулся ее, я нежно обнял ее и притянул к себе, и почувствовал, что платье на плече липкое. Там была шнуровка; я хорошо это знал, имея случай расшнуровывать женщину раньше. Вскоре я раздвинул ткань платья на ее плече.

Я смотрел на смерть и раны много раз. Но это было как в первый раз.

Ее кожа, бархатистая и гладкая, как миндаль, была измолота в месиво из крови и плоти на конце плеча.

Когда я увидел это, в глазах у меня почернело, а из горла вырвался рокочущий белый гром.

– Кто? – спросил я. На этот раз я почему-то догадался, что она ответит.

– Моя хозяйка, жена моего господина воина, – сказала она, твердая, как лезвие.

– Чула.

Несмотря на ее неподвижность и твердый тон, она горела огнем под моими руками. Ее слабость приглушила мою.

– Как свинья сделала это с тобой? – спросил я.

– О, она очень справедлива. Я разбила ее эмалевую расческу, твой подарок, как я полагаю. Поэтому она расчесала мою кожу, чтобы я помнила в будущем, что должна быть аккуратнее с ее вещами. Она сказала, что у меня всегда будет этот шрам. Она позаботилась об этом.

– Демиздор, – сказал я.

Я уже давно в совершенстве выговаривал ее имя. Никто другой не мог произнести его; они называли ее Демия. Я прижал ее к себе, и она подняла глаза на меня, распахнутые, затуманенные лихорадкой, зеленее диких трав. Она услышала это в моем голосе; я тоже. Понадобилось такое, чтобы я увидел, куда меня привел мой путь.

Я усадил ее на берегу, разорвал свой плащ и намочил его в воде, чтобы промыть ее рану. Она всхлипнула от прикосновения холодной воды, и я увидел, как она сжала зубы под вуалью шайрина, чтобы снова не заплакать.

– Тебе надо пойти к Котте, – сказал я. – Она сделает это лучше меня.

Я поднял ее на руки; она была легче, чем когда я поднимал ее в последний раз, а она и тогда ничего не весила. Кажется, ко всему прочему она еще и голодала.

Она лежала спокойно, как мертвая, и сказала:

– Вазкор великодушен со своей рабыней. – В ее речи все еще была язвительность.

– Утешься, – сказал я. – Чула пострадает больше, чем ты. Я позабочусь об этом. После того, как я выпорю ее, я выброшу ее и ее отпрысков. – Только за наказание рабыни? Ты слишком суров, – пробормотала она.

Мы уже подошли к палаткам, черным на фоне закатного неба. Женщины в шайринах были у центрального костра, они повернулись и уставились на меня; воины, лениво занимавшиеся упряжью или пленниками, тоже смотрели.

Через море солнечного заката, огней костра и взглядов я пронес Демиздор. В тот час она была единственной реальностью.

Позднее я отвел Чулу в палатку Финнука.

Она не хотела идти.

Ночь была холодная, сине-черная, как крылья ворона, и звезды запутались в его перьях. Перед палаткой финнука горел костер, и он со своими сыновьями сидел там после еды. Я толкнул ее к нему.

– Вот твоя дочь, – сказал я. – Ты можешь забрать ее назад.

Сначала они онемели от удивления с открытыми ртами, только пламя костра разговаривало. Затем Финнук порывисто поднялся, отяжелевший от гнева, как могут только старики, а он был стар для воина.

– Назад? Клянусь змеей, я не хочу ее назад.

– А-а! – загремел я. – Значит и в твоей палатке от нее не было пользы?

Он затоптался, а его сыновья и собаки хмурились и подпрыгивали, уставясь на меня. Чула корчилась и рыдала, громко и яростно кукарекая. К этому времени подошли поглазеть и другие.

– Это моя дочь, – сообщил мне Финнук.

– Владей ею тогда, – сказал я.

– Да, да, клянусь змеей. Что плохого она сделала? Она хорошая жена сыну вождя. Она родила ему троих здоровых мальчиков. – Она принесла мне неприятности, – сказал я.

– Как это?

– У меня была рабыня, – сказал я, – ценная городская женщина высокой стоимости, которую я мог обменять и обогатить тем самым крарл. Эта, лицемерно хныкающая у твоих ног, обезобразила шрамом мою рабыню, мою собственность.

Я очень хорошо знал, какую линию поведения выбрать. Он нахмурился и выругался про себя.

– Если это так, рабыня ослушалась…

– Эта женщина, твоя Чула, ослушалась меня. Я с ней покончил. Она больше не имеет ко мне никакого отношения. Видишь, Финнук, здесь много свидетелей, которые это слышат.

Чула завыла. Она упала лицом в грязь и заколотила ногами.

– Подожди, Тувек Нар Эттук, – увещевал Финнук. – Она сделала глупость, и ты должен побить ее. Но не выбрасывать же ее за это. Как же твои сыновья?

– Они не сыновья мне. Я отказываюсь от сыновей этой матери. Может быть, она и в этом была нечестна со мной. Мне что же, покрывать ее распутство?

Он тяжело топтался вокруг своего костра, бросая свирепые взгляды, в растерянности.

– У нее было приданое, – сказал он наконец.

К этому я был готов. Я швырнул рядом с Чулой кожаный мешок с золотыми кольцами, военными трофеями, стоившими больше, чем то, что он дал мне с Чулой, не вернув изумруд, который теперь носила Тафра. Он тут же указал мне на это.

– Эшкирская рабыня, которую испортила твоя потаскушка, принесла мне корсаж из изумрудов. Финнук может прийти и выбрать.

Он покачал головой. Он не хотел сдаваться на этом, но не мог найти выхода. Кроме того, я выглядел злым, бешено злым, как бык, которого не пускают к коровам. На самом деле я не был так зол, только опьянен массой новых до боли эмоций. Я выкраивал себе одежду по своим меркам, и Финнук с его дочерью попадали за линию среза.

– Тувек-Нар-Эттук, – сказал он, – она недостойная пыль. Она огорчила тебя, и я ее проучу. Я подержу ее в палатке моих женщин несколько лун. А потом ты решишь.

Я пожал плечами.

– Это мне безразлично. Бери ее и бери золото. Мне она не понадобится, пусть даже упадет луна.

При этих словах Чула поднялась. Она рванула на себе волосы и пронзительно закричала:

– Тувек! Тувек! Тувек!

Безумнее ее глаз я еще не видел. Они говорили мне о моей несправедливости к ней, мне стало неприятно. Но в моем мире не было места ни для кого, кроме одной.

– Я женюсь на эшкирской женщине скорее, чем возьму эту кобылу, – сказал я.

И я пошел прочь от костра Финнука, и снова позади меня царило молчание, только потрескивал огонь.

После этого я пошел к Котте. Она встретила меня у полога.

– Я пришел за эшкирянкой, – сказал я.

– Неужели, воин? – сказала Котта. – Я обработала рану, но у нее жар, у твоей рабыни. Если ты возьмешь ее в свою палатку и ляжешь с ней, ты ее убьешь. Городские женщины по большей части несильные, и она не выдержит этого.

– Тогда я не лягу с ней, – сказал я. – Пусть остается здесь.

Слепые глаза Котты, которые, казалось, все видят, нервировали меня.

– Это новая болезнь, – сказала она. Но когда я нырнул в палатку, она добавила:

– Тафра еще не видела своего сына сегодня вечером, я думаю. – С Тафрой будет ее муж, – ответил я. – Я пойду завтра.

В палатке целительницы стоял сумрак, темный дымный свет. Демиздор лежала на коврах, голова ее была отвернута от меня. Я увидел, что она без маски; только легкая кисея ее светлых волос скрывала лицо. Сердце у меня так забилось, что палатка запрыгала перед глазами. Но я подошел к ней спокойно.

– Демиздор, – сказал я, – я отвел эту женщину назад к ее отцу. Другие мои жены не обидят тебя. А когда закончится время битв, и мы придем на летнюю стоянку, я женюсь на тебе. Ты будешь моей первой женой вместо Чулы. Очень тихо она спросила:

– Смогу ли я вынести эту ни с чем не сравнимую честь?

Под цветком все еще была гадюка, как я убедился. Я не ответил. Я приподнял пелену белокурого шелка с ее щек и нежно повернул ее лицо к себе. Ресницы ее дрогнули, как во сне; она ни за что не хотела смотреть на меня.

– Ты будешь носить городскую маску, – сказал я. – Не серебряного оленя, та у другой. У меня есть лучше, серебряная рысь с янтарными украшениями для волос. И я достану для тебя тонкой ткани у моуи. Она будет лучше для твоей кожи.

– Почему ты утруждаешь себя ухаживаниями за мной, воин? – проговорила она. – Я твоя собственность. Ты можешь использовать меня в любое время, как пожелаешь.

И тогда, я не мог бы объяснить как, но я понял – может быть, по ее глазам или тону, который не был холодным и резким, как раньше, – что она в тех же сетях, что и я.

Я наклонился и поцеловал ее. Несмотря на болезнь, губы у нее были прохладные и свежие. Она схватила мои руки и прижала меня к себе. Я никогда не мог представить себе, что нечто подобное может сделать меня счастливым.

Однако когда я отпустил ее, она отвернулась от меня и снова спрятала свое лицо, шепча на своем языке, который я не мог больше понимать. Ее любовь ко мне, должно быть, бродила в ней уже какое-то время, превратившись против ее воли в вино, которое я только что попробовал. Тогда мне не пришло в голову, что ей стыдно смотреть мне в лицо, что она может считать унизительным для своей крови и гордости и даже сомневаться, в своем ли она уме, если страстно желает того, на кого ее род плюет.

Я вышел из палатки Котты, окрыленный победой, убежденный в своем счастье.

Пусть ни один мужчина не считает себя счастливым, пока боги не поставят клеймо счастья на его спине.

Глава 2

Бои и налеты месяца Воина прошли, и зеленый месяц, что наступает после него, тоже прошел; был месяц Девы, месяц свадеб, и крарл обосновался среди диких полей и садов и оседающих белых камней на восточных пастбищах, когда Демиздор пришла в мою палатку.

Она долго была в лихорадке, а потом ослабла и была хрупкой как листочек. Очень многое могло бы сказать мне, как она боится прийти ко мне, но я все еще был глуп и, видя желание в ее глазах и прикосновениях, думал, что битва выиграна. Зная, что она еще больна и слаба, я оставил ее на попечении Котты в ее палатке. Здесь Демиздор обитала, ни с кем не общаясь, кроме целительницы и меня. Хорошо, что она находилась под моим покровительством. Я знал, что женщины крарла ненавидели ее за ее красоту и отличие от них – повторялась история Тафры. И Тафра тоже ненавидела Демиздор, по этому поводу Котта и моя мать ссорились. Я не знаю, какие слова произносились и какие угрозы сулились. Конечно, у Котты не было другого выбора, она должна была приютить эшкирянку, так как я приказал ей. Вскоре Демиздор оправилась настолько, что могла ездить верхом на муле за мулом Котты во время наших путешествий – до этого она ездила в паланкине, закрепленном между двумя лошадьми, с навесом от солнца, такое удобство обычно предоставлялось женщинам после родов, если крарл был на переходе. Когда каждый вечер разбивался лагерь, Демиздор сидела перед палаткой Котты без дела, на что не отважилась бы ни одна женщина крарла. Когда зажигались лампы, я приходил навестить ее, потому что не мог держаться в отдалении.

Мы не вели серьезных разговоров, редко прикасались друг к другу. Для утоления моего голода это было меньше крошки, и язык ее все еще был остер. Она выговаривала мне за мою дикость, насмехалась надо мной; кляла наше невежество, отсутствие книг и музыки; наше отношение к женщинам и самим себе. Я все это сносил, потому что ее глаза опровергали ее слова. Ее глаза теперь смотрели на меня, как смотрели и другие женские глаза. Отчасти я радовался моему воздержанию и готов был ждать, пока она окрепнет, прежде чем спать с ней, потому что она тоже ждала; это было ясно. Она хотела меня – пусть я был шлевакин (городское слово для обозначения варвара, мерзавца). Поэтому я заставил ее ждать, как она заставляла ждать меня, хотя почти каждую ночь мои сны были заполнены ею. И когда я отсутствовал одну-две ночи во время битв или грабежей, я постоянно думал о ней и никого не брал в свою постель. С тех пор, как я стал мужчиной, я никогда так долго не бывал без женщины, но я знал, что пир приближается.

Между тем я оставил Чулу в палатке ее отца. Я не отрекся от нее формально перед священником; после первой буйной сцены я утратил интерес к этой драме. Официально Чула оставалась моей женой, но никто не заблуждался относительно того, что я ее выгнал. Финнук упорно держался за надежду, что я смягчусь, и не приходил за изумрудом, который я предлагал ему взять, но оставил себе золото. Я никогда не видел ее в крарле. Думаю, они специально держали ее подальше от моих глаз.

Я сказал, что Демиздор была моим миром в те месяцы. Из-за этого я не замечал других вещей. Из-за этого я даже получал больше ранений в сражениях, стан менее внимательным, но никогда все-таки не был настолько бездумен, чтобы позволить себя убить. Однако я совершенно был слеп по отношению к Тафре. Впоследствии я проклинал себя за свою глупость. Но и проклятия и мудрость опоздали.

Я пошел навестить мать на следующий день после налета на скойана, когда я отнес Демиздор к Котте и бросил Чулу назад к Финнуку.

Тафра сидела прямая, как копье, но тело ее уже располнело, наливаясь из-за того, что росло в нем. Мне не нравился этот вид, эта зараза, которую Эттук наслал на нее. Ее лицо было спрятано под шайрином, и она не сняла его. На ней не было изумруда Чулы, который я отдал ей годы назад. Она протянула его мне на ладони.

– Ты пришел за этим, Тувек? Так как ты отказался от нее, пусть лучше драгоценность будет у нее. Это было ее приданое.

– Ну и ну, мать, – сказал я. – Я не предполагал, что ты печешься о правах Чулы.

– Если не за драгоценностью, то зачем ты пришел ко мне?

– Да чтобы увидеть тебя, – сказал я, – поздороваться с тобой. Меня ведь не было в крарле, или ты забыла?

– Я ничего не забываю, – сказала она. – Мука матери в том, что она ничего не забывает. Я помню твое рождение, помню тебя у своей груди. Я помню, как ты рос, чтобы стать моей гордостью. А теперь я для тебя ничто. Забывает сын, – голос у нее был горький, старый и сухой, как шелуха. Я знал о капризах женщин во время беременности и не придал этому значения.

– Ну вот, я здесь, я пришел навестить тебя.

– Я и вчера здесь была, – сказала она. – Ты не пришел. Ты предпочел пойти к своей городской шлюхе, ведьме с бледными, как свиной жир, волосами, которая тебя околдовала. Ты совсем не слушаешь моих предупреждений? Я теперь так мало значу для тебя?

Это был извечный плач матери по сыну. Я мог бы распознать его и повести себя с ней иначе, но ее скрытое маской лицо, ее высохший голос и женская глупость рассердили меня. Я надеялся, что с этими зловещими предсказаниями злых чар покончено.

– Не испытывай мое терпение, – сказал я. – Ты знаешь, какие между нами отношения, между тобой и мной. Ты же знаешь, что у меня с эшкирянкой. – Я знаю, что ты женишься на ней.

– Итак, ты знаешь.

– Да, и ты думаешь, что это не колдовство, которым она одурманила тебя, она – рабыня, а ты – воин, и чтобы ты женился на ней священным браком?

– Достаточно! – закричал я. Я никогда не встречал такой глупости со стороны Тафры, такой навязчивой болтовни о духах. – Ты, моя мать, тоже была пленницей из чужого племени, захваченной во время налета, рабыней копья, шлюхой Эттука, пока он не ввел тебя в огненный круг и не сделал своей женой. Что же, ты тоже околдовала его, мать? Если так, ты сделала плохой выбор. Когда я стану мужем моей эшкирской рабыни, женщины не осмелятся порочить ее, а мужская половина учить своих сыновей обзывать ее, как всю мою жизнь они поступали с тобой. Твой красный боров хвалит тебя, как хвалят свиноматку, и рассказывает всему племени, как он ездит на тебе верхом и хвастается, что спаривается и с другими. С тех пор, как я начал ходить, я сражаюсь, и когда был мальчиком, и когда стал мужчиной, потому что я твой сын, а он не позаботился о твоей чести, поэтому и о моей. Когда у Демиздор будут от меня сыновья, им не придется сбивать в кровь костяшки, чтобы доказать, что они мои наследники. – Я осекся, задыхаясь, понимая, что сказал чересчур много.

Она сидела все еще прямая, все еще в маске. Она сказала, очень спокойно:

– Ты достаточно наказал меня, перестав любить, тебе нет нужды наказывать меня еще и словами.

Мне было стыдно. Стыд никак не сочетался с настроением радости и победы, которое я испытывал до этого. И именно это мне было труднее всего простить ей.

– Прости, – сказал я. Это прозвучало жестко и недобро, я сам слышал это. – Не будем больше об этом.

– Слишком много сказано, – ответила она.

Я ждал, что она заплачет, как уже ждал однажды. Тогда она не заплакала, не заплакала и сейчас. Если бы она заплакала, я бы подошел к ней. Она не плакала, и я не подошел.

– Завтра будет охота, – сказал я. – Я принесу тебе что-нибудь.

Она поблагодарила, и я ушел.

После той неприятной встречи она была вежлива и почти не говорила со мной, и я придерживался того же. Я стал вспоминать другие случаи, когда она вела себя странно и была упрямой. Я начал презирать ее, как я презирал других женщин, которые претендовали на меня, а мне не нужны были их притязания. Но сам я не осознавал, что презираю ее. Она видела это лучше меня. Я проводил с ней меньше времени, чем когда-либо, все больше с моей девушкой в палатке Котты. Меня больше не трогало то, что Тафра не снимала шайрин в моем присутствии. Я едва замечал это. Я страстно мечтал увидеть только лицо Демиздор.

Так моя мать сидела одна, разбухая от семени Эттука, и страх, который однажды ясно читался в ее газах, спрятался где-то глубоко в ее мозгу. Котта приносила ей лекарства, и она надменно выпивала их, не произнося ни слова. Даже ее муж не приходил больше к ней. Он не хотел ее больше. Если бы она принесла ему еще одного мальчика, ее благополучие расцвело бы, как пышный цветок, но если это будет девочка или болезненный мальчик, ее не ждало ничего хорошего. Возможно, она видела себя повторением судьбы Чулы, но у Тафры не было ни родителей, ни друзей. Что до меня, то узы были порваны.

В те месяцы моего триумфа, моего голода и страстного предвкушения над моей матерью Тафрой сгустились тени, чернее Ночи Сиххарна.

Я женился на Демиздор по обычаю племени в кольце огня, перед Силом.

Он не хотел, но я заставил его. Я чувствовал свою силу в тот год и знал, как ею воспользоваться. Он вращал глазами и брызгал слюной, выплевывая свои заклинания через оскаленный рот, но обвенчал-таки нас.

Я позаботился, чтобы моя свадьба не была похожа на другие. Я преподнес много подарков и принес к столу много мяса убитых мной самим зверей и бочку крепкого малинового напитка, которую увез после налета на городской дворец-форт и сохранил. Я подарил Эттуку одну из моих городских лошадей, и он натянуто усмехнулся. Две или три кобылы собирались жеребиться, так что это не было для меня большой потерей.

Я сказал Демиздор, чтобы она надела серебряную маску-рысь, и цветочки из янтаря в ее топазовых волосах выглядели почти красными. Моуи пришли со своим вечным обменом, и я достал у них материю, тонкое белое полотно с зелеными и бронзовыми полосками. Мока, выбиравшая материю, тараторила им про Демиздор, гордясь достоинствами моей новой невесты, как она гордилась бы новым бронзовым котлом. Мока была довольна тем, что имела: своим мужчиной, детьми и домашним очагом. Демиздор была военным трофеем, чем-то, что увеличивало мое процветание и поднимало статус. Для Моки, может быть, Демиздор не была даже человеком, просто еще одним богатым приобретением для украшения палатки.

Руки Демиздор блестели бронзовыми и серебряными браслетами, а шея – золотыми обручами. Она вошла ко мне в огненный круг подобно дочери вождя. Но за открытыми прорезями маски ее зеленые глаза блестели презрением. А с другой стороны, когда я взял ее за руку, она дрожала, и грудь ее вздымалась под кисейной тканью, как от бега. Она хорошо знала, что ее ждет.

Я был рад, что заставил ее ждать, дал время погореть немного, как горел я сам.

Свадебный пир устраивается для мужской половины вокруг центрального костра крарла. Задолго до его окончания невеста идет в палатку, и вскоре жених встает и отправляется вслед за ней.

Скачущие огни костра, крики и тосты и переходящие из рук в руки чаши были бессмысленной интерлюдией между отбытием моей женщины и моим уходом к ней. Когда я поднялся, ночь окутала меня, голова моя звенела, и на всей земле была только одна дорога, та, что вела меня к ней.

Ряды палаток были темными и пустыми, только кое где светились красным светом жаровни да какая-нибудь женщина суетилась, припозднившись со своей работой. Свет горел только перед палаткой Котты, и она сама сидела перед лампой. Когда я проходил мимо, слепая женщина безошибочно окликнула меня по имени.

– Тувек, прежде, чем ты пойдешь туда, куда ты идешь, лучше тебе узнать кое-что.

Я рассмеялся, я был немного пьян – от возбуждения, а не от вина.

– Ты думаешь, я не знаю своего урока?

– Я думаю, ты знаешь его достаточно хорошо, – сказала она. – Ты не знаешь другого.

– Чего же тогда? Давай, Котта, я ждал этого несколько дней. У ночи только часы, и я не хочу терять их здесь.

Она встала и приблизилась ко мне.

– В моей палатке, – сказала она, – эшкирянка говорила со мной, как женщина с женщиной в час нужды. Она из благородного рода, рыцари и супруги их королей. Она была подругой одного из золотых масок, которые бросились на свои кинжалы в крепости: принца. Она считала это почетным, а ты лишил ее этого…

– Это прошлое, – сказал я. – Теперь наступает будущее.

– Может быть. Птица в ее груди трепещет крыльями из-за тебя, но голова осуждает ее. У меня в доме много лекарственных эссенций и ядов. Есть маленький каменный кувшинчик, одна-две капли из него хороши против боли в ногах у стариков, но если больше одной-двух капель, сердце остановится. Твоя эшкирянка расспрашивала меня об этих вещах и, поскольку она будет женой сына вождя, я ответила ей.

У темноты выросли острые края, и вино скисло во рту.

– И что же, Котта?

– Каменный кувшинчик ушел с твоей невестой, – сказала Котта. – Она взяла его. Она знает, что Котта слепа, и думала, Котта не заметит. Но у Котты свой способ видеть.

Я застыл, отупев от ее новости. Ярость белой волной захлестнула глаза.

– Значит, она отравит меня, – сказал я. – Но умрет она.

– Колодец глубже, чем ты думаешь, – сказала Котта. – Я предупредила тебя, чтобы ты остерегался, но испытай ее прежде, чем действовать.

Я уже поднимался по тропинке.

Кровь барабанила в висках. Миллион уловок голубями кружился в моей голове. Примерно в шести шагах от моей палатки я представил, как я найду ее, она даже убийство затмит своей красотой. И я уже знал, как действовать, будто планировал целый месяц.

Я открыл полог палатки.

Свет внутри был неяркий. Ее волосы и тело казались сотканными из света. Она была в маске – мне предстояло снять маску в эту брачную ночь – но она сняла одежду и ждала меня, лежа на локте, одетая в свое тело, в другом одеянии не было необходимости. Это была городская поза, поза куртизанки в ожидании принца. Она показывала ее всю, и в то же время скрывала, превращая в тайну. Тени, извиваясь, скользили между ее бедрами; изгиб ее талии, подчеркнутый ее позой, был опоясан серебряным отсветом лампы. Ее волосы прятали ее груди и не прятали; в такт ее дыханию сверкающие пряди раздвигались подобно травам на морских волнах. В другой руке, опиравшейся на бедро, она поддерживала серебряную чашу, невестин напиток, который должна была предложить мне, символ ее самое.

– Видишь, воин, – сказала она, – я подчинилась вашим обычаям.

Если бы я вошел туда, пьяный от желания, возможно, я бы не усомнился ни в чем. Но сейчас я видел, что плод был слишком сладок, паутина сплетена так, чтобы поймать меня наверняка.

Мой нож надежно висел на боку. Сейчас посмотрим, думал я, и моя жажда утонула в черной ночи в моей душе. Но я подошел к ней с горящими от нетерпения глазами, как она и добивалась.

Я не проглотил ничего из того, что было в чаше, но сделал вид, что выпил немного. У напитка был странный запах, очень слабый. Я никогда бы не заметил, если бы не был предупрежден.

– Ваше городское вино горькое, – сказал я ей. – Оно никогда не казалось мне таким раньше.

Ее глаза под маской смотрели прямо. Она подготовилась именно к такой сцене.

– Тогда не пей больше, – сказала она.

– Чтобы хороший напиток пропал даром? – Я сделал вид, что снова проглотил его. Потом я протянул руку и снял маску с ее лица.

Она была очень бледна, этого она не могла скрыть, и губы у нее дрогнули. Глаза расширились в ожидании.

– Демиздор… – сказал я, как будто что-то меня удивило. Потом я выронил чашу, и разбавленное снадобьем вино пролилось на ковры.

Она сжалась в комок и отпрянула от меня.

Я достаточно насмотрелся на то, как мужчины умирали, так что был в состоянии имитировать смерть. Если бы она была не так взволнована, она бы вспомнила, что сердца мертвых не стучат, как мое, что, как бы ни было слабо дыхание, его можно заметить. Но она была так уверена, что убила меня, что не стала проверять.

Я смотрел на нее из-под век, холодея от ожидания, что она станет делать, и моя рука лежала неподвижно наготове, рядом с моим ножом.

Сначала она не двигалась. Когда же она пошевелилась, что-то блеснуло на ее щеках в свете лампы. Она плакала; я никогда не видел ее слез раньше, даже когда ее любовник заколол себя, даже когда я взял ее как рабыню или когда Чула изрезала ее расческой.

Она медленно подползла ко мне на коленях.

Женщины как-то говорили мне, что мои ресницы были гуще девичьих. Их густота, несомненно, сослужила мне службу, я мог наблюдать за Демиздор сквозь них без особого труда, а она об этом не догадывалась.

Она начала говорить на своем языке, но мое имя звучало в нем. Она раскачивалась, как женщины племени над своими мертвыми мужчинами, и когда свет лампы падал на нее, она была так красива, что я уже готов был выдать ей, что жизнь в трупе еще теплится. Но вдруг она наклонилась и схватила мой нож так быстро, что я не успел остановить ее.

На мгновение я предположил, что она разгадала мой обман и собиралась убить меня снова и наверняка. Но через какую-то долю секунды, так быстро, что я едва успел прийти в себя, я увидел, в каком направлении движется нож.

При этом я ожил. Она этого не ожидала, считая меня мертвым. Я схватил нож и отбросил его, дернул ее вниз и повернул так, что она оказалась подо мной.

– Что это? – сказал я хриплым голосом, как будто и вправду был полумертвый. – Убить меня, потом умереть вместе со мной? Это была бы прекрасная свадебная ночь.

Она не казалась напуганной, больше потрясенной, на что у нее была кое-какая причина.

– Меня предупредили, – сказал я. – Это было понарошку. Я не отравлен.

Если ты хотела, чтобы я был убит, зачем плакать по мне?

Она все еще плакала. Слезы скатывались в ее волосы.

– Двадцать ночей я собиралась с мужеством для этого, – сказала она. Я не могу жить с тобой. Но когда это было сделано…

– Ты не плакала и не умерла за своего мужчину в крепости, – сказал я.

Она закрыла глаза. Ей незачем было говорить мне. Несмотря на решение убить меня, она любила меня, и несмотря на мой гнев, я не мог убить ее, остановив ее собственную руку с ножом, намеревавшуюся сделать это.

Я провел рукой по плавным изгибам и впадинкам ее тела, лежавшего подо мной. Глаза ее плотно закрылись, а ее руки сжали меня по своей собственной воле.

– Ты сможешь жить со мной, – сказал я. – Вот увидишь.

После этого я никогда не боялся предательства с се стороны. Ей очень просто было бы прикончить меня в последующие ночи, когда желание было удовлетворено или когда я спал. Но она не сделала этого, и я знал, что она этого не сделает. Есть один верный способ, которым мужчина может привязать женщину к себе, такой же, каким она привяжет его, и той же веревкой. В тот час я получил доказательство ее любви. Я был уверен, что с враждой покончено навсегда.

Так Демиздор стала моей женой, хотя не такой, как остальные жены крарла. Прислуживали мне, содержали в порядке палатку, занимались приготовлением пищи, стиркой и починкой Асуа и Мока. Демиздор не носила даже кувшин к водопаду. Демиздор жила жизнью воина, презирая женскую работу, ходила со мной рыбачить, ездила на охоту так, как она сопровождала свою золотую маску в его войнах, хотя никогда не участвовала в сражениях; так что городские женщины были, кажется, наполовину мужчинами, если не воинами. Когда крарл увидел, как она скачет верхом на черном коне, которого я ей подарил, глаза у всех округлились, и они недовольно заворчали. Подавитесь, думал я. Хоть это мясо и хрящевато, будут куски и пожестче. Я подарил ей алое седло, а на уздечке были белые шелковые кисточки. Для верховой езды она также надевала мужские штаны. Это вызвало волнения. Она умела при необходимости прямо метнуть копье, но обычно довольствовалась тем, что наблюдала за мной.

Я научил ее игре в кости дагкта; она же научила более странным играм с кусочками камня в качестве фигур, они назывались «Замки», в которые играть надо было жестоко и бесстрастно, чтобы получилось. Она искренне изумлялась, когда я сразу научился, называя меня умным дикарем. У них было и свое искусство для постельных игр; в этом я тоже не был слабым учеником, но и она тут не насмехалась надо мной.

Я думаю, что в это время она была довольно счастлива, закрывая уши, чтобы не слышать внутренний голос, который жалил ее. Я провез ее по старым белым летним городам с их крышами из битых розовых плиток, и во мшистых дворах мы играли в любовные игры, как львы, а потом она запутывала мои волосы в травах и смеялась надо мной. Но она любила меня тогда.

Я надеялся, что она зачнет ребенка в то лето. Я впервые хотел ребенка. Он был бы залогом между нами, еще одним звеном в цепи, которая связывала наши жизни. Из этого я вижу, что даже тогда я чувствовал, что тень касается меня.

Она рассказывала мне кое-что о своей жизни среди городских кланов, хотя это был фантастический, непонятный рассказ, и она была сдержанна, как будто воспоминания пугали ее. Она была дочерью высокородного принца золотого ранга и его любовницы. Демиздор принадлежала к серебряному рангу. Это был могущественный ранг, но не самый могущественный. Демиздор не испытывала страстных чувств к своему любовнику, который был на двенадцать лет старше ее и которому она была подарена согласно их обычаям и этикету; однако он был для нее богом – так ее учили смотреть на него. Когда раненый серебряномасочник приполз в павильон с новостью о возрождении Вазкора, ее любовник отослал ее. Лица принцев перед тем, как они надели маски, были странными, уже с печатью смерти. Было впечатление, что на крепость напала чума. Она знала об их намерениях, но ее ранг исключал мольбы или даже вопросы. Она не понимала, но должна была повиноваться. Она стояла за парчовыми шторами и слушала их немое самоубийство. Для нее это был конец света. Кинжал, который она метнула в меня, она взяла для себя. О легендарном Вазкоре, который вызвал такие действия, она знала мало, только то, что они боялись его имени даже сейчас. Он сверг династию и начал разрушение страны. Древний порядок рухнул под натиском его армий, и он поднял из могилы ведьму-богиню в помощь себе. Эти путаные сведения составляли все, чем она располагала, потому что люди городов не гордились Вазкором-волшебником, и он был уже мертв больше двадцати лет.

Некоторые из их обычаев она сохранила. Она никогда не ела в моем присутствии, а в глубине палатки за занавеской, как если бы это было отвратительным или запретным. Я спросил об этом только один раз. Она отвела глаза и ответила, что столетия назад ее народ принадлежал к сверхъестественным существам, не нуждавшимся в пище, и что они стыдились того, что стали смертными. Я утешил ее смертными удовольствиями, и мы не говорили об этом больше.

У нас было два месяца, немного меньше.

Вокруг нас текли времена года, меняя темп и формы. Погожее лето плавно перешло в сухое пламя осени. Плоды были собраны, случайно оставшиеся злаки и листья желтели, год приближался к концу.

Однажды ночью я проснулся и услышал, что она тихо плачет. Мы охотились в лесу и спали у костра, собаки лежали рядом. Я обнял ее и спросил, почему она плачет, но она не отвечала, и это уже было ответом само по себе. Она также научила меня нежности, по крайней мере, к ней.

Меня больше не раздражало, что гордость мучила ее из-за меня, но я не понимал этого тогда как следует. Я думал, что это должно пройти, что все будет хорошо.

Я обнимал ее и рассказывал, как я нашел статую среди деревьев в тот листопад, когда мне было пятнадцать лет, мраморную лесную деву на постаменте над источником.

Демиздор тихо лежала в моих руках, слушая. Где-то крикнула сова, плывя по морю лунного света на своих широких крыльях. В костре вспыхивали пурпурные и золотые искры, и собаки сонно взмахивали хвостами в теплом пепле.

– Однажды ты станешь сожалеть, что взял меня, – сказала она. На ее плече шрам от злобы Чулы постепенно исчезал, становясь похожим на бледный, темный цветок. Она наполнила ладони моими волосами и поцеловала меня в шею. – Ты не из народа племени, – проговорила она. – Ты принц Темного Города, города Эзланн, цитадели Уастис.

Когда я укладывал ее снова, я увидел маску рыси, поблескивавшую на другой стороне костра, как лицо, наблюдавшее черными пустыми глазами. И на мгновение эти глаза показались полными жизни в отблесках костра.

Глава 3

В месяц Желтого листа Мока родила мне девочку. Когда я вошел, она виновато посмотрела на меня (до этого всегда были мальчики), но я был в хорошем настроении и подбодрил ее. Я подарил ей гранат, чтобы повесить на детскую корзину. Гранаты считались счастливыми камнями, укрепляющими кровь.

На четвертый вечер после этого ребенок Тафры зашевелился на сорок дней раньше срока.

Было время одного из малых межплеменных советов дагкта. Обычно воины встречались в этот период перед Сиххарном и приготовлениями к выступлению на запад по Дороге Змеи. Эттук отправился туда, и я тоже. Мы отсутствовали два дня, а когда вернулись, у Тафры уже начались роды.

Какой-то мальчик принес Эттуку эту новость. Эттук оскалился и превратил все в большую шутку, сказав, что его сын торопится выйти на свет и стать воином. Он отпустил колкость и в мою сторону, заявив, что мне лучше перестать ездить на своей желтоволосой мужчине-женщине, а вспомнить о воинском мастерстве, иначе младенец победит меня, не выходя из колыбели. Что до меня, то все внутри у меня кипело. Я достаточно хорошо помнил, что до срока нормальных родов еще очень далеко, и невнимание и холодность к Тафре в это последнее время стали мучить меня. Я вспомнил ее слова: «Ты достаточно наказал меня, перестав меня любить». Я как бы снова превратился в ребенка. Я вдруг ясно увидел ее в своем воображении, ее красоту и ее угасание, ее несчастную жизнь, то, как она нуждалась во мне, а я нашел другую. Мать – это первая женщина мальчика. И ни один мужчина никогда не ценил и не дорожил ею, кроме меня.

Время было за полдень, тепло и дремотно, только пчелы и кузнечики жужжали в траве. Я пошел в палатку Котты. Как правило, в такое время воинов не было. Несколько ветхих старушонок болтались поблизости, переговариваясь скрипучими старческими голосами. У них были черные зубы и блеклые волосы. Они перебирали четки и говорили, что ждать придется долго, говорили о крови и боли. Потом они заметили меня и зашикали, отодвигаясь в сторону.

Когда я подошел к пологу, в палатке раздался животный крик.

Кровь отлила у меня от сердца. Я схватился за полог и замер на месте. Старухи одобрительно закивали.

Одна сказала:

– Слушай, воин. Так и ты появился.

И Тафра снова закричала, и старухи захихикали и поздравили друг друга с правильными предсказаниями относительно трудных и продолжительных родов. Стоя близко у входа, я слышал, как она молит своих богов, молит боль отпустить ее. Я весь покрылся потом. Рывком откинув полог, я оказался в палатке Котты.

Старухи резко закричали от возмущения и любопытства. Внутри царила красная темнота от жаровни, и пахло кровью и ужасом. Потом Котта заслонила мне свет.

– Нет, воин, – сказала она. – Это время не для твоего визита. Мужчины сеют, женщины рожают. Таков порядок – Позволь мне остаться, – сказал я.

И из-за ее спины Тафра в отчаянии обратилась ко мне искаженным болью голосом:

– Тувек, выйди. Ты не должен оставаться и видеть мой позор. Ты не должен… оставаться… – Потом задержала дыхание и старалась не закричать.

Я отодвинул Котту в сторону и опустился на колени рядом со своей матерью. Ее глаза ввалились и страшно расширились, пот потоками струился по волосам, и холодящий душу стон вырвался из ее горла. Когда она увидела меня так близко, она попыталась отогнать меня. Я схватил ее за запястья.

– Кричи, – сказал я. – Пусть крарл слышит тебя, и будь они прокляты.

Ты рожаешь другого сына, такого, который будет относиться к тебе лучше, чем я. Давай, рви мои руки, если хочешь, я хочу чувствовать твою боль.

Она откинулась назад, тяжело дыша.

– Нет, – сказала она. – Ты должен уйти.

Но у нее снова начались схватки, и она вонзила ногти в мои руки и закричала.

– Хорошо, – сказал я. – Скоро станет легче. – Но она закрыла глаза и едва дышала. Котта наклонилась ближе.

– Как долго? – спросил я.

– Слишком долго, – сказала она, перестав гнать меня. – Уже целую ночь и этот день. Похоже на прошлые. – Но тут же спокойно сказала:

– Я не могу повернуть ребенка. Он может умереть.

– Пусть умрет. Спасай Тафру.

– Держи ее тогда, – сказала Котта, – если ты здесь, чтобы помочь ей.

И в течение часа я держал свою мать, а Котта помогала сыну Эттука появиться на свет. Это был сын. На голове у него были волосы, красные, как у отца, и он был мертв. Тафра лежала в моих руках, подобно тому, как лежала Демиздор несколько ночей назад.

– Он здоров? – прошептала она.

– Да, – сказала Котта. – Ты родила воина.

Я удивился, зачем она лжет, но лицо Тафры, не скрытое маской, ответило мне. Ставшее маленьким и бесцветным, оно приобрело выражение, направленное внутрь себя, как будто она прислушивалась к музыке, звучавшей в ее мозгу. Это выражение постепенно оседало в ней, как снег, как пыль. Это было выражение смерти.

Котта тем временем двигалась около нас, делая, что могла. Кровь лилась из моей матери, как будто хотела освободиться от нее. Мы завернули ее в одеяла, но она была холодная. Угли жаровни отражались в ее открытых глазах, вскоре они перестали мигать, и я понял, что она умерла.

В конце я даже не мог понять, знает ли она, кто ее держит. После первого протеста она не сказала мне ни слова, даже не произнесла моего имени.

Я чувствовал только пустоту. Я думал: я давно появился в таких же муках в этой палатке. Теперь я позволил ей уйти назад через те же ворота. Воину трудно или невозможно плакать; его никогда не учат облегчению, которое приносят слезы; скорее, он должен считать это недостатком, слабостью. Поэтому я не мог плакать, хотя тело мое сотрясалось. Для меня не было облегчения, ослабления моих мучений в горе.

Наконец, я положил ее и пошел посмотреть на ребенка, этот красный маленький комок с клеймом Эттука.

Котта подошла ко мне с деревянной чашкой.

– Выпей, – сказала она, но я отодвинул чашку. – Ты должен уйти, – сказала она. – Здесь надо кое-что сделать.

– Этот предмет не похож на меня, – сказал я о мертвом младенце. Я едва сознавал, что говорю.

– Тувек, – сказала Котта, – уходи сейчас. Иди к своей женщине.

– Ее убило его семя, – сказал я, – его красное семя.

Котта рассматривала меня своими слепыми глазами. Она взяла мазь и приложила к моим рукам, там, где Тафра поранила их. Я позволил ей сделать это, как будто был маленьким ребенком.

– В ночь твоего рождения, – сказала Котта, – эшкирская женщина дала свои руки Тафре, и она кусала и царапала их. Эшкирянка была молода и не похожа на других женщин. Волосы и кожа у нее были белые, а глаза – как белые драгоценные камни. Она тоже ждала ребенка, но живот у нее был маленький. Я не предполагала, что она родит так скоро, но она родила здесь, в этой палатке, на рассвете, когда я была среди воинов и обрабатывала их раны после сражения. Она не оставила много следов, но Котта – лекарка, Котта поняла. Когда я вернулась, эшкирянка и ее ребенок исчезли.

Я слушал ее с жутким интересом, но она подтолкнула меня к выходу.

– Иди, – сказала она. – Возвращайся на закате. Есть слова, которые надо сказать. Я обещала жене Эттука сказать их перед тем, как ты пришел.

Я резко вышел. Дневной свет казался слишком ярким, и я не видел, кто там мог слоняться поблизости. Я не пошел ни в свою палатку, ни к Демиздор. Я пошел прочь, через холмы, мимо линии белых камней под низко горящим осенним солнцем.

Я вернулся на закате, не потому, что во мне был какой-нибудь интерес или мысль, просто потому, что была дорога, по которой можно было идти и место, куда можно было прийти.

Была ночь перед Сиххарном, и на сумеречных зелено-коричневых холмах во всех крарлах разводились сторожевые костры. Но со стороны палаток Эттука неслось жалобное низкое завывание, звуки, которые обычно издают шайрины, когда умирает жена вождя. Я подумал о том, что они причитают и при этом, должно быть, улыбаются. Дочь Сила, которая будет солировать в гимне по Тафре при восходе луны, будет едва удерживаться от смеха, бросая осенние цветы на тело моей матери.

Я никого из них не хотел видеть, меньше всего Эттука. Поэтому я перебрался через забор подобно вору и, минуя центральный костер, прошел к палатке Котты в сгущавшейся ночной тени.

Я позвал ее по имени, и она немедленно откликнулась, прося меня войти.

В палатке многое изменилось. На земле были другие ковры, жаровня ярко пылала, и горела лампа, которую Котта зажигала для других. Я поймал себя на том, что осматриваюсь, ища свою мать. Но ее уже унесли.

– Сядь, воин, – сказала Котта.

Не имея никаких более интересных планов, я сел и ждал.

– То, что я скажу тебе, – сказала Котта, – Тафра, жена Эттука, поручила мне сказать. Котта знала об этом, Тафра тоже, в глубине своего сердца. Так вот. Должна ли Котта прямо сказать, или воин хочет, чтобы она постепенно подошла к делу?

– Какому делу? Говори, как хочешь, – сказал я.

Котта сказала:

– Тафра была тебе не мать, а Эттук – не отец. Крарл голубых палаток не твой крарл, дагкта – не твой народ.

Эти слова вонзились в мой мозг, как сверкающий меч, моя летаргия слетела. Я пристально посмотрел на нее и сказал, еще не в состоянии чувствовать что-либо от изумления:

– Что за загадки ты загадываешь?

– Никаких загадок. Помнишь, я говорила об эшкирянке, беловолосой, белоглазой женщине, которая была привезена в лагерь и убежала, когда родился ее ребенок?

– Я помню.

– Тафра тоже родила в то утро мальчика, но очень слабого. Я по опыту знала, что он не проживет тот день. Когда я оставила воинов и вернулась в палатку, я обнаружила вот что: Тафра спала, эшкирянка исчезла, а в детской корзине лежал ребенок, сильный и крепкий, как бронза. – Котта склонилась ко мне. Жаровня освещала ее завуаленное лицо. Волосы были перевязаны синей с алым материей, и ее незрячие глаза тускло мерцали в свете жаровни таким же синим и алым светом. – Котта слепа, – сказала она, – но она видит по-своему. Ребенок в корзине мог сойти за ребенка Тафры. Сын, и здоровый; он принес бы ей почет. Но это не был ребенок Тафры. Ее мальчик исчез; эшкирянка взяла его. Я думаю, он умер, когда меня не было в палатке. Эшкирянка оставила своего живого ребенка и украла мертвого; это был ее подарок Тафре, плод ее собственного чрева, который был ей не нужен. Ты и есть этот плод. Эшкирянка была твоей матерью. Сейчас это мог бы увидеть всякий. В тебе ее красота и мужская красота твоего отца, которого твоя мать любила, ненавидела и убила.

Я задыхался. В мозгу оживали картины и полуоформленные слова, руки дрожали, но не от слабости.

– Если я должен проглотить это, скажи мне имя этой суки, этой дикой кошки, которая выронила меня и оставила, как экскременты.

– Она не называла мне имени, – сказала Котта, – но кое-что из ее прошлого я слышала за две ночи до твоего рождения. Она вела очень беспорядочную жизнь, совсем не такую, как женщина племени; вереница смертей и сражений, и мужчин, которых она сопровождала – она прожила несколько жизней за одну, так показалось Котте, совсем как змея носит и сбрасывает несколько кож. А в городах масочников ей поклонялись как богине. Мужчина, от которого у нее родился ты, был королем.

– Конечно, только так она и могла говорить, – резко сказал я. – Богиня, спавшая с королем. Однако она не принадлежала к золотым маскам – рысь серебряная. Более вероятно, что она была девкой какого-нибудь военачальника, и он отверг ее.

– Нет. Она не была ничьей девкой. Хоть она и ходила со склоненной головой среди палаток, хоть и носила женское бремя в чреве, она не была похожа ни на одну из женщин, каких ты видел. Вспомни об эшкирянке, которую ты взял к своему очагу. Она поразила тебя. Но она по сравнению с твоей матерью просто маленькая звездочка по сравнению с сиянием луны. И твой отец был не краснокожий вождь, а черноволосый господин, повелитель городов. От него твои темные волосы и глаза.

– Все это прекрасно, – сказал я. – Зачем распускать язык сейчас?

– Та, которой принадлежала эта тайна, умерла. Хотя на самом деле Тафра догадывалась о подмене почти с самого начала. Не помнишь, как она переменилась к тебе после того, как ты взял рысь-маску из трофейного сундука Эттука? Маску, которую носит твоя городская жена, маску твоей матери?

Я отер холодный пот со своего лица.

Котта сказала:

– В то лето мы поздно пришли на места зимних стоянок, на два месяца позже обычного повернули на Змеиную Дорогу, потому что за горами шли большие сражения, это было начало войн, которые опрокинули города, и воины то и дело отправлялись грабить руины. Вскоре Сил узнал об упавшей башне в одном эшкирском форте на западе, в которой, по слухам, умер король, окруженный своими сокровищами. Воины поскакали туда, но вернулись только с одной добычей, беловолосой женщиной, твоей матерью. Говорили, что она ведьма, как она сама утверждала, но никто не поверил этому всерьез, да и сама она ничего в таком роде не проделывала. Эттук отдал ее Тафре в качестве рабыни, и так она путешествовала вместе с нами, пока не убежала в дикие края. Я думаю, никто, кроме Котты, никогда не видел ее лица, а Котта слепа.

– Ну, а тот король, – сказал я, – его имя ты знаешь?

– Да. Она назвала его. Она была его женой, но она убила его, потому что он был холодный и жестокий, и она считала его колдуном.

– Ревнивые суки всегда так поступают, – сказал я. – Таков итог предания и мифа. Но все же я не слышу его имени, этого чудесного отца, которым ты меня одариваешь.

Имя, которое она назвала, казалось, вырвалось из раскаленных углей и озарило палатку. Я не ожидал ничего подобного и поэтому не принимал слова Котты близко к сердцу, как бы не впускал их в себя. Но когда я услышал его имя, имя моего отца, оно ворвалось в меня, сметя все заслоны, и в образовавшийся пролом кипящим потоком хлынуло и все остальное.

Ибо она сказала мне, что я сын Вазкора.

Глава 4

Моя жизнь изменилась в одно мгновение.

Я вспомнил все, каждое из предзнаменований, все, что указывало мне на это. Я, такой непохожий на людей племени, другой во всем, отверженный в среде своего народа.

Я вспомнил о детском сне – белой рыси, соединяющейся с черным волком, о выбранной мной маске рыси и о шоке, парализовавшем мою руку, когда я прикоснулся к ней. Над ней еще тяготело колдовское заклинание этой богини-кошки, Уастис, которой я был не нужен.

Я подумал о своем отце, каким он был – красный боров, громоздкий, тупой, по-животному храпящий от удовольствия, мой враг с детства, и о своем отце, каким он оказался – благородный король, мой собственный образ, запечатленный в истории всей страны. Я снова оказался на крепостной горе, где я взял Демиздор. Кто, как не мой волшебник-отец возник во мне тогда, наделил меня частью своего Могущества, способностью говорить на городском языке, как он говорил на нем? Мужчины в масках упали на колени, видя его лицо в моем, слыша его голос в моем. Я вспомнил также сон, который я видел накануне, ножи в ледяной воде и слепоту, и пробуждение со словами «Я убью ее», произнесенными вслух.

Она предала его, моя мать, это было ясно; предала и убила его, а потом избавилась от меня, потому что я был его семенем. Чудо, что она соизволила вообще оставить меня в живых.

Внезапно за палаткой раздались невыносимо громкие причитания. Взошла луна, и женщины шли к смертному ложу Тафры для погребального песнопения.

И между мной и видением темной славы встало ее осунувшееся безжизненное лицо.

Тафра все же была моей матерью. Хотя я не был плотью от плоти ее, но это было так. Ее грудь кормила меня, ее руки качали меня, когда я еще не знал об этом. Другая, хотя она и выносила меня и дала мне жизнь, была для меня меньше матерью, чем зверь, пожирающий своего детеныша.

Я поднялся на ноги, и палатка показалась мне гораздо меньше прежнего; я ощущал себя выше, мне было тесно под ее крышей.

– Котта, – сказал я. – Я покончил с этим местом. Спасибо, что открыла клетку.

Она ничего не сказала, и я вышел в ночь.

В синем кобальтовом небе светила янтарная луна, как это бывает на исходе году по краям неба над линией горизонта поднималась дымная вуаль костров крарла. Я стоял на темной земле и чувствовал, как он уходит от меня, человек, которым я был, воин, сын вождя, Тувек-Нар-Эттук. Даже кости и кожа, казалось, меняются, и в мозгу звенело.

Я повернулся и пошел к раскрашенной палатке Эттука. Я, сын Вазкора.

Он сидел среди старших воинов, и Сил был там в углу, со своими глазами-буравчиками.

Эттук скорбел и оплакивал по-своему, но не смерть своей жены, а смерть своего красноголового сына.

– Она была слишком старая, – сказал он. – Я был слишком податлив. Мне давно надо было порвать с этой кобылой и взять помоложе, такую, которая не теряла бы мне сыновей. Он был прекрасный мальчик, хорошо сработанный, а она убила его. Им и так почти нечего делать, этим скотинам-женщинам. Так неужели они не могут дарить нам наших сыновей живыми?

Этот отвратительный вздор сыпался из него, как нечистый воздух. Я поднял полог палатки. Когда он меня увидел, он вскочил, как всегда; потом вгляделся внимательнее и стал очень нервным.

– Входи, Тувек, – сказал он. – Раздели со мной мою потерю. Она была очень хорошей женой, несмотря ни на что. Она возьмет с собой в землю браслет или два. Хорошая жена.

Свет ламп скользил по его лицу и желтым узорам на голубых стенах.

Я сказал:

– Вставай, мерзкий боров, поднимайся на ноги. Если ты не можешь жить, как подобает мужчине, ты, по крайней мере, умрешь, как мужчина.

Вместо него вскочили, ругаясь, воины. Но они были подобны собакам без хозяина. Я мысленно вернулся к тому дню, когда победил взрослых мужчин в свои четырнадцать лет, и улыбнулся.

Эттук сидел неподвижно.

– В чем дело? – сказал он глухо, обливаясь потом, отлично все понимая.

Я намеревался заколоть его, сразиться с ним и заколоть его ножом, если он поднимется на бой. Потом я перерезал бы всех остальных, кто приблизился бы ко мне. Я не сомневался, что смогу сделать это.

Но глядя, как он съежился, показывая свои грязные зубы, глядя на его грязный рот, еще сладкий от похвалы в адрес Тафры, я понял, что есть другой, лучший способ убить его.

Я почувствовал это, оно медленной волной прокатилось в моей голове.

Это был его дар, моего отца Вазкора. Он направлял меня, как тогда на крепостной горе.

Я мог убить человек желая ему смерти.

В черепе возникла боль, раскалывающая золотая ниточка боли. Затем свет померк над раскрашенной палаткой.

Желтые узоры заплясали и слились, лампы оплавились и задымили.

Эттук рванулся со своих подушек, пронзенный мечом тонкой молнии, крича даже громче, чем кричала Тафра, умирая от трудов его петушка. Я дал ему испробовать это сполна.

Затем без всякого предупреждения роковая сила во мне стала непомерной. Я не мог совладать с ней. Мозг жгло и распирало, артерии плавились от жары. Я был пожирателем огня, которого теперь этот огонь пожирал изнутри. Все кипело и исчезало в огне.

И свет обернулся чернотой. В этой черноте не было снов, не было поводыря.

Я всплыл из черной реки и обнаружил, что лежу на спине, а надо мной кружится широкое знойное небо.

Не узнавая окружающего, только частично помня последовательность предшествовавших событий, я попытался подняться. И сразу же меня охватила слабость и тошнота. С трудом перевернувшись на бок, я вывернул все, что могло находиться в моем животе и, кажется, половину кишок в придачу. Проделав это, я откинулся назад, желая умереть.

Во мне все так ныло и болело, как будто я скатился вниз со скалы и умудрился остаться в живых. Пока я был без сознания, очевидно, кто-то любезничал со мной ногами; меня перетащили по земле на это открытое место и оставили на всю ночь привязанным ногами и широкой петлей на шее к какой-то непонятной деревянной штуке. Кроме того, в веревки, которыми я был связан, были вплетены бесчисленные амулеты, мелкие четки и кусочки металла. Одежда на груди была вспорота, и на коже углем был намалеван одноглазый змей.

Тут я понял их намерения. И я также вспомнил о Демиздор.

Теперь я зашевелился по-настоящему, и внезапно вокруг меня оказались воины и встали так, что я мог видеть их. Их было около пятнадцати. Они казались испуганными и пытались скрыть это, отпуская шуточки и тыкая в меня тупыми концами своих копий. Один плюнул на меня. У меня не было никакой возможности и сил ответить ему; он это понял и плюнул снова, в мои глаза.

То, из-за чего я оказался здесь, было похоже на мою прежнюю лихорадку. В голове у меня все перепуталось – рассказ Котты, имя Вазкор, выброс энергии. И все-таки я осознал, что я убил вождя крарла. И, судя по амулетам, они считали меня волшебником и пытались защитить себя. Без сомнения решив, что эти символы укрощали мои силы, они начали изобретать новые игры. Я страдал от беспомощности на земле, пытаясь время от времени вырваться из пут и веревок и кинуться на них – хотя это было бесполезно – когда неожиданно воины прекратили свои забавы.

Я откатился в сторону и посмотрел. Я лежал на склоне холма над крарлом. Внизу я различал дым от центрального костра, и длина теней говорила о том, что день клонился к вечеру. Вверх по гребню холма шел Сил-провидец в своей одежде из звериных хвостов и зубов. Ветер играл хвостами и звенел бронзовыми ромбиками. Я не мог видеть его лица в уксусном свете, но я мог догадаться.

Он подошел ближе и встал надо мной, тихо бормоча и ощупывая свою раскрашенную черным челюсть.

Конечно, он бы поклялся, что заклинания свалили меня в палатке, те заклинания, что усмиряли меня сейчас, но, подобно воинам, он хотел быть уверен. Он наклонился, произвел какой-то ритуальный выпад над моим лбом и отпрянул назад проворно, как ящерица.

Я ничего не мог сделать. Я был слабее больного щенка, и он это заметил.

Он схватил символ змея на своей груди и заклацал зубами на воинов, приказывая им поднять меня и нести обратно в крарл. Я полагаю, они привязали меня на ночь на холме, чтобы удерживать страшную магию на безопасном для них расстоянии.

Они поволокли меня вниз таким же способом, как и доставили наверх.

Это было нелегкое путешествие: облака крутились колесом, а твердая земля колола, подбрасывала и выбивала из меня дыхание. Кто-то сломал мне ребра, и вскоре мне удался девичий трюк, и я потерял сознание. Я пришел в себя уже среди палаток и высоких стогов незажженных костров Ночи Сиххарна.

Они судили меня по закону племени.

Вместо Эттука председательствовал Сил, и было очень много тех, кто говорил против меня. Фактически для каждого врага, который был у меня в крарле, нашелся оратор, стоявший в его одеждах.

Как я и сознавал всегда, они только ждали случая схватить меня. Я сам воздвиг свой погребальный костер и в значительной мере сам взобрался на него.

Я лежал на спине, стиснув зубы, глотая собственную рвоту, слушая и иногда мельком видя лица мужчин и языки пламени, и вонь, исходившая от Сила, терзала мои ноздри.

Даже Чула прокралась и шептала Сил-На, а та, в свою очередь шептала своему отцу. Оказывается, я занимался колдовством уже некоторое время и поэтому выгнал дочь Финнука из своей палатки, предпочитая одну из взращенных колдовством городских женщин… Как еще в самом деле я мог преодолеть масколицых в их форте, если не таинственными заклинаниями? Племена хорошо знали, что людям не побить городских налетчиков, потому что те сами колдуны. Так даже мой героический подвиг был обращен против меня. Я подозревал, что они скоро казнят меня и уже выбрали способ, судя по шесту, к которому я был привязан. Мерой моего плачевного состояния служило то, что во мне не осталось духа борьбы и мне было безразлично, что они делают. Но судьба Демиздор наполняла настоящим ужасом мои путавшиеся мысли, и их обвинения заставляли меня неистово биться, что их очень забавляло. Они, конечно, убьют ее тоже, но убьют с незапамятных времен практикуемым мужчинами способом, насилуя ее до смерти, и они повесят меня на шесте вниз головой, чтобы я это видел, пока не лопнут мои мозги.

Были уже сумерки, солнце зашло – я пропустил момент заката, жаль, так как это был последний закат солнца в моей жизни. Сейчас была уже Ночь Сиххарна, когда духи мертвых выходили на охоту. Мужская половина должна нести дозор против духов, должны быть зажжены сторожевые костры и факелы, но ничего этого не было сделано. Меня удивило, что они не увидели зловещего предзнаменования в том, что пришлось оставить это дело из-за меня, но, подобно всем их обычаям, даже более темные были пустыми формальностями.

У меня не было богов, которым я мог помолиться. В тот час я чувствовал, что мне их не хватает.

Я начал думать также о Тафре, моей матери – я не мог называть ее иначе – чье тело они бросили в яму, вырытую в земле, потому что для женщин не существовало яркого погребения в пламени, и это было сделано, в то время как я лежал на холме.

Постепенно все это превратилось для меня в хаос огней и звуков, труп моей матери и воображаемое распростертое тело Демиздор, действительный треск огня и черное небо, вопли и завывания крарла. И в этот бред въехали на конях призраки Ночи Сиххарна, потому что никто не сторожил их.

Они были самыми четкими из всех моих видений. Черные, как Черное Место, из которого они вышли, верхом на черных, как они сами, или белых как кость, конях, с серебряными черепами, из которых все еще росли светлые волосы. Я был уверен, что сплю и вижу сон, потому что я никогда не верил в эту легенду о мертвых призраках Сиххарна, и я стряхнул с себя сон. И все равно я их видел.

Крарл тоже видел их.

Гвалт замер на ветру, раздавалось только потрескивание затухавшего костра, стук подкованных копыт по земле, когда всадники появились между палатками, и слабый звон колокольчиков на их упряжи.

Воины и их женщины замерли, как фигуры на гобелене. Только те, кто ближе всех стоял к месту прохода черноголовых, посторонились, пятясь, как в полусне. Где-то в миле от холма залаяли собаки в соседнем крарле. Этот шум был из другого мира.

Рядом со мной Сил бурно дышал через рот, и к его обычной вони добавилась новая, его мочи, вылившейся из него от ужаса. Я бы рассмеялся, если бы у меня были на это силы. Я уже догадался, кто были эти всадники и откуда они родом. Не из ямы, а из Эшкира. Их чернота была черными одеяниями, а черепа – масками.

Передний всадник поднял руку в черной перчатке и остановил колонну. Затем он заговорил на языке племен, но презрительно, как будто этот язык осквернял его рот.

– У вас здесь закованный на земле. Вы отдадите ею нам.

Это была не просьба, даже не требование. Это было утверждение. Крарл только прошелестел и вздрогнул. А тело Сила заклацало, его собственные зубы и зубы на его одежде стучали от страха.

– Среди ваших палаток есть также знатная дама из Эшкорека. Вы приведете ее. Если ей причинен ущерб, ваш крарл будет сожжен. Если она мертва, мы убьем ваших женщин и детей.

Голос всадника звенел, как сухое серебро. Я хотел ответить ему.

Прежде чем я смог составить предложение или произнести его, деревянный шест был внезапно вздернут ввысь.

Небо побежало вместе с землей. Я соскользнул вниз по дереву, прежде чем ремни впились и удержали меня. Похоже было, что башня рухнула на мою голову.

Небо мчалось, а потом остановилось. Я был метком, прошитым болью. Когда я дышал, нож впивался между моими ребрами.

– Несмотря на добрые заботы его братьев по копью, он доживет до Эшкорека, – сказал один.

– Это его беда, – ответил другой и тихо засмеялся. – Видишь, Демиздор?

И на фоне остановившегося неба я увидел лицо серебряного оленя с глазами из зеленого стекла, а позади – водопад волос, подобный золотистому инею.

– Да, – сказала она, – я вижу его. – Ее голос был не таким, каким я его помнил.

– Он запоет новую песню в Эшкореке, – сказал мужчина.

– Он умрет там, – сказала она.

Кровь была у меня во рту, и я не мог говорить, даже если бы у меня были слова. Но у меня не было слов, потому что они говорили на городском языке, и каким-то образом я мог понимать, но не мог говорить на Нем. Потом она низко наклонилась, женщина с лицом оленя, которая была уже не Демиздор, и пробороздила мое лицо своими ногтями.

– Будь счастлив, о король, – прошептала она. – Тебя ждет теплый прием в Эшкореке Арноре.

КНИГА ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЖЕЛТЫЙ ГОРОД

Глава 1

У Демиздор были родственники среди воинов-эшкирян; она никогда не рассказывала мне о них, а я не думал об этом. Казалось, ее прежняя жизнь умерла для нее, когда она вошла в мою. В этом была моя слепота и ее тоже, за которого нам обоим предстояло заплатить тяжелую плату.

У ее матери, любовницы золотой маски, была сестра, а у сестры – два сына, двоюродные братья Демиздор, тоже серебряного ранга. Гордые и ревниво относящиеся к тому многому или малому, чем владели.

Налет на весеннее собрание дагкта за рабами был безрассудной выходкой – пари между принцами, так они развлекались в городах, играя на жизнь и свободу людей. Отряд в восемьдесят масколицых отправился в приключение, и, имея с собой пушку, они не ожидали встретить никаких препятствий, как оно и было для начала. Захватив рабов, они остановились лагерем в разрушенной крепости, но восемнадцать человек поскакали домой в Эшкорек налегке, чтобы сообщить об успехе. Когда же основные силы вскоре не появились, несколько человек вернулись назад искать отсутствующих принцев и их солдат. Войдя в руины, они быстро нашли все, что я и воины дагкта – а после нас вороны и лисицы – оставили от их отряда. Поднялся шум. Это было неслыханно, чтобы отбросы мира, недостойный прах племен, совладали с золотыми и серебряными лордами и скормили их пожирателям падали.

Наконец, они сформировали отряд мстителей, и в этом отряде были двоюродные братья Демиздор. То, что высокородная дама из их семьи должна стать шлюхой крарла, привело их в состояние бешеной ярости.

На достижение цели у них ушло почти все лето. Они пошли на большие для себя унижения, чтобы выполнить свою задачу, путешествуя иногда как простые смертные среди торговцев моуи, которые были такие же светловолосые и всегда держались близко к ним, как ножны к мечу. Передвигаясь таким образом с места на место, они в конце концов узнали миф, который, как и все басни, вырос из маленького зернышка истины. Согласно этому мифу один воин в одиночку взял форт-лагерь с поработителями из Эшкира. Он убил их всех, оставив без захоронения, и увез городскую женщину в качестве своей девки. Воин, конечно, был черноволосый, без татуировки, единственный среди красных племен. Когда я узнал об этом мифе, я вспомнил, как Мока болтала торговцам моуи о своем красивом муже и его новой льноволосой рабыне-жене. В группе моуи не было эшкирян, но постепенно слух прошел по желтым крарлам и достиг нужных ушей.

В довершение всего, еще одна характеристика добавилась к моему образу, и я вполне подошел для их мести. Какой-то краснокожий где-то рассказал о бое в руинах, упомянув странное имя, которое горожане выкрикивали, подставляя себя под мой нож. Моуи подхватили эту болтовню, а скорее эшкиряне слышали ее сами. Они, конечно, знали это имя, и оно не было странным для них. При свете дня, да к тому же разочарованные в своих богах, они никогда не считали меня восставшим из мертвых богом-волшебником, как решили убитые в крепости.

Еще прежде, чем я узнал о своем происхождении, они по-своему вычислили его. Они решили, что черноволосый мужчина был бастардом Вазкора, незаконным ребенком от какой-нибудь племенной козы, сделанным им в последние месяцы его жизни.

Они ненавидели Вазкора. Мне предстояло узнать, как сильно они ненавидели его.

Эшкорек первым из всех городов развалился с его падением. Он потянул его за собой, тень его честолюбивых замыслов придавила город. Он был до сих пор битком набит его символами, чтобы эшкиряне не забывали. Даже серебряные маски-черепа были когда-то знаком собственной гвардии Вазкора. Они не могли добраться до мертвеца; он обманул их, умирая. Но у них был я, заместитель моего отца, заключенный в шкуру человекообразного варвара.

Я могу воспроизвести ту часть истории, что касается Демиздор так, как она рассказала мне позже, в последний час, который мы провели вместе.

Пока я присутствовал на совете дагкта, Демиздор была одна в крарле. В таких случаях скука была ее врагом; презирая женскую работу, не имея под рукой книг, музыки или игр людей ее круга, она целыми днями спала, чтобы они поскорее пролетели, или брала черного коня и отправлялась кататься верхом. Занятый своим делом, я не задумывался о том, что ей может быть страшно одной в муравейнике, который плохо к ней относился. Конечно, она никогда не подавала виду ни передо мной, ни перед ними, я полагаю. Воины насмехались над ее ездой на коне, но она была лучшей наездницей, чем они. Женщины ворчали и глазели, но ни одна не осмеливалась навредить ей теперь, когда она была женой сына вождя. Другие мои две жены, Мока и Асуа, не любили Чулу. Они прислуживали ее преемнице как служанки, так же, как они ухаживали за моей одеждой и военной добычей. Вышивание моих рубашек и расчесывание волос Демиздор одинаково были их заботами. Однако они хихикали под вуалью над ее манерами или смотрели, разинув рты. Она была редкостная и изысканная, как разноцветная поющая птичка, которую я привез из похода.

Два дня Демиздор поневоле терпела это. На третий день она ждала меня домой. Может быть, до нее дошел слух о родах Тафры; конечно, она потом слышала, что я предпочел пойти к Тафре, а не к ней. День прошел, солнце село. Она, разумеется, услышала траурные причитания женщин. Без сомнения, она спросила у Моки, и Мока объяснила ей, что это: Тафра умерла. Наверняка Демиздор ждала меня после этого, боясь, возможно, за меня. Но я все не возвращался в свою палатку.

Последним известием обо мне была невнятная болтовня об убийстве Эттука и моем колдовстве, и о том, как Сил померился силой со мной и победил меня, так что теперь я лежу связанный и полумертвый на холме. Тогда она поняла, что действительно осталась одна.

И как уже однажды было, ей показалось, что мир сошел с ума. Она, должно быть, засомневалась в том, что правильно понимает речь крарла. Готовая бежать искать меня, она была также готова скрыться. У нее была лошадь; она могла рискнуть на опасное долгое путешествие на запад. Однако, подобно многим женщинам, она была озабочена судьбой своего мужчины. Поэтому медлила.

Асуа кричала от страха, спрашивая богов, что станется с домом Тувека.

Мока пыталась уговорить ее успокоиться, зная, что шум скорее навлечет беду, чем молчание. Но младенцы громко плакали, и собаки, подхватив страх, как заразную болезнь, подняли свой собственный гвалт.

В полночь пришли мужчины. Они поместили Моку и Асуа вместе, и началась перебранка относительно того, надо ли убивать крошечных сыновей и дочерей, поскольку в них зло семени их папочки. Однако воины скоро потеряли интерес к этим мерам предосторожности, гораздо больше заинтересовавшись военными трофеями, которые я накопил. Сундуки были опрокинуты и перерыты, пиво выкачано, огрызающиеся собаки оттащены и пара из них зарезана, лошади выпущены из стойла, оседланы, и началась их безумная обкатка, как на рынке. Когда колдун надежно утихомирен, любая его собственность – разрешенная добыча.

Вскоре четверо из них ворвались в мою семейную палатку и нашли Демиздор.

Четверо ухмыльнулись и произнесли слова, которые мужчины говорят в такой момент. Один из ник был Урм Кривая Нога, испытывавший ненавистную зависть ко мне. Он не задумываясь двинулся к ней, потому что она ждала там в ледяном оцепенении. Я мог бы предупредить его о ее трюках, если бы был там и был его другом. Она ударила Урма ножом в горло, умным, быстрым ударом, но она никогда раньше не убивала человека. Она захватила его врасплох, но и себя тоже. Пока она стояла, выпустив оружие, парализованная тем, что сделала, остальные трое кинулись на нее, и им не трудно было справиться с ней.

Они изнасиловали ее и принялись бы снова, потому что были сильны в ту ночь, но Сил созвал воинов на совет крарла. Узнав об этом, они привязали ее к стояку палатки и приколотили веревку вокруг лодыжек колышками к земляному полу. Они много смеялись, потому что им понравилось ее общество, и они планировали получить еще больше. Они вытащили Урма наружу и наспех зарыли в землю, как поступают с женщинами, потому что он был хромой и к тому же был заколот женщиной.

Эттук лежал в раскрашенной палатке, холодный, как протухшее мясо. Когда они складывали для него погребальный костер, они убили его собак и лошадей, которые должны были сопровождать его в Черное Место, и говорили, что Демиздор надо задушить и послать для услаждений вождя в Черном Месте. Так прошла первая ночь.

На следующий день провидец был занят телом Эттука, раскрашивая его для погребения, выродки Эттука одевали его, полные надежд, с блестящими глазами, поскольку я сошел с дистанции, а дочь Сила заплетала его бороду. Воины тем временем стояли вокруг палатки в траурном карауле, хотя время от времени кто-нибудь из них отправлялся проведать меня на холме или Демиздор в моей палатке. Неизбежные перерывы между этими визитами очевидно спасли мою и ее жизнь.

Совершенно ясно, что происходило в ее голове, пока она лежала там в моей палатке. Каждый из мужчин, использовавших ее, представлялся ей какой-то гранью меня, и она винила меня – что я оставил ее на них и что я вырос из их среды. Она хотела умереть и ждала смерти. Она намеревалась обхитрить их, если сможет. Постепенно все ее мысли сосредоточились именно на этом, как освободить руки и украсть нож какого-нибудь воина, пока он трудится над ней, или как вырвать кинжал, когда они придут, чтобы вывести ее.

В час едкого заката Сиххарна она услышала крики, когда они тащили меня с холма на деревянном шесте. Она радовалась моим страданиям, неистово радовалась, но в то же время холодела, как будто смерть уже пришла. Поднялся какой-то шум, и ни один вояка больше не пришел ухаживать за ней. Шум продолжался около часа.

Потом наступила тишина.

Она лежала в этой полной тишине, темнота так залепила глаза, что она не могла различить даже свои истерзанные ноги или тусклое мерцание колышков, которые держали связывавшие ее веревки. Внезапно полог палатки резко поднялся.

Сердце моей жены дрогнуло, и на мгновение она была ослеплена безумной, слабой, ошибочной надеждой. Когда она снова смогла видеть ясно, она увидела невероятное: своих людей во входном проеме палатки, один из которых снял серебряную маску-череп, открыв ей лицо ее родственника, Орека.

Масколицые, несмотря на угрозу, не сожгли крарл и не убили женщин или хотя бы нескольких воинов, которые насиловали Демиздор.

По правде говоря, их карательный отряд растерял свои силы за месяцы поисков и сейчас насчитывал только тридцать человек, у них не было пушки, и они отдавали себе отчет в том, что другие дагкта стояли лагерем на соседних склонах к востоку и северу. Кроме того, у них был я, единственный воин, которому они действительно жаждали отомстить, и они получили назад свою даму. А для нее, совершенно очевидно, все лица вояк, побывавших в ней, слились в одно лицо, и это было мое лицо. Я, человек, который силой забрал ее из ее жизни в свою и тем самым навлек на нее все остальное.

Она не утратила чести в глазах своих соплеменников. Больше того, они вернули ей честь и гордость в считанные минуты. Они одели ее в желтое платье, которое ее младший кузен, Орек, возил с собой на протяжении всего пути из старого города. Оно было роскошное, шелковое, вышитое хрусталиками. Позже я отметил, что, несмотря на мужские качества, присущие многим городским женщинам, мужчины обращались с ними, как с чем-то хрупким и драгоценным. Затем нашли ее серебряную маску оленя, потому что она ей принадлежала. (Я представляю Чулу, едва живую от ужаса, лишившуюся последнего сокровища, которое у нее вырвал черепоголовый демон Сиххарна). Так они снова превратили Демиздор в девушку-богиню, которую я встретил в разрушенном форте. Она моментально поняла, интуитивно, что здание ее самоуважения зависело от ненависти и отвращения ко мне. Женщины мудрее в этих вопросах или пытаются быть таковыми. Мужчина не смог бы отказаться от своей мечты так быстро. Правда, закрыв такую дверь с огромным и мучительным усилием, он забыл бы совсем, а Демиздор не могла. Вскоре принесли меня, вернее, то, что от меня осталось.

Они привязали меня к лошади (я был в бесчувственном состоянии и не возражал), и через некоторое время они уже скакали на запад по спускающимся вниз склонам, ради нее они двигались медленно, но все-таки достаточно быстро, так что к восходу луны крарл был далеко позади.

В полночь они сделали привал, чтобы дать Демиздор отдохнуть. Она была бледна и больна, но лихорадочно весела. Орек держал ее за руку. Он был совсем юный, на год или два моложе ее, и больше, чем наполовину влюблен в нее. Он был очень похож на нее к тому же, светловолосый и зеленоглазый, такой же стройный, и очень мало похож на мужчину. Старший брат, Зренн, был из другого металла. У него были жесткие крысиные волосы, темные, что было редкостью в городах. По контрасту, глаза его были подобны беловато-голубому фарфору, и, казалось, зрачки выжжены бледным пламенем. Я пришел в себя, когда остановились на привал, и увидел их обоих, хотя не очень отчетливо. Они склонились около меня, серебряная маска оленя стояла позади. Только одна из троих, стоявших предо мной, была в маске, потому что она была единственной из них, кому было что прятать.

Именно Зренн смеялся и заявил, что мне не повезло, что я не умер. Рот его улыбался, а глаза пожирали, наслаждаясь болью, и предсказывали новую боль.

Они говорили на городском наречии и не догадывались, что я понимаю. Только она говорила на языке крарла, желая, чтобы я понял, как изменились наши жизни и что нашей любви пришел конец. Когда она расцарапала мне лицо, Зренн снова рассмеялся. Мне предстояло хорошо узнать его смех.

Глава 2

Крарлы совершают переход с гор на восточные пастбища и обратно, с пастбищ в горы, за сорок, а то и больше, дней. Они останавливаются лагерем каждого ночь, много дней проводят у воды, задерживаются, когда ведут свои войны, их передвижение замедляется также из-за пеших женщин, их скота, а также постоянных перебранок. На быстрых лошадях Эшкира, крепких, несмотря на их тощие животы, с короткими остановками и без больших отклонений от маршрута, мы уже через тринадцать дней увидели горные перевалы, через пятнадцать дней взбирались по ним, а через двадцать подошли к городским аванпостам.

Демиздор, казалось, оправилась полностью, хотя это было не так и скакала наравне с мужчинами. Для меня путешествие было менее гладким. Сломанное ребро впилось в мое правое легкое. Я захлебывался кровью, и они начали с сожалением думать, что их приз испустит последний вздох прежде, чем они успеют доставить его домой. Так что они потратили время, чтобы перевязать мне ребра, и кормили меня, хотя с таким видом, будто я больное животное вызывающее в них отвращение. Я удивил их, быстро поправившись, и вскоре скакал верхом, но был привязан к седлу.

– Никакого сомнения, это Вазкорово отродье, – сказал Зренн. – Я слышал рассказы о том, как однажды тот выздоровел, хотя ему перерезали горло.

Пара мужчин отказались поверить в эту басню. Они все принадлежали к серебряному рангу, были товарищами, а не хозяевами и наемниками. Зренн только взглянул в мою сторону и, чтобы мне было понятно, сказал на плохом языке крарла:

– Если это животное так хорошо оправляется от ран, оно сможет выдержать хорошенькое количество ранений прежде, чем умрет. Бедный щенок. Ему бы хотелось кусаться, но он не может найти свои зубы.

Действительно часть моих жизненных сил возвращалась ко мне. Я почти погиб и не жаловался, но когда ребра зажили, а боль и отупение прошли, жизнь снова вспыхнула, и я мог бы всерьез взвыть по-собачьи, чтобы вырваться из веревок, которыми они опутали меня, и приласкать глотку Зренна своим сапогом. Потом я мельком взглядывал на Демиздор и снова наливался свинцом.

Она ждет случая помочь мне, думал я сначала, как ребенок. В конце концов этот детский обман перестал действовать. Я увидел, как ее гордость переплетается с презрением. Тогда я стал думать: дай мне только приблизиться к тебе, и я снова завоюю тебя. Но это тоже не срабатывало. Когда последние красно-коричневые осенние дни соскользнули с земли и из моей жизни, я понял, что она возненавидела меня холодной ненавистью, и никакая любовная ласка не растопит этот лед.

Я еще был настолько слаб, что это выбило меня из сил. Но мы, наконец, добрались до гор, и меня стали занимать другие мысли. Одна из них – мое будущее в городе в качестве козла отпущения.

Город. Я увидел его в его горной клетке, черный на фоне желтого закатного неба. А два часа спустя, когда мы вошли в его стены, я увидел его в свете факелов, желтый на фоне черного ночного неба.

Я никогда раньше не встречал городов. Редкие особо крупные собрания племен, когда в одном месте разбивалось до тысячи черных и синих палаток, казались мне громадинами. Восточные города поразили меня своей сложностью. Но эта штука подавила меня, не только своей громадностью и великолепием, вековой стародавностью, но и своими руинами и развалинами. Эшкорек, изрытый пушечными снарядами и опаленный пожарами, приходящий в упадок, был похож на древний желтый череп.

Однако в этом черепе ярко горели огни и звучала жизнь. С высоты дороги, которая вела вниз в город – дороги, отмеченной рухнувшими колоннами, с до такой степени разрушенным покрытием, что на ней спотыкался бы любой конь, кроме эшкирских – он казался городом-призраком. Целые районы темноты, и из темных ран поднимались ряды сияющих окон. Я вспомнил, как разрушенная крепость вызвала во мне представление о Дворце Смерти. Этот город был такой же.

В стенах города было несколько широких магистралей, освещенных факелами, но пустых. Отблески света вспыхивали на разбитых оконных стеклах и дверных проемах. Крысы, возможно, обитали за осыпающимися фасадами, но их не было слышно. Ночной ветер доносил лишь обрывки призрачно тихой музыки, чистой, как звон колокольчика в тишине. В одном месте магистраль разветвлялась, и эшкиряне свернули на дорогу, которая вела налево. В конце ее в полумиле от дороги на прямой улице возвышалась дворцовая башня, ее овальные окна светились ярким светом ламп, единственный признак жизни на проспекте мертвых особняков. Мой эскорт двигался тихо, почти крадучись, на протяжении всего пути от неохраняемых ворот. Я удивлялся, чего они боялись здесь, в своем собственном городе. Внезапно, когда уже миновало около двух третей проспекта, из теней выступила группа людей. Они были одеты в такие же залатанные черные одежды, как и мои пленители, но бронзовые маски имели форму птичьих голов. Что более важно, они были вооружены для боя.

– Стойте, господа, – сказал один. – Кто ваш повелитель?

– Мы служим Кортису, Фениксу, Джавховору.

При этих словах бронзовые маски подняли свои мечи и забормотали. Говоривший спросил:

– Это вы, капитан Зренн?

– Это я. И мой брат Орек. Вся поисковая группа за исключением тех, кто испугался до окончания охоты и уже находится дома.

На улицу выходили новые силы. Я видел, что это была серьезная засада на случай, если наша группа окажется не той, которую они ждали.

Часть этих бронзовых масок окружила нас, и лошадей повели по дороге через высокие ворота перед освещенным дворцом.

Это была гигантская башня в семь или восемь этажей. В некоторых ее окнах сохранились цветные стекла, янтарные, бирюзовые, рубиновые, и факелы дымили в ее стенах цвета львиной шкуры. Здесь же был источник музыки, в какой-то дальней скрытой комнате.

Мы пересекли наружный двор, подъехали по пологим ступеням к портику, огромные железные двери которого были распахнуты настежь, но вскоре с шумом захлопнулись за нами.

Здесь эшкиряне спешились, и бронзовые солдаты стянули меня с лошади по приказу Зренна. Лошадей увели. Мы поднялись по мраморной лестнице на верхние этажи. Орек подал Демиздор свою руку на лестнице, я отметил это, как я рассеянно отмечал все роскошное омертвение дворца и городскую речь, которую я не переставал понимать со времени пробуждения во время путешествия. Я еще недостаточно пришел в себя, чтобы проанализировать это чудо. Точно так же, как произошло в первый раз, я чувствовал, что это знак Силы, таящейся во мне, Силы моего отца Вазкора в этом оплоте его врагов. Мы вошли в огромную комнату, способную вместить пятьсот человек если они будут стоять плечом к плечу. Сейчас в ней, конечно, не было столько народу. Она опустела до нашего прихода, потом тоже не была сильно переполнена.

Вдоль комнаты стояли колонны, которые, казалось, были сделаны из серебра. Они напоминали по форме деревья. Серебряные ветви этих деревьев украшали потолок, и между ними были помещены цветы из граненого стекла, синие и цвета красного вина. В центре пола было мозаичное изображение ширококрылых лебедей в кобальтовых, алых и золотых тонах. В стенах раньше были драгоценные камни, но они были выломаны, вероятно, во время разграбления Эшкорека. Сейчас там висели гобелены, но их золотое шитье начинало зеленеть, а кисточки уже опробовали мыши.

С крыши свисала на бронзовой цепи медная лампа размером с человека. Свечи над ней горели под плафоном из зеленого как нефрит хрусталя, создавая в великанском зале освещение, подобное бликам в летнем лесу. Очага не было, но от стен и от пола поднимался теплый воздух.

Пока я оглядывался, в узкую дверь вошел мужчина. Он был одет в женоподобное платье приглушенного желтого цвета и в золотую маску.

Все серебряные и бронзовые маски были тотчас сдернуты, и все в зале склонились в низком поклоне, кроме меня, но мою невежливость не потерпели. Мгновение спустя ноги были выбиты из-под меня, и я рухнул к ногам золотой маски.

От этого я задохнулся и на некоторое время потерял нить происходящего. Потом я услышал, как Зренн говорит о черноволосом дикаре, который вполне может быть незаконным сыном Вазкора.

Золотая маска сказал холодным нетерпеливым голосом:

– Вазкор не был человеком страстей. Он желал только править, а не обладать телами женщин. Ему хватало его жены-ведьмы, и ее он взял только для того, чтобы иметь сыновей. Я не могу поверить истории о том, что Вазкор прелюбодействовал с нечистью племен.

– Но посмотри, Джавховор, – сказал Зренн, – он такой же, как Вазкор, ведь правда? Нам следовало сбрить его бороду; тогда бы ты лучше увидел сходство.

И Зренн схватил меня за волосы и откинул мою голову назад, чтобы золотая маска мог посмотреть.

Этот человек был их принцем, и они называли ею Джавховор, Высокий Повелитель – титул короля. Его золотая маска несколько напоминала бронзовые маски солдат тем, что она изображала такую же странную птицу, феникса, они также величали его Кортис Феникс Джавховор. Его глаза были защищены янтарным стеклом, но шея и пальцы, унизанные кольцами, были узловатыми, стареющими. Он, как и люди в крепости, тоже был достаточно стар, чтобы помнить черты Вазкора.

Но, казалось, он помнил. Его рука дернулась к закрытому маской лицу, невольный жест, как если бы он хотел сдернуть ее передо мной, как его командиры перед ним. Но он сдержал себя и вполголоса, слишком тихо, чтобы они услышали, думая, что я не знаю их языка, невнятно проговорил:

– Я никогда не думал встретить тебя снова в этой комнате, Черный Волк, Черный Шакал Эзланна.

Тогда я догадался, почему я снова обрел их язык, или вообразил, что догадался. Я заглянул в его глазные прорези.

– Неужели? – сказал я. Он громко вскрикнул при этом. Я сказал:

– И ты называл моего отца шакалом в лицо? Или, скорее, ты глодал кости со стола шакала и бегал за ним по пятам, как собака?

Даже Зренн отступил от меня на шаг. Я поднялся на ноги. Строя, я был гораздо выше, чем Кортис Феникс Джавховор.

Он гневно посмотрел мимо меня и закричал на них:

– Вы знали, что он владеет нашим языком?

Зренн запнулся, справился со своим шоком, и сказал:

– Мой повелитель, он никогда до этого не произносил ни слова на нашем языке. Должно быть, он научился у моей родственницы или у моуи, может быть, которые знают немного…

– Я ни у кого не учился, – сказал я, наблюдая за Кортисом. – Во мне говорит мой отец. Это Вазкор.

Несмотря на мои путы и неосведомленность, во мне поднялась волна такой обжигающей гордости, что я не боялся никого из них. Было бы разумнее бояться, бояться и молчать, но я как будто надышался наркотика до одурения. И все это время я ощущал его рядом, темную огненную тень, излучение моего отца. Я помнил только наследственный дар волшебной силы, который должен идти от него, и как я убил человека с его помощью. Мне нужно было только потянуться за силой, и я найду ее. Все люди, вероятно, должны иметь божество. Для меня, до сих пор безбожного на протяжении всей жизни, Вазкор стал единственным истинным богом.

Кортис выпрямился передо мной. Его горло скрипело, как у старика в суровую зиму.

– Очень хорошо. Ты семя Вазкора. Ты каким-то образом владеешь нашей речью, что очень хитроумно с твоей стороны. А твоя мать – какая-нибудь женщина из крарла?

Я небрежно сказал, частично, чтобы испытать его и тем самым узнать побольше о своей наследственности:

– Нет, никакая не женщина племени. Женщина из города. Женщина с белыми волосами и белыми глазами. Жена Вазкора.

Музыка, которая играла все это время где-то во дворце, невидимый оркестр, именно в этот момент прекратилась, как по сигналу.

– Тогда ты сын Уастис, – сказал Кортис. – Это правда, она была альбиноска, и ее чрево было им заполнено. Значит, она избежала гибели при крушении башни? Это она научила тебя нашему языку? Жива она или мертва?

За моим плечом раздался женский голос. Он был похож на голос той, которую он назвал, и волосы мои встали дыбом. Но это была не моя мать-рысь, возникшая из воздуха, это была Демиздор.

– Джавховор, не слушай этого лжеца. Я никогда не учила его нашей речи, но иногда я употребляла ее, а он хитрый и быстрый, этот человек, он научился от меня. Истории о Вазкоре и Уастис я тоже рассказала ему. Я не считаю его посевом Вазкора, несмотря на его сходство. Он держал меня как свою девку в вонючих палатках варваров, он осквернил меня, и я должна была соблюдать обычаи его слабоумной расы, чтобы сохранить свою жизнь. Из этого ада меня спасли мои родственники.

Я сохранил спокойствие, но у меня свернулись кишки от ее крика. Она была всего на шаг позади меня, но я не мог обернуться и посмотреть на ее не скрытое маской лицо, ее бледную лихорадку, ее глаза и ненависть.

– Джавховор, – сказала она тише, часто дыша, – твои родные убили себя из-за этого лживого дерьма. Мой повелитель был одним из них. Я умоляю о мщении, – она задохнулась и начала плакать.

– Нет необходимости умолять о мщении, – сказал Кортис; он уже овладел собой. – Кто бы и что бы он ни был, он будет наказан. – Его глаза обратились ко мне. – Ты понимаешь?

– Я понимаю, что в Эшкореке женщины – гадюки, а мужчины – собаки, гуляющие на задних лапах.

Он ударил меня тыльной стороной ладони, как будто это был небрежный удар, просто чтобы проучить глупого раба за оплошность, и его бронзовая гвардия схватила меня. Зренн приказал им снова распластать меня и тащить за мои веревки на потеху хозяину и себе самому.

Снаружи мне позволили идти. Теперь мы спустились в самый низ дворца, в сырые подземные помещения. В одном из них, настолько же крохотном, насколько верхний зал был громадным, мои веревки были заменены на оковы, которые соединялись с кольцами из черного металла, вделанными в мокрые каменные стены.

Когда мои стражники ушли и унесли свет, начали заглядывать крысы, но ни одна еще не подходила слишком близко. Однако камера не улыбалась мне в случае, если у меня пойдет кровь.

Сцена в зале снова прошла перед моим мысленным взором, ужас золотой маски, моя гордость, требования Демиздор. Она представлялась мне теперь галлюцинацией. За моим плечом не было больше тени, которая руководила бы мной. У меня была сила убить Эттука, но, казалось, недостаточно было сил, что разорвать свои собственные путы.

Я забылся коротким сном и, проснувшись, обнаружил, что крысы подступили к моим ногам широкой приливной волной. Я полоснул своей цепью по красным звездам их глаз, и они разбежались с писком ждать, пока я снова успокоюсь.

Я думал о Тафре, как она плакала, в муках рожая ребенка Эттука, и о Демиздор, заплакавшей, когда она поверила, что убила меня.

Мне было любопытно, проливала ли когда-нибудь слезы свиноматка, что родила меня.

Глава 3

Три бронзовых стражника вошли в коридор за стеной камеры и открыли металлическую дверь. На этот раз меня разбудили их факелы и звук их шагов, а не крысы, что явилось некоторым разнообразием.

В дверях стоял Кортис. Почему-то я ждал его посещения и не был сильно поражен. Он вошел в камеру, поставил один из факелов в ржавую корзинку, и стражник закрыл дверь и удалился на порядочное расстояние. Предстояла, похоже, частная аудиенция.

Факел неярко освещал Золотое лицо Кортиса и золото его крупных колец-печаток. Он сказал:

– После роскошной ночи, которую ты, несомненно, провел здесь, возможно, твоя семейная история несколько изменилась.

– Правду нельзя изменить, – сказал я, – но я ничего особенного от вашего гостеприимства не ожидал. У вас во всех комнатах крысы. Некоторые пищат, а некоторые носят золото на мордах.

На этот раз он не ударил меня.

– Твой отец, – сказал он, – ответил бы более осторожно.

– Мой отец убил бы тебя взглядом.

– Да. Это достаточно верно, – заметил он спокойно. Он немного отвернулся, вглядываясь в прошлое. – В дни славы в Белой Пустыне, когда Союз еще существовал, я был племянником Джавховора Эшкорека, и я не был доволен. Однажды на закате солнца, когда я отправился на ястребиную охоту в пустыне, моя группа встретилась с компанией из Эзланна и в ней был Вазкор. Они пришли на весенний отлов лошадей, потому что лучшими конями были дикие кони Эшкорека. Он был очень молод, не многим старше, чем ты, мой дикарь; но у него был язык, язвительный, как укус гадюки, а его глаза заставляли верить в его мудрость. Я слышал, что в нем была рабская кровь, что-то от Темного Народа, что вполне может быть. Я также слышал, что он колдун, и в этом я никогда не сомневался. Мы провели ту ночь вместе на краю пустыни, и он составил для меня план, кусочек за кусочком, как складывание картинки-головоломки. Однако прошло несколько лет, прежде чем богиня своевременно поразила моего дядю, и Вазкор усадил меня в королевское кресло Эшкорека. – Он снова взглянул на меня. Казалось, он обязан рассказать мне эту историю и устал от нее, и ему надоело рассказывать ее, потому что я видел, что он говорил об этом много раз самому себе. – Когда власть Вазкора пошла на убыль, когда он зарвался, я объединился с пятью городами Союза. Я не думаю, чтобы он особенно ненавидел меня; он был не способен на ненависть, так же как не был способен получать удовольствие. Ни один мужчина не значил для него столько, чтобы вызвать в нем ненависть, и ни одна женщина. Кроме одной, может быть. Уастис. Я никогда не видел ее, возродившуюся богиню Эзланна, но я думаю, ее сила равнялась его силе, и если она осталась жить после него, тогда, несомненно, она тоже предала его, как это сделал я.

Он подошел к факелу и снова взял его, потом близко подошел ко мне, разглядывая мое лицо. Было видно, что ему пришлось собрать для этого все свое мужество, глаза его за янтарным стеклом были неподвижны и широко раскрыты.

– Сын Вазкора, – сказал он, – если в тебе есть его колдовская сила, лучше примени ее. Эшкорек расколот на фракции, и я уже не единственный человек, которому поклоняются как Джавховору. Но в одном мы едины. Убить тебя по кусочку будет изысканным блюдом для тех из нас, кто узнал только мрачные последствия битв Вазкора.

Его голос, мертвенно спокойный и пустой, как сухой колодец, заставил меня внезапно испугаться предстоящего мне так же, как я не боялся его раньше. Там, где была эта пустота, казалось, нет надежды на послабление и никакой надежды на милосердие. Я бы предпочел брань Демиздор, которая (я думаю, что уже тогда знал это) была всего лишь облаченной в другую форму любовью. Я сглотнул, потому что в горле был привкус болиголова.

Я сказал:

– Значит, они не верят, что я Вазкор?

– Тебя испытают, – ответил мне новый голос.

Я повернул голову и увидел Зренна. Он вошел, крадучись, тише кошки.

На нем не было больше черной одежды и серебряной маски-черепа, он был одет в костюм цвета охры, расшитый изящными девическими орнаментами, и в серебряную маску-лису.

Кортис тоже повернулся.

– Ну, какие новости?

Зренн поклонился. Во лбу маски лисицы сверкал желтый топаз.

– Гонец отправлен, мой Джавховор, и вернулся. Немарль, а также Эрран согласны встретиться с нами, как ты предполагал, но прежде они послали человека посмотреть на нашего пленника. Их предосторожность делает им честь, мой повелитель, ты согласен?

Кортис сказал:

– Этот человек здесь? Тогда пусть входит. Чего ждать? Церемонии?

Зренн подал знак в коридор. Один из стражников позвал другого, и снова раздался топот ног, и факелы осветили проход. Вскоре вошел посланец. Его одежда была даже более истрепанной, чем потертое великолепие Феникса и его командиров, а маска у него была из серой материи. Какой-то простой гражданин, несчастный, приобретенный для этой работы соперничающими принцами, с его потерей можно было не считаться, и он полностью отдавал себе в этом отчет.

Он немедленно упал на колени перед Кортисом, поспешно сдернув маску.

Зубы у него были серее материи маски, и лицо тоже почти такое же серое.

– Я умоляю о неприкосновенности посланца, великий повелитель Кортис Джавховор. Не причиняйте мне вреда, я всего лишь старый человек, ничто… Зренн слегка ударил его по голове.

– Заткни свою вонючую глотку, урод. Установи личность воина, как тебе было приказано твоими благородными хозяевами. Мой повелитель Кортис уже устал от твоего шума.

При этих словах посланец взглянул на меня.

Его покрасневшие глаза выпучились, как будто готовы были выскочить из орбит. Из коленопреклоненного положения перед Кортисом он бухнулся лицом вниз передо мной, скуля.

Зренн пнул его.

– Вазкор, это Вазкор, – завизжал старик. Он пополз по полу, по крысиным лужам к моим закованным ногам. – Милости, владыка, – причитал он, обращаясь ко мне, как бы не в силах отвести глаза под неумолимым жестким взглядом.

Зренн засмеялся своим тихим неискренним смехом.

– Достаточное доказательство, – сказал он и снова засмеялся.

– Откуда старик знает его? – спросил Кортис. По его тону ничего нельзя было понять.

– Он ручное животное принца Эррана. Принц говорит, что старик был в пехоте, которая наступала в Багряной Долине при Вазкоре. Он получил ранение, которое вернуло его домой до начала наступления.

– Спроси его, правда ли это.

– Мой повелитель, – Зренн подошел к старику и отпихнул его от меня носком ботинка, как будто убрал мусор. – Ты слышал Джавховора? Говори, ты сражался при Вазкоре?

Посланец, пошатываясь, выпрямился. Он промямлил утвердительный ответ. Глаза его умоляли меня не испытывать на нем мой гнев. Бронзовой стражник протопал через узкую дверь по какому-то новому знаку Зренна и утащил серого посланца.

Несмотря на все проблески памяти моего отца, это потрясло меня. Может быть, его дух укорял меня за страх и неспособность, ибо какая бы ни была во мне сила, казалось, я исчерпал ее.

– Где место встречи и когда? – спросил Кортис.

– Храм – шутка принца Немарля, берусь предположить. Полдень.

– Сколько мечей с их стороны?

– Немарль говорит, пять командиров, сотня бронзовых. Я думаю, Эрран приведет больше.

– Проследи, чтобы наши силы были равными, предпочтительнее, чтобы превосходили.

– Мой повелитель, – Зренн направился к двери, помедлил и сказал:

– Джавховор, моя родственница просит разрешения сопровождать тебя.

– Демиздор останется здесь, – ответил Кортис.

– Это огорчит ее, мой повелитель. Она жаждет увидеть, как будет корчиться дикарь.

– Нет, Зренн, – сказал Кортис, – этого жаждешь ты. Демиздор жаждет других вещей. На такую встречу я женщин не допущу. Месть – тонкая штука, из которой делается примирение. Скажи ей, что она должна оставаться в своих апартаментах. – Он повернулся, чтобы выйти вслед за Зренном, учтиво кивнув мне. – Потерпи тьму еще немного, сын Вазкора. Скоро у тебя будет изобилие света.

Свет был, яркий спокойный день накануне молодой зимы, небо – как кованая платина. По улицам летели редкие листья из заросших садов, как обугленные красные бумажки у подножия зловещей мертвенности Эшкорека.

В Храме – тоже свет. Замок богини, переданный, как мне сказали, Уастис (мамаше моей) в дни ее власти, с тех пор опустевший, опустошенный, с провалившейся крышей, проломленными стенами – колоссальный, отдающий эхом форум, уцелевший только в восточной части. Шутка Немарля. Да, конечно. Вынести мне приговор под тенью той, которая была женой моего отца.

Ибо статуя великой богини все еще стояла. Гигантша из желтого камня, потемневшая от старых пожаров, в юбке из бронзы и золота и ожерельях из изумруда и нефрита, с рубиновыми сосками. Она стояла слишком высоко, чтобы ее можно было разграбить. Пока добились бы отважные смельчаки, чтобы взобраться на этот крутой откос и вырвать драгоценности. Она казалась высокой, как небо. Она казалась бы еще выше, если бы сохранилась голова. Но тот же выстрел, что снес потолок, оторвал и голову эшкирской Уастис. В те дни они еще заботились о религии и подмели осколки, как яичную скорлупу, но на мозаичном полуострись трещины в тех местах, куда вылетели ее мраморные мозги.

Таковы были обещанный Кортисом свет и шутка Немарля.

Была еще одна шутка, Зренна.

Они пришли в мою камеру, расковали и вывели наверх. В маленькой заплесневелой ванной комнате они сняли с меня одежду крарла и предложили мне ванну, превосходную, как для принца. Я не доверял парикмахеру с бритвой, но он только аккуратно побрил меня и не стал перерезать мне горло, как я наполовину вообразил себе его намерения. После этого я был одет в брюки и камзол из черного бархата королевского качества и даже кожаные сапоги с золотыми пряжками. Бронзоволицые, усмехаясь глазами за защитными стеклами, принесли мне золотую цепь, браслет из нефрита толщиной в два пальца и черное кольцо.

Я отлично знал, что они задумали; я не мог этого не понять. Они одевали меня так, как одевался Вазкор, вероятно, в те самые одежды, которые покрывали его тело, хотя в этом я сомневался. Из их разговоров и шепота я уже заключил, что тело его не было найдено под рухнувшей Башней. Только некоторые из его солдат, которые необдуманно сдались осаждавшим, оставили в наследство шести городам свои черные одежды и серебряные маски, при помощи которых они пугали население племен.

Если для Зренна это было шуткой, то для меня – нет. Свободный от цепей и одетый, как принц, я почувствовал, что мое мужество возвращается ко мне, я чувствовал себя настолько сильным, что мог подмигнуть страху, который владел мной раньше. Если они намеревались убить меня, они это сделают. Но ни к чему приятно щекотать их своей трусостью.

Во дворе перед дворцом Кортиса стоял черный мерин в пурпурно-золотой сбруе. Когда я вскочил на него, Джавховор со своими воинами спустился по ступеням. Зренн подбежал ко мне, сдернул маску и церемонно поклонился.

– Приветствую тебя, Вазкор, Владыка Белой Пустыни, Избранник Богини! Он был похож на мальчика, отправляющегося на свою первую охоту, так он радовался в надежде на горе и муки, которые мне предстояли.

Когда он, улыбаясь, поднял на меня глаза, я был готов и плюнул ему в лицо.

Это ему не понравилось. Его улыбка искривилась, одной рукой он вытер свою гладкую щеку, а вторая рука искала меч. Он подошел слишком близко. Мне не составило труда слегка толкнуть его в грудь моим новым сапогом и опрокинуть его. Он распластался на земле. Никто не побежал ему на помощь, но раздался скрежет металла, вынимаемого из ножен.

Тогда Кортис сказал, как мужчина, успокаивающий ссорящихся детей:

– Нет, господа. Оставьте его. Зренн, если ты сделал из него Вазкора, тогда ты должен чтить его, как Вазкора. Если ты изрежешь его на куски сейчас, как ты утешишь моих друзей принцев?

Зренн поднялся на ноги. Он показал мне свои белые ненавидящие зубы, надел хорошенькую маску-лису и позвал своего коня.

Я увидел, что многие серебряные сохранили для этой драмы одежду гвардии Вазкора: черные костюмы и маски-черепа. По обеим сторонам от меня встало по такому воину, их мечи лежали поперек излучины седла острием ко мне. Другие подъехали сзади. Ослепительный холодный солнечный свет не пощадил нищенского убранства, это было все, что осталось от древнего великолепия. Узда на моей упряжи была наполовину изъедена.

Кортис развернул своего серого кругом и выступил впереди нас, вслед за ним двигались пять его командиров и бронзовая рать. Моя часть процессии затрусила за ними. Я оглянулся. За мной скакало тридцать, пародия на воинов Вазкора. Никакой возможности прорваться и никакого оружия в поясе.

Пешие бегуны бежали наравне с лошадьми. Все были похожи один на другого, страшные, с кожей цвета грязи и синими выбритыми макушками, без масок. Я вспомнил, что видел их братьев в крепости на скале: городские рабы, рожденные в рабстве, рабы насквозь, душа из них вытравлена.

Лучше быть свободным и умереть, чем жить мертвым.

Я не видел ни одного из легендарной массы порабощенных воинов племен, угнанных во время налетов. Белое полуденное солнце стояло над храмом, когда мы добрались до него, и где-то на крыше или на осеннем дереве резко кричала какая-то птица; я помню это, потому что больше я не слышал в Эшкореке ни одной птицы.

Мы проехали в Храм, и там уже ждали конные, прибывшие раньше.

Группа Кортиса остановилась; через дорогу группа ранее прибывших неподвижно уставилась на них сквозь свои маски, шесть из них были золотые. Здесь были истертые меха, сквозь которые проглядывали темно-серые и шафрановые одежды. Их предводитель носил маску-феникс несколько другого вида но все же это был феникс. Он равнодушно поднял руку, и Кортис ответил, каждый – как кукла на веревке, и никакого словесного приветствия. Второй феникс произнес:

– Кажется, Повелитель Эрран отказывается встречаться с тобой, мой повелитель. Подозреваю, что он боится возрожденного.

Так я узнал, что он Немарль. Я гадал, какие планы он изобрел относительно меня, какие планы у Кортиса, сколько будет длиться мое умирание – все это в зловещем, спокойном внутреннем споре, как будто у меня не осталось нервов, – когда прибыла третья группа всадников, незаметно выехав из тени статуи.

Здесь было десять масок из желтого металла, и предводитель – не феникс, а золотой леопард, и его туника была расшита золотыми пластинками, протершимися во многих местах.

– Не боюсь призраков, господа, – сказал он, – остерегаюсь людей. Я вижу, Эзланн пришел в Эшкорек. Так выглядел Вазкор в дни своего величия, а, Кортис? Ты должен снова чувствовать себя молодым при виде его юности.

– Нет, принц Эрран, – сказал Кортис, – это удваивает мои годы. Но он очень похож на Вазкора.

– И я слышал, что он сам утверждает свою наследственность. – Эрран повернулся ко мне. Я был в окружении одних масок. Сцена начинала походить на какой-то зловещий кошмар. – Что же нам с ним делать тогда? Сделать его своим королем?

Немарль мрачно сказал:

– У нас есть счет к Вазкору. Преступления отца перешли на сына. Этот заплатит долг. Именно на таком условии мы встречаемся. Восстановить справедливость, откладывавшуюся так долго.

Мне пришло в голову, что говоря о шутке Немарля, шутил сам Зренн. Немарль не умел шутить. Ему было, возможно, лет сорок; он тоже помнил моего отца.

Воины вокруг меня внезапно поехали вперед, и моя лошадь послушно двинулась с ними.

Сейчас мы оказались в центре площадки.

Я подумал, если бы у меня был меч или хотя бы нож, я бы вырвался от них.

Слева из мостовой торчал остаток колонны, как осколок кости, оставленный в ране.

Зренн обошел мою лошадь. Он поклонился, держась на более безопасном расстоянии, чем в прошлый раз.

– Слезай, Владыка, – сказал он.

Мог бы я снова ударить его? Выхватить его короткий меч?

Я знал, что не буду делать этого. Никому не удалось бы сделать это достаточно быстро, они бы стащили меня, разоружили, тщательно стараясь не убить. Я не собирался подслащивать таким медом их вино. Я не собирался бороться с судьбой, которую они приготовили мне.

Кто-то привязал меня к обломку колонны.

Точным ударом Зренн разорвал тунику на моей груди. Его глаза превратились в щели. Я слышал его частое, как у танцора, дыхание. Это был напиток, которого он жаждал.

Он оглянулся на компанию, принцев и их рать. Он сказал:

– Есть ведь история о том, что у Вазкора заживала любая рана.

Посмотрим, – и тонкий нож блеснул в его узкой руке.

Первый порез был подобен надрезу, сделанному серебряной бритвой или тонкой льдинкой. Он засмеялся и снова приблизился ко мне, и железо лизнуло меня опять. Я почувствовал, что потекла кровь. Не особенно сильно. Я тихо сказал, но так, чтобы он мог слышать:

– Таким способом ты никогда не сделаешь сына, малыш, пачкая штанишки.

Это взбесило его, как я и хотел, потому что удовольствие его было не совсем такого рода. Он полоснул меня по лицу, и я почувствовал, как кожа отделилась от кости. Я надеялся, что он вскроет вену на шее, что было бы для меня быстрее, но он промахнулся, в бешенстве или намеренно. Я пытался организовать свою казнь, чтобы перехитрить их, и я думаю, что был частично не в своем уме, потому что никогда прежде и только один раз потом я вел себя так глупо на краю смерти.

Эрран резко крикнул:

– Хватит! Кортис, отзови свою собаку; она ворует мясо.

Кровь заливала мне глаза, и статуя богини, казалось, раскачивается. В мозгу кричала одинокая птица.

Эрран подошел ко мне посмотреть на ручную работу Зренна.

– Элегантная резьба. Если он оправится от нее, я действительно буду считать, что мертвый встал из своей гробницы. – Он говорил равнодушно. Затем добавил:

– Ну что ж, Кортис. Он ваш пленник. Что теперь?

– Мой гонец уже сказал вам, господа, – сказал Кортис. – Если я организую для вас зрелище с его участием, вы должны заплатить мне. И, как любой предусмотрительный купец, я предпочитаю часть платы получить вперед. – Странно слышать, как торгуется старый феникс, – сказал Эрран.

Немарль сказал:

– За небольшую потеху ты не можешь просить высокую цену.

– Минуту назад ты назвал это справедливостью, мой господин, – пробормотал Кортис. – Но нет, я прошу мало. Дружескую меру урожая с ваших осенних полей, Немарль. Ты помнишь, я думаю, что мои посадки погибли в суровую зиму вместе с рабами, которые могли бы их спасти. От тебя, Эрран, я прошу меньше. Ты никогда не знал Вазкора, твоя ненависть неизбежно более абстрактна. Дай мне трех жеребят, которых принесли твои кобылы прошлой весной.

– Клянусь желтой шлюхой, – Эрран ткнул большим пальцем в сторону безглавой женщины-гиганта, – я дам тебе одного. Этого и то слишком много. – Я получу по меньшей мере двух, – спокойно сказал Кортис.

Немарль отвернулся, как бы испытывая отвращение к их пререканиям, подобным тем, что ведут женщины племен из-за бронзовых горшков. Вот до чего докатились господа горожане. Я прислонился к колонне, в ушах гудело, кровь пропитывала прекрасную тунику, которую они мне дали, и слушал, как они торгуют своей честью и моей жизнью.

Вскоре торг прекратился. Они договорились о моей цене, а я не слушал уже.

Они садились на коней, не обращая на меня внимания, и обсуждали какую-то процедуру справедливости на завтра, после того, как они увидят, что стало с резьбой Зренна и сколько во мне от Вазкора. Эрран подъехал ко мне.

Я посмотрел на него одним глазом; второй был залеплен кровью.

– Ты говоришь на городском языке, – сказал он, – так говорит старый Феникс. Скажи что-нибудь.

Я сказал медленно, чтобы не сделать ошибки:

– Чтоб тебе есть дерьмо и писать кровью, и пусть вороны дерутся из-за твоей печенки.

– Ты пожалеешь о своих добрых пожеланиях завтра, – ответил он весело и пришпорил коня.

Как оказалось, меня собирались прекрасно охранять. На территории открытого форума слонялись человек двадцать из бронзовых Кортиса, а чернокожие рабы разводили костры и натягивали тенты в углах разрушенных стен. Три серебряных командира из группы Кортиса играли в кости около статуи в уже приготовленном укрытии, хорошо прогретом жаровней. Похоже, у Кортиса Феникса не осталось золотых масок – командиров или родных – с тех пор, как его мужчины бросились на свои мечи в павильоне на скале-крепости. Может быть, у него была особая причина ненавидеть меня за это.

Блеск солнца уже тускнел, растворяясь в сумерках, притупляя мое восприятие. На западе набухали синие тучи. Ветер расческой прогуливался по улицам города.

Возможно, я смогу умереть ночью, если она соблаговолит быть достаточно холодной.

Крысы в моей камере очень огорчатся, что меня им не вернули. Я даже сейчас чувствовал, как их зубы вгрызаются в разрезы на груди и животе, и в глубокую расселину на моем лице, крысиные зубы боли.

Котта, слепая женщина, называла меня красивым.

Сейчас только по-настоящему слепая женщина могла бы считать меня красивым.

Я внезапно проснулся, вися на веревках, как туша, и почувствовал что-то странное в ночи или в себе самом.

Было холодно, но не морозно, небо над пустой крышей Храма было почти белым от света бесчисленных звезд и охотничьего лука луны, на мощеном полу лежал полосатый ковер из света и тени, эти прямые полосы лишь кое где прерывались приглушенным свечением умирающих костров. Ни одного звука, даже ветер спал, солдаты тоже спали или дремали на своих сторожевых постах, если таковые были выставлены.

Лицо покалывало и чесалось, как при вновь отрастающей бороде. Я подвигал челюстью и почувствовал, как треснула корка запекшейся крови, но не было ни боли, ни стягивающего ощущения.

И вспомнил, наконец, об укусе змеи, татуировальных иглах, о военных ранах, которые заживали на мне, не оставляя шрамов. Вокруг меня чувствовалось непрерывное неясное движение – обманчиво легкое и скользящее – затем грохот переворачиваемой жаровни, посыпались красные угли, и из укрытия трех серебряных командиров, пошатываясь, появился мужчина в серебряной маске, неся на плечах другого, как в пьяной или детской игре. Но серебрянолицый тяжело рухнул, а тот, что был наверху, поднял руку и резко опустил ее вниз с почти бесшумным звуком, который производит нож, входя в тело. Он вытащил нож, вытер его о труп и поднялся. И повсюду поднимались люди Принца Эррана, умертвив стражу, оставленную для меня Кортисом. Они прокрались тихо, как снег, и проделали свою работу, как поцелуй.

Я понял, что мне предстоит стать собственностью другого человека. Подобно ценному барану, меня поймали, купили, продали и, наконец, украли. Эрран пил вино, зеленое вино в золотой чаше. Он сказал:

– Видишь ли, я не притворяюсь, будто я не человек. Я ем, пью, испражняюсь, сплю и однажды умру. Если мои предки и были богами, линия прервалась, и я не бог. Кортис и Немарль и еще несколько десятков тысяч пусть притворяются, я к ним не принадлежу. Поэтому я и извлек тебя из-под их опеки. Зачем тратить тебя впустую на божественную месть, когда можно полезно использовать?

Чтобы пить, он снял свое лицо леопарда, потому что в масках горожан нет отверстия для рта. Это был молодой светловолосый человек, с умным лицом и маленькими смешливыми глазами.

– Ну, можешь отвечать, мой Вазкор. Скажи мне, не приятнее ли тебе будет жить, чем умереть? Не бойся, ты будешь привилегированным рабом. По меньшей мере наполовину твоя кровь благородна. Мои соперники-принцы отрубили бы тебе конечности; я же предпочитаю дать им работу. Вместо того, чтобы тебя кастрировать, я буду посылать тебе самых привлекательных женщин из ранга бронзовых и атласных масок, и ты наделаешь мне прекрасных, сильных сыновей-рабов с ними. У меня на службе твое существование будет приятным и не слишком изнурительным.

Я больше не был связан. Наблюдая за ним, я потрогал свое лицо и снова почувствовал под пальцами гладкую здоровую кожу.

– Да, – сказал он, – вот именно. Я надеюсь, что ты передашь этот дар по наследству со своим семенем, как Черный Волк Эзланна передал тебе, когда мастерил тебя. Я все думаю. Если бы пес Кортиса отрезал руку или выковырял глаз для своей забавы, что тогда? Выросли бы они снова, как наросла кожа без шрама? – Он подошел поближе и рассматривал меня. – Да, это замечательно. Только небольшая краснота осталась, как будто твоя дама в раздражении дала тебе пощечину. К восходу солнца она исчезнет, я полагаю. Раны на теле, конечно, исчезли полностью.

Он был достаточно близко. Я мог его задушить. Он, казалось, почувствовал это и отошел, усмехаясь. Он налил зеленое Вино во вторую чашу, не золотую, как первая, а в полированную деревянную, для раба, и это хорошо.

– Выпьешь?

– Не с тобой.

– Э-э, это уже было. Мои собаки никогда не кусают меня дважды. Я подумывал, что ты мог бы объезжать для меня лошадей, но я всегда могу послать тебя присматривать за горячими трубами в подвале.

Он перевернул деревянную чашу, и зеленое вино пролилось на плиточный дворцовый пол. Некоторых городских обычаев он придерживался; питье, налитое для подданного, уже не годилось для принца.

– Вместе со здоровьем к тебе вернулась глупость, – сказал он, не сердясь, а просто заскучав от моего нежелания служить ему.

Он нажал железную кнопку в стене. Кнопка была в виде головы дракона, еще одно чудо. Это здание было не такое гнилое, как цитадель Кортиса: грабежи и пожары войны пощадили его. Людей у него тоже было больше; особняки, которые возвышались вдоль пологих улиц, имели обитаемый вид, горели огни, были слышны разговор и музыка, и в предутреннем воздухе разносился отдаленный грохот кузницы вместе с разнообразными дымками.

– Есть еще одна маленькая причина, по которой я привез тебя сюда, – сказал Эрран, – помимо твоей полезности и небольшого удовольствия перехитрить Кортиса и остальных, которые подчиняются древним кодам, как дураки. Я покажу тебе эту другую причину.

На этой ноте гобелены раздвинулись. Мужчина широко распахнул резную дверь, и в комнату вошла Демиздор.

Я не ожидал увидеть ее здесь. У меня не было причины.

У нее была возможность подготовиться к этой встрече. Она подошла к Эррану, поклонилась ему и встала, стройная, гордая и неподвижная, незабвенная поза Демиздор, в которой я так часто видел ее. Она не спрятала свое лицо в оленьей маске – этикет не позволял этого, должно быть, перед золотым господином, – но оно было холодным, как белая эмаль. На ней было платье с узкими рукавами и плотно прилегавшей талией цвета темной охры (цвет Эррана); на ней этот цвет был некрасивым и скучным.

Тут я неожиданно для себя обнаружил, что больше не чувствую ничего особенного или волнующего к этой женщине. Моя любовь прошла, как раны, не оставлявшие шрамов. Она доставила слишком много хлопот за слишком маленькое вознаграждение и переборщила, поливая ядом мое имя. Однако, это было не совсем так. Моя любовь-болезнь настолько умерла, что я мог даже испытывать жалость к ней, потому что, освободившись от любви, я видел и понимал ее до конца, понял, какой червь точит ее сердце.

Эрран с интересом наблюдал за мной.

– Эта дама, – сказал он, – нашла меня вчера. Ее красоте нет равной в Эшкореке, и она сейчас свободна. Она обещала, что останется со мной, если я пощажу твою жизнь.

Я уже достаточно разгадал его, чтобы знать, что не приобретение Демиздор соблазнило его освободить меня, а желание власти над своими соперниками. Неоперившийся птенец того же рода, что и мой отец, он, может быть, хотел, чтобы я был его заложником. И сейчас он не демонстрировал Демиздор, как свое приобретение, а просто хотел посмотреть, какую власть над ней он получит, имея меня в своей собственности, и какую власть надо мной, обладая ею.

– Это было очень великодушно со стороны дамы, – сказал я. – Несомненно, она упомянула о том, как я насиловал ее и унижал среди палаток шлевакинов. – Несомненно. Думаешь, она просила меня оставить тебя жить, чтобы облегчить твою участь? Она хочет, чтобы ты жил в рабстве. Она хочет, чтобы ты униженно ползал в недрах Эшкорека двадцать или больше лет. Когда твой дух будет сломлен, она вздохнет спокойно. Так она утверждает. – Его голос и его улыбка говорили, что он тоже оценил ее мотивы по-другому.

По тому, как он смотрел на нее, и по его интонации я понял, что он уже обладал ею. Эго меня даже не царапнуло. Я думал: ты купил холодную постель, эшкирский принц. Она не будет с тобой такой, какой она была со мной.

Ее эмалевое лицо было отчужденным, холодным, как утро.

Эрран сказал:

– Демиздор, моя сладость, я должен разочаровать тебя немножко. Я планирую развести могущественных мальчиков с его помощью. Сегодняшний день и ночь он будет мягко спать, потому что у него были две очень жесткие ночи. – При этих словах она ожила и резко повернулась к нему, но он хлопнул в ладоши, и вошел человек в бронзовой маске. – Отведите моего гостя в его апартаменты, – сказал Эрран. – Позаботьтесь, чтобы у него было все, чего он пожелает, за исключением, конечно, серебряной женщины и ключа от двери.

– Мой повелитель, – вскричала Демиздор. Она раскраснелась, и ее холодности как не бывало. – И я должна видеть эту мерзость каждый день в вашем дворце?

– Не приставай, – ответил он. – Возможно, он не пристрастится к роскоши, твой королевский варвар. Тогда у меня не останется ничего другого, как послать его вниз. Ты всегда можешь надеяться на это.

И он махнул мне в сторону бронзоволицего.

Не имея выбора, я повиновался и последовал за его солдатом-слугой в отделанный фресками коридор. Когда мы уходили, я слышал, как он сказал с улыбкой своим приятным голосом:

– Ну же, Демиздор, это пустяки. Представь, что твое платье было запачкано, а теперь снова вычищено. Видишь этот золотой кулон? Он принадлежал моей бабушке, теперь он будет твой. Посмотри на золото и забудь его, красавица Демиздор. Ты не обязательно совершила глупость, придя в дом леопарда.

За абрикосовым окном разгоралась заря, когда дверь моей новой тюрьмы закрылась за мной.

Это было лучшее жилище из тех, которые у меня в последнее время были. Янтарные стены и янтарные портьеры на двух больших окнах, каждое из которых было составлено из сотни кусочков хрусталя цвета густой патоки, вставленных в тяжелую свинцовую раму; восточное окно разбрасывало сейчас по мраморным плиткам пола фантастически дробящийся узор из пламени и тени. Бесцельно попробовав дверь, я обследовал эти окна под влиянием своего рода иронического рефлекса, но не удивился, увидев, что городские улицы лежали далеко внизу. Даже если бы я мог пробить стекло и раму, прыжок стоил бы мне позвоночника.

У южной стены было спальное ложе, которое при желании могло вместить троих. На нем лежало покрывало из густого меха. По комнате было расставлено несколько узких столов и скамей. Пол был теплым благодаря усилиям рабов у горячих труб, возможно, это было деликатное напоминание о наказании, если я нарушу волю моего хозяина. Из большой комнаты дверь вела в ванную. В ней был причудливый мраморный унитаз, который можно было смывать при помощи бронзового крана, и медные львиные головы выплевывали воду в ванну, наполняя ее.

Я недолго пробыл в комнате, когда через неподатливую дверь вошли двое мужчин в масках из коричневой материи.

Один из них был парикмахер с бритвами и душистой мазью. Он поклонился мне, что заставило меня с любопытством подумать, к какому рангу отнесли Тувека-раба, и приступил к бритью с ловкостью и проворством парикмахера Кортиса накануне. Другой разложил одежду и городское белье.

Когда они ушли, не имея более неотложных дел и приобретя вкус к эшкирской ванне, я вымылся и оделся. Я оставил черные одежды, которые получил от проказника Зренна, все за исключением туники, которую он изрезал на кусочки. Цвет нового платья был охровый, цвет Эррана, еще одно клеймо, без которого я мог обойтись. Однако он оставил мне золотую цепь и нефритовый браслет; только черное кольцо исчезло, вероятно было отослано Кортису в доказательство того, что я захвачен.

Когда я подпоясывал камзол, дверь снова отворилась, и вошла девушка в атласной маске с подносом. Она поставила его на стол и выпорхнула.

На подносе была бронзовая посуда. Мой хозяин для виду повысил меня в ранге, в этом не было никакого сомнения. На бронзовых блюдах была простая еда из хлеба, мяса и осенних фруктов, приличная, но не соответствовавшая обстановке. Но это не было знаком его снисходительного отношения, а свидетельствовало о бедности города, которая проявлялась подобно трещинам в потолке и лепнине и мышиным дырам под драпировкой. Только вино было царское, прозрачное, как хрусталь, в который оно было налито.

Все это время я пребывал в состоянии забавного возбуждения, раздражения, нетерпения и в полной растерянности. Я был домашним любимчиком Эррана, его яростным зверем с сомнительной родословной. Я не видел никакого средства к спасению, но поклялся, что буду начеку и всегда наготове, если подвернется случай. Мне не пришло в голову, что за мной тоже будут пристально наблюдать и готовить мгновенную ловушку.

Однако в вине было снадобье, и вскоре после того, как я выпил его, пол накренился, и свет в окне погас.

Я пришел в чувство, когда пятеро докторов еще были в моей комнате. Комната была заполнена их странными причудливыми инструментами. Они были бронзового ранга и одеты в темную охру Эррана. Они бормотали свои философские бредни, как престарелые курицы, одна из которых снесла квадратное яйцо.

Абрикосовое окно все еще ослепляло желтым светом. Сначала это озадачило меня. Потом я понял, что это противоположное окно, и что заря давно прошла, и день склонился к закату, пока я лежал, одурманенный на своем ложе, голый, как младенец, а пятеро желтых куриц производили свой аналитический осмотр.

Сейчас я не чувствовал ни апатии, ни слабости, а нарастающую бешеную ярость.

Я сорвался с постели одним прыжком, и пять желтых куриц отступили передо мной, кудахча.

– Успокойтесь, успокойтесь, – вскричал один. – Мы советники повелителя Эррана. Мы не причинили вам никакого вреда. Просто осмотрели ваше тело, чтобы определить источник его чудесного исцеления.

Они, увы, не оставили под рукой никакого хирургического ножа, который бы я мог схватить.

Я заорал:

– Ну так как, что вы обнаружили? Я колдун? Или, может быть, бог? – Я думал, что если вызову у них панику, они вылетят из двери, широко распахнув ее, и я смогу последовать за ними. Потом, вероятно, одетый только в свою кожу, я рванусь на свободу, без препятствий со стороны стражи или часового. Наконец я частично образумился, отказался от этого плана и сел на ложе, после чего врачи собрали свои причиндалы и начали пробираться к двери. После того как они постучали, дверь открылась, и лекари удалились.

Потом наступила летаргия, тягучая, как речной ил. Я лег на спину, и великолепный закат погас в окне. Я был дурак. Собака, которую держат в богатой будке. И эта реальность сочеталась с навсегда утраченной наследственностью и ненормальностью, которая заставила меня съежиться, когда я вспомнил о ней. Сейчас я трезвел, как, должно быть, трезвеют все пьяницы, припоминая свои способности со страхом и изумлением. В течение всей жизни я принимал неприемлемое. Но охотники настигли меня. В тот момент мне казалось, что ничего стоящего я не сделал и не сделаю в своей жизни, так что лучше мне служить Эррану.

Наконец раздался новый, более нежный шепот занавеса на двери. Я не поднял головы, чтобы посмотреть, кто прибавился на этот раз к веренице входящих и выходящих.

– Кто бы вы ни были, – сказал я, – раб-любимчик в убийственном настроении, и вам лучше уйти.

Раздалась пара тихих вздохов, как будто голубей потревожили на крыше.

Тут я взглянул.

Это были две девушки в последних янтарных отблесках заката, их лица были открыты, хорошенькие как цветочки, тела их были почти обнаженными под тонкими платьями, которые казались собранными в складку паутинками. Они на самом деле не испугались меня, потому что они знали мужчин или думали, что знают, и их послали услаждать одного из них. Но найдя меня обнаженным и злым, они повели себя как любая вышколенная шлюха.

Мне хотелось бы выставить их, потому что я пресытился подарками и тонкостями Эррана, а также подумал уже о его плане воспитать из меня быка. Однако я сразу почувствовал какое-то мрачное безудержное желание, какое иногда сопровождает лихорадку.

Видя, что я возбужден – у меня не было средств скрыть его, – они сразу заскользили к ложу. Одна поцеловала меня в губы, а вторая ласкала мое тело; потом вторая впилась в мои губы, а первая лежала в моих объятиях. Это было похоже на то, когда пьешь из двух чашек, и вкус и аромат меняются с каждым глотком, когда глотки сливаются друг с другом.

Я утолял свой голод и гнев с четверорукой, четвероногой, двуротой богиней туманного желания, пока окно наливалось краснотой и растворялось в ночи.

Мой дуэт любовниц оставил меня с восходом солнца. Позже снова пришел парикмахер со своими баночками и лезвиями. Я посмотрел на бритвы, аккуратно разложенные и блестящие, и понял, что мне не следует грабить его. Битва окончилась без единого удара. Пантера снова была благополучно заперта в своей изящной клетке – если она вообще когда-либо оттуда выходила.

Эрран посетил меня за час до полудня.

Он осмотрелся; маски на нем не было, он, как всегда улыбался. Указал на мой нетронутый завтрак.

– Нет аппетита, Вазкор? Мне жаль.

Я сказал:

– Последняя еда, которую я ел здесь, произвела странное действие на мое пищеварение. Я заснул, и мне приснилось, будто пятеро дряхлых стариков ощупывают мое тело своими немытыми пальцами. И когда я спросил, что они задумали, эти самые вероломные старики заявили, что ты, мой повелитель, прислал их.

Улыбка Эррана стала шире.

– Ты учишься быть изысканным, – сказал он. – Как интересно. Чтобы построить отточенное предложение, надо сдержать гнев. Я вижу, тебе это удалось. Однако, заверяю тебя, с этого момента пища будет чистой.

– Я могу обойтись без еды без всякого труда, – сказал я. – Мне всегда нужно очень мало. Наследие моего волшебника-отца, возможно.

– Возможно. Конечно, ты не совсем человек, мой Вазкор. Хотя человек настолько, я подозреваю, чтобы наслаждаться другой пищей. Девочки развлекли тебя?

– Спроси их. У них, несомненно, тоже было твое разрешение мучить меня.

– Это испытание было скорее для тебя, чтобы ты определился. Видишь ли, я жду от тебя ответа. Ты хочешь жить со мной по-хорошему или по-плохому? Соглашайся на мои условия, и ты можешь гулять по моим владениям, как свободный человек, хотя и с двумя бронзовыми, чтобы охранять тебя от других принцев Эшкорека, а также чтобы разубедить тебя, должен признать, в случае, если ты неблагоразумно поддашься порыву оставить мой двор. Будет пища и прекрасное вино, множество женщин и мальчики, если у тебя есть к ним склонность, ты будешь укрощать для меня лошадей, горячих жеребцов долин Эшкорека. Не какая-то заурядная работа для крепкого солдата племени. У тебя будет бронзовый ранг, но ты будешь есть в моем зале. Если будешь послушным, можешь подняться до серебряного ранга.

– Тебе не нужен укротитель лошадей, – сказал я.

Он посмотрел на меня.

– Что же мне тогда нужно?

– Заложник в игре за получение власти. – Я дал ему переварить это, а потом сказал:

– Итак, мой повелитель, я твой заложник.

Он оглядел меня своими светлыми проницательными куньими глазами.

– Ты сдался быстрее, чем я надеялся. Я думал, что тебя все-таки придется поучить.

– Лучшего существования, чем то, что предлагаешь ты, я не вижу. Когда найду, ты об этом узнаешь.

– О да, мой воин. Я узнаю, и никогда не сомневайся в этом. – Он пошел к двери, повернулся и кивнул, чтобы я следовал за ним. – Теперь, когда ты у меня на службе, ты волен передвигаться свободно.

Когда я подошел к нему, он показал мне серебряное кольцо и щель в двери, к которой оно подходило (это было нечто вроде ключа, которыми они чаще всего пользовались в городах), а потом вложил кольцо в мою руку. Таким образом, сын Вазкора и женщины-богини Уастис стал укротителем коней Эррана, принца-леопарда из желтого города.

Как я сказал ему, я догадался, что в конечном итоге я буду больше, нежели просто укротитель. Я должен стать его заложником в его игре Замков. Может быть, у меня была еще не оформленная четко мысль, что когда он начнет использовать меня, то, будучи использованным, я сам использую его, и когда цель будет достаточно близка, сброшу своего наставника и поступлю по своему усмотрению. Может быть.

Но на самом деле, я думаю, я был просто похож на воина из старой сказки, которую рассказывали моуи. Когда тот воин заблудился в пещере дракона и понял, что дракон слишком большой и ему его не убить, он лег перед ним на кучу золота и присягнул на верность еще до восхода луны.

Глава 5

Городские месяцы были длиннее, чем в календаре племен, и носили более элегантные названия. В начале сезона, который они называли Белая Владычица, первый снег выпал с гор на Эшкорек, припорошив бурый город и желтую землю белым свинцом.

Всю эту зиму я был в ранге бронзовых масок, крепостной солдат и конюх Эррана. Я понял, что если бы мне пришлось выбирать, кому из трех принцев служить, мой выбор пал бы на Эррана. По меркам города он был богат во многих отношениях: рабы, хлебные поля, лошади, а также стада скота, которые все лето паслись на пастбищах, а на зиму пригонялись домой. Он обеспечивал их кормом на зиму, так же как обеспечивал продуктами свои крепости в Эшкореке. Не удивительно, что, как бы ни были злы принцы за мое похищение – их приза, они не давали воли своему гневу. В течение холодных месяцев им скорее всего придется иметь дело с леопардом. Хотя между солдатами того или другого принца происходили постоянные стычки, и ни один мужчина ночью не выходил из крепости без хорошей компании и не вооружившись острой сталью, Немарль и Кортис никогда не говорили с Эрраном резко.

Древний порядок ослабевал несомненно. Кортис и Немарль цеплялись за свои традиции, носили свои лица-фениксы, говорили об утраченном величии и ели за ширмами; Эрран-Леопард говорил о настоящем, о том, какая кобыла должна принести жеребенка, какое поле оставлять под паром, какому солдату нужно повысить ранг, и каждый вечер в сумерках его командиры пировали и пили вино в широком дворцовом зале среди малиновых свечей и полуобнаженных прислуживающих девиц.

Большинство дней я проводил в табуне. Конюший был в ранге бронзовой маски. Он был чужак из Со-Эсса – части армии пяти городов, напавших на Эшкорек. Он был захвачен в сражении, но теперь привык к неволе и гордился прекрасными конюшнями Эррана. От этого парня за месяц я узнал о лошадях больше, чем рассчитывал узнать, практически не слезая с них с раннего детства. Его знали под именем Синий Рукав. Эрран, оставив ему синий цвет Со-Эсса, приправил сомнительную привилегию подходящим титулом. Казалось, Синий Рукав принял эту любезность, во всяком случае, он не называл другого имени тем, кто спрашивал.

Лошадиный парк обеспечивал Эррана и его двор возможностями охоты и состязаний. Это было уединенное владение какого-то давно умершего дворянина на окраине Эшкорека. Эрран заполучил его хитростью и удерживал его сейчас превосходством в численности. Большинство особняков в этом дальнем квартале избежали пушечного обстрела и последующих грабежей, когда сначала Пурпурная Долина, а затем Союз Белой Пустыни насиловали город, прежде чем начали ссориться между собой, и ушли.

Когда я не был с лошадьми, были игры в кости и шанс или более хитроумная разновидность, для которой требовалась клетчатая доска и фигуры из оникса, слоновой кости и зеленого нефрита. Имелись также книги в тонких кожаных переплетах для низших слоев, а золотые лица утыкались своими масками в тома из желтого металла, инкрустированного драгоценными камнями. Я думал, что моя первая книга доставит мне хлопоты. Я выучил только примитивный шрифт племени, но обладая оккультным даром понимать городской язык, я рассчитывал овладеть и их письменностью. Однако, я откладывал это, просто перебирая книги, пока не увидел, как улыбается какой-то мужчина (он был в маске, выражение лица узнавалось по движению глаз). Тогда я взял книгу и открыл ее, и обнаружил, что могу прочесть, что там написано, без труда. Я повернулся к нему с книгой в руках и прочел наугад несколько строчек из нее вслух в насмехающееся бронзовое лицо. Только потом ко мне пришло удивление. Это казалось мне совершенно изумительным. Но не зная, как управлять этим чудом, я просто снова приспособился к своим свойствам, отодвинув в сторону вопросы и сомнения, как я приспособился и к своей новой жизни.

В Эшкореке я научился также музыкальной игре и обнаружил, что у меня есть способности к этому. Их песни было странными, мелодия неожиданной, но они производили приятное впечатление. Девушка, которая научила меня этому искусству, научила меня также и другим вещам. Иногда, глядя на меня из-под век, она настраивала серебряные струны какого-нибудь инструмента, подтягивая колки, а потом ударяла тонкими пальцами по звуковой коробке, как кошка царапает солнечный луч, и извлекала высокий, изысканный, серебряно-дрожащий звук, похожий на музыку, которую она сама издавала в постели. У меня был широкий выбор девушек в ту зиму, но она мне нравилась очень. Ее имя означало Воробей, и у нее было маленькое розовато-лиловое пятнышко на левой груди, похожее на бабочку.

Помимо девушек, у меня было мало приятелей и ни одного человека, которому я мог доверять.

Золотые и серебряные маски Эррана смотрели искоса на кукушку в своем гнезде. Их отношение ко мне менялось ежесекундно. То они готовы были относиться ко мне как к низшему существу, наряду с Темным Народом, которого можно пинками гонять из конца в конец дворца и не нести за это никакой ответственности, а в следующий момент они вспоминали, что я нахожусь под покровительством Эррана, пользуюсь его особым расположением. Я был в его запасном буфете на случай будущей нужды, и меня нельзя было увечить.

Несмотря на клеймо неприкосновенности, я обучился эшкирскому искусству боя на мечах и нашел уроки полезными, так как время от времени та или иная группа солдат затевала со мной ссору. Это обычно были бронзовые, как бы равные мне по классу, которые были недовольны введением в их среду незаконнорожденного представителя племен – никто из них, я думаю, не верил, что я потомок Уастис, хотя многие соглашались, что я, возможно, происхожу из чресел Вазкора. Они устраивали мне кошачьи концерты, плевались, и вскоре начинался веселый танец, во время которого они узнавали, что племена выращивают крепких мужчин, как бы они ни ошибались во всем остальном. В конечном итоге все мы бывали в крови, и на ногах оставался один я, и серебряные командиры, наблюдавшие драку, похлопывали меня по спине и пинали своих офицеров в зад, а я в тот вечер был рад наличию слуги, который пробует пищу перед подачей на стол на случай отравления. После первой такой стычки я научился смотреть на эти сцены и снисхождение серебряных как на развлечение. Я думал: ты собака этого человека, так и будь его собакой. Лай, рычи и кусай, а потом виляй хвостом, когда господа похлопывают тебя. Кости ведь очень сочные. А внутри своей собачьей шкуры ты все-таки человек сын более великого человека, чем вся эта свора злобных дворняжек.

Эрран организовал круглосуточную охрану вокруг меня. Не только те четверо, что скакали всегда рядом со мной в городе, или матерчатолицые, которые пробовали мое вино и мясо – никто из них не умер; их присутствия было достаточно для отпугивания отравы, – но еще и другие, редко видимые, но вездесущие шпионы Эррана.

Однажды, когда я со своей стражей и еще пятнадцатью всадниками ехал по узкой улице, которая относилась к территории Эррана, с неба выстрелила серебряная стрела. Я воевал в войнах крарла не без того, чтобы приобрести сообразительность и быстроту реакции; я спрыгнул с лошади, как только до моих ушей донеслось тонкое пение древка. И вовремя. Стрела прошла сквозь мои волосы; еще секунда, и она причесала бы мои мозги.

В следующее мгновение через стену перелетел целый рой мужчин.

Нет лучшего места для засады, чем разрушенная заснеженная улица.

Мне было дозволено носить меч, щедрость Эррана, и я косил им вокруг себя с приличными результатами. Но тут я увидел, в чем наша беда. Нападавшие были в основном серебрянолицые, и хотя они были явно врагами, бронзовые в моей группе не стремились запятнать себя косьбой вышестоящего класса. Обычно только командиры бились с командирами, простой воин бился с простым воином. Хотя Эрран старался выбить из них догмы, он все-таки ожидал от бронзовых низкопоклонничества перед серебряными и золотыми в его дворце, и тем самым подорвал теорию в самом источнике. Правда, они сплотились, и их мечи вспороли кишки многим серебряным маскам, но они не вкладывали в это душу, я легко мог предвидеть черное поражение, поскольку нападавших было вдвое больше.

Тут с тех же стен, с которых соскользнули нападавшие, спрыгнули городские рабы, Темные Люди, с их синими выбритыми макушками и деревянными лицами-чурбанами, подобно уродливым ожившим изображениям, заведенным каким-нибудь обезумевшим волшебником. Без единого боевого клича или смертельного стона они ринулись на мечи серебряных масок и прикончили их. По завершении боя рабы молча скользнули назад.

В тот вечер я подошел к Эррану и попросил охрану из Темных Рабов. Он ответил, что таковая у меня всегда была, а кто же еще, по-моему, составил подкрепление?

Бесплодное нападение было организовано Ореком, человеком Кортиса, родственником и обожателем Демиздор. Эрран не стал предпринимать ответных действий. Я был жив. Кортис потерял людей, которых у него и так было мало, и Орешка, несомненно, заставят пожалеть о своем порыве.

Прошло три городских месяца, почти четыре по календарю племени. В глубоких верхних долинах далеко на востоке от Эшкорека крарлы пережидали снега в своих палатках. Тот другой мир, с которым я навсегда покончил, казался мне историей, которую я прочитал в одной из эшкирских книг. Я возвращался туда только в своих снах, снова воевал в их войнах и жил по их законам. Мне снилось, что я убиваю Эттука, но не так, как на самом деле, при помощи энергии, которая вспыхнула только однажды подобно молнии, а своими руками или ножом. Снова и снова я сворачивал ему шею или вонзал нож в его пузо; снова и снова он поднимался, кроваво смеясь, и мне приходилось схватываться с ним опять. Был также еще один кошмар, от которого я вскакивал в поту. Я видел в этом сне Тафру, всю черную, в ее черном платье и шайрине, с черными волосами, в которых до последнего дня не было ни одного седого волоса. Она стояла над колодцем, а за ней, ослепительно белая на фоне ее черноты и серого тумана сна появлялась женщина, подобная вампиру, в белом платье, с белыми волосами, и белая ткань закрывала ее лицо. Она долго неподвижно стояла за моей матерью, и Тафра не видела ее.

Потом очень медленно эта женщина отводила вуаль от лица, и оказывалось, что у нее не лицо, а серебряный череп, и она не женщина, а большая кошка, рысь. И в этот момент я понимал, что Тафра стоит не над колодцем, а над могилой.

Сны обладают странной силой. Какими бы банальными и детскими мне ни казались их символы, я не мог освободиться от них, и с интервалом приблизительно в двадцать дней я пугал девушек, деливших со мной ложе, тем, что кричал и бился, как будто на меня напала целая армия.

Но однажды наступила ночь, когда сон начался по-старому, и я начал трястись и содрогаться во сне, но внезапно все изменилось. Вуаль упала с лица белой женщины, и открылись только стертые от дождя и непогоды черты статуи, поросшие мхом и безобидные, а моя мать Тафра наклонилась к колодцу, и когда она выпрямилась, она была красива, как в моем детстве. Это было изгнанием того сна. Он больше никогда не повторялся. И спасла меня от него Воробей, моя музыкальная девушка. Она сказала мне утром, что я кричал во сне, и она шепнула мне на ухо, что все хорошо, не будя меня. Она давно научилась этой хитрой уловке, чтобы успокаивать кошмары сестры, когда они спали вместе в маленькой бедной кровати в бедном квартале Эшкорека.

Несмотря на предложения Эррана, насколько мне известно, ни одна девушка не забеременела от меня, да и ни от какого другого мужчины, коли на то пошло; за все время, что я был там, я ни разу не видел приподнятого над животом пояса, хоть и множество поднятых юбок, которые могли бы объяснить вздутые впоследствии пояса, и детей вообще было мало. Я подозреваю, что городские женщины стали бесплодными, их чрево ссохлось, как мозги их мужчин, от легенд и чрезвычайной великолепной бедности. Повалил снег и задули ветры. Они грохотали по городу, как призрачная канонада.

Яростные кони любили гоняться с ветром наперегонки. Они проделывали это каждый день, когда их выпускали на равнины парка. Когда я был маленьким, Тафра сказала мне, что в ее племени богом ветра был черный конь; иногда он проносился по склонам, и у кобыл появлялись жеребята. Все эшкирские кони казались детьми этого бога ветра, когда он пролетал мимо, они возбуждались и, казалось, хотели гнаться за ним вслед.

Со-эсский конюший Синий Рукав сказал, что, когда установится мягкая погода, мы отправимся в долины северных гор на весенний отлов лошадей. Он прислонился к тонкому черному кедру и свистнул лошадям, которые с бешеной скоростью носились по коричневому тающему снегу равнины, а мощный ветер трепал их гривы и развевал хвосты.

Слева от нас тесная группа грумов распалась, они указывали на аллею с зелеными гниющими статуями; Эрран приближался на лошади в малиновой сбруе, с ним было около тридцати серебряных и группа золотых. С ними были и женщины, их вуали и накидки вздувались на ветру.

Все мужчины на равнине сдернули свои маски, за исключением тех, кто, как я, был уже без маски. Я почти никогда не утруждал себя своей металлической кожей – произведением какого-то ремесленника в виде головы сокола, – а носил ее, пристегнув к плечу, как делали другие, когда ходили с обнаженным лицом.

Даже некоторые лошади прекратили бег, как будто почувствовали рядом хозяина, и замерли на месте, кося глазом.

Эрран выехал на равнину, сопровождаемый своими спутниками, и осадил лошадь, повернув свою золотую голову леопарда.

– Синий Рукав, – позвал он конюшего.

Синий Рукав поспешил к Эррану. Он поклонился и стоял, отвечая на вопросы кивками и короткими смиренными предложениями. Как все собаки Эррана, он был хорошо вышколен.

Я взглянул в сторону серебряных, особенно женщин. Я видел мало самок этого класса. Они обычно не делили вечернюю трапезу с командирами. Ни одно лицо не было открыто. Даже округлые груди и руки, так часто предлагаемых взгляду во дворце, были закутаны от холода. Потом я увидел оленью маску Демиздор.

Я не видел ее сорок или пятьдесят дней, и в последний раз я мельком видел ее на расстоянии. Она прогуливалась в высокой галерее в своем желтом платье, но почувствовав мое присутствие, ускорила шаг и ушла.

Сегодня на ней был черный меховой капюшон, и хотя лицо было еще серебряным, платье было отделано золотом и его бархатные рукава позванивали золотым звоном. Но она была не с Эрраном, а с коренастым золотым Медведем. Он играл ее запястьем в бархатной перчатке, но она смотрела прямо на меня.

Эрран назвал во второй раз мое имя, или то имя, которое мне дали здесь.

– Вазкор.

Я подошел к нему, более неторопливо, чем конюший, положил руку на шею его лошади; она знала меня, я принимал участие в ее обучении месяц назад. – Мой повелитель.

Несколько дам забормотали, что я не поклонился (я никогда этого не делал), и я услышал, как какой-то мужчина сказал: «Это гордая собака смешанной крови из племени».

– Я говорил Синему Рукаву, – сказал Эрран, – чтобы лучшие наездники продемонстрировали нам способности лошадей. Он прежде всего рекомендовал тебя, Вазкор. Он говорит, никто не может сравниться с тобой.

– А-а, да, мой повелитель, – сказал я, – несомненно, это из-за моей племенной гордости и смешанной крови.

Мужчина, чью фразу я позаимствовал, выругался. Я вежливо кивнул ему и отошел к лошадям, чтобы продемонстрировать свои трюки для безмозглого двора Эррана.

Кроме меня, было выбрано еще трое. Это был комплимент конюшего нам, а не желание угодить Эррану. Но все равно это было мучительно, и мне снова приходилось повторять себе старое заклинание: играй его собаку, ибо ты не его собака; сладкая кость стоит игры. Я еще не выучил тот урок, что когда ты постоянно повторяешь себе, что то-то и то-то стоит этой цены, цена слишком высока и выплачивается слишком часто.

Грумы подвели лошадей. Мы оседлали их и заставили проделать обычные трюки, которые показывают темперамент лошади и доставляют удовольствие всем господам и дамам, пришедшим посмотреть: прыжки с места, скачки с препятствиями разной высоты, учебный бой коня с конем и наездника с наездником. Эту схватку был выбран продемонстрировать я, и я выиграл ее. Мне было не жаль выбить противника из седла; это был недоумок, с которым у меня были стычки раньше.

Вскоре после этого, когда все было сделано, и мы прогуливали лошадей, трое золотых подошли ко мне со своими серебряными женщинами, и один из этих принцев был Медведь, который сопровождал Демиздор. Во время трудных упражнений я почти забыл о ней и о том, что она перешла в другие руки. Золотой Медведь взял меня под локоть, а пальцем другой руки приподнял мой подбородок, точно так же, как если бы я был приглянувшейся ему служанкой. Я остановился и посмотрел на него, и чувствовал себя так же глупо, как мальчик к которому пристал один из гостей его отца, и он не должен поднимать шума, в то время как предпочел бы ответить кулаком.

– Отлично. Я аплодирую твоему мастерству, – сказал новый хозяин Демиздор. – То ложишься с кобылами, чтобы они были такими послушными? Я не растерялся и, вежливо улыбнувшись, почтительно спросил:

– Вы рекомендуете? Это помогает?

Его друзья рассмеялись. Я был собакой, которая умела шутить, а не только скакать на лошадях. Но золотой Медведь не закончил.

– Что ж, – сказал он, – мы видели фигурные танцы, но не то, как ты укрощаешь лошадь для своего господина. Вот это я бы действительно хотел посмотреть. – С этим он повернулся и закричал Эррану:

– Мой повелитель Леопард, разрешишь ли ты, чтобы этот дрессировщик укротил моего зверя? Эрран разговаривал с Синим Рукавом; он оставил его и подошел к нам.

За глазными прорезями маски его глаза блестели пристальным интересом, и более всего другого глаза Эррана говорили мне, что я должен остерегаться. – Укротить твою лошадь, сударь? Я полагал, что твои звери уже ручные.

– Все, кроме рыжего жеребца.

– Рыжего? Но ты выиграл его в четырехглавые кости месяц назад.

– Да, это так, сударь, и он стал для меня проклятьем.

– Ты, конечно, преувеличиваешь, – сказал Эрран спокойно, наслаждаясь диалогом с несомненным острым предвкушением. – Этот ласковый жеребец нежнее твоей дамы, дамасковой Демиздор.

Если он намеревался предупредить меня – до сих пор я не знаю этого наверняка – он не мог сделать это яснее.

– И все-таки, мой повелитель Леопард, прошу твоего разрешения, – сказал Медведь.

– Ну что ж, если ты доведен до того, чтобы просить, лучше дать тебе разрешение. Ты не будешь возражать против того, чтобы потренировать лошадь этого господина, Вазкор?

– Попросите меня снова, мой повелитель, – сказал я, – когда это будет выполнено.

Медведь хлопнул по плечу одного из своих серебряных, и тот отправился в аллею статуй. Через полминуты по аллее на равнину был вывезен фургон для лошадей.

Ящик представлял собой нечто вроде тюрьмы на колесах, городской предмет, который мне никогда не нравился. Сейчас я и вся компания могли слышать, что в нем действительно была необходимость.

Что-то внутри ящика билось и металось, и ревело, пытаясь вырваться наружу.

Теперь глаза Эррана выражали полное недоумение и удивление.

– Что это, сударь, – сказал он Золотому Медведю, – может ли быть, чтобы твой послушный зверь превратился в демона за одну ночь? Я думаю, нам лучше отойти в сторону, прежде чем это создание выпустят. Мой Вазкор, как ты считаешь, ты сумеешь справиться с этой лошадью?

Я посмотрел в лицо Медведю и сказал:

– Я бы сказал, что этой лошадью уже несколько поманипулировали.

Даже младенец в колыбели мог догадаться, в чем дело. Если они не могли приправить мою пищу, в пищу своих лошадей они могли подмешать что угодно. Судя по шуму, который производит эта лошадь, мой повелитель Принц Медведь напичкал свое животное семенами смерти и для коня и для любого, кто встретится ему на пути.

Я не был так зол со времен мальчишества в крарле Эттука. Зол, что он погубит прекрасное животное ради своего гнусного злодейства, зол, что я должен рисковать своей жизнью ради театрального представления для них, зол до умопомрачения на женщину, которая, как я знал, стояла за этими хитростями.

Я стоял на равнине, пока господа и дамы двора Леопарда отходили на безопасное расстояние, а безумный конь ржал и бился в своей тюрьме. Даже грумы разбежались, оставив бедного мальчика из ранга матерчатых с непокрытым лицом цвета серого жира, который отодвинул засов на ящике и хлынул прочь, в безопасность.

На этот раз я думал: если я переживу это представление, оно будет последним. Клянусь свиньей-сукой-шлюхой богиней, которая выхрюкнула меня из своего брюха, эта собака предложила свой последний фокус.

Потом конь вылетел наружу, и я перестал думать отчетливо.

Он не был похож на коня. Если я помнил легенды о боге ветра племени Тафры, это был он, не черный, а рыжий, не ветер, а смерч.

Он вылетел из заключения, как пушечное ядро, весь в облаке пены, и ринулся прямо на меня с горящими глазами.

Я ждал этого. Мои ноги и душа говорили: мчись прочь от него. Но вместо этого я бросился ему навстречу и рванулся к его огромной голове. Я ударился боком о его твердую, как камень, грудь; столкновение почти вышибло из меня дух, разве что я был готов к этому. Я перемахнул через его шею и приземлился ему на спину, как задыхающаяся рыба, выброшенная на вздымающуюся палубу корабля, и ухватился за липкую от пены гриву.

Он завизжал от боли, страха или безумия и встал на дыбы, колотя копытами. Он был скользким от пота. Я цеплялся, как мог, скользил и снова цеплялся.

Я думал, что могу надеяться только повиснуть на нем подобно горной кошке, пока он не умрет от отравы или не сбросит меня и не вырвет зубами внутренности. Внезапно что-то другое нахлынуло на меня. Оно обожгло, как крепкий напиток, даже как приступ вожделения. Это было убеждение, что я могу исправить его.

Однажды, уже давно, был такой день, когда я на коленях стоял над двумя самками оленя у зимней заводи и знал, что я отнял две жизни, которые мне не принадлежали. И сейчас, сжимая мечущегося жеребца, умытого болью и покрытого кровавой пеной, я ощутил его жизнь и его право. Обоим умереть ради каприза трусливого глупца или обоим жить?

Потом все произошло быстро, но отчетливо. Это было похоже на волну, захлестнувшую меня, на свет, который взорвал меня, когда я убил Эттука. Однако в этот раз было иначе. Это можно сравнить с дамбой, сдерживающей море. Море прорывается и выливается наружу, но у него нет плотности, никакой вздымающей силы, никакого бурления, просто слабое сияние в глубине глаз и потом – полный покой.

Конь тоже успокоился. Он стоял, вздыхая и потряхивая головой, как будто смущаясь за свою прежнюю дикость. Он перебирал копытами, как будто исследовал их или ощущение того, что они стоят на твердой почве.

Он выбросил мерзость, которую они ему дали, и усеял ею всю равнину; у дерьма был зеленоватый цвет и кислый запах. Может быть, в конечном счете, это извержение вылечило его, а не моя волшебная сила.

Я дрожал, как будто мне нужна была пища или женщина. Потом дрожь прошла, и я огляделся вокруг. Придворные Эррана были в растерянности. Некоторые подбадривали меня, как мне неясно помнилось, когда я бесстрашно рванулся к голове жеребца, но происшедшее было выше их разумения.

Золотой Медведь выступил немного вперед, несомненно, пытаясь разобраться и разгадать загадку.

Я соскользнул с коня и крикнул одному из грумов с разинутыми ртами, чтобы он подошел и укрыл жеребца, потому что от него все еще шел пар на ледяном ветру.

Я пошел прямо к Золотому Медведю Демиздор. Я больше не был зол или ошеломлен. Я точно знал, что будет дальше.

В парке я не носил меч, брал только нож для разрезания веревки или чистки лошадиных копыт от грязи. Я вонзил этот нож по самую рукоять в живот Медведя и наблюдал, как он извивается и шатается, пытаясь вытащить его, наконец, он покатился на истоптанный снег и умер.

В городах бронзовая маска не убивает золотого подданного своего господина.

Таков порядок, без всяких исключений.

Мне кажется, я потерял рассудок, когда, вытерпев пребывание в клетке, в то время как следовало отказаться, теперь я отказывался, когда следовало стерпеть. Как и многие до меня, я действовал не в нужный момент и не правильным образом, потому что я должен был действовать раньше и не сделал этого.

Мой гнев иссяк. Я был только непреклонен, сознавая, что все потерял, скорее всего и жизнь тоже, и мне не от чего было отказываться.

Меня привезли назад во дворец Эррана и бросили головой вперед в мою комнату с абрикосовыми окнами. Всякое оружие было убрано, кольцо-ключ изъят; меня заперли.

Вскоре меня посетил Эрран с тремя серебряными командирами.

– Я разочаровался в тебе, – сказал он, – ты глупец.

Я сказал:

– Я расстроил твои планы, потому что ты сделал меня игрушкой идиотов. Тебе следовало лучше разобраться во мне. Глупец ты, мой повелитель.

– Посмотрим, – сказал он.

Он прохаживался передо мной совершенно свободно и без опаски, как будто ему нечего было бояться. Совершенно очевидно, что убивать его мне не имело смысла; слишком много было желающих занять его место.

Он взял одну из книг, лежавших на столе. Он сказал:

– У тебя появился хороший вкус к городским вещам – литература, музыка, любовь… Некоторое время назад, когда я вырвал тебя из рабских тисков Кортиса, кажется, я говорил тебе, как меня зачаровал и заинтриговал процесс заживления твоих ран. Так как ты нарушил закон и должен быть наказан за это, я решил заодно и узнать ответ на мой запрос. Другой пользы мне от тебя не может быть.

У меня пересохло во рту. Я был бы действительно дураком, если бы не понял, что мне уготовано. Он сказал, спокойно и без лишней холодности, и без возбужденности Зренна:

– Сначала я отрежу твою правую кисть, мой Вазкор. Я смогу тогда сам убедиться, как и ты, кстати, до какой степени твое тело способно восстанавливать ткани. Потом я выну твои глаза, извлеку твой язык и отрежу дыхательное горло. Если ты это переживешь, мои врачи вынут твои внутренности. Естественно, ты можешь умереть от шока прежде, чем мы дойдем до этого. Если ты выживешь и сможешь восстановиться – что является спорной и экстравагантной мыслью, – возможно, я восстановлю тебя в качестве своего подчиненного. Было бы недальновидно не сохранить такой приз – совершенно неуязвимый витязь.

Ужас черным червем подступил к горлу, но я не хотел, чтобы он видел это. Я сказал:

– Когда будешь на смертном одре, Эрран, молись, чтобы никогда не встретиться со мной там, куда ты пойдешь.

Он отмахнулся жестом, который говорил: а-а, он опять стал дикарем.

Что это за чушь о встречах после жизни? Вслух он сказал только:

– Мы начинаем завтра на рассвете. На сегодня тебе принесут пищу и напитки, женщин, если хочешь. Наслаждайся своими ощущениями, пока они у тебя есть.

Закат покраснел за толстыми стеклами западного Окна, но вспыхивал яркими оранжевыми огнями сквозь разбитый хрусталь.

Этот странный и контрастный рисунок был результатом моей ручной работы, которую я выполнял над окном с помощью скамьи, стола, бронзовых чаш и кувшина. Тщетно. Свинец держался. Стекло раздробилось на части, но ни одна не годилась на оружие.

Задолго до того, как солнце опустилось, рисуя свои зловещие узоры света на оконном переплете, я занялся исследованием своих мрачных перспектив. Что я неожиданно наткнусь на какое-нибудь средство борьбы в последнюю ночь, или что завтра я мог бы пригласить к себе парикмахера, чтобы он побрил меня до прихода стражи Эррана, силой позаимствовать у него бритвы и применить их как-нибудь. Другие безумные мысли кружились в голове. Я мог бы соблазнить часовых, поставленных у моей двери; они были бронзовые, пристрастные к вину… выхватить меч, вырваться – меня бы схватили и убили, ничто другое не представлялось возможным, но не разрубали бы до смерти, как живой кусок мяса, и кое-кто погиб бы вместе со мной. Потом я мечтал о том, что смогу-таки как-то уйти от них, зная, что это – лишь мечты.

Окно потемнело, и сквозь разбитые стекла ворвался ветер.

Через час после захода солнца дверь открылась. Серебряный командир и десять бронзовых стражников вошли, чтобы проследить, как двое в матерчатых масках расставляют мой обед. С извращенным великодушием Эрран прислал мне превосходную еду. Когда его люди ушли, я поел немного, думая подкрепить себя для бравады, но во рту был привкус пыли и пепла, и я скоро оставил попытки.

Я слышал, как играет музыка за стенами моей тюрьмы. Ночью в Эшкореке всегда звучала мелодия или песня.

Я с силой ударил кулаком по свинцовой оконной раме, потому что эта ночь была не для песен.

Еще позднее дверь открылась снова.

Она лишь приоткрылась, и в щель прокралась единственная фигура, заключительная жуткая шутка. Эрран прислал мне мою последнюю женщину. Свечи дымили; сначала я не смог различить ее. Стройная, закутанная в тонкую ветхую кисею, в проблеске света мелькнула бронзовая маска – я собирался нагрубить, но сдержался.

– Воробей, – сказал я, – из всех их он не должен был присылать тебя ко мне.

Но она была слишком высока для Воробья. Внезапно кисея соскользнула с ее волос, и свет свечей ослепительно вспыхнул на них. Она подняла руку, чтобы стянуть маску, и на этой руке от пальцев до локтя была алая перчатка из крови.

Демиздор была моей гостьей, и в ее руке влажно блестел красный нож.

Глава 6

Лицо ее было белым. Она сказала, как будто это все объясняло:

– Я убила твоего стражника. Там был только один.

Должно быть, я направился к ней, потому что она протянула кровавый нож рукояткой ко мне.

– Что это может быть? – сказал я. – Эрран послал тебя сюда, чтобы я мог перерезать тебе горло в качестве последней земной радости?

– Эрран? Эрран не посылал меня.

– Зачем ты тогда пришла? Тебе так хочется ощутить вкус земли во рту?

Она сказала каменным голосом:

– Ты можешь убить меня, но тогда тебе никогда не уйти от них.

Я взял ее за запястье и вырвал кинжал из ее пальцев. Я сказал:

– То, что я должен умереть – твоих рук дело. Ты поощряла своего Золотого Медведя на его развлечение.

– Да, – сказала она.

– Тогда ты счастлива. Зачем говорить о побеге? Зачем убивать стражника?

Ее глаза были прикованы ко мне, пустые, как два зеленых камешка на бесцветном лице.

Она сказала так, как будто я ничего не произнес:

– Эрран поставил только одного бронзового у двери. Поскольку у тебя никого, кроме врагов, здесь нет, Тувек, принцу не пришло в голову, что кто-нибудь придет к тебе на помощь. У тебя есть друзья только среди женщин-усладительниц, а они никогда не осмелились бы помочь тебе. За исключением одной. Я призвала твою музыкальную девушку и взяла взаймы ее одежду и маску. Она скажет, что кто-то украл их у нее, если ее спросят, но я не думаю, что спросят. Дорога, по которой я тебя проведу, известна только очень немногим из золотых и серебряных; бронзовые ничего о ней не знают. Когда я подошла к этой двери, я сказала часовому, что Эрран послал меня к тебе на ночь. Когда он повернулся открыть дверь, я ударила его ножом. Я сделала это неуклюже, но он мертв. Я взяла кольцо-ключ. Другой стражник придет сюда через час, в полночь, когда они меняют караул. Нам надо спешить.

– Ты и так идешь слишком быстро для меня, – сказал я. – Я покончил с тобой, а ты – со мной, девушка. Я ни в чем не доверяю тебе.

На это она издевательски улыбнулась.

– Ты все еще дикарь, Тувек? Ты откажешься от своего единственного шанса только потому, что я даю его?

– Зачем давать его, в таком случае?

– Зачем, – повторила она. Что-то дрогнуло в ее пустых глазах, и рот ее задрожал. – Потому что я не могу избавиться от тебя. Потому что моя душа беременна ребенком, и этот ребенок – ты, и я никогда не смогу родить его, или освободиться от тебя. – И она схватила мои руки и впилась в них ногтями, и неподвижно и пристально смотрела на меня.

Я не сказал ей ни слова, потому что слов не было. То, что было во мне к ней, давно умолкло. Ее страсть и ее боль смутили меня; они не изменились или даже еще разрослись под маской презрения и ненависти.

– Значит, ты хочешь, чтобы я ушел отсюда, – сказал я. – Очень хорошо.

Я готов. Она отпустила меня и отвернулась, чтобы спрятать то, что незачем было скрывать, потому что я все уже понял.

Стражник лежал в крови на пороге. Он был вторым мужчиной, которого она убила из-за меня. Я взял его пояс с оружием и его маску и надел их, надел свой плащ и надвинул капюшон из волчьей шкуры, чтобы скрыть свои слишком легко узнаваемые волосы. Она сказала, что там, куда мы пойдем, холодно, и никто не удивится моему капюшону. Она также сказала, чтобы я завернул свой несъеденный обед и спрятал под рубашку – мне понадобится еда в моем путешествии.

Я вышел за ней в коридор, а потом в следующий с некрашеными каменными стенами, слабо освещенный редкими факелами. И все время я ожидал, что новый поворот может привести меня на чей-нибудь меч, что это была новая забава двора. Однако под этим беспокойством была спрятана уверенность, что она была верна мне, моя городская жена, и все было так, как она сказала. Наконец мы вышли на открытую часть дворца, и я в последний раз увидел Эшкорек, его кратеры черноты и ослепительно сияющие башни. Потом мы подошли к лестнице, завернули под ней за угол, и Эшкорек исчез из виду.

Мы спустились в подвалы, глубины дворца Эррана.

Дважды нам встречались группы Темных Людей. Первая тяжко трудилась среди бочек и цистерн при слабом красном свете факелов; вторая группа проходила из одного сумрачного помещения в другое, минуя нас во мраке, как будто мы были невидимками. Только однажды мы натолкнулись на бронзовых, вероятно, надсмотрщиков за рабами. Они сидели, ворча и играя в кости при свете жаровни, и подтолкнули друг друга локтями при виде нас, но не учинили никакого препятствия. Когда они остались позади, я спросил Демиздор, почему так. Она сказала, что подземные переходы служили общим проходом в спальни принцев наверху.

Кроме этих и подобных вопросов, мы ни о чем не говорили.

Я не знал, куда она ведет меня, но решил, что на какую-нибудь не часто используемую дорогу, ведущую с территории Эррана или вообще из Эшкорека.

Мы вошли в коридор без выхода, и я догадался о его секрете еще раньше, чем Демиздор уверенно нажала на место в стене, и она повернулась, открыв проход. За стеной была чернота и запах старых костей.

– Я не вижу в кромешной тьме, госпожа, – сказал я.

– Путь без света очень короткий, – сказала она, – но ты должен взять меня за руку.

Так, рука в руке, мы вступили в плотную ночь, и стена захлопнулась за нами.

Эта рука была очень маленькой и холодной, она прижималась ко мне помимо своей воли. Она заставила меня вспомнить, эта рука; вызвала в памяти осколки того, что было. Она разбудила мою жалость, заставила думать о ее боли.

Затем чернота стала рассеиваться, и она отодвинулась от меня.

Мы прошли под улицей, в мостовой над головой местами появлялись просветы, пропускавшие сумеречный звездный свет.

Здесь все окаменело, даже крысы не шуршали.

Скоро просветы закрылись над нами, и тоннели разбежались по сторонам, и все осветилось ровным сиянием, как в морской пещере, где не видно источника света.

На каменных стенах проходов виднелись слабые отметки; я думаю, она находила дорогу благодаря им.

Наконец, она провела меня еще через одну волшебную стену в огромный подземный зал с обвалившимися колоннами, и здесь стоял черный конь в упряжи, к седлу был привязан мешок.

Ее изобретательность поразила меня. Я видел, что она планировала быстро и тщательно; ее голова наверняка начала работать над этим планом в ту же секунду, как мой нож вошел в живот ее любовника.

– Конь сильный, – сказала она. – Я привела его сюда другой дорогой на закате, с ним немного еды, питья и других вещей для твоего путешествия. Я не могла достать много, иначе мои действия привлекли бы внимание. Есть кремни и связка смоляных факелов, которые понадобятся тебе позже. – Она говорила спокойно, как будто была незнакомкой, у которой я спросил путь. Она указала в сторону пространства позади коня и сказала:

– Проход у покосившейся колонны. Иди по нему, никуда не сворачивая. Вскоре ты увидишь отметку в виде змея на левой стене. Положи ладонь на его голову, и он откроет для тебя стену. Ты запомнил, что я сказала? Я не пойду с тобой дальше.

– Я запомню, – сказал я. – Куда же ведет этот путь?

– Этот тоннель проходит прямо под горами к юго-востоку от Эшкорека, – сказала она. – Я не знаю, где он кончается, но это будет далеко отсюда. По нему придется ехать девять или десять дней.

– А ты? – сказал я. – Ты скажешь Эррану, куда я делся?

– Я не скажу ему.

– Он заподозрит тебя в соучастии и заставит сказать.

– Нет. Он может сам догадаться. Принцам известно об этом тоннеле, хотя мало кто из них испытывает желание входить в него. Его построили Сгинувшие, те, кто был раньше нас наши предки, после которых мы выродились.

Она умолкла, в ней не было больше ни ярости, ни мольбы, только отстраненность, как будто душа покинула ее, и ее глаза казались слепыми. Я подумал о тех ночах и ослепительных днях, когда мы любили друг друга, и в моем мире была только Демиздор, и как она сказала мне: «Однажды ты пожалеешь, что взял меня». Теперь была только эта красивая, незнакомая, нелюбимая посторонняя, убийца и спасительница одновременно.

Я сказал:

– Может быть, для тебя безопаснее было бы поехать вместе со мной.

Она сказала:

– Не предлагай мне отбросы. Я буду в достаточной безопасности здесь; это мой народ.

А потом она спокойно и коротко рассказала о последних часах в крарле, до того как ее родственники забрали ее. Как она думала, что я умираю или умер, как воины изнасиловали ее, привязали и возвращались насиловать снова, как она лежала, ожидая своей смерти, о боли, стыде и гневе, и страже – обо всем она рассказала мне, пока я не запомнил этот свой урок наизусть.

Потерять любовь и узнать, как ты потерял ее, когда не было вины у обоих, подобно слепым детям, на ощупь пробиравшимся в темноте – в этом была острая, как лезвие ножа, боль.

– Демиздор, – сказал я, – пойдем со мной. Мы можем быть друзьями, по меньшей мере.

– Но мне не нужна твоя дружба. Я хочу твоей любви, и в то же время я не хочу ее. Иди, или я прокляну тебя. Это проклятье пристанет, потому что женские проклятья более жестоки, чем ваши.

Я увидел, что убеждать бесполезно. Я повернулся, отвязал лошадь и вскочил в седло.

Когда я пересекал зал, она окликнула меня, назвав по имени, которое я носил в племени.

Поэтому я оглянулся. В племенах говорят, что это приносит несчастье. Тафра однажды шепотом рассказала мне историю о воине, которого заманила в Черное Место женщина, и он уже почти обрел свою свободу снова, но ведьма произнесла его имя, и он посмотрел через плечо, и она затянула его назад лисьим огнем в своих глазах.

В глазах Демиздор не было огня. Я с трудом мог различить ее во мраке, только бледное лицо и бледную руку.

– Ты моя жизнь, – сказала она.

И она шагнула прочь в темноту и растворилась, как дым.

Я не окликнул ее. Я предвидел, что она не ответит.

Я въехал в тоннель и больше не оглядывался.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ОХОТА НА ВОЛКА

Глава 1

Одиннадцать ночей и десять дней я ехал по этой магистрали. Судя по другим проходам, открывавшимся в зал с обвалившимися колоннами, многие большие дома Эшкорека имели доступ к подземному городу и к древнему тоннелю. Во дворце Кортиса, без сомнения, был один из таких входов. Иначе каким образом Демиздор могла знать об этом месте и секрете открывающихся стен, если только она не узнала об этом где-нибудь еще? Кроме того, позднее другие отправились этим же путем и не через подвалы Эррана.

Найдя змеиную отметку на камне и нажав на нее, я выступил в узкий низкий переход, поблескивавший светом от зеленых и серых грибков, с гнилым и сырым запахом подземелья. По этой секции пришлось осторожно ехать около часа, иногда сгибаясь вдвое, чтобы не задеть потолок. Потом проход снова превратился в какой-то зал или пещеру, и стало так темно, что я не видел вперед и на длину ножа. Я остановился, высек огонь при помощи кремня и зажег один из факелов. Смола вспыхнула, но вскоре пламя немного осело, потому что воздух был тягучий и спертый. Высоко над головой, куда не достигал свет факела, шуршали летучие мыши, если это были они, мне не удалось рассмотреть.

Пол был ровный, и конь шел легко, хотя мы двигались медленно по огромной пещере, границ которой не было видно по сторонам, и впереди все еще было темно.

Затем в свете горящей смолы что-то сверкнуло впереди в вышине, потом снова. Подняв факел на высоту вытянутой руки, я разглядел нечто, что заставило меня вслух побожиться именами богов, о которых я и не подозревал. Это была не пещерная стена, а стена из обработанного камня, и в ней была открытая арка, выше любой башни в Эшкореке Арноре, шириной в семь улиц. Свод арки был из плиты красного мрамора, которая блестела далеко в вышине, как рубин в полутьме; свод поддерживали две колонны из черного полированного гранита, густо обвитые от основания до вершины змеиными кольцами из чистого золота. Массивные змеиные головы с капюшонами в форме сердца образовывали капитель. Каждая колонна была приблизительно в сотню футов высотой; высота кроваво светящегося свода – почти сто двадцать. И на мраморе золотыми буквами было высечено название этого колоссального входа, представлявшее собой самый неожиданный из парадоксов:

САРВРА ЛФОРН

Путь Червя

Я сидел на лошади, неподвижно уставившись, с факелом в руке. Все это сооружение было дивным выражением злобной насмешки, все еще сохранившим свежесть, хотя и создано было на заре мира; шутка и великолепие, которым суждено пережить землю.

Я вспомнил ее слова. Они построили его, кто бы ни были эти они – раса, после которой «выродился» ее народ, сверхъестественные божества, которым незачем было есть или сидеть на корточках, и которые, вероятно, обладали беспредельными богатствами и бесчисленным количеством рабов. И в меня закралась мысль, что я, подобно принцам Эшкорека, не хочу проходить этим древним путем, этим Сарвра Лфорн. Но у меня не было выбора, я был беглецом, за которым, возможно, уже сейчас шла погоня, и предательство и хитрость указывали им путь.

Я направил коня вперед. Он замотал головой, как будто хотел продвигаться вперед не больше, чем я.

Громадный проем арки подхватил стук копыт, потрескивание смолы и даже, казалось, звук моего дыхания, как гигантский барабан.

А потом я въехал в тоннель.

Атмосфера сразу изменилась. Факел разгорелся, потому что с высоты струился свежий воздух. Там стоял сухой полупряный запах, тонкий, приятный, жутковатый, как будто всего лишь полчаса назад на этой дороге, по которой наверняка никто не ездил больше сотни лет, жгли ароматные благовония и играла музыка.

Тем временем факел как мечом ударял по тысячам оттенков сверкающего цвета, по драгоценным камням и металлам.

Пыль только слегка приглушила это сияние. Разрушение едва коснулось этого места своими жилыми пальцами. Эго был заколдованный леденец, застрявший в горле времени.

Факел освещал только небольшие фрагменты, как кусочки мозаики, которые мне надо составить вместе, и, разбирая их, я был рад до глубины души, что не увижу их все разом одним взглядом.

Широкий зал обрамляли колонны, стройные пунцовые стебли с цветочными головками, золотыми лотосами и орхидеями, которые смотрелись в потолок как в черное зеркало. Там висели лампы, сейчас опутанные паутиной.

Вдоль дороги бежала мраморная мостовая. За ней поднимались стены тоннеля рыжего эшкирского камня, отполированные до ледяного блеска. Они были украшены лепниной и разрисованы картинами. Сначала я решил, что они живые, эти фигуры, нарисованные там, настолько они были достоверны, а пейзажи за ними, казалось, простираются в глубь стен, чего никак не могло быть, но выглядело это именно так.

Они были любопытные, эти фрески. На них люди летели по воздуху, иногда крылатые, чаще бескрылые, всегда в полете над широкими равнинами и зубчатыми пиками, а лук зарождающейся луны или красный глаз садящегося солнца – под ними. Любовники лежали в обнимку с необжигающими пожарами или ехали верхом на рыбах, или развлекались со змеями, пантерами и львами. Все эти люди-картины были колдунами. Они могли укротить ветер или послать его в полет, познать зверей, вызвать огонь, успокоить океан… И еще одно я заметил в них, кроме их магических сил и красоты, – некоторые были очень темноволосы, как мой отец когда-то и как я; но большинство из них были бледными, бледнее даже, чем раса Демиздор, не блондины с нефритовыми и синими глазами, а белые, как алебастр, с глазами из белого пламени.

Белые, как Уастис, моя альбиноска-мать.

Белые, как очищенная кость.

Тоннель был так построен, что можно было скакать по нему галопом, не встречая препятствий. Однако не доверяя совершенству мостовой – где-нибудь впереди могла обрушиться крыша, встретиться какая-нибудь неясная опасность, названия которой я не знал (и хотел, чтобы она осталась безымянной) – я пустил коня быстрым парадным шагом. Он был сильный, умный зверь; так мы проехали несколько миль.

Потом факел начал дрожать и тлеть, и на меня навалилась усталость, такая же, как у моего факела.

По моим предположениям, приближалась заря. Мне было любопытно, гнались ли уже собаки по моему следу, или там все еще были в замешательстве по поводу моего побега. Но каковы бы ни были их планы или мои, потребность во сне придавила меня свинцом. Я сознавал, что так долго оставался без отдыха не из-за мысли о погоне, а потому что не испытывал особого желания останавливаться здесь, тем более забыться сном в этой экзотической пустыне.

В этот момент задыхающийся факел обнаружил неожиданную вещь в стене справа от меня – овал бесформенной темноты.

Охваченный любопытством и беспокойством, я нагнулся посмотреть и различил в углублении вход, который, вероятно, вел в какое-то внутреннее помещение.

Я был заинтригован, и, отбросив детские страхи относительно духов и обмана – для которых в противовес моим рациональным рассуждениям это место сделало меня определенно хорошей добычей, – я проехал между колоннами на мраморный тротуар в углубление.

Это действительно была внутренняя комната, обставленная как жилье, очевидно, для божественных людей, которые путешествовали в тоннеле.

По меньшей мере занавес, висевший перед входом, был из тленного материала. Он рассыпался на пыльные частички, когда я отдернул его, и у меня появилось чувство, что я ошибочно потревожил что-то, к чему не должен был прикасаться.

Затухающее пламя факела еще раз пробежалось по большой комнате, выхватывая, как и раньше, отдельные предметы. Слева от меня стояла подставка со свечами на пиках с человеческий рост. Нужно было только протянуть руку и дать остаткам моего факела поцеловать их воск и разбудить свечи. Через несколько секунд теплый свет залил вход и показал мне такие же подставки по всей комнате. Какая-то странная и непреодолимая сила заставила меня слезть с коня, взять в руки одну из свечей и обойти всю комнату, зажигая огонь везде, где он мог гореть. Возможно, это были их чары, прежних обитателей, они хотели, чтобы я увидел великолепие, которое было памятником им. Я помню, что потом я считал себя глупцом из-за своих действий и предчувствий в тоннеле.

Это была красивая комната; ничего другого я не предполагал. Потолок был цвета зеленого оникса, резьба на нем превращала его в лесную крышу из листьев и виноградных лоз, которые благодаря игре света и тени как бы трепетали на легком ветерке. Ковры и драпировки превратились в тонкие паутинки; прикоснешься или встанешь на них, и их больше нет. В остальном обстановка сохранилась: любовные ложа в виде спаривающихся лебедей из слоновой кости и эбонитовых кошек, вазы из халцедона. Я наткнулся на огромное серебряное блюдо с фруктами, чистыми, как будто их только что сорвали. Запустив в них руку, я вытащил яблоко из прохладного хрусталя цвета красного вина, янтарный персик и виноград, ягоды были из черного турмалина, а листья – из нефрита: игрушки мужчин и женщин, считавших фрукты украшениями, так как им незачем было заполнять свои животы. Казалось, что легенды говорили правду. Было еще кое что. Золотая дверь вела в просторную ванную комнату. Я нашел ее неожиданно и вошел посмотреть. Вделанная в пол ванна была заполнена мхом, а золотые краны-дельфины не брызгали больше водой. Не хватало еще одного предмета. Привыкнув к нему в Эшкореке, я стал искать. Я глупо ухмыльнулся и испугался – рассказа, реальности этого совершенно другого мира. Унитаза не было.

Это было похоже на грубую шутку, на удар по лицу.

Любой человек, проходивший по их тоннелю, должен был оставлять свое дерьмо, как крыса. Но позднее я обнаружил узкие пропыленные уборные, которые они построили для смертных рабов, чтобы они не пачкали магистраль. Испытываешь какой-то черный позор, когда чувствуешь такую безнадежность. Наконец я привязал и накормил коня; Демиздор предусмотрела все нужды.

Я лег спать. Не на одно из любовных лож, откровенных и бесстыдных, а на покрытый паутиной пол, завернувшись в свой плащ.

Сон захватил меня внезапно и был глубоким, но не приятным. Ибо с приходом сна картины на стенах ожили…

Надо мной стояла женщина. У нее были крылья из света, и она была одета в свет; лицо ее было подобно звезде. Она коснулась меня ногой. Я не мог ни подняться, ни пошевелить конечностями.

– Вазкор, человек, волшебник, воин, Черный Волк, – сказала она. – Повелитель войны, король, глупец, мертвец, производитель сына. Вазкор, сын Вазкора. Кто твоя мать?

В моем сне я принял ее за духа, и волосы зашевелились у меня на шее, как будто там ползали муравьи.

Потом я бродил в запутанном лабиринте из белого мрамора, пытаясь добраться до тарелки с фруктами, поставленной для меня в центре. Божественная раса заперла меня в лабиринте для развлечения, чтобы посмотреть, насколько сообразительным может быть низшее человеческое существо. Я слышал их смех и как они заключают пари на мой счет. Когда я выбирал неправильный поворот, женский голос резко кричал: «Нет, Вазкор, не туда». (В Эшкореке я видел подобное времяпрепровождение золотых и серебряных масок. Они помещали мышь в миниатюрный лабиринт и наблюдали, как она мечется туда-сюда в поисках пищи. Если она находила блюдо, они ее награждали и превращали в любимчика. Некоторые создания погибали от голода, не решив задачу.) Один раз в этом сне я летал. Воздух надо мной был сумеречно голубым, и я отбрасывал черную тень на равнину, лежавшую внизу. Впереди меня белым голубем порхала женщина. Я поймал ее за волосы, и это оказалась Демиздор, в руке у нее был кинжал. Я сказал ей: «Мы солнце наших достижений, не больше и не меньше». – А она сказала мне: «Вазкор, ты смертный человек». – И она вонзила кинжал в мой мозг по рукоятку.

Боли не было, только ослепительный свет и слепота; а потом ощущение ледяной воды, а в воде – миллионы ножей.

Я вскочил, мокрый от собственного холодного пота.

Я думал: неужели так должно быть, что я – поле битвы для них, моего отца и моей матери? Он сделал ей меня, и она наслала на него какое-то проклятье, и он умер, и они будут разыгрывать эту пьесу вечно?

Потом я некоторое время лекал без сна, не в силах подняться и продолжать путь. Когда я снопа заснул, пришли другие сны. Мне предстояло привыкнуть к ним в этом путешествии.

Красота тоннеля становилась монотонной; он не менялся.

Обычно после многочасовой скачки я искал изысканную комнату для отдыха, чтобы поспать. Каждый раз мне приходилось собираться с мужеством, чтобы встретить сны. Духи как будто слетались поиздеваться надо мной. Но в конце концов даже этот мелкий кошмар потерял остроту. Я проснулся невредимым и совершенно очнулся; никакие фантомы не преследовали меня. Моим врагом был мой собственный мозг и темное происхождение, ничего больше.

Иногда апартаменты в тоннеле достигали вершин фантазии. Одна стоянка была отделана всеми оттенками красного цвета: потолок из земляничного стекла, мебель раскрашена лампами красной меди, и даже блюдо полированных гранатов, вырезанных так, что они напоминали сливы, но почему-то я никогда не пытался унести их. Были другие комнаты, подобные этой, все в зеленых или черных тонах, – все были просто кладами для воров, но их никогда не грабили.

Были также изящные пикантные сюрпризы. Маленькая серебряная арфа, оставленная лежать на ложе, как будто ее положили мгновение назад, и еще через мгновение хозяйка – это была женская арфа – вернется и возьмет ее снова. Или игровая доска, как для «Замков», только фигуры были из золота и эмали и стояли на своих клетках; игра останется навеки незаконченной.

На восьмой день сны начали иссякать; вернее, у меня был сон пробуждения, который относился к моей прежней жизни и людям, которые населяли ее.

Этот сон был подобен погоне, которая настигла меня теперь, когда я был один, и у меня было время вспоминать. Действия человека, кажется, всегда преследует чувства вины, разочарования и меланхолии. Всегда есть что то, вспомнив о чем, говоришь: если бы не… я бы… или если бы… я бы не…

О другой погоне я получил предупреждение на десятую ночь.

Я считал время в днях и ночах, хотя не мог видеть их смену, придерживаясь первоначальной оценки прошедших часов. Племена считают по солнцу и луне, положению звезд и теням; в городах есть другие способы, большие железные механизмы, часы с маятниками и водяные часы. Таким образом я научился двум способам: старому инстинкту, полученному мной в крарле, и средствам измерения в Эшкореке. В тоннеле все, что находилось под рукой, становилось средством измерения времени: продолжительность горения свечи или факела; часы желудка, голода и жажды, сон. Когда я выйду на поверхность, я ненамного ошибусь, по моим расчетам…

В ту десятую «ночь», спешившись, чтобы напоить коня из плоского сосуда, который дала Демиздор, я услышал позади себя звук где-то в дальнем конце магистрали. Это было едва различимое постукивание, чуть больше, чем вибрация, беспрепятственно передаваемое через каменную дорогу, стены и полированный свод: копыта несущихся галопом лошадей.

Мой собственный конь не устал; он до этого момента шел легким шагом.

Я дал ему напиться, потом вскочил в седло и пустил его шагом. Вскоре, когда он размял ноги, я слегка хлопнул его по боку, в более сильном поторапливании эшкирского зверя не было нужды, и он рванулся вперед, как будто был рад движению.

Мне пришлось положиться на удачу, если она у меня была, что не произойдет внезапного проседания дороги и не встретится никакого другого препятствия. До сих пор дорога шла в основном прямо и всегда была чистой, факт, который люди позади меня, казалось, сочли как само собой разумеющееся, судя по скорости их движения. В любом случае, мне нужны были крылья, потому что они отставали всего на один день пути или даже меньше. Сны и воспоминания слетели с меня.

Путешествие приняло более естественные, однако не менее зловещие границы, и у меня, во всяком случае, не было запаса времени на сон в следующую «ночь»– это было очевидно.

Ибо погоня началась.

Глава 2

Мой конь был здоров; как бык. Он пронес меня через десятую ночь со скоростью копья; на десятый день после того, как я дал ему и себе отдохнуть пару часов, он снова пустился в полет, как будто для него было делом чести, чтобы я ушел от погони. И в самом деле, на одиннадцатую ночь, последнюю в тоннеле, когда глаза у меня слипались, а голова кружилась от недостатка сна, я начал думать, что моя городская жена, дитя волшебного рода, наложила на коня волшебное заклинание, чтобы он мог лететь без устали.

Мой последний факел догорел в предыдущий «день», и я присвоил золотую лампу из одной комнаты отдыха и зажег ее. Мне не хотелось использовать их оснащение, но у меня не было выхода.

Приблизительно в полночь, по моим подсчетам, я спешился, встал на колени и приложил ухо к мостовой. Вибрации от копыт не было; без сомнения, охотники отдыхали ночью. Я поспал три часа, соблюдая обычную предосторожность и положив сбоку железную фляжку с водой; нужно быть при смерти, чтобы не поворачиваться во сне примерно через час, и твердый предмет будил меня каждый раз, и каждый раз получал крепкое ругательство, но без него я не проснулся бы, пока собаки не схватили бы меня за горло. Проснувшись и все еще не слыша шума, я пару часов шел рядом с конем, не садясь на него, чтобы сохранить его силы. Я не собирался расставаться с ним даже в конце тоннеля.

Если у тоннеля был конец. Может быть, он был заколдован и не имел конца?

Потом лампа затрепетала и внезапно погасла.

Воздух испортился; у него был кислый запах. Конь дернул головой и захрапел, а у меня перехватило дыхание. Я подумал: теперь я задохнусь в темноте – прекрасный исход моего побега. Но оказалось, что я не в темноте. Когда глаза привыкли к темноте без лампы, я смог различить впереди кучу камня, и сквозь нее шел серый луч, который, хоть и очень слабо, но указывал на внешний мир.

Мы осторожно пробирались через эти дебри – у меня было впечатление, что огромный кусок крыши обвалился здесь в результате сотрясения земли. Это был единственный удар по тоннелю. До тряски там была широкая лестница и, возможно, еще одна арка таких же размеров, что и первая, чтобы унизить человека. Сейчас же был только камень и выход между разбитыми глыбами. Скоро я дышал воздухом мира, и запах этого воздуха был ароматным, как цветы. Конь встряхнул гривой и оттолкнулся от земли копытами.

Тоннель выходил на дно долины, которая лежала между видневшимися вдали пологими холмами, черно-зелеными в предрассветный час. Выход смотрел на юг – слева солнце поднимало голубую вуаль тумана, это было солнце самого начала весны, у которого, казалось, нет тепла и энергии, но оно все-таки очищало землю светом.

Солнце. Как и воздух, оно было лучшим из всех солнц, которые когда-либо вставали над землей. Мне хотелось кричать от чистой радости, что я снова наверху.

Я посмотрел назад; горы таяли далеко на севере и западе, их подножия были скрыты туманом, а вершины блестели в лучах восхода, как острова в небе.

Я сел в седло, и конь рванулся галопом на юго-восток. Относительно направления у меня было только два соображения. Во-первых, преследователи могли решить, что я отправлюсь назад на восток, север и даже запад, на старые маршруты племен, чтобы затеряться среди своего народа. Во-вторых, самый короткий путь к морю лежал на юго-восток. Море было явлением, которое сам я никогда в глаза не видел, но, по сказкам, оно казалось последней и окончательной точкой судьбы-пути. Край океана, край земли, край бездны. Кто бы решил, что преследуемый волк побежит в ту сторону? Свежий воздух опьянил меня оптимизмом. Продукты у меня кончились три дня назад; я поднял камни с дороги и использовал пояс в качестве рогатки, чтобы добыть себе зайца на обед, трюк, которому я научился еще в мальчишестве. Теперь, когда я выбрался из тоннеля и местность шла на подъем, я постоянно следил за дорогой позади меня. Не увидев признаков преследования в течение дня, ночью я развел костер во впадине между низкими холмами, где росли молодые дубы, и зажарил зайца, в то время, как конь весело щипал весеннюю траву. Между деревьями был даже пруд для питья. Эти обычные вещи были царским даром после скупого великолепия подземной дороги.

Я снова пустился в путь до рассвета. Выиграв время, я не собирался терять его снова.

Местность была по большей части холмистой, хотя к востоку лежала плоская, туманная равнина, блестевшая бесчисленными зеркалами зеленой воды, так что временами казалось, что куски неба упали среди зарослей ивняка; край какого-то болота, которое я, к своей радости, миновал.

На вторую ночь мне встретилась пещера. Я спал так удобно, что потерял несколько часов езды.

В тот день дорога резко пошла вверх. Местность была неровная, покрытая травой и редким лесом из елей, сосен и дубов. Местами возвышались скалы, увитые плющом, и то тут, то там мелькали высокие белые холмы известняка, старые карьеры, уже давно заброшенные и обрызганные ранними желтыми полевыми цветами.

Поднявшись достаточно высоко, я несколько минут постоял среди деревьев, оглядывая местность внизу и позади себя. На севере шел дождь, скрывая из виду дальние горы. Вскоре между стеной дождя и солнечным светом я различил группу темных пятнышек. Это была погоня.

Они были уже меньше, чем в одном дне пути от меня, и двигались в моем направлении. Возможно, они видели меня на фоне горизонта или заметили следы копыт на более мягкой почве пограничных с болотом склонов. Я с горькой иронией вспомнил, как я сам взял след эшкирских поработителей через горы прошлой весной, ориентируясь по их следам и отпечаткам копыт их лошадей.

Я разделил зайца на части накануне, но сейчас не стал есть сегодняшнюю порцию, а продолжал скакать дальше. С восходом луны я спешился, чтобы дать коню отдохнуть, но продолжал идти вперед, ведя его на поводу. Я принимал меры предосторожности с тех пор, как рассмотрел погоню, прячась между деревьями или крадучись пробираясь в тени холмов. Когда погоня была так близка, я больше нуждался и стратегии, нежели в скорости.

В конечном итоге я пришел к мысли, что мне придется расстаться с моим конем. Старейшая уловка преследуемого – спешиться и пустить коня вперед, чтобы сбить с толку тех, кто идет по следу, однако это нелегкий шаг. Когда конь уходит, он уходит навсегда, и ты остаешься пешим, наполовину медленнее продвигаешься и становишься вдвое более уязвимым, чем прежде. Но ты не можешь приказать своей лошади не оставлять после себя навоз или не делать копытами вмятин в грязи, и если ты не хочешь, чтобы он пал мертвым, задохнувшись от бега, ты можешь заставить его гнаться только до определенного предела.

У погони был умный проводник; я пришел к этому выводу логическим путем. Он хорошо читал лошадиные следы. Наступил пятый рассвет, и я увидел всадников, собравшихся в узкой зеленой лощине под холмами. Их было только девять или десять. Один из них, проводник, стоял на коленях среди каких-то камней и исследовал место, где я позволил себе часовой сон. Это положило конец моим сомнениям. Они настигали меня быстро, проводник был проницательный, они предполагали, что я буду скакать пока не свалюсь с седла от смертельной усталости. Таким образом, я должен пустить коня бежать одного и надеяться тем самым обмануть их.

До полудня я вел коня на поводу. У зеленых холмов были рваные меловые вершины; путь между ними был достаточно ровный, коню не будет трудно бежать. Ветер дул с севера, по крайней мере ему не придется спорить с ним. Я дал ему есть, пока мы шли, и снял сбрую, нагрузил мешки у седла камнями, чтобы глубина его следов как можно меньше отличалась от прежней и не показала проводнику, что он без всадника. Я повесил фляжку с водой на шею и развернул коня на восток. Я надеялся, что он не влетит в коварную трясину, а будет держаться по краю. В нем был еще огромный запас скорости, а эшкирские кони любят бег. Я хлестнул его своим поясом, чтобы заставить бежать. Грубое и неблагодарное прощание с хорошим конем, но ничего нельзя было поделать. Он ринулся вперед, из-под копыт полетела трава, и вскоре он исчез за зелеными грядами гор, над которыми ветер гнал черные и белые тучи.

Я надеялся, что земля здесь достаточно твердая и не выдаст мой собственный след. Я повернул на юг, неся сбрую с собой, чтобы не оставлять ключа к разгадке, и пустился ритмичным бегом, которому мальчиков обучают в крарле. Если у тебя крепкие ноги и здоровые легкие, ты можешь сохранять эту скорость довольно долго и покрыть приличное расстояние.

Потом все мои старания пошли насмарку.

Ветер расколол небо. Вспыхнула белая молния, и дождь хлынул серой простыней. Еще три вспышки, и меня поглотила стена воды.

Теперь случится следующее: дождь смоет обманчивые следы коня-приманки; к тому же он образует грязь, которая, если потоп кончится танк же внезапно, как начался, засохнет с превосходными отпечатками моих собственных следов. Тем временем я, продираясь вслепую сквозь мокрую стену, оставлю столько любезных знаков своего продвижения, сколько есть вокруг невидимых кустов и веток, на которые я наткнусь и обломаю. Существовала еще одна приятная возможность. Некоторые лошади не хотят бежать в бурю. Может быть, мой эшкирский конь замрет на месте или рванет назад по тому пути, что я послал его, и с пустым седлом влетит прямо в гущу моих преследователей.

Я стоял под разрываемым молниями дождем и заклинал себя думать дальше. Мне казалось, что следует добраться до ближайшего укромного места и тем самым оставить как можно меньше сигнальных знаков. Конь, если, несмотря на мои сомнения, он продолжает двигаться вперед, оставит метки для проводника. И, что бы ни случилось, им не придет в голову, что я прячусь у обочины. Они решат, что я упорно продвигаюсь вперед.

Я поднялся по соседнему склону к естественной башне из известняка на вершине. Здесь, между двумя пористыми отрогами, в черной клейкой грязи я приготовился переждать бурю.

Ждать предстояло долго-долго.

Гроза бушевала на холмах, иногда бросаясь в сторону, потом снова возвращаясь. Дождь и ветер не утихали. Должно быть, прошло четыре часа, и я начал ругать себя; я должен был предвидеть плохую погоду, было предостаточно признаков того, что я должен был сохранить лошадь, должен был бежать на юг, рассчитывая на то, что дождь запутает мои следы. Короче говоря, я должен был сделать все, чего я не сделал.

Вскоре на нижний склон вылетели пять всадников, направляясь на юго-восток.

Очевидно, поисковая партия разделилась, так как они не были уверены, в каком направлении я двигаюсь.

Все они были люди Кортиса. Даже сквозь дождь я различил их черные одежды, их серебряные лица-черепа с черными стеклянными глазами. Только командиры Кортиса Феникса Джавховора носили униформу гвардии моего отца. Все еще жаждут возмездия?

Я гадал, как далеко они уйдут, прежде чем встретят мою лошадь или вернутся назад в укрытие. Я также гадал, куда направились другие четверо или пятеро, и есть ли среди них люди Эррана, хотя я не представлял больше интереса для Эррана и он не очень сильно заботился о мести, существовал еще вопрос его научных философских экспериментов с моей плотью. Возможно, он предложил за меня вознаграждение, и обнищавшие командиры Кортиса скакали за ним. Немарль тоже мог послать людей. Однако я заметил только десять человек. Немного за шкуру Черного Волка, сына Черного Волка Эзланна. Возможно, где-то были и другие группы, которых я еще не видел. Догадка омрачила меня, я рассердился на себя, на свое положение и недостаток удачи.

Внезапно из дождя возникли еще три всадника, эти ехали медленно. Когда они поравнялись с моим укрытием, первый спешился, встал на колени в грязи и начал обследовать землю. Лошадь этого всадника-проводника, была меньше и коренастее, и он был без маски. Темный раб. Два командира в капюшонах показали мне свои черно-серебряные головы-черепа; затем один из них рассеянно протянул руку, чтобы стряхнуть дождинки с пучка травы на склоне. Это был бессмысленный женственный жест изящной руки в перчатке с тонким запястьем; я узнал его – родственник Демиздор, Орек.

– Ну, – обратился второй к рабу, – что ты разглядел?

Раб что-то пробормотал на неестественном городском языке.

Этот командир сказал:

– Мы потеряли его, Орек, если только удача нам не улыбнется.

Орек яростно развернулся в седле.

– Нет, клянусь душой. Мы найдем его. Ах, почему Повелитель Кортис не дал нам бронзовых?

– Он считал это напрасным усилием. Он не хотел посылать войска на поимку волчьего пса Эррана.

Орек ударил себя кулаком по бедру – жест, характерный для девиц или девоподобных мужчин, предполагающий изобразить силу характера.

– Эрран не получит его, когда мы его схватим, нет, клянусь золотой шлюхой.

Потом его голос дрогнул как у мальчика, как будто он заплакал. Эго удивило меня. Я подумал: неужели Орек даже плачет, когда сердится? Прежде чем я смог ответить на этот вопрос, он немилосердно хлестнул свою лошадь плетью с серебряным наконечником, она рванулась вперед и прочь – в дождь, за остальными.

И в следующий момент в игру вступил абсурд.

Оставшийся серебряный командир спешился и повел лошадь по склону в направлении моего убежища, обращаясь через плечо к рабу:

– С меня хватило купанья, парень, я за то, чтобы переждать здесь, пока утихнет гроза. Поезжай и скажи Зренну, где я. Скажи ему, что они будут скакать вслепую до полуночи. Мы не найдем следов, пока не прекратится этот ливень.

Проводник сел на свою лошадь и поскакал на север, где, вероятно, вела поиски вторая часть группы. Серебряный командир продолжал подниматься по холму в моем направлении.

С меня было довольно сидения в луже, и я был сыт погоней.

Я быстро вынул из ножен украденный мной у бронзовой маски меч, подождал, пока серебряный обойдет вокруг первого отрога, а потом поднялся и рассек его насквозь от груди до спины.

Его остекленевшее ошеломление было видно даже через маску и запотевшие стекла. Я стянул с него маску, и дождь заплясал на его зрачках. Лошадь, привычная к грозе и бурным сценам, стояла спокойно, глядя на меня с безразличием. Я посмотрел на мокрые черные одежды мертвого, его маску, его лошадь, и подумал: почему бы и нет?

Четверть часа спустя вниз по склону ехал серебряный командир, в маске, в перчатках, с опущенным капюшоном, оставив полуодетый труп в меловой грязи на вершине холма.

Командир не успел отъехать очень далеко, когда с севера подъехали двое, приветствуя его криками и новостями.

– Зренн отправился на юг с семеркой Немарля и рабом. Он считает, что Вазкор пошел в том направлении, и Зренн собирается искать по кольцу и поймать его между двумя группами.

– Вот как? – сказал серебряный командир.

Двое всадников подскакали к нему, кутаясь от дождя. Если бы они знали, как близки они к сухой пыли, они смаковали бы каждую каплю. Серебряный командир наклонился к ближайшему из них и ударил ножом между ребрами. Когда он перевернулся, его сосед, выругавшись, схватился за свой меч. Но недостаточно быстро. Уже окровавленный меч командира вонзился ему в шею, прервав ругательство, его намерение и жизнь.

Этот серебряный командир, совершенно очевидный выродок и сумасшедший, развернул свою лошадь и помчался на юго-восток, и дождь на ходу смывал кровь с его оружия.

Мы видим, что видим. Если кажется, то так оно и есть.

Скоро я встретил еще троих серебряных. Гроза наконец ослабевала, проносясь стихающими порывами. Дождь поредел, и стало видно темное пурпурное небо с медным молотообразным пятном в том месте, где должно было закатиться солнце. Под нависшей скалой трое выкручивали свои мокрые плащи, и говорили о Зренне и семерых командирах Немарля, и о нехватке бронзовых воинов, и, заметив меня, приветствовали и скоро лежали в траве, один – без головы.

Из преследуемого я превратился в охотника, и это мне нравилось.

Эти люди, которые презрительно смеялись надо мной, когда я корчился в Эшкореке, теперь окончили свои поиски на лезвии моего оружия. Мой конец, если бы они поймали меня, не был бы таким деликатным. Я не старался скрыть их трупы от проводника и команды. Найдя своих мертвых, живые должно быть, вообразили, что по юго-восточным холмам гуляет черная магия.

Из отрывков их разговора до того, как я убил их, я узнал об их численности и стратегии.

Было восемнадцать серебряных, из них семеро от Немарля, и они искали меня прочесывая местность. Это было странное число. Если они действительно хотели заполучить меня, то почему послали так мало людей; если я так мало стою, зачем вообще возиться со мной? Как и раньше, казалось, что это была личная вражда. Я считал, что Демиздор могла сплотить своих родственников и послать по моему следу, когда ее горькая любовь опять обернулась ненавистью. Это, несомненно, объяснило бы малое число людей Кортиса и недостаточное количество, но решимость людей Немарля, потому что в городе, конечно, было несколько влюбленных в мою белокурую жену, готовых быть у нее на побегушках.

Что касается их плана – некоторые поехали вперед, теперь после моей с ними встречи их было несколько меньше; некоторые ездили по кольцу, описывая круги в надежде найти меня. Гроза разметала погоню, и волк напал на стаю сзади.

Опустилась черная ночь без звезд, смытых дождем.

Болото скрылось из виду, оставшись на востоке; холмы сливались в нагорье, покрытое серым известняковым торфом и стелющимися деревьями.

Мое тело казалось пустым от недостатка сна, но у меня был мощный стимул для продолжения движения, и было бы ложью сказать, что я не испытывал острой радости, убивая моих врагов. В действительности я с нетерпением ожидал новой встречи с ними, жаждал крови, снова превратившись в разбойного воина с хорошим запасом ярости. Я слишком долго был рабом и трусом с утонченными манерами в Эшкореке, и тонкий слой позолоты быстро стирался.

Наконец я увидел впереди красное свечение на фоне темноты.

В древней каменоломне примерно в восьми футах внизу горел костер, и вокруг него сидело семь человек. Двое были черепоголовые, а остальные пятеро в истрепанных серых и шафрановых ливреях, которые, как я помнил, носили люди Немарля. Раб-проводник тоже был с ними и жарил на вертеле пару плохо освежеванных зайцев. Мне было любопытно, как они будут есть, эти члены двора двух Джавховоров, которые, в отличие от Эррана, продолжали делать вид, что у них нет желудков. Но мне не пришлось узнать, потому что один из черепоголовых командиров повернулся ко мне, разглядел мой наряд и коня и сказал:

– Ну, Скор, мы прекратили поиски на сегодня. Ты не встретился со Зренном, Ореком и другими, гоняющимися за своими собственными хвостами в темноте?

Значит, отсутствовали кузены Демиздор с двумя из людей Немарля. Всех остальных я оприходовал, за исключением них в каменоломне.

– Нет, – сказал я, улыбаясь под маской, поддаваясь чувству жестокою насилия.

Семь человек, которых предстоит убить. Я не сомневался, что сделаю это. Даже если бы они ранили меня, мои раны зажили бы. Они были подобны младенцам, оставленным в траве на пути льва.

– Нет? Это короткий ответ для Скора, – заметил кто то. – Как, никакой воркотни по поводу бури, скачки и охоты на волка, когда волка нет нигде?

– О, волк есть, – сказал я.

И я направил коня прямо через край карьера и через костер свалив этого человека, развернувшись и наклонившись, чтобы сразить еще троих, прежде чем они поняли, какой демон гуляет среди них.

Темный раб откатился в сторону. Я схватил его вертел с насаженными на него зайцами и вонзил его в темя другого черепоголового, когда он вскочил, чтобы броситься на меня.

Тут кто-то подбил ноги лошади, она рухнула, и я вместе с ней. Человек Немарля обрушился на меня; я изогнулся, и его меч, не попав в сердце, приколол мое правое плечо к земле. Я рванулся вверх на всю его длину с криком боли и ярости и изо всей силы ударил нападавшего кулаком в челюсть; когда его голова опрокинулась, я вонзил нож в его горло левой рукой.

Он замертво упал на меня. Я выбрался из-под него и вытащил меч из своего плеча. Остались только раб и я. Последний черепоголовый карабкался из каменоломни, призывая Зренна (а может быть, свою мать, трудно было понять). Я пожалел, что нет стрелы или копья, чтобы снять его, нож так далеко не полетит.

Но мне не потребовалась стрела. Теперь, когда в этом не было нужды, я почувствовал в себе оружие, как это случилось в палатке Эттука.

Но сейчас было не совсем так. В тот раз энергия использовала меня как проводник, чтобы вырваться в мир. А сейчас казалось, что я могу управлять ею, обуздать, направлять и снова погасить, когда закончу свою операцию. Я стянул с головы серебряную маску-череп, бросил на землю и оттолкнул ногой в сторону.

Мне стало легко, и я едва почувствовал, как она вылетела из меня, эта колдовская сила, используя глаза как дверь.

Тонкий белый лучик света протянулся через каменоломню. Ревущий человек, метавшийся там, опустил руки, широко раскинул их как бы собираясь взлететь, упал среди разметанных углей костра и затих.

У меня кружилась голова, но я не чувствовал слабости; сдержал энергию, использовал ее и остановил. Это ободрило меня. Я обернулся и обнаружил, что Темный раб все еще стоит рядом со мной.

Его уродливое лицо не выражало страха, радости или сожаления по поводу смерти его хозяев от моей руки. Но он без слов пал ниц передо мной, зарывшись лицом в грязь и пепел. Потом, поднявшись, все еще молча, он поискал убийственный вертел, конец которого закрепился во лбу человека, сдернул наполовину недожаренного зайца и нырнул с ним в непроглядную ночь. Мне поклонялись, как богу, но и пренебрегали, как чем то бесполезным.

Два таких крепких напитка в одном бокале.

Из плеча сильно текла кровь. Я думал, рана заживет быстро и не обращал внимания. Я оказался очень самонадеянным. После этого я мало что помню из событий последующих нескольких дней.

Моя игра с силой белого света стоила мне кое-чего в конечном итоге.

Моя рана затягивалась медленно и кровоточила. Несмотря на свою измученность, я, должно быть, шатаясь, пробрел мили, забыв о лошадях и о том, что еще четыре охотника идут по моему следу.

Каким-то образом я ускользнул от преследования, или мои безумные пьяные шатания увели меня в сторону.

Я думаю, что двигался главным образом на восток. В одном месте я брел над рекой по каменному мосту, более древнему, чем деревья, что росли вокруг. В этом состоянии отупения я потерял около четырех дней и окончательно пришел в себя, лежа у какою-то пруда, куда я приполз напиться как больной медведь. Рана моя затянулась, и с ее заживлением прошло мое тупоголовое оцепенение. Воздух пах незнакомо, его непривычный аромат широко разливался вокруг, и вода в пруду была соленая.

Я пробормотал себе, что никогда больше не должен убивать с помощью белой энергии, взращенной в мозгу. Это звучало как бред лунатика в лесу. Я сам почти не верил в реальность своих слов, и осознание действительности возвращалось ко мне медленно, по частям.

Глава 3

В тот вечер я встретил черную ведьму с рыжим котом, которая гуляла по мысу над морем.

Я вышел к морю неожиданно, но море всегда – неожиданность для того, кто никогда прежде не знал его. Сначала думаешь, что это земля или небо, или легкий туман, потом понимаешь, что это безбрежная лазурная масса воды лежит, как дракон, в последних лучах солнца, и дышит, и наползает на берег. Море казалось безумным видением, явившимся завершением моих путаных блужданий. Когда я увидел девушку, она тоже была как неясное видение или игра моего воображения.

Поразительная девчонка, черная как уголь, с черной атласной гривой, явно рожденная среди черных болотных племен. Только вблизи можно было разглядеть, что в ней есть смешанная кровь, потому что на этом тонком эбонитовом лице ослепительно горели светлые глаза, как серо голубое море, что плескалось позади нее.

На ней было темное прямое платье, простая одежда женщин крарлов, и браслет из зеленоватых гладких камней, а в ушах золотые серьги. Вокруг шеи было нечто, что я принял за оранжево-красный меховой капюшон, но это был кот с горящими глазами.

Их головы разом поднялись, когда они увидели меня, а глаза одинаково вспыхнули, что заставило меня улыбнуться.

– Что ж, – сказала она, – я призвала тебя, и ты пришел. Ты видение, мужчина или дух?

– Мужчина, – сказал я. – Доказать это тебе?

Тогда она тоже улыбнулась, другой, женской улыбкой, и отвернула лицо.

У нее был точеный профиль с орлиным носим, почти плоские скулы, рот у нее был полный, изгиб нижней губы напоминал сливу, но цвет губ был темно красный.

– Ты слишком высокий, – сказала она, – и слишком белый, но все-таки красивый. Возможно, я лягу с тобой, но не сейчас.

– Девушка, – сказал я, – тебе не следует играть в игры с мужчиной, когда ты одна и никого нет рядом, чтобы позвать на помощь.

– О, я не одна. Я могу привлечь духов себе на помощь в случае необходимости. Я колдунья, я Уасти.

Это имя моментально меня остановило, хотя я с удовольствием рассчитывал на другие вещи, потому что обычно, когда женщина говорит «возможно», означает «конечно»и «не сейчас» означает «почему ты медлишь?».

– Уасти? – глупо повторил я.

Хотя она произнесла свое имя иначе, тверже и короче, это было имя эзланской кошки-богини, моей суки-матери.

– Так меня называют, – сказала черная девушка. – Я колдунья и целительница, а женщин, которые учатся искусству врачевания у жрецов моего народа, называют Уасти. Таков обычай. Мой кот – тоже знак моего призвания. – Уасти – городское имя, – сказал я все еще тупо, – а кошка – символ тамошней мертвой богини.

– Возможно. В нашем языке много странных слов, заимствованных из Древних Золотых Книг жрецов, так говорят. Уасти – одно из них, означающее врачевание и мудрость, и его символ – кот, потому что кто ж не знает, как мудр кот? Не правда ли, любимый? – добавила она, обращаясь к злобной рыжей твари, лежавшей вокруг ее шеи.

Та ответила таким трубным ревом, которому можно было дать множество определений, но мудрость подходила меньше всего.

– Однако, – добавила моя колдунья, – у меня есть тайное имя, которым ты можешь пользоваться. Это имя – Хвенит.

И тут я вдруг осознал, что она говорит на языке, которого я никогда в жизни не слышал, – и тем не менее, я понимал ее и мог говорить с ней на этом языке.

Я замер на месте.

Я бессознательно освоил язык города, заслугу за эту способность я с детским послушанием приписал своему отцу. Но теперешней ситуации я не мог найти объяснения. Я изумлялся этому, и мурашки бегали у меня по шее. Каждое новое откровение Силы – убивающий свет, мои заживающие раны без шрамов, дар владения языками – все это потрясло меня, но недостаточно сильно. Сейчас я почти обезумел, боясь того, что таилось во мне. Казалось, с младенчества я постепенно превращался в какого-то жителя мифов. – Хвенит, – закричал я, – ты ведьма и можешь призвать демонов. Зови скорее, или я овладею тобой здесь и сейчас.

Ее светлые глаза превратились в сверкающие ножи, и она обнажила зубы.

– Не думай, что я не могу, – крикнула она, – но кот выцарапает тебе глаза раньше, чем мне понадобится магия.

– Покажи мне свое колдовство, – сказал я, кидаясь к ней. – Я тоже колдун. Подчини меня.

Она увернулась от меня, а рыжий кот пробороздил мне руку своей лапой с кинжалами. Почему-то я был уверен, что смогу заставить эти царапины затянуться быстрее, чем большие и малые раны до этого. Я протянул свою руку Хвенит-Уасти так, чтобы она видела кровь и могла наблюдать. Сам я не наблюдал за царапинами, я пристально смотрел на лицо девушки.

Вскоре она сказала тонким слабым голосом:

– Однажды я видела, атак это делал жрец, когда он был на месте Книги.

Я не умею этого делать. Если ты врачеватель, ты не причинишь мне зла.

– Не будь так уверена, крошка-колдунья.

– Лучше бы я не призывала тебя, – сказала она, суетясь как осенняя оса. – Ты слишком большой и чересчур умный. Мне надо было оставить тебя в покое.

– Так и следовало сделать. Зачем ты призывала меня? И неужели ты думаешь, что у такого сильного волшебника, каким оказался я, нет своей воли, и он должен появляться по щелчку твоих пальцев цвета черного нефрита?

– Ну и что, – сказала она хитро, немножко приходя в себя, – ведь ты здесь.

С этим она повернулась и побежала прочь, оглянувшись один раз, чтобы посмотреть, иду ли я вслед за ней. Когда она увидела, что я не двинулся с места, она приостановилась.

– Иди, – крикнула она. – Исполни со мной Летний Танец. Иди, Мардрак; догони меня, и я впущу тебя в свой дом.

И она побежала по краю мыса сквозь коричневые сумерки, а кот вокруг ее шеи завывал, как бешеный призрак.

Ее деревня лежала в полумиле от мыса в густой луговине на вершине горы, которая скатывалась вниз к пляжу, покрытому галькой вперемешку с морским песком. Другие горы в этой цепи возвышались над побережьем слева и справа. Высокие травы шелестели на ветру, и море стонало, когда приливная волна стаскивала его с берега, а потом тянула назад.

Деревня была маленькая – около двадцати или двадцати пяти глинобитных домиков. Иссиня-черные козы бродили в загородках или проскакивали через забор наружу. Красные костры разгорались в солнечном вечернем воздухе. Очевидно, крарл Хвенит-Уасти больше не кочевал подобно другим племенам – красным, желтым или черным – и я раздумывал, какие особые невидимые приманки подвигнули их пустить здесь корни. Может быть, им особое удовольствие доставляла жареная рыба?

Она позволила мне подойти к ней, когда показался в виду родной дом, но я не гнался за ней, просто позволял ей нести себя, догадавшись, что она направляется к родному очагу. Моя краткая вспышка сексуального аппетита давно угасла. Я довольно долго ничего не ел, а также не спал с удобствами и вообще не имел крова много дней. Я забыл про четверых охотников и бойню, которую я устроил на холмах. Даже мои волшебные силы сразу показались банальными и не имеющими значения. Что же до девушки, в тот момент я мог поверить чему угодно, и, возможно, она действительно призвала меня колдовством. В конце концов, как она сказала, я ведь пришел сюда.

Я слышал рассказы о черном народе. Красные племена считали их примитивными; это было не так. Они, судя по их коже, когда-то пришли из более жарких краев, но это было давно. Если они помнили об этом, то молчали. Что касается их целителей и поклонения золотым книгам древней веры, в племенах говорили и об этом и тоже всякую чепуху, как любая болтовня от незнания.

Некоторые женщины находились на улице перед своими домами, занимаясь приготовлением вечерней пищи. Стройные и темными, как ночь, они не разинули рты, когда Хвенит ввела меня в деревню. Группа мужчин в нижнем конце деревни строила два новых домика, они прервали работу с наступлением сумерек и обсуждали свои дела. К ним обратилась Хвенит повелительным голосом:

– Где мой отец?

Мужчины взглянули, вежливо кивнули мне, как будто они видели меня много раз, и ближайший к нам ответил:

– Он пошел с Квефом.

При этих словах Хвенит тряхнула волосами, как будто это имя или сам факт раздражали ее.

– Иди за мной, – сказала она тоном повелительницы и пошла дальше, едва не сбив красивого черного малыша, который вежливо и предусмотрительно уступил ей дорогу.

Домик Хвенит-Уасти был последним и стоял немного в стороне от других.

У него была красивая дверь из отесанного камня, покрашенная в розовый и желтый цвет. Над дверью висела зажженная лампа из красной глины и нитка крошечных черных черепов грызунов. Около домика росло странное дерево, удивительная карликовая ель, которая в свете лампы казалась дымчато-голубой. Такие, наверное, древние короли выращивали в своих садах; я никогда раньше таких не видел.

– Так как я Уасти, у меня хороший дом и голубое дерево, которое выделяет его, – сказала Хвенит.

Лица мужчин и женщин в деревне были загадочными, но не враждебными, однако я заметил легкий оттенок любовной снисходительности по отношению к их целительнице. Может быть, особая дверь и дерево были игрушками для талантливого, не по летам развитого ребенка?

– Женщины принесут мне еду, а также и тебе, – сказала она, – так как они видят, что у меня гость. Входи, но не прикасайся к травам или моим инструментам.

Нырнув в дверь, я зевнул. Я обдумывал, чего она боялась – моей неуклюжести, невежества или того, что мои волшебные силы причинят какой-нибудь ущерб.

В доме было полу темно и тепло от уже зажженной жаровни. Всюду царил колдовской беспорядок. На полу лежали толстые ковры. Я сел на них и скоро растянулся, как ленивая собака на солнце. Сквозь дремоту у меня опять возникло желание притянуть ее к себе и уложить рядом с собой, но я даже не пошевелился. Я слышал ворчание моря в сгиб оковах, вдыхал дымный запах жаркого пламени и смешивающийся с дымом аромат женского тела, и мне не нужно было никакой другой магической формулы, чтобы навлечь сон. В эту ночь она будет со мной в полной безопасности. Возможно, такая безопасность ей и не по вкусу.

Глава 4

Я проснулся, когда солнце, поднимаясь над морем и горами, стало заливать светом дом, проникая через дверной проем. Этот бледный предутренний свет был для меня наподобие маяка опасности. Я сразу встрепенулся, вспомнил о погоне, убийствах и четверых, что жили мыслью схватить меня; они наверняка идут по следу и уже совсем недалеко.

Я сразу вскочил и ударился головой о чучело ящерицы, свисавшее с низкого потолка.

На жаровне нежно булькал медный горшок, распространяя ароматный запах трав. Хвенит и ее кота не было. Снаружи доносился крик чаек и слабое блеяние коз, но никаких других звуков. Потом в дверь вместе с солнцем вошла женщина, неся на плетеном подносе блюдо и чашку. Она вошла молча, но они вообще были молчаливый народ, однако с привлекательной наружностью, судя по всему. Незнакомка улыбнулась и поставила поднос с пищей на ковер передо мной.

– Я Хэдлин, – сообщила она мне. – Каким именем можно называть тебя?

С мыслью о погоне я ответил:

– Ваша колдунья называет меня Мардрак.

– Тогда и я буду, если ты не против, – сказала Хэдлин, добрая, чуткая и очень милая, как будто она догадывалась, что я в беде.

Имя Мардрак, конечно, вполне подходило. В основе значения его корня лежало слово, обозначающее слоновую или белую кость, а по структуре оно напоминало устаревшее понятие воина – черные люди отрицали войны и убийства. И позднее я узнал, что они никогда не убивали даже животных, за исключением случаев самозащиты. Их одежда была соткана из тростникового льна и вымененной шерсти, они не ели мяса и даже рыбы, столь обильно предлагаемой океаном. Как я потом узнал, пища на блюде представляла собой отбивную из бобов и каштанов, поджаренную на костре, по-своему вкусную, но поначалу она показалась мне странной. В чашке было козье молоко, хотя в разные сезоны они варили и пили также медовый напиток.

Я снова сел, чтобы поесть, поблагодарив женщину по имени Хэдлин. Она повернулась, чтобы уйти и проговорила на ходу:

– Пейюан через некоторое время придет навестить тебя.

– Кто такой Пейюан?

– Пейюан – наш вождь, отец Уасти. Он хочет узнать только, не может ли он помочь тебе.

– Ваш вождь великодушен, но мне надо идти. Больше всего он поможет мне, если позволит быстро уйти.

– Но ты можешь уйти, как только пожелаешь. Тебя никто не будет задерживать.

Я не хотел быть неблагодарным по отношению к этой красивой женщине с ласковыми манерами (я уже несколько отошел от воинских привычек, несмотря на прозвище, данное мне Хвенит). Не хотел я и ссориться с их вождем. Я сказал, что подожду его, хотя все нервные окончания в моем позвоночнике говорили, что мне не следует медлить.

Он не заставил себя ждать, я только успел поесть – они были мастера на такие интуитивные тонкости.

– Я Пейюан, – сказал он, не предваряя свое имя никакими высокими титулами.

Я встал, на сей раз осторожно, чтобы не задеть ящерицу, но он указал мне садиться и сел сам.

Пейюану было между сорока пятью и пятьюдесятью, его длинные волосы уже начали седеть, а его сильное тело с возрастом приобретало крепость кремня, а не дряблость, как бывает с тонким стареющим деревом. Он оперся на копье, больше символ, чем оружие, и он положил его между нами на ковры острием на запад в знак мира.

– Моя Хвенит привела тебя, – сказал он. – Она воображает, что вызвала тебя заклинаниями из земли. У нее есть такие причуды, но она умная врачевательница, тем не менее. Она также воображает, что у тебя есть какая-то магическая сила, но я не буду тебя спрашивать об этом, это твое бремя, не мое. Я только спрошу, раз ты скиталец, не можем ли мы оказать тебе какую-нибудь помощь на твоем пути?

– Мой вождь, – сказал я, – я благодарен за помощь, которую я уже получил. Я скажу так. Меня преследуют, и я должен уйти раньше, чем погоня придет сюда и причинит вред вашему крарлу и мне.

– Нам никакого вреда не будет, – спокойно сказал он. – Скажи мне, почему они охотятся за тобой?

– Старая вражда. Месть. У них счеты с моим отцом, и наказание перешло на меня.

Он посмотрел на копье между нами, потом в мое лицо. Его темные глаза – голубые были у матери Хвенит – всматривались в меня с серьезной сосредоточенностью, не невежливо, но основательно.

– Я расскажу тебе нечто странное, – сказал Пейюан. – Ты можешь отвечать или нет, как захочешь. Ты сильный и крепкий, ты боец, но на тебе нет ни одного шрама. Что то в тебе, то, как посажены твои глаза, напоминает мне другого человека, которого я видел когда-то, около двадцати лет назад. Женщину. Я опишу ее. Белая кожа без пятнышка, волосы, как лед. – А ее лицо? – спросил я, не сдержавшись.

Он сказал:

– Я никогда не видел ее лица. Она носила шайрин. Только ее глаза, светлые и очень блестящие, прозрачные, как спокойная вода. Однако, хотя я никогда не видел ее без маски, она была прекрасна. Это можно было почувствовать в каждом ее жесте, повороте головы, движении рук и ног, всего ее тела. Она обладала великой красотой.

– Значит, ты владел ею, – сказал я.

– Нет, мы не лежали вместе, – ответил он тихо. – Сейчас мне кажется странным, что тогда я ни разу не подумал о ней в таком смысле, я не желал ее.

– Это была моя мать, – сказал я, ощутив сухость в горле. – Она родила меня и бросила. Я никогда не знал ее, но я слышал о ней от того, кто знал ее. Она предала и убила моего отца, в этом я уверен.

– Правда? – спросил он. – Это очень странно. Она никогда не казалась мне женщиной, которая могла бы убить со злым умыслом. Много времени прошло. Возможно, я плохо помню. Она появилась среди нас, как потерянный ребенок. Мы тогда кочевали; я помню, мы думали, что большая кошка, рысь, идет за нами по болотам, но это была она. Однажды ночью она украла приношения, которые мы оставили для богов. Однако когда мы нашли ее и приняли к себе, она была замкнута и послушна. Одна женщина говорила, что она плакала, когда шла вместе с нами. Потом она начинала говорить сама с собой, имена и фразы на других языках. Но это прошло. Если она и была безумна, это была мания, посланная ей каким-то богом. Я также помню, как рассказывали, будто она говорила на языке, очень похожем на тот, что жрецы открыли нам прежде, чем крарлы разошлись по разным местам – на языке Золотых Книг. Это было сверхъестественно. Мы тогда совершали свой летний путь, направляясь к морю и одной из башен, где лежала спрятанная одна из этих Книг. В ту пору мой крарл приходил на то место каждый год – оно находится немного севернее этой деревни, около часа пути отсюда. Вождем был Квенекс. Он вынес Книгу, когда мы собрались у башни, и показал нам. Она, белая женщина, тоже положила свою руку на золото. Позднее, после Летнего Танца, когда был образован Круг Памяти, они пришла и нарушила Круг, решив, что мы в трансе или, может быть, умерли. Так она узнала, что страницы Книги пусты, что только через сопереживания и сон мы можем вспомнить прошлые страдания и ужас, те жестокие уроки, что были собраны там наряду с уроком Силы. Этого она не поняла. Ни нашего Круга, ни наших мотивов. Я сказал:

– Она украла у вас и, будучи вашей гостьей, прервала ваш священный ритуал. Эго похоже на нее. Сделала ли она что-нибудь доброе для вас?

Он улыбнулся мне.

– Разве мы любим только в ответ на добро?

– Любовь, – сказал я. – Если ты любил ее, ты любил Госпожу Смерть.

– Мою жизнь по меньшей мере, она спасла, – сказал он.

Он и в самом деле говорил о ней так, как будто любил ее, но без сожаления. Я подумал о голубоглазой белой женщине, с которой он спал и стал отцом Хвенит, и мне стало любопытно, не увидел ли он в ней тень моей богини-матери. Что касается меня, я запутался в этой истории, как рыба в сети. Казалось, она везде побывала прежде меня, моя ледяная колдунья-мать, Уастис.

Из-за этого я сидел перед Пейюаном, вождем черной деревни крарла, как камень с ушами, и слушал его рассказ о том, как она пришла туда и как ушла. Как вначале она появилась среди них подобно слабоумной сироте, у которой нет ни дома, ни родных, как она ушла от них в воду или воздух, подобно Жрице Таинства.

Книга была драгоценна для его племени, и он не говорил о ней много. В ней содержалось искреннее раскаяние богов в момент их падения, расы невиданного великолепия, волшебников, не знавших себе равных, правивших землями подобно императорам; умерших подобно муравьям, когда холм рухнул. Черные крарлы при помощи своего ритуала стремились перенять хоть какие-то знания старой расы и ее способности, искусство врачевания и внушения, отказавшись только от высокомерия и жестокости, которые были в них. Даже Круг, который крарл образовывал вокруг Книги, означал Время, колесо без начала и конца, звено, связывающее всех людей со всем, что было и что будет.

Когда белая колдунья нарушила Круг, Пейюан видел ее, как он сказал, особым зрением, хотя душа его в это время летала среди ветров. С тех пор он был уверен, что Мардра (ей дали это имя в крарле, так похожее на мое, что я даже вздрогнул) была одной из тех, кто уцелел из этой погибшей расы волшебников, но ее особые способности были утрачены или разрушены. И наследие славы и страха преследовало ее, отталкивало и заставляло совершать странные поступки.

Когда Круг распался, Пейюан и двое других, Фетлин и Вексл, поддались какому-то странному влечению следовать за ней. Они не могли объяснить своих действий. Это было как неотступная потребность менять место с изменением времени года, инстинкт кочевника, однако это было еще более непонятно. Они знали, что это пришло от их богов или от богов Мардры, и невозможно было сопротивляться этому. Но их это не особенно тревожило. У них есть такая поговорка: приходит час, и каждый человек должен приносить жертвы. Их час настал, и они были готовы. Пейюан помнил, как переживала из-за этого Мардра. Она почти пришла в отчаяние, когда заметила их, кричала, что они должны возвращаться, уйти, что она не отвечает за их жизни, которые они потеряют, если останутся. Но она не смогла отогнать их и, наконец, замолчала, опустив голову, как будто от отчаяния или стыда, и позволила им сопровождать ее.

К югу от башни лежал залив и белые руины пришедшего в упадок города погибшей расы из Книги. Именно к этим руинам она отправилась и вошла в них, а они шли следом.

Она явно что-то искала, эта женщина – вымученно, гордо и отчаянно искала какой-то след, какую-то надежду или, может быть, просто смерть.

– Иногда она была похожа на животное, – сказал Пейюан, – быстрая и оживленная, дрожащая от вида чего-то, чего люди никогда не видят. Иногда она шла, как маленькая девочка, как семилетняя дочка, которая просится на руки, потому что очень устала; и я напрягал все свои силы, чтобы не взять ее на руки. Потом внезапно проявлялась колдовская сила, величие. Она двигалась сквозь тени, как белое копье, ее волосы были перевиты золотом, а тело окутано золотой чешуйчатой кисеей, хотя на ней было простое платье, которые носят женщины крарлов, и никаких украшений.

Она не нашла то, что искала, хотя он рассказал мне об опасностях, о дрожании земли и, наконец, о драконе, от которого, по его словам, она спасла его благодаря мужеству, колдовству и знакомству с богами. Правда, сначала зверь сразил его ударом из ударов. Но когда он был убит, Пейюан поднялся живой явно к восхищенному удивлению этой неисправимой колдуньи. Она дотронулась до его плеча, как будто желая убедиться, что он настоящий. Видя радость в ее глазах и чувствуя радость в ее прикосновении, когда она убедилась, что он здоровый, он крепко обнял ее.

– От нее шел аромат, – сказал он, – чистое зеленое благоухание, как от весенних листьев, или запах утра на холмах. Эго были не духи, не косметика из баночки. Это был аромат ее собственного тела. Держа ее, я чувствовал только любовь, но не желание или страсть. Она была как девушка, которую я знал всю свою жизнь, кто-то, кто никогда не подвел меня, кто всегда был нежен, кто-то, кто обогатил мою жизнь. А сейчас, – добавил Пейюан, – зная, что ты иначе не поверишь в дракона, я покажу тебе доказательство.

Он повернулся ко мне спиной и поднял свои длинные седеющие волосы. На его шее и вдоль затылка был серый шрам от зубов шириной в два пальца. Такую рану сделало бы кривое лезвие или громадный коготь, рана, от которой человек не должен оправиться.

– Я никогда не подозревал, что ношу это, – сказал он. – Его обнаружила моя жена, белая девушка, на которой я женился, мать Хвенит. Она спросила, не получил ли я этот шрам в каком-нибудь сражении. Так, в свою свадебную ночь я узнал, что полгода назад на черном пляже, когда ящерица раскроила мне череп своим когтем, я был так близок к смерти, как только может быть человек. Именно она, Мардра, каким-то образом применив свою утраченную Силу, благодаря своей страсти и отчаянному желанию, чтобы я жил, отвратила от меня смерть, исцелила меня, сделала меня целым и невредимым. Но она, конечно, не поняла полностью, как и что она сделала! Тут он обернулся и увидел, что я проглотил его слова, как тарелку соли, не хотя и давясь, но до последней крупинки. И что мне теперь делать с этой женщиной, наполовину пагубной, наполовину любящей? Нет, его рассказ касался одного момента ее существования; к Пейюану она была доброжелательна, и он любил ее. Если с ним это было так, с другими мужчинами она была другой. Мой отец не увидел от нее добра и не считал ее милосердной.

– Что дальше? – спросил я Пейюана. – Явился бог, может, на серебряных крыльях и унес эту даму на небо?

– Нет, – сказал он. – Не так празднично. После того, как дракон умер, мы спали на берегу, пока не взошло солнце. Мы выставляли дозор, и я почти засыпал в свою очередь, и она сказала, что постоит за меня. Но когда мы проснулись – Фетлин, Вексл и я – солнце уже час, как встало, и ее не было. Только ее следы, которые вели в море, показывали путь, которым она пошла. – В море? Тогда она послужила завтраком какой-нибудь большой рыбе? Более вероятно, она прошла по мелководью и вышла на берег в каком-нибудь другом заливе.

Пейюан кивнул.

– Да. Но в ночь ящерицы в небе были огни. Как большие звезды, которые падали к земле и снова улетали.

– Так. Она богиня. Жаль, что она не хотела своего сына. Он мог бы испытать редкостные часы с ней в ее воздушном дворце из нефрита и хрусталя.

Он серьезно посмотрел на меня и сказал:

– Теперь один шрам я все-таки вижу.

– У тебя шрамы, – сказал я, – не у меня. Один на твоем черепе, второй – на твоей памяти.

– Упрек мне, и справедливый. Я не хотел сердить гостя моего крарла.

Мне сразу стало неловко за резкие слова; он был со мной достаточно вежлив, даже если его излишняя понятливость и не была мне по нраву.

– Нет, виноват я, мой вождь, – сказал я. – Забудем об этой женщине. – Затем, только ради вежливости (я снова вспомнил о погоне за моей спиной и о необходимости уходить), я добавил:

– Но скажи мне, почему твой народ поселился здесь, ведь прежде вы кочевали?

– О, это просто. Я встретил однажды женщину, о которой говорил, светловолосую девушку из желтых племен моуи, когда мы пришли обмениваться с ними. Я был тогда молодой, завоевал ее любовь и женился на ней. В брачную ночь она обнаружила шрам, знак ящерицы. В тот год она пошла с нами к морю. Она не видела океана до этого. Он притянул ее, как притягивает некоторых, подобно волшебным чарам. Когда пришло время возвращаться во внутренние районы в начале года, она опечалилась, хотя старалась не показать этого. Я уже увел ее от ее родного народа, я не хотел уводить ее от моря. Кроме того, она уже ждала нашу дочь. И я также считал, признаюсь, что моя жизнь почти оборвалась в темном морском заливе, когда дракон ударил меня; казалось в какой-то мере естественным, чтобы я прожил свою восстановленную жизнь вблизи от этого места. Поэтому мы выбрали это место на пути старого Летнего Танца. Земля была неплохая, можно было выращивать овощи; имелись дикие плодовые деревья и пастбища для коз – у меня было тогда всего пять. Древние города лежат к югу на расстоянии ночи пути; мы не любим селиться слишком близко от них. Когда я сказал, что остаюсь и стану животноводом и садоводом, двое других решили остаться со мной. Не прежние мои товарищи. Вексл женился и ушел куда-то в другое место. Фетлин тоже ушел, на север, искать странствующих жрецов или жрецов-отшельников, которые живут там в горах. Некоторые говорят, что есть жрецы Книги, целители и кочевники, которые живут за этими горами, а также за другими горами, очень далеко на севере и на западе. Может быть, Фетлин пошел искать даже в эти дали, потому что он потерял покой, когда Мардра покинула нас; говорил, что его собственные боги возложили на него ее охрану, но он не справился и работа осталась невыполненной.

Однако те мужчины, что остались со мной, были энергичны и помогали мне в трудах, а также их женщины, сыновья и дочери расчищали землю и сажали растения. Со стадом у нас все шло хорошо, так как козы очень любвеобильны. Их число скоро удвоилось, затем снова удвоилось. Позже присоединились другие мужчины со своими семьями, и была построена деревня. Сегодня за пастбищами семь полей бобовых и зерновых, а дальше за ними – лес с ягодами и яблонями. У странствующих племен легко выменивать семена, потому что им мало от них пользы. Что касается фруктовых деревьев, какие-то добрые ветры предвидели наш приход. Мы также научились строить лодки. Океан выбрасывает на берег массу морских водорослей, которые мы собираем, растения, полезные для нас во многих отношениях, не в меньшей степени, чем пища.

Мои мысли начали сосредотачиваться на вопросе об их лодках, но я спросил:

– А твоя жена, мать Хвенит?

– Она умерла, – просто сказал он. – Осенью она была в лесу, собирая падалицу, когда задела рукой маленькую змейку. С ней была Хэдлин; она сказала, что боли не было. Моя жена, казалось, не обратила внимания на укус, только посмеялась, и, не окончив смеха, она закрыла глаза и осела на землю; когда Хэдлин подошла к ней, она была мертва. В тот день Хвенит не было еще и года; странная вещь: Хвенит стала хорошо разбираться в ремесле врачевания, особенно в том, что касается змеиных укусов. Его спокойствие смутило меня. Его женщина умерла, он любил ее, но не скорбел, отбрасывая горе, как нечто лишнее. Возможно, в тот час это было иначе, но я так не думал.

Он взглянул на меня и, казалось, понял мои мысли. Он продолжал:

– Хвенит было двенадцать в то лето, когда крарл Квенекса вернулся к башне; с ними был жрец, совершавший паломничество к Золотой Книге. Мой крарл всегда ходил на встречи с людьми Квенекса, и когда жрец увидел мою дочь, он подошел прямо к ней. Он задавал вопросы. Он сказал, что у нее есть дар целительницы, и ее надо обучать. Он оставался здесь три сезона, этот жрец. Казалось, он ничем не отличался от наших людей, только он мог вправить кость, и кость заживала правильно и быстро, или он мог смешать травы для больного ребенка, и ребенок тут же поправлялся, казалось, не столько от питья, сколько от прикосновения его рук. И этим искусствам он учил Хвенит, и она стала Уасти. Я помнило, он также показывал ей Таинства Книги, которые жрецы не всегда покажут женщине, – вещи, которыми немногие могут овладеть – раны, заживающие по слову жреца, способность поднимать тело над землей, как будто на крыльях. Этих волшебных сил в моей дочери не было, хотя она завидовала им. В некоторые ночи она сидит на корточках у костра и призывает демонов, а они не приходят, за что я очень им признателен.

– Ах вот как, отец мой? – сказал решительный голос от порога. – А сам сидишь здесь с тем самым демоном, которого я призвала-таки.

Это была Хвенит собственной персоной, она демонстративно вошла присмотреть за медным горшком на жаровне, который до сих пор мирно присматривал сам за собой.

Глава 5

– Я попрошу воинов покинуть мой дом, – сказала Хвенит-Уасти. – Я должна заняться лечением ребенка, больного лихорадкой.

– Прими мою благодарность за ночлег, – сказал я, – и в любом случае, демону надо снова в путь.

– Нет, ты не должен уходить! – вскричала Хвенит, перестав смешивать и взбалтывать свою микстуру и рынком обернувшись ко мне. Сегодня у нее на шее был не кот, а Ожерелье из белой кости и янтарных бусин.

– Дочь моя, – сказал Пейюан, – наш гость и так потратил слишком много времени, слушая болтовню вождя. Он спешит.

Он коснулся моей руки и поднялся.

– Я подумал о том, что ты рассказал мне. Я предлагаю посетить Квефа, у которого есть мореходная лодка.

При этих словах Хвенит швырнула железную ложку в медный котелок.

– Квеф! – взвизгнула она. – Квеф! Квеф! Только это имя мне и слышать все время?

– Мы скоро уйдем, и ты не услышишь его больше, – сказал Пейюан.

– Я не позволю тебе уйти! – закричала мне вслед Хвенит. – Иди, и я нашлю на тебя проклятье.

– Насылай, девица, – сказал я. – Я постараюсь выдержать.

И я быстро вынырнул наружу, чтобы избежать соприкосновения с мокрой ложкой, которую она швырнула в меня.

Дань был тихий, затишье между весенними ветрами. Деревня спокойно занималась дневными делами. За многими домиками росли деревья и были разбиты зеленые сады и огороды; в тени овеваемой морскими ветрами акации был вырыт колодец, и две женщины стояли под кружевным узором ее оголенных зимой ветвей, доставая воду.

Кот Хвенит-Уасти грелся на солнце, лежа на крашеной притолоке, и плюнул в меня на прощанье.

Я сказал Пейюану, что его дочь уже и раньше с пристрастием воспринимала имя Квефа. Он чем-нибудь навредил ей?

– Да, – ответил Пейюан, – единственное зло. Он не стал ухаживать за ней. По этой причине она вызывает демона, чтобы кокетничать с ними и заставить молодого человека исправиться, а вместо демона появился ты, и она с готовностью использует тебя для этой цели, если ты позволишь ей. Деревня, бормотание океана внизу, менее ворчливое, чем ночью, хитрые деревья и мирные люди опять привели меня в такое состояние, что я перестал ощущать себя в опасности. Неужели я действительно убил золотую маску в Эшкореке? Неужели я действительно бежал из дворца Эррана по великому тоннелю волшебников, тех самых волшебников, которые, по моим предположениям, оставили Золотые Книги в башнях? И неужели меня, Черного Волка, сына Черного Волка, загнали на край синего, как глаза Хвенит, моря? Но Пейюан, добрый, прекрасный человек, отнесся к моему положению, как к своему собственному. Он указал на море, в сиреневую дымку, которая окаймляла водный горизонт.

– В нескольких милях есть остров. Его очертания видны только в самую ясного погоду летом. Фактически никто в крарле не знал о его существовании, пока юноши не отправились искать приключений на лодках. Сегодня спокойный день. Если Квеф проводит тебя, ты сможешь оказаться там до наступления ночи. В его лодке есть место для запаса еды и палатки. Те, кто преследует тебя, не смогут вообразить, что ты находишься в таком месте, которого они не видят. Когда погоня пройдет, тебе дадут знать, и ты вернешься.

Я собирался упрашивать их дать мне лодку; вышло лучше, чем я надеялся. Я сказал:

– Почему ты беспокоишься обо мне, Пейюан-вождь? В память о своей богине, белой даме, которая исчезла в море или на небе?

Он не ответил, и в этот момент между домиками появилась женщина, которая направлялась к жилищу Хвенит с живым свертком на руках. На лице матери не было отчаяния; шайрин в другом крарле кричала бы и рвала бы на себе волосы, потому что ребенок кашлял, хрипел и выглядел очень несчастным. По какой-то причине это сравнение заставило меня вспомнить о своих собственных детях в крарле дагкта, маленьких сыновьях и дочерях, на которых я едва взглянул два раза, и о ребенке, которого я хотел от Демиздор и которого теперь никогда не будет.

Пейюан остановил женщину у двери. Он осторожно взял у нее малыша, при этом она не возражала. Потом он подошел и положил ребенка мне на руки. Я не понял его жеста и гадал, что он думает делать. Бедняжка ребенок слабо дергался; мне надо было держать его крепче, иначе он мог упасть. Не видя другого выхода, я снова поднырнул под дверь в дом Хвенит, чтобы отдать ребенка ей.

Она склонилась над кипящим котелком, сама кипя от своего недовольства. При моем появлении она выпрямилась с резкими словами, но, увидев, что я несу, мгновенно протянула руки немым, принимающим заботу на себя жестом. Это тронуло меня больше всего.

Я положил ребенка в ее ждущие руки и собирался выйти снова, когда она воскликнула испуганным голосом:

– Что ты сделал?

Ребенок начал реветь, громко, пронзительно и неистово, раздувая пару мощных мехов, спрятанных в его крошечной груди.

Я круто обернулся, и Хвенит подняла мне навстречу руки с ребенком, который брыкался и гневно вопил. Ее темное лицо все сморщилось. Она спросила меня:

– Что ты сделал?

– Я ничего не делал. Твой отец дал мне ребенка, а я отдал его тебе.

– Ты вылечил его. Он был очень болен. Мне потребовались бы три дня, и даже после этого у него могли остаться поврежденными кости. Дай мне посмотреть на твои руки.

Пораженный, как и она, думая, что она ошибается или не в себе, я показал ей свои руки.

Хвенит взглянула, а потом уставилась, как на какую-то новую болезнь. Ребенок гремел, как ужасная маленькая машина.

– Ты волшебник, – сказала Хвенит. – Ты целитель.

Она ревниво прошептала:

– Ты сильнее, чем жрец, что учил меня.

Лодка Квефа – ялик с одной парой весел, примитивное беспарусное суденышко, но первый в моей жизни плавающий аппарат. Она качалась, но уверенно плыла по морю, разрезая волны, которые с берега казались лазурными, а сейчас обнаружилось, что они имеют коричневато-серый оттенок, под ними виднелись впадины, как из зеленоватого мрамора.

Квеф сидел на веслах, потом греб я, после того, как он объяснил мне, как это делается. Когда я наловчился, это оказалось довольно легко, и по правде говоря, я был рад делать что-нибудь. Вид такой массы жидкого землетрясения действовал мне на нервы.

Мозг мой лихорадочно работал не в ритм с окружающим. Я был рад уехать, как будто мог оставить на берегу растерянность и беспокойство. Но подобно изменчивому морю, характер внутреннего спора тоже изменился, стал обтекающим. Обрывки белой пены – небольшой ветер все же поднялся, когда мы были приблизительно в миле от берега – слетали с гребней волн. Вспышки сцен и событий слетали с поверхности моих мыслей, подобно пене, а под ними открывались пустые зеленые морские впадины грозной тревоги.

Не помогло и то, что моя черная колдунья отправилась вместе с нами.

Она мрачно сидела среди груды из палатки, снастей, провианта, которые Пейюан и его люди сложили в середине судна, и к которым она еще добавила медную сковороду, коврики и другие житейские мелочи, а ее демонический кот – засунутый в большую плетеную клетку, как какая-нибудь невероятная птица, чтобы он не вырвался в страхе и не упал в море – поднял несмолкаемый, недовольный и испуганный вой. Хвенит сказала, что она приезжала на остров раньше на лодках мужчин, чтобы собирать растущие там травы. Возможно, это была правда, но сейчас причиной ее путешествия явно было стремление отказать Квефу, что она сопровождает меня.

Квеф был симпатичным юношей несколько моложе Хвенит, с такими же точеными чертами лица, которые, казалось, отличали все племя. Он говорил с ней вежливо, как со мной, и сказал, что рад разделить с ней путешествие, хотя был напряжен в ее присутствии, а она прилагала все усилия, чтобы раскипятить его, кидая на него безумные синие взгляды, говоря, как плохо он управляется со своей лодкой, превращая любое его замечание в шутку или чепуху. Это был прием, который некоторые женщины крарла испытывали на мне, когда мне было около шестнадцати, как ему сейчас, и получали пощечину в качестве награды.

Один раз, когда мы меняли друг друга на веслах, она начала возиться с кошачьей клеткой, сказав, что выпустит зверя. Я сказал ей, что кот наверняка утонет, а лодка перевернется, и Хвенит медовым тоном ответила, что я очень умный, и она будет слушаться меня во всем. Этот выстрел прошел вхолостую, потому что, поймав взгляд друг друга и зная, чего она добивается, и Квеф и я расхохотались.

Поскольку ветер не стихал, она запищала что я должен усмирить его с помощью своих волшебных сил, и я сообщил ей, что усмирю ее веслом, если она еще будет болтать.

Во всяком случае, ветер всего лишь качал лодку и срывал верхушки с волн. Наконец мы увидели остров и вскоре пристали к его покрытому водорослями берегу.

Квеф и я втащили лодку подальше на берег под защиту скалы, покрытой белым птичьим пометом и зеленой от морских лишайников. Ветер лениво размахивал, словно крыльями, верхушками больших деревьев с покрытыми мхом стволами, стоявших на краю пляжа в пятидесяти ярдах от берега.

Кричали серые чайки, заставляя кота рычать в своей клетке.

– Ветер стихнет к рассвету, – сказал Квеф. – Тогда я вернусь на материк. – Он стоял, глядя на Хвенит, шедшую впереди по направлению к деревьям, и если я когда либо видел мужчину, которым завладела женщина, эго был он.

Я сказал:

– Она примет тебя, если ты попросишь ее.

– Может быть, – сказал он. – Но я не могу просить се.

– Ты что, парень, неужели ты всерьез принимаешь ее насмешки?

– Нет, – сказал он, спокойный, как внезапно затихшее море. – Конечно, мой отец не видит в этом ничего дурного – не в наших правилах устанавливать железные законы и вешать их, как цепи, на мужчин и женщин. И все-таки мне это кажется противозаконным.

Я не понял его и сказал ему об этом. Девушка была благосклонна – даже страстно желала этого, отец Квефа дал свое благословение, а Пейюан разве не великодушен?

– Но это и есть моя проблема, – сказал он с легким смешком. – Мой отец и Пейюан – один и тот же человек. Он женился на Хэдлин после смерти своей белой жены главным образом, чтобы у Хвенит была мать, хотя потом он полюбил ее. И Хэдлин родила меня. Я сын Пейюана. Хвенит и я – брат и сестра.

Законы везде разные. Среди дагкта мужчину, который ложится со своей сестрой, секут, а девушке ставят клеймо на груди. Большинство общин неодобрительно относятся к кровосмешению. В некоторых плата за это – смерть, и хотя черные люди открыто принимали факт любви, где бы она ни пустила корни, я видел в глазах Квефа рядом с его желанием холодное отвращение. Лежать с плодом того же семени, что породило и тебя, переплетаться с телом, которое произошло от тела твоего же отца. Ответный холод пробежал по моему собственному животу при мысли об этом. Самое старое в мире неприятие.

Позади нас тусклый темно-бордовый закат начал опускаться на невидимый материк.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ОСТРОВ

Глава 1

Я лежал в палатке на острове. Мне снилось вот что.

Я летел. Как в тоннеле, я воображал себя чернокрылым. Взмахи крыльев перенесли меня с одного берега на другой. Я вернулся на материк, пролетев высоко над океаном, видя, как его чернота подо мной превращается и белое золото мысов и отыскав белый скелет города в заливе.

Странность сна заключалась в следующем.

Обладая крыльями власти, я в то же время знал себя тем, каким родился. Дикарь из племени, натасканный на летние войны, и на моем теле – шрамы этих войн, шрамы, которые я никогда не хранил. Как будто я снова был брошен в прах, который должен был сформировать меня вместо той глины, из которой я был сделан. И во сне я думал: она, сука, которая родила меня, хотела, чтобы я вырос таким. Смертный воин крарлов с единственным по рождению правом – боя и смерти в бою. Или еще хуже, волчьей смерти от рук городских людей, которые охотятся за мной.

Мрачная светящаяся руина протянулась вверх и, казалось, пыталась затянуть меня в себя, но я забил крыльями и поднялся выше, усмехаясь, потому что даже во сне я был достаточно силен, чтобы не поддаться ее гнилому притягиванию.

А потом я увидел ее. Она висела в небе, как кристаллик луны. Женщина.

Ее лицо было закрыто черным шайрином, тело – черным платьем крарлов, но ее белые руки были раскинуты, а ее белые-белые, как кость, волосы развевались вокруг нее, подобно языкам дыма. Узнавание было мгновенным. Это была моя любящая мать.

Я закричал ей.

– Твой сын, воин Эттука! Тебе нравится, что ты сделала из меня? Я убил сорок человек, и у меня четыре жены и тринадцать сыновей, и через три дня я умру с копьем между ребрами. Я мог быть принцем в Эшкореке Арноре или в Эзланне. Я мог быть королем с большой армией за моей спиной, с женщинами, которые ублажали бы меня, и с Силой, которая заставила бы людей делать по-моему. Тебе нравится то, что ты сделала?

Я отчетливо понимал, чего хотел для меня мой отец, Вазкор, что она у меня украла. Я вытащил из пояса охотничий нож и метнул в ее сердце.

Она висела в воздухе и сказала мне, холодная, как серебристый лед:

– Это не может убить меня.

Но она ошибалась. Хоть она и была колдунья, нож воткнулся ей в грудь, и она с криком упала в ночь и растворилась в черноте.

Я очнулся от этого сна, и моя цель была прозрачно ясна. Я был холоден, владел своими пробуждающимися чувствами и исполнен горького спокойствия.

Квеф спал неподалеку от меня спокойным юношеским сном, раскинувшись, как поджарая черная собака. Хвенит устроила себе постель глубже в палатке за вычурной занавеской, которой она отгородилась от нас.

Я тихо встал и крадучись вышел на ночной остров. Луна зашла, ветер стих.

Мы поставили палатку под прикрытием голых деревьев неподалеку от маленького источника с пресной водой. Несколькими шагами дальше скалистый горб острова начинал выгибаться вверх, как панцирь черепахи, лысый щиток отполированного дождем и ветром сланца. Остров был маленький, меньше мили из конца в конец.

Я остановился у подножия ската; это место казалось уединенным.

Я мог опереться только на обычаи племени, в Эшкореке я не видел религии или почитания, за исключением того, что люди плевали на имя Уастис. Я расчистил место в жестких травах и сложил горку из камней с углублением посредине. В углубление я запихнул пучок стеблей и, чиркнув кремнем, поджег их. Пламя вспыхнуло, быстрое и голодное, эфемерным голубым светом. Я взял свой нож – он пил ее кровь в моем сне – и проткнул руку, оросив огонь своей кровью. Я отрезал локон волос и накормил им пламя.

Я думал, что знаю, чего хотел мой отец. Я вспомнил, как я проснулся однажды, когда мне приснилась его смерть, и сказал: «Я убью ее». Теперь все неясности, способности к заживлению и убийству лучом и все остальное соединялось вместе в одном нестерпимом стремлении, которое я узнал, как желание другого существа. Все эти способности были его, желание было его, дело было его. Вазкор, беспокойный в своей смерти; моя неспокойная жизнь показала мне это.

Я сказал вслух, обращаясь к хрупкому, уже догорающему огню:

– Я клянусь, Вазкор, на огне и крови. Вазкор, мой отец, она обманула и тебя, и меня, и она заплатит за это свою цену. Я все устремления направлю на то, чтобы найти ее. Когда найду, я убью ее. Ты открыл это мне. Теперь я знаю. Будь покоен, мой отец Вазкор, Волк-Король, Джавховор, оставь это мне.

В этот момент мне показалось, что короткая вспышка мелькнула в камнях, из огня выскользнула тень и мимолетно прислонилась к стене сланца. Тень огня, нечто вроде силуэта огня, напоминающая темное отражение света и силы, разожгла во мне то, что едва теплилось до этого слабым неярким светом.

– Верь этому, – сказал я тени.

При этих словах пламя свернулось и пропало. Я остался один в укачиваемой морем ночи со своим железным будущим.

Перед зарей Хвенит прокралась сквозь заросли трав и обнаружила меня там сидящим, прижавшись к сланцу.

– Почему ты здесь, Мардрак? Ты болен?

– Как может демон быть больным? Я непривычен к твоей нежной заботе.

Иди назад, девушка. Солнце еще не встало.

Она скользнула ближе и приложила пальцы к моей шее. Это прикосновение заставило меня вздрогнуть.

– Ты не понимаешь свои силы, – сказала она.

– Это достаточно верно. Однако я думаю, что теперь начинаю понимать семя, которое взрастило их.

– Я имею в виду, – сказала она, – что ты не умеешь владеть своими силами. Они владеют тобой. Ты лечишь, не сознавая этого. Возможно, ты убиваешь так же безрассудно.

Я посмотрел на нее. Небо достаточно просветлело, чтобы я мог видеть ее лицо, лицо как будто другой девушки, спокойное, умное и сочувственное. Тогда я увидел то, что увидел ее жрец-учитель в тот день, когда выбрал ее в целительницы и колдуньи.

– Если я безрассуден, кто направит меня на правильный путь?

– Я, – сказала она, – если ты позволишь.

– Я позволяю, – сказал я. – Как я отплачу тебе?

– Ляг со мной, – сказала она.

– Чтобы ты заставила своего брата гореть? Чтобы ты могла представить, будто я – это он? О, нет, синеглазая ведьма. В такую игру я не играю. – Верь мне, – прошептала она, склоняясь ближе. – Это тебя я страстно желаю. Хоть ты и белый, ты красивый и сильный мужчина.

– Мне пели эти песни раньше, и женщины, которые в это верили. Что до тебя, маленькая колдунья, то ты сама наполовину белая под твоей шелковой черной кожей.

– Ляг со мной, – простонала она, играя языком с моим ухом.

Но я оттолкнул ее, хотя мне было безумно трудно сделать это.

Она топнула ногой и убежала в глубь леса, и скоро я заметил, что рыжеватый кошачий хвост петляет за ней среди трав. Когда я вернулся в черную палатку на восходе солнца, Квеф уже ушел.

Моя учительница-соблазнительница и я остались одни.

Последовали два или три удивительных дня, в течение которых я совершенно точно узнал, что Хвенит-Уасти соединяла в себе две личности, как и подразумевали ее два имени.

Уасти, колдунья и целительница, женщина бесспорно почитаемая и уважаемая среди ее народа, мудрая, несмотря на юность, терпеливая и бесконечно сочувствующая, материализовалась в часы между восходом и заходом солнца. Это существо наставляло меня на туманных дорожках моста собственного мозга. Ее сказочно богатые знания, накопленные и передаваемые из поколения в поколение жрецами – этими поэтами-лекарями и колдунами-философами черных племен, – преподносились мне просто и прямо. С тех пор я мало встречал наставников, которые могли сравниться или были бы лучше этой молоденькой девочки, тонкой, как молодое деревце и чрезвычайно сообразительной. Я думаю также, что она была превосходным учителем еще и потому, что сама не обладала этими магическими «дарами», но была прекрасно осведомлена и разбиралась в них. Она дала мне, по меньшей мере, ключ к дверям и для того, чтобы открывать, и для того, чтобы закрывать их. Парадоксальный ключ, простой, но капризный. Нужно было правильно вставлять его перед тем, как повернуть, иначе дом мог рухнуть. Что до метода и логики, то чтобы объяснить это, пришлось бы просидеть в банке, болтая впустую семь лет, как говорят моуи. Невозможны дать истинное определение энергии или почему энергия появится. Ребенок сам научится ходить, но его надо убедить не совать руки в огонь.

Такова была моя духовная наставница, Уасти, выдержанная и человечная. Другая Уасти обычно узурпировала ее, когда школа кончалась, сначала вспыхивая в океанических глазах, когда разводился костер для приготовления вечерней еды. Эго была на самом деле не Уасти, а Хвенит-колдунья, та, которую я встретил с самого начала.

Она была всем, чем не была другая, кокетливая, дурманящая, острая, как кошачьи когти; исполненная намерения соблазнить. Тяжким испытанием была для меня Хвенит. Я чувствовал себя как мужчина, которого соблазняют украсть богатство его брата, в то время, как брат находится на войне, – однако Квеф был ее, а не моим родственником. Я решил, что не стану поддаваться ее уловкам и не попаду в ее сети.

Мы провели на острове уже дна дня. Солнце второго дня озарило бледным розовым светом море, и леса были припорошены сумерками. Хвенит зажгла костер и приготовила еду, и стала ругать рыжего кота, который не хотел есть свою порцию орехов, потому что днем убил птицу в высокой траве и был полностью удовлетворен этой кровавой пищей. Закончив выговор, Хвенит обратилась ко мне.

– Сегодня я буду собирать водоросли на пляже. Ты пойдешь со мной, Мардрак?

На мгновение перепутав одну Хвенит с другой – Уасти, – я согласился. После еды я пошел за ней по камням и отполированному приливом песку. Она подбирала пурпурную траву и срезала ее моим ножом, потом зеленоватую, потом черную. Свет померк. Она различала сорта при свете звезд и раскладывала их в тростниковой корзине.

– Когда-то все водоросли были черные, – сказала Хвенит. – Потом один мужчина убил другого, и его кровь упала в море, после чего некоторые водоросли стали красными. Но зелеными водоросли стали после того, как Зеленые Девушки, живущие на дне моря, всплыли на поверхность и лежали с мужчинами. Это не водоросли, а зеленые волосы, оставленные как символ любви между водой и землей.

Поняв теперь, к чему она клонит, я сказал, что рассказ прелестный, и начал подниматься, чтобы идти назад. Но Хвенит, маленькая лиса, расстегнула платье и вбежала в море, и вернулась сама, как Зеленая Девушка, только черная, а не зеленая, пахнущая океаном. Капельки воды блестели на груди, как бриллианты, и опоясывали серебряными цепями бедра. Значит, так вот.

После она молчала, как камень, как будто должна была искупить свое удовольствие печалью, как делают некоторые. Это никоим образом не был ее первый раз. У черного народа не было жестких моральных законов, потому что они были слишком моральны и высоконравственны, чтобы создать их.

Мы пошли в палатку, и она спряталась за своей занавеской, а потом я услышал, что она плачет.

Я все это мог предсказать. Ее мысли были о Квефе. Скоро она крикнула мне, как ребенок:

– Что мне делать? Что мне делать?

Бесполезно убеждать девушку в таком настроении. Я встал, опустил глупую занавеску и обнял Хвенит, удивившись своей нежности по отношению к ней. Демиздор приучила меня к другим манерам, так я подумал. Нужна была женщина, которая не считала себя молочной коровой, чтобы я увидел, что женщины – не скот.

Потом Хвенит прошипела:

– Мардрак, ты волшебник. Сделай так, чтобы он принадлежал мне. Ты будешь добрым, потому что я помогла тебе овладеть твоими силами волшебства. Используй их и помоги теперь мне.

– В этом я тебе не помогу. Кроме того, мой дар еще только зародился, как ты хорошо знаешь.

– Для этого он достаточно силен. О, Мардрак, я ничто без него. Я умру от этого.

Я рассмеялся и уверил ее, что она не умрет.

Она плакала и уверяла, что умрет.

Когда она немного успокоилась, она сказала:

– Это началось между нами, Квефом и мной, как первая ниточка на станке. Каждый день ткал немного больше. Теперь платье закончено.

Я сказал:

– Ты его сестра, Хвенит. Поэтому он не хочет.

– Ох, дурак, – сказала она, – это только сблизит нас больше. Именно поэтому мы так связаны. Плоть говорит с плотью, потому что плоть одна. – Будь благодарна, девушка, что ты не из племени дагкта. Они выпороли бы тебя за одни только мысли об этом.

– Красные люди жестоки и слепы. Почему за это надо пороть?

– Помимо любой другой причины, хотя бы потому, что дети таких близких по крови будут больными.

– Разве звери больные? Животные на холмах, и рыба в море, и птицы в небе? А они часто спариваются, родители с молодыми, и дети одного чрева друг с другом.

– Да, – сказал я, – но мы люди.

– И тем беднее из-за этого. Я еще никогда не видела, чтобы человек победил животное в беге или рыбу в плавании, или птицу в полете. Если они заболевают, что случается редко, им не нужен лекарь, чтобы сказать, какую траву они должны есть, чтобы поправиться. Они не берут рабов и не развязывают войн.

Я сказал:

– В твоем крарле за тобой ухаживают многие. Оставь Квефа в покое. Выбери другого.

– Я пыталась. Два года я пыталась. Ты видишь результат.

– Подумай, – сказал я, – что будет означать лечь с ним.

– Поверь мне, я думаю, и часто. Брат – это слово, сестра – это слово.

Ты разве чувствуешь слово? Ты страдаешь словом? Любовью ты страдаешь и желанием, и болью. – Она отодвинула меня от себя холодными маленькими руками, и, странно, я увидел, что она снова Уасти, спокойная, старшая Уасти, глубокая, как темный колодец, и печальная до самых своих глубин. – Иди спать, воин. Оставь мне, по крайней мере, мои мечты, за которые твои грубые дагкта не побьют меня.

Я оставил ее, но позже я услышал, как она поднялась и вышла.

Утром я поднялся на сланцевый зонтик острова и наткнулся на черные окалины костра, который она развела там, и круги, оставленные ее ногами в петле. Какое-то круговое заклинание, чтобы приворожить Квефа.

Глава 2

Тот день, третий, был тихий и безветренный; деревья, как вырезанные, стояли на фоне неба, и море накатывалось на пляж медленными набегами. Пришел полдень с белым солнцем; было прохладно после теплого преддверия весны, которое стояло в последние дни. Тишина становилась гнетущей, и я предположил, что надвигается плохая погода и ураган с дождем возвращаются хлестать остров. Я старался угадать, как далеко может подняться приливная волна во время шторма, и подумывал, не лучше ли мне перенести палатку подальше от берега.

Во мне также было какое-то тревожное предчувствие, от которого я старался освободиться. Я снова поймал себя на том, что вспоминаю подробности того сна о крыльях и мести, который заставил меня принести клятву тени или, скорее, памяти моего отца. В том сне я с основательностью воина племени перечислил свои подвиги и владения вплоть до количества моих жен и сыновей, даже употребив выражение племен об убийстве сорока мужчин, причем эти сорок обозначали неисчислимое и бесконечное количество. Я также напророчил свою смерть: копье между моими ребрами через три дня.

От этой детали мурашки ползли у меня по коже, пока я не начал ругать себя, тем сильнее после того, как обнаружил, что Хвенит жгла колдовской костер. До меня постепенно дошло, что если остров спрятан в ночном тумане, один яркий костер на вершине мог послужить сигналом для любых глаз на берегу.

Хвенит держалась вдали от меня весь день, собирая свои вечные пучки трав, дерна, водорослей, колючек и шипов, лозы, которые она ставила сушиться на плетеных рамках около палатки. Ее рыжий кот подстерегал скоротечную животную жизнь в высоких травах.

Я пришел к выводу еще раньше, что какой-нибудь мужчина приплывет на лодке за ними утром, а также привезет новости для меня при условии, что на материке нет признаков погони.

Я принял решение, что вернусь вместе с ним независимо от того, случилось что или нет. Застрять навсегда на миле поросшего лесом камня, плавающего в воде, было мне не по вкусу.

Во второй половине дня налетел порыв ветра, и легкий моросящий дождь смочил остров. Вскоре небесные врата распахнулись.

Кот влетел в палатку, недовольный внезапным купанием. Скоро прибежала Хвенит, держа шаль над головой, и свернулась калачиком рядом с котом.

Я стал вспоминать о последнем ливне, который я пережидал, скорчившись в укрытии между отрогами известняка, в тот день, когда волчья охота настигла меня.

Этот дождь был как дурное предзнаменование, прибавившееся к моим прежним предчувствиям.

– Хвенит, – сказал я, – я иду на пляж. Оставайся здесь.

Она взглянула на меня сквозь волосы.

– Что ты ищешь? – спросила она.

– У меня мурашки бегают по спине. Я чувство, что погоня идет все-таки сюда.

– Городские мужчины? – ее глаза расширились. Она внезапно прошептала:

– Я жгла костер на скале!

– Может быть, кто-то видел, может быть, нет. Я понаблюдаю немного. В такой дождь любой лодке нелегко сюда войти.

– Мардрак, – вскричала она, – я могла думать только о нем – о Квефе я развела костер только для того, чтобы привязать его. Какая же я дура, я подвергла тебя опасности.

– Ничего, – сказал я. – Вероятно, просто старушечий страх вселился в меня без всякой причины.

Но когда я шел между деревьями, я вспомнил, что я не очень нравился ей накануне ночью, и хотя я не думал, что она собиралась предать меня, может быть, злая шалость промелькнула в темных уголках ее мозга: зажги большой костер, и вот тебе средство отхлестать этого самодовольного придурка. Ибо я и был самодовольный, напыщенный придурок, хоть я и воображал себя терпеливым и снисходительным к ней. Прокатись на девушке, а потом скажи ей, с кем еще ей можно или нельзя кататься. Прекрасное нравоучение.

Шел прилив, коричневый, рябой от дождя. Сквозь потоки дождя и водяную пыль я не мог разглядеть ничего движущегося по воде.

Я ждал среди выброшенных водорослей на полированном песке, где прошлой ночью мы играли с Хвенит. Я прождал несколько минут, и вдруг услышал ее крик из леса.

Я сделал то, что сделал бы полудурок. То, на что они и рассчитывали.

Я повернулся и ринулся назад сквозь деревья к палатке. И прямо на человека с бело-голубыми глазами и мокрыми крысиными волосами, который выступил из мшистых стволов мне наперерез, держа Хвенит и приставив лезвие к ее горлу, и тихо смеясь знакомым смехом, который я хорошо помнил.

Они вышли на берег на дальнем конце острова, с другой стороны деревьев. Течение там было менее благоприятное, но они справились, или, точнее, их раб справился. Это был Темный раб, проводник, который выследил меня от тоннеля и распростерся передо мной, когда я убил серебряную маску белой убивающей энергией. Вероятно, потом проводник вернулся к своим хозяевам… Что он мог им поведать? Я решил, что мало, поскольку Темные рабы в Эшкореке, казалось, говорили только в ответ на простой однозначный вопрос, никогда не предлагая информацию по своей инициативе.

Кроме Темного раба, их навигатора, охотников было двое. Другой паре из четверки, должно быть, наскучила погоня, и они отказались от нее. У этих, однако, была личная причина не отставать от меня.

Зренн стоял, играя волосами Хвенит и поглаживая ее шею тупой стороной ножа, следя за моей реакцией, фарфоровые глаза настороже. Он снял маску с той целью, я думаю, чтобы я быстрее узнал его.

Именно хрупкий Орек подошел ко мне сзади и приставил свой нож к моим ребрам.

Я ошибся. Не копье, а нож. Через секунду я почувствую, как железо войдет в мое легкое. Его тонкая рука дрожала от гнева или радости.

Раб стоял у дерева, не ввязываясь.

Лицо Хвенит было неподвижно. После единственного крика, она заколдовала себя и превратила в черный алмаз.

– Старые друзья счастливы встретиться вновь, – сказал Зренн. – Мы надеялись, что нам доведется увидеть тебя снова, мой Вазкор, прежде чем ты оставишь эту жизнь. Не то, чтобы твой уход был поспешным. Эрран, Леопард-вождь, не единственный в своем изысканном плане смерти. Медленно и болезненно, мой Вазкор. По конечности – меньше, по пальцу за раз. Я вижу, ты оправился от жестоких порезов, которые я нанес тебе в Эшкореке.

Нам придется искромсать тебя на очень мелкие кусочки, чтобы ты наверняка остался под землей, да? А в промежутках мы будем играть с этой полночной куколкой, которую ты заботливо приготовил для нас.

Мне казалось, я могу повернуться и с легкостью разоружить тонкого юношу позади себя.

Тем временем Зренн перережет горло Хвенит. Поняв это, я стоял спокойно. Моя могила была там, где рука Орека, и я предсказал свою могилу. Тем не менее, это казалось смешным. Как напомнил мне Зренн, мои раны заживали. Могу ли я выжить после смертельного удара, в чем наполовину был уверен Эрран?

– Вы нашли знаки любви, которые я оставил для нас? – спросил я Зренна так же нежно, как он. – Разбросанные по всем холмам? Серебряные маски, мирно спящие в своей крови?

– Шакал, подкрадывающийся к колыбели младенца. О, да. Как и твой благородный отец, сын Вазкора, ты сделал это художественно.

Я почувствовал, что лезвие за моей спиной приблизилось еще на волосок.

– Тебе надо заплатить за чересчур много смертей, – проскрипел Орек своим ломающимся мальчишеским голосом.

– Он заплатит многократной смертью, – сказал, улыбаясь, Зренн.

Убить при помощи Энергии непросто, когда ты понял способ действия. Ты выпускаешь ее из себя, и она затрагивает также и тебя, как ожог, кровавое крыло. Именно поэтому вслед за этим подступает тошнота. И когда цена высока, ты не станешь тратить ее без разбора. Это удержало меня сейчас, в эту секунду смертельного балансирования между девичьей шеей и ножом мальчишки.

Дикарь, который знал только, как орудовать дубинкой и топором, должен научиться владеть более утонченным оружием.

Я указал на раба и сказал:

– Он рассказал вам, как я убил последнего человека, человека в лагере?

Зренн приготовился долго развлекаться и отнесся к моему оттягиванию почти с одобрением.

– Его лицо было налито кровью. Я предполагаю, что ты задушил его своими сильными воинскими лапами.

– Не так. Спроси его теперь, своего раба, как сын Вазкора убил серебряную маску.

Зренн, все еще улыбаясь, дернул головой в сторону раба.

– Просвети меня, болван.

Раб сказал бесцветным голосом с акцентом:

– Черный господин смотреть, и приходить белый свет, и светлый господин падать и умирать.

Рот Зренна сжался. Он нахмурился.

– Что ты имеешь в виду, отребье, белый свет?

– Белый свет из глаз черного господина. Белый свет ударять светлого господина. Светлый господин падать. Светлый господин умирать. Свет уходить. Черный господин – бог. Тон раба был поразительным. Он с успехом мог так говорить о погоде. Я вспомнил, как он пал ниц передо мной прямо в грязь, а потом ушел в ночь. Казалось, он и его каменный народ привыкли признавать существование демонов и их распространенность в мире в каком-то отдаленном и туманном прошлом.

Я пытался оценить, какая способность заключалась во мне, которую я могу отважиться употребить. В таком же положении оказывается блистательный стрелок по мишени, который совершает свои чудеса инстинктивно. Застаньте его изучать свое искусство, объяснить, каким волшебным способом он добивается попадания в цель, и он станет манерным, неуверенным и скоро вовсе промахнется.

Вдруг заговорила Хвенит. Стремясь вызволить ее из западни, я совсем забыл о ней как о живом существе. Забыл также, что я понимаю городскую речь, а она – нет, и весь диалог, таким образом, был для нее тарабарщиной. – Мардрак, – сказала она, – не торгуйся за меня. Это моя вина. Пусть он убьет меня, если хочет, только ты освободись.

При этих словах Зренн потряс ее. Он спросил меня:

– Что говорит черная девчонка? Она говорит, что любит меня, Вазкор?

Я сказал, чтобы выиграть время (когда будет достаточно?):

– Она интересуется, как вы попали сюда.

– Раб разнюхал, где находится впадина, в которой они держат свои жалкие лодчонки. Он говорит на их языке, но они солгали ему о тебе в деревне, Вазкор. Они сказали нам, что ты прошел мимо них по дороге на север. Если бы не острые глаза раба и мои, разглядевшие булавочную головку маячного костра прошлой ночью, мы никогда не догадались бы, где ты можешь быть. Когда я разделаюсь с тобой, мы с братом снова посетим племя этой суки и зажарим их в их домишках.

Как раз тогда я увидел ярко-оранжевое пятно в траве – кончик хвоста рыжего кота Хвенит. В следующий момент, со страшным мяуканьем, кот вспрыгнул по сапогу Зренна и укусил его в бедро, а потом прыгнул прочь. Зренн взвыл и вихрем обернулся, занося нож над котом, но тот был проворен и удрал. Хвенит мгновенно вырвалась из рук Зренна, но в отличие от кота, недостаточно быстро.

Зренн прыгнул быстро, как хлыст, и схватил убегающую Хвенит за волосы, развернув ее. Его лицо было безумным от белой ярости боли, раздражения, злобы, и прямо в это опасное лицо Хвенит плюнула, и одним движением руки, бездумно, движимый только злобой, Зренн воткнул свой нож ей в бок.

Затем наступил паралич, черные пряди волос Хвенит выскользнули из пальцев Зренна, как веревочки, приводящие в движение куклу. Пока она медленно высвобождалась и оседала на землю, выражение его лица сменилось полным недоумением. Он пошел не той фигурой и слишком рано.

Я обнаружил, что уже делаю полный оборот и тяжелым ударам по руке выбиваю нож из рук Орека. Он полетел в сторону. Другим кулакам я ударил Орека в живот, и он беззвучно сложился в трапах аккуратным дамским веером. Когда я оглянулся, Зренн уже пришел в себя.

Он ждал меня, полусогнувшись, его нож сверкал, глаза блестели. Но я покончил с драками. Я не взглянул на женское тело; мои кишки свернулись, но я помнил ее уроки.

– Зренн, – сказал я. – Сражайся со мной, воин.

Его добела раскаленные глаза, синева которых, казалось, растопилась от ярости, блуждали, как в лихорадке. Но, встретившись с моими, они застыли, как эмаль в печи. Понадобилось всего три вдоха, чтобы загипнотизировать его, этого серебряного повелителя, хотя я был новичком в этом деле. Он показался мне маленьким, как комар. Мне не составило труда подчинить его.

– Зренн, – сказал я, – подойди ближе.

– Нет, – пробормотал он, но подошел.

Я взял нож из его пальцев, и он не смог помешать этому. Его лицо подергивалось и натягивалось вокруг раскаленных глаз, желая сказать мне, что нельзя причинить ему боль. Тщетно.

Я взял его за крысиные волосы и перерезал ему горло. Он забулькал кровью; это напомнило мне его смех. Жестокая смерть, но быстрая.

После этого я отошел в лес, и меня вырвало, как будто я никогда не убивал человека прежде. Я устало подумал, когда, содрогаясь, опирался о дерево, что с успехом мог воспользоваться убивающей Энергией. Когда я вернулся, все было очень спокойно. Некоторое время назад дождь прекратился, и я увидел, как рыжий кот дюйм за дюймом пробирается сквозь острую траву к телу Хвенит, сам застылый, как движущийся труп. Я понаблюдал это зрелище с минуту, но движение поблизости напомнило мне, что было еще одно неоконченное дело.

Орек уставился на меня, лежа на спине. Его маска упала, или он снял ее. Его лицо, как призрак того, другого лица, и глаза – зеленые глаза того лица, заставили мое горло сжаться снова. Нет, что угодно, но я не мог убить этот искаженный образ Демиздор.

– Зренн мертв, – сказал я ему.

Его веки затрепетали, и его губы. Он был не менее гордым, но менее величественным, чем она.

– Ты любил ее? – прокаркал он мне. Он мог иметь в виду только одну.

Он сказал:

– Я скажу тебе перед тем, как ты зарежешь меня, я скажу тебе, почему я охотился за тобой, как за вонючей собакой, какой ты и являешься. Будешь слушать, собака? Или ты заставишь меня замолчать раньше, чем я успею сказать?

– Мне не нужна твоя жизнь, – сказал я.

– Нет? Мне тоже не нужна, грязная, бездомная собака. Слушай. Она была лучше, прекраснее всех женщин в Эшкореке. И ты лежал на ней, на ее белом теле. Сказать, что стало с Демиздор? Хочешь услышать?

– Эрран, – сказал я, застыв. Мое сердце билось тяжелыми медленными ударами, как прибой, гремевший внизу на пляже.

– Эрран? Нет. У него не было возможности. Она показала тебе путь к старому тоннелю под горами? Да, конечно, она сделала это. Как она попрощалась с тобой? Она поцеловала и прижалась к тебе, ты снова владел ею в зеленом иле перехода? Или она прокляла тебя?

– Продолжай, – сказал я. – Если хочешь рассказать, рассказывай.

– Я расскажу. Она показала тебе дорогу. После этого она пошла в свою комнату во дворце Эррана, отвязала бархатный шнур от шторы и повесилась на Нем. Он плакал. Он не стыдился плакать по Демиздор.

Я подумал: я ведь знал это все время, знал, что она мертва. При нашем расставании она ведь окликнула меня и сказала: «Ты моя жизнь». Но я представлял ее себе только такой, какой она была при жизни, скачущей на коне не хуже любого воина; в нашей постели на рассвете, золотистой от сна; как она лежала со мной, произнося мое имя; ее кожу, ее живое тепло. Холодная сейчас. Сейчас пустая. Гниющая в какой-то гробнице в Эшкореке, заколоченная гвоздями с бриллиантовыми шляпками.

Орек повернулся на бок в траве и продолжал всхлипывать.

Кот тоже начал плакать, жутко завывая над неподвижным телом Хвенит.

И я, стиснутый двумя утратами, как хрупкое зерно между безжалостными жерновами.

Небо прояснилось. Лес пропитывался бледным солнцем, над ним летели рваные красновато-синие облака, снова обещавшие дождь.

Я двинулся с места. Подняв тело Хвенит, я отнес его в черную палатку и положил на ее постель из ковров. И обнаружил, что она жива. Пульс едва чувствовался. Нож Зренна пробил грудь, но, должно быть, прошел мимо сердца. Но хотя она дышала, осталось недолго. Кот шел за мной, мяукая, и терся о мои сапоги, очевидно, думая, что я собираюсь помочь ей. Но ей было уже не помочь.

Некоторое время спустя кто-то подошел к входу. Орек, вытирая глаза кулаками, как выпоротый мальчик, сказал:

– Я и раб похороним моего брата там.

– Эго свободная земля, – сказал я, – хороните.

Я понимал, что некоторое время он не будет покушаться на мою жизнь; его страсть была утоплена в слезах; кроме того, он испытал убийств в избытке.

Он повернулся и ушел. У них были только ножи, и раб разгребал землю руками – захоронение будет неглубоким, и никакого золота на гроб.

Что касается Хвенит, она сможет покоиться среди своего рода, хотя никому из них это не будет утешением.

Где-то в моем мозгу Хвенит и Демиздор сливались в одно. Жизнь угасла, и красота превратилась в холодное мясо для червей. А Хвенит, моя черная колдунья, она сказала, что умрет от любви, всегдашняя жалоба девушки, теперь сбывшаяся. Она никогда не лежала с ним, своим Квефом, ни разу. Я увидел бессмысленность этого, зияющего бесплодность. Брат, сестра – только слова; а это – действительность, разрушитель у порога. В конечном счете, какое это имело значение – отпраздновать ее юность и его прежде, чем меч сразил ее? Все выдумки и уловки, нравоучения и моральные кодексы людей казались пылью перед лицом смерти.

Кот подошел и лизнул мою руку своим шершавым языком. Я видел, так собаки скорбят и умоляют.

На вход снова упала тень. Я посмотрел; там стоял Темный человек, руки его были в грязи по локоть – раб, проводник, гребец, копатель могил.

Он не заговорил, пока я не спросил, чего он хочет. Тогда он кивнул на Хвенит и сказал, с первым подобием любопытства, которое, по моим наблюдениям, когда-либо проявлял представитель его расы:

– Не расположена, женщина?

В этом не было никакого смысла. Я попросил его говорить на своем языке, чтобы я мог понять его. Тогда он сказал на искаженном трескучем языке:

– Господин не может заставить женщину слушаться? Принести что-нибудь господину?

Он думал, что, несмотря на то, что она была при смерти, я восстановлю Хвенит. Я об этом даже не подумал. Я исцелил лошадь, ребенка, наполовину случайно, но я не был уверен относительно лошади, а в ребенке оставалось какое-то желание борьбы, на которое могло опереться исцеление. Пульс Хвенит был слаб, как биение крылышек мотылька. Но когда я протянул руку и положил на ее шею, она была еще теплая; казалось, что она уже целый век холодная. Неритмично, но постоянно ее сердце билось. Как она прожила так долго? Возможно, она цеплялась за ниточку своей жизни, ожидая, пока волшебник исцелит ее?

Она помогла мне, научила меня кое-чему относительно моей Силы.

Я у нее в долгу. Может быть, есть только один путь отплатить ей.

Это испугало меня. Прежде, во время тех случайных исцелений, я не думал. Сейчас мои нервы сдавали. Что я должен делать? И более того, ужасаю, какие будут последствия?

– Присматривай за своим хозяином, – сказал я рабу.

Раб растянул рот. Я никогда раньше не видел, чтобы кто-нибудь из них улыбался.

– Вы все мои хозяева. Господин Орек, похороненный господин Зренн, ты.

– Он закрыл левый глаз и постучал по нему. – Меня зовут Длинный Глаз, – сказал он. Он немного отодвинулся и исчез.

Красные лучи заходящего солнца начали проникать в палатку.

Я упорно старался пробиться к Хвенит. Я старался соединить кровь с плотью сильными массажирующими поглаживаниями.

Наконец, обливаясь потом, сидя в черном тумане ночи, я вдруг вспомнил, что и прежних случаях это произошло тихо, без мощного физического воздействия; отравленный конь в Эшкореке, задыхающийся ребенок в деревне, тогда я даже не чувствовал, как Сила исходит из меня.

Поэтому ученик Хвенит вытер доску и начал снова.

Солнце встало. Я вышел из палатки и увидел, что раб во второй раз приступил к своим обязанностям могильщика. Эта вторая могила, не связанная с первой, казалась лишней и запоздалой.

– Для кого это? – спросил я его на его корявом языке.

– Мой господин Орек, – ответил он.

Ты запрягаешь смерть; ты запрягаешь жизнь. Ты можешь убить или исцелить. Могила становится символом, одной хилой веткой, упавшей с дерева.

Солнце над лесом золотыми и красными кругами плавало у меня перед глазами.

Я не ожидал чего-то другого от Орека. Хоть он был молод. Мне было жаль его. Раб утрамбовал глину, чтобы покрыть светловолосую голову, на которую он положил кусок ткани.

– Как? – спросил я.

– Его нож, – сказал раб, отвечая мне со странной живостью, которой я прежде не замечал в этих людях. – Он укрепил его между корнями и бросил свое тело на лезвие. Он сделал это неудачно. Смерть наступила не сразу.

Я вспомнил мужчин в золотых масках, лежавших на своих мечах в малиновом павильоне.

Солнце делилось: по его центру шла черная полоса. Оно расколется пополам и подожжет море. Потом я увидел, что это был черный человек на фоне солнце, стоявший над тем местом, где я сидел. Квеф.

– Скажи мне, если Хвенит убита, – сказал он мне.

– С чего ты это взял?

– Я почувствовал это, – сказал он. – Вчера в сумерках. Я почувствовал, что она при смерти.

– Значит, все-таки между вами была магическая связь.

– Кровь говорила с кровью. Да. Я чувствовал это. Я не мог заснуть. Ночью я пошел посмотреть то место, где зимой хранятся лодки. Одной лодки не хватало. Я понял тогда, что они отправились искать тебя. Я взял собственную лодку. Я греб в темноте. Она мертва?

Я встал.

– Загляни в палатку и посмотри.

Он повернулся и побежал.

Вскоре я тоже пошел взглянуть. Она лежала, сонно лаская кота. Сейчас Квеф стоял перед ней на коленях, зарывшись лицом в ее шею, и она гладила его волосы, тихо бормоча. Я слышал тембр триумфа в ее голосе, бесконечно нежном.

На ее груди был белый шрам, как серп луны.

Трепетавшее под ним сердце запнулось, потом застучало. Она легко вернулась из своего сна – темный океан, которого она чудом избежала, отступил, как скатились с ее тела волны в ту ночь, когда я лежал с ней. Белая сука исцелила Пейюана после удара дракона.

Я, такой же хитрый, как она, исцелил дочь Пейюана. Круг замкнулся и снова начался.

Глава 3

Я пошел на пляж на другой стороне острова. Украденная Зренном лодка лежала на песке, и чайки ныряли и охотились на волнах. В остальном я был один.

Был прекрасный светлый день, без бури или жары.

Я лишился сна и сидел, как корабль, потерпевший крушение, пытаясь прийти к соглашению с самим собой.

Это было очень тяжело.

Конечно, я был не тем, кем я знал себя. Несмотря на все уроки Хвенит, мне любопытно было, какие еще нетронутые колодцы существуют во мне. Как насчет тех самых странных из всех странных вещей, о которых она упоминала, даров жрецов: вызывание огня, управление силами природы, способность к полету?

Возможно, каждый из них, кто был во мне, проявится при необходимости. Однако, как и жрецы, я конечно, должен приготовиться, научиться быть проводником таких способностей.

Мои мысли путались, не принося решения. В них вмешивался образ белой женщины и темного человека, моего отца. Я принес ему клятву. Найти ее и убить, чародейку, которая причинила зло и ему, и мне. Когда я возвращался в мыслях к своим снам, рассказу Котты, к Эшкореку, для меня было естественным ненавидеть ее. Таким образом мои сомнения разрешились.

Вереница таинств упростилась до одной цели: его месть, моя клятва. Тогда я поднялся, отбросив все остальное.

Если бы у меня была Сила, я использовал бы ее для достижения своей цели. Тогда надо использовать ее.

Я оглянулся вокруг. Как? Это было смехотворно. Вот ребенок, который может сокрушить горы и не знает, где они находятся.

В этот момент я увидел Темного человека, Длинный Глаз. Он стоял на краю леса и смотрел на меня. Я познал его, и он сразу прибежал, как собака.

– Повелитель? Чем я могу служить тебе?

Я понял, что он добровольно сделался моим рабом, потеряв двоих прежних хозяев и решив, что мне нужен раб. В ярде от меня он стал на колени и склонился в почитании. Я вспомнил, что он назвал меня божеством, и он, очевидно, так и считал. В нем не было страха. Казалось, что с самого начала его раса знала богов и никого другого. Боги надевали на них оковы, плохо обращались с ними, убивали их и играли ими. Боги были таким же фактом, как солнце и землетрясение. Просто еще одна страшная реальность.

Я не был уверен, позвал ли я его на помощь или просто для человеческого разговора, но я сказал:

– Чтобы найти ведьму, что делают твои жрецы?

– У нас нет жрецов. Вождь – жрец. Мы не молимся.

Я начал вспоминать крарл, но я ничего не знал о сложных внутренних ритуалах, совершаемых Силом и ему подобными в их вонючих логовищах. Признаком моего состояния служило и то, что в следующий момент я бесцельно сказал ему:

– Одна сука была моей матерью. Я ее рода, но я должен найти и уничтожить ее; недостатком плана является то, что я не знаю, где она может быть.

– Повелитель Вазкор в самом себе найдет ответ.

– Я не знаю, – сказал я, – хотя предполагаю, что ее больше нет в этой земле. Думаю, я знал бы, если бы она была близко. Думаю, меня бы подвели к этому знанию.

– Там есть большая земля, – сказал Длинный Глаз, – на восток, а потом – на юг, может быть, там.

Пока он говорил, как будто прозвучал призыв. Я посмотрел поверх него на изогнутую поверхность моря. Почему бы и не в том направлении? Несомненно, я не мог повернуть назад. Позади меня была беда и враждебность. У меня не было очага, родни, никакой службы, которая связала бы меня, и моя дорога была вымощена мертвыми женщинами. Я ведь бежал к морскому берегу, как будто это был мой маяк.

– Кто сказал тебе об этой южной земле?

– Старые карты господ показывают это, – сказал он. – Когда-то была торговля.

Я прищурился на солнце, и внезапно увидел корабль с надутыми парусами, черными на фоне серебряного света. Предвидение или самообман? Узнать можно было, только рискнув сделать этот бросок. Хвенит будет жить благодаря мне, я был сильный волшебник, а Длинный Глаз считает меня богом. В теперешней ситуации я был готов на риск и готов принять любой знак судьбы.

Уйти с острова в пустой простор моря было достаточно символично для моего состояния и того, что я в себе чувствовал.

Прежде чем влюбленные проснулись в палатке и лодки черного крарла пришли с материка, Длинный Глаз и я вышли в океан.

В поисках Белой ведьмы

КНИГА ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ВЕЛИКИЙ ОКЕАН

Глава 1

Лодка, которую украл Зренн, была яликом, очень похожим на лодку Квефа, но плавать под парусом на ней было можно. Раб установил мачту и развернул груботканый квадратный парус, чтобы поймать утренний ветер, который дул порывами с материка. Потом он рассказал мне, – со мной он был необычайно разговорчив, – как люди его племени плавали туда и назад по Дикой реке, занимаясь торговлей, и чувствовали корабли и лодки так же, как чувствовали богов, – наследственная мудрость, переходящая от отца к сыну. Эта голубая река тянулась на миллионы миль к западу и к северу. Он сидел на веслах с детства, пока на него не обрушилось ярмо рабства и он вместе со многими другими не был уведен в Черный Эзланн, потом его обменяли в Со-Эсс и наконец после налета он оказался в Эшкореке.

Длинный Глаз был на четыре года младше меня, а выглядел вдвое старше.

Он рассказывал, что девушки его племени достигали брачного возраста лет в одиннадцать – даже в диких племенах это считалось рано. Не удивительно, что бедные женщины изнашивались прежде, чем достигали двадцати, выглядели, как иссохшие ведьмы, к двадцати пяти и через пару лет умирали. Мужчинам было немногим лучше. Сорокалетний старейшина встречался редко и был весьма почитаем. Их волосы седели на двадцатом году. Я имел наглядное свидетельство этому, так как в шевелюре Длинного Глаза, цвета воронова крыла, уже блестели серебряные нити. Странно, но его лицо оставалось чистым. Я ему даже завидовал, так как густая поросль на моей челюсти и верхней губе лезла неудержимо.

Длинный Глаз поднял парус, чтобы поймать ветер, свободно поставил его и взял весла, когда ветер стих. Ночью лодка дрейфовала, но с помощью разных ухищрений он держал ее по курсу. Мы должны были двигаться на юго-юго-восток, как говорила его старая карта. Мы наживили леску провизией покойного Зренна и наловили рыбы. В лодке был даже небольшой мангал, на котором мы могли испечь рыбу, и две глиняные бутылки, в них Длинный Глаз налил свежей воды из ручья на острове. В океане чувство дискомфорта исчезло. Океан не оставил меня равнодушным. Высокое небо, большие облака по краям, которые казались такими близкими, что хотелось их потрогать; свет ясного дня, проникавший сквозь воду, как сквозь стекло; блеск рыбы, сияющей холодным огнем в темноте; море, одетое в фосфоресцирующие кружева: весла, задевая их, становились серебряными.

Оглядываясь на это отчаянное приключение, я пытаюсь вспомнить, что же я должен был чувствовать, с фантастически мрачным оптимизмом обрекая себя на неизведанное. Думаю, что моя жизнь двигалась слишком быстро для меня, а я лишь торопился за ней. Это могло бы объяснить и мое самодовольство, и странное тяжелое чувство ожидания, проглядывавшее за ним.

Так прошло пять дней. Погода была обманчива и, как я мог заметить, угрожающе спокойна. Вниз, под днище лодки, уходило сине-зеленое и прозрачное море, превращаясь в травяной лес, населенный рыбами.

К концу пятого дня, когда невинное небо заворачивалось в алый закат, что-то нависло над восточным краем моря; полоса скал, освещенная красным, протянулась с юга на север, пропадая из виду.

Ветер стихал, море было густым, как сироп. Длинный Глаз убрал мачту и стал грести. Мы добрались до скал, когда последние блики погасли. Берег был крутой. Основание склона было замусорено водорослями – зелеными волосами морских русалок. Должно быть, они наслаждались любовью на голых рифах. На ночь мы вытащили лодку на берег, и обнаружили, что его посетили птицы. Одна из них стала нашим ужином.

Удивительно, но эта стена из камня, разбившая, как казалось, океан пополам, была всего лишь около мили шириной. Когда взошла луна, я вскарабкался на утес-бастион и посмотрел на запад, за барьер, на новые мили воды, окрашенные в белый цвет, и на еще один океан – океан звезд. Может быть, здесь затонул континент, оставив лишь вершины высочайших гор, превращенных безразличным морем в утесы.

Каждый день я по-детски ждал, что достигну новой земли, и думал, что эта коса – ее аванпост. На восходе солнца, после завтрака, состоявшего из двух яиц (еще две птицы потеряли шанс на жизнь), мы столкнули лодку в воду. Я взял весла; и бог чувствует потребность в физической работе. Длинный Глаз был впередсмотрящим. Он и увидел туннель, который вел сквозь утесы в открытое море.

Небо напоминало внутреннюю часть глазурованного горшка. Небольшие светлые пряди бледно-голубых облаков – это все, что нарушало его гладкое совершенство. В этот день шторма не было, он начался на следующий.

Океан, который повсюду считается существом женского рода, подчиняется женским законам измерения. Она хочет, чтобы вы ее любили, но она возьмет вас в залог с потрохами. Мужское значение и превосходство – то есть корабли – она выносит с ласковым ворчанием, вскоре предполагая заглотить вас в голодную соленую утробу. В своем милосердии она обещает наказание кнутом.

Тот день сверхъестественного спокойствия окончился еще одним алым медным закатом. Из водяной ряби выпрыгивали рыбы, инкрустированные рубинами вдоль спинных плавников, их крылья были расправлены, словно они хотели взлететь в красные облака. Затем последовала черная ночь без ветра. Затем – серебряный рассвет, гладкий, как металл. К середине утра каждая волосинка на моем теле была наэлектризована.

– Что это? – спросил я у Длинного Глаза.

– Слишком тихо. Возможно, будет шторм.

Я посмотрел вокруг, как идиот, как человек, который ищет что-то ему очень нужное, зная, что этого рядом нет.

Мы были в дне пути от земли позади нас, а впереди не было видно ничего. По бесстрастному поведению Длинного Глаза трудно было заключить наверняка, какая именно разновидность дурной погоды нам угрожает, но воздух не сулил ничего хорошего. В один момент небо потемнело до железно-зеленого цвета.

– Идет, – сказал Длинный Глаз.

Никогда еще в моей жизни не слышал я столь короткой угрозы.

Сюда меня бросил слепой поиск, мечта о Силе, которая неуклонно вела бы меня прямо к цели.

Одеревеневшее лицо Длинного Глаза было невозмутимым. Рядом с богом он был спокоен.

– Длинный Глаз, – сказал я, – ты, наверное, думаешь, что я собираюсь поработать, чтобы рассеять бурю?

Он пожал плечами, и эта сверхъестественная уверенность разбила остатки моей летаргии.

Затем пришел шторм, ураган. Звуки ветра доносились до нас, смешиваясь с плеском волн. Это было похоже на вой огромных голосовых связок, и оттого, что эти звуки, казалось, напоминали что-то человеческое или животное, ничуть не становилось спокойнее. В реальном мире для такого звука нет места, но он, несомненно, был. Это был звук, от которого хотелось убежать, хотя бежать нам было некуда. Потом дерево молнии заслонило темное небо, его ветви и сучья перекрывали небосвод от горизонта до горизонта. Шторм шел от корней молнии, и лист твердого и одновременно абсурдно легкого свинца шарахнул, как молот, прямо по лодке. Она подпрыгнула, как прыгали летающие рыбы, будто хотела освободиться и улететь.

Море обрушилось на меня. Рот был полон воды. Я пытался вдохнуть, но только еще больше наглотался воды. Волна катилась за волной. Лодка храбро пыталась удержаться на их гребнях. Под килем разверзся обширный провал между двумя валами – черно-зеленый, напоминавший гниющий моток эшкорекского шелка. Лодка качнулась, побалансировала на его краю и опрокинулась.

Получалось, что непобедимый бог должен утонуть: непобедимый бог не умел плавать.

Черная вода сомкнулась над моей головой, я оказался в воде, как в бутылке. Удушье не давало мне выбраться из этих плещущихся чернил.

Длинный Глаз, который хорошо научился плавать в ядовитой голубой реке, где и один глоток был смертелен, выудил меня. Он заставил меня обхватить руками плавающую мачту. За бесценным мгновением, когда я глотнул свежего воздуха, последовали пятьдесят секунд погружения в очередную волну. Глаза и уши резал ветер. Даже в темноте я видел лицо Длинного Глаза, оно было таким же пустым и невыразительным, как всегда. Когда следующий вал обрушился на нас, Длинный Глаз зажал мне рот и нос ладонью, чтобы предохранить мои легкие от новой порции воды. Парусным канатом он привязал свою левую руку к мачте. Теперь, когда море бросало волны в небеса с частотой пульса, он кое-как ухитрился привязать к своему спасательному плоту и мою левую руку.

– Дурак, – сказал я, – не того хозяина ты выбрал, глупый раб.

Для разнообразия на сей раз черное небо упало на черное море.

На самом деле ураган, его первый акт, длился около трех часов. Не знаю, как мы его пережили. Все, что я знаю, – я хлебнул моря и отдал его назад. Удары моря и ветра пощадили меня, хотя мне казалось, что все мои переломы снова открылись. Я не чувствовал ног до самой промежности, а там я ощущал болезненную эрекцию, как будто море и в самом деле решило совокупиться со мной.

Мое лицо было исполосовано, как выпоротая задница, руки посинели, обнимая мачту. Левое запястье, там, где была веревка, охватывал браслет моей собственной ободранной кожи, кровавое месиво сухожилий. Длинный Глаз был в подобном же состоянии или даже хуже, его щеки были ободраны и кровоточили.

Вскоре мы выяснили, что обе его ноги были сломаны волнами. Но если бы не его уловка с привязыванием, мы бы уже утонули. Да и привязанные, наши тела были готовы умереть.

Я питался рыбой, теперь рыба будет питаться мной. В отчаянии я цеплялся за существование – мачту; выживание сжалось до окоченения, отвлеченные устремления были буквально смыты водой.

После трех часов, проведенных в аду (я определил продолжительность позже, сравнивая положение солнца, которое едва заметил на небе), оказалось, что я дрейфую в другом море. Вода стала такой гладкой, что я подумал – она замерзла. Такой гладкой, что после качки, которую мы перенесли и к которой я успел привыкнуть, меня затошнило. Затем, лишенная размеренных ударов моря, моя нечувствительность начала истончаться, освобождая сотни уколов боли различной силы.

Ураган, казалось, иссяк, море стало ровным, небо под лучами низкого солнца приняло яркий пастельный тон.

Это неестественное спокойствие было, скорее всего, в вортексе, в «глазу» урагана и по сути являлось лишь интерлюдией, игрой кошки с мышкой. Это и говорил мне Длинный Глаз. Даже в моем полубессознательном состоянии эта перспектива привела меня в ужас. Я посмотрел вокруг, неосознанно радуясь спокойному морю, несмотря на то, что знал – это ненадолго. Солнце садилось на западе, справа от меня.

– Если у тебя есть желание проклясть меня, – сказал я, – давай.

Я говорил, как пьяный.

– Вы начнете действовать, когда будете готовы, повелитель, – сказал Длинный Глаз.

– Когда я готов? Неужели ты все еще не видишь, раб, дурака? Я ничего не могу сделать. Ну, давай, я освобождаю тебя, прокляни меня.

Он сказал:

– Мачта не спасет нас. Без воли повелителя мы не выживем.

Очевидно, он продолжал верить, что я обладаю неограниченными способностями, хотя и не упрекал меня за то, что я их не использовал. Я никак не мог отгадать, во что играющим представлял он меня.

Я отдыхал, положив голову на руку, привязанную к мачте. В голове было пусто. Внезапно, между вдохом и выдохом, я почувствовал Силу, зовущую из глубины моего подсознания: ЗДЕСЬ. ИЩИ МЕНЯ ЗДЕСЬ.

На протяжении всей жизни вы должны быть готовы изменить курс, тогда полученный сигнал не застанет вас врасплох.

Когда я был мальчиком в крарле и учился охотиться, ездить верхом, и был, в основном, своим собственным учителем, так как окружающие были настроены враждебно, я должен был без конца повторять, какие действия я производил: сейчас я кладу руку сюда, а так ставлю ногу. Однажды, к своему удивлению, я обнаружил, что я сделал все, что было нужно, инстинктивно, не обдумывая предварительно каждый шаг: я выучился. Что-то подобное этому случилось и в тот момент, как я позднее заключил. В этот час, казалось, черное окно разбилось внутри меня, а излучение стало распространяться вокруг, как откровение, подобное тем, которое люди, говорят, получают от своих богов или от своей судьбы. Возможно, это их собственная мудрость, наконец приходящая к ним.

Теперь свет был бронзовым, а плоскости волн напоминали сырье ювелира, тяжелые сгустки янтаря и золота.

Что-то плавилось в моей грудной клетке. Это заживали переломы, омертвевшая кожа клочьями слезала с ладоней и лица, а под ней была совершенно новая, гладкая кожа.

Я разорвал веревку на левом запястье. Затем я сделал то, о чем мечтают все волшебники. Я поднялся на ноги, легко, как встают на палубе лодки. Я встал, выпрямившись на полу червонного золота, и зашагал по океану.

Я осознал все это позднее. А когда это случилось, пришло нечто вроде рассеянности, помрачения рассудка. Корнем этой силы является вера. Не говорить себе, что ты можешь, но знать, что ты умеешь.

С тех пор я достаточно много путешествовал в разные периоды моей жизни, чтобы понимать, что эти умения не так уж исключительны, как я тогда полагал. Чудотворцы – боги – единственные из рожденных, кто знал ключи к дальним комнатам сознания. Это их благо, но будьте осторожны: и самые подлые могут найти этот ключ или случайно наткнуться на него и тоже стать богами.

Достигнув одного чуда, остальные я представлял не более чем результатом вычислений математики.

Я немного балансировал, как возница, поддерживая свое тело парящим без усилий, мои стопы омывались гладкими спинами бурунов. Небо снова затягивалось тучами, ветер дул угрожающими порывами, постоянно меняя направление. Я смотрел на небо, на море, сливаясь с ними и повелевая ими. Власть дает крылья и огонь. Власть – это вино, после которого все остальные вина – помои. Оказалось, что очень просто было контролировать гнев шторма; связать ветер, разбить на кусочки ураган, окруживший стену вортекса. Сила на силу, бедро к бедру, мозг боролся с атаками шторма, лишенного разума. Порывы ветра были обращены против самих себя и разбиты. Ураган умер над морем, как громадная призрачная птица. В конце концов дело было сделано.

Позади шторма оказалось зеленое облако, которое пролилось быстрым дождем. Мне был виден Длинный Глаз. Лежа на спине, он пытался поймать хоть часть дождя в свою кожаную бутыль – горшки из глины были разбиты и утеряны. Я наблюдал это с неким туповатым любопытством, двигаясь к нему по воде.

Над головой летели чайки, изгнанницы шторма. Воздух был заряжен озоном и запахом йода от плавающих обрывков морских водорослей. И в закате не было ничего необычного. Апофеоз был в человеке, а не в мире, его окружавшем.

Длинный Глаз тихо лежал и смотрел на меня, ждал, пока я вспомню его мольбу. Боги – эгоисты, это их право и их недостаток.

Наконец я собрался и подошел к нему. Я исцелил его переломы, синяки и раны одним прикосновением, как и раньше, не чувствуя, чтобы какая-либо сила исходила от меня. Я спросил его, не чувствовал ли он боли или необычных ощущений. Я был жаден до фактов, не зная многого о своих талантах. Он сказал, что это было похоже на дрожь от разряда, полученного от шерсти животного в летний день. Я положил ему пальцы на лицо, чтобы обновить его кожу: он сказал, что было похоже, будто пауки бегают по лицу. Его ноги окоченели, и необходим был массаж, чтобы он мог ими двигать. Когда он смог двигаться, я отвязал его от мачты и велел ему встать и идти за мной.

Его лицо, почти невидимое сейчас, так как ночь была темной, а луна еще не взошла, слегка изменило выражение.

– Я раб повелителя.

– Если я скажу тебе делать, как я, то у тебя получится.

Он мог бы умереть, останься он в воде еще немного. Его непоколебимая уверенность, его человеческий разум, который и спас нас, были вещами, которые я оценил с внезапным эмоциональным пылом, новым для меня. Я взял его за плечи.

– Ты ведь знаешь, что я могу сделать так, что и тебе это будет по плечу.

– ТВОЙ ЕСТЬ ПЛАЩ, ПОКРЫВАЮЩИЙ МЕНЯ, – сказал он. Это была ритуальная фраза, сохранившаяся с незапамятных времен.

Он отпустил мачту – она была совершенно измочалена штормом – и раскинул руки, как бы балансируя. Схватив за плечи, я поставил его, как стоял сам, на слегка волнующуюся поверхность тихого ночного моря.

Там мы и оставались между небесами и океаном: над головой медленно проплывали облака, под ногами мягко плескались волны.

Длинный Глаз начал плакать, не стыдясь и не сдерживаясь. Он оскалил зубы, откинул голову и, гримасничая и рыдая, пристально смотрел в небо. Через минуту он провел ладонью по лицу и посмотрел на меня. Он опять был столь же невозмутим, каким я и привык его видеть, будто вместе со слезами он стер и всякое выражение со своего лица.

Я повернулся и пошел на восток, в том направлении, куда вынес нас шторм. Длинный Глаз последовал за мной. Ничто не могло поколебать его веру. Он уперся взглядом мне в спину и припустил через море.

Теперь, обладая Силой, превосходящей любые человеческие ожидания, да и мои собственные тоже, я не чувствовал ни смущения, ни возбуждения.

В это время я не думал о своем отце. Не думал я и о ней, женщине-рыси, которую представлял некой лампой где-то впереди, и я, вооруженный молнией, однажды погашу эту лампу, как она погасила его темный свет.

Я думал о том, что было во мне, о себе самом.

Старше своих лет, моложе, чем цыпленок, я шагал по мозаичному полу, который был черным и серебряным, и вдруг разбился желтыми брызгами, когда солнце, как колесо, выкатилось с востока. Ночь минула, как будто крыло сложилось. И я увидел корабль, словно выгравированный вдали, неподвижный, будто ожидающий меня на берегу острова.

Глава 2

Для людей южного океана море – женщина, а то, что способно оседлать ее и должно быть сильнее, – мужчина. Так что корабль, который стоял на якоре ярким утром, занесенный бурей далеко от торговых путей юга, был мужского рода.

Этот корабль-галера, корабль-самец возвышался, как башня, над водой своими двухэтажными палубами, оснащенными сотней весел. Две высокие мачты с остатками такелажа, оборванного ураганом, чертили зигзаги в подожженном восходом небе.

Под парусом он представлял славное зрелище – длиной в двадцать четыре человеческих роста от носа до кормы; надстройка над настилом железного дерева выкрашена голубым, как летние сумерки; позолоченный нос и обширный изгибающийся китовый хвост кормы; паруса индигового цвета с охряными фигурами; треугольный парус на корме (его еще называют «акулий плавник»). Имя корабля было написано на боку южными иероглифами: «ИАКИНФ ВАЙН-ЯРД». Он ходил в северо-западные земли, этот корабль, набивая трюмы красным янтарем и черным жемчугом, яшмой, тканями, мехами, пурпуром, античной бронзой с архипелагов Симы и Тинзена.

Однажды вдали от земли ветер внезапно стих. Рабы-гребцы, спины которых напоминали крокодильи от ударов, как дождь сыпавшихся на них, ругались и потели, задыхаясь от ненависти над шестами с железными лопастями. Только приговор к смертной казни обрекает человека сидеть на веслах, и проходит лет десять, а то и больше, прежде чем они убьют его. Прекрасный корабль, раскрашенный, как куртизанка, красивый, как паж, и названный именем одного из них, он приводился в движение болью и гневом, бушевавшими в его утыканном веслами чреве. В полночь он встретился с ураганом, одним из тех чужеземцев, с которым не совершишь сделки.

Ночь и часть дня галера боролась с бурей.

Свернутые паруса, порвав крепления, ветер разорвал в лоскутья. Бесполезные весла закрепили. Помещение для гребцов, хотя и находилось под палубой, было затоплено водой, проникшей через люки. Кругом лежали мертвые – как обычно лежат они, неаккуратно и беспомощно; надсмотрщик пытался переиграть погоду и заплатил за это увечьями и жизнью гребцов. Корабль метался по воле кипящего холодного моря и черного шторма. Он был хорошо сделан для такой работы, иначе бы он не выдержал.

Около полудня они вошли в застывший глаз урагана. Матросы, многие из которых еще недавно были рабами, а следовательно, людьми сухопутными, как и я, ничего не знающими о море, думали, что гнев шторма улегся. Они лежали ниц на палубе, вознося молитвы своим амулетам, так же лежали они, молясь и блюя, когда свирепствовал шторм. Другие знали, что такое спокойствие в вортексе, и собирались бросить ценный груз за борт, чтобы умилостивить море. Офицеры, чья алчность была сильнее треноги и предрассудков, решили по-иному. Навигационные инструменты были разбиты или разладились, берега в пределах видимости не было. Капитан придирчиво осматривал свою плетку с янтарной ручкой. Даже в самый разгар суматохи капитан по имени Чарпон был скорее угрюм, чем встревожен. Чарпон был сыном «новой» крови, незаконнорожденным представителем элиты, недавних завоевателей древнего города. Он чувствовал себя на корабле как дома. Его чувства были ограничены корыстолюбием, скрытой гордостью, некоей грубой, лишенной воображения сообразительностью и любовью к мальчикам.

Пока «Иакинф Вайн-Ярд», странно спокойный между двух стен шторма, мягко покачивался под ним, Чарпон, с лицом, похожим на кулак, с плеткой в руке, стоял на носу корабля. Он не думал о смерти, скорее всего, счеты в его голове подсчитывали убытки – потерянных рабов, утраченные товары, поврежденное судно. Галера воплощала для него двенадцать лет жизни, которые он потратил, чтобы купить ее. Ураган все разрушил.

Через два или три часа, когда небо позолотилось, а море стало похожим на шелк, более нежный, чем крашеный хлам в трюмах галеры, экипаж снова опустился на колени, чтобы возблагодарить океан.

Перед идолом в возведенной на палубе часовне были воскурены благовония. Статуя изображала воина-бога мужского пола с молниями в руках, сидящего верхом на рыбе-льве с эмалированными крыльями синего и зеленого цветов. Это был демон волн Хессу, дух, почитаемый моряками Хессека, принадлежавшими к «старой крови». Чарпона это не волновало.

Корабль встал на якорь – зализать свои раны. Все рабы были разделены на группы, чтобы залатать и поставить паруса, залить течи разогретой смолой и выбросить за борт бесполезных мертвецов. Капитан и его помощники готовились прокладывать новый курс.

День ушел в ночь. На судне была выставлена вахта, десять измученных человек по-прежнему немного опасавшихся, что ураган, как тигр в ночи, может снова напасть. Они суеверно беседовали с красными бусинами хессекских шейных четок, обещая на берегу принести жертвы всем духам. Солнце, совершив свой круг под морем, поднялось из него на востоке. Внезапно один из вахтенных завопил в ужасе:

– С'вах ай! – Этот вопль приблизительно означает «Да хранят меня боги!»

Зазвучал свисток, сбежались матросы. К этому времени вахтенный упал на палубу. Вскоре появился Чарпон со свернутой плеткой в руке.

– Что говорит этот слабоумный?

Моряки заразились чумой страха, и хотя знали, что их капитан не религиозен, колебались, говорить ли ему. Поцелуй плетки, однако, развязал их языки.

– Лау-йесс (хессекское слово, выражающее почтение и повиновение). Кай говорит, что видел человека в море.

При этом Кай начал бормотать и стонать, и трясти головой как помешанный. Чарпон ударил его.

– Говори сам, червяк.

– Не человека, лау-йесс, бога, огненного бога королей Масри – Масримаса, одетого в пламенные сполохи солнца. Я видел его, лау-йесс, а он шел, шел по морю.

Матросы испуганно переговаривались. Чарпон одарил Кая вторым ударом.

– Мой экипаж сошел с ума. Блажь в башке. В море нет ничего. Возьмите этого червяка и держите его в кандалах, пока повиновение не полезет из него. Он не будет есть и пить, пока не поправится рассудком.

Но когда незадачливого Кая утащили прочь, закричал еще один вахтенный. Голова Чарпона дернулась. Матросы вцепились в поручни. На этот раз – никакого волшебства. Два человека, выжившие, хоть и с повреждениями после шторма, плыли на обломках. Один из них слабо шлепал по воде, чтобы привлечь внимание.

Чарпон кивнул. Он видел не людей, переживших шторм, но замену гребцам, если, конечно, они останутся живы. Некоторая, в конце концов, компенсация, которую можно учесть на счетах, щелкавших в его голове.

Зная, что я мог бы пройти по воде и пешком добраться до судна, наблюдая, как сотни две человек в панике падают ниц, или, того хуже, в смятении хватаются за оружие, я предпочел быть обнаруженным в образе беспомощного бедняка. Я слышал крик ужаса того вахтенного, и это было для меня достаточным предупреждением. Я и Длинный Глаз легли в море. Левитация избавила нас от необходимости плыть, я поддерживал нас на поверхности и позволил мелкой волне нести нас к кораблю.

Наконец нам были брошены веревки. Мы побарахтались и схватились за них, и по обшивке из железного дерева мимо написанного иероглифами названия корабля нас втянули на палубу.

На нас упала тень Чарпона.

Он был высокого роста. «Новая» кровь завоевателей проявлялась в его росте, широких костях, смуглой коже. Его волосы были немного завиты и намаслены и напоминали черную лакированную чашу. У него были белые, но неровные зубы, напоминавшие шипы, кое-как воткнутые в цемент. В его левом ухе качалась длинная золотая сережка – в форме символа их огненного бога Масримаса.

Чарпон ткнул меня ручкой своей плетки.

– Сильны, псы, – сказал он, – пережили шторм. Ну, посмотрим. Он потрогал серьгу в ухе и спросил меня:

– Говоришь по-масрийски?

– Немного, – ответил я, не желая показать, насколько хорошо я знаю этот язык.

Хотя масрийский вошел в мое сознание, как любой другой язык, который мне встречался. Это был язык завоевателей, названный, как и их раса, именем их бога. Чарпон кивнул на Длинного Глаза.

– Нет, – сказал я. – Он просто мой слуга.

Чарпон милостиво улыбнулся. Дни моего обладания какими-либо слугами были, несомненно, сочтены.

– Откуда вы?

– С севера, с северо-запада.

– Из-за стены скал?

Я вспомнил огромные утесы поперек моря. Возможно, торговцы слышали о северянах, но не забирались так далеко на протяжении веков. – Да. С берега древних городов. – А-а, – казалось, он знал их. Без сомнения, знал он немного. Бедная для торговли земля, руины и горстка варварских племен. Я чувствовал его грубое притворство, ею злобную алчность и без всякой помощи магии понимал, что он использует меня там, где ему покажется выгоднее. Появился вопрос – а могу ли я читать его мысли? Я не знал границ своей силы – должна же она где-нибудь кончаться? Я вздрогнул от внезапного вмешательства в трясины и сточные трубы чужого мозга и вяло подумал, что в любом случае я не смогу им управлять.

Чарпон не был склонен устанавливать глубину моих познаний в масрийском языке. Возможно, он считал, что на нем должен говорить весь мир к вящей славе его незаконных наследников. Он постучал ручкой плетки, и один из матросов принес мне горшок с водой, смешанной с каким-то горьким алкогольным напитком. Длинному Глазу не предложили, и, когда я поделился с ним своей порцией, это, кажется, задело Чарпона.

– Мы не можем отвезти вас домой, – сказал он мне. – Мы направляемся в сторону Дороги Солнца, этот путь ведет к столице юга. Мы предлагаем вам ехать с нами. Это расширит ваш опыт, господин, – он пытался сделать вежливым свой саркастический юмор. Его четыре помощника, хорошо одетые громилы, у одного из которых не хватало глаза, хмыкнули.

– Согласен, но я не могу вам заплатить. Возможно, я смогу отработать свой проезд? – сказал я.

– Да, конечно. Но прежде пройдите со мной в надстройку, господин мой, и разделите с нами обед.

Его ухмылка и неуклюжие манеры могли бы насторожить последнего профана, однако, находясь в положении потерпевшего кораблекрушение, все потерявшего, запуганного, зависящего от его милости человека, я поблагодарил и последовал за ним, сопровождаемый головорезами. Длинный Глаз шел на шаг позади меня.

Надстройка располагалась в кормовой части галеры, сооруженная из железного дерева и выкрашенная в цвет индиго. Дверь, однако, была из кованого железа с медными украшениями. Внутри была просторная комната с расположенными вдоль стен плюшевыми кушетками, покрытыми вытершимися драными мехами, а подушки и занавеси больше подошли бы борделю. Шикарный закуток для содержанки Чарпона. Я представил себе капитана, отдыхавшего, развалясь, при дымящихся курильницах, его плетка лежит рядом, готовая к действию. Обязательная статуэтка Масримаса из позолоченной бронзы тонкой работы стояла в алькове, перед ней порхало пламя, отражаясь в перламутровых глазах божества.

Мы сели за стол Чарпона – я и четыре его помощника. Длинному Глазу он позволил сесть, сгорбившись, на матах у моего стула. Три юнца принесли еду. С детства обреченные на эту адскую жизнь, они, по масрийскому закону, были приговорены к ней на десять лет или до того момента, когда у них появится возможность сбежать в каком-нибудь порту. Двое были красивы даже под налетом грязи, а один из них знал, в чем его удача. Он исподтишка немного флиртовал с лау-йессом, потираясь телом о руку капитана, пока устанавливал блюда в подставки на столе. Чарпон отпихнул его в сторону, как бы раздраженный его глупостью, но взял на заметку. Мальчишка будет смышлен, если продолжит. Хотя он был маленький и легкий, и, судя по бледному изможденному лицу, принадлежал к «старой» крови, у него было уже масрийское имя. Он смотрел на нас с нарочитым презрением, предусмотрительно отделяя себя от проклятых.

Полумертвые птицы падали на палубу корабля, когда он вошел в центр урагана. Матросы свернули им шеи и теперь подавали тушеными. Почитатели пламени не марают огонь, ставя в него решетки для приготовления пищи, позволительно лишь мясо, отваренное в горшке или запеченное в жаровне, да и то полагалось держать его на почтительном расстоянии от бога.

Чарпон принудил меня к обжорству, так как обычно я ем мало: он сказал, что я должен восстановить силы. Все таки он заметил, что я не столь уж был ослаблен борьбой со штормом, да и мой слуга тоже. Как долго пробыл я в воде? Я соврал ему, сказав, что лодка перевернулась позже, чем на самом деле. Он все равно удивился. Большинство людей, находясь в море, давно бы погибли. Масримас благословил меня и сохранил для корабля.

Я спросил его, между прочим, какую работу я мог бы выполнять на галере, чтобы расплатиться с ним. Он ответил, что я буду занят на общих для команды работах. Теперь я знал наверняка, что он отправит меня на гребную палубу.

Я обернулся и сказал Длинному Глазу на языке черных людей:

– Он хочет, чтобы мы обнимались с веслом. Следи за ним.

Чарпон решительно сказал:

– Будете говорить по-масрийски.

– Мой слуга говорит только на своем языке.

– Неважно. Лучше делай, как я сказал.

Его громилы засмеялись. Один сказал мне:

– Вы, должно быть, принц среди варваров. Спасли ли вы какие-нибудь драгоценности со своей лодки?

Я сказал ему, что у меня ничего нет. Другой запустил руку в мои волосы.

– Вот что. Если юному повелителю варваров захочется расстаться со своей роскошной шевелюрой, в Бар-Айбитни немало старых шлюх, готовых отдать связку золотых монет за такой парик.

Я слегка повернулся, чтобы посмотреть на этого человека – его звали Кочес, – пока он гладил меня. Его глаза расширились. Он отдернул руку, как будто обжегся, его лицо посерело. Остальные как раз пили и ничего не заметили.

После чуда на море мои способности, казалось, как меч, лежали в своих ножнах. Я стоял перед выбором. Я мог бы загипнотизировать целую комнату разбойников, убить их или парализовать белой энергией моей мысли, или выкинуть еще какой-нибудь пугающий колдовской трюк, чтобы заставить их трястись от страха.

Было ошибкой чувствовать себя всемогущим на досуге. Внезапное нападение сзади изменило мои мысли, но было уже слишком поздно. По голове меня стукнули чем-то достаточно тяжелым, чтобы растрясти мои мозги.

Я был, однако, в полном сознании и знал, что меня тащат на нижние палубы, что было ничуть не лучше смерти в шторм.

Меня тащили волоком. Подняли какую-то крышку, обменялись парой слов насчет нового тела вместо мертвого. Меня положили и оставили лежать в вонючей темноте, в клоаке отчаяния. Гребцы, раскинувшись, крепко спали, храпели и мычали, гребя в своих снах. Ко мне привалился Длинный Глаз. Крышку захлопнули.

Через некоторое время сквозь мои веки засиял свет лампы. Надо мной склонились надсмотрщик и барабанщик, чьей задачей было отбивать ритм для взмахов весел. На шаг позади них стоял один из двух «успокоителей» – необходимая должность на галерах с рабами; успокоители должны были ходить по проходам между рядами гребцов и «успокаивать» своими плетками-цепами тех, кто валился со скамьи от непосильного труда. В сравнении с этими цепами плетка Чарпона была просто бархатной ленточкой. Каждый инструмент имел по три веревки из плетеной кожи с железными крючьями на концах. Мои глаза были закрыты, в голове шумело. Передо мной предстало скорее мысленное, чем натуральное изображение этих людей на основе их бормотания и движений, а позднее и на основе личного опыта. Отчасти меня разочаровала их объяснимость, как объяснимость монстра на детском рисунке. Каждый из них был неизбежно таким, каким его представляли – некое человекообразное воплощение растленной порочности и близорукого невежества.

– Вот этот очень сильный, – заметил надсмотрщик, помяв меня, как густое тесто.

Барабанщик сказал безразлично:

– Они не долго тянут, надсмотрщик, даже сильные.

Где-то один из гребцов во сне невнятно попросил пить. Раздался треск цепа. Ближайший успокоитель засмеялся.

Следующим осмотрели Длинного Глаза, и были сказаны те же слова. Будь перед ними строй в пятьдесят потенциальных гребцов без сознания, нет сомнения, они все повторяли бы одно и то же: «Этот сильный. Даже сильные недолго протягивают».

Два успокоителя подняли меня. Они обращались со мной без всякого интереса, так как я был не совсем в сознании, не совсем живой, не совсем восприимчивый, и любовь между нами еще не началась. Больше всего они любили крепких, упрямых рабов, которые взвивались от ударов цепа, закованные в кандалы, пытались бороться, освободиться и убить палача даже без всякой для себя пользы.

Весьма скоро они нашли для меня свободное место.

Под скамьей лежал мужчина в цепях, во сне его грудь вздымалась со ржавым скрипом.

Вонь от скамеек была густой, как слизь в ноздрях.

Успокоитель наклонился, укрепляя железки на моих ногах и примеряя ноги к скамье. Обе конечности были прикованы. Позднее железный пояс соединит меня с самим веслом.

Прежде чем уйти, один из успокоителей ударил меня по спине так, чтобы я, проснувшись, вкусил прелести своей новой жизни. Я быстро приходил в себя и, сконцентрировавшись, тут же залечил след от удара, чего он в темноте не заметил.

Кандалы были из закаленного синего железа, в северных землях его называют алькумом. Я осторожно ощупал их, как всегда раздумывая, смогу или не смогу. И наручники открылись, как будто они были из теплого воска. Лежа под скамейкой, я засмеялся тихонько, радуясь своему магическому умению, и звук смеха, незнакомый человеку рядом со мной, моему совесельнику, разбудил его.

Судя по его крикам, ему снились страшные сны, он тонул в холодных морях, затянутый в кишку погружающегося корабля, из которой не выбраться. Он был симейз, изжелта-бледный, со свалявшимися, как шерсть, черными волосами представителя «старой» крови. Ему осталось жить едва ли год. Приходя в себя, он смотрел на меня со злобным сочувствием, сожалея, что другой должен был разделить его участь, и вместе с тем радуясь этому.

– Удачи не было с тобой, – обратился он ко мне на арго южных торговых путей, этот язык включал немного масрийского, немного хессекского, понемногу еще из десяти южных языков. – Тогда она, наверное, с тобой. Как тебя зовут?

– Меня зовут, – повторил он. Он закашлялся и сплюнул, чтобы прочистить легкие. – Когда-то меня звали Лайо. Где они тебя поймали? – спросил он не из любопытства, а лишь следуя ритуалу, по которому новая жертва должна быть расспрошена.

– Они меня не поймали, Лайо. Смотри, – я показал ему оборванные цепи на моих ногах. Железо казалось оплавленным.

Он взглянул и опять закашлялся, прежде чем сказать:

– Ты подкупил их, чтобы они не приводили тебя в порядок? А то они опять сделают это.

Пальцами я поднял кусок цепи, она распалась перед его глазами. Он моргнул, пытаясь понять, в чем дело.

– Ты хочешь быть свободным, Лайо?

– Свободным? – спросил он.

Он посмотрел на меня, потом на кусок цепи и снова начал кашлять. – Ты болен, – сказал я ему. – Через два месяца у тебя откроется кровотечение в легких.

Что-то прошло по его лицу, мысль о весле в бескрайнем море; его ребра были сломаны, боль в груди рвала ее на части, как тряпку. В его взгляде мелькнул и угас испуг. – Смерть – не чужая нам. Пусть приходит. Ты – смерть?

Я потянулся и положил руку на его живот. Болезнь свернулась, как змея, которую прижали палкой. Он задохнулся, сбился с дыхания и в ужасе отпрянул от меня, ахнул и закрыл лицо ладонями.

– Скажи, что ты чувствуешь, – сказал я ему.

И тут он ответил спокойно:

– Ты – бог. – Который из них?

– Каким назовешься.

– Зови меня Вазкор, – сказал я.

– Что ты сделал со мной?

– Я вылечил твои легкие.

– Освободи меня, – сказал он. – Освободи меня и можешь распоряжаться моей жизнью.

– Спасибо. Ты предлагаешь то, что я и так возьму.

Он держал ладони у лица. Это был ритуальный жест – уничижение перед Необъятным.

– Притворись, что между нами ничего не было, – сказал я. – Позднее ты освободишься.

Он откинулся назад, ослабленный током целебной силы, протекавшей сквозь него. Мне было странно заниматься магическим исцелением, не чувствуя ни жалости, ни сострадания, которые раньше двигали мною.

Теперь я был осторожен и ничего больше не делал. Вскоре успокоитель обнаружил меня на том же месте, раскованного. Он кликнул одного из своих приятелей. Затем пришел надсмотрщик и заорал, как плохой актер, что им надо было лучше смотреть, прежде чем заковывать человека в ржавые цепи.

Я искоса смотрел, как они принесли цепи и проделали всю работу снова.

Лайо засмеялся и получил цепом по шее.

Немного погодя поступил приказ капитана опустить весла на воду.

«Иакинф Вайн-Ярд» поворачивал домой.

Теперь – на юг, не на восток. Как я помню из видения, посетившего меня на острове, корабль был судьбой, которая привезет меня прямо к нужному месту. Я найду ее на юге, возможно даже в этом городе, который они называют Бар-Айбитни, где поклоняются богу огня. Что она делала там? Или, чтобы найти Уастис Перевоплощенную, мою мать, мне потребуется двигаться дальше?

Погруженный в раздумье, я не сделал никакой попытки уклониться от весла. Мне было достаточно знать, что я могу освободиться в любую минутку. Кроме того, я был молод и горд и верен клятве мести. Каким-то образом это настроение подходило к тем огромным, вспарывающим воду взмахам, которые совершали лезвия из железа и дерева.

В работе с веслом ваше тело принимает участие от лодыжки до паха, от паха до черепа, только ступни отдыхают, да и то не всегда. Мальчик, приставленный к веслу, когда он еще растет, освободится – если только он когда-нибудь освободится, – с телом жабы – обширной грудной клеткой и короткими и толстыми шлепающими ногами гоблина. Тут и там в Бар-Айбитни вы можете видеть таких людей, выживших после кораблекрушения или пиратского налета.

Тяжелый труд был мне нипочем. Я мог бы один держать это громадное весло, да еще и размахивать им, что я позднее и сделал.

В этот момент подошел успокоитель, чтобы проверить мои кандалы. Они были целыми, неповрежденными. Он хмыкнул, отступил на шаг и для забавы замахнулся цепом. Я обернулся и заглянул в его зрачки.

– Знай, собака, как подбирать змей.

В его глазах молнией мелькнул страх. Он почувствовал, как плетка зашевелилась в руке, и с криком ее уронил.

– Бедный пес, – сказал я. – Заболел. Пойди поблюй, собака, пока не просохнешь.

Он порывисто обернулся и, схватившись за живот, побрел в сгущавшиеся сумерки. Было слышно, как он блюет. Лайо радостно захихикал. Почуяв непорядок, у моего локтя материализовался еще один успокоитель.

– Дай мне воды, – сказал я. – Воды, ради твоего бога.

Он ухмыльнулся, посмотрел мне в глаза и собрался ударить меня, но вместо этого полоснул себя по лицу. Он вскрикнул от боли и упал на колени. – А теперь ты дашь мне воды, – сказал я и положил руку ему на плечо, продолжая легко грести другой рукой. Он убрал руку от поврежденного лица. – Воды в чашке.

Он уполз и вернулся с железной чашей, его собственной, наполненной водой пополам с пшеничной водкой. Я выпил и с поклоном вернул ему чашу. Он ушел в свою каюту, очевидно не осознавая боли, хотя был весь в крови. Барабанщик сидел и тупо, не глядя на барабан, отбивал ритм. Выше был надсмотрщик.

Над гребущими рядами сгустилось напряжение. Весло не совсем согласуется с умственной деятельностью; только немногие поняли, что произошло. Тем не менее, по палубе, как новый запах, распространилась скрытая тревога и грозные, беспомощные воспоминания о кровных устремлениях раба – мятеж, восстание, свобода. Безжалостный маятник качнулся в обратную сторону, но никто из них этого не заметил – все укрепляли себя туманной молитвой о переменах к любым богам, которых они еще прощали и почитали.

И никто из нас не пропустил взмах весла.

Глава 3

Они считали, что для того чтобы выбраться снова на морские пути и достичь города, потребуется семнадцать дней, так как они были в самых дальних краях, когда ураган настиг их. Это время было высчитано с учетом совместного использования полной парусности и гребной силы, поэтому каждый гребец треть дня работал на большом весле в одиночку и еще треть дня – со своим партнером. В час, последовавший за закатом, когда на четверть освещенные сумерки нижней палубы наполовину сгустились, была разрешена первая порция отдыха, и гребцы провалились в тяжелый сон со стонами и бормотанием, раз услышав которое, любой человек всегда узнает его, когда бы и где бы он его ни услышал потом. С полночным ударом колокола плетки снова поднимали ряды, чтобы они трудились по сменам до восхода солнца.

Я побыл в рабстве еще один день, и с меня хватило.

На закате, перед концом работы последней смены, я разбил и отбросил свои цепи и встал, оставив Лайо грести. Два успокоителя, с которыми я уже имел дело, с криками ретировались. Немедленно крик был подхвачен, гребцы зарычали у своих весел, как злые голодные звери, но ни один взмах весел не был пропущен. Просто успокоители на моем трапе не желали меня трогать. Я поймал их взгляды, и они потихоньку выбрались в проход, сгорбившись, как люди, на чьих плечах лежала непомерная тяжесть. Осмотрительный барабанщик перестал отбивать ритм и приготовил свой молоток для удара. Я обратился к нему.

– Отложи молоток, а не то сломаешь об него собственную руку.

Даже паралич власти не сбил весла с ритма. Они продолжали двигаться, как страшная заводная игрушка, хотя все лица были обращены к нам. Надсмотрщик лежал в каюте на нижней палубе, нянча трубку тинзенского опиума.

– Отправляйся назад, на свою скамейку, – сказал он грубо. – Кто послал тебя сюда?

– Не беспокойся, – сказал я. – У тебя видения от маковых зерен.

– Ты не видение, вонючий раб, – прошептал он, улыбаясь мне сквозь тонкий туман, застилавший его рассудок. – Кто тебя расковал?

– Я Вазкор, а ты мой слуга. Не сомневайся. Примирись с этим. – Если я не повинуюсь, что тогда?

– Попробуй и узнаешь.

Он откинулся на подушки.

– Ты раб, – сказал он.

Я посмотрел в его ослепленные наркотиком глаза и, заставив его понять, что я не раб, вышел, оставив его в жалком бессловесном идиотизме; по его лицу все еще блуждала идиотская улыбка. Я не думаю, что мне надо поспать, но решил, что я должен. Я выбрал себе место, уверенный, что внушаю достаточно страха, и никто не осмелится за этот час приблизиться, чтобы напасть на меня.

Сон был наполнен сновидениями, кошмарами, которые впервые за эти дни разозлили меня. Мой дар перерос эту злость или, по крайней мере, должен был это сделать. Лежа на грубо сколоченной скамейке в каморке успокоителей, я снова встретился с Эттуком, и со всеми прежними поражениями, и с новым проклятием – девушкой, повесившейся на своих собственных золотых волосах. Во сне я не был волшебником.

Около полуночи я проснулся.

Я подумал: «Все это теперь не так. Я изменился, я вытеснил свое прошлое».

Надо мной склонилась тень, она качалась из стороны в сторону, когда я ворочался.

– Я не хотел ничего плохого, лау-йесс.

Успокоитель с располосованным лицом – он будет носить этот шрам до конца своих дней, какими бы долгими или короткими они ни оказались, – величал меня титулом Чарпона.

От него я не чувствовал угрозы, но я поднял ладонь и из нее потекла энергия, а он упал на колени, в темноте умоляя меня, чтобы я не причинил ему зла. Эта энергия прояснила мои мысли, и я готов был излучать ее разными дозами и в различных направлениях.

Не было проблемы призвать к порядку слуг, не составило труда убить врагов или, возможно, это не было так трудно, как в диких землях за Эшкореком, когда после вспышки наступала беспомощность и болезненное оцепенение.

Я провалился в другой сон. Мне снился мой отец.

Он ехал верхом по белому городу, неравномерно освещенному кострами, а я ехал рядом с ним. Я не мог видеть его лица на фоне красных огней, но я видел белую кошку, сидевшую на его плече; она протягивала лапу и царапала его грудь там, где сердце, и его черная рубашка была в крови. Он не вскрикивал от этих резких ударов, угрожавших его жизни, но тихо сказал мне:

– Запомни это, помни клятву, которую ты мне дал. Не измени ей, не измени моей воле, которая движет тобой.

После этого я мирно проснулся, как не просыпаются после таких снов. Но все мрачные шутки, совершенные мной при помощи моей силы на корабле, и все бесконечные ошибки, которые я сделал, оставили во рту кислый привкус, как вино, которое слишком долго держали в бочонке.

Я был не ребенком, а мужчиной, и сыном мужчины. В этот момент его смерть, как свинцовая веревка, висела вокруг моей шеи. Мой отец не стал бы так шутить со своей судьбой, как я шутил со своей. Он гораздо лучше применял и свое безжалостное честолюбие, и свой железный рассудок, и свои способности. Неужели я лишь пародировал Эттука, этого жалкого рыжего борова, хрюкающего в своем хлеву?!

Над головой прозвучал полуночный колокол. Проигнорировав мое отсутствие, как толпа игнорирует идущего мимо прокаженного – раздаваясь в стороны и продолжая говорить о погоде и состоянии торговли, – братство цепов подняло ряды на работу.

Я встал, вышел и по приставной лестнице выбрался с гребной палубы, проснувшиеся провожали меня блестящими, полными страха глазами.

Я прошел мимо двоих часовых на верхней палубе и поразил их прежде, чем они могли меня остановить. Я уже пользовался оружием и энергией; было любопытно превратить человека в камень одним взглядом.

Каюта Чарпона была тускло освещена низко стоявшим светильником. По масрийскому закону никакое зажженное пламя нельзя было оставлять неприкрытым, только перед богом. Комната пахла борделем и конюшней. Капитан, в свете лампы красный, как бык, разлегся поперек того красивого мальчика, который, как я видел, приставал к нему раньше. Лицо мальчика, творожно-белое между красноватой кушеткой и красноватым телом капитана, было обращено ко мне со злобным ужасом, как белая маска крысы, загнанной собаками в угол.

– Лау-йесс, – закричал он, хватая руку Чарпона, борясь со страхом рассердить капитана и страхом передо мной.

Чарпон рычал. Мальчик тряс его, шепотом стремительно шепча что-то на плохом масрийском. С проклятием Чарпон тяжело повернулся и увидел меня. Его пальцы скользили по кушетке, разыскивая пояс с ножом. Я позволил ему крепко схватиться за рукоятку, прежде чем проучить его. В тот раз я увидел молнию, ударившую из моей руки. Я молча схватил его за запястье, но Чарпон заорал и отскочил в сторону, уронив вытащенный нож. Мальчишка запищал и, спрыгнув с кушетки, забился в угол. Я его пожалел – ночь его удачи кончилась так неожиданно.

– Мелкир, беги за помощниками, – закричал Чарпон.

Я сказал:

– Это ничего тебе не даст. Прежде чем мальчишка доберется до двери, я убью его, а ты, обещаю, будешь следующим.

Я еще раз ударил его молнией между ребер; год назад я бы ударил туда копьем. Он согнулся среди экзотических мехов, хватая воздух ртом.

Мелкир захныкал.

– Ты испортишь свою внешность, – сказал я. – Закрой рот и сиди тихо, и доживешь, чтобы выгрузить свои товары на берег. Он тут же вытер слезы и сделал невинные глаза. Будучи учеником суровой школы, он быстро усваивал уроки. Магия была менее убедительна, чем жестокость, лишь еще одним ответвлением которой она, очевидно, была; ее надо было избегать, от нее защищаться, но по возможности и пользоваться ею.

Я подошел к Чарпону и перевернул его на спину. Он вытер рот и оскалил свои неровные зубы.

– Что ты такое? – спросил он меня.

– А как ты думаешь?

– Я думаю, несчастье. Я послал тебя к веслу, а ты тут выделываешь разные штучки. Ты, наверное, жрец? Я слышал, что жрецы знакомы с подобными уловками.

За драпировками послышался быстрый легкий топот ног – мальчишка удрал через дверь.

– Ну, – сказал он, – и что же ты хочешь?

Я посмотрел в его маленькие черные глазки, сдавшиеся без борьбы. Поняв, что не сможет померяться со мной силой, Чарпон не тратил сил на сопротивление.

– Твой корабль, – сказал я. – Твою службу. Все, что я скажу, должно быть сделано. Позовем твоих офицеров и сообщим им счастливую новость.

Ночь снаружи уже пахла пряным южным бальзамом, и звезды между парусами сложились в другие узоры.

Я совсем забыл про Длинный Глаз, а вспомнив, заставил их освободить его. Он пришел хромая и встал рядом со мной.

Я помнил, как я ценил его и как был расстроен, обнаружив опять, что он – лишь часть всего того, что меня окружало, какого-то полигона для смертных, населенного созданиями, ничуть не похожими на меня, как трут не похож на появляющееся из него пламя.

Я оделся светом, чтобы произвести на них впечатление, и действительно произвел. Это, как и многие другие вещи, было очень легко сделать. Раздражающе легко. Нет ничего удивительного, что после я неохотно экспериментировал с Силой, как почкой, набухавшей во мне, боясь ее столь неожиданно высвобожденной мощности. Итак, я стал повелителем корабля Чарпона, и девяносто семь человек той же ночью присягнули мне на верность, стоя на верхней палубе на коленях, напуганные и озадаченные.

Я не чувствовал ни гордости, ни восторга. В тот момент я чувствовал, что напуган, как они. Я, не король и не волшебник, оказался на вершине; не бог, просто человек, изолированный от своего рода. Я был одинок, как никогда до того в своей жизни.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЧУДОТВОРЕЦ

Глава 1

Первый город, в который я попал, был мертвый город Эшкорек – золотой череп. Мой второй город, сияющий муравейник, жил и казался недоступным для несчастий, упадка, стремительно летящих ветров времени, для любой из тех сил, что заживо съели Эшкорек. Я помню, что несмотря на все те события, который привели меня туда, я был все еще достаточно молод, чтобы на семнадцатое утро разинуть от удивления рот, когда «Иакинф Вайн-Ярд», свернув паруса, как голубой мотылек свои крылья, вошел на веслах в бухту Храгон.

В Бар-Айбитни рано пришло лето; на фоне декораций индигового неба пять сотен дворцов купали свои отражения в море сапфира. Западнее, там, где начиналась часть залива, отведенная для стоянки торговых судов, вода была покрыта золотыми и зелеными кораблями-аллигаторами. В самой дальней части залива, полыхая, как огонь высотой около шестидесяти футов, стояла статуя из позолоченного алькума – фигура Масримаса Бар-Айбитнийского. Храгон Масрийский, первый король-завоеватель, который сделал город могущественным, установил и статую. Это стоило жизни тысяче хессекских рабов, но жизнь раба, как всегда, недорого обходилась. Бог был облачен в складчатую юбку, штаны с обильными сборками и высокие, до колен, сапоги завоевателей; еще он имел массивный воротник, наплечники и остроконечный шлем воина. Этот наряд, впечатляющий на высоких масрийцах и на самом деле служивший для того, чтобы они казались гигантами среди мелкоты, был для людей под их властью еще одним напоминанием о том, что уменьшить человека до карликового роста значит победить его.

Сто лет назад, в дни хессекских королей «старой» крови, здесь был только эмбрион города – Бит-Хесси, или Устье моря. Внутренние земли занимали три хессекские провинции, а через море к западу лежали хессекские Сима и Тинзен. Хессекским королевствам удалось просуществовать несколько веков, прежде чем гроза войны разрушила древнюю и уже пришедшую в упадок культуру. Война пришла с востока в лице людей молодой расы, рвавшихся на юг и на запад. Старый мир рассыпался там, где они проходили. Маленькие империи, разбитые и разграбленные, истреблялись одна за другой и восстанавливались под рукой Масримаса, повелителя пламени.

Почитатели огня были выдающейся расой, многочисленной, имевшей огромную армию. Их легионы, или джерды, были несравненны. Вымуштрованные, одетые в полированную бронзу, на лошадях (а подобных животных на юге не видели раньше), подгоняемые нуждой в земле, они переливались, как море, через все границы, означенные на картах. Голодавшие на своей засушливой родине среди бесснежных скал и голой пустыни, масрийцы оценили юг, его реки и пойменные долины, а хессеки с тупым упрямством сопротивлявшиеся переменам, были повержены и одичали вместе со всеми остальными. Соблазненные, однако, той невестой, которую они взяли силой, воины отстроили старый мир заново, переименовав его в «Новый» и развели на руинах пустяковую архитектуру. Бит-Хесси – единственный хессекский порт на океане, был восстановлен и перестроен в образцовый город для императора – воина Храгона. Город стал называться Бар-Айбитни; он моментально бросил вызов масрийским городам на востоке, а вскоре и затмил их.

Построенные у моря дворцы, храмы, памятники, театры быстро низвели обличье бывшей древней столицы до художественного уровня балагана.

Завоеватели стали оккупантами земли, на которой жили многие, им пришлось учить ее обычаи. Теперь джерды маршировали лишь на плацах и придворных парадах, оружие ставили в тавернах и у постелей женщин; скоро половина Хессека была оплодотворена масрийским семенем. Сейчас масрийцев размягчали те духовные и плотские радости, которые предвещали закат силы нации. «Иакинф Вайн-Ярд» уплатил пошлины и был пропущен на стоянку. Гавань посещало такое количество судов, что порт и пристани протянулись более чем на милю. Позади них лежали обширные склады и Рыбный базар; вход в него был обозначен двумя золотыми рыбками на высоких гранитных колоннах. Здесь начиналась Янтарная дорога, которая вела к Вселенскому базару, где тогда можно было купить все, что было в империи, – от прозрачного шелка до зеленого тинзенского табака и засахаренных пчел. От этого колоссального торгового центра растекались базарчики поменьше, специализирующиеся по лошадям, скоту, рабам; отсюда также начинались постоялые дворы, винные лавки и публичные дома.

Я оставил Чарпона с тремя его помощниками, чтобы он, как обычно, привел в порядок дела корабля в конторах купцов вокруг залива. Эскортируемый десятью хессеками, Кочес, еще один помощник, проводил меня через Рыбный базар вверх по Янтарной дороге к «Зубам Дельфина». Это место, названное морским именем, как корабли называют сухопутными именами, было кричаще-безвкусной гостиницей для богатых разбойников, и они населяли ее в изрядном количестве. Даже хессекские пираты собирались там, если, конечно, у них было достаточно серебра, чтобы заплатить за обслуживание. И все-таки этот дом был более масрийским, он пародировал стиль завоевателей, хотя я не думаю, чтобы когда-либо хоть один чистокровный масриец переступал его порог. Кочес вел меня вверх по желтым мраморным ступеням «Зубов Дельфина» с гордостью помещика, возвращавшегося в свои владения. Толстые колонны, разрисованные режущими глаза синими и красными сполохами, поддерживали белый лепной потолок. Стены покрывали изразцы с изображениями дельфинов. Ранние выпивохи, капитаны кораблей и морские бандиты расхаживали с важным видом туда-сюда по вестибюлю. Кочес, сентиментальный, как садист, показывал в ухмылке черные зубы и обнимался со знакомыми. Увидев, что я скромно стою в стороне, какой-то покрытый шрамами дьявол, с горстью золота в руке, одноглазый, как и положено пирату, отпустил замечание, что я выгляжу, как деревенщина. Кочес кинул на меня испуганный взгляд.

– Это господин из далеких земель. В его распоряжении целый корабль.

– Что, Чарпон в человеческом распоряжении? Эй, вы, девичьи глазки!

Что вы сделали для него? Я бы сказал, вы на вкус господина высоковаты.

Я небрежно сказал Длинному Глазу, который стоял позади меня:

– Видишь там этого крикуна? Пойди и ударь его за меня.

Кочес съежился, пират стоял, озадаченный, не веря своим ушам, а Длинный Глаз, повинуясь мне без всякого выражения и без промедления, врезал ему по зубам. Золотой руке не понравилось такое приветствие, и он поднял свой мясистый кулак, чтобы расплющить Длинного Глаза, прежде чем заняться мной, в то время как вокруг движение замедлилось, и все с интересом наблюдали за нами. Бот так я в первый раз произвел впечатление в Бар-Айбитни: из ладони я выпустил луч белой энергии, яркий, как молния. Он задел шею Золотой Руки и свалил его, как быка. Тот рухнул на покрытый масрийскими изразцами пол, рыча, как раненый, а над толпой пронесся одновременный невольный вздох, который означает знакомство с волшебником, пока он еще не слишком преуспел в своей карьере. Чтобы придать происходящему еще больше торжественности, все наши десять хессекских моряков бухнулись на колени и простерлись ниц передо мной, а Кочес подполз ближе, моля, чтобы я ничего больше не делал.

Золотая Рука перестал кататься по полу и смотрел на меня с изумлением побежденного.

– Надеюсь, тебе этого хватит, – сказал я ему. – Можешь запомнить, что лучше пусть мой слуга ударит тебя, чем я сам.

По углам зала возник напряженный шум. Любопытство превысило страх, когда все увидели, что я не собираюсь метать молнии во все стороны. Это и есть цивилизующее действие, которое большой город оказывает на людей. Он убивает инстинкты и заменяет их длинными носами.

Как раз в это время в вестибюль вплыла некая фигура.

Фигура хессекской расы, надушенная, нарумяненная, напудренная; губы, щеки, мочки ушей были оттенены цветом прекрасного розового коралла; глаза обведены голубой краской, волосы завиты и присыпаны серебряной пылью. Шлейф из газа и зеленого шелка, пара туфель без задников на высоких каблуках с украшениями в виде дисков, звякающих в аккомпанемент скользящей походке, плавной, как бег вниз с горки хорошо смазанного колеса. В узких белых руках был серебряный кубок, который этот милый дом с хорошими манерами предлагал прибывшим.

Это было так неожиданно, что на минуту заняло мои мысли и чувства. Прелестная девушка. Без грудей. А когда она подошла совсем близко, предлагая мне кубок и опуская веки, яркие, как бабочки, я заметил, что кошачий подбородок наверняка побрили, прежде чем его раскрасить, так как мальчиков-проституток в Бар-Айбитни не кастрировали.

– Выпейте, мой господин, – произнес голос, заботливо наученный ничего не выражать, кроме того, что это говорила не женщина, – и вы, господин Кочес, добро пожаловать к «Дельфину» опять. Господин Чарпон приедет позже? – Как же он удержится? – игриво сказал Кочес, без всяких вступлений засовывая свою руку в обширные складки, покрывающие гладкое, тщательно избавленное от волос тело. – Это Тэи, – сказал он мне, – особо рекомендуемое удовольствие гостиницы. А этот господин, Тэи, чужестранец, колдун, как он только что нам показал. Позаботься, чтобы управляющий не слишком докучал ему, не то он обрушит дом.

Он по-прежнему выглядел желтым от страха; несмотря на свои гримасы, он очень хотел бы находиться с землетрясением как бы в одной шеренге и обмануть всех, да и самого себя, что его дрожь именно от землетрясения и происходила.

Золотая Рука спрятался среди своих друзей, как бык в зарослях.

Толпа в холле глухо шумела, и забавный Тэи увел нас.

Комната в «Зубах Дельфина» – три стены выкрашены в темно-красный цвет, а четвертая – в лавандовый. Лампы из лавандового стекла в свинцовых рамах висели среди бронзовых клеток с насвистывающими белыми и розовыми птичками, и весь потолок казался вихрем трепещущих крыльев и огоньков. Масрийский очаг во всю длину красной стены был старой постройки.

Поклонение Масримасу не допускало смотреть на открытый огонь. Вязанки хвороста незаметно для глаза зажигались позади причудливого железного кружева, которое быстро раскалилось и холодной весенней ночью полыхало палящим жаром. В стене лавандового цвета находилось единственное большое окно с пергаментной шторой, которую можно было опустить, и тогда вся комната становилась темно-красной.

За окном виднелся маленький двор, мандариновые деревья и мраморный бассейн с полосатыми рыбками.

В этой комнате я изменил свою внешность согласно городской моде. Аристократ, купец, бандит – все выглядели одинаково при условии, что они могли позволить такие траты: следовать моде было дорогой штукой.

Они обрезают волосы по плечи, а бороды – до самого подбородка и завивают при помощи щипцов то, что остается. Для ванны они вам показывают сорок эссенций и порекомендуют еще сорок, которых у них не имеется. Три портных приходят с готовыми одеяниями и нераскроенными отрезами и плюются и препираются друг с другом, а ювелир прокрадывается и показывает серебряное ожерелье шириной в две ладони, со львами на эполетах, которое вызывает у вас вполне обоснованное подозрение, что раньше оно находилось вокруг шеи какого-нибудь принца-пирата, которому как раз сейчас его заменяют веревкой подходящей длины.

Наконец и обед приносят. Вы открываете блюда, полные позолоченных тушеных даров моря, с изюмом и айвой и с миниатюрными косточками печеных землероек и бог знает чем еще; здесь же и высокие горлышки черных бутылок с куисом, южным ромом. Короче, все, что могут пожелать любящие роскошь акулы типа Чарпона.

Все эти удобства включают и щедрый кредит для всех офицеров Чарпона.

Если мне надо было платить наличными, я занимал у Кочеса, который каждую мою экскурсию в его кошелек принимал как гарантию против моего гнева. Сразу после полудня появился Чарпон, превратившись за это время в такого же щеголя, как и я; его коротко стриженную макушку укрывал парик из иссиня-черных локонов. – Я слышу, вы посылаете моих людей по своим делам, господин, – сказал он. Он оглядел меня, обратив внимание на мою новомодную внешность. – И вовсю пользуетесь моим кредитом.

– Господин Вазкор тратит мои деньги, Чарпон, – вскричал Кочес, озабоченный сохранением лояльности по отношению к обоим своим опасным господам.

– Чарпон, – сказал я, – не хочешь иметь со мной дела – уходи.

– Вы же знаете, господин мой, что я такой же ваш раб, как и любой из моей хессекской толпы. Я удивлен, как вы сохранили мне жизнь после такого обращения с вами.

– У меня нет желания убивать человека без причины, – сказал я.

Я заметил, как в его взгляде мелькнуло спрятанное, впрочем, под слоем осторожной покорности подозрение, что я молод и честен; даже мое колдовство не излечило его от этого.

У меня было шестнадцать дней, пока «Вайн-Ярд» плыл, а я жил на иждивении у Чарпона в его же каюте, чтобы обдумать свои планы, которые были довольно просты. Если моя сука-мать была здесь на юге, как меня уверяло мое чувство предвидения, мне понадобятся средства и хитрые уловки, чтобы разыскать ее. Наверняка она спряталась. Разговор с моряками не дал никаких сведений, она явно не поднялась до положения, обеспечивающего влияние в обществе, как в Эзланне, когда она была женой моего отца. Предположим, что она здесь, она вполне могла спрятаться на задворках Бар-Айбитни. Я придумал только один способ выгнать ее из укрытия – наделать шуму именем моего отца. Я собирался стать чудотворцем и целителем Вазкором. Я также намеревался приобрести кое-какое богатство, заставив свой удивляющий дар работать на меня. С надлежащей репутацией и деньгами мои изыскания могли бы стать легкими. Если она убежит от меня или если мне не удастся ее найти, я должен буду раскинуть сеть еще шире.

Глава 2

Отпустив Чарпона, я вышел в городскую жару, которая к концу лета превращалась в печной жар. Янтарная дорога тянется вдоль западной части Стены Храгона, которая отделяет аристократическую часть города от окраин. Бар-Айбитни состоял из четырех городов. Его сердцевиной была обширная торговая территория порта, доков, базаров, которая карабкалась в пригороды через возвышения на юге. За внутренней Стеной Храгона лежала укрепленная цитадель на естественном холме, называемом «Столб». Это было военное сооружение, расположенное на двух квадратных милях, его окружали стены с бойницами, облицованными бронзой. Цитадель могла вместить семнадцать джердов – примерно семнадцать тысяч человек. Дальше за Столбом, к востоку, протянулся Пальмовый квартал; террасы его громадных храмов и дворцов сказочного изобилия заканчивались в Небесном городе, оплоте императора, недоступном для большинства.

В то же время позади заболоченного участка далеко на западе, там, где болото окружило, как накипь, древние заброшенные доки, находилось то, что осталось от старого хессекского города Бит-Хесси (широко известное как Крысиная нора), – лабиринт трущоб, окружавших новую столицу.

Никто – ни воин, ни слабоумный – не посещал эти места, наполовину ушедшие под землю, часто видевшие лихорадку, в полдень темные, как сумерки, и хоть глаз выколи темные ночью; люди не рисковали заходить туда, если только во всех остальных местах им не угрожала смерть.

Янтарная дорога оканчивалась у Ворот Крылатой лошади, где был главный вход в Пальмовый квартал через Стену Храгона. Здесь, у западной части стены, начиналась фешенебельная часть торгового города, здесь были площади с фонтанами, дома с лепными украшениями и цветными колоннами, и Роща ста магнолий. Те, у кого находилось время для безделья, в этот час приходили в рощу, чтобы прогуляться по мягким лужайкам, подышать ароматами цветущих магнолий; фокусники выделывали свои штуки, а дикие звери ревели в клетках. Когда Кочес и я, сопровождаемые обычной толпой краснолицых охранников, шагали по улице в сторону рощи, из тени на нас выскочил Лайо. – Господин Вазкор, – сказал он настойчиво на своем симейзском языке, который я один здесь понимал. – Их будет трое.

Пока я устраивался в гостинице, хессеки Чарпона находились в городе по моим поручениям, разнося слово чудотворца. Свою славу, видимо, снискал и мой поступок с Золотой Рукой, пиратом. Лайо я отправил вместе с человеком, который знал все подводные течения в Бар-Айбитни, чтобы поискать среди больных тех, кто нуждался в экстравагантном лечении.

– Трое, – сказал я. – Хорошо.

Он ухмыльнулся; он бегал по моим поручениям, довольный, что у него теперь здоровая грудь.

– Это будет вот как, лау-йесс. На второй лужайке к вам подойдет старуха, продающая конфеты с лотка. Она споткнется и упадет на вашем пути, крича так громко, что всем будет слышно. Ее хорошо знают, у нее поврежден позвоночник, и она специально привлекает к этому внимание, чтобы добиться сочувствия.

– Она не будет возражать, чтобы я ее вылечил?

– О нет, лау-йесс. Она говорит, что если вы достаточно могущественный волшебник, она сможет показывать себя, как произведение рук ваших, да еще и денег соберет больше, чем раньше. Она спрашивает, – он опять ухмыльнулся, – не можете ли вы сделать ее заодно и молодой?

– И во сколько она нам обошлась?

Он сжал губы.

– Прости, Кочес, – сказал я. – Лайо, рассказывай остальное.

– После того как вы сотворите чудо для нее, придет еще один молодой человек, про которого все знают, что он слепой на оба глаза. Он младший сын купца Кечама, но отец выгнал его из дому, когда он начал жить с проституткой, а теперь только эта проститутка заботится о нем. Она приведет его на излечение, но она хуже, чем старая продавщица конфет, я на нее потратил три куска серебра, потому что я ей не доверяю. После того как глаза мальчика будут вылечены, лау-йесс, толпа должна уже быть довольна. Но на всякий случай я перекинулся словечком с привратниками в доме Фунлина – он полумасриец, богат и суеверен, а его жена сплетничает со служанками и еще более суеверна, чем он. Возле мочевого пузыря у него камень, который почти убивает его болью. Он уже призывал и жрецов-целителей из масрийских храмов, и, как я слышал, жрецов старой веры тоже. Если он узнает, что в Роще магнолий чудотворец, он обязательно пойдет проверить. А после чуда-другого он упадет к вашим ногам и будет просить вас.

– Хорошо поработал, – сказал я.

Другой мальчик для поручений тоже вернулся, и Кочес без возражений заплатил им обоим. Мы пересекли Площадь Крылатой лошади и миновали старую стену Рощи, которая сто с лишним лет назад была хессекским садом. Лужайки поднимались четырьмя ступенями, испещренными розовыми магнолиями и пятнышками водоемов. Тонкий аромат пыли курился над вьющимися дорожками, по которым прогуливались купцы и им подобные.

Было совсем мало женщин. Основным положением хессекской морали была мысль о том, что женщина – это драгоценность, которую лучше держать в шкатулке. Дамы могли отважиться выйти вместе со своими мужьями только под покровом темноты, да и то занавешенные от носа до лодыжки. Даже более бедные женщины, по необходимости выходящие из дома, тоже наполовину покрывали свои лица и целиком – фигуру; только масрийские девушки были с открытыми лицами, но они в основном жили в Пальмовом квартале. Торговый Бар-Айбитни был рассадником смешанной крови, старой и новой, и хотя мужчины надевали складчатые штаны и личины масрийцев, их женщины придерживались старой моды. Зато в Роще было много куртизанок мужского пола типа Тэи. Не раз я, прежде чем привык, останавливал свой взгляд на ком-нибудь, слишком похожем на девушку, чтобы ею быть. На второй лужайке красный тигр шагал на огороженном месте над тропинкой, с прицельной ненавистью глядя на толпу дураков, которые его охраняли. Единственное слабое звено в его железных кандалах означало бы совсем другую игру.

Кочес сказал:

– Эта старуха идет. Вон там. Я уже видел ее, горбатую Лели.

Я обернулся, чтобы посмотреть на нее. Она должна была меня узнать, Лайо описал ей меня. Ее седые жидкие волосы были ничем не покрыты, ее глаза, казалось, зашиты в складки кожи, но нижнюю часть ее лица скрывал кусок покрывала. Она была худая, усохшая, маленькая даже для хессеков, ее спина возвышалась над ней, как небольшой обломок скалы. Перед собой она катила плетеный лоток на деревянном колесе, там лежали изысканные сладости, они словно высмеивали ее безобразие.

Она остановилась в двух ярдах от меня, сзывая покупателей тонким голосом. Я понял, почему она потребовала денег – для большего театрального эффекта она уронила свой бар к моим ногам. Когда сладости раскатились во все стороны, Лели неуклюже повалилась, растянувшись на траве, и начала пронзительно кричать с жуткой мукой в голосе.

Праздная толпа раздалась в стороны, встревоженная близостью несчастья. Кочес, не в силах сдержать веселья при виде такого представления, начал посмеиваться, пока я не велел ему успокоиться. Подбежала какая-то неряшливо одетая женщина, чья то тощая служанка. Возможно, она знала горбатую старуху раньше. Она склонилась над ней, пытаясь взять ее руку.

Я подошел туда, где Лели лежала, скорчившись, на лужайке и пищала, а служанка посмотрела на меня глупыми глазами и закричала:

– Не обижайте ее, господин. Она не в себе, но ей сейчас уже будет лучше, посмотрите, – она говорила на плохом масрийском, специально для меня, я полагаю. Я был такого же роста, как масрийцы, загар у меня был очень темный и в своих новомодных одеждах я, должно быть, выглядел чистокровным масрийцем – потомком завоевателей.

– Я не хочу обижать ее, девочка. Если это продавщица конфет Лели, я собираюсь вылечить ее.

Служанка ахнула; толпа вокруг нас заволновалась. Только один человек засмеялся, услышав мои слова. Горбатая Лели тем временем повернула свою птичью голову и, прищурившись, посмотрела на меня с крайней злостью.

– Как ты можешь меня вылечить? – спросила она, получив на это одобрение Лайо, при этом она так верещала, что слышно ее было очень далеко. – Всю жизнь я ношу на своих плечах проклятье богов. Я наклонился и поднял ее. Она была легкой, как связка высушенной соломы, от дневной жары готовая вспыхнуть в любую минуту. Ее голова не поднялась выше моего пояса.

– Не смейся надо мной, мой милый мальчик, – пронзительно выкрикнула она. – Как ты можешь вылечить уродину, которая со дня своего рождения согнута, как коромысло? – И, сдержав дыхание, только для меня она потихоньку добавила:

– Посмотрим, как ты это сделаешь, ты, дьявол из моря Хессу.

– Т-с-с, бабуля, – сказал я мягко.

Я положил свою правую руку на ее позвоночник, а левую – ей под подбородок, и стал выпрямлять ее, как выпрямлял бы палку из сырого дерева. В предыдущих случаях я ничего не чувствовал или чувствовал очень мало. На этот раз я почувствовал импульс, исходящий из моих ладоней, а она вскрикнула по-настоящему, и ее перекрученный позвоночник захрустел, как зола под ногами. И вот она разогнулась, ее груз исчез, и лохмотья свободно болтались на ее спине; голова ее оказалась на уровне моей грудной клетки. Толпа издала свой звук.

Девочка-служанка спрятала свое и так на три четверти спрятанное лицо. Именно Лели подняла свои хищные глаза и сказала:

– Так ли это, как кажется? Неужели? Боль прошла по мне, как раскаленные розги, но сейчас я стройна, как девица. Скажи-ка, красавчик-жрец, а не сделаешь ли ты меня заодно и молодой? – она стрельнула в меня глазами, коварная, как седая лиса. – Я неплохо выглядела, когда была молодой, несмотря на мой горб, я действительно была вороша. Ну как, сделаешь?

Меня передернуло, как и в тот момент, когда Лайо впервые сказал мне об этом. Если бы я мог сделать это, – сострогать возраст, восстановить юность, это действительно было бы зрелищем, достойным славы, но я не был уверен. Казалось, это то, к чему ни один человек, ни колдун, ни священник, не должны стремиться. Это было бы наполовину святотатством. Думая об этом, я становился суеверным. Тем не менее, я довольно спокойно сказал:

– На сегодня ты свое лечение уже получила. Кроме того, я не делаю чудес без выгоды для себя, девочка-бабуля. Если я сделаю то, о чем ты меня просишь, ты станешь потом моей ручной обезьянкой, моим показательным номером, этакой визитной карточкой колдуна. Я свою работу даром не делаю. – Сделай меня девушкой и используй меня для любой своей цели. – Она вцепилась в мой рукав, хихикнула и сказала:

– Сделай меня девственницей и сам возьми мою девственность. Ну, красавчик?

Кочес схватил ее за сухое, как тростинка, запястье и принялся оттаскивать от меня.

– Помягче, – сказал я.

Она выглядела достаточно хрупкой, чтобы сломаться в его лапах. При этих словах она бросила на меня внезапный взгляд, повернулась и кинулась через лужайку, прочь от лотка на колесике, от служанки, которая подбежала помочь ей, от всей глазеющей толпы, топча рассыпанные сладости, на ходу выкрикивая, как ребенок:

– Посмотрите! Какая я стройная теперь и какая красивая!

Я надеялся, что слепой парень и его проститутка окажутся более сдержанными и, взяв деньги, не поверят обещанию. Но они пришли попробовать воды и, найдя ее свежей, были готовы попить. Через две или три секунды после того, как убежала Лели, сына Кечама вытащила вперед его милка – не женского пола, несмотря на употребление Лайо местоимения «она», а еще один Тэи, и не столь привлекательный. У сына Кечама было заболевание конъюнктивы, которое мог бы вылечить хороший доктор, если бы он вовремя этим занялся, но, боюсь, у девочки-мальчика не было богатств, чтобы заплатить доктору. Ну, для меня это было легко, и я опять ничего особенного не почувствовал. А когда мальчик обнаружил, что он уже больше не слеп, он начал плакать, а его любовник бросился ему на шею и тоже заплакал. Это было умилительное зрелище.

Однако я был разочарован, ожидая появления Фунлина со своим почечным камнем. Вообще-то, мне он был не нужен. Праздношатающиеся в Роще ста магнолий, перешептываясь и вскрикивая, припомнили свои недуги и кидались на меня со всех сторон, падая на колени среди разбросанных Лели конфет, и целовали мою обувь. Я оставался на месте и выдавал свою магию. Должно быть, я исцелил дюжины три жизней за эти часы, а мелких недомоганий – без счета, но толпа все прибывала и требовала моего внимания. Да, слово обо мне наконец распространилось. Богатые вместе с бедными бегом бежали по Янтарной дороге, через Площадь Крылатой лошади в Рощу. Кочес с красным лицом застыл возле меня, в панике повторяя, что нас раздавит неистовая толпа. Я черпал свои силы, гораздо большие, чем когда-либо ранее, из какого-то холодного опьянения, и это чувство имело очень мало общего с тем, что я сейчас делал. Я не чувствовал ни смущения, ни сочувствия при виде толпы, окружившей меня. То, что держало меня здесь, заставляя возлагать на них руки, больше всего напоминало презрение. Их несчастья напоминали мне червей, копошащихся на дне какой-то бездонной пропасти. Я оставался там, пока не устал от чудес.

Я не представлял, как мне объявить о моем уходе. Наверное, мне надо было бы превратиться из лекаря в разрушителя, и пробивать себе проход в толпе при помощи убивающих импульсов. На самом деле задача была решена при помощи другой силы. Раздались резкие крики, и часть толпы на площади и у ворот Крылатой лошади заволновалась. И сразу над гомоном толпы полетел перезвон кованых копыт и рев рожков. Один из хессекских матросов, оставшийся на посту возле меня, закричал:

– Джердиеры! Джердиеры!

Кочес пробормотал:

– Кто-то сообщил в Цитадель. Они унюхали волнения и подняли гарнизон. Толпа, прекрасно сознавая, что для нее хорошо, а что плохо, раздалась в стороны, и по этой щели галопом скакали около двухсот всадников – пятая часть джерда.

Все лошади были соляно-белые, одна или две из них имели пятнышки каштанового или черного цвета, попоны на них были белые. Джердиеры были одеты так же, как и статуя Масримаса в заливе: сапоги, широкие штаны, складчатая юбка из белой кожи, украшенная полосками белого металла. Выше пояса цвет менялся. Красные кожаные доспехи с нагрудной пластиной из бронзы, бронзовый воротник и наплечники, бронзовые рукава по локоть и латные рукавицы из красной лайки. Остроконечные бронзовые шлемы соединялись с накидками из медной сетки, похожей на парик забавных заводных людей-кукол; сетка, спускаясь, соединялась с черной бородой. Из масрийских анналов было хорошо известно, что их первые военные успехи в землях, где не было лошадей, объяснялись экипировкой их кавалерии. До пояса белые, ярко-красные выше пояса, сидящие на белых лошадях, они сливались с животными и даже с небольшого расстояния казались народом четвероногих монстров. Те дни славы, однако, прошли.

Командир джердиеров натянул поводья своего коня, и пятая часть джерда в безукоризненном порядке застыла позади него; этот спектакль был доведен до совершенства после миллиона тренировок на учебном плацу.

При таком повороте событий навалившаяся толпа схлынула, предоставив мне в одиночку встречать гнев властей.

Сияющий в своих бронзовых доспехах джердиер осматривал сцену действия. Он был примерно моего возраста, такого телосложения, которое нравится женщинам. Наконец он решил, что можно и поговорить со мной.

– Вы, господин… Это вы причина волнений?

– Это вы, господин, причина, а не я.

Вообще-то он не очень заботился о том, что я отвечу.

– Объяснитесь.

– С удовольствием. Вы со своим войском опрометчиво въехали в самую середину мирного собрания, создав, таким образом, некоторые волнения. Надеюсь, я понятно объясняю.

Джердиер кивнул, как будто подтверждая, что мнение, которое он уже имел обо мне, оказалось верным.

– Будьте любезны сообщить мне ваше звание и происхождение.

– Я приезжий в Бар-Айбитни.

– Однако вы говорите, как масриец. Хорошо. А ваше звание?

– Я сын короля, – сказал я.

Он улыбнулся на это.

– В самом деле, во имя Пламени? Ну, а что же затевает этот чужестранец-принц, возмущая толпу хессеков?

– Я целитель, – сказал я, – среди своих пациентов. – Вы одеты слишком шикарно для ампутатора бородавок. Я все гадаю, может, вы сын вора, а не короля. Наверное, я должен предложить вам провести ночь в тюрьме Столба.

Превосходство, однажды установленное, должно оставаться неизменным, и я не мог позволить этим солдатам нанести мне поражение на публике. К тому же я устал, и он раздражал меня. Я смотрел в его улыбающееся лицо, смотрел, как оно меняется, после того как я выпустил из своей руки, которая от этого зачесалась, легкий заряд энергии в его нагрудную пластину.

Он чуть не упал с лошади, но, будучи хорошим наездником, удержался в седле, тогда как конь под ним ржал и пританцовывал от страха, выкатив глаза за серебряными наглазниками.

Толпа стояла, глядя во все глаза.

Солдаты сломали ряды и кинулись ко мне, но джердат криком остановил их.

Побелевшими губами он бросил мне правду, как обвинение:

– Волшебник!

Я сказал:

– Прикажите людям идти домой. Они пойдут. Я на сегодня свою работу закончил.

При этих словах начались дикие выкрики со всех сторон. Я поднял руку, и воцарилось молчание, какого обычно может добиться только пятая часть джерда.

– Я сказал, что на сегодня все. Будут и другие дни. Капитан, – я не отрывал от него взгляда. – Передаю дело вам.

По требованию джердиеров толпа распалась на части и по лужайкам Рощи потекла прочь. Насилия не было; несколько человек замешкались среди деревьев, но опасались, что солдаты могут их наказать, если они будут приставать ко мне.

В это время джердиеры поставили своих лошадей по Фериметру лужайки, пониже загородки с тигром. Их кони, приученные к тиграм, как и ко многим другим страхам, стояли как вкопанные, пока рыжая кошка рычала и ворчала над ними. Потом капитан подъехал ко мне. Видно было, что удар еще причиняет ему боль и что он наполовину оглушен; однако он решил все со мной выяснить.

– Вы задели мою честь, – сказал он. – Да еще сделали это перед толпой полукровок с Янтарной дороги и перед моими солдатами.

– И что вы решили?

Он сказал:

– Если вы в этом городе чужой, я должен спросить, знаете ли вы Кодекс Вызова?

– Вызова куда?

– На дуэль.

– А, военные дела, – сказал я. – Вы думаете, вы можете со мной сравняться?

– Если вы подчинитесь Кодексу. Вы заявили, что вы сын короля и, по крайней мере, производите впечатление благородного человека. Я все это приму на веру, потому что хочу получить сатисфакцию, волшебник. – Выведенный из себя, с горящими глазами, он проскрежетал:

– Во имя Масримаса, вы опозорили меня и должны дать мне что-то!

– А если я откажусь?

Он улыбнулся, считая, что увидел мою слабость.

– Тогда я лично позабочусь, чтобы весь город понял, господин мой, что вы боитесь со мной встретиться, сомневаясь в своих силах. Что не принесет вашему делу ничего хорошего, это я вам обещаю.

– Положим, я принимаю вызов. То, что я сделал, я могу сделать еще раз. Какое оружие вы выберете, чтобы нанести поражение волшебнику?

– Если вы честный человек, вы будете придерживаться кодекса дуэлей и воспользуетесь единственным оружием, которое он допускает, – мечом. Если вы предпочитаете шакальи уловки, вы найдете меня готовым и к ним. Я тоже проходил жреческую подготовку.

Меня привела в замешательство одна черта, которую я внезапно заметил. Несмотря на масрийский цвет кожи, у него были голубые глаза, а это, как я слышал, было отличием королей династии Храгонов. – Скажите мне лучше, кто вы, – сказал я.

– По вашему лицу видно, что вы угадали. Это ничего не меняет. Я принц Сорем, сын императора. Вызов остается в силе.

– Вы, должно быть, думаете, что я сумасшедший, приглашая меня убить наследника.

– Я не наследник, – ответил он холодно. – Моя мать – его бывшая жена, он ее прогнал. С этой стороны вы можете не ожидать сложностей – я не в фаворе. Я прослежу, чтобы вы были в безопасности, если вы меня раните. Если. На этот счет особо не беспокойтесь. В течение месяца я дам о себе знать.

Он с шиком развернул лошадь и ускакал; колонна последовала за ним парадной рысью.

Оглянувшись, я увидел лицо Кочеса и чуть не засмеялся.

– Приободрись. Это я буду драться, а не ты.

Он пробормотал, что мне будет поставлено в заслугу убийство этого лишнего принца, который все равно был в немилости. Принцы без конца воевали друг с другом и в Цитадели, и вне ее. Сам наследник, обеспокоенный своим будущим – а большинство наследников имеют для этого причину, – найдет средства вознаградить меня за смерть Сорема: его трону одной угрозой будет меньше. Что же касается Императора, так он стал отцом многим и сбился со счета; с возрастом он потучнел и интересовался только ловкими юношами, которых брал в свою постель, а с ними, ходил слух, мало что мог сделать.

Меня утомила болтовня об императорском дворе, который казался таким далеким от моей судьбы. Я был потрясен поворотом дел. Кроме того, в Сореме было что-то тревожащее, что-то, напомнившее мне самого себя, каким я был, а может и оставался, – молодым, вспыльчивым, не в ладах со своей жизнью. Я праздно подумал, не была ли выгнанная жена императора некрасивой, раз она была выгнана. Но, казалось, женщина, родившая его, должна была иметь некоторую прелесть, в нем это было заметно. Это напомнило мне крарл Эттука, Тафру, все зло, которое, я подумал, осталось позади меня. Принимая во внимание его положение в Цитадели, влияние командира джерда, я решил, что все это было костью, брошенной Сорему в лучшие дни. Совершенно очевидно, что среди королевских дворов не очень-то распространена практика помещать своих принцев в армию, хотя Храгоны и происходили от воинов. Однако он хорошо держался и был превосходным наездником. Он также упомянул подготовку жреца. Может быть, все это были плоды, которые он сам для себя сорвал. Нельзя было не заметить, что его люди к нему хорошо относились. Он пользовался тем, что было у него под руками, и довольно хорошо это делал, но права, принадлежавшие ему по рождению, были для него более желчью, чем медом: со всех сторон толпы, ждущие, что он упадет, чтобы посмеяться над ним. Не удивительно, что у него была болезненная гордость. Услышав о толпе хессеков в Роще, он, как молодой лев, выскочил, готовый к бою. Обнаружив меня, он понял, что боги послали ему новое испытание. Он убил бы меня, если бы мог. У меня не было другого выбора, кроме как изменить его цель. И это меня раздражало.

Глава 3

Когда я ушел из Рощи, красно-кирпичное солнце опускалось за черепичные крыши в далекое болото на западе.

Бар-Айбитни на закате окрасился новым цветом – лихорадочно, мрачно мерцали черепичные крыши и оштукатуренные разноцветные стены. В высоких молельных башнях Пальмового квартала жрецы пламени пели гимн огненному солнцу Масримаса.

У стены Рощи слонялся какой-то человек. Увидев меня, он поклонился и коснулся пальцами груди – так масрийцы приветствовали религиозных иерархов. – Блистательный господин, мой хозяин послал меня умолять вас нанести ему визит. Его дом – ваш дом, он даст вам все, что вы пожелаете, если вы избавите его от мучений.

– Что за мучения?

– Камень, ужасный камень в мочевом пузыре.

Фунлин, богатый купец, которого обещал мне Лайо, решил, наконец, рискнуть.

Я сказал, что пойду с этим человеком, управляющим Фунлина, и велел ему проводить меня.

Если бы кто-нибудь наблюдал за нами, милое зрелище предстало бы перед ним: по улице не торопясь идет молодой высокий щеголь в сопровождении трех разодетых корабельных офицеров, похожих, тем не менее, на разбойников, и шести грязных хессеков, похожих на полоумных. Не было бы удивительным, если бы перед нами закрыли ворота, однако все-таки этого не случилось.

Дом был расположен в фешенебельном квартале города ближе к Стене Храгона и к Пальмовому кварталу. В саду с черными стрижеными деревьями высился особняк, украшенный лепниной и изразцами на фронтонах, опираясь на позолоченные колонны, украшенные резьбой и напоминающие ствол пальмы. Узкая полоска бассейна смягчала дневную жару. Фонтан представлял собой льва из белого камня, глядящего в воду. У него были женские груди и орлиные крылья, а из окруженных бородой губ, сложенных трубочкой, как будто он собрался свистнуть, вылетала сверкающая струя воды, и это было единственным движением и единственным звуком в тишине.

В окнах особняка не было света.

Фигура, закутанная в покрывало, открыла нам дверь и зашлепала впереди нас по полу маленькими босыми ногами.

Управляющий попросил моих слуг остаться внизу и повел меня вверх по лестнице на второй этаж. Пока мы здесь ожидали возвращения девушки, он сказал мне:

– Простите, господин, за плохое освещение. Это причуда моего хозяина.

– Почему?

Казалось, вопрос его озадачил.

– Это касается старой веры, – сказал он. – Я прошу прощения. Мы думали, вы посвящены в хессекскую веру.

– Я похож на священника? Я не жрец. Но ведь это масрийский дом.

– Отчасти, господин. Тем не менее когда человек в отчаянии, он обратится куда угодно. Но если вы сами не придерживаетесь масрийского канона…

– Я чужестранец, – сказал я. – Расскажите мне о старой вере.

Прежде, чем он ответил, что-то промелькнуло в моем мозгу, какой-то намек, воспоминание о разговоре на борту корабля. Старая вера… Темнота, противопоставленная яркому свету Пламени, солнце и факел – символы Масримаса, нечто темное и мистическое, заплесневелая пыль с гробницы древнего хессека.

– Я сам, – сказал твердо этот человек, чувства и разум которого противостояли сомнениям, оставшимся, казалось, только в костях. – Я сам не верю в эти предрассудки. Я тоже масрийской крови, и если бы я склонялся к какому-нибудь богу, это был бы Повелитель пламени. Это ясно. С другой стороны, это распространено в старом городе на болоте. Бит-Хесси… Вы знаете, что после заката даже джердиеры туда не заходят?

– Скажите, а как зовут этого бога хессеков? Я думаю, они поклоняются океану, или чему-нибудь еще в этом роде.

– Да, господин, – сказал он. – Но это не бог. Это – его антипод. Я лучше помолчу. Я и так сказал слишком много. Понимаете, мой хозяин Фунлин в отчаянии обратился к этому, но основ не понимает. Говорят, надо быть чистокровным хессеком, чтобы заниматься этим… Вот и девушка идет, господин.

Он оборвал разговор, и закутанная в покрывало служанка вбежала на своих мышиных ножках и прошептала, что хозяин почтительно просит меня войти.

Там было очень темно. Я прошел в другую дверь, остановился в темноте.

Я услышал чье-то дыхание – резкое от боли и возбуждения или от страха. Внутренним взглядом я увидел его страх – этого когда-то толстого, а теперь кожа да кости человека с болью в боку и смертью в уме.

– Успокойтесь, – сказал я. – Я чудотворец Вазкор, я пришел исцелить вас.

На подставке стояла лампа. Я подошел к ней, снял стеклянный колпак и положил на нее руку. Я умел сделать так, чтобы энергия, плавно поднявшись во мне, могла зажечь фитиль и заставить его гореть. Фунлин задержал дыхание. Пламя занялось, разбрасывая блики света по стенам, когда я закрыл его стеклом.

Теперь я мог его видеть. Он лежал в кресле, моргая, и смотрел на меня. Его завитый парик был прошит серебряной нитью, край его одежды отделан серебром, на пальцах перстни. Лицо ею было бритым. Я видел, что он отдал бы мне все за один час без боли. Здесь я мог получить плату.

– Я пробовал нескольких – никому не удалось. Я много на них истратил.

На тебя, возможно, тоже зря потрачусь, несмотря на твой фокус с лампой, – он смотрел на меня с унылой злостью. – Ты совсем мальчик.

– Это ваша болезнь заставляет вас забываться. Я избавлю вас от нее, а потом обсудим наше дело.

Я возложил на него руку и сразу почувствовал камень, «увидел» его ладонью, он был как черный узел на белой ветке. Я подумал: «Это я тебе сегодня оставлю. Уберу только боль, пока не получу то, что мне надо». Богач Фунлин застыл. Он схватился за подлокотники кресла и молчал, чтобы увериться.

– Она… отпустила, – сказал он. Его лицо выражало страстную просьбу.

– Вы еще не излечены, – сказал я. – Это на завтра, если вы мне заплатите.

Он вздохнул и закрыл глаза.

– Даже за это, – сказал он, – я бы тебя вознаградил. Во имя Пламени, как это приятно. Если ты сможешь меня вылечить, назначай свою цену.

Я коротко расспросил Кочеса об этом купце и был хорошо подготовлен.

– Назову свою цену. Десять мер золота, взвешенных по рыночным меркам, пятнадцать мер серебра. А также небольшая доля в ваших делах – пшеница и виноградники, я думаю, и жемчуг. Я прошу только то, что может обеспечить мне подходящий доход, пока я в городе, скажем, по двадцать процентов от каждой сделки по винограду и драгоценностям – по рыночным расценкам, конечно.

– Собака, – сказал он. – Ты думаешь, я такой богатый? Ты высосешь мою кровь, как паразит. Какое право ты имеешь столько просить?

– Такое же, как и вы, полагая, что должны жить. Выбирайте.

– Ты разоришь меня.

– Смерть это сделает еще лучше, чем я, – сказал я. – Я вернусь завтра, вы скажете мне, приемлемы ли мои условия.

Я не чувствовал жалости к нему, пытаясь завладеть сразу и его жизнью, и его богатствами. Время моей жалости еще не пришло, по крайней мере, не к таким людям, как Фунлин.

Вдоль фронтона «Зубов Дельфина» горели факелы в колпаках из голубого и желтого стекла. В вестибюле и в коридорах я не встретил никого, кто бы не таращился на меня.

Как и ожидалось, новость распространилась. Они все знали – и эпизод с Золотой Рукой, и часы, когда я исцелял в Роще, и об отступлении принца-джердата с двумя сотнями человек. Что же сделает чудотворец теперь? Чудотворец прошел в свои покои. Тут же меня потревожил Кочес, который вернулся после ужина напуганным.

– Чарпон, господин Вазкор, – проблеял он.

Глаза его бегали. Он собирался предать своего хозяина, и этой мысли он боялся, как и меня.

– Что Чарпон?

– Корабль, «Вайн-Ярд». Хессеки говорят, что он собирает всех на борту сегодня поздно ночью и отплывает с отливом на рассвете. Он не собирается вам ничего говорить. С ним должны быть другие помощники, а также те из команды, кого удастся быстро собрать. Рабы-гребцы по прежнему на борту. Я слышал, он отправил их за провиантом – мясом и вином, которое они получают перед началом путешествия.

Я позволил Кочесу трещать о глупости Чарпона, о его собственном желании служить мне и о том, как было для него опасно пойти против капитана и принести мне новости. Я не хотел и не собирался терять корабль. Чарпон, решивший, наверное, быть занозой у меня в боку, достиг предела. Единственным способом остановить его и убрать проблемы, с ним связанные, была его смерть.

Решив убить его, я столкнулся с другой проблемой – я не хотел убивать ни его, ни кого-либо другого тем безотказным способом, которым я владел, – силой моей воли. Моральные соображения были здесь не при чем. Это был чистый страх. Я боялся Силы во мне. В минуты, когда я боялся, я чувствовал, как какой-то демон захватывает мой мозг, я испытывал чувство раздвоения, которое могло бы снести меня с ума. Я решил действовать иначе. Я отослал Кочеса, поблагодарив его, и он прокрался в постель Тэи.

Я позвал Длинный Глаз, который застыл у моей двери, как деревянный страж. Я рассказал ему о планах Чарпона.

Прежде чем я успел что-либо добавить, Длинный Глаз сказал:

– Я выслежу Чарпона и убью его.

– Он будет не один, – сказал я.

– Ну и что? Все хессеки почитают Вазкора, а не Чарпона.

– Ты ведь знаешь, что я могу и сам это сделать, – сказал я, раздраженный смутным чувством вины. – Ты не спрашиваешь, хочу ли я, чтобы ты сделал это для меня?

Он посмотрел на меня пустым взглядом. Боги были непостижимы. Больше он никуда не смотрел. Ничего не сказав, он выскользнул в ночь.

Я сидел перед пурпурным окном до тех пор, пока рассвет не перекрасил черный цвет в синий, а синий – в красный. Птицы нежно запели в своих клетках.

Эта ночь была не для сна. Я думал: «Сейчас ли он убивает Чарпона! Может быть, хессеки все-таки остались верны капитану? Может, они убили Длинный Глаз, приняв его за грабителя, как же еще можно было бы объяснить его лунатизм? Это подло, это воняет. Если должен быть использован нож, почему бы и не мой? Одного человека я убил раньше. А это убийство по заказу».

Вдруг раздался стук в дверь. Дверь открылась, я вскочил на ноги, как будто это я ждал палача.

Это был не Длинный Глаз, а один из хессеков, который заметно заискивал передо мной, покорно закрыв лицо руками.

– Наш лау-йесс, – начал ан и разразился потоком корабельного арго.

Так я узнал, что Чарпон с пятью матросами-хессеками остановился в извилистой аллее, которая напрямую вела от Рыбного базара на причалы, и сказал, что кто-то его преследует, какой-то бродяга, которого надо проучить. Тогда хессеки попрятались в узких дверных проемах складов, стоявших вокруг, а Чарпон остался один, повернувшись лицом в ту сторону, откуда они пришли. Разбойник, видимо, почуяв опасность, не появился, и Чарпон с ножом в руке пошел по аллее назад.

Из темноты улицы внезапно раздался сдавленный животный вскрик, еще и еще один.

Насколько верно, что большинство складов в Торговом городе имели охрану, настолько же было верно и то, что охранники считали своим долгом находиться внутри склада, а не за его пределами. Таким образом, никто не помешал Чарпону, когда без лишней спешки он убил Длинный Глаз, посланца, которого он ждал.

Трое из хессеков удрали. Двое остались, дрожа и причитая, вжимаясь в тень. Наконец, и крики, и всхлипывающие звуки, сменившие их, прекратились. Снова появился Чарпон, мясник, с руками, обагренными кровью, и сказал хессекам, в ужасе прилипшим к дверям:

– Не сделать ли мне однажды ночью то же самое с хозяином этого раба, с этим гадом Вазкором?

Потом раздался звук, как будто на крыше завозилась птица, и голова Чарпона дернулась и наткнулась на какой-то предмет, который, как птица, летел к нему. Эта птица влетела Чарпону в глаз.

Когда он умер, а это произошло не сразу, хессеки осторожно собрались вокруг него и увидели, что птицей был длинный кусочек кремня, заточенный острее, чем нож. Годы, проведенные за чертой закона и безопасности, приучили их к осторожности и благоразумию, они не стали выяснять, кто отомстил за Длинный Глаз, выстрелив с крыши склада. Однако когда я спрашивал их позже, я узнал, что это, скорее всего, был хессек, настоящий чистокровный хессек из древнего города, так как это они носили такие рогатки для стрельбы по уткам и чайкам в зарослях камыша. Масрийский закон запрещал им носить ножи, и, чтобы как-то компенсировать это, они изобретали различные хитроумные игрушки. Матрос, у которого вся эта история была почти написана на лице, поднял на меня глаза. Свет всех оттенков занимающейся зари обнажил выражение его лица. Это было не волнение и не таинственность, как я опасался, а какое-то странное испуганное удовольствие.

– Найди Кочеса и остальных, – сказал я. – И отправь их ко мне.

Согласно его рассказу, он не полюбопытствовал, что за «разбойника» убил Чарпон. Несомненно, он очень не хотел на него смотреть, так же как и на неизвестного убийцу с крыши. Любого капитана галеры ненавидят его люди, и Чарпон не был исключением. Возможно, один из удравших решил воспользоваться удобным случаем. Эту тайну не стоило разгадывать.

Капитан владел своим кораблем, должно быть, легко будет заменить его права моими (связка золота в нужном официальном месте). Капитаном станет Кочес, он раздуется от восторга, как здоровый злой мальчишка, и охотно будет моим ставленником, каковым он сейчас уже является.

Неважно, какими средствами, но заноза была из меня выдернута.

Все было решено.

Но что же с Длинным Глазом? Сын недолго живущего народа, у меня он прожил не дольше. Он спас меня от урагана, чтобы я мог отправить его на нож Чарпона. Он верил, что я бог. Возможно, умирая в агонии, он продолжал верить в это.

Я сел и поговорил с Кочесом, а потом выслушал троих перепуганных помощников, вызванных с корабля. Они послушались Чарпона, а теперь все умоляли меня простить их. И все это время я видел зарубленное тело Длинного Глаза в аллее у причалов. Я знал, что пока я отдаю приказания, земляные крысы, обитающие в порту, собрались на свой пир.

Глава 4

В тот день я рано пришел в дом Фунлина и избавил его от камня в почке. Как и накануне, он ругал меня и повторял, что я, как собака, вцепился в его жизнь. Все бумаги, однако, у него были в надлежащем порядке, и свидетель ждал – выбора у купца не было. Как я и рассчитывал, его боль вернулась, и я не возложил на него руку, пока он не заплатил. Мне было горько, и он не мог обозвать меня хуже, чем я сам себя обозвал предыдущей ночью.

Вскоре после восхода солнца вокруг «Зубов Дельфина» собралась толпа. Бедные, больные, страждущие – я должен был это предвидеть. Когда я появился, толпа зашумела. Моя слава распространилась даже быстрее, чем я рассчитывал. Несмотря на усилия Кочеса и хессеков, я не мог пройти, меня со всех сторон хватали руками. Я остановился и огляделся, тронутый сочувствием к ним и отвращением к себе, зарабатывающему на их отчаянии и наивности.

– Здесь я никого из вас лечить не буду. Идите домой, а на закате вы найдете меня в Роще Магналий. Это мое последнее слово.

Ко мне прорвалась женщина, крича что-то на хессекском, и Кочес отпихнул ее в сторону. Это меня задело, но я не осмелился помочь ей, иначе они все опять стали бы ныть.

Не глядя больше по сторонам, я пошел прямо по лестнице, толпа расступалась передо мной, и только один грубого вида смуглый парень схватил меня за руку. Но получив удар энергии, он отскочил, завывая, и больше мне никто не досаждал.

К полудню в гостинице стало известно о смерти Чарпона от рук грабителей. Помощники Чарпона, которые, должно быть, догадались о моем участии в этом деле, были слишком испуганы, чтобы рассказывать о своих подозрениях, и помогали распространять байку о загадочной вылазке воров из Старого Хессека на болоте. И раньше у причалов совершались преступления, нити от которых тянулись в Бит-Хесси.

Быстро, как только мог, я привел в порядок дела «Вайн-Ярда», поручив Кочесу как капитану отвечать за судно. Он улыбнулся и выразил свое удовольствие, однако в глубине его взгляда было запрятано беспокойство. Он заартачился только, когда я велел расковать гребцов и разрешить им свободное передвижение по палубе, хотя бы под наблюдением вольнонаемной стражи, а также платить этим несчастным скотам и прилично их кормить. Он возражал, что рабы злобны и склонны к побегам. Большинство из тех, кого я видел, были слишком измождены, чтобы отважиться на это, а если и отважатся, рассудил я, мы сможем найти других. Я бы не хотел, чтобы гребцы умирали от недостатка питания и движения, если кораблю придется долго стоять у причала. Проследить за всем и доложить мне я велел Лайо, моему бывшему напарнику, которого я давно освободил и использовал как слугу. Эти действия принесли мне новую славу в Бар-Айбитни, на сей раз – славу глупого благодетеля.

Следующий день был тоже занят делами. Представители Фунлина посетили меня, чтобы договориться о выплатах моей доли, а остаток дня я потратил на то, чтобы найти себе жилье на фешенебельной западной стороне Стены Храгона, где-нибудь на окраине Пальмового квартала, поближе к денежному поясу города. Куда бы я ни шел, меня сопровождали мои стражи-хессеки и Кочес или кто-нибудь из его приятелей пиратов. Время от времени группы просителей приближались ко мне, но я не отступал от своего правила, и жестокое обращение отгоняло их прочь. Всеобщий благодетель принадлежит всем, кроме себя. Я побаивался вечернего появления в Роще, болезней и просьб о помощи, лечения, которое они выжимали из меня и которое не приносило мне никакой радости, а только выгоду – деньги и славу. Я думал: ВЫСОСУТ ДОСУХА, КАК ПИЯВКИ. ОНИ ПИЯВКИ ИЛИ Я ПИЯВКА? КТО КОГО СОСЕТ?

Все происходило слишком быстро, это я сейчас вижу. Но остановиться тогда было невозможно. Ежечасно я должен был напоминать себе о своей цели – восстановить доброе имя моего отца быть достойным его, победить белую ведьму.

В сумерках на дороге собралось много людей. Маленькие масляные светильники в их руках, покрытые зелеными абажурами, освещали путь до ворот Рощи. Я не глядел по сторонам, так как уже понял, что стоит мне поймать чей-нибудь взгляд, как человек начнет выкрикивать свою просьбу и пробиваться ко мне. Люди впереди расступались, чтобы дать мне пройти, а сзади снова смыкались стеной, чтобы следовать за мной. Все молчали. Даже когда я вошел в Рощу и пошел вверх по лужайкам, толпа хранила молчание – темная масса в темноте деревьев, с точками света от крошечных ламп и светлячков в кустах. Помню, мне пришло в голову, что они знают, как я приказал убить человека предыдущей ночью, а косвенно – и двоих. Но все было гораздо проще: они узнали, что я собрался «пожить по-масрийски» по другую сторону Стены Храгона на краю Пальмового квартала. По их мнению, это было последнее дело, и я не останусь больше с ними. Не было ни возмущения, ни криков, ни просьб, чтобы я остался. Они поняли, что не имеют на меня влияния. Они придвигались ко мне, я их касался, они получали лечение и таяли в сумерках. Все это напоминало ритуал. Они были похожи на призраков. Мне казалось, я видел их насквозь, видел их быстротечную жизнь, видел, как мало дней им отпущено.

Эта ночь была черной, безлунной, и, как обычно в Бар-Айбитни в начале лета, становилось прохладно.

Я очень устал. Я удивлялся, как они еще могут вытягивать из меня какую-то силу.

У моего локтя встала старуха.

– Сделай меня молодой, – прошептала она.

– А, Лели, – сказал Кочес.

Он дремал в какой-то беседке. Позевывая, он ждал, что будет делать Лели, позабавит она меня или рассердит, чтобы понять, что с ней делать. Оставшаяся толпа попятилась, освобождая ей место; ее признали вещью, принадлежащей мне.

– Молодой, – сказала она, впиваясь ногтями в мою руку. – Молодой и девственной.

– Дерзкая старуха, – сказал Кочес.

Я пристально смотрел на нее в синевато-сером свете. Кожа на ее лице была как мятая бумага, натянутая на кости, но ее горбатая спина благодаря работе моих рук стала прямой, как меч. Я знал, что она вернется.

– Почему бы и нет? – сказал я ей.

Она хихикнула.

– Не сейчас, – сказал я. – При свидетелях. Согласна, бабушка-девочка?

Ее лицо, как у ребенка, сморщилось от смеха. Она стукнула меня своей морщинистой рукой.

– Решено!

Я вернулся в гостиницу и спал, как мертвый, хотя и видел сны. (Может быть, мертвые тоже видят сны и забывают их, когда вновь рождаются, как утверждают масрийские жрецы.) Проснувшись, я забыл про Лели. Но она про меня не забыла. Она стояла в моем дворе, выкрикивая проклятия мне, как мошеннику, который обещал ей молодость и не дал. Кочес угрожающе махал руками, а она скалила на него зубы. Она говорила, что люди покрепче, чем он, умирали от ее укусов. Был полдень того дня, который считается серединой масрийского месяца нислата. День не хуже любого другого для перевоза моих пожитков из «Дельфина» в новый дом.

Кочес проследил за устройством дома, наняв повара из гостиницы и двух девушек, чтобы они прислуживали нам за едой и содержали дом в чистоте.

Он перетащил и Тэи и поместил его в своей части жилья, шепнув мне, что как только я почувствую потребность… Я оставил охрану из десяти хессеков, оплачивая их работу каждый день от щедрот Фунлина. Для них самая большая часть дома – наружный двор и сараи – были временно превращены в казармы. Через некоторое время там появился черный пес, которого, объяснили мне, энергичные, как дети, хессеки собирались натаскать против грабителей, хотя кажется, в основном они учили его выпрашивать подачку у них из рук.

Всего было девять комнат, которые, согласно масрийскому стилю, группировались вокруг двух внутренних двориков. Лучший из них я оставил себе, а другой был поделен между роскошествовавшим Кочесом и притесненной челядью. Собратьев Кочеса – помощников капитана и прочий корабельный сброд – от своей опеки я освободил. Если бы мне прямо завтра захотелось набрать новую команду, на Вселенском базаре или на причалах я вполне мог найти людей для такой работы. Что касается помощников, то, помня гибель Чарпона, они были рады уйти. Больше я никого из них не видел.

Помимо домашней челяди, я оплачивал услуги еще пяти человек, и среди них Лайо. Для каждого из них я отвел определенную часть города. Они должны были собирать истории о колдовстве, легенды о беловолосой женщине, которая, как я, могла и исцелять, и наносить вред. Они должны были упоминать мое имя, Вазкор, и смотреть, не обнаружится ли какая-нибудь нить. Только Лайо осмелился спросить:

– Повелитель, вы сестру свою разыскиваете? Или жену? Она, должно быть, разгневала вас, повелитель? Не вымещайте гнев на мне.

– Не сестру, – сказал я. – Она в два раза меня старше. Белая карга с холодными глазами. Узнай хоть что-нибудь о ней, и я сделаю тебя богатым, как император.

Эти мысли, как всегда, наполнили мою кровь старой отравой. Мне снилась только она – белое создание с лицом серебристой рыси или черным лицом сирены. Предчувствия, кричавшие, что она где-то рядом, не могли меня обманывать. Я столько могу сделать, неужели я не в силах найти одну суку? На закате в мои скромно обставленные апартаменты явились двадцать три посланца. Богатые инвалиды Пальмового квартала ожидали моего прибытия. Некоторые говорили о дарах, которые последуют, некоторые прислали дары; передняя сияла от обилия золотых вещей, серебряной посуды, груды монет, около которых любовно прохаживался Кочес.

Посланцы поклонились мне, двое из них встали на колени. Их хозяева умирали от множества неизлечимых недугов – нервозности, подагры, сердцебиения, болезней, происходящих от злоупотреблений удовольствиями, и утонченных нервов. Я сказал, что навещу их, и назначил время. Я был готов разъезжать туда-сюда, чтобы как можно лучше изучить этот роскошный район. Я и сам отправил посыльного, убедившись, что он одет в черную ливрею.

Эти одежды специально для моих слуг были сшиты в одной из лучших лавок Бар-Айбитни. Он отнес мое письмо в Общество врачей. В письме я просил у них аудиенции, на которой я в их присутствии превращу в девушку сморщенную старуху.

Такой хороший шанс нельзя было упустить, раз уж боги отдали ее мне в руки. Я больше не сомневался, смогу ли Я Это сделать. Раз за разом оказывалось, что я совершаю такое, от чего год назад я бы и сам разинул рот, если бы увидел, как кто-нибудь другой проделывает подобные вещи. От скуки я поднял кувшин с вином, охлаждавшийся в тенистом уголке двора, поднял без помощи рук, одним усилием воли. В это время голос в моем мозгу сказал мне: «Берегись, если ты начал творить чудеса от скуки». А мой отец, Вазкор Эзланнский, занимался ли он подобной ерундой, как подъем кувшина в воздух, чтобы послушать крики девушек на кухне? Думаю, нет.

Лели была в первом дворе, на территории Кочеса, отделенной от хессекской казармы стеной из песчаника, порослью молодых кипарисов и фонтаном из серого мрамора. Между Лели и Тэи возникла дружба, я думаю, как средство сделать более нормальными их ненормальные жизни. Сейчас они, как пара кошек, сгорбились над масрийской игрой – доской с красными и голубыми фишками, попивая куис из маленьких эмалевых кубков и покуривая маленькие женские трубочки с зеленым тинзенским табаком.

На доску упала моя тень, и Лели отпрыгнула в сторону, чтобы обругать меня. Я оборвал ее.

– Сегодня вечером ты пойдешь со мной в Общество врачей.

Лели пискнула:

– Они там режут хессекских женщин и по частям их маринуют.

– Очень разумно. Начинают с голосовых связок.

Лели издала свое хихиканье.

– Это для того, чтобы сделать меня молодой, молодой при свидетелях?

Да?

– Да. Но это может тебя убить.

– Может? Ну так ты меня оживишь, разве нет, дорогой?

Колдуны делят чудеса с живыми; демоны оживляют мертвых. Мне не понравились ее слова.

– Таких сделок я не заключаю.

Но она уже завела свою старую песню.

– Сделай меня молодой. Насколько молодой ты меня сделаешь? Сделай меня пятнадцатилетней! Пятнадцатилетней и невинной.

Тэи рассмеялся. Рассмеялся, как смущенный мальчик.

– У нее нет скромности.

Лели схватила его за талию; ее старческую похоть возбуждал любой приятный предмет, независимо от пола.

– Из нас бы получилась прелестная пара.

Я нанял лошадей и экипаж. По законам завоевателей никто, кроме масрийцев чистой крови, не мог пользоваться белыми лошадьми для поездок верхом или в упряжке. Поэтому, в контраст к своему возрасту, я выбрал черных. Двигаясь к Обществу врачей по Пальмовому кварталу, мы составили небольшую процессию – экипаж с позолотой и эмалевыми росписями и шесть черных эскортеров. Я слышал со всех сторон: «Это экипаж чудотворца Вазкора». Говоря правду, я немного поработал в эти три дня, заняв многие головы мыслями о своей персоне.

Улицы были переполнены народом. Казалось, Пальмовый квартал никогда не спал по ночам, до рассвета горели его лампы.

Женщины, лица которых были спрятаны за слоем косметики вместо покрывал, выглядывали с балконов, факелоносцы с факелами, упрятанными в клетку из железа или стекла, бежали перед каким-нибудь господином, направлявшимся в театр, и золотистый дым разделял дорогу пополам. В умирающем свете дня бормотали молельные башни, и их высокие минареты, как тонкие военные пики, украшенные звездами, заполняли сине-зеленые сумерки, а в центре поднимающихся террас, удобно расположившись между небом и землей, черной диадемой смотрелся императорский Небесный город.

Дом Общества врачей был битком набит. Как они говорили друг другу, они пришли посмеяться, поиздеваться над этим примитивным фокусником, который смеет надеяться обмануть их при помощи какого-нибудь дешевого трюка. Все разговоры были скользкими от насмешек и издевок, но когда дворецкий вел меня через зал по мозаичному изображению крылатых лошадей, служившему полом, воцарилось молчание.

Председатель Общества рассматривал меня через увеличительное стекло, сделанное из топаза, пока дворецкий объявлял о моем прибытии, так как весь город, кроме них, знал, кто я такой. Началась дискуссия между одним дураком и другим, целью которой было заставить меня ждать. Я вмешался.

– Я уверен, что мое имя и мои намерения уже известно вам, – сказал я.

– Иначе я бы вообще не получил аудиенции. Ну что, господа, начнем?

Лели вошла в сопровождении Кочеса и еще троих. Двое слуг из Общества были выбраны для того, чтобы раздеть ее. Врачи должны были ее осмотреть. Лели искоса поглядывала по сторонам, ничуть не смущаясь своих прыгающих грудей и оголенных чресел. Их безжалостный осмотр не охладил ее бесстыдства; она подставляла свои бока под их пальцы.

Заговорил председатель общества.

– Сомневаюсь, что вы можете сделать больше, чем просто слегка смягчить ее тело каким-нибудь маслом или бальзамом типа настойки принцесс.

Для зубов, возможно, подойдут протезы из слоновой кости или китового ребра. Грудь можно подрезать и укрепить мембраной, но есть риск заражения и поэтому такие операции сейчас непопулярны.

– Сэр, – сказал я, – не вздумайте учить меня косметической медицине. Нудный старый негодяй редко встречал в других столь откровенное высокомерие и не сразу пришел в себя, чтобы дать достойный ответ.

Я сказал:

– Этой женщине восемьдесят лет. Я собираюсь сделать ее молодой девушкой. Не прибегая ко всей этой чепухе, о которой вы упомянули. Встретив такой отпор, он выронил свое стекло. Дворецкий наклонился, поднял стекло и вручил его председателю.

Лели визжала:

– Вели этой жабе захлопнуть пасть! Он посмотрит, посмотрит! – И она продемонстрировала какому-то тощему юнцу свою прямую спину, которая была согнута в дугу с рождения до того дня, когда я излечил ее.

Наконец я спросил, удовлетворены ли они осмотром, и врачи раздвинулись, покачивая головами, улыбаясь, жестикулируя, уверяя окружающих, что я ненормальный. Каждый был напряжен, как струна. Принесли табурет, и я усадил Лели на него. Она продолжала свою болтовню, поэтому я ввел ее в транс, чтобы она мне не мешала, а еще потому, что я боялся, что ей будет больно. Я позволил наблюдателям встать по их желанию, поближе ко мне и к ней. Председатель перестал смотреть сквозь топаз и так сильно подался вперед, что почти выскочил из кресла.

Я положил руку на ее маленький череп. Внезапно, как человек, которому некуда отступать, я подумал: «Может быть, я обнаружу, что не могу этого сделать». Но что-то во мне отбросило колебания в сторону. «Ты бог, Вазкор, сын Вазкора. И ты делаешь это не только для того, чтобы проложить путь к логову белой ведьмы, но и для того, чтобы показать этим людям, кто появился среди них».

Прежде я никогда не ощущал гордости за то, что было во мне, даже тогда, когда я победил шторм, когда шел по воде океана: в тот день высокомерная гордость смешивалась с удивлением. Сегодня была только гордость.

Я был затоплен приливом Силы, приливом самой жизни. Я чувствовал, как поток перетекал из моих рук к Лели, яркий, как пылающее солнце.

Как-то неохотно я заглянул в ее неохраняемое сознание, в пыльный чердак мыслей старой женщины, в душу, где обитали каркающие вороны. Свет разогнал пыль и ворон. С его помощью я высушил эту потайную комнату. На мгновение я дал ей свою Силу, позволил питаться ею, и почувствовал, как умирающее дерево задрожало под своей корой.

Врач, стоявший ближе всех, вскрикнул и отскочил.

Кожа Лели потрескивала и сворачивалась, как бумага в огне. В те прозаические секунды, прежде чем чувство победы пришло ко мне, я никак не мог предвидеть, что это окажется столь зрелищно – плоть отслаивалась от нее, как штукатурка от стены. Первой появилась ее левая рука, как бледный цветок, пробивающийся из мертвых корней. Одна совершенная женская рука с миндалевидными ногтями и ладонью, как цветок лотоса.

– Остановитесь, – закричал ближайший врач, стоящий уже не так близко ко мне. – Это богохульство! Остановитесь, вы убьете эту женщину!

Я держал пальцы на голове Лели и смотрел на него, пока он не опустил глаза и не отвернулся в ужасе. Я чувствовал, как ее жидкие волосы густеют под моими пальцами. Левая грудь, более круглая, чем раньше, мелко подрагивала в такт быстрому, как у птицы, сердцебиению. Ее ладонь, нежная, как цветок, лежала на желтом узле колена, который постепенно осыпался шелухой, как расколотый хризолит, высвободив крепкий новый девичий сустав. Она резко поднялась на ноги и пошла вперед, выходя из своего тела, как какая-то женщина-змея, вылезающая из своей старой кожи.

Никогда в своей жизни я не видел ничего столь нечеловеческого, столь ужасного. Это перепугало меня. Это произошло благодаря мне.

Врачи кричали и шарахались от Лели, словно она несла чуму, и однако, не могли оторвать от нее глаз.

Ее волосы росли, выбрасываясь из головы, как черная вода из фонтана, густые черные хессекские волосы, волосы девушки. Как серая чешуя, осыпалось на мозаику пола старое тело и превращалось в пыль. Ее белая гладкая спина поднималась над обширными ягодицами. Она двигалась, я видел контур одной груди, совершенной до самого леденцового соска. Профиль, как полированный алебастр, черный глаз, соблазнительный рот, маленькие белые зубы. Она посмотрела на меня через плечо. Ее лицо было неожиданно притягательным, однако пока еще холодным, как неразогретый металл, краски были слишком свежими, еще не обжитыми.

Она была юна, как мир, до того как он узнал людей.

Один из врачей упал на колени. Она обернулась посмотреть на него, будто он чествовал ее, что он, возможно, и делал. Она повернулась, и ее глаза задвигались в глазницах. Она беззвучно упала ничком поперек крыльев яшмовой лошади на мозаике.

К восходу солнца об этом знал весь Пальмовый квартал, к полудню весь город: в Обществе врачей колдовством старуху превратили в девицу.

Она лежала в оцепенении в комнате во втором дворе, у стены из песчаника. Пять дней пролежала она там.

Я наполовину опасался, что толпа из Пальмового квартала может явиться к моим воротам, но никто не пришел. Они боялись дьявола – чудотворца Вазкора.

Я намеревался убить Чарпона, просто чтобы у меня был корабль; более определенно я послал на смерть Длинный Глаз, сделав из него убийцу. Вскоре мне предстояло драться с Соремом и убить его, одного из храгонских принцев, юношу, с которым я едва успел поговорить, юношу, который так напоминал меня самого. Все это произошло из-за моей Силы и моего поиска, моего малодушия и гордости, моей неспособности удержать в себе равновесие между человеком и магом. И все-таки я использовал Лели в еще одной игре. Эти игры вслепую привели меня к чувству вины и боязни самого себя.

У меня были другие дела в те пять дней, когда Лели лежала без чувств, я должен был посещать богачей в Пальмовом квартале, лечить их недуги и собирать их монеты. Эти искушенные люди не боялись меня. Они были рады меня видеть, жадные до чего-нибудь новенького. Это была работенка! Прекрасные дома, дорогая мебель, всхлипывания толстых патрициев, чьи хессекские рабы – казалось, у всех масрийцев были рабы-хессеки – лежали, полуголодные, кучами в подвальных кухнях или, покрытые свежими шрамами, торопились исполнить приказания хозяев. Я по-прежнему ничего не узнал о той женщине, которую искал, – о колдунье. Я часто лежал без сна соловьиными ночами в Бар-Айбитни и говорил себе, что ошибся, приняв запах зла за признак ее пребывания здесь. Дурной запах шел от города и от моих деяний в нем. Слава померкла. Любой закат, неважно нисколько сияющий и яркий, означает, что солнце садится. И у меня тоже за светом последовал период внутренней темноты, который, похоже, поймал в ловушку мой тщательно разработанный план.

Я ожидал формального вызова на дуэль от Сорема. Согласно аристократическому кодексу чести, между оскорблением и дуэлью должно пройти определенное количество дней, в течение которых патриции могли бы отточить свое боевое мастерство и позаботиться о других делах. Время паузы уже прошло. Я заметил, что разговоры о стычке Сорема со мной уже шелестят в городе. Определенно какая то сила специально этим занималась, подгоняя события. Может быть, это были люди императора. Это едва ли имело какое-нибудь значение; я должен был встретиться с Соремом и покончить с ним. В конце концов, с клинком в руках это будет просто и ясно. Я буду придерживаться их смехотворного кодекса, потому что я был сыт по горло своей магией, меня тошнило от самого себя.

Вызов не пришел. Компания джердиеров с застывшими лицами не швырнула на пол пергаментный свиток и не вышла парадным маршем. Я удивлялся, что могло произойти и почему он отложил дуэль.

Глупая женщина, жена одного из моих помощников, постоянно посылала за мной. Она была достаточно хороша собой и аккуратным масрийским почерком, не похожим на хессекские иероглифы, писала, что, если я к ней не явлюсь, она умрет и посмотрит, как меня в этом обвинят. Ее слуга, похожий на лису парень с серьгой в ухе, сообщил мне, что я могу найти ее в белом павильоне у дома ее мужа, и, желая рассеяться, я, как дурак, пошел. Она была одета в масрийском стиле: юбки из парчи с оборками и кофточка, вышитая жемчугом, а там, где не было газа шелка, рукава или оборки, были браслеты, ожерелья, кольца и ленточки. Было бы легче раздеть дикобраза.

Я оставался у нее до тех пор, пока красные дневные тени на ставнях павильона не перешли в синие. Она сказала мне, что с моей стороны жестоко так мало обращать на нее внимания, тогда как она изменила мужу, чтобы доставить мне удовольствие. Это была не самая большая чепуха, которую бесчисленные глупые девчонки мяукали мне в уши с тех самых пор, когда я впервые лег с женщиной. Она еще сказала мне, что я не бог, как сказали ей рабы-хессеки, а всего лишь мужчина, и опять захочу ее. Но я не нуждался в ее поучениях.

Я вернулся к себе, ожидая хоть каких-нибудь новостей.

Новости были.

Лели исчезла.

Лайо стоял во дворе. Он сказал:

– Говорят, она выскользнула в сумерках. А еще ушел мужчина, один из ваших моряков-охранников. Я спросил кто. Он сказал, что этого человека звали Кай. Это имя дразнило меня, пока я не вспомнил, что Кай был тот самый хессек, которого Чарпон посадил под арест, потому что он поклялся, что видел, как я шел по океану. Я знал об этом от Кочеса.

– Еще кое-что, – сказал Лайо. – У ваших дверей.

Он держал передо мной труп черной вороны, ее голова была свернута на спину. Прошло некоторое время, прежде чем я увидел окровавленную птицу, но ведь не из-за мяса же ее убили.

– Зачем это?

Лайо моргнул.

– Хессеки говорят, что это знак старой веры. Дар. Приношение.

– Кому?

– Вам, повелитель, – сказал он. – Вам.

Я не стал разыскивать Лели. Она продемонстрировала мои силы Обществу врачей. Этого было достаточно. Я не видел ее ценности как показательного номера, несмотря на то, что я ей тогда говорил. В том, что я сделал, что-то раздражало меня. Я был почти рад, что такое доказательство отсутствовало. Я не размышлял ни о том, куда она ушла, ни что делала. Только воспоминания о лице в полупрофиль – этом доисторическом, девственном, злом лице – тревожило меня. Это да еще мертвая ворона, оставленная у моей двери. Жертвоприношение богу. Не Масримасу, для которого они убивали белых лошадей на празднестве в середине лета, а какому-то темному идолу, не-богу Старой веры. Я коротко расспросил Лайо. Но симейз немного мог мне сказать. Когда я расспрашивал хессеков, они бормотали что-то невразумительное. Они допускали, что исчезнувший Кай мог бы познакомить меня с древней религией Старого Хессека.

Я уселся в кресло и занялся бесполезным созерцанием. Передо мной проходило мое прошлое и мое сумбурное настоящее, и, как вопрос без ответа, стояло будущее.

Глава 5

В полночь в храме Масримаса в Пальмовом квартале звонит медный колокол. Я услышал его удары и поднялся. И услышал другие звуки. Лаял черный пес, потому что на пустынной ночной дороге у моих ворот остановился экипаж.

Один из хессеков вошел во двор и окликнул меня из-за двери.

– В первом дворике какая-то богатая женщина, господин. Она дала нам золота, чтобы мы ее впустили, – он показал мне связку золотых монет и нервно хмыкнул.

Я решил, что это моя милая, у которой я был днем, рискнула своим добрым именем и доверием своего мужа для того, чтобы преследовать меня. Сначала я решил не принимать ее, но, чувствуя бесцельность сегодняшнего вечера, передумал. Лучше будет, если ее надушенное тело и голубиное воркование разлучат меня с моим настроением.

Я велел хессеку привести ее и снова сел, чтобы посмотреть, как она войдет, шелестя одеждой, задевая юбками в оборку дверные косяки, произнося мольбы, угрозы и ласковые слова.

Лампа едва горела, однако, когда она вошла, я увидел, что это не та женщина, которую я ждал.

Она была высокой и при этом держалась очень прямо, с необычной для высокой женщины гордостью. В красном свете лампы она, одетая в черное, казалась частью ночи, вошедшей в мою комнату. Несмотря на свою масрийскую юбку с оборками и вышивкой золотыми бусинками, она, как хессекская женщина, прикрывала покрывалом свое лицо и даже глаза. Я видел только ее руки, длинные, мускулистые, загорелые, похожие на руки мальчика, – я даже на секунду решил, что… – все же это был Бар-Айбитни. Однако, это была женщина – под складками одежды выступала грудь, а когда она заговорила, ее голос был приглушен, как отсвет лампы.

– Это вы Вазкор, человек, которого называют чудотворцем?

– Да, я – Вазкор, человек, которого называют чудотворцем.

Судя по ее тону, она привыкла к быстрым ответам и к повиновению окружающих. Однако сейчас она колебалась. На ее правом запястье был маленький браслет, золотая змейка, поблескивавшая, как будто ее рука дрожала. Но вот она заговорила, прямо и твердо:

– Я слышала, что вы ведете себя честно, если плата, которую вы получаете, достаточно высока.

– Вам нужно лечение?

– Нет.

– Тогда чего же вы хотите?

– Я хочу узнать, какую цену вы назначите человеческой жизни.

Я поднялся, запоздало проявляя хорошие манеры. Теперь я положил руку на лампу, чтобы сделать ее свет поярче.

– Это зависит от человека. Некоторые люди обходятся очень дешево, – сказал я.

Я слышал, как она медленно вдохнула, чтобы успокоиться. Я уже понял, что сейчас будет. Желтое пламя прыгало под розовым хрустальным колпаком. Она сказала:

– Это Сорем. Принц крови, сын нашего повелителя императора Храгон-Дата.

Свет не мог проникнуть через ее покрывало.

– Жизнь Сорема, очевидно, дорога для вас, мадам. Почему вы решили, что я для него опасен?

– Согласно Кодексу, он вызвал вас на дуэль. Вы воспользуетесь каким-нибудь устройством или какой-нибудь уловкой и убьете его, а он слишком честен и горд, чтобы это заметить. Я прошу вас не участвовать в поединке. Я заплачу столько, сколько вам покажется необходимым.

– А как же моя честь, мадам? Меня сочтут трусом? Он пообещал мне это, если я не выйду на дуэль.

– Вы торгуете своей магией, если уж на то пошло, – сказала она презрительно. – За деньги вы лечите человека, а если у него ничего нет, оставляете его умирать. Что вам еще один человек?

– Вы несправедливы ко мне и плохо информированы. Что же касается Сорема, я не могу не сделать того, что он вынудил меня делать.

Секунду она стояла неподвижно, а затем, странно мальчишеским, резким театральным жестом она схватила свое покрывало обеими руками и сорвала его.

И я ее увидел.

Ее черные вьющиеся волосы, блестевшие, как стекло, были убраны по масрийской моде в высокую прическу, заколотые шпильками из полированной бирюзы. Кроме маленькой золотой змейки на запястье, на ней не было других украшений. Безупречная медная кожа, оттененная черной вышитой жемчугом кофточкой напоминала мед, текущий из корчаги. Она была тонкой, как стальной клинок, ее бедра и талия были узкими, как и ее ладони, а ее наполовину скрытые корсажем груди плавно вздымались, как два янтарных холма, припудренные золотистой пылью, при дыхании поблескивавшей в свете ламп. Выражение ее лица изменилось. Клянусь, секунду назад я решил, что она некрасива, увидев эти орлиные черты, увидев, что она намного старше меня, заметив гнев в ее черных глазах; в ней не было ничего мягкого. И вдруг все переменилось. Я увидел, что ее лицо по-настоящему красиво – красиво, как лезвие ножа.

– Я делаю это, чтобы вы могли узнать, кто я, – она произвела впечатление удара молнии, но я так и не знал, кто она такая.

– Я думаю, вы женщина или жена Сорема, – сказал я.

Она улыбнулась на это сардонически, как человек, вынужденный быть вежливым со своим врагом. Вдруг стало видно, что ее глаза за черными ресницами и краской для век голубые.

– Оказывается, вы, волшебник, тоже плохо информированы, – сказала она. – Я Малмиранет, изгнанная императором, но кровь Храгонов течет во мне по-прежнему. Сорем – мой сын.

– Прошу прощения, мадам. Я не знал, что принимаю в своем доме даму из королевской семьи. Присаживайтесь.

– Проклятье, – она была резка, как огонь, – я здесь не затем, чтобы разыгрывать императрицу перед собакой с задворок империи. Назовите мне цену жизни моего сына, и вы ее получите. Потом я уйду.

Ее глаза были действительно синими, темными, как сапфиры. Взгляд ее мог быть убийственным.

– Ваш подход неверен, – сказал я спокойно. – Вы считаете меня шакалом, злодеем и глупцом. Это ваше дело, но тогда не стоит и церемониться со мной.

– Не учите меня.

– И вы меня тоже. Я говорил с вашим сыном. Он не скажет вам спасибо за то, что вы прикрываете его своими юбками.

Она махнула рукой и сказала:

– Все это не имеет значения, лишь бы он был жив. – А если я откажусь? – спросил я, как спрашивал и у него.

– Есть другие способы.

– Убейте меня, госпожа Малмиранет, и весь город скажет, что ваш сын сделал это из страха. А потом, интересно, как вы собираетесь это сделать, если я могу убить человека одной только мыслью.

Она смотрела на меня молча; ее руки опять задрожали. В маленькой комнате ощущался запах ее духов, тонкий аромат, приглушенный, как ее голос. Внезапно она опустила глаза и отрывисто заговорила:

– Вы думаете, я считаю своего сына трусом и поэтому пришла к вам? Я бы не пришла, если бы он был трусом. Я боюсь как раз его храбрости и вашего волшебства. Если вы можете сделать хотя бы одну пятую из того, что о вас говорят, он погибнет. Зачем чудотворцу эта дуэль? Вас заботит честь? Хорошо, пусть он думает, что вы удрали от него. О чем беспокоиться? Вы мужчина, вы молоды. Пользуйтесь своими силами, чтобы стать господином где-нибудь в другом месте, и пусть Сором останется жить.

Я подошел к ней, этой императрице, которая по неизвестной мне причине утратила свое высокое положение. Конечно, она была далеко уже не девочкой, но это лицо, тщательно вылепленное, без единого изъяна, никогда не принадлежало девчонке. Что же касается остального, надо быть дураком или слепым, чтобы пройти мимо нее. Ее брови были почти на одном уровне с моими. Я взял ее руку, руку с обвившейся вокруг нее змейкой. Ладонь была жесткой от поводьев, ладонь Сорема ненамного отличалась от ее.

– Ради вас, – сказал я, – он останется жив. Я отказываюсь от сомнительного удовольствия убить его.

Она вскинула на меня глаза – большие, синие. Казалось, можно было купаться в этой глубокой синеве.

– Скажите, сколько это будет стоить.

– Нисколько.

Это стоило сказать хотя бы для того, чтобы посмотреть, как пристально она посмотрит на меня.

Она убрала свою руку и стала натягивать покрывало.

– Как я вам поверю, если вы не берете платы?

– Это проблема, которую придется решать вам самой.

Она помолчала и спросила:

– Вы действительно сын короля, как говорит молва?

– Спросите в Эшкореке, – ответил я.

Она отвернулась и, нетерпеливо дергая покрывало, завернулась в него. Не сказав больше ни слова, она быстро вышла во двор, и через минуту я услышал, как экипаж удаляется по дороге на восток.

На следующее утро пришел официальный вызов от Сорема.

Принесли его два джердиера с невыразительными лицами, его лейтенанты.

Один из них вручил мне бронзовую шкатулку со свитком и уставился в пространство над моей головой, пока я читал послание.

«От Сорема из Храгонов, Вазкору, обычно называемому чудотворцем. Приглашение на бой на мечах.

Сегодня вечерам, на Поле Льва, у северного алтаря.

В час после заката.»

– Это приемлемо? – спросил джердиер в воздух.

Я ответил, что да.

Они повернулись, как заводные, и торжественно вышли.

В тот день во дворах без конца шептались: Лели, предстоящее сражение, женщина под покрывалом. Днем человек в лохмотьях принес свою дочь и умолял меня помочь ей. Я не смог отказать, их было всего двое. Ребенок всхлипывал от боли на его руках, а убежал, смеясь и прыгая у ног мужчины. Глаза его были в слезах. Я был тронут, и поймал себя на мысли: «Посмотрела бы она, дама королевского двора, со своими разговорами о деньгах и сделках!» Никаким средствами я не хотел убивать Сорема. Я решил, что не так уж трудно будет отклонить его вызов и закончить все дело ничем. Не хотел я и уезжать из-за этого из Бар-Айбитни.

Должно быть, для нее было опасно тайком идти ко мне из Небесного города, известного своей стражей и запорами. Не знала она и чего от меня ожидать. Я мог бы потребовать любую цену – ее богатство, драгоценности, тело, я даже мог убить ее. Так как все, что она знала обо мне, было почерпнуто из слухов, а слухи не отрицали и этого – в одних баснях я был спасителем, в других – чудовищем. Она была смелой и крепкой, как может быть крепким что либо прекрасное и закаленное.

В миле от Столба-Цитадели находился незаселенный участок земли, отведенный под виноградники и фруктовые сады, который к северу переходил в неровную местность, покрытую лесом, и круто обрывался к морю. Недалеко от обрыва на низком холме находился алтарь – куча камней, поросших вереском. Этот алтарь считался святилищем какой-то сельской богини, ей поклонялись рабы-хессеки и масрийцы-бедняки. Они пробирались сюда в сумерках, принося ей хлеб и цветы. Поле Льва лежало у подножия этого холма.

Завернувшись в плащ, я обходным путем шел туда пешком. Для компании я взял с собой только Лайо. Я был бы рад Длинному Глазу, его молчаливой сдержанности, его осторожности и отсутствию любопытства к моим странным деяниям.

На задворках фешенебельных улиц находилась разрушенная изгородь, остатки какой-то хессекской крепости; она отделяла окраины Пальмового квартала от виноградников. Солнце только что село, и первые сумерки окрасили воздух в синие тона, когда я миновал изгородь и вступил на тропинку, ведущую к северной стене.

В прохладном небе слепо носились стаи летучих мышей, а в черно-зеленых колоннах кипарисов вездесущие соловьи настраивали свои серебряные колокольчики.

Появились звезды. Извилистая дорожка шла по лесу вверх, потом вниз, и, когда ветер дул с океана, я слышал его дыхание, тихое, как у спящей девушки. Я подумал: «Что за ночь для убийства, что за ночь для того, чтобы уничтожить человека!» И я вдруг подумал, что мои чувства переменились после получасового разговора с женщиной.

Лайо был начеку, опасаясь грабителей и вздрагивая от каждого звука. В трех или четырех милях от нас залаяла лисица, а в его руке уже дрожал нож. Я посмеялся над ним – таким смелым я стал. В следующий момент из тени деревьев вышел какой-то человек. Эго был один из джердиеров Сорема, он кивнул мне и знаком попросил следовать за ним. Поле Льва было прямоугольником травы между можжевеловыми деревьями, наполнявшими воздух своим ароматом. К северу лес отступал, и начинался склон холма, на вершине которого находился алтарь, похожий на черный неровный дверной проем, прорезавший сумерки. Интересно, подумал я, свидетельницей скольких аристократических дуэлей стала эта загадочная богиня с холма, окруженная мертвыми маками, которые набросали ей рабы?

Джердиеры принесли четыре светильника с железными экранами и, пока еще незажженные, воткнули в землю. У одного из светильников с двумя своими офицерами стоял Сором, облаченный в обычную одежду джердиеров. В поле становилось темно, но я достаточно хорошо видел его лицо. В нем я видел ее черты, так же, как и в ее лице проступали его.

Он отрывисто кивнул мне не более вежливо, чем мой проводник, и велел одному из своих людей зажечь факелы.

– Здравствуйте, Вазкор. Надеюсь, вас устраивает место?

– Очень живописно, – сказал я. – Но есть еще кое-что.

– Ну, говорите, давайте все выясним.

За своими металлическими ограждениями запылали факелы, изменив мягкие цвета поляны на контрастные, густые фиолетовые, зеленые и свинцово-черные. – Я вас обидел, – сказал я. – Я признаю это и готов компенсировать вам обиду, как вы пожелаете.

– Я желаю компенсации здесь, – сказал он, – с помощью этого. – И он хлопнул по мечу в белых ножнах, который держал лейтенант.

– Я не буду с вами драться, Сорем из семьи Храгонов. Его восклицание было наполовину презрительным, наполовину удивленным:

– Вы боитесь? Чудотворец боится? Маг, который превращает старух в девушек?

– Скажем, мне не нужна ваша смерть.

Последний факел полыхнул снопом искр и вместе с ним вспыхнул гнев Сорема.

– Во имя Масримаса, вы будете со мной драться, и я угощу нас сталью прежде, чем вы успеете сказать мне это еще раз.

Я показал ему свои пустые ладони. Он обернулся и крикнул своим людям, чтобы принесли еще один меч. Его принесли. Он вытащил его из ножен и протянул мне. Это был хороший, острый меч. Затем он вынул из белых кожаных ножен свой меч из синего алькума с позолоченной рукояткой, но лезвие на нем было не острее моего.

– Раз уж вы забили свой меч, – сказал он спокойно, – выберите любой из этих.

– Вы очень великодушны, – ответил я. – Но вы должны согласиться, что мне не нужно оружие.

Он воткнул свой меч острием в землю у моих ног. – Возьмите этот и будьте готовы.

– Я отказываюсь.

Он поднял другой меч, отсалютовал и пошел на меня. Я был готов к этому, хотя он и двигался очень быстро. Он хорошо знал свое дело. «Вот это воин», – подумал я с какой-то дикарской глупостью. Затем я поднял руку и выпустил заряд энергии. Засиял тонкий белый луч света и джердиеры вскрикнули. Луч ударил в клинок и выбил его из рук Сорема.

Он неподвижно остановился в ярде от меня.

– Все-таки колдовские фокусы, – сказал он очень мягко.

Его глаза расширились и стали ненавидящими. Я едва успел подумать:

«Что теперь?» Холодное сияние наполнило воздух. Я почувствовал, как оно ударило меня и земля качнулась подо мной и толкнула меня в бок.

На протяжении двух или трех ударов сердца я лежал, с изумлением чувствуя, как возле меня пригнулся Лайо с дрожавшим в руке ножом, готовый меня защищать, пока я собирался с силами, чтобы освежить голову и распрямить ноги.

Я зря потратил дни до того, как Сорем прислал мне формальный вызов. Сейчас я понял, как он провел это время. Однажды он уже предупредил меня, что имеет подготовку жреца, и за это время он освежил свои знания. Сорем, принц из династии Храгонов, тоже владел Силой.

Качаясь, я встал на ноги. Он больше не делал движений, чтобы атаковать меня.

– Я вижу, каково это.

– Хорошо, – ответил он. – Теперь мы будем сражаться. Любым способом, каким вы предпочитаете – мечами или – этим.

Но колдовство стоило ему очень дорого: его лицо стало бледным и изможденным. Этот единственный белый удар, слабее любого моего, выжал его досуха, он стал, как сушеная тыква.

– Сорем, – сказал я.

– Не будем больше говорить, – сказал он.

Он чуть-чуть отклонился в сторону и опять поднял свой меч. Я подумал:

«Я позорю его каждой секундой своего промедления. Конечно, я могу с ним сражаться, не убивая его. Вымотать его, возможно, позволить ему ранить меня, чего стоит лишняя рана, если ее можно залечить усилием воли?»

И я тоже наклонился и поднял меч с земли, его меч из алькума.

В Эшкореке я занимался боем на мечах, это так же популярно там, как и уроки музыки. А малоподвижный образ жизни я вел недолго и умения не потерял. Но план держать его на медленном огне сразу выскочил у меня из головы. Он нападал, как нападает змея – быстро, неожиданно, смертельно. Клинки встретились, и сила их удара сотрясла мою руку до плеча. Раскаленные докрасна колпаки на факелах осветили его лицо, полное решимости, которое мне не надо было видеть. Он не ненавидел меня – им владело более определенное чувство. Было бы удобнее иметь дело с ненавистью.

Он ударил меня в бок.

Удар не смертельный, но очень сильный. Мы сражались, передвигаясь по площадке, отступая и вновь наступая. Сталь, лизнувшая мою плоть, привела меня в неистовство. Никому не понравится быть обманутым, да еще когда считаешь, что обманываешь сам.

Я закрыл рану, как дверь. Не знаю, заметил ли это Сорем, так как я дал ему возможность отдохнуть.

Я отбросил его назад, мой клинок двигался как два или три метеора, а он усмехнулся, отступая.

– Лучше, – сказал он. – Лучше, мой Вазкор, – и он отпрыгнул в сторону, так что только самый кончик меча задел его плечо.

– Сейчас будет еще лучше, – сказал я и, снизу обойдя его защиту, ударил его по руке. Еще пять минут назад я не собирался этого делать, но мое воинское прошлое быстро возвращалось ко мне.

Я не хотел его убивать, и, может быть, мне и не следовало это делать, хотя сейчас, заварив кашу, не приходилось жалеть масла.

Когда он приближался ко мне, я услышал хрип позади светильников. Этот звук не насторожит вас, если только вы не слышали его раньше – тут уж вы его ни с чем не спутаете – хрип, который издает человек, когда нож перерезает ему горло.

Сорем тоже его узнал. Тотчас мы отскочили в стороны друг от друга, вглядываясь в темноту за мерцающим раскаленным железом. Перед лицом быстро меняющейся реальности нам пришлось отложить нашу соответствующую всем правилам дуэль.

Они не заставили себя долго ждать – эти четырнадцать человек в черном.

Сорем привел с собой четырех человек, я – только одного. Если мы и ожидали предательства, то лишь друг от друга. Но перед нами стояли четырнадцать человек, незаметно подкравшихся к нам, одетых для ночной работы, а у их ног лежало четверо мертвых джердиеров, офицеров Сорема, уложенных рукой профессионала. Один Лайо стоял, невредимый, и глядел на меня разинув рот.

Один из людей в черном плаще вышел вперед.

– Господин принц, просим прощения за то, что прервали. – Затем он повернул ко мне свое лицо – пятно потрепанных, затертых черт, лицо, которое я уже встречал у профессиональных убийц. – Чудотворец, и у вас просим прощения. Но я наблюдаю за дуэлью, и она мне показалась вялой. Может, вам пригодится моя помощь, чтобы избавиться от этого принца? Что, если два моих человека подержат его, пока вы его проткнете? Это гораздо менее утомительно; я думаю, вы согласитесь. – Он щелкнул пальцами и кто-то кинул ему бархатный мешочек, в котором что-то звякнуло. – А потом, вот еще что. Мы слышали, ваши цены высоки. Мой хозяин, боюсь, безымянный, как все хорошие хозяева, предлагает вам сотню связок золотых монет, вот в этом мешочке. Можете их пересчитать. Вы, конечно, понимаете, что, убив члена королевской семьи, разумнее будет покинуть город? Хотя я могу добавить, что император недолго будет плакать по нелюбимому сыну. Скажем, три или четыре месяца, и вы получите прощение.

Очевидно, они тоже сомневались, убью ли я Сорема. Оказалось, кто-то очень хотел, чтобы его убили. Они собирались помочь мне в этом и взвалить вину на меня. А позже, возможно, заставить и меня замолчать, чтобы сохранить невинность их повелителя. Я беру дорого? Может даже еще дороже, чем они предполагали.

Я взглянул на Сорема. Он думал, что для него все кончено, однако стоял, бросая нам вызов; его голубые глаза метали молнии, и он был готов многих забрать с собой во тьму.

– Вот что, господин, – сказал я черному плащу, – я ценю вашу любезность, но предпочитаю сам платить по своим счетам.

Я взмахнул мечом и, воткнув ему в живот, повернул; мне показалось, его боль доставит удовольствие этим людям. Когда он упал, корчась и крича, я высвободил Силу, поднявшуюся во мне. Этот белый свет Силы вылетел из моих ладоней и глаз, наполовину иссушив и оглушив меня.

Когда мой взгляд прояснился, я увидел десять трупов, раскинувшихся на траве, а трое, которые не погибли, с ножами набросились на Сорема. Казалось, во мне сейчас не осталось энергии, к тому же он был среди них, и я мог задеть и его. Борясь, черные плащи визжали от ужаса, но не отступали от решения убить Сорема.

Меч – плохое оружие против ножей, он слишком большой и медленно движется. Я подбежал, оттащил одного человека и располосовал ему горло. Еще один бился на лезвии меча Сорема, пытаясь освободиться и продолжая жить, несмотря на смертельную рану. Сорем держал его на расстоянии, отбиваясь ногами от третьего, лежавшего на земле. Когда Сорем упал, раненый тоже повалился, вырвав меч из рук принца. Сорем повернулся и увидел, что лежавший на земле человек опять поднялся и приготовился бросить нож. Бледная молния ударила из глаз Сорема, та самая, которая раньше поразила меня. Жутко было наблюдать, как это делает другой. От удара черный плащ откатился в сторону и грудью напоролся на свой собственный нож. А Сорем рухнул на колени и уронил голову, как загнанная гончая.

Глава 6

Мертвые лежали повсюду. Один Лайо остался жив, но он удрал. Я не мог его за это винить.

Я быстро осмотрел людей в черных плащах. Я даже нашел мешок «золота», проверил его и обнаружил, что он был полон камешков и медяшек, с которыми играют дети.

Внезапно ночь стала тихой, даже море сдержало свое дыхание. Затем к востоку и к западу от нас снова запели соловьи, четыре или пять из них, безразличные к битвам людей и имеющие на это полное право.

Сорем немного пришел в себя и с усилием сел, прислонившись спиной к можжевеловому дереву. Я не знал, каких возможностей они достигали после жреческой подготовки в храмах на южной окраине города. Мог ли он залечить свои собственные раны? Рана на руке, которую я ему нанес, еще кровоточила, рукав был алым от крови. Поразив последнего из носивших черные плащи своей силой, он и сам упал полумертвым. С некоторым удивлением я осознал, что не чувствую слабости, как раньше, когда я пользовался Силой для того, чтобы разоружать своих противников, а не для того, чтобы убивать их. Кажется, в гуманности я превзошел сам себя.

Я подошел к Сорему, а он сказал:

– Должно быть, какой-нибудь бог над нами смеется.

– Какой-нибудь бог всегда смеется. Одного того, что ты в них веришь, достаточно, чтобы они смеялись.

– Что теперь? – спросил он.

– Если можешь, залечи свою рану, если нет, то давай я это сделаю.

– Сможешь? – спросил он и чуть улыбнулся. Я видел, что он не может сам себе помочь, и, положив свою ладонь на его руку, стал смотреть, как затягивается и обновляется кожа, пока под ржавым от крови рукавом остался только крошечный голубоватый шрамик. Некоторое время он смотрел на него, а затем сказал:

– Признаю, что я только ученик, а Вазкор – мэтр среди магов. Но ты озадачил меня. Почему же ты не убил меня за такое количество золота? Конечно, им нельзя было доверять, но с такими талантами тебе нечего опасаться черных убийц. Спасибо за то, что помог, но почему ты это сделал? – Почему бы и нет? – спросил я. – Я не хочу твоей смерти. Не следовало и оценивать меня столь поспешно, как быка на рынке, и уж тем более фальшивыми деньгами.

– За мной могут охотиться и другие. Я задолжал Баснурмону свою жизнь.

Если не хочешь впутываться в придворные дела, лучше уйди и оставь меня.

– Считай, что я впутался. Сам ты едва ли сможешь отбиться от этих стервятников. А жрецы не научили тебя лечить раны?

– Кое-чему, – и он прикрыл глаза, затуманенные от слабости. – Но другому легче научиться. Ты же знаешь, что проще наносить вред, чем лечить.

Я положил руки ему на плечи и наполнил его целительной силой, чувствуя, как она изливается, не ослабляя меня.

Отношения между нами переменились. Он, как и я, увидел, что вражда двух коршунов, которые встретились в небе и считали, что их главное дело – борьба, обернулась дымом, который уже рассеялся.

Я показал ему мешок с фальшивым золотом.

– Ну, а теперь расскажи мне, кто такой этот подлец Баснурмон, почему он охотится за тобой и хочет сделать меня бесплатным простофилей?

– Да, – сказал он медленно, – это я должен тебе рассказать. – Чувствуя, как силы возвращаются к нему и немного удивляясь такому быстрому выздоровлению, он не сразу собрался с мыслями. Оплывающие факелы освещали опустевшее место дуэли и разбросанные трупы. Он посмотрел на них и сказал:

– Ты знаешь, что мой отец – император из династии Храгонов. Я зачат от его семени и ношу его титул, но нас ничего, кроме этого, не связывает. Он женился на моей матери, когда она была совсем юной. Она была его первой женой. Они состояли в двоюродном родстве, и оба принадлежали к династии Храгонов, но она была так же горда, как и он, а ему не нравилась ее гордость. Не нравится она ему и сейчас. После меня у них не было детей. Я думаю, это она позаботилась, чтобы не было. Потом он удалил ее и выбрал себе другую жену, чтобы сделать ее Императрицей Лилий. Она принадлежит не к королевскому роду, а к одному из жреческих семейств. Эта сука родила ему трех мальчиков. Сейчас он и с ней не живет, но она по-прежнему остается при нем, действуя как сводня, подбирая ему мальчиков и девочек, которые едва научились ходить. Из двух императриц моя мать – изгнанная жена – считается второй. Меня он лишил прав в пользу первого сына от своей второй жены, этот сын Баснурмон и считается наследником. Вот и камень преткновения. Весь город знает, что с обеих сторон – и по мужской и по женской линии – я чистокровный потомок Храгона, масрийского завоевателя. Баснурмон только по отцу считается Храгоном, его мать из семьи священников – не в счет. Он этим озабочен. Всю мою жизнь вокруг меня плетутся заговоры. В Цитадели среди джердов я в большей безопасности, чем в императорском Малиновом дворце. Предполагаю, что, услышав о нашей дуэли, Баснурмон тоже захотел сказать свое слово. Он думал, что сегодня ночью ему удастся навсегда от меня избавиться. Поле Льва – хорошо известное место дуэлей, и для его собак не составило труда найти меня здесь. А я был так глуп, что об этом даже не подумал.

– А если он узнает, что не избавился от тебя?

– Я не знаю, Вазкор. Он никогда не действовал столь открыто. Сегодня он многим рискнул, и ему не понравится, что он проиграл. А что касается императора, он опять посмотрит на это сквозь пальцы.

За нашими спинами послышалось бренчание сбруи и кольчуг, и между деревьев показались наездники с закрытыми масрийскими фонарями. Сорем улыбнулся.

– Судя по звуку, это Яшлом и еще кто-нибудь из моего джерда. Они опоздали на пару минут, если, конечно, это не за тобой. Как бы то ни было, нас в безопасности доставят в Цитадель.

Группа солдат натянула поводья, и первый из них позвал Сорема. Даже за шпионами следят шпионы, и эти солдаты должны были помешать людям Баснурмона, хотя, как заметил Сорем, они явились слишком поздно. Они осмотрели мертвых и подобрали своих. Капитан Яшлом привел белую лошадь Сорема, и он, вежливый и полный благодарности, предложил ее мне.

Я поблагодарил его и сказал, что не хочу нарушать масрийские законы и ездить на белой лошади, и добавил, что я вполне могу сам добраться до города и, как он мог заметить, в силах себя защитить. Мне к тому же не очень хотелось возвращаться домой в сопровождении военного эскорта, я слишком увяз в интригах и заговорах Небесного города, и мне это не понравилось.

Сорем кивнул, видимо, поняв мое решение. Он отвел меня с сторону и сказал:

– Я жив благодаря тебе. Мы встретились, как враги, но с этим покончено. Я не забуду, что ты сделал этой ночью. – Он протянул руку, которую я пожал на масрийский манер. Затем он вскочил на лошадь и уехал со своими людьми в Цитадель, к сомнительной безопасности. Завтра она услышит, эта синеглазая императрица, что он выжил благодаря мне.

Я не боялся, что из темноты появятся еще какие-нибудь враги, и, поднявшись вверх по склону к святилищу неизвестной богини, сел там, чтобы подумать. Мои мысли были достаточно бессвязны. Казалось, этот южный город вознамерился поймать меня и держать подальше от моей цели. Женщины, заговоры… С какой-то жестокой горечью я вспомнил верность людей Сорема, четверых погибших за него на поле, других, которые налетели на нас с напряженными, злыми лицами, готовые защищать его. Я вспомнил воинов из племени, даже тех, вместе с которыми я сражался на развалинах Эшкира и которые так быстро забыли меня. Я очень часто сознавал, что у меня не было человека, которому я мог бы довериться, да и сейчас нет. Акула Чарпон и Длинный Глаз мертвы, и даже Лайо, мой раб, сбежал.

Затем, посмотрев туда, где за полосой обрыва тонкой линией виднелся океан, я отложил свои размышления: там появился зеленый огонек, и вокруг него двигались тени. Ко мне кто-то шел.

Сила, мое оружие, наполняла меня. Я подобрал также короткий кинжал одного из убийц в черных плащах, и приготовил его. Вскоре я разглядел того, кто карабкался ко мне впереди всех, – это был Лайо.

Он поднял руку и крикнул мне на симейзском:

– Повелитель! Подождите, господин Вазкор! – Последние несколько ярдов он пробежал и бросился передо мной на землю. – Ваша Сила, – сказал он, – я испугался вашей Силы и убежал.

– Я думал, ты испугался четырнадцати человек с ножами.

– Нет, повелитель, – он поднял голову и посмотрел на меня. – Я видел, как вы убили их.

– Кого ты привел с собой?

– Хессеков, – сказал он. – Господин Вазкор, они были в зарослях и смотрели, что вы делаете. Они там сидели, пока не ушли джердиеры.

– Еще шпионы, – сказал я.

– Нет, повелитель, – сказал он.

Мне показалось, что он выглядел напуганным, но не мной и не наблюдателями, которые шли сейчас сюда вместе с ним, а чем-то менее материальным и более грозным, чем люди.

Остальные поднялись; их оказалось пятеро, с лампой, которая светила позади них, на что я не обратил внимания.

На алтарном камне лежали высохшие цветы, черные опиумные маки – их утащили с поля какого-нибудь купца. Энергией из пальцев я зажег это приношение, чтобы оглядеться.

Хессеки сразу остановились. Между ними пробежал быстрый шепоток, как шуршание листьев под дуновением ветра. Они не говорили ни на масрийском, ни на симейзском, ни на арго Бар-Айбитни, которым пользуются многие; они говорили на старом хессекском. Мне не нужен был и свет, чтобы увидеть, что это не рабы и не свободные уборщики мусора с причалов, это были полуизгнанники, обитатели Бит-Хесси на болоте.

Драные грязные одеяния, которые когда-то были зеленоватыми туниками немасрийского стиля, оставляли руки открытыми и на боках были зашнурованы веревками. На ржавых поясах с позеленевшими медными заклепками не было ножей – в соответствии с Законом, – зато на них висели странные смертоносные игрушки: рогатки, маленькие веревки с узелками, трубки и мешочки с камнями. Кроме того, на них не было никаких украшений, даже хессекских молельных четок из красных бусин, которые часто можно видеть в доках. Их длинные свалявшиеся волосы могли бы сломать деревянный гребень, если бы он когда-нибудь туда попал, что казалось очень смелым предположением. Их кожа была белого цвета, как у всех чистокровных хессеков, даже охотясь на болоте, они не загорали.

Я никогда не встречался с подобными им в городе – даже такой одежды я не видел. Одного из них я определенно встречал раньше, сначала в одежде матроса, а потом в ливрее моих слуг. Его я сразу узнал: Кай, человек, который видел, как я ходил по морю, который исчез из моего дома вместе с Лели, который оставил у моей двери окровавленную мертвую ворону.

Он подошел ко мне, встал на колени и коснулся лбом земли. В таком положении он спросил:

– Хозяин, вы помните Кая? Я был первым вашим свидетелем, и мне не поверили.

Было смешно слушать такую речь от человека, лежащего лицом вниз с задранным кверху задом. Я велел ему подняться и спросил, чего он хочет. – Служить вам. Позвольте служить вам. Вам грозит опасность. Если вы ищете укромное место, чтобы спрятаться, мы знаем такое.

Ему не надо было говорить мне где.

Запах опасности и беззакония исходил от этих людей, запах тревоги и религиозных предрассудков. Кай распространял обо мне легенды среди своего народа и прихватил с собой Лели как доказательство моей магической силы. Его раса, как и раса Длинного Глаза, привыкла к богам и, возможно, всегда ждала их.

Тогда я сделал то, о чем уже в течение некоторого времени думал, но отчего содрогнулся. Чтобы проверить его, я намеренно заглянул в его мысли. Я ненадолго заглядывал в мозг Лели, но тогда я был вооружен высокомерием, контакт был случайным и туманным. Теперь я лишь скользнул по поверхности внутреннего мира Кая, и этот чуждый мир обдал меня холодом. Проникновение в чужой мозг – не то путешествие, которое можно предпринимать часто или с большой охотой. Однако сделав это, я кое-что узнал.

На мгновение я стал Каем, я смотрел его глазами, и он видел во мне бога – бога, который был темнее темноты.

События выбили меня из колеи. Теперь ко мне подкралось чувство ужаса, которое я должен был как-то объяснить.

Я кивнул хессекам.

– Бит-Хесси, – сказал я. – Давайте посетим этот ваш город вне закона.

Глава 7

Их зеленый фонарь освещал обрыв у моря, в воду сбегали крутые ступеньки. Здесь стояли остатки сторожевой башни, но ее маяк давно уже не горел, а к полусгнившему пирсу были причалены две призрачные лодки, хессекские суда без парусов, сплетенные из толстых стеблей высоких болотных тростников. Весла отдыхали в уключинах из зазубренного черного дерева, их лопасти были обернуты тряпками.

Трое из пяти хессеков забрались в ближайшую лодку, Кай и еще один человек взяли весла в другой и предложили мне пассажирское место. После этого Лайо кинулся бежать вверх по склону. Я велел им его не трогать, и они послушались. Его присутствие не было необходимым, его трусость выводила меня из себя.

Через несколько секунд папирусная лодка отошла на веслах от берега в черноту океана.

На протяжении трех четвертей мили хессеки держали курс прямо в море.

Луны не было, и жидкая чернота была почти абсолютной, если не считать сияния серебряного тумана сзади слева, там, где остался на берегу город и порт. На нашем пути не лежало ничего, кроме двух галер, стоявших на якоре за пределами порта. Они, наверное, не успели войти в порт до захода солнца, а на закате таможенные ворота закрывались. Они были мертвенно тихи, как все корабли по ночам, только красные сигнальные огни плясали на палубе и отражались в море. Хессекские лодки прошли между ними, и никто нас не окликнул. Чужие в своей родной стране, хессеки научились крайней осторожности.

Дальше к западу береговая линия пряталась в складках туманной ночи, а огоньки, разбросанные там, поредели, и было непонятно, чьи они. Наконец, вокруг нас ничего не стало видно, кроме слабо светящегося моря, которое с одной стороны поглощалось бесформенным берегом.

Потом океанский соленый запах сменился чем-то еще более соленым и менее приятным – вонью болота.

Лодки разом повернули к берегу. Вода стала густой и соскальзывала с весел в суп из водорослей. Вскоре перед нами открылись заросли тростника, неестественно освещенные фосфорическим сиянием почвы. Течение поворачивало в сторону, ведя море и хессекскую лодку в извилистую дельту, которая медленно сужалась в черные-черные каналы. По обеим сторонам протянулось болото Бит-Хесси, которое, по сути, было продуктом чего-то более старого – пережиток, оставшийся на земле от молодости нашего мира.

Скорее трясина, чем болото, лишенное звуков, обычно издаваемых ночными птицами и мелкой водяной живностью, оно, однако, непрерывно шуршало. Это осторожное бумажное шуршание, напомнившее мне о движении огромных крыльев рептилий в воздухе и царапаниях рептилий снизу, было, без сомнения, не чем иным, как шелестом огромных тростников и покрытых колючками листьев. Там, однако, были и насекомые, производившие несмолкаемый шум. С глиняных отмелей, где росли деревья, внезапно послышалось липкое бульканье больших пузырей.

Сначала я решил, что эти деревья – пальмы, но они больше были похожи на доисторические папоротники. В слабом фосфорическом мерцании их волокнистые стебли возносили в невидимую высь огромные зонтики листвы.

– Кай, – сказал я.

Он взглянул на меня поверх весел.

– Повелитель?

– Птиц нет, Кай. А я слышал, что Бит-Хесси охотится здесь для пропитания.

– Птицы дальше к востоку, повелитель. Ближе к Новому городу. Когда надо, хессек охотится там.

Что-то плюхнулось в воду впереди нас и проплыло вдоль борта – по воде пошли густые, как в патоке, волны. Сразу под поверхностью воды, тускло сияя собственным светом, проплыло ящерообразное чудовище, то ли аллигатор, то ли дурной сон.

– Это болото старое, – сказал я.

Кай улыбнулся чарующей улыбкой, слегка угрожающей, в соответствии с обстоятельствами.

– Старое, как хессек.

– А это насколько старо?

– Старое, как тьма, – сказал он.

Другой человек, прислушиваясь к нашему разговору, смотрел на меня пустыми яркими глазами.

– Кай, – сказал я.

– Да, повелитель.

– Назови меня моим настоящим именем. Он посмотрел на меня и сказал:

– Мы осторожны с именами.

– Все-таки, – сказал я. – Вы воображаете, что я – ваш черный не-бог древней веры. – Мне не хотелось опять проникать ни в череп Кая, ни в любой другой, но после последнего контакта мой мозг был еще очень чувствителен, а образы, всплывшие на поверхность, необычайно яркими. – Вы называете его Пастырем Мух, не так ли? – Кай опустил глаза, второй мужчина смотрел не отрываясь; оба продолжали грести, как будто их руки двигались независимо от них. – Он повелитель мух, крадущихся созданий и крылатых ползающих созданий, могильной темноты и червей. Вот кому вы поклоняетесь в своем болоте.

– Там всегда темно, – пробормотал Кай ритуальную фразу.

– Шайтхун, – сказал я наугад, и лица застыли над напряженно работающими руками. – Шайтхун, Пастырь Мух.

Они молчали. Огромные деревья скользили мимо нас, жужжали и кусались насекомые. Заросли тростников, каждый из них толщиной в руку человека или даже толще, росли прямо в протоке, и лодке приходилось проталкиваться сквозь них, и метелки из зеленой бронзы, которые здесь считались камышами, гремели, как ржавое железо.

– Если я Шайтхун, конечно, мне позволено произносить свое собственное имя. Но почему я должен быть Шайтхуном? Если я бог, то почему не Масри? – сказал я Каю, вспоминая, что он назвал меня, когда увидел, как я в языках пламени иду по океану, Масри, Масримасом, богом завоевателей.

– Ты зажигаешь огонь и оставляешь его без прикрытия.

Я подумал: «Это правда». Ни один масриец не зажжет лампу без колпака и даже костер в поле без какого-нибудь прикрытия и обращения к богу, не говоря уже о том, чтобы зажечь приношение с алтаря какой-то цветочной богини. Может, это глупо, но люди думают, что их Масримас этого бы не сделал.

– Тогда почему не Хессу, – спросил я Кая, – ваш морской бог?

– Хессу нет больше. Его вышиб Масримас.

– У тебя на все есть ответы, – сказал я Каю. – Значит, я Шайтхун?

– Это должно быть доказано.

Внезапно камыши расступились. Впереди лежала открытая протока, расширяющаяся в лагуну неправильной формы, с трех сторон ее окружали топи, а на западе, примерно в четверти мили от нас, стоял над соленым озером мыс какого-то серовато-белого цвета – остатки верфи и причалов старого города. Когда мы приблизились к берегу, за изогнутой косой появился остов корабля; судно, не похожее на галеры завоевателей, узкое, напоминающее змею, а сейчас позеленевшее и тонущее в иле. Позади мертвого корабля протянулась улица рухляди, шпангоуты и косы от бесчисленных корпусов старых гниющих кораблей, над ними звенели плакучие ивы. Казалось, здесь была хорошая торговля до того, как порт затянуло илом. С этого морского кладбища на землю вели ступени, забитые скользкими водорослями.

Зеленый фонарь, все это время погашенный, был снова зажжен. Лодки причалили к ступеням, их втащили на берег и спрятали в густой поросли. Кай с лампой вел меня вверх по ступеням.

Свет лампы выхватывал из темноты полуразрушенные черные булыжные стены со слепыми проемами окон. В амбразурах под разбитыми островерхими крышами мелькали летучие мыши.

Среди руин тропа ныряла вниз, и к вони болота начал неожиданно примешиваться запах угольного дыма. Извилистая улица с домами, верхние этажи которых соединялись над головой, оказалась тоннелем, и мы вошли в его непроглядную грязь.

Внезапно лампа осветила белую крысу, которая, застыв, глядела на нас, и я вспомнил прозвище, которое Бар-Айбитни дал этому месту: Крысиная нора.

Место, по которому мы шли, походило на большую запущенную кроличью нору. Местами зловоние напоминало лисье логово. То тут, то там тоннель выходил под открытое небо и над ним нависали руины опустевшего города или перекрученные стволы гигантских деревьев; чаще дорога ныряла под кирпичные перекрытия или в подземные ходы – этот кишечник большого города, где продырявленные глинистые стены были заделаны камнями. В темноте вились каналы со стоячей соленой водой и повсюду торчали корни растений. И в этом невообразимо гнусном месте жили люди.

На грязных стенах толпились тени и проваливались в открытые рты узких входов; виднелись пещеры – бывшие погреба, и комнаты, вырытые в топкой почве болота. Не кролики и не лисы. Скорее, термиты. Термиты, которые умели добывать огонь и оставляли его гореть открытым в глиняных горшках у «дверей» своих мрачных лачуг. Я никогда не видел такой деградации или такой мрачной эксцентричности. Хессеки действительно забрались в землю, как преследуемые звери.

Бледный огонь освещал бледные лица. К мужчинам, которых я там видел, я бы ни за что не повернулся спиной, а что касается женщин, то я бы лучше лег с волчицей, чем с какой-нибудь из них.

На выступе стены я заметил ребенка, одна нога которого была поражена гангреной, но он не плакал и не жаловался, а только смотрел на меня с ненавистью, которую, должно быть, всосал с молоком матери. Наверное, сюда приводили пленных масрийцев; в конце концов дети и меня могли посчитать пленным, да я некоторым образом и был пленником. Я шагнул к ребенку, охваченный порывом вылечить его, несмотря на все отвращение к этой дыре. На секунду я подумал было, что он как-то странно улыбается, но тут же желтые зубы сомкнулись на моем запястье.

Закричал Кай – и другие четверо хессеков тоже заорали.

Ребенок скалился на меня, как хорек, и я подумал, что он пьет мою кровь. Я трижды ударил его по голове, прежде чем он выпустил мою руку и упал, вытаращив глаза; его рот был в крови. Затем я положил ладонь на его ногу, выше гноящейся раны, но целительной силы во мне не было.

Очевидно отвращение вытеснило милосердную часть моих колдовских сил, но не для меня, так как я тотчас же вылечился от раны, нанесенной мне ребенком, а для других. Я мог бы убить бедного звереныша.

Хессеки погрузились в молчание. Я махнул Каю рукой, чтобы он шел дальше, но спросил, куда он меня ведет.

– Недалеко, – ответил он. – В место, священное для нас. Ребенку предстоит умереть, повелитель?

– Он и так уже почти мертв. Объясни, что это за святое место?

– Могила, – сказал он так естественно, как другой сказал бы: «Дом моего соседа».

Больше я не заглядывал в его мысли; его смятение уменьшилось до простой нерешительности, и хотя раньше я не чувствовал беспокойства, будучи, как мне казалось, непобедимым, темнота, вонь и несчастный вид здешних мест вдруг страшно опротивели мне.

Минуты три спустя мы добрались до нужного места.

Тропа выходила к хессекскому кладбищу, когда-то единственному в старом городе. Ворота из украшенного орнаментом ржавого металла открывали вход в каменный коридор, местами освещенный незакрытыми факелами, горящими бледно-желтым пламенем. Конец коридора был перекрыт двойными дверями из меди, рассыпавшейся от старости в голубоватую пыль, за ними – прямоугольный ритуальный зал для похорон, завешанный драпировками из древнего паутинного шелка. У дальней стены этого уютного гнездышка стояли три скамьи из камня, украшенного завитками, на них в живописном беспорядке лежали позеленевшие человеческие кости.

В благоуханном доме смерти появляться обычно не очень весело.

– Кай, – сказал я, – это не похоже на укромное место, где я хотел бы поселиться.

– Прошу терпения, мой повелитель, – сказал Кай.

Он раздвинул хрупкие занавеси, за ними открылась еще одна комната, тоже освещенная факелами, но совершенно пустая.

Я прошел в эту комнату, и занавеси сдвинулись за моей спиной, оставив меня одного.

Одновременно в дальнем конце комнаты открылась потайная дверь. Эшкорекская уловка. Но в дверях появилось нечто, заставившее меня забыть об Эшкореке.

Первой двигалась фигура в черном – человек на четвереньках, – его голова была, как у зверя, опущена вниз, на шее – ошейник. За ним, держа поводок, шел другой, тоже в черном, но во весь рост; его лицо было украшено узорами, как мне показалось, из граненых изумрудных бусин. Последней шла женщина.

В ее волнистых волосах извивались гадюки – украшение из полированной бронзы, имевшее достаточно натуральный вид, а в дрожащем свете – и слишком натуральный. Казалось, змеи шевелятся. На женщине было платье из очень тонкого льняного полотна, свет факелов проникал сквозь пего, как сквозь воду, освещая ее серебристое тело. Пояс на талии, украшенный зелеными и алыми драгоценными камнями.

Она остановилась, закрыла лицо руками и склонилась передо мной. На ней не было ни покрывала, ни косметики. Когда она подняла глаза, я узнал ее.

Это была Лели.

Глава 8

Человеческое существо на полу зарычало. Оно подняло лицо, раскрашенное черными отметинами, как у тигра, края его зубов были заострены, а дикий взгляд блуждал. Он был одержим навязчивой идеей, случайной или намеренно вызванной, и представлял себя зверем. Со мной заговорил человек с маской из зеленых бусин, державший зверя.

– Добро пожаловать, повелитель. Мы рады, что ты здесь, рады, что ты пришел по своей воле.

– А она тоже по своей воле пришла? – спросил я.

Лели улыбнулась, и холодные пальцы пробежали по моим плечам. Эта девушка, которую я создал из старческой плоти, была действительно красива. Даже слишком красива, если вспомнить, что было вначале. Это чистое алебастровое лицо, как у новорожденного младенца, ничем не тронутое.

– Она должна быть нашей жрицей, – сказал мужчина. – Нашим символом.

– Символом чего? – спросил я.

– Она была стара – ты сделал ее молодой, сильной, благословил ее. Хессек тоже стар.

– И мне надо сделать хессека молодым и сильным? Потому что я – бог-дьявол, которому вы поклоняетесь.

Я заметил, что изумрудные точки на щеках и на шее мужчины были не бусинами, а сушеными блестящими жуками, которые сверкали в свете факелов. Он, вероятно, был кем-то вроде жреца, и жуки-украшения на его лице и человек на поводке должны были служить знаками его власти. Похоже, это был мой жрец. А Лели – моя жрица.

– Даже ты, повелитель, – сказал он, – можешь не знать своего предназначения, воли того, который в тебе. Если ты позволишь, мы проводим тебя во Внутренний покой и узнаем это.

– А если я не позволю? Вы же знаете, что я могу убить вас на месте, да и всех других, кто может прийти за мной.

– Да, повелитель, – сказал он.

Из-за насекомых было трудно определить выражение его лица. Я слышал, как масрийцы с презрением говорили, что все хессеки на одно лицо, и сейчас, в рассеянном тусклом свете похоронного зала, это казалось правдой. Этот человек был скорее олицетворением своей расы, чем индивидуумом. Внимательно глядя на него, я подумал, что не узнаю его, когда он снимет свои украшения.

Ответ для меня нашла Лели.

– Всемогущие любопытны к людям, – сказала она. – Иди с нами и удовлетвори свое любопытство.

Я еще не слышал ее девичьего голоса. В ней не осталось ничего от прежней Лели. Ее слова были изящны, изменился даже ее мозг, который создавал слова. Я еще подумал, а помнит ли она, какой была раньше, помнит ли свою несчастную жизнь горбатой проститутки, немощной продавщицы сластей. А что касается ее предложения, то я не мог противиться вязкому неотвязному желанию посмотреть, что там будет, тому самому желанию, что привело меня сюда.

И даже моя сообразительность не подсказала мне, что они околдовали меня.

– Хорошо, – медленно сказал я. – Тогда идем.

Мужчина, мой жрец, поклонился мне, потом Лели, а когда он заговорил с ней, я услышал, что он добавляет почтительное хессекское «йесс».

– Вы мудры, Лели-йесс.

Она улыбнулась, и ее улыбка мне не понравилась.

Священник вышел, она за ним. Я последовал за ней по очередному коридору, душному и вонючему, каким только и может быть место для могилы, и под ворчание человека-тигра на поводке я сказал ей в спину:

– Продолжай быть мудрой, бабушка-девочка, не выкидывай фокусов. – Ты несправедлив ко мне, – сказала она. – А потом, чего тебе бояться, тебе, который храбр и ужасен? Мне сказали, что ты сегодня вечером спас жизнь храгонского принца. Что, Сором твой любовник, что ты так мил с ним? Я думала, Вазкор – мужчина для женщин.

Ее одеяние из газа показывало мне все, что могло, но она была девушкой, которую я не хотел и никогда не захочу. При мысли лечь с ней я почувствовал нечто вроде отвращения. Я понял по ее походке, что она об этом не догадалась.

– Как я и просила, ты сделал меня невинной. И я еще не тронута. Разве ты не мужчина для женщин, Вазкор?

– Для кого как, – ответил я. – Мужчина не для тебя, женщина.

Нет более быстрого способа сделать из женщины врага. Вы можете говорить ей, что она холодна или что она сука, но пока вы ее желаете, она все вам простит. Но скажите ей, что она – чудо света и покажите ей холодный пах, и она будет ненавидеть вас, пока не погаснет солнце. Это я понимал достаточно хорошо, но я мало считался с Лели и ненамного больше – с ее людьми. В любом случае, это была простая честность, и испытание, которому они собрались меня подвергнуть, ничего бы не изменило.

Она больше ничего не сказала, и я тоже молчал.

В течение девяноста с лишним лет в Бит-Хесси существовало пророчество; мне потом рассказал о нем священник. Как и другие народы, под гнетом завоевателей превратившиеся в рабов, нищих и отверженных на своей родной земле, они мечтали о спасителе, который избавит их от угнетателя и на миллионе могил масрийцев восстановит древнюю империю хессеков. Они сбросили своих бывших богов, которые не защитили их, даже самого морского демона Хессу, мифологического основателя Бит-Хесси. Хотя хессекские моряки и рабы по-прежнему служили мессы и приносили жертвы божествам океана, полей и погоды, никаких остатков этой прежней религии не сохранилось в старом городе на болоте. Метрополис во тьме уходил в землю, и его таинства вместе с ним.

Раса хессеков была старой, она доживала свой век. Начали поговаривать, что когда засохшее дерево даст зеленые побеги, явится спаситель хессеков; при тех обстоятельствах это был достаточно циничный афоризм, но с годами рабства он приобрел наивно-благочестивый оттенок. Однако Лели – засохшее дерево – оделась зеленой листвой девичества. Ненамеренно я воплотил их мечту, использовав Лели как пешку в своей игре. Когда в Роще она подошла ко мне, шепча о своей юности, я решил, что это ее боги вверили ее моим рукам. Может быть, так оно и было.

Внутренний покой, казалось, лежал в самом сердце кладбища, попасть в него можно было через лабиринт проходов, ведущих между склепов и саркофагов, где на вас злобно смотрели сложенные горками черепа, а воздух был насыщен запахом гнили.

От причудливого приветствия по окончании пути я ждал какой-нибудь угрозы, и не ошибся. Арка открыла большое пространство, вокруг стен сплошной толпой стояли священники в черном и жители Бит-Хесси в лохмотьях.

В центре было пусто, там горела бронзовая лампа на высоком треножнике, по хессекской традиции – открытая. Впереди меня прошла Лели и священник со своим неприятным любимчиком. Когда я вошел, толпа издала резкий крик, разбившийся о высокую кровлю. В нем ощущалась затаенная истерия, я слышал, в подобное состояние впадали женщины в крарлах во время похоронных песнопений. Мне очень не понравился сам тон, так что я даже не сразу понял, что они кричали. А они снова и снова кричали одно и то же: «Эйулло йей с'уллу-Кем!» (Невидимый бог стал видимым в своем сыне!) Больше, чем однажды, я назвал себя богом, на то у меня были причины.

Но я похолодел, встав лицом к лицу с ордой фанатиков и слушая их выкрики. Это было все равно, что стоять в пороховом погребе Эшкорека и высекать кремнем искры.

Я подумал: «Они меня здесь проверяют. Если я обману их, они придут в неистовство; если я тот, кого они ждут, то же самое неистовство выплеснется мне в лицо». Я не знал, как именно они собрались меня проверить. Глядя на их безумный пыл, можно было ожидать чего угодно.

Жрец, воздев руки, добился молчания; драгоценные камни на поясе Лели разбрызгивали красные и зеленые отблески на ее грудь и шею, когда она склонилась над лампой на треножнике. На полу в центре комнаты был нарисован белый круг бегущих животных, заляпанный коричневыми пятнами; несомненно, это была кровь.

В загадочных всполохах огня, над которым колдовала Лели, мне показалось, что звери побежали: каждый из них бросался на животное впереди себя. Это напомнило мне стадо, спасающееся бегством от роя жалящих оводов. Я почувствовал, как меня притягивает эта картина и подумал: «Я могу потягаться с их силой». И (как я думал) по своей воле я решил вступить в круг бегущих зверей, и там посмотреть, что меня ожидает.

Скажите себе, если хотите, что вы бог или демон. Встретьтесь с кем-нибудь из них, и увидите свою ошибку. До сего дня я не знаю, действительно ли оно было тогда со мной, их демоническое божество, повелитель тьмы. Возможно, древнее колдовство, неотъемлемая часть жизни хессеков, было столь убедительным, или их открытая вера была столь настойчивой, что вызвала его к жизни, подобно тому, как устрица в своей раковине создает из песка жемчужину.

Вокруг меня и в самом деле на задних лапах бежали настоящие звери. Я обонял их запах, чувствовал их тепло, видел, как из их пастей каплет настоящая слюна.

Затем подо мной раскрылась дверь, не быстро, а как бы растаяв. И я оказался в каком-то месте без света и звуков, и он был там вместе со мной. Я не слышал и не видел его, это создание, которое они называют Шайтхуном, повелителем мух, но я ощущал его присутствие как дыхание возле моего уха. Помню, что я выставил против него мои силы, как вокруг стоянки племени выставляют загородки с шипами, чтобы защититься от волков. Но это был тот волк, от которого я не мог защититься. Нет человека, настолько святого, чтобы нельзя было найти у него ни одной черной мысли или ни одного дверного дела, пусть даже самого маленького. А такое дело или такая мысль есть ворота, через которое проникают дьяволы, подобные этому дьяволу Хессека.

Я начал видеть без света и слышать без звука.

Из дыма заклубился другой дым. Этот дым состоял из миллионов мелких частиц, в которых я увидел его творения. Крылатые жуки, мухи, черные мотыльки, саранча, а под ними – наземные посланцы его царства: личинки, черви и пауки, висящие на своих стальных проводах. Они летали и ползли перед моим внутренним взором, как дождь течет по бумажной шторе на окне. Казалось, у меня не было другого выхода, кроме как поверить в эту иллюзию; моя сила была скована или подавлена поклонением хессеков, а еще потому, что я не имел определенного противника, с которым мог бы бороться.

Через мгновение исчезло видение дыма из насекомых, и вместе с ним исчез и бесформенный полумрак.

Я был во Внутреннем покое, который, не считая круга из белых животных, был пуст. Опять неподвижные, они повернули свои огромные головы, чтобы посмотреть на меня. Бегущие, они телами чем-то напоминали львов, но их головы больше походили на лошадиные, хотя были гораздо тяжелее, на шеях лежали складки кожи, а короткие мускулистые ноги под провисшими животами оканчивались лапами с пятью пальцами. От них шел какой-то болотный запах, напоминающий запах старого ила.

Они пристально смотрели на меня, вывалив, как собаки после охоты, толстые коричневые языки.

Затем между мной и зверями появилась темнота, в воздухе начала расти тень. Я знал, что это не бог хессеков, так как он никогда не мог стать видимым, несмотря на все их крики.

Настоящий или воображаемый, он не мог, как это существо, иметь никаких мужских черт. Неожиданно я осознал, что моя собственная ментальная энергия, крепко пойманная религиозными страстями Бит-Хесси, обернулась внутрь меня и произвела некий образ из моего собственного мозга, как бы для того, чтобы противодействовать их образам.

На секунду я решил, что это мое зеркальное отражение.

Высокий, широкий в кости мужчина, худой и жилистый, с темным загаром; его иссиня-черные волосы были такой же длины, как мои в то время, когда я был воином в племени. Он был одет в черное, на его руках – черные кольца. Его лицо было моим, хотя и не совсем моим, кое чем отличались глаза и рот, многие этого бы и не заметили. Кровь зашумела в моих ушах, и ноги подкосились.

Я забыл хессекский язык. Во рту был соленый привкус, в душе ворочался невыразимый ужас, когда я заговорил невнятно, как ребенок.

– Вазкор. Мой отец.

Он не ответил мне. Но дух ли, галлюцинация ли – он смотрел на меня так, как будто он меня видел. Ничто в прошлом, никакие мечты или грезы не подготовили меня к этому – ни пророчество, ни огненная тень тогда на острове. Казалось, что до него можно было дотронуться. Но я не подошел к нему.

– Мой король, я не забыл. Я верен клятве. Я сдержу ее. – Ноги мои дрожали, пот по мне катился градом. – Чего ты хочешь от меня помимо клятвы?

Он начал исчезать, и это было ужасно.

Я закричал:

– Подожди, скажи мне свою волю. Повелитель… король… отец…

Но он исчез, и оттуда, где он стоял, столь похожий на настоящего, кинулась большая полосатая кошка, чтобы вцепиться мне в горло.

Борясь с тигром, я катался по земле, сжимая в своей руке нож, который они у меня не отобрали. Я полоснул ножом по шее тигра, и его обжигающая кровь потекла по моей руке. Все это происходило как бы в оцепенении, мой мозг напрасно звал меня.

Внезапно раздался крик. Не мой.

Я стоял на ногах в кругу нарисованных белых зверей, в центре хессекского кладбища. В лампе на треножнике пылал огонь, и я видел, что вся толпа вокруг лежит ниц, склонившись перед своим богом. Лели и священник, украшенный жуками, тоже простерлись у моих ног, и здесь же лежала еще одна фигура. Оказывается, я убил не тигра, а сумасшедшего на поводке, который воображал себя тигром. Вот как по-настоящему выглядело их жертвоприношение: они превращали человека в зверя и затем перерезали ему горло. Значит, сейчас я поработал для них – окровавленный нож был опять заткнут за мой пояс.

На коленях подполз ко мне священник. Он уцепился за мою ногу и начал целовать ее, я пнул его в лицо и сломал ему зуб. Он смотрел на меня снизу вверх и боли, казалось, не чувствовал.

– Доказано, – сказал он. – Сила круга подтвердила это, как и твою горящую тень. – Он прошептал:

– Ты – Шайтхун, ставший видимым, Шайтхун воплотившийся. Повелевай нами.

– Будь благодарен, что я не убил тебя, – так же тихо ответил я.

– Убей меня. Я готов. Я приношу себя в жертву тебе, Шайтхун-Кем.

Лели тоже подняла белое лицо. Она разодрала свое прозрачное одеяние и теперь царапала груди ногтями, ее губы были приоткрыты, а в волосах поблескивали гадюки. Она предлагала мне себя, предпочтя забыть о том, что я ей сказал.

– Повелевай мной, – повторил священник.

– Отведи меня в то убежище, ради которого твои люди привели меня сюда через болота, – я постарался произнести это как можно более прозаическим тоном.

Кровь, магия, запах трупа и мигающий свет привели меня в обморочное состояние, как какую-нибудь глупую девчонку. С меня было достаточно, больше я ничего уже не хотел.

Священник поднялся и поклонился, повинуясь мне.

Я вошел в комнату и обнаружил, что в ней пусто, чисто, воздух свежий.

У стены стояло ложе, покрытое тряпьем. Я упал на него и сразу же провалился в серую страну забвения.

Меня разбудил сон; мне приснилась белая кошка, которая пила мою кровь.

Я уставился в туманный полумрак и увидел, что у моих ног свернулось чудовище из моего сна. Это кошмар, не похожий на другие, он разъедает рассудок. Но в комнату уже входил рассвет, и через секунду я разглядел, кто там действительно был. В белом платье с белым покрывалом на голове Лели-жрица явилась докучать мне.

Эта комната была, скорее всего, наверху подземной части Бит-Хесси, и лучи восходящего солнца, пробившись сквозь узкое высокое окно, залили комнату розовым светом. В свете розового утра Лели потянулась, упало ее покрывало, а за ним и белое свободное платье.

– Смотри, какой красивой ты меня сделал. О Вазкор, мне не нравятся твои сны.

Я понял, что она знала мой сон со всеми подробностями. Нет сомнения, я кричал во сне, но мне показалось, что она прочла мои мысли без всякого труда, тогда как вчера мне было непросто проникнуть в мысли Кая. В этой верхней комнате я опять испытал на себе воздействие разрушительной энергии чего-то древнего и страшного.

Несмотря на мои открытые демонстрации Силы, здесь мне не давалось искусство исцеления, а в этот их круг я вошел, как бык в сарай мясника, и даже еще более охотно. Если бы я не был осторожен, их сила пробралась бы в меня и истощила бы мою собственную.

Лели смеялась, показывая мне свою наготу.

– Они отдали мне сокровища древнего Хессека – Змеиную корону и Пояс огней, но у меня есть более сказочные богатства – не так ли? Не медли, – сказала она. – Этот с зеленым лицом придет к тебе, но я велела ему не торопиться. До того как он придет, у тебя есть время полежать со мной. – Она крадучись подошла и зашептала мне в ухо:

– Значит, Сорем-масриец действительно твой любовник, Вазкор-Шайтхун-Кем? Тебе надо были сделать меня мальчиком, как Тэи.

– Слезь с меня, жрица, а не то я этим ножом отправлю тебя к богу, которого ты считаешь своим отцом.

– Ах, нож? – прошептала она. – Это все, что ты можешь и меня вонзить? Варвар из дикого племени, даже вооруженный молнией для убийства, все-таки предпочитает воровские оружие.

Я оттолкнул ее, схватил и ударил так, что ее голова мотнулась из стороны в сторону, потому что мне не пристало бояться женщины. Казалось, чтобы узнать мое происхождение, она вместе со всем остальным прочла и мое прошлое.

– Твои люди почитают меня. Тебе надо бы тоже усвоить эту привычку.

Она посмотрела на меня. Ее глаза были, как блестящее железо – плоские, без глубины. Одна ее щека была красной от удара, и она мягко приложила к ней руку – так, я видел, девочки обращаются с больным ребенком или котенком. Ничего от старой Лели в ней не осталось. Хотя она и была подставным лицом в их вере, в тот момент я понял, что только она с ее даром не придает значения мне как мессии. У меня в руках уже тогда были все путеводные нити, но я этого не понимал.

Она соскользнула с ложа, надела свои платья и затянула по бокам смешными шнурками, которые так нравились хессекам. Покрывалом она накрыла лицо и, спрятав взгляд, вышла.

Мгновение спустя вошел жрец с жуками. Он дожидался ее, как она и просила.

Он тут же опустился на колени, и я велел ему встать. Я принял властный тон, так как мое терпение истощилось, и я бы с удовольствием оказался где-нибудь в другом месте, подальше отсюда. Я прямо спросил его, что ему надо. Он поклонился и поведал мне легенду Хессека. Он говорил, что я должен быть спасителем, который поведет изгнанников с болота по белым широким улицам Бар-Айбитни, руша стены и ворота и поражая людей, которые встанут на их пути. Бит-Хесси войдет в сердцевину Небесного города, в Малиновый дворец императора, и дворец станет действительно малиновым от масрийской крови.

Он говорил это, и жуки на его лице шевелились. Странно, но я видел, что он совершенно искренне считал меня тем, кем называл – Шайтхун-Кемом, богом, ставшим видимым, – и в то же время думал, что может мне как орудию Старого Хессека давать указания. Получалось, что настоящим мессией был скорее не бог, а молот надежд его людей.

Я понял также, что произошло тогда в доках: Чарпона убили просто потому, что он противился мне, кремень в его голове был подношением мне, как окровавленная ворона, как человек-тигр.

Единственным моим оружием осталась простая земная логика.

– Ты закончил? – спросил я священника. Он склонил голову. – Хорошо. Тогда послушай. Я – ни ваш пророк, ни ваш спаситель. Я Вазкор. Никакая религия и никакая потусторонняя сила ничего не изменят. Вы можете меня бояться. Я вам это позволяю, поскольку могу убить многих из вас так и тогда, как и когда захочу. Но если вам нужен вождь, поищите кого-нибудь другого.

Он не смотрел на меня.

– Почему же ты пришел к нам? Почему ты сделал то, что сделал, если ты не тот, кого мы ждали?

– Спроси Шайтхуна, – ответил я. – Ну а теперь, отойди от двери.

Он, не двигаясь с места, пробормотал:

– Не могу, мой повелитель. Ты должен быть с нами. Ты наш.

Я двинулся к нему, а он напрягся и вцепился в меня.

Он был сильным мужчиной. Его дыхание пахло каким то дурманом или благовонием, и между его приоткрытых губ я увидел зуб, который ему расколол. Я не хотел пользоваться своей Силой. Казалось, магия этого ада подпитывается от моей. Я притворился Шайтхуном и тем самым увеличил влияние Шайтхуна на то, что я делал. Я заглянул в мысли Кая, Лели – это были мои мысли. Тень демона превратилась в тень моего отца. Освободи я сейчас убийственную силу, решил я, и она примет другую форму, чтобы уничтожить меня.

Я боролся со священником, пытаясь оторвать его от себя. Он ухватился за мои ноги и хотел меня повалить, я нагнулся и нанес ему удар кинжалом. (Варвар из дикого племени… вооруженный убивающим светом… предпочитает воровское оружие.) Он захрипел, как человек, ворочающийся во сне, и выпустил меня.

Коридор должен был слева подниматься на поверхность, как я смутно помнил из путешествия предыдущей ночью. На склоне холма сиял день, я побежал туда, и никто меня не останавливал.

Глава 9

Несмотря на свою гордость и силу, я пошел в Крысиную нору, околдованный хессеками, и покинул ее полубезумным. Нет человека слабее того, который полагает себя непобедимым, ведь даже укусы пчел могут убить, когда их очень много.

Через некоторое время я обнаружил, что брожу по разрушенному верхнему городу Бит-Хесси. Я забыл, как туда пробрался, и не сразу смог сообразить, как мне выбраться оттуда через болота и лагуны. Случайно я вспомнил о хессекских лодках, спрятанных возле забитых илом причалов, и о кладбище старых кораблей, где, если другие планы спасения провалятся, можно будет соорудить какой-нибудь плот из обломков. Я не рассчитывал пройти по воде. Как раз сейчас я больше всего хотел быть просто человеком. Казалось, за мной наблюдает глаз, глаз старого Хессека. Я дрожал от усталости и ужаса и не мог собраться с мыслями.

Так я шел, шатаясь, в северном направлении, и над моей головой разбитые черные строения порта Хессу покачивались в такт моим неровным шагам.

Низкое серо-голубое небо давило дневной жарой. Однажды что-то заверещало в болоте среди высоких деревьев-папоротников. Один раз я по колено провалился в разинутый рот глинистой лужи между домами и с трудом выбрался оттуда.

Я не видел ни людей, ни зверей. Но ни до порта, ни до берега я не дошел.

Наконец, я улегся прямо в грязь среди высокой травы в тени какой-то стены, не выставив стражи против врага. (Он был повсюду. Зачем трудиться, чтобы выследить его?). Их Сила поглотила мою. Они держали меня. Я удрал из подземелья и был пойман на поверхности. Я бормотал, как в бреду, дремал, вскакивал – жалкое зрелище, если только здесь был кто-нибудь, чтобы пожалеть меня.

Когда я пришел в себя, свет таял в желтых и бронзовых полосах за скрещенными клинками листвы в вышине и разбитыми крышами. Что-то дергалось возле меня – я обнаружил, что шесть или семь пиявок выползли из лужи на улице и впились в мои икры. Я отодрал их. В туманном свете сумерек я увидел, как текла кровь. По законам масрийского театра в такие моменты всегда начинается гроза. Мелодраматические эффекты – раскаты грома, красная молния – поэтически передают стенания и молитвы обреченного героя. Так оно и было. Небо потемнело, нагнетая тяжесть, надвинулось, как гора, которую внезапно прорезали три белых лезвия, и раздался звук сталкивающихся облаков. На развалины полился дождь, горячий, как моя кровь.

Я нырнул в дверной проем и съежился там среди теней. Снаружи, как занавес, висел дождь. По небу прогрохотал гром, и моя голова внезапно стала ясной. Казалось, жизненные силы и сообразительность вновь наполнили меня. Я посмотрел на укусы пиявок – они затягивались. Пора было пробиваться к пристани. Гроза смыла все их грязное колдовство, и я мог найти и лагуну, и лодку, и добраться до открытой воды.

Позади я услышал свое имя, произнесенное шепотом. Это было не то имя, которое я себе выбрал, а то, которое дало мне мое племя.

Тувек.

Я медленно повернулся, не желая видеть, оставив неотмытый нож в ножнах, зная, что он мне не пригодится.

За дверью был зал, уходивший в глубь дома; скудный свет проникал сквозь дыры в стенах, ничего нельзя было разглядеть, лишь в дальнем конце виднелось белое сияние. Я не мог рассмотреть, что это, но пока я смотрел, сдерживая дыхание, в воздухе появились и поплыли мягкие нити, которые цеплялись за неровные стены, разрушенный потолок; наконец они начали обвиваться и вокруг меня. Огромная паутина. А в центре ее, в бледном сиянии – паук?

Я пошел туда, по направлению к белой сердцевине паутины. Это произошло не столько по принуждению, сколько по злому, отчаянному убеждению, что другим путем мне отсюда не уйти.

Нити паутины лопались под моим напором и снова соединялись, крепко обматываясь вокруг меня. Теперь я мог видеть нечто в бледном свете в самом центре сияния. Я понял, что ждал этого с того момента, как проснулся и увидел Лели, сидящую в ногах моего ложа и рассказывающую мне мои сны.

Я предчувствовал, что найду Уастис, и забросил свои сети для нее. Но с годами, равными всей моей жизни, она стала более коварной и вполне могла приготовить свое оружие. Какое же место могла выбрать моя мать, более укромное, чем Бит-Хесси на болоте? Какое царство могло быть для нее лучше, чем это гнилое, прячущееся, горящее желанием мести?

Она была в два раза меня старше или, может быть, немного больше, но выглядела, как я и подозревал, еще более старой. Ее лицо, как всегда, было закрыто, но на этот раз по хессекским обычаям покрывалом из плотного белого шелка, а руки и шея оставались обнаженными; жилистое, грубое, белое тело присохло к костям, а под платьем обозначились две иссохшие груди, которые никогда меня не кормили. Ее белые волосы были заплетены и уложены при помощи серебряных заколок, а длинные ногти на руках окрашены в цвет умирающего огня.

Я не мог вымолвить ни слова. Я поклялся убить ее, когда найду, но я был беспомощен. Я таращил глаза, как идиот, а она говорила, эта ведьма, и ее голос был юн, свеж и прекрасен, и он был тверже синего металла.

– Моя ненависть помогла мне избавиться от твоего отца. Тебя я тоже могу убить. Если только ты не согласишься служить мне.

– Если тебе нужна моя служба, тебе следовало оставить меня при себе.

– Ты был его проклятием для меня, – сказала она.

– И сейчас то же самое.

– Хессек мой, – сказала она. – Повинуйся мне. Веди моих людей к победе, и я сохраню тебе жизнь и вознагражу тебя.

Внезапно мой мозг ожил. Я понял.

– Отребье, – сказал я. – Они – отребье. Отбросы. Хессек ничто для Уастис, кошки-богини Эзланна. Это еще один трюк жрецов Шайтхуна. – Прежде чем я успел договорить, моя рука дернулась к ней и сорвала покрывало с ее лица. Я отскочил назад, мои глаза чуть не вылезли из орбит. Это было совсем не женское лицо, а морда белой рыси, мех ее шкуры задел мою ладонь, когда я срывал то, что ее закрывало; я почувствовал резкий запах из ее рта. Бледно-зеленые радужки – как разбавленный нефрит, на коричневых зубах – пятна старой крови.

Я знал, что это обман зрения, но все до последней детали выглядело очень натурально. В панике я вытащил нож из-за пояса и воткнул его в поблескивавший правый глаз. Реальность встретилась с нереальным, когда нож вонзился в ткань, и она вскрикнула. И исчезла. Дрожащая сеть стала тем, чем была: паутиной. Ничего не осталось от паука – колдуньи – кошки – королевы. Нож валялся на полу, но он был в свежей крови.

Я вышел наружу под дождь и, пройдя вниз по залитой водой улице, легко попал на берег к причалу. Так же легко я нашел и лодку – их было около десятка, стоявших в тростниках на берегу. Я взял весла и выгреб в лагуну. Густая вода разбегалась журчащими кольцами под дождевыми каплями. Гроза отодвинулась на север. Я больше не боялся, что заблужусь в многочисленных протоках дельты. К океану меня вел инстинкт, подобный тому, что с наступлением холодов ведет рыбу в теплую воду. Кроме того, глупым, необдуманным действием – ударом кулака испуганного дикаря – я разорвал паутину Старого Хессека. Я уйду, прежде чем она будет связана снова.

Но дела между нами закончены не были.

Дождь перестал, папирусная лодка скользила к морю между гигантскими стройными деревьями, а в опустевшем небе нарисовали красноватый охотничий лук месяца.

Хотя карта, которую они мне показали, была только иллюзией Уастис, я был в мрачном убеждении, что она где-то поблизости. Я видел ее руку в коварстве Старого Хессека, отрава ее очарования – это тот источник, которым они могли пользоваться. Конечно, ей были безразличны устремления Бит-Хесси, но она могла воспользоваться ими, чтобы уничтожить угрозу, которой для нее был я. Она знала, что я буду искать ее, и на моем пути она расставила ловушки. Да, она дала мне урок.

А о Крысиной норе я вот что подумал: если она выжидала, что я споткнусь, так пусть теперь сама бережется, эта сука.

Примерно через час тростники расступились, воздух дохнул запахом соли, рыбы снова выпрыгивали из воды, а далеко на востоке драгоценным инеем сверкал Бар-Айбитни.

Глава 10

Я пустился в обход города и порта так же, как это делали мои хессекские проводники в предыдущем путешествии, так как любое судно, идущее из Бит-Хесси, могло возбудить подозрение масрийской стражи. Чистые мраморные стены, дворцовые парки, изысканно украшенные площадки масрийских храмов протянулись вдоль всего берега к востоку от залива Храгона, и у меня не было другого выбора, как выйти на берег в саду какого-то храма. Там, вдыхая аромат ночных алых лилий, я продырявил папирусную лодку и затопил ее в черной воде у пристани храма.

В саду я встретил священника в красном одеянии, который обратил на меня не больше внимания, чем на крадущегося кота. Наверное, после заката сюда часто приходили верящие, а еще чаще, похоже, любовники, назначавшие свидания в кустах.

Было около полуночи, когда я добрался до своего дома и обнаружил, что во двориках нет света. В любое время ночи в Пальмовом квартале это было неестественно, поэтому я вошел с осторожностью. В этом не было нужды: насилие побывало здесь до моего появления.

Наружные двери были сорваны с петель, над внутренними надругались подобным же образом. Везде валялись содранные занавеси и черепки разбитых сосудов, а черный пес, которого держал один из моих охранников-моряков, с перерезанным горлом валялся в канаве на улице – забота уборщиков мусора. Не осталось и следа от Кочеса и моих людей, а о судьбе женщин можно было только догадываться.

У меня было столько врагов, что я не мог с уверенностью сказать, кто были эти гости. Я стоял оглядываясь, когда услышал какой-то звук, а обернувшись, увидел у своего локтя маленькую фигурку – одну из девушек с кухни.

– Мой господин, – пролепетала она, – о, мой господин!

Ее заплаканное лицо было искажено слезами и страхом, она боялась даже меня. Я усадил ее на широкий край фонтана и дал глоток куиса из серебряной фляжки, которую проглядели погромщики; большинство других ценностей и спиртные напитки исчезли. От изумления, что ей прислуживает хозяин дома, девушка пришла в себя и без вступлений поведала мне о том, что случилось. Беда явилась в предрассветные часы, когда она уже готовилась зажечь огонь в печи и наносить из общественного колодца воды в чан для мытья. Охранники-хессеки перешептывались и вообще вели себя странно (скорее всего, подумал я, они прослышали, что меня увезли на болото). Однако несмотря на возбуждение, а может быть, из-за него, часовые не были настороже. Наружные ворота вдруг распахнулись, и двор был запружен чужими людьми. Они звали меня, но, не получив ответа, выдернули перепуганных домочадцев из постелей или из уголков, куда те попрятались. Девушка многого не видела. Привыкнув к неприятностям с нежного возраста она нашла укрытие в большом чане, который питал краны в ванной. Этот чан был ей хорошо знаком – по утрам она должна была приносить девять кувшинов воды из колодца, чтобы наполнить его. Ночью он был наполовину пуст, и она, свернувшись в нем, прислушивалась к звукам погрома. Чужаки избили Кочеса и хессеков и забрали их с собой, обыскали все комнаты, а потом обшарили и соседние дворы. Не найдя меня, они обратились к моей собственности: выпили спиртное, изнасиловали женщин из кухни, которые, как пуритански заявила девушка, будучи все как одна шлюхами, недвусмысленно выражали одобрение и удовольствие. Наконец, когда все стихло, моя девушка набралась храбрости и вылезла из чана. Она нашла кругом хаос, как и я, и никого, кроме нескольких перепуганных соседей, большинство из которых разбежалось. Она осталась, чтобы предупредить меня.

Итак, она оказалась более храброй и проворной, чем все остальные вместе взятые, и я отдал ей серебряную фляжку и еще немного денег, которые у меня оказались с собой, – неравноценно наградив ее за отвагу. Но она вспыхнула и вернула мне деньги, сказав, что любит меня и только поэтому так поступила. Бедняжка, я едва ее замечал – тощую, маленькую, смуглую девчонку из бедной масрийской семьи; ей было немногим больше тринадцати. Фляжку, однако, она не попыталась мне вернуть. Я решил, что жизнь научила ее ставить прагматизм выше яств. Я спросил ее, не может ли она сказать, кто были эти захватчики, и она сразу ответила:

– Они были одеты в желтое с черным – цвета гвардии Баснурмона Храгон-Дата, наследника императора. Все знают эту осиную расцветку.

Я отправил девочку домой, после того как она удивила меня признанием, что таковой у нее есть. Затем я подобрал более или менее ценные вещи, вероятно, случайно пропущенные мародерами Баснурмона, и отправился, не переодеваясь, как был, в грязи Бит-Хесси, прямо в ближайшие наемные конюшни.

Человек, открывший мне, казался достаточно невинным, по он уже знал о том, как солдаты обобрали мой дом, и нервничал, задавая вопросы, ответа на которые не получил. За связку монет я взял у него лошадь и через час после полуночного колокола уже пересек яркие улицы Пальмового квартала и стучался в бронзовые Ворота Лисы на холме под названием Столб, у входа в Цитадель.

Там было три или четыре приличных комнаты, центральная – большая, хорошо обставленная, мало похожая на солдатскую казарму, скорее – комната командира. Лампы светились таким же простым и приятным светом, как цвет желтого вина в хрустальном графине. На желтоватых стенах висели мечи из булатного алькума, коллекция щитов, а также луки и копья для охоты или войны; а на одной стене висела шкура леопарда, которого Сорем убил сам и гордился этим. Я и сам бы не стыдился, убив такого. Было что-то немасрийское в отсутствии пестроты, но это не было неприятно. Лишь тканые тинзенские коврики пестрели всеми цветами, которых не было у ламп, а чаши для вина из полированного малахита не потерялись бы и на парадном столе Зррана в Эшкореке. Светло-серая гончая лежала у открытых окон, там, где с каменной веранды дул прохладный бриз. Из казарм раздавались приглушенные звуки, которые смешивались с шелестом резко пахнущих лимонных деревьев в садике под окнами.

В Цитадели, как и повсюду в восточном Бар-Айбитни, спать ложились поздно. У Ворот Лисы было нетрудно получить позволение войти; оказалось, Сорем слышал о мародерах. Несколько его людей были отправлены на помощь мне, а страже у ворот заранее велели меня впустить. С тех пор, как мы расстались с взаимными любезностями на Поле Льва, необычайные события произошли в Цитадели, как мне предстояло узнать.

Вошел Сорем, нисколько не заспанный, одетый в обычную форму джердата.

Его лицо было напряженным, настороженным, но он улыбнулся мне с таким мальчишеским возбуждением, что это больше, чем что-либо другое, сказало мне: затеяна новая игра. Какая-то девушка налила нам вина и вышла, а мы, по-масрийски, стоя пили в молчании первую чашу, чтобы показать винограду, как мы ценим его дар.

После этого Сорем сказал:

– Я обязан тебе жизнью и торжественно обещаю безопасность. Кроме того, тебе следует сразу знать, что ты стоишь на земле, объявленной вне закона.

– Почему вне закона?

– В Цитадели стало известно о действиях Баснурмона, и джерды присягнули мне, – сказал он просто. – По меньшей мере, это сделали мои собратья-командиры джердов в здешнем гарнизоне и подчиненные мне офицеры, но я думаю, что солдаты не имеют ничего против меня и предпочитают меня Баснурмону, что означает – все пять джердов, расположенных сейчас в Цитадели, перешли под мое командование. Это поразительное событие остается в секрете от города благодаря лояльности моих людей. Кажется, они готовы ради меня рискнуть своим местом и даже жизнью. Но в сущности, Вазкор, Столб сейчас так же вне закона, как и Старый Хессек на болоте.

Я залпом допил остатки своего вина. Это совершенно совпадало с планом, который созревал у меня, и я был почти готов поклясться, что чей-нибудь бог приложил к этому руку.

– А что ты знаешь про Старый Хессек на болоте? – спросил я.

Он был крайне удивлен.

– Название, которое ему здесь дали, говорит само за себя – Крысиная нора. Вместилище злодейства и загнивания. Там придерживаются старой хессекской веры, какой-то гнусной магии, включающей человеческие жертвоприношения. Со времен моего деда, масрийца, который завоевал юг и построил этот город, масрийские законы пытаются насильно остановить эту деятельность, вытащить этих людей из болота и искоренить жестокости, которые они практикуют.

– А что вы предлагаете им вместо болота? Рабство у масрийских хозяев?

Или жизнь бродяг на ваших роскошных улицах?

– Это не моя вина, Вазкор. Императорский указ запрещает использовать масрийцев, а налог на Бит-Хесси обеспечивает Бар-Айбитни рабами. Каждый год он забирает в рабство три сотни детей из Старого Хессека, больше всего в шахты на востоке. Жрецы Крысиной норы не возражают. В самом деле, я слышал, говорят, что их болото не может прокормить больше детей, чем у них остается, и этот налог предотвращает голод. Конечно, это жестоко. Я не стал бы скреплять этот указ своей печатью, если бы я был хозяином Малинового дворца.

Я улыбнулся. Он еще не выдавал своих амбиций, без сомнения, он научился их скрывать. Однако теперь, когда открылись подлые намерения Баснурмона, а Цитадель присягнула Сорему, зазвучали голоса, которые неслышно перешептывались в нем в течение двадцати лет.

Должно быть, впервые я хорошо разглядел его в ровном свете лампы, так ясно и близко.

Он был немного ниже меня ростом, по телосложению мы могли бы быть братьями. Жизнь у нас обоих не была гладкой. Его ладони затвердели мозолями от меча, лука, лошадиной сбруи, а на предплечье я заметил неровный белый шрам – любовная отметина кабаньего клыка, если я не забыл, как сам охотился. Он напомнил мне меня самого. Его голубые глаза в иные моменты напоминали мне совсем не о нем: на лице масрийского принца сияли глаза проклятого племени дагкта. Мне вспомнилось кое-что еще общее для нас: нелюбимые и не любящие нас отцы; матери-изгнанницы, не желавшие терпеть животную похоть мужей; права, принадлежавшие нам по рождению, но отнятые, а в случае с Соремом – отданные другому…

Эти горькие параллели в наших жизнях уводили меня куда-то, и, вернувшись из Бит-Хесси, я понял куда: я должен вмешаться в династические дела Храгонов, искупить свое прошлое настоящим Сорема, захватить власть и пользоваться ею. А сделать это у меня есть веская причина: я найду ту, что охотилась за мной в болотном городе, – белую ведьму в ее хитро сплетенной паутине – и уничтожу ее.

Мы сидели, и я коротко рассказал Сорему, что случилось со мной с той ночи на Поле Льва. Он внимательно слушал и не делал замечаний. Я не расписывал красот Бит-Хесси, не говорил об Уастис или об образе моего отца, появившемся из круга на полу гробницы, но я дал ему прочувствовать ужас и тьму, и страстную веру хессеков в то, что я – их мессия, Шайтхун-Кем.

– Цитадель присягнула Сорему, – сказал я. – Это пять тысяч человек. А по моему слову, несмотря на все, что я там натворил, даже несмотря на мое бегство, Бит-Хесси присягнет Вазкору. Как ты думаешь, сколько боеспособных мужчин найдется в Крысиной норе?

– Во имя Пламени! Не одних только мужчин, Вазкор. Ты же видел их. Пойдут сражаться и женщины, и дети. Это мой отец Храгон-Дат запретил им носить ножи, так как все время ходили слухи о волнениях и пророчествующих вождях на болоте. Они все равно найдут способ перехитрить закон. Для ровного счета я бы сказал – семь тысяч или восемь, если будут сражаться их старики и совсем молодые. А кроме того, за мессию поднимутся рабы в Бар-Айбитни. – Он заглянул мне в глаза и сказал холодно:

– Не собираешься ли ты повернуть их против меня, Вазкор? Они ведь не пойдут помогать масрийцам.

– Они помогут тебе, – сказал я, – не подозревая об этом. Выслушай меня, потом возражай.

Я изложил ему свой план под неподходящий аккомпанемент любовной песни, исполняемой каким-то джердиером за три двора от нашего.

Это была длинная ночь, посвященная выработке стратегии и вину, которое мы пили, заполняя паузы в разговорах. Пришел Яшлом, помощник Сорема, капитан, вместе с которым он воевал. Раз или два они спасли друг другу жизни, и в основном за это друг другу нравились. Яшлом был молодым человеком, младшим отпрыском масрийской аристократической семьи, серьезным и сообразительным, с очень крепкими руками. Позвали еще двух командиров джердов, которые стали друзьями Сорема, хотя долг призывал их избегать этого: Бэйлгара из джерда Щита (названного по воинскому знаку отличия, который они завоевали в прошлом) и Дашема, который первым объявил себя сторонником Сорема, когда весть о предательстве Баснурмона достигла Цитадели. Они не сразу мне поверили, и нельзя их было за это винить. Особенно убедительными для них оказались события на Поле Льва. Остальных командиров джердов Сорем намеревался утром собрать на совет, и на этом мы разошлись незадолго до восхода солнца.

Я спал мало – слишком многое теснилось в мыслях, чтобы уснуть, и когда в молельных башнях города зазвучали утренние гимны, я встал и принялся мерить шагами комнату, которую мне отвели, еще раз все обдумывая. Кроме пяти джердов в Цитадели, насчитывавших до пяти тысяч человек, в Небесном городе находились еще три Императорских джерда – исключительно для защиты императора. Вдобавок девять джердов охраняли границы империи, Тинзен и восточные провинции и, вызванные в Бар-Айбитни, форсированным маршем могли добраться сюда за два месяца, а то и раньше. Наши шансы были невелики, но если в горшок заговора добавить Бит-Хесси, похлебка станет очень острой.

Мой замысел состоял в следующем: отдать себя в залог Крысиной норе, подбить их сбросить масрийских угнетателей, затем разузнать, каковы их планы, их силы и час, который они выберут, чтобы нанести удар. Восемь тысяч хессеков, буйствующих в религиозном безумии, могли обеспечить две вещи. Во-первых, застигнутый врасплох император должен будет вплотную заняться ликвидацией беспорядков, его джерды будут полностью заняты, и военный режим Небесного города и Малинового дворца погрузится в хаос. Во-вторых, разгневанный Бар-Айбитни возложит вину за восстание на Храгон-Дата и его наследника Баснурмона, так как они оба известны тем, что вводят законы и налоги, которые превращают хессеков в изгнанников. Трех джердов императора будет недостаточно, чтобы подавить восстание: всем известно их пренебрежение своими обязанностями. Если восстанию будет позволено развиться и пострадают богатые купцы и жители Пальмового квартала, Храгон-Дат и его преемник не смогут рассчитывать на снисхождение своих подданных. В этот момент Сорем, выехав из Цитадели во главе своих джердов, спасет метрополию от хессекской угрозы. Пять джердов – на лошадях, в доспехах, вооруженные масрийскими арбалетами и длинными мечами, хорошо вымуштрованные, готовые к отпору, – достойно встретят полуголодную толпу с болота с духовыми трубками и кремнями. Симпатия и одобрение, как маятник, качнутся в сторону Сорема, и после подавления восстания будет открыт путь к низложению императора Храгон-Дата и возвышению Сорема. Как сказал сам Сорем, весь город знал, что и с мужской и с женской стороны он королевской крови.

Таким путем я собирался помочь Сорему не потому, что он мне нравился, хотя он действительно мне нравился, но потому, что для себя я предвидел возможность временно обладать властью, и достичь этого можно было благодаря ему. Если я в этой кампании стану ему братом, то потом вполне смогу выбрать себе положение по своим заслугам, без магии и уловок. Кусок Масрийской империи был бы неплохим призом. Это доказывала даже та ее малая часть, которую я увидел. Несмотря на то что она стала сонной и ленивой, два человека, молодые и умные, могли бы в ней все изменить. У меня были какие-то смутные мечты о завоеваниях, возможно, наследство отца: он пытался создать империю, но едва сложив ее, потерял из-за предательства придворных. Я, лишенный королевских прав, принадлежавших мне по рождению, имел некоторое право на свой кусок. И более всего я был одержим идеей стереть с лица земли грязь и вонь Старого Хессека и показать ведьме, которая управляла ими, что я могу нанести ей поражение. Она хотела, чтобы они со своими верованиями съели меня живьем, она надеялась, что я буду сопротивляться им и погибну. Я не сомневался: она знала, что я чуть не запутался в паутине, и с нетерпением ждала, в своем тайнике, похоронных вестей обо мне. Но я разочаровал ее, я освободился. В другой раз ей не придется рассчитывать на мое желание отправиться в западню.

Ей предстоит умереть вместе с этими подонками, если она в Бар-Айбитни, или спустя какое-то время, если она где-нибудь в другом месте. Я хорошо помнил, как – ирония судьбы! – отправил хессеков на ее поиски: либо она держала их в неведении, либо они мне лгали. Я должен быть осторожен со своей Силой, так как она стала маяком для нее. Она питалась ею и использовала ее против меня. Именно поэтому я и обратился к солдатам, оружию из железа, к обычным человеческим уловкам. Но я покончу с ней так или иначе. И тогда я мог бы стать принцем масрийцев и взять все, в чем она мне отказала, – и это тоже будет моей местью.

А о крысах Крысиной норы я нисколько не беспокоился, как и об утопающем в роскоши населении Бар-Айбитни, которому скоро предстояло испытать на себе крысиные укусы. Нельзя играть в войну, если беспокоишься о мертвых. Смерть – удел человеческий, он выпадает рано или поздно. Чтобы я мог получить то, чего хочу, он выпадет сейчас. Как говорят масрийцы, только тот, кто живет в сахарнице, думает, что мир сделан из леденцов.

Наш совет был коротким и толковым. Они были сообразительные люди. Самому старшему, Бэйлгару, было чуть за тридцать, и он еще не закостенел в своих взглядах. Я также думаю, что они видели, что Бар-Айбитни загнил, что армия задыхается в своих казармах, а в состоянии готовности ее поддерживают лишь незначительные случайные стычки на границах.

Прекрасная выучка и отличные боевые навыки джедов делали им честь. Из общего разговора я понял, что джердам императорской гвардии особенно нечем похвастать.

Мой план изумляли их, но в конце концов его приняли. Им была известна моя репутация, и они задавали мне вопросы. Где мог, я давал прямые ответы, а где не мог – ответы, которые казались прямыми. Меня больше не раздражала их открытая преданность Сорему, теперь я мог ее использовать. У него был дар нравиться людям, и он был в достаточной степени мужчиной, чтобы укреплять это отношение делами, так что никому не было стыдно назвать его своим командиром или другом. В это утро я увидел, что он стреляет с меткостью атакующего ястреба. Мы упражнялись в огромном Дворе секир в Цитадели. Видимо, джердаты хотели испытать меня, но я был достаточно умел в обращении и с окованными железом луками, и в других военных забавах, и им не к чему было придраться. Бэйлгар даже расщедрился на похвалу и сказал, хлопнув меня по плечу, что его глаз очень меток и ему даже обидно видеть, что мой глаз острее.

Я был занят всеми этими делами, но обдумывал иное.

«Иакинф Вайн-Ярд», корабль, который я купил ценой жизни Чарпона, стоял у причала в порту. Я надеялся, что кто-нибудь из головорезов Кочеса остался на борту, если только туда тоже не нагрянули люди Баснурмона, и хотя корабль уже не имел для меня такого значения, как раньше, поскольку мои планы изменились, я все же решил поискать среди команды хессеков одного человека. Не имея намерения лично являться в Бит-Хесси, я нуждался в посланнике.

Я обсудил это с Соремом. Мое лицо было слишком хорошо известно в городе, поэтому мне пришлось замаскироваться, и не первый раз в жизни.

На эту прогулку я взял с собой Бэйлгара и еще четверых из его джердиеров. Помимо командиров, никто в Цитадели официально не признавал, что джерды служат не императору, а Сорему и что он командует ими. Однако я почувствовал: многие поняли, что затевалось.

Беспокойство, копившееся здесь месяцами и даже годами, популярность Сорема и глупость императора были тем трутом, которому не хватало лишь искры. Повсюду, куда бы я ни кинул взгляд, люди надраивали обмундирование, тщательно подковывали лошадей, занимались боевой подготовкой. Смех и шумная возня выдавали напряжение нервного ожидания.

Даже шестеро жрецов, которые вышли из Ворот Лисы за час до полуденного колокола и выглядели как занозы в гуще солдат, не вызвали особых пересудов, их встретили только легкие ухмылки или торжественные маски на лицах часовых.

Эти шесть священников принадлежали к ордену Поедающих Огонь странной секте, у которой был храм или два в Бар-Айбитни. Ответвление от главной религии – поклонения Масримасу, – они заявили, что получают откровение от бога, глотая пламя.

Основная часть поклоняющихся огню правоверных масрийцев считала их ритуалы богохульством и, как правило, держалась подальше от оранжевых одеяний членов ордена.

Жрецы ехали на мулах и, как многие люди их знания, были весьма медлительны. Не спеша двигались они по широким улицам Пальмового квартала сквозь Ворота Крылатой лошади по Янтарной дороге, и не привлекали ничьего внимания, но в торговой части города нет-нет да и раздавалось проклятие или ругательство в их адрес, а маленькая девочка, продававшая фиги на Вселенском Базаре, неслышно подошла к ним и вежливо предложила свой товар как дар. Один из жрецов поблагодарив, отказался и зажал в ее кулачке медную монетку. Девочка, проявившая масрийское благочестие, была наполовину из хессеков. В Цитадели слуги были только масрийцами, и это радовало меня, но так как я сейчас искал хессеков, такое положение я не мог одобрить. Меня преследовал один и тот же образ – не Лели и не демон с головой кошки, даже не человек-тигр, которого я принес в жертву, – нет, это был ребенок, который вонзил в меня зубы, когда я хотел его вылечить, и пил мою кровь. Он стал для меня символом этого кладбища.

Запах Рыбного базара напомнил мне о том дне, когда я прибыл в Бар-Айбитни, о моих тогдашних простых планах, четких решениях, чувстве одиночества, собственной божественности и непобедимости. Все те же две рыбки блестели на столбах на фоне неба цвета ляпис-лазури, как и в то утро. Никаких видимых перемен, и повсюду – незаметные перемены.

«Вайн-Ярд» тихо качался у причала. Его паруса сняли, а попорченные погодой золотые и синие краски обновили еще по приказу Кочеса, который очень заботился о внешней красоте. Наемная охрана разбежалась и не потрудилась вернуться, когда я стал мишенью Баснурмона, а палуба кишела грязными детьми в лохмотьях, которые, как черные мартышки, дрались друг с другом и раскачивались на канатах. Побывали здесь и другие визитеры, так как я с первого взгляда заметил, что многих вещей недостает. Даже эмалевые крылья бога на форштевне исчезли, а румпель выдернули и утащили.

Лицо Бэйлгара под капюшоном перекосилось от отвращения.

– Тебе, пожалуй, надо воспользоваться магией, Вазкор, – грубовато-добродушно сказал он, – чтобы вырвать свою собственность из лап воров. Это бы их позабавило.

Я ничего ему не ответил: он не хотел меня обидеть, а велел двоим из своих людей найти коменданта порта и сказать ему, чтобы он возобновил охрану корабля чудотворца.

– Если он будет возражать, – добавил Бэйлгар, – скажи, что в этом заинтересован принц Баснурмон и ему не понравится, если что-нибудь будет испорчено. Это быстро приведет негодяя в чувство.

Два солдата, Бэйлгар и я взошли по трапу, оставленному каким-то безумцем, на палубу. Портовые дети-полукровки улепетывали во всех направлениях, некоторые даже прыгали в воду и плыли к причалам подальше от нас. Секунд за десять палуба очистилась.

– Дефицит хессеков, – сказал я Бэйлгару. – Мне теперь придется обшарить весь порт.

Мы заглянули всюду, даже в помещение для гребцов, теперь опустевшее. Рабы-гребцы воспользовались случаем и сбежали, но меня это не разозлило. Из каюты Чарпона унесли подушки, шелка, меха и даже позолоченную бронзовую статуэтку Масримаса.

Любовники-мужчины пользовались ложем и оставили следы своего пребывания, а гниющие фрукты приманили крыс, тараканов и других таких же гостей. Это было сделано всего лишь за одну или две ночи. Грустное зрелище.

С палубы меня позвал один из солдат. Я вышел и обнаружил еще одно грустное зрелище – фигуру, распластавшуюся на палубе и пытавшуюся спрятать голову под обшивку палубы, когда я подошел поближе. Это был не кто иной, как мой верный и преданный Лайо.

– Я нашел его в кладовке, господин, – сказал мне солдат. – Он подумал, что я подонок Баснурмона, и поднял шум. Напуган темнотой, хотя сидел там все это время, и до смерти боится вас.

Я велел Лайо подняться, что он в конце концов и сделал. Задыхаясь, он рассказал, как спасся бегством из моего дома, когда туда вломились стражники-осы, как искал укрытия на «Вайн-Ярде», ибо никакого другого места в городе он не знал. Он был слегка не в своем уме, боясь всего на свете, а главное – меня, вспоминая, как он дважды убегал в ту ночь, когда я отправился в Бит-Хесси.

Я смотрел на него без всякой жалости и видел только то, чем я мог воспользоваться, если только он перестанет всхлипывать. Его жизнь в моих руках, не так ли? Так пусть он ее заработает.

Я отвел его к перилам. Мне не хотелось пользоваться своей Силой, но здесь ее требовалось немного. Я слегка загипнотизировал Лайо. Всхлипывания прекратились, и я почувствовал, как его мозг трепещет под натиском моего. Я тихо заговорил с ним.

Я знал, что Бэйлгар и солдаты стоят рядом, таращась на нас и не понимая, что я затеял, но полагая, что это какой-нибудь колдовской прием, хранили молчание.

Лайо ушел с корабля и из порта, направляясь на запад. Я был убежден, что на пристани за мной наблюдали. Его проводят до места, поскольку он идет от меня. Я думал, что его не убьют, так как Лайо был не масрийцем, а симейзом, человеком из родственного хессекам народа.

Он скажет им, что их мессия после борьбы с собой покорился их воле, своей судьбе и поведет их.

Шайтхун-Кем, Бог, ставший видимым.

Бэйлгар повернул ко мне свое лицо, покрытое грубым красным загаром, уже не такое добродушное. До этого он только слышал о моих намерениях.

– Дело сделано? Ну что ж, ты знаешь, что затеял. Как они дадут тебе знать, когда будут готовы?

– Лайо скажет им, что я обитаю в Цитадели. Он должен сказать, что я пользуюсь дружбой с Соремом, чтобы защитить себя, усыпить подозрения масрийцев и выяснить силу и слабость вашей армии. Хессеки знают, что я спас Сорему жизнь, а остальное само собой разумеется. Если хессеки будут иметь доступ ко мне в Цитадель, они дадут мне знать.

Бэйлгар взглянул на своих солдат и снова на меня.

– Я рад, Вазкор, что вы не имеете желания быть мессией Бит-Хесси. Я полагаю, что нет. Ну, теперь я могу спокойно спать по ночам.

– Я много чего хочу, – сказал я ему, – но не этого.

Предполагаю, что мой взгляд и голос были убедительны. Он мне поверил.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

МАЛИНОВЫЙ ДВОРЕЦ

Глава 1

Выбравшись из трясины, я нашел в Цитадели здоровую атмосферу. Две квадратные мили, облицованные бронзой внешних укреплений, охраняемые часовыми в красно-белой форме джердов, были как спящий щит против хессеков. И хотя я даже самому себе не признавался, как боюсь хессеков и того, что они со мной сделали, превратив меня в бессильное неуклюжее животное, редкий ночной час проходил без сновидений, напоминавших об этом. Обнаружив паутину в нише стены Двора секир, я обрушился на ничем не провинившегося паука и его липкое кружево, как ребенок, съежившись от страха и злости.

Прошли еще два дня – десятый и одиннадцатый день моего пребывания в этой стране (лишь одиннадцать дней, а сколько всего случилось!). К этому времени мы как могли тщательно разработали предварительный план. На столе кедрового дерева были развернуты старые карты с тысячами улиц и дорог Бар-Айбитни: они вели от ворот, выходящих на болото на западе, к старому укрепленному обрыву у моря на севере, за виноградники на востоке и в разворачивающиеся на юге пригороды. Кампания была разработана как план военных действий еще до того, как мы точно узнали, по каким дорогам пойдут хессекские оборванцы. Бэйлгар, жуя изюм, предложил пустить этих крыс всех по одной дороге, чтобы было легче их уничтожить; Денейдс и Дашем потребовали еще одну засаду в другом месте; а Ашторт, командир пятого джерда, подал резкий голос в защиту моего мнения: если пожертвовать крысам небольшую часть города, потом наверняка город будет чрезвычайно благодарен спасителям, а спасение, пришедшее слишком скоро, может и не восприниматься как спасение. Против этого возражал Сором. Я ошибся, определяя размеры его амбиций, так как его честная натура и сострадание, в котором он был воспитан, не допускали возможность такой ситуации. Он сказал, что не желает видеть резню и насилие на улицах. И все это время он, как настоящий гедонист, пользовался возможностью лишний раз взглянуть на девушку-музыкантшу с гиацинтовыми локонами, распущенными по лютне, на которой она наигрывала, сидя в углу комнаты. В Цитадели было несколько женщин. Это были свободные женщины и с ними хорошо обращались, хотя, думаю, по ночам они редко бывали одиноки. Я не видел мальчиков для любви, но, подобно большинству армий, в этой были Свои традиции в таком деле.

Я, глупец, очень нервничал, ожидая сигнала с болота сразу после того, как послал туда Лайо, но до сих пор еще ничего не было известно. Мы слышали только, что Баснурмон перестал разыскивать меня, и решили, что он догадался, где я могу быть. К концу третьего дня моего пребывания в крепости мы получили подтверждение этому.

Мы с Соремом находились на дорожке в милю длиной для скаковых лошадей. Здесь я, забыв свои протесты, ездил верхом на белом коне; мы оба тренировались на паре молодых лошадей, чтобы провести время и снять напряжение. Кроме раза или двух в Эшкореке, мне не приходилось скакать на столь прекрасной лошади. Это была чистокровная лошадь, белая, одна из Стрел Масримаса, стройная и холеная, как огромная беговая собака, цвета снега под солнцем, с хвостом-фонтаном, как распушенная шелковая веревка. Она несла меня, будучи хорошо выезженной, но для глупца она бы не подошла. Я чувствовал, как кобыла ждет, не ошибусь ли я, не дам ли ей неправильной команды, но, обнаружив, что я могу командовать ею и в то же время оставаться вежливым, она одобрила меня, как одобрила бы женщина, – они были одного темперамента. Я выиграл забег и соскочил с лошади. Яшлом натянул на нее красную попону и отпустил прогуляться. Подошел Сорем и посмеялся над моей привязанностью к лошади.

– Если она вам так дорога, она ваша.

Он сделал свое предложение, как мальчик – открыто, искренне и как бы невзначай. Как богатый мальчик. В этом не было ни вины Сорема, ни моей вины, и я был уже достаточно научен, чтобы проглотить комок в горле, поблагодарить и принять дар.

Тем не менее, он сказал, когда уводили лошадей:

– Легко дать – не так ли, Вазкор? Но не взять.

– Ожидание известий из Бит-Хесси портит мне настроение и делает из меня болвана. Прошу прощения.

– Не стоит того, – ответил он. – Лошадь – не роскошный подарок тому, кто подарил тебе жизнь. Мне жаль, что мой подарок не может сравниться с твоим, но если ты считаешь его достаточно ценным, чтобы разозлиться, я чувствую себя лучше.

В тот же момент мы увидели бегущего к нам часового. Он явился от Ворот Лисы, где небольшая группа посланцев Баснурмона чрезвычайно вежливо испрашивала позволения войти. Никаких хитростей, клялся часовой, просто управляющий в ливрее осиной расцветки – желтый и черный цвет, – верхом, но не вооруженный, в сопровождении двух слуг с резной деревянной шкатулкой, о которой все трое заявили, что это подарок наследника Баснурмона своему брату принцу Сорему.

Сором посмотрел на меня и усмехнулся.

– А сейчас, Вазкор, я покажу тебе, как нужно принимать подарки. Проводите их во Двор секир, – добавил он, – и дайте им королевский эскорт – двадцати человек с саблями наголо будет достаточно.

Мы вернулись во двор и вошли в колоннаду с красными колоннами, которая находилась позади мишеней на стрельбище. Вбежала гончая Сорема и улеглась между горшками лимонных деревьев. Яшлом и Бэйлгар вывели ее, и двор опустел. Солнце клонилось к закату, в этот час ни один масриец без крайней нужды не поднимет лук, так как существовало старое поверье, что стрела может поразить глаз садящегося солнца. Считая поверье шуткой, его, однако, не нарушали: так в иных землях человек стучит по дереву или по камню, чтобы умиротворить духов, в которых сам больше не верит.

В пустой Двор секир быстро вошел аристократ, сопровождаемый эскортом из двадцати джердиеров с саблями.

Придя в себя, он обратился к Сорему:

– Я прибыл к вам из Малинового дворца, принц, с даром вашего несравненного брата, – проговорил он скрипучим голосом. – А меня подвергают грубому обращению.

– Ни в коем случае, – ответил, улыбаясь, Сорем. – Эти сабли, я вас уверяю, для вашей же защиты. Мы слышали об измене, о ночных убийцах в городе, и мы желаем только обеспечить вам безопасность.

Бэйлгар засмеялся – и посланец Баснурмона тоже неохотно сморщил свое лицо. Щелчком пальцев он вызвал двоих слуг, которые торопливо выскочили вперед и поставили на землю шкатулку. Она была сделана из резного дуба с перламутровыми инкрустациями, ручки из серебра, и я подумал: порох или что-нибудь подобное, – хотя, как оказалось, масрийцы им не пользовались, – или, на худой конец, гнездо скорпионов. Сорем удивил меня, когда с безупречной вежливостью попросил офицера в наряде осы самому открыть шкатулку. Но потом я подумал, что он прожил двадцать лет в гуще подобных дел, а не прожил бы и пяти, если бы не был хорошо выучен.

Офицер, либо по незнанию, либо по самоуверенности, претенциозным жестом откинул крышку шкатулки. Но то, что там оказалось, заставило его измениться в лице и отскочить. Не смерть, но оскорбление. В шкатулке была фарфоровая статуэтка около восьми дюймов в высоту, раскрашенная, исполненная очень тщательно, со всеми возможными деталями. Мне было интересно, как успели столь быстро это все выполнить, поскольку это была точное изображение меня, меня и Сорема. Статуэтка изображала нас в позе, которую в мужских борделях Бар-Айбитни называют «Собака и заяц».

Я здорово разозлился. Я бы разозлился, увидев такую игрушку, изображавшую меня с женщиной, а эта понравилась мне еще меньше. Когда я остыл, то догадался, что это была готовая форма, у которой отбили головы и за ночь приделали новые, мою и Сорема. Я также понял, что не было такого уж сходства, как мне показалось вначале, хотя в тот момент я бы предпочел, чтобы мне показалось что-нибудь другое.

Лицо Сорема потемнело от прилива крови, затем побледнело, и я услышал, как чертыхнулся Бэйлгар. Посланец Баснурмона тоже, казалось, был далек от веселья.

Я, почувствовав, что эта немая сцена может затянуться надолго, сказал как можно вежливее:

– Баснурмон считает, что нам нравится то же, что и ему. А что касается работы, так на Вселенском базаре я видел и получше.

– Высокородный господин… – начал посланец, обращаясь ко мне, затем, очевидно, вспомнив байки о белых лучах и другой магии, упал на колени перед Соремом. – Мой господин!

Сорем ответил голосом, которого я раньше у него не слышал:

– Возьмите эту гнусность и отнесите тому мерзавцу, который ее послал. Посланец сделал, что ему велели, и я редко видел, чтобы человек двигался столь быстро. Менее чем через минуту он исчез в направлении Ворот Лисы, а вместе с ним шкатулка, слуги и эскорт джердиеров, – все были довольны оказаться подальше от нас.

Бэйлгар и Яшлом, не сговариваясь, отошли в глубь колоннады, а гончая, почувствовав, что не все в порядке, подошла и встревоженно ткнулась в сапог Сорема. Он был вне себя от злости, и, когда наклонился погладить собаку, его рука дрожала. Я уже остыл и склонен был видеть во всем этом шутку.

– Он дорого заплатит За этот жест, – сказал я. – Давай не будем сердиться, как он бы хотел, чтобы мы сердились.

– Давай, – сказал Сорем. Он не смотрел на меня, поглаживая собачьи уши. – Из этого знака я понял одну вещь – Баснурмон знает, что Цитадель желает борьбы. Чем скорее Хессек обнаружит свою закваску, тем лучше. Мы теряем почву под ногами. – Он оглянулся и подозвал Яшлома. – Однако моей матери было бы лучше здесь, чем в городе императора. До сегодняшнего вечера я думал, что там она будет в большей безопасности, не принимая участия в моих интригах, но теперь… – Подошел Яшлом, и Сорем сказал ему:

– Госпожа Малмиранет. Возьмите двоих и приведите ее. Она знает, что быстрое исчезновение из дворца может стать неминуемым, и будет действовать без промедления. Воспользуйтесь Кедровой лестницей и отдайте ей это кольцо. Это сигнал, о котором мы договорились.

Сказать, что я не думал о Малмиранет после того уединенного ночного свидания, было бы неправдой. Я бы вспоминал ее чаще, если бы не мешали другие вещи.

Яшлом был готов выехать.

– Я выбираю себя в число ваших двух человек, Яшлом, – сказал я ему и Сорему. – Если осиный принц решил затеять дело, чудотворец может оказаться более полезным, чем пара солдат.

Сором смотрел на меня некоторое время. Затем протянул свою руку.

– Я подозреваю, что ты поклялся сделать меня твоим вечным должником.

– Скажи мне это, когда твоя мать будет в безопасности.

Я подумал, что он был бы рад моей помощи, и в любом случае я интересовался обходными путями в Небесный город. Память о Малмиранет пылала во мне и как реакция против паутин и могил, заговора и ожиданий. Возможно, я найду ее сегодня изменившейся, и она, как жена булочника, будет есть конфеты, рассеянно оглядывая нас в тревоге, и ее странный голос (я, и правда, хорошо ее помнил) поднимется до перепуганного визга. Ну хорошо, пойду и посмотрю.

Яшлом задержался, чтобы я мог его догнать. Не разговаривая, мы прошли мимо стены казармы по направлению к конюшням.

Опять переодевания. Кажется, в этом месте был большой выбор различных костюмов. В этот раз мы оделись, как конторщики – простые темные штаны, куртка и короткий плащ с капюшоном, и взяли пару пыльных лошадок, немыслимых после моей белой Стрелы и страшно капризных.

Яшлому была знакома дорога, по которой мы поедем, и, перед тем как выехать, он сказал мне, чего опасаться. Мы выехали не через Ворота Лисы, а через запасный выход гарнизона на случай, если бы за нами стали следить. Небо позади нас окрашивалось в красный цвет, а птицы, поднимавшиеся с молельных башен при звуках гимна заходящему солнцу, поблескивали серебром. Я чувствовал сладостное напряжение и вовсе не ожидал, что она будет визжать.

Глава 2

Террасы на протяжении двух миль поднимались к высоким стенам Небесного города. Внизу, в Пальмовом квартале, они были ярко освещены и запружены толпой, выше, ближе к Небесному городу, густо покрыты рощами кипарисов, горных дубов и голубоватых южных листьев. В Бар-Айбитни часто говорили: так же легко попасть в Небесный город, как к недоступной женщине. Но на самом деле, как и во многие недоступные крепости, в него можно было попасть и другим путем.

В рощах патрулировали солдаты императора, но они были заняты сплетнями, вином и настольными играми; мы легко пробрались мимо них, оставив лошадей примерно в полумиле внизу привязанными возле небольшого храма.

Стены возвышались на шестьдесят футов, а в некоторых местах и еще больше, черные как чернила, с пурпурными сторожевыми башнями и золотыми мозаичными лошадьми вдоль верхнего края. Они казались превосходными, неприступными, без единой трещины или щербины, единственным входом служили огромные ворота на северо-западной стороне, обращенные к городу внизу и к заливу, который отсюда казался маленьким, как пруд, по которому плавали освещенные стрекозы вместо кораблей. С высокой террасы под стеной был виден весь Бар-Айбитни – драгоценная шкатулка с цветными огоньками внутри; на это стоило посмотреть, если бы у меня нашлось свободное время.

Яшлом выбрал для нас дорогу, обходящую город с востока. Здесь со скалы прыгал поток, а на скале, склоняясь над ручьем, стоял массивный вековой кедр, росший у самой стены. В тени дерева был глубокий сухой колодец, по которому мы стали спускаться вниз. В нем было много скоб, вполне пригодных для спуска. Наконец, когда от сияющего вечернего неба высоко над нашими головами остался только сапфировый ноготь, а наши ноги оказались среди водорослей, слизи и потревоженных лягушек, мы, помучившись с потайной дверью, вышли в какой-то проход. Яшлом высек искру, чтобы показать мне длину этого коридора и крутую лестницу в конце, затем задул пламя (принеся Масримасу приличествующие извинения за то, что воспользовался открытым огнем), и мы, как два крота, проползли по коридору и вскарабкались по лестнице. Мне это не доставило большого удовольствия; при каждом скрипе ступеньки мне мерещились часовые. Но путешествовать без света оказалось разумным, так как потайной ход вывел на поверхность недалеко от внутренней стены и, кроме кустов красной мимозы, не был ничем прикрыт.

Так я впервые попал в Небесный город, и пока ничего не понимал. У меня остались только перепутанные впечатления о деревьях с крестовидными листьями, белых дорожках с колоннадами, взбирающихся вверх по склону лугах, далеких огоньках и бренчании музыки; повсюду был аромат ночных цветов и уединенная пустота частного сада.

Наш путь лежал между зарослями мака и вдоль улицы, огороженной стенами выше человеческого роста. Где-то поблизости зарычал лев, и я едва не выскочил из своей шкуры.

Яшлом сказал тихонько:

– Рядом императорский зверинец. Этот лев хорошо заперт.

Лев рыкнул еще раз, как бы обидевшись на это справедливое замечание.

Улица выходила на широкую площадку, которая обрывалась ступенями с северной стороны. Пять человек, расположившихся у пруда с декоративными рыбками, пытались поймать их для развлечения. Эти слабоумные были одеты в темно-красную с золотом форму Малинового дворца – императорской гвардии Храгон-Дата.

Когда мы с Яшломом под видом клерков пересекали открытое место, скромно склонив головы в капюшонах, они сыпали нам вслед непристойности, касающиеся нашего рода занятий и места, куда мы направлялись. Яшлом уже сказал мне, что Малмиранет, получив благодаря отцу образование, достойное принца, имела склонность к интеллектуальным занятиям, часто нанимала писцов, историков и прочий подобный ученый люд.

В любое время можно было видеть, как эти люди входят к ней и выходят от нее, так как она все время чем-нибудь занималась: читала, диктовала заметки или учила какой-нибудь малоизвестный язык южных окраин. Яшлом сказал, что она говорила на хессекском и еще на семнадцати восточных диалектах. Таким образом, два писца, поспешающих в ее покои, не могли вызвать ненужных размышлений. Я подумал, что такое занятие суховато для женщины ее внешности, и решил, что это, несомненно, причина и прикрытие для других, менее скучных занятий. О чем, судя по выкрикам, очевидно догадались императорские гвардейцы. Однако они нам не досаждали. Мы спустились по ступеням и подошли к тесно стоявшей группе домов из белого камня с лепными украшениями, расположившейся на пологой лужайке. Огромную стену не было видно за отдаленными деревьями, но она была. Мне было интересно, как же ей удалось сбежать из этой роскошной тюрьмы, чтобы найти меня той ночью. Наверняка не через колодец с осклизлыми стенами – в элегантном платье, с каретой и лошадьми?

Яшлом нарушил молчание, прошептав:

– Те, кто в фаворе у императора, живут рядом с ним.

По-видимому, Малмиранет находилась от императора на наибольшем расстоянии, на которое он мог или она сама могла себя поместить, в этом маленьком павильоне. Но удобная близость Кедровой лестницы обращала на себя внимание. Может быть, имея ее в виду, она и выбрала себе жилище? У незакрытых ворот первого дворика росли цветущие акации. Там на мраморной скамье сидел охранник, и я мог с одного взгляда определить, что он не опасен. Кувшин вина, чаша, блюдо с изысканной едой. Он распустил пояс, а увидев нас, только широко улыбнулся и махнул рукой, чтобы мы проходили. Я решил, что она умасливала его на случай, подобный нашему.

Из дворика на широкую террасу вела колоннада. Высокие алебастровые лампы излучали мягкий свет, который делал синюю темноту еще более контрастной, а в центре освещенного места я увидел сцену из тех, что художники непременно хотят запечатлеть на стене какого-нибудь дворца.

С ней были две девушки, они обе полулежали на ковриках и подушках у ее кресла. Ближайшая девушка играла на прямоугольной восточной арфе. Свет ламп поблескивал на дрожащих серебряных струнах, и казалось, что звуки текут с них, как вода. Она была масрийкой с янтарной кожей, над плечами, украшенными драгоценностями, – черные вьющиеся волосы; на ней была кофточка и складчатая юбка, как у масрийской дамы, из атласа, чей бронзовый тон сочетался с цветом волос другой девушки. Несмотря на загар, было ясно, что та была другой крови, и ее длинные бронзовые локоны падали мягкой волной на грудь и черные масрийские одежды, которые, в свою очередь, гармонировали с черными кудряшками музицировавшей девушки. Как пара прекрасных гончих, они склонились к ногам женщины, сидевшей за ними. Я запомнил ее не совсем такой. Трудно сохранить подобный образ – это все равно, что пытаться запомнить пейзаж: каждый камешек, цветок и травинку. Всегда найдется какая-нибудь деталь которую забудешь или запомнишь неправильно.

На ней было платье из шелка цвета меди и тяжелое золотое ожерелье, но это я едва увидел. Она слушала арфу, ее глаза были полуприкрыты, взгляд – отсутствующий, она лениво поглаживала волосы девушки-чужестранки, прислонившейся к ее коленям. Лицо Малмиранет могло бы сказать вам многое, но вы бы не были уверены, правдиво ли это, если она сама не скажет.

Арфа издала последнюю ноту. Это была странная мелодия – не веселая и не печальная. Масрийская девушка склонила голову, другая девушка, наоборот, подняла свою, и Малмиранет, нагнувшись поцеловала ее в губы, что заставило бешено заколотиться мое сердце.

Яшлом и я оставались в тени стены. Я – чтобы поглядеть, он, полагаю, из вежливости.

Малмиранет поднялась, сияние ламп змеилось по ее шелкам. Она легко прошла по террасе, остановилась у колонны футах в четырех от нас и сказала, глядя в темноту:

– Вероятно, мой несравненный муж прислал кого-то убить меня наконец?

Она угрожающе застыла, как свернувшаяся змея перед броском.

Яшлом подошел к ней, поклонился и вручил кольцо, которое дал ему Сорем.

Она молча взяла кольцо, осмотрела его; глядя прямо перед собой и почти не изменившись в лице, спросила:

– Настолько плохо?

– Настолько, мадам, – ответил Яшлом.

Она была одного с ним роста. Я вспомнил, что ее глаза находились почти вровень с моими.

– Тогда больше не будет вопросов, – сказала она и обернулась, чтобы взглянуть на своих женщин. Они встали и ожидали ее приказания. Обе они были очень красивы, но рядом с ней казались нарисованным пламенем возле настоящего огня.

– Вы слышали, что сказал капитан Яшлом, – сказала она им. – Насмет, готов ли кувшин вина?

Масрийская девушка лукаво улыбнулась, и обе, позвякивая браслетами, исчезли между колоннами.

– Мадам, – сказал Яшлом, – мы должны немедленно уйти.

– Прошу прощения, капитан, – сказала Малмиранет, – но это как раз то, чего мы не должны делать.

– Ваш сын… – начал Яшлом.

Она перебила его с мягкой настойчивостью:

– Мой сын сказал бы вам, что в этом вы должны положиться на меня. Вы заметили пять дураков, обивающих пятки наверху, в Рыбном дворике? Впервые за многие годы, капитан, муж увеличил мою охрану, без сомнения, предупрежденный принцем Баснурмоном. Было бы ошибкой оставлять в саду тела охранников из Малинового дворца после того, как мы уйдем отсюда, потому что ночной патруль, обнаружив это, сразу поднимет шум. Насмет и Айсеп – сообразительные девушки. Они завели знакомство со стражниками как раз на случай вроде этого. Нам придется подождать примерно треть часа. Присаживайтесь, пожалуйста.

– Мадам, – начал опять Яшлом.

– Яшлом, – сказала она, – две прелестные юные женщины и кувшин вина со снотворным разберутся с пятью охранниками верно и окончательно. Гораздо лучше, чем ножи, которые вы со своим товарищем попробуете воткнуть в их спины, как бы тихо вы ни действовали.

– Можно ли доверять этим женщинам? – спросил Яшлом.

– Полностью.

Ее убежденность передалась и ему, он больше ничего не сказал и сел, когда она снова его пригласила. В любом случае, девушки обращались к ней «императрица» – и это не было вызвано страхом и не казалось ритуалом.

Она не обращала на меня внимания, считая меня, очевидно, подчиненным Яшлома.

Тогда спросил я:

– А как быть с охранником у ворот? Его тоже отравят?

Она обернулась и подошла туда, где я стоял, все еще не видя меня в темноте за светильниками.

– Порсуса нечего бояться. Мы с ним старые друзья. Как-то я уже покидала этот дом при его попустительстве.

Яшлом, не вмешиваясь, сидел у края террасы, и я вышел туда, где она могла меня видеть.

– Я все думал, как вам это удалось. Тогда, ночью, когда вы разыскали меня в Пальмовом квартале.

Она задержала дыхание и отступила, как будто испугалась, обнаружив меня здесь.

– Что это? – спросила она. – Вы не уехали, как я предполагала, из Бар-Айбитни?

– Вам надо спросить у Баснурмона, – ответил я, – о моем местонахождении.

Она сердито ответила:

– Не играйте словами, чудотворец. Сейчас не время. Конечно, я знала, где вы. А сейчас я должна поверить, что вы – мальчик на посылках у моего сына?

– Если хотите. Мы с Яшломом здесь для того, чтобы доставить вас в безопасности из Небесного города в Цитадель.

– Во имя Пламени, – она хмурилась и не глядела на меня, – в этой роли вы мне не нравитесь.

– Раньше вы мне верили. Поверьте и сейчас. Сорем жив. Я думаю, вы знаете почему. Но когда вы останетесь с ним вдвоем, спросите, раз уж вы неверно понимаете новости, которые вы получаете здесь, что случилось на месте дуэли.

– Если Яшлом ручается за вас, о чем говорит его присутствие здесь, я, так и быть, соглашусь.

– Вы чрезвычайно любезны, – сказал я.

– Когда я любезна, молодой человек, – ответила она, – вам следует быть начеку.

И она пошла по террасе, коротко поговорив по пути с Яшломом, и по небольшой лестнице поднялась в свои покои.

Ночь была прекрасна, и вид отсюда открывался замечательный, но сидеть и ждать, полностью находясь в зависимости от причуд капризных женщин, нам совершенно не нравилось.

Яшлом хранил молчание, но взгляд его стал выражать беспокойство. Я вскоре встал и начал ходить по террасе. Наше временное пребывание, однако, не так уж затянулось. Внезапно вбежала масрийская девушка, раскрасневшаяся и веселая, с рассказом о том, что гвардейцы Малинового дворца растянулись под кустами, явно пьяные. Айсеп, бронзовая девушка, медленно вошла следом с каменным лицом, и я подумал, не пришлось ли им дать гвардейцам чего-нибудь еще, помимо вина, того, что понравилось масрийской девушке, а другой, бронзовой, – нет. Обе прошли в комнаты над террасой, но там не задержались. Вскоре оттуда вышли три мальчика, в которых при определенном освещении можно было узнать женщин: Малмиранет и ее девушки в мужской одежде. В руках у них ничего не было.

– Мадам, эти дамы… – сказал Яшлом.

– Уж не думаете ли вы, что я брошу Насмет и Айсеп, а сама уйду, оставив их для любого наказания, которому этот боров и его наследник решат их подвергнуть? Вы же видите, что у нас с собой нет никакого хлама, которым мы могли бы вас обременить. Мы готовы – и никакой суеты не будет. – Мы должны воспользоваться лестницей и колодцем, – сказал Яшлом.

– Конечно. А иначе зачем же мы облачились в штаны? Идем, идем. Почему мы медлим?

– У вас ничего нет? Разве нет драгоценностей, которые вы хотели бы взять? – спросил я.

– Несмотря на мою бедность? Я надеюсь, что Сорем вернет мне мои богатства. – И она повернулась и повела нас через колоннаду во внешний дворик.

Ее прирученный сторож, толстый Порсус, подошел, волоча ноги, и опустился перед ней на колени, и таращился на нее с такой собачьей преданностью, что его вполне можно было принять за ее пса.

– Карета уже выехала из ворот, мадам, как вы и велели, но все остальное – как и в других случаях. Стража на воротах положила в карман взятку, но я думаю, что информация уже доставлена во дворец. Люди наследника поедут следить за вами; они думают, что вы в карете.

– Умный и надежный человек, – сказала она ему. – Я бы умерла без тебя. – В ответ этот шут покраснел и что-то пробормотал. – Вы позаботитесь о себе, когда я уйду?

– Я буду в безопасности, – пообещал он ей.

Я решил, что он – жалкий идиот, а она – коварная дура, если оба думают, что он сможет избежать подозрений в его причастности к отъезду пустых экипажей, опаиванию стражи и тому подобному. Но я не стал портить их трогательного прощания.

Примерно на час позже, чем рассчитывал Сорем, мы с Яшломом проводили трех женщин вверх по склону мимо храпящих малиновых гвардейцев и пробрались в неприглядно темный колодец под мимозами.

Надо отдать справедливость нашим подопечным, они были хладнокровны, как лед, и проворны, как горные козы. А где-то в темноте, когда мы ожидали, пока Яшлом откроет дверь в колодец, вокруг моей шеи обвилась пара гладких рук и терпкий рот острыми зубами нежно прикусил мою нижнюю губу. Один безумный момент мне казалось, что это она, но это была масрийская девушка, которая шептала мне в ухо обещания на будущее. Я услышал, как смеется Малмиранет над ее шуточкой и подумал: «Ей надо смеяться вслух, чтобы доказать мне, как мало я для нее значу».

Все было хорошо, никаких признаков бдительных патрулей, преследования или тревоги, пока мы не достигли храма в полумиле от больших стен на нижней террасе. Здесь были привязаны две лошади, их было бы достаточно для двух мужчин и одной худенькой женщины, но явно не хватало для лишней пары девиц…

– Ничего, – сказала Малмиранет. – Мы можем раздобыть лошадей здесь. У жреца небольшая конюшня, и с ним можно договориться. Если один человек останется защитить меня, другой сможет проводить моих девушек в Цитадель. – Мадам… – начал Яшлом.

Я спросил себя, когда же он оставит этот свой вежливый тон и прикажет ей делать то, о чем он ее просит.

– Айсеп – непревзойденная наездница, – заверила его Малмиранет, – а Насмет может ехать за спиной мужчины на второй лошади, и это доставит удовольствие обоим наездникам.

– Мадам, – сказал я, – наша цель – проводить к вашему сыну вас, а не половину вашей свиты. Откуда вы знаете, что священник даст вам лошадей?

– Он уже давал мне, – ответила она. – Вы боитесь остаться со мной здесь? Я слышала, что чудотворцу любые трудности нипочем.

Она была непреклонна, как женщина, привыкшая поступать, как она хочет. Я посмотрел на Яшлома.

– Делайте, как она говорит. Возьмите девушек и отвезите их в Цитадель. Я догоню вас.

– Господин, – начал он. Теперь он решил повторить Эти свои штучки со мной.

– Помните десять человек на Поле Льва, Яшлом, тех, что я убил? Помните? Хорошо. Я смогу защитить эту женщину получше, чем иная армия, и если у нее нет ума на что-нибудь другое, то вполне хватит, чтобы хоть это признать.

Это из-за нее я хвастался и красовался, как петух на скотном дворе.

Но Яшлом, оценив смысл моих слов, кивнул, сел на лошадь вместе с масрийкой, а бронзовая взлетела в седло, как молодой воин, и направила свою лошадь рысью вниз по дорожке к разноцветным огням Пальмового квартала.

И вот я остался наедине с императрицей у портика храма.

Она завернулась в плащ и сказала:

– Я выгляжу достаточно похожей на мальчика в такой темноте, я уже обманывала жреца. Скажите ему, что мы любовники, и что мой отец выдерет меня, если я опоздаю домой и он узнает, что я опять выходил, чтобы играть в собачку и зайчика с вами в Рощах на террасах.

– Это сработает?

– Да. Он снисходительно относится к мальчикам и их мужчинам, особенно когда при этом к нему поступает кошелек-другой серебра. – И она бросила мне кошелек, который я кинул ей обратно, прежде чем вошел в дверь.

В тот момент, когда я был уже в дверях, я почувствовал ловушку и повернул назад.

Слишком поздно. На мое плечо легла рука, и голос сказал:

– Спокойно, Вазкор. Человек уже занялся вашим компаньоном. Вы же не хотите, чтобы она умерла, после стольких усилий ее защитить.

Затем в темноту ворвалось пылание факелов, каждый из которых зажгли, пробормотав заклинание; религия прежде всего, даже прежде убийства.

Я держался спокойно и осматривался. Я не был удивлен, обнаружив около пятнадцати человек, набившихся в ветхий храм… Отблески огня сверкали на их оружии и желто-черных ливреях Баснурмона.

Позади меня опять раздался голос:

– Если вы ищете меня, чудотворец, то я здесь. В этот раз я лично явился.

Так я и встретился с наследником императора, с которым до сих пор мы были связаны незримо.

Он был странно знаком, что меня сбивало с толку, пока я не понял, что все масрийцы с их завитыми волосами и бородами похожи друг на друга. Да и я, раз я придерживался этой моды, мог слегка напоминать Баснурмона. Не знаю, чего я ожидал: ведь мы, как дети, воображаем своих врагов, пока не увидим их, какими-то страшилами. Было занятно встретиться с этим субъектом, привлекательным, одетым и роскошные щегольские одежды кремового и золотистого цвета, заурядным, улыбающимся, как рыбак, которому попались на крючок сразу две рыбины, когда он ожидал только одну. Еще занятнее было то, что я понимал – он убьет нас обоих, и меня, и ее.

– Вы назвали меня чудотворцем, – сказал я. – А верите ли вы в это?

Его улыбка стала кислой, словно он съел лимон.

– О, я верю в это. Жрец-дикарь с севера, который убивает ударами молнии. Но если вы повернете голову, то увидите матушку вашего возлюбленного. Жизнь Малмиранет, ради сладкого Сорема, несравненно дороже для вас. Вы не станете ею рисковать.

Два дьявола держали ее у колонны. Один приставил к ее шее длинный нож.

Она держалась очень спокойно и сказала мне, игнорируя остальных:

– В этом храме воняет. Интересно, чем.

Солдат без ножа поднял руку, чтобы ударить ее, и Баснурмон гавкнул на него, чтобы он успокоился. Он хотел, чтобы товар был доставлен императору неиспорченным, а может быть собирался устроить какую-нибудь приватную забаву. Однако я видел, что любое движение, которое я сделаю, может стоить жизни мне или ей. Во мне тоже началась борьба. Несмотря на мое хвастовство своей Силой, Бит-Хесси заставил меня ее бояться.

Я пытался поймать взгляд Баснурмона, но он прятал от меня глаза, наверное зная рассказы не только о лучах света. Вместо этого он подошел к Малмиранет и положил руку ей на грудь.

– Я должен буду сообщить императору, моему царственному отцу, как я поймал вас с вашим любовником. Это очень ценно. Это стоит искажения форм; сначала этих, – и он сжал то, что держал в руке, – а затем – прелестный носик, который слишком долго совался в те дела, которые его совершенно не касались.

– Мальчик, – сказала Малмиранет, – я не удивляюсь. Ты не мог не стать мерзавцем, родившись от такой мерзкой, глупой суки.

– Заткнись! – заорал он, съежившись, как побитый щенок. Когда он отошел от нее, его лицо приобрело странное раздраженное выражение. Нет сомнения, она была его первой обидой, но не думаю, что она нападала на него, когда он был ребенком, если только он сам не начал первый, по наущению матери.

Я подумал: «Эта женщина и храбрее любого мужчины, и умнее. Думает ли она, что погибла, или надеется, что я спасу ее? После смерти отца в ее окружении не было сильных мужчин, это видно, и даже Сорем – больше золото, чем сталь». И тут мой страх исчез, могильный страх перед старым Хессеком. Я почувствовал, как во мне, словно масрийская заря, поднимается гордость. Она стоила драки, а я был готов к ней.

Люди Баснурмона вытолкали нас в темноту. Священника они, должно быть, устранили или он спрятался: я его не видел. За храмом людей в осиных формах ждали лошади. Нашли лошадь и для меня. Баснурмон велел одному из своих головорезов связать руки Малмиранет и посадить ее позади себя. Я понял, что надо сделать.

Человек, сидевший па лошади впереди Малмиранет, протянул через свой пояс веревку, которой были связаны ее руку. Я крикнул ей:

– Скачка будет опасной. Вам, императрица, лучше держаться покрепче.

По тому, как сверкнули ее глаза, я догадался, что она поняла меня, а я выпустил мощный залп энергии, и мои стражи с обеих сторон закричали и попадали. Баснурмон заверещал, его кукольное лицо перекосилось от ужаса, а ублюдок, который привязал ее к себе, резко обернулся с ножом в руке. Я ударил его в грудь белым лучом, который принес мне две трети славы в Бар-Айбитни, и одновременно пнул в бок свою лошадь. Она налетела на его коня, когда он уже падал, и я пережег веревку у ее рук энергией из пальцев – той, что могла зажигать лампы. Я перепрыгнул со своей лошади на его и подхлестнул животное огнем, чтобы сорвать его с места.

Она не потеряла головы, как я и надеялся, и обхватила меня обеими руками.

По террасам ниже Небесного города часто ездят верхом, но медленно и осторожно, потому что уступы холма то там, то тут круто обрываются вниз, к Пальмовому кварталу, расположенному в сотне футов внизу. Я направил лошадь к краю Храмовой террасы, туда, где находился один из таких уступов. Лошадь сорвалась и попыталась повернуть, но я коротко взял поводья и с воплем ужаса, под бряканье камней, с искрами высыпавшихся из-под копыт, она прыгнула с холма в необъятное небо.

А женщина, которая умела говорить, как мужчина, издала легкий писк, как мышонок.

– Держись за меня, и не сходи с ума, – крикнул я ей, повернув голову.

Она не ослабила хватки.

Лошадь под нами с ржанием летела, ударяя копытами в небо, а звезды вертелись колесом. Усилием воли я коснулся ее мозга, охваченного хаосом страха, и принудил ее к повиновению и молчанию, пока держал нас – всех троих – без всяких усилий парящими в небе, как будто держал в воздухе кувшин с вином, чтобы развлечь девушек с кухни. Дрожа до самых суставов вытянутых ног, пока я сжимал ее бока бедрами, а ее мозг – своей волей, лошадь неподвижно стала. В пустоте.

За нашей спиной на террасе раздался рев, но увидев, что произошло, все замерли.

Под нами сияли окна, маленькие, как бусины. Гриву лошади шевелил легкий ночной ветер.

Я был молод, и я был богом. Сила во мне пела, как золотая стрела.

– Вы живы? – спросил я ее.

Я почувствовал движение ее головы на своем плече, когда она кивнула, будучи не в силах вымолвить ни слова.

Я легонько похлопал лошадь, извиняясь за то, что пришлось ее ударить.

Она вытянулась в плавном широком прыжке, еще и еще, и поскакала по индиговому воздуху, как по летнему пастбищу.

Эта поездка, как бы ни была коротка, попала-таки в миф. Потом в городе рассказывали о падающей звезде, о комете. Я думаю, в фольклоре Бар-Айбитни появилась легенда о принце и принцессе, спустившихся с небес на крылатой лошади. Я не могу сказать, была ли возможность забыть это зрелище хоть у одного человека из тех, кто наблюдал полет снизу.

Я соображал быстро и четко. И отверг идею подобного прибытия в Цитадель, хотя и сам не знаю почему. Может быть, не хотел фурора, или, быть может, думал о ней – каково ей будет упасть из облаков на руки сыну. Она крепко прижималась ко мне, больше не кричала и ни о чем не просила. Она почувствовала, что я могу, и покорилась мне, вот все, что я знал. Ее покорность была очень приятна в момент моего триумфа, в момент возрождения моей божественности.

Я спустил лошадь вниз, снижаясь мягко, как шелковый женский шарф, на открытое место за Пальмовым кварталом; рядом начинались виноградники. Повсюду был аромат магии, или так мне казалось. Ночь, бархатные рощи, линия старой изгороди и мерцание огней позади нас. Я позволил лошади с минуту постоять в высокой темной траве, она опустила голову и принялась щипать траву, как будто мы возвращались с базара.

Я сказал ей, возвращаясь в реальность:

– Кто-то предал вас, Малмиранет. Кто-то, кто видел, что я с вами, и кто достаточно хорошо вас знал, чтобы угадать, что вы сделаете в храме. Она сказала резким сердитым голосом, обвиняя меня:

– Мы летаем в небесах, а он говорит о предательстве. С ума сойти! Да, вы правы, от этого можно умереть.

Она отпустила меня, соскользнула с лошади и отошла на шаг. Я думал, что она плачет, пока не понял, что смеется. Я спешился, оставил поводья на шее лошади – она была не в том настроении, чтобы удирать, – и подошел к Малмиранет, притянул ее к себе и поцеловал.

Я был ненормальным, если хоть на мгновение мог принять за нее другую там, на лестнице! Она пахла не вином и не духами, а дымным запахом самой ночи. Не было губ, подобных ее, не было в мире подобных ароматов, а ее тело приникало к моему.

Миновал только один удар сердца, и она обвила меня руками, держа так же крепко, как и в небе. Затем она мягко оттолкнула меня, посмотрела в глаза и улыбнулась:

– Говорят, ром с возрастом становится только лучше?

– Сорем будет королем в Малиновом дворце, – сказал я ей. – Я сделаю его императором. Как вы вознаградите меня?

– Столь малым, – ответила она, – за столь многое. Я слишком стара для вас, мой чудотворец. – Но она продолжала улыбаться, не томная, но опасная, как высоко горящее пламя. Теперь она поцеловала меня, притянув мою голову за волосы, и шнуровка на ее мальчишеской рубашке распустилась так быстро, что, я думаю, она прошлась по ней раньше, чтобы помочь мне на моем пути. Нас, катающихся по земле, привела в чувство лошадь.

Я обернулся и увидел, что небо на западе снизу стало красным, как будто снова начался закат. Я почувствовал запах дыма, а вечер принес далекий шум, похожий на раскат грома.

– Пожар! – воскликнула она. – Кажется, в порту. Отчего он мог загореться?

Холодная змея скользнула по моей спине, и я ответил:

– От Бит-Хесси.

Глава 3

Лошадь неслась галопом не по воздуху, по твердой, мощенной плитняком мостовой Пальмового квартала. Толпа разбегалась впереди нас. Яркие улицы были более полны народом, чем обычно, бурля коварной тревогой, а башни с балконами ощетинились наклонявшимися фигурами, которые вглядывались в северо-западном направлении, туда, где алым фейерверком горели доки.

Они не знали, что случилось. Они думали, что это случайность, большой пожар. Те, у кого деньги были вложены в корабли, бледнели, ломали руки и отправляли рабов в ту сторону за новостями. Все усложнялось смехотворным суеверием – масрийским оцепенением перед богохульно неприкрытым пламенем. Лошадь неслась по оживленным улицам. Под западным ветром звонили колокола, в нем ощущался привкус пепла. В моем рту тоже: я был напуган, как будто старый Хессек вытянул из меня душу. Это произошло; когда я не был готов, хотя до этого долгое время я ждал в напряжении, а они ничего не предпринимали.

Копыта лошади процокали вверх по подъездному пути к Столбу, и для нас без пароля открыли Ворота Лисы. Обширный внутренний двор Цитадели был заполнен джердиерами и лошадьми и освещен раскаленным железом решеток на светильниках. Люди двигались почти без шума, слышнее был звон колоколов и далекий рокот толпы на месте пожара.

Один из капитанов Бэйлгара подбежал к нам и проводил нас во Двор секир.

Сором был в колоннаде, с ним – его приятели-джердаты Дашем, Денейдс и каменнолицый Ашторт, а вокруг ник безостановочно вращалась толпа входящих и выходящих солдат.

Появился Яшлом и вежливо помог Малмиранет спешиться. Я слышал, как она требовательно спрашивала, в безопасности ли ее девочки. Он ответил: да. Подошел Сорем, взял ее за плечи и возблагодарил бога, что она осталась невредима.

– Мы встретили Баснурмона, – сказал я.

– Во имя Масримаса, я так и подумал, что вы не из-за лошадей задержались.

– Чудотворец позаботился обо всем, – ответила она, – тебе рассказать о чуде сейчас или потом? Ты выглядишь озабоченным, мой прекрасный сын. Что происходит?

– Посидите на совете и узнаете. Вазкор, – он сжал мою руку. – Тебе вся моя благодарность, но об этом после. Ты видел пожар?

– Весь город его видит, – ответил я. Я чувствовал себя тяжелым, как свинец, лишенным энергии, и от суеты вокруг мне становилось еще хуже. Собрав остатки сил, я добавил:

– Думаю, несмотря на мое притворство, Бит-Хесси считает меня врагом. Они выступили, не дав мне знака.

– Но они прислали знак, – сказал он мрачно. – Если бы ты был здесь, ты бы получил его.

– Твои люди отпустили хессекского посланца, не дождавшись меня?

– Не совсем.

Он подозвал молодого джердиера, который стоял у мишеней. Мальчик нервничал и кусал губы, когда Сорем велел ему говорить. Он выпалил:

– Я был на страже, господин, в левой башне ворот. Уже как раз темнело, но я видел, как они подошли. Они выглядели, как бродяги, но после приказа о хессеках… Я крикнул им по-дружески, чего они хотят – а они удирают. Однако они оставили под стеной корзинку. Я послал одного из своих солдат за ней, он приносит, и мы открываем. О господин, я видел многое, но это…

Часовой был из джерда Щита, к нему подошел Бэйлгар и взял его за плечо.

– Не делай из этого драмы. Это была голова, Вазкор. Голова ребенка. С выдранными зубами.

– Выдраны, – повторил часовой, как бы взывая ко мне по поводу несправедливости, что именно ему пришлось найти такой предмет.

Все, что я съел за обедом, поднялось к горлу. Я сглотнул и сказал:

– Мне кажется, я знаю, что это за ребенок.

– Так как с остальным все ясно, – сказал Бэйлгар спокойно, – нам нужно оценить возможность выжечь дотла эту вонючую нору.

Я немного прошелся по колоннаде позади факелов. Моя голова звенела, как тогда в могиле. Ребенок, который вцепился в меня желтыми зубами. Его голова без зубов – их дар. Если они снова считают меня своим – почему бы не подождать, пока я не приму их жертву? Если… если только я уже не принял ее?

Конечно, Сила. Опять Сила. Я воспользовался ею, великой Силой, достаточной, чтобы разогнать тьму и их тоже. Потому что Белая ведьма научила их тому, что сама умела; теперь они могли чувствовать меня, питаться моей Силой, как и она. Фейерверк с летающей лошадью стал для них знаком; почувствовав его, они приняли его за мою команду и поднялись, сделав меня своим Шайтхун-Кемом, поедая мою Силу, и их голод иссушал мой мозг и мою жизнь.

Я должен положить этому конец. Сейчас, пока они меня не уничтожили, так как я не хочу принадлежать им, чтобы быть съеденным заживо, и ей, Уастис, я тоже не принадлежу, как бы сильно она этого ни хотела. Я ходил по воде, успокоил ураган, скакал на лошади по небу, – конечно же, я был хозяином самого себя и этого отребья.

Должно быть, я кричал, потому что, когда я обернулся, они внимательно смотрели на меня – смущенные, встревоженные, озадаченные. Человек, которого я считал своим другом, отвел глаза в сторону, шокированный тем, чего он не знал обо мне, а женщина, которую я желал больше всех других, отвернулась со злой гордостью, чтобы не показать, как она меня боится.

Но я перестал мычать, как бык перед бойней, и оторвал свое тело от столба.

Я вернулся к ним.

– Что это? – спросил Сорем.

– Все кончено, – ответил я.

Во двор вбежал человек, выкрикивая имя Сорема.

– Джердат, горит порт и зерновые склады вдоль торговой стороны. Сгорели двадцать кораблей, на Янтарной дороге – толпа хессеков примерно до трех тысяч, а остальные – дальше на западе. Так говорят разведчики.

Они вылезли из болота, как будто вскрылась гноящаяся рана, похожие больше на стаю одичавших собак, чем на крыс. Портовые сторожа, увидев их, бежали.

Казалось, на Бар-Айбитни шел прилив грязи из переполнившегося болота, его поверхность была покрыта ядом. Отряд из двадцати человек и портовая полиция, пытавшиеся удержать Рыбную улицу – аллею, которая вела на восток к заливу, – за несколько секунд были перебиты черным ливнем дротиков и каменных осколков. Волна несла и запрещенные законом ножи, самодельные примитивные орудия из заточенного кремня без ручек. При каждом броске они до костей разрезали их собственные руки, но это их не останавливало. Они убивали всех, кто попадался на их пути, мужчин и женщин, детей и животных, и всех, кого убивали, затаптывали.

Они словно имели один разум, одно сердце. Они не издали ни одного звука: воздух наполнился ропотом их жертв и тех, кто бежал от них.

В течение четверти часа по всем артериям Нового города разлился безумный ужас. Под тревожный перезвон колоколов, освещенные отсветом пожара, богатые купцы спешно покидали свои крепости. Дорогой исхода стали Ворота Крылатой лошади, потому что считалось, что внутри Стены Храгона можно быть в большей безопасности. Охранников там было мало, около тридцати или сорока джердиеров, их отправили прямо в гущу событий и они пытались закупорить пронзительно кричавшую толпу горожан в Торговом городе, не пуская их в ворота, как будто это они, а не обитатели Бит-Хесси, устроили восстание. А после страшной пылающей молнии, ударившей с земли в небо, – это загорелся склад китового жира, и взорвались запасы, которые там находились, – джердиеры захлопнули створки ворот из синего железа и задвинули засовы. И этот акт бесчувственности вызвал еще большую панику.

Купцы со своими домочадцами, шлюхи в мишурных одеяниях, полукровки и чистые масрийцы кидались друг па друга в попытке вырваться уже не только с Вселенского базара и Янтарной дороги, где путь преграждали запертые ворота, но и из тисков, образовавшихся у Стены Храгона. Люди пытались даже взобраться на стену и падали на тех, кто стоял внизу.

В это время от искр за спинами толпы загорелись роскошные бордели и гостиницы, расположенные вокруг базара, а хессеки неумолимо приближались. На Янтарной дороге их было почти четыре тысячи, а еще три тысячи откололись, чтобы вторгнуться в Бар-Айбитни с юга. Некоторые переплыли на своих папирусных лодках и причаливали у подножия Пальмового квартала, где их пока еще не обнаружили. Несмотря на такие маневры, у них не было настоящею плана наступления, распределение их сил было случайным и оттого еще более ужасающим. Они нападали всюду, куда их приводил гнев, – мужчины и женщины, старые и молодые, затопившие масрийские улицы и поджигавшие их, как они мечтали.

Волны паники поздно достигли Малинового дворца. За его высокими пурпурными и черными стенами джерды чувствовали себя в безопасности, занимаясь плетением мелких интриг, беспечно относясь к своим обязанностям; они не были готовы к тому, что случилось. Император тоже был тяжел на подъем. Трудно было представить себе, насколько беспомощным он оказался перед своим народом. Он не поверил рассказу о восстании в Бит-Хесси, несмотря на то, что видел пылающее небо и слышал звон колоколов. Казалось, что Небесный город на своей высоте удален от всех этих дел. Наконец, он заволновался и выслал один из своих джердов, какую-то тысячу человек. Он также послал за своим писцом и отправил Сорему короткое письмо. Оно гласило буквально следующее: «Джердат, мы были разбужены волнениями в нашем городе. Что, Цитадель еще спит?»

Сорем уже был одержим стремлением скорее привести в готовность джерды гарнизона и выслать их на помощь Торговому городу. Мы провели последний быстрый совет, дополнительный, Малмиранет присутствовала на нем и делала замечания, достойные мужчины. На совете она, вместе с Аштортом, Бэйлгаром и остальными умоляла его подождать. Взяв письмо императора, она разорвала свиток пополам и сказала:

– Теперь он вспомнил, что у него есть сын, командующий людьми. Вот что потребовалось ему, чтобы вспомнить.

Когда Сорем закричал, что пока он сидит здесь сложа руки, горят корабли в порту, она ответила со всей страстью:

– Пусть горят. Ты двадцать лет горишь из-за них.

Мы расставили наблюдателей на всех главных улицах, через определенные промежутки времени они приезжали с новостями. Мы не могли выступить, не зная точно, каковы силы хессеков и куда они наконец решили бросить эти силы. В мой план не входило выскочить этакими героями и все потерять. Бит-Хесси умрет этой ночью, и ошибок быть не должно.

Наблюдая за Соремом, страдающим, с побелевшими губами, я подумал, отбросив дружбу и честь, хотя я вполне мог назвать его своим братом, что он все-таки глупец. Она была больше принцем, чем он. С честолюбием, которого не было у него, она имела больше прав на трон. Малмиранет оставалась в мужской одежде, грива ее черных волос разметалась по плечам; она стояла на северной стене Цитадели, зловещее небо освещало ее красным; одной рукой она обнимала бронзовую девушку Айсеп, которая, казалось, была взволнована, как и она. Айсеп стояла, подавшись вперед, ее глаза были яркими и жестокими, а губы полуоткрылись навстречу дымному ветру. Насмет, любительница удовольствий, испуганная и возбужденная одновременно, всхлипывая, пила вино из чаши, чтобы отгородиться от духов. Вскоре мы получили известие, что пожар в порту локализован. Хессеки не удерживали то, что захватили, а продолжали идти вперед. Те из портовых жителей, что остались там, боролись с огнем, передавая из океана ведра с водой, чтобы погасить пламя, и кое-что им удалось. Все это время я с минуты на минуту ждал крика о том, что поднялись хессекские рабы Пальмового квартала. Этот крик запоздал, но был очень громким, когда наконец прозвучал.

Скупой военный взнос императора, этот единственный джерд, который он выделил, продвигался на лошадях по направлению к Стене Храгона и Торговому городу, но продвигался очень медленно, так как ему мешало население Пальмового квартала, чрезвычайно возбужденное к этому времени.

Малиновые джердиеры держались высокомерно, полагая, что их одних достаточно, чтобы подавить восстание, и не вполне сознавали, с каким количеством восставших им придется иметь дело. Их путь лежал через Сад фонтанов, большой парк в масрийской части города. Джерд проехал около трети пути до широкой улицы, делившей парк пополам, когда освещенные фонариками заросли по обеим сторонам внезапно ожили, наполнившись людьми: Огромная толпа хессекских рабов, освободившихся от своих хозяев во время мятежа или даже самими хозяевами отправленных за новостями, собралась здесь, чтобы помешать движению императорской гвардии. Может быть, они ожидали, что солдат будет больше. Никто не считал, сколько было рабов. Они были в лохмотьях или в легких одеждах, которые достались им от хозяев, но запаслись кухонными ножами, камнями или примитивным варварским оружием, которое они тайком изготовили сами, зная, что такая ночь непременно наступит.

Солдаты в доспехах, вооруженные мечами и луками, верхом на чистокровных масрийских лошадях, были пойманы врасплох дикими животными, которые сражались, применяя зубы и когти, когда другого оружия не было; казалось, они были одержимы бесами. Солдаты, которые спаслись, рассказывали о том, как животы ржущих лошадей раздирались голыми руками, как девочки двенадцати лет или даже младше с красными от крови волосами стаскивали на землю кричащих джердиеров, и облепляли их, как пчелы пролитый сироп. Те же, кто видел позже, что осталось в Саду фонтанов, дали новое название этой улице: Звериная тропа.

До этого происшествия хессекских голосов не было слышно.

Теперь же, когда Торговый город был до краев наполнен ими, текущими, как черные чернила, на Вселенский базар и появлявшимися внезапно, как сама смерть, на широких улицах Пальмового квартала, стало слышно, как они снова и снова кричали одно и то же:

– Шайтхун-Кем! Шайтхун-Кем! – А затем другой вой:

– Эйулло йей с'улло-Кем!

Я слышал это в Цитадели даже сквозь звон колоколов, и волосы мои вставали дыбом. Чтобы остаться в рассудке, мне понадобилась до последней капли вся моя былая решимость.

Затем, среди завываний, мы услышали более земные звуки – стук в Ворота Лисы и хриплые крики испуганных богачей.

Сорем стоял в комнате, которая выходила на колоннаду Двора секир, поглаживая свою собаку, а лицо его было лицом человека, закованного в кандалы, который слышит, как в соседней комнате пытают его женщину. Бэйлгар и Дашем, стоя возле него, рассказывали, что более семидесяти почтенных горожан прибыли к воротам гарнизона и умоляют Сорема спасти их, что было наивернейшим из всех сигналов. Сорем выпрямился и смотрел на нас.

– Теперь вы разрешаете мне выйти, вы, пять королей Бар-Айбитни? Теперь, когда город на коленях, я могу отложить свои учебники в сторону. Школа кончилась.

– Мой господин Сорем, – запротестовал Бэйлгар, – мы вместе об этом договорились, ради вашего же блага.

– Я никогда не соглашался на это, – закричал он. – Никогда, вы слышите?

– Тогда, Сорем, вам следовало отменять их приказы и делать то, что вы считали нужным, – сказал я от дверей. – Мы все – ваши преданные вассалы. Мы дали совет; вам выбирать – воспользоваться им или нет.

Он резко повернулся ко мне, и я подумал, что он сейчас подойдет и ударит меня по лицу, как сделала бы какая-нибудь девица, но он вовремя сдержался.

– Ваш совет, – сказал он, – ваш совет превосходен, но он не принимает в расчет человеческую жизнь. Мне сказали, что на улицах – горы трупов. – Значит, настал момент остановить это.

– Почему сейчас? Это можно было сделать два часа назад.

– Я напомню вам расписание. Целью промедления было выяснить количество хессекских оборванцев и направление их удара, показать, что император слаб и равнодушен, и выяснить в то же время, какой силой он обладает. Затем, Сорем, привести город к вашим дверям, чтобы он просил помощи у вас, а не у Храгон-Дата. Добившись всего этого, можно начинать действовать. На этом ожидание должно кончиться.

Он посмотрел на меня и сказал очень тихо:

– Вы начали это, Вазкор. Вы и закончите.

Я подумал: «Откуда все началось? С подарка Баснурмона, над которым можно только посмеяться? Или он догадывается, что я желаю его мать, и это – вечная мальчишеская ревность? Или, может быть, он никогда не видел огня и крови Вокруг себя, а эти потешные имперские воины были слишком нежны, чтобы закалить его для такой ночи?»

Вернувшись в Цитадель, я облачился в полную форму джердиера; я надел шлем с медными колечками и снова поднялся на стену.

Богатые господа Пальмового квартала толпились внизу, дорога поблескивала от их фонариков, вокруг них кучами лежало их добро – все то, что они смогли притащить сюда в узлах, в повозках, в руках челяди. Было даже несколько рабов-хессеков, которые выглядели такими же испуганными, как и их хозяева. Может быть, они были смешанной крови или не религиозны, но я бы на них не положился.

– Цитадель даст укрытие масрийцам, – прокричал я им вниз. – Я выступаю от имени принца Сорема Храгон-Дата, когда говорю, что ни один хессек не будет впущен.

– А что будет с городом? – завопил представитель толпы, дородный человек, на котором было много золота и рубинов. – Об этом заботится император. Джерды Малинового дворца уже сейчас, как мы слышали, делают все для вашей защиты.

– Один джерд! – закричал богач. Остальные повторили его крик. Да и тот, капитан, – визгливо выкрикнул он, – и тот уничтожен рабами! – Невероятно, – сказал я.

Множество народу заверило меня, что так оно и есть.

То, что я увидел, перевело мой гнев в веселье.

Хотя было ясно, что они не узнали меня в солдатской одежде, я сам узнавал то там то тут бывших моих пациентов, которых вырвал из рук неминуемой смерти от зубной боли и несварения желудка, и даже увидел под бахромчатым зонтиком от солнца мою разодетую любовницу из белого павильона.

Появился человек из джерда Денейдса и, торопясь, рассказал мне, что в пригородах на юге были замечены огни, которые указывали на местонахождение третьей группы хессеков. Ворота Лисы открылись, и увешанные драгоценностями беглецы, ругаясь и толкаясь, повалили внутрь Цитадели.

Человек с рубинами взобрался по лестнице на стену и появился рядом со мной.

– Где принц Сорем? Что, город должен превратиться в угли? Наверняка император велел ему вывести джерды из Цитадели для нашей защиты.

– Мой господин, – заговорил я медленно, чтобы он ничего не упустил, – принц Сорем не пользуется доверием своего отца императора. Возможно, вы слышали разговоры о заговоре против принца, составленном наследником Баснурмоном при попустительстве императора.

Я был уверен, что он слышал об этом. За последние два дня мы постарались распространить правду по всему городу, пользуясь платными осведомителями, которые могли пустить любой слух, как истинный, так и ложный.

– Как бы то ни было, тронутый мольбами Бар-Айбитни, а не по ленивой просьбе своего царственного отца принц собирает силы, чтобы сокрушить хессекских оборванцев. Рубиновый целиком проглотил мою историю. Я поклонился и спустился по лестнице. Во дворе у ворот и в прилегающих дворах строились джерды, радуясь возможности приняться, наконец, за дело. Я разглядел Бэйглара, Дашема и остальных, выезжающих в окружении своих капитанов. Я подумал: «Если сейчас Сорем не появится, он потеряет все». Но вот появился и он.

Он выехал во двор в полном боевом облачении, на белом жеребце, покрытом белой попоной, как старый масрийский мираж – человек-лошадь в темно-красном свете факелов. Никому бы и в голову не пришло, что несколько минут назад он бушевал, как рассерженный ребенок.

С самого начала мы договорились, что я поеду с ними. Моя роль была основной, – то, что я решил сделать и отчего у меня пересыхало во рту, когда я понимал, что отступать некуда. Один из джердиеров вывел мою лошадь, белую Стрелу, которого сегодня днем подарил мне Сорем, а казалось, это было годы назад. Я вскочил в седло и увидел, что Сором поставил своего коня передо мной.

– Вазкор, – сказал он. – Вы простите мне мою глупость? Я, не подумав, говорил с человеком, чей совет я ценю и чье суждение принимаю без спора. Поймите, мой дед основал этот город. Мне не нравится, что он рушится вокруг меня, пока я отсиживаюсь в укромном месте.

Мне показалось, он просил у меня последнее прощение. Или я у него?

– Вы не сказали ничего такого, о чем бы я вспоминал со злобой, Сорем Храгон-Дат.

Богатые горожане столпились на стене, чтобы посмотреть, как выезжаем мы, спасители города и их золота. Ворота стояли нараспашку; с площадки над ними неслись звуки медных рожков. Джерд – прекрасное зрелище, а о пяти джердах можно сказать, что это зрелище в пять раз прекраснее. Я ехал с Соремом впереди, и мое сердце билось медленно, как во сне.

Я пристально смотрел на них, на проходящие медные легионы, на игру света на белых мечах и кроваво-красной коже, как маг-священник на старой фреске на стене храма смотрит на мир сквозь магический кристалл. Несмотря на то что во рту у меня пересохло – ведь я шел к Старому Хессеку, – казалось, мой страх не имел отношения ко мне.

На парапете стояла женщина, женщина в мужской одежде, с маленькой золотой змейкой вокруг ее запястья. Малмиранет тоже наблюдала за нами из Цитадели, глядя на это зрелище, как львица глядит со скалы на восход, предвещающий удачный день для охоты. Но и ее я разглядывал, как сквозь кристалл. Через сто лет или даже намного раньше, она будет пылью в гробнице, а я – мертвым богом.

Хессеки-рабы, которых не впустили, всхлипывали, просились внутрь и потихоньку разбегались.

И вот перед нами развернулся город, пылающий пожарами, а я снова был в своем теле, снова был человеком, а впереди меня был враг, которого я хотел уничтожить.

Глава 4

Легион Дашема отправился галопом через Пальмовый квартал на восток, джерды Денейдса и Бэйлгара повернули по дороге на юг, чтобы остановить случайные передвижения хессеков по пригородам. Джерд Ашторта поехал на юг, а потом на запад, чтобы подобраться к Торговому городу оттуда, где кончалась Стена Храгона, потом они должны были повернуть на север, освободить порт и запереть с тыла четыре тысячи хессеков, где возможно отрезать им путь с флангов и, таким образом, толкать их вперед на джерд Сорема у самой Стены Храгона и у Ворот Крылатой лошади.

Отчаявшаяся толпа на Янтарной дороге, не получив милости у закрытых ворот, под напором Бит-Хесси отступала к югу, оставляя на земле позади себя множество убитых, все они погибли случайно или были задавлены в панике своими собратьями-горожанами. Вселенский базар и прилегающие к нему улицы, рынки, лавки и склады были заполнены крысами из Бит-Хесси или горели в тех местах, где они побросали свои факелы и побежали дальше.

Но теперь их движение замедлилось. Причиной тому стали не жадность и не любопытство армии завоевателей, останавливающейся для грабежа и насилия, или чтобы просто поглазеть на чужие сокровища. Оказалось, что такие простые действия Старый Хессек не интересовали.

Отсутствие вожака замедляло их поход и лишало его цели. Они поднялись по воле Шайтхун-Кема, они пели ему свою песнь на улицах, но нигде не было видно их Бога, Ставшего Видимым.

Я не думал о том, что я предал их. Я видел только грязь, которую надо стереть, гнездо гадюк, которое надо растоптать.

Сорок джердиеров, которые держали Ворота Крылатой лошади под напором перепуганной, но безобидной толпы, были убиты хессекскими метательными снарядами. Позади стены прыгал свет, то алый, то затягивавшийся черным, невдалеке появилась вторая стена – из дыма, откуда слышались потрескивания дерева, крики о помощи или вопли муки и ужаса. Хессеки крутились у ворот, где их собралось не меньше тысячи с самодельным тараном – тяжелыми дверными косяками близлежащей гостиницы, которые и были выломаны для этой цели, – и глухо били ими в железные ворота. Над этой кошмарной сценой, столь напоминающей потревоженную колонию муравьев, бегающих по скелету, медленно опускалась странная пелена какого-то ослепшего молчания. Их крики прекратились, и вдохновение угасло.

Они заметили появление вооруженных людей на склоне холма по другую сторону стены и прекратили суету, а их бледные лица «старой» расы казались мне одинаковыми – колодцы без дна, почти идиотские, пугающие молчаливым слабоумием.

Джерд остановился, сияющий новой бронзой в колеблющемся свете.

Как мы договорились, я один выехал вперед к факелу наверху стены, на верхнюю площадку Ворот Крылатой лошади. Появившись там, я снял шлем, и был рад это сделать, потому что он был маловат. Мои ладони были липкими, а в животе похолодело, но оружие было по прежнему во мне – моя святость, моя гордость. Они обернули мою Силу против меня, но я одолею их. С ними я должен покончить здесь. А после них покончу и с той, другой.

Я спешился и стоял один на возвышении, глядя вниз. Вот голос какой-то ведьмы выкрикнул мое имя и имя, которое они дали мне.

– Вазкор! Йей Шайтхун-Кем!

Только она, остальные не поддержали ее, но их лица изменились, потянувшись ко мне. Я видел, что женщины, которые думали, что любят меня, смотрели так, как смотрят голодные волки.

Внутри моего черепа нарастало давление.

Я поднялся вверх, воспарив со стены в освещаемый искрами мрак. Сейчас во мне не было напряжения, как с лошадью, со штормом, с океаном; это было просто, как все совершенное.

Они глядели, их лица качались, как бледные тарелки, они следили, как восходит их звезда. Я ударил их в тот момент, когда они поклонялись мне. Огонь, извергнутый мной, не был больше белым, но ослепительно-красным, болью, покрывалом алой ненависти, которая обернулась вокруг них и меня.

Первым ударом я поразил более трех сотен; шесть сотен – следующим. Мертвые падали от меня огромными волнами, без единого вздоха, как падают куклы из тающего воска, не пытаясь убежать, неподвижные, пока не опрокидывались, и потом снова неподвижные.

Я очень четко помню все, что случилось после.

Джерд двинулся и, распахнув ворота, выехал по кучам раздавленных тел.

Я слез со стены и поймал поводья своей лошади, которая с ржанием шарахнулась от меня, пока я не коснулся ее мозга своим. Я взобрался в седло и догнал людей Сорема, проехал сквозь их строй и поехал дальше один прямо в огненный туман, который вихрем вращался впереди нас.

У этих крыс Старого Хессека сегодня было свое колдовство, потому что они каким-то образом моментально поняли, хотя и находились по всему Бар-Айбитни, что в эту секунду их мессия отказался от них и что удары его молнии были обращены на них. Я сломал спину их восстанию первым же ударом, которым я встретил их у Ворот Крылатой лошади, но не знал об этом и, кроме того, еще не покончил с их уничтожением.

Как будто я был загнан в ловушку, сражался в темноте с врагом, чувствуя его хватку на своем горле, и вдруг обнаружил у себя под рукой нож, – вот на что это было похоже.

Я наносил ему удар за ударом, моему врагу, который не мог больше отгораживаться от меня тенями, защищаться моим собственным телом. Еще долго после того, как его сопротивление было сломлено, я вонзал свой красный нож ему в бок.

Повсюду вокруг меня потрескивало пламя, слышались голоса или крики, а передо мной ковром лежали мертвые хессеки. Я оставил джерду небольшую возможность действовать мечом и луком. Но перед ними был город, который надо было спасать, пламя, которое надо было укрощать, честь, которую надо было завоевать. Это было для них: для почетного венка Сорему, но не для меня.

К этому времени небо светилось уже по-другому. Заря на востоке была окрашена дымом в цвет умирающих листьев. Страшное безмолвие вместе с темнотой отступало в болота.

Улицы появлялись из ночной темноты, одетые в сажу, в воздухе плавали полосы угольного дыма, и взад-вперед по ним бродили несчастные – на некоторых обгорела одежда, а на некоторых и кожа была в таком же состоянии. Я никого не лечил, никто и не приходил ко мне за излечением. Может быть, оттого, что мое лицо было запачкано въевшейся сажей, а глаза были красными, они не узнавали Вазкора. Может быть оттого, что я оказался человеком, способным на убийство, убийство без сочувствия. Оно оставило на мне свой отпечаток. Убийство и то, что последовало за ним.

Наконец из темноты вместе с городом стал возникать какой-то порядок. Пожары догорали. Начался дождь – может быть, благодеяние Масримаса, его печать, скрепившая ночную победу. Хотя некоторые верили, что дождю пролиться с неба велел чудотворец.

Это было первое утро, встреченное мной в Бар-Айбитни, когда из храмов в Пальмовом квартале не раздавалось гимнов восходящему солнцу. Повсюду жрецы были заняты лечением раненых (я даже заметил оранжевых глотателей огня, спешивших из своих храмов помочь горожанам, – они несли корзины с целебными мазями и амулетами), но некоторые собрали храмовые ценности и попрятались.

В мутном рассвете накрапывал дождь. Солдаты собирали трупы, которых не забрали близкие, – хессеков и масрийцев, – и бросали их тела в телеги мусорщиков, запряженные мулами. На улицах было полно таких телег. Даже в дождь мертвецов нельзя было оставлять надолго из-за летней южной жары. Некоторые хессеки были живы, те, кто не участвовал в восстании, в основном люди смешанной крови, они теперь боялись всех – и масрийцев, и Бит-Хесси. Но если проехать дальше к югу или к западу, на глаза попадались только мертвые хессеки, убитые чудотворцем или воинами.

В пригородах Денейдс и Бэйлгар уничтожили три тысячи. Солдаты могли бы сказать, что хессеки внезапно перестали быть угрозой. Как будто от заклинания, они побросали свое оружие и подставили себя под удары арбалетов и длинных боевых мечей. Как отравленные крысы. На рассвете Денейдс вернулся в Цитадель, чтобы сообщить о своем успехе; на юге опасность была невелика, сгорела гостиница-другая, о чем он даже не упомянул. В Пальмовом квартале было почти то же самое: восстание ограничилось Садом фонтанов, где хессеки учинили страшные надругательства над телами императорских гвардейцев. Не имея ни цели, ни вождя, рабы предались дикой оргии, о которой мечтает каждый раб, и праздновали уничтожение символа их рабства – смерть девятисот шестидесяти солдат императора. Люди Дашема стали свидетелями кровавого празднества вампиров и привидений, и ни один раб не ушел от расплаты.

Были пойманы и другие хессеки, разбредшиеся по террасам. Некоторые бежали к своим лодкам, удивляя джердиеров проворством и желанием выжить, хотя большинство не сопротивлялось возмездию.

На севере Ашторт быстро овладел портом и причалами, организовал полицию и велел отрезать хессекам путь к отступлению, толкая их под мечи людей Сорема. Он тоже обнаружил, что Бит-Хесси готов погибнуть. К рассвету он принялся за другую задачу – наводить порядок. Возражая против того, чтобы пожертвовать частью Бар-Айбитни для преумножения славы Сорема, он хорошо подготовился, предвидя разрушения, и имел планы восстановления города еще до того, как все началось.

Только джерд Бэйлгара не присылал о себе никаких известий, пока жуткий столб дыма на западе не сделал это за них. Это не был сезон пожаров в Крысиной норе, просто Бэйлгар начал прижигать рану Бит-Хесси, как и обещал.

Ревущее взвихренное пламя все росло, пока наконец трясина и дождь не слизали его с неба.

Да и в других местах джерд Бэйлгара не прохлаждался. Мы с ним за день до того кое о чем договорились, и сейчас это было блестяще выполнено. Благодаря паре кошельков золота получилось так, что, когда мы с половиной джердиеров возвращались обратно по Вселенскому базару, голоса начали превозносить Сорема, выкрикивая его имя, наделяя его благосклонностью их бога. Вскоре огромная толпа бездомных, раненых и больных собралась там, чтобы вторить со слабой истерией этим купленным похвалам. В самом Пальмовом квартале, где урон был незначителен, не считая несчастного императорского джерда, похвала была более громкой и уверенной.

Денейдс выехал, чтобы встретить нас у подножия холма Цитадели.

– Послушайте, – сказал он, улыбаясь под слоем сажи. – Интересно, слышит ли это император?

– Интересно, слышит ли он вообще что-нибудь, – сказал я. – А что слышно о нем?

– Интересная история, – ответил Денейдс, – двое или трое спасшихся императорских джердиеров вернулись в Малиновый дворец. Несомненно, это были трусы, которые повернули лошадей при первом же шорохе в кустах Сада фонтанов. Узнав, что случилось, император приказал двум оставшимся легионам защищать Небесный город. Все хессекские рабы, независимо от того, собирались ли они поддержать восстание или нет, были убиты. После этого отважного поступка армия заняла сторожевые башни, где последние два или три часа и коротает свой досуг, предоставив городу вариться в собственной крови и в огне.

– Я надеюсь, джердат, – сказал я, – вы нашли людей, которые бы распространили эту сагу о бесстрашии императора?

Денейдс кивнул:

– Во имя Масримаса, да. Да, есть сага и о вас, господин.

– Что?

– Колдовство, – сказал он, пожав плечами. Этот Денейдс до сих пор не мог понять, кем же меня считать. – Более тысячи хессекских крыс поражены молнией, маг-жрец сошел с ума, что-то в этом роде.

– А императорские джерды, – спросил я, – знают об этом?

– Будьте уверены.

Все это время рядом со мной был Сорем, молча глядевший вдоль пологих улиц на склонах и между башен куда то на очертания Небесного города, почти невидимого в дымном утреннем воздухе. Он был такой усталый и взъерошенный, как никто из нас, но…

На расстоянии, с которого его видели шумные толпы, он выглядел лишь строгим и целеустремленным. Мне и, похоже, только мне одному, было видно, что он напуган. Он страшился не битвы и не какого-нибудь человека, но обстоятельств, этого решающего момента, которым следовало воспользоваться прежде, чем он пройдет. Я мысленно вернулся на Поле Льва, где он применил Силу (хотя и вчетверо меньше моей), которой он выучился у жрецов. Я редко вспоминал об этом; это как-то не вязалось с Соремом. Мне стало удивительно трудно представить его кем-нибудь большим, чем помощником в этой драме, в которой, конечно, он был героем.

Он обернулся ко мне и сказал:

– Половина моего джерда осталась наводить порядок в Торговом городе, но здесь другая половина и люди Денейдса. Мы можем рассчитывать и на легион Дашема, если они покончили с уничтожением крыс. Этого хватит, – он говорил как человек, который вслух обдумывает свою мысль, но для меня это звучало, как крик: «НУ СКАЖИТЕ ЖЕ, ЧТО Я ДОЛЖЕН ДЕЛАТЬ!».

Глава 5

Мы тихо взяли Небесный город, как я и предвидел, без всякой борьбы.

Люди были в волнении и добрались до рощи у императорских стен, выкрикивая имя Сорема, как боевой клич. Что касается аристократии, у нее были свои законы поведения. Поступали их заявления, не столь явные, не письменные, а передаваемые устами: «Мой хозяин, такой-то, приветствует вас, принц, как освободителя города». Или: «Мой хозяин, имярек, предлагает вам в помощь свою собственную охрану, сотню человек, в случае если вам потребуются еще воины».

Я ошибся, полагая, что два оставшихся джерда императора не испытывали никаких затруднений, сидя в заключении. Задача охранять одного короля и его домочадцев, игнорируя пожар и смятение внизу, заставляла дрожать от подавляемой злости. Они были толпой безвольных дураков, которые сладко пожили за спиной борова. Потеря одного из джердов и смертельная, угрожающая ненависть масрийского народа превратила их в дрожащий студень. Встревоженные угрозами и грубостями, раздававшимися из-за стен, и увидев, что к ним направляются два джерда и еще пятьсот воинов с Соремом во главе, стражи открыли огромные ворота и упали перед принцем на колени. Они отрицали свое участие или неучастие. Они плевались при имени императора. Некоторые рыдали. Они были чрезвычайно рады вручить Сорему, принцу крови Храгонов, единственную вещь, которую их поставили охранять.

Раньше я приходил сюда, как вор, пробравшись под стеной. Теперь я ехал верхом мимо тех красот, которые тогда ночью видел только мельком.

Это был город садов, цветущих деревьев и беседок. После дымящихся развалин внизу было странно видеть неподвижных фламинго на мелководье рябого от дождя озера, каскады плакучих ив, игрушечные домики с эмалевыми куполами, отполированными водой. Только где-то грозно ревели дикие звери, почуяв запах мертвых тел, а у птиц, сидящих на ветках в крохотных клетках, не было песен, чтобы предложить изменчивому миру.

Малиновый дворец стоит в центре Небесного города. Своими крышами, крытыми розовым симейзским мрамором, винно-красными колоннами, расширяющимися кверху, карнизами из золотого кружева и яркими окнами он напоминает храм. К дверям ведет улица, по обеим сторонам которой стоят крылатые лошади с лицами и волосами прекрасных женщин, каждая высотой в десять футов – огромный светильник из алебастра, который пылал по ночам от факелов, зажженных внутри. Перед мозаичным входом, достаточно широким, чтобы в него мог въехать ряд из двадцати всадников, было пятно красной крови, почти такое же широкое, как память Старого Хессека, напоминание о мертвых рабах, чьи тела уже до краев заполнили какую-нибудь яму.

Баснурмон скрылся; ничего удивительного. Он увидел, что ветер переменился, и оказался достаточно мудр в своем злодействе. Его мать, на которой женился Храгон-Дат после Малмиранет, тоже исчезла, уехав в карете, полной драгоценностей и безделушек.

Император, однако, остался.

Он сидел в комнате на нижнем этаже с двумя своими десятилетними мальчиками для забав, которые скорчились возле него, полуобезумев от страха.

Я и не ожидал многого от Храгон-Дата. До этого мгновения он был титулом и целью – целью Сорема больше, чем моей. Я не ожидал многого и не ошибся. Он всматривался в наши лица своими выцветшими, уже не голубыми глазами, утонувшими, как в подушках, в складках его темно-желтой кожи. Густые вьющиеся волосы оказались париком, который упал на пол, когда император, рыдая, склонил голову.

– Сорем, – всхлипнул он. – Сорем, сын мой. Ты не убьешь меня, Сорем?

Я породил тебя, дал тебе жизнь. И ради твоей чести, ты не убьешь своего отца.

Лицо Сорема под слоем сажи и копоти побледнело и исказилось. Эго было то, чего он боялся, о чем он молчал у стен Цитадели. Он все это предвидел. – Вы отдадите мне город и империю, – сказал он.

В его голосе была сила и уверенность, голос не дрожал, как не дрожала сильная молодая рука со шрамами воина, протянувшая Храгон-Дачу бумагу на подпись и королевскую печать и воск, нагретый перепуганным писцом. Все было сделано быстро. Я подумал: «Сорем, масриец до мозга костей, никогда не убьет, но этот человек стар и нездоров. Легко будет устроить смерть, и Сорему не надо будет принимать в этом участие».

Комната была наполнена уставшими солдатами и запахами высыхающего дождя, страха и жирным запахом горячего воска, и криками императора об отречении.

Я подумал: «Теперь я замыслил другое убийство ради безопасности другого человека. Я погряз в этом».

Они увели Храгон-Дата как большого, тяжелого ребенка, который слишком долго задержался на детском празднике, и дети и взрослые уже устали от него. Уходя, он плакал, и его криво надетый парик придавал ему печальный и трогательный вид. Сейчас я с жалостью вспоминаю о нем, но я с тех пор переменился. Тогда я мог только отвернуться, чтобы не заметить смертельной бледности лица Сорема.

Два маленьких мальчика перестали дрожать на полу, вскоре их увели, и мы, начальники этого баснословного хранилища ценностей, остались одни.

Я ушел в какую-то пышную комнату, чтобы поспать. Я лежал, потный и грязный, сняв с себя одолженную в Цитадели кольчугу, на мягкой кровати, которая, как корабль, имела золоченый нос-форштевень.

Как быть с «Иакинфом Вайн-Ярдом», моей галерой, которая стоила жизни Чарпону, моей галерой, предназначенной для охоты? Как быть с охотой, с охотой на Белую ведьму, мою мать, которая, конечно же, не умерла в Бит-Хесси? Мне надо было бы поехать туда, а не сюда, и самому поднести факел к этой норе, а не доверять Бэйлгару. Он не искал ни белых пауков, ни белых кошек…

Я видел ее в ледяных одеждах, ее серебристые волосы, ее злые когти, ее кошачья голова улыбалась, левый глаз был зеленым, а правый, в который я ударил ножом, зиял красным кратером. Она шептала нежно, как любовница: «Ты не убьешь меня, Вазкор, сын мой? Я родила тебя, дала тебе жизнь. И ради своей чести, ты не убьешь свою мать».

Я силился проснуться, я знал, что это только сон. Воробей, маленькая певица из Эшкорека, обняла меня и прошептала, что все хорошо. Ее объятия были сильнее, чем наяву, и я открыл глаза, но увидел не желтовато-коричневые и бежевые цвета, а темный янтарь и янтарный рот, который прошептал у самого моего рта:

– Когда тебе исполнится столько же лет, сколько мне, тебе перестанут сниться такие сны, мой волшебник.

Рядом лежала Малмиранет, обнаженная, как я, но свежая после ванны, пахнущая водой и своим собственным ароматом, и даже ее вьющиеся волосы, как грива черного льна, пахли дождем и мускусом.

– Я не готов встретить императрицу, – сказал я, сознавая, как я устал.

– Ты мужчина, – сказала она, – любить ли мне тебя меньше за это?

Ее кожа была изумительно нежной, а изящные мускулы под ней были крепкими, ничто не было дряблым, несмотря на ее слова о старости, которыми она меня испытывала. Она одарила меня своими сокровищами по выбору, а не от одиночества. До меня было множество мужчин, которых она выбирала для своего удовольствия и отстраняла, когда они ей надоедали. У меня еще не было такой женщины, как она. Она пользовалась сексом как инструментом не для игры, чему учат в Эшкореке, инструментом прелестного непотревоженного секса. Она хорошо изучила свою суть, знала о ней все. Сама для себя она больше не была сюрпризом, как это бывает у некоторых женщин, а скорее, древней дорогой, старой, как земля и столь же щедрой. Ей не требовались ни речи, ни эпитафии, ни извинения, ей требовались только я и она сама.

Уже позже она рассказала о том, что она знала о моей жизни в Бар-Айбитни и о моих отношениях с Соремом. Она обладала полными и точными сведениями, в Цитадели у нее были собственные шпионы, как выяснилось. Она с самого начала знала, что я был сыном короля, но, думаю, это ее нисколько не заботило. Если я ей понравился и подходил ей, этого было достаточно. Ей не нужна была родословная других, чтобы поддержать свою собственную. Дневной свет стал ярче, и вновь начал угасать за шелковыми оконными занавесями. Я так и не узнал, был ли день солнечным или облачным. Я покончил с интригами и армиями, по крайней мере, до ужина. Наконец под дверью мы увидели свет от лампы, и голос девушки, наверное, Насмет, мягко позвал Малмиранет и сказал, что командующие собираются устроить праздник в Тигровом зале.

Малмиранет ответила, что она сейчас выйдет, но так и не отодвинулась от меня. Через некоторое время она сказала:

– Я бы не хотела, чтобы Сорем об этом знал.

– И мы так и будем хранить наш секрет, – сказал я ей, – как мальчишки, ворующие яблоки за его спиной?

– Это не продлится долго – воровство яблок.

– Продлится.

– Ты так думаешь. Успокойся, мой любимый. Я должна позволить моим девушкам испытать тебя, прежде чем я прикую тебя к себе цепью. Может быть, ты предпочтешь Насмет, которая очень этим озабочена. Даже у моей Айсеп найдется для тебя пара любезных фраз, хотя вообще-то она не интересуется мужчинами.

Снова снаружи раздался голос, теперь немного сердитый.

– Они привезли ваши сундуки с одеждой, мадам. Вынуть красное шелковое платье или белое?

– Белое, и уйди же, наконец, потаскушка, – закричала она.

– Вы доверяете им свои секреты, а хотите, чтобы Сорем не знал об этом?

– Я доверяю им. Даже мою жизнь, как ты видел.

– Но кто-то предал вас прошлой ночью, Малмиранет.

– Это был Порсус, – ответила она, хмурясь в коричневых сумерках. – Он обменял у Баснурмона свою жизнь на мою.

Я вспомнил, как он глупо ухмылялся у ее ног, и сказал:

– Хотел бы я посмотреть, как он мучается.

– Я уже посмотрела, – ответила она и поцеловала меня.

Я бы держал ее еще дольше, если бы не услышал, как Насмет тихонько смеется за дверью.

Глава 6

«Иакинф Вайн-Ярд» не сгорел. Зная, что это мой корабль, – как оказалось, хессеки знали все, кроме того, что их мессия обманет их, – они вытащили корабль со стоянки, привязали веревками к своим папирусным лодкам и вывели на веслах из горящего залива. В ту ночь в порту было двести шестьдесят кораблей со всех концов империи – с востока, запада и юга, и шестьдесят пять из них погибли вместе с грузом в огне. Беззаботное непродуманное наступление хессеков позволило добровольным пожарным командам с ведрами спасти остальные, в чем им помогли легкий ветер и дождь на рассвете.

Днем жители Торгового города охраняли границы болота и выход из дельты к морю. Они следили за дымящимися руинами Старого Хессека, как крысолов следит за крысиной норой. Когда появлялась крыса, что случалось редко, они забивали ее дубинками до смерти. Некоторые пошли даже в Бит-Хесси, отваживаясь бродить между разбитыми колоннами и в черных туннелях, ставших еще чернее после посещения Бэйлгара. Они не нашли ничего сколько-нибудь живого, а что нашли, долго не прожило.

Были страшные истории. Завывания привидений на болотах, туманные призраки с окровавленными когтями, отрезанные женские головы, щелкающие желтыми зубами, как мячи, скачущие по Бит-Хесси. Крысоловы, нервничая от своих собственных фантазий, отступили в Бар-Айбитни. И снова вошедший в поговорку воин не пересекал болота ночью, боясь злых духов там, где раньше он боялся лишь скучного зла от людей.

Поступок Бэйлгара, масрийское богохульство – разжигание незакрытого пламени, обсуждался с разрешенным религиозной цензурой одобрением.

Масримас рассеял тьму своим светом, а джерд Щита был лишь его инструментом. Бэйлгар, кувшинами опрокидывая ром, строил планы, как покрыть илом все болото, осушить его и выращивать дыни и рис и зеленый водяной табак, произраставший в сырых долинах Тинзена.

Сам Бар-Айбитни ответил на несчастье после того, как оно закончилось, веселыми жалобами. Сором открыл сундуки императора, чтобы помочь нуждающимся и разрешил тем, кто потерял собственность, сделать заявки на предмет возмещения. Скоро каждый шикарный бордель, у которого сгорела во время пожара башня, смог насобирать деньжат, на которые можно было построить две, а каждый купец, чей груз лежал углями на дне залива, подавал у ворот казначейства петицию, указывавшую сумму, втрое превышающую стоимость утраченного. Это привело к бесконечным расследованиям, бесконечным спорам, и к куче дел о мошенничестве, рассматриваемых королевскими судами. Эго утомительное занятие – и раздача денег, и их возмещение – пало на плечи императорских министров, которые вроде бы хорошо успели привыкнуть к своему бремени. Теперь, когда вместо императора был Сорем, более активный в делах закона и государства, молодой и энергичный, эти непослушные министерские кролики, крысы, землеройки хватались за свои свитки документов и, чувствуя собственного значимость, пищали, что для них все должно остаться, как было. Сорем прошелся по их должностям, как топор по лесу. Но несмотря на его особое внимание, эти дела утомляли его, и, немного расчистив заросли и назначив новых людей, которым он мог доверять, он отдал все в их руки.

Он еще не был императором. Он был тем, кого они называли Новым правителем или функционером Храгон-Дата. Бумаги, которые были написаны в Цитадели и которые Храгон-Дат подписал и скрепил печатью в Малиновом дворце в то дождливое утро, были предъявлены двору, а копии разослали аристократам, а потом и расклеили по всему городу. Они провозглашали добровольное отречение по причине унижения и собственной слабости, когда он оставил Бар-Айбитни беззащитным перед хессекской угрозой. Своего возлюбленного сына Сорема – сына от его более раннего брака с принцессой Малмиранет, бывшей императрицей лилий, – он признавал теперь принцем и спасителем города, способным вести дела вместо отрекшегося монарха. О Баснурмоне, наследнике, напоминало лишь одно предложение, нацарапанное на пергаменте собственной рукой императора: «Этот ублюдок бросил умирать и город, и своего отца-императора». Милый штрих.

Таким образом, Сорем был правителем империи во всем, кроме титула. Масрийские титулы – весомые штуки, они должны быть освящены жрецами; бровь помазать маслом, одежды обрызгать водой из какого-нибудь священного сосуда и принести в жертву белую лошадь. Тогда и только тогда Новый правитель станет императором.

В то время как посланцы уезжали и возвращались, привозя письма и дары из земель империи, которые клялись в верности своему новому повелителю, присылая для подтверждения клятвы белых павлинов в клетках. Девять джердов, которых не было в городе, из своих приграничных крепостей слали уже не павлинов, а свои штандарты, которые их представители на церемонии коронации получали обратно. (Типичное масрийское представление.) Никакого намека на угрозу не исходило от этих далеких гарнизонов. Они тоже чистосердечно присягнули на верность Сорему. Новость о том, что ступица золотого колеса, которое они охраняли, была из гнилого дерева, никого не удивила – об этом давно знали легионы на периферии нескольких королевств. Правление Сорема обещало быть лучше.

Видя, как им восхищаются, как его превосходство признается всеми – и его давними спутниками, и новыми, – я вспомнил его срыв в Цитадели, его мальчишеский героизм и злость, его взгляд, полный замешательства и отчаяния, когда он смотрел на Небесный город, воображая, как его отец распускает нюни, теряя драгоценные секунды. О почитании того, что было прекрасно или благородно, масрийцы говорили: «Каждый нож должен быть в ножнах из прекрасной-парчи». Это если вам полагалось носить нож, «ЧТО БЫ БЫЛО, ЕСЛИ БЫ Я НЕ БЫЛ С НИМ?» – подумал я. С пятью джердами в Цитадели он мог бы спасти город, но занял бы он место Храгон-Дата?

Скорее всего, на день он был бы богом, а на другой его бы убили, и бесчисленные тысячи женщин и столько же мужчин плакали бы, когда его позолоченный саркофаг везли бы по улицам. Королевский некрополь лежит на высоком юго-восточном холме, возможно, это пятый город в Бар-Айбитни – снежно-белые усыпальницы и позолота. Из смерти они сделали поэму. Масрийцы говорят, что боги убивают тех, кого любят, чтобы они не достались миру. Но не всегда масрийцы были романтиками, чтобы смягчить их, потребовался мед юга. И ничто не ломается так легко, как ржавое железо.

Прошел месяц. Лето буйно цвело, деревья в городе садов напоминали застывшие в голубом воздухе фонтаны. Дворец купался в своих красных тенях, и львы рычали в парке, как ленивый гром. Все это в моей памяти слилось в неизменный, бесконечный полдень. Полдень, когда при попустительстве девушек Малмиранет мы с ней лежали, прижавшись друг к другу так же тесно, как одежда в каком-нибудь горячем ящике, пока императорский совет держал ее сына в ловушке дворцовых дел. Хотя были еще и ночи. На празднествах – а каждый ужин в Небесном городе становился празднеством, – Сорем, будущий император, обычно занимал место короля, я садился по его правую руку, а вокруг – его командиры и знать. Малмиранет, императрица лилий, в шелках цвета снега, золота или вина, садилась обычно на дальнем конце стола. Там, где она сидела двадцать лет назад, пятнадцатилетняя наследница своей доли империи, нежеланная супруга Храгон-Дата. Некоторые из этих старых козлов и их жен, как мусор, наполнявших банкетный зал с фресками тигров на стенах, видели, как она носила ребенка, которому предстояло стать Соремом.

Здесь у нее были апартаменты королевы, увешанные кисеей и вышитыми занавесями, и в то же время на ее стене висели скрещенные пики и охотничий лук с отделкой из слоновой кости. Она сказала, что сейчас уже ими не пользуется. За ее окном была высокая пальма. Она рассказала мне, как однажды она вскарабкалась на нее, увидев, как это делает раб. Ей тогда было лет шесть или семь. Она рассказала мне все о своей жизни между верстовыми столбами нашего жгучего желания, которые, как сияющие лезвия, размечали наши ночи. Ее жизнь была такой, какой я и представлял, но она ни о чем не жалела. Она была горда и жестока – ее хорошо выучили, но для тех, кого любила – неистово щедрой и великодушной. Ее никак нельзя было заставить не противопоставлять любовь ко мне любви к Сорему. Мне казался глупым такой секретный способ общения, но я не тратил время на переубеждения. Я думал: «Я объясню все ему как-нибудь вечером, когда он будет свободен от дворцовой ерунды, и тогда она посмотрит». Но я все откладывал это.

Честно говоря, я откладывал многое. Это казалось здесь обычным занятием. Даже Храгон-Дата «отложили», оставили одного в какой-то изолированной комнате, отчего бы не отложить все остальное?

Я стал вялым во всех делах, кроме любви. Это может случиться, когда вы долго сражались, а мне казалось, что я сражался большую часть своей жизни. А здесь был солнечный остров в диком море, и я лежал на нем, забыв, что море по-прежнему окружает меня.

Трудно вспомнить, как шумит море, когда вы долго его не слышали. Угроза и страх исчезли, умерли, как я и надеялся, в ту ночь во время пожара.

Бит-Хесси превратился в золу, только рассказы о привидениях напоминали о его существовании. В эти янтарные дни мне казалось, что мои ночные кошмары растаяли и никогда больше не вернутся, все, даже сны о Белой ведьме.

Да, я принес клятву тени или моей собственной совести – моему отцу.

Но, может быть, кошки Уастис нет в Бар-Айбитни? А если она выжила и прячется, с ней будет проще покончить, используя все ресурсы Масрийской империи.

Месть стала похожа на высохшую тыкву; конечно, отец хотел бы моего величия, даже если бы это и отложило ее гибель? Для всего было место. Попав в зависимость от медленного движения масрийских дворцовых приготовлений к церемонии коронации, я и сам стал двигаться медленно, как в теплой воде, не теряя берег из виду. Я тоже съел южного меда.

Так, понемногу катаясь верхом по необъятным внутренним паркам, занимаясь пчелиной суетой дворцовою совета, празднествами, любовью, я заметил, как этот малиновый полдень вливался в долгие сумерки, а я все не хотел думать о том, что закончить его должна ночь.

Был назначен вычисленный жрецами-астрологами благоприятный для коронации день. В яркий от свежей краски и новой застройки Бар-Айбитни нахлынули толпы людей, которые непременно желали видеть представление и, где могли, пытались прожить даром за счет будущего праздника. Они ехали из далеких городов и городишек, с прибрежных равнин и архипелагов, из замков в безводных скалах востока. Лорды и мелкие короли приезжали в силу необходимости воздать почести, крестьяне – поглазеть, торговцы продавать, а неизбежные грабители – резать кошельки и горла пьяниц.

Я плохо знал географию окрестностей, проведя в одиночестве большую часть дней в Бар-Айбитни. Разнообразие людей и животных на улицах заинтересовало меня, как возможность развлечься в часы апатии. Особенно мне нравились западные племенные кланы, их женщины завешивали лица покрывалами из прозрачной кисеи, которая ничего не скрывала, и ходили с обнаженной грудью; или черные люди, торговцы слоновой костью и сапфирами, которые приехали из южных джунглей на серых злых чудовищах с морщинистой кожей, с рогом на морде, налитыми кровью глазами и ужасными манерами. Эти звери походили на деформированных единорогов и были склонны испражняться без предупреждения (за это их любили бедняки, использовавшие навоз в различных целях. Я редко встречал этих ворчащих единорогов без сопровождения надеющихся, вооруженных совком и корзинкой). Из Симы прибыли маги, их лица были укутаны в красные покрывала, а за поясом висели мечи, похожие на ножи для разделки мяса. На Вселенском базаре они обычно танцевали с веревками, которые оживали или казались ожившими, или сворачивали свои тела в маленькие тюки завязанных узлом костей. Я отправился посмотреть на них с одним из людей из Цитадели и, увидев меня, симейз поклонились почти до земли. Эти действия позабавили меня. Заметив, что даже чужестранцы чествовали меня как чудотворца, толпа зашумела и захлопала. Они не предлагали мне любовь, как Сорему, но знали о моей роли в уничтожении хессеков, и когда я шел, вокруг меня всегда был шум, но больше никто не подходил за исцелением.

Когда я собрался уходить, один из магов подошел ко мне и потянул меня за рукав. Мне были видны только его глаза над красным покрывалом, но иногда и этого достаточно.

– Ваша сила превышает силу людей, – сказал он мне на языке каких-то дальних стран, который был непонятен всем вокруг нас, включая и образованных офицеров-аристократов, которые сопровождали меня. Если я нуждался в напоминании о моих силах, то это как раз оно и было – как всегда, сразу понимать, что он говорит, и быть в состоянии ответить, словно на моем родном языке.

– Моя сила превосходит силу большинства людей, которых я встречал, – сказал я.

– Верно. Но есть другой человек. Не мужчина, а женщина.

Если бы он вытащил свой меч-голова-с-плеч, чтобы снести мне голову, я бы и то не смотрел на него с таким удивлением, как сейчас.

– Какая женщина?

– Та, которую ты искал, повелитель волшебников. Белая, как белая рысь. Уаст.

Денейдс стоял рядом со мной и, увидев мое лицо, спросил:

– Что ему надо, Вазкор?

– Личное дело, – ответил я. – Старая вражда моих предков. – Денейдс кивнул и отступил в сторону. Секретные долги чести, фамильная вражда – это были понятные масрийцам предметы. Симейзу я сказал:

– Откуда вы узнали, и зачем вы пришли ко мне с этим?

– По-своему, господин мой, я тоже маг, – сказал он немного иронично.

– Здесь рассказывают странные истории о пожаре в Старом городе на болотах, о духах, которые бродят там. Не все из них духи. Я не ищу выгоды и не хочу поймать вас в ловушку, господин. Если вы пройдете со мной в мой шри – я покажу вам кое-что.

Денейдс услышал слово «шри» – симейзский фургон для путешествий – и сказал:

– Если он предлагает вам пойти куда-нибудь с ним, то я не советую.

– У меня нет выбора, – ответил я Денейдсу. – У него есть сведения, которые мне нужны. Не беспокойтесь. Со мной ничего не случится, и с этим Красным Занавесом тоже, если он будет вежлив. Симейз понял; по морщинкам вокруг глаз я догадался, что он улыбается.

Пока он улыбался, я проник в его сознание, контакт был, как всегда, недолгим, потому что мне, наверное, никогда не понравится такой взлом, но этого было достаточно, чтобы почувствовать его честность, и еще – его загадочные мистические познания.

– Тогда мы подождем вас здесь, – сказал Денейдс, – а может быть, мне или кому-нибудь из нас пойти с вами?

– Спасибо, но я пойду один.

– Сорем насадит меня на меч, если с вами что-нибудь случится.

Его глаза были игривыми. Он дал мне почувствовать все значение сказанного. Денейдс сопровождал Сорема во всех битвах, и, как собака, защищал его спину, однако и он тоже отпускал шуточки, а я уже устал от них.

– Ведите меня, – сказал я симейзу. Он поклонился и повел меня через рыночную площадь, на него глядели во все глаза те, кто мог видеть, и даже пара «слепых» нищих.

Симейзские маги разбили свой лагерь в поле по соседству с лошадиным базаром. Шесть черных фургонов, увешанных алой бахромой и амулетами из меди и кости стояли полукругом на объеденной лошадьми траве. Горел маленький костер, из учтивого отношения к масрийскому обычаю накрытый железной решеткой, и две женщины готовили на нем обед. Они были в богатой одежде, на шеях ожерелья из золотых монет, их лица были открыты, и только волосы были спрятаны под красными тюрбанами. Странная традиция – открывать женщину и закрывать мужчину, но я решил, что это было связно с их магией. Вокруг дерева – в тени и на солнце – лежали пять больших белых волов, с подозрением глядевших на лошадей по другую сторону ограды. В Симе не было лошадей, пока масрийцы Храгона не заявили свои права на эту территорию, а легкие фургоны-шри до сих пор путешествовали цепочкой – два или три сразу, сцепленные вместе медными соединениями, в передний запрягали пару волов или буйволов. Путь по суше из Симы в Бар-Айбитни – длинный и извилистый, и занимает даже больше дней, чем считается в масрийском месяце, не оставляя возможности прибыть задолго до коронации. Отсюда я заключил, что все они прибыли сюда на корабле – мужчины, женщины, фургоны, волы и все остальное.

Женщины у костра посмотрели на меня и хихикнули. Одна послала мне воздушный поцелуй. Казалось, моего провожатого это нисколько не смутило.

– Вы даете своим женщинам большую свободу.

– Нет, – ответил он. – Бог дает, а мужчины шри не отнимают ее у них.

Мы в самом деле не симейзы, господин мой Вазкор, но более старая раса, и наши пути различны. У нас, шри, есть поговорка: «Держи, что можешь удержать, а что не можешь – отпусти, оно и так уже ушло».

Мы вошли в один из фургонов. Там было темно и пахло ароматными травами, висевшими в связках на дугах каркаса. Он зажег лампу, затем снял с колышка медный диск и положил его на половики. Мы сели, и он привлек мое внимание к диску, который был отполирован, как девичье зеркало, я, честно говоря, и решил, что это зеркало.

– Повелитель видел мои мысли, – сказал он, – но пути мыслей грязны, даже для тех, кто должен жить с ними. Поэтому я предлагаю вам это средство – медный диск. Это способ шри. Мысли одного мага проецируются на диск и открываются для другого. Здесь не может быть ни вариантов, ни обмана, и такой тесный контакт не может быть неприятен.

Я сел. Точно не зная ничего, я все же верил ему, потому что он вызвал мое полное расположение. Хоть я и мог превзойти его Силой, он заставил меня почувствовать, что я мальчик перед мужчиной.

По его глазам и ладоням я заключил, что ему около пятидесяти лет, он был крепок и проворен – его мудрость была закаленной и отточенной, как дождь и ветер закаляют и оттачивают камни в пустыне. Сидя перед ним, я ощущал то же чувство бренности, как и в ночь восстания, когда я выехал из Цитадели, чувство, что слишком быстро человек оказывается в могиле, а все ураганы и горы его жизни – месть, любовь, сила победы – малы, если сравнить с этой совсем небольшой кучкой праха в конце.

Наконец я вспомнил, зачем пришел сюда, склонил голову над метафизической медью и сконцентрировался над ней. В этот момент моя кровь застыла, как лед, и чувство реальности оставило меня.

Они прибыли морем, как я и предполагал, и их высокая галера проходила со спущенными парусами мимо неосвещенного берега ночного болота. С палубы, почуяв магию, как гончая чует льва, вот что увидел на берегу шриец: белую фигуру, уменьшенную расстоянием до размера его мизинца.

Я видел на диске, как видел он, и я, как и он, почувствовал дым Силы, поднимавшийся оттуда.

Он вздрогнул, почувствовав это. Он слышал, как сожгли Бар-Айбитни и какие вещи случались там, но это, он знал, не было иллюзией. Белая женщина с белыми волосами и белой ненавистью, которая росла из ее души, как огромное дерево. И ее Сила была не меньше моей.

Вокруг нее на этом пустом глинистом берегу находились темные тени с серыми хессекскими факелами в руках. Шум прибоя и скрип весел и мачт заглушали все звуки, которые производили эти люди.

Старая отрава незаметно подкралась ко мне.

Медный диск внезапно опустел, а май хозяин уже протягивал мне агатовую чашу с вином.

Я выпил, и он сказал:

– Я узнал ее имя. Она написала его в ночи для всех, кто может его прочесть. Я узнал также, что она наметила вас своей жертвой. Эта метка на вас, как клеймо. И, мой господин, весь город мечен. Не только люди, разорившие Бит-Хесси, и не только те, кто мечтал о его разорении. На самом деле черная туча – над золотыми башнями Бар-Айбитни, возлюбленного Масримасом. Черная туча, которая скроет его солнце.

Я встал, мои ноги дрожали. Должно быть, я выглядел, как смерть.

– Как же мне померяться с ней силами, – как-то по-детски закричал я и совсем не ему. – Сила, которой я пользуюсь, питает ее. Ее. Я пытался, я избавился от нее, но она опять появилась. Все, что я ни делал, оборачивается против меня.

Мои мысли скакали. Я уже решил пойти прямо на этот берег, на проспект мертвых кораблей, почерневших руин и убить ее там. Это было бы исполнением моей клятвы. Или, может быть, я стану жертвой. Она пометила меня, так пусть следует за мной. Оставить весь Бар-Айбитни, где Сорем – император, а на Троне лилий в Малиновом дворце – Малмиранет, моя женщина, думающая, что я сбежал, как трус…

Он взял меня за руку.

– Я посланец, – сказал он, – не более. Я не могу дать вам совет. Но если потребуется моя помощь – меня зовут Гайст.

Я бы очень хотел, чтобы он помог мне, но, несмотря на его проницательность, он не мог этого, и я слишком хорошо это понимал. Парадокс. Я превосходил его Силой, но дрожал, как испуганный малыш.

Я поблагодарил его. В его глазах была покорность судьбе. Город был под ее проклятием, и он оставался в нем. «Что не можешь удержать – отпусти, потому что оно уже ушло от тебя». Похоже, и жизни это тоже касается.

Снаружи небо было таким же голубым, как те сапфиры, что черные люди привезли на своих страшных единорогах с юга. Не было видно ни облачка.

Денейдс и его капитаны остались, чтобы дождаться меня. Он поднял брови и сказал:

– Значит, плохие новости. Я надеялся, что нет.

Никто из них не знал о моей предыдущей жизни ничего, кроме незначительных моментов, и все горели желанием при случае узнать побольше. – Жив кое-кто, кого я считал мертвым, – ответил я.

– Да? И что теперь, Вазкор? Вы будете придерживаться теперь наших традиций, кодекса вызова?

– Вызов уже брошен и принят.

Денейдс рассматривал меня, в его взгляде боролись одобрение и недоверие.

– Однако, это едва ли подходящий момент, мой Вазкор, – за два дня до коронации Сорема.

Я пришпорил лошадь и поехал через рынок, такой яркий, шумный, красочный йод безоблачным сапфировым небом. Денейдс держался рядом со мной.

– Сорем знает?

– Узнает в течение часа.

Он нахмурился и замолчал.

Волей-неволей я принял бесшабашный вид. Слабость переполняла мое тело. В детстве мне снился сон, позже ой стал немного другим – какое-то дикое животное, которое я выследил и убил на охоте, тут же опять вскочило, его смертельные раны кровоточили, и опять кинулось, чтобы вцепиться мне в горло.

Тем временем Денейдс повернул лошадь к Цитадели, конечно же, чтобы сообщить новости.

Мне придется сражаться. Другого выбора у меня не было. Сражаться и сражаться, сколько бы раз ни бросался на меня убитый зверь. Я не брал на себя обязательства спасти ни этот город, ни жизнь или честь кого-либо из мужчин или женщин в нем. Это был мой собственный ужас. Я предпочитал лицом к лицу встретиться со злодейкой, чем повернуться к ней спиной. Я думал, что она мертва или – что то же самое, – что у меня будет время выследить ее, даже, может быть, – забыть. Теперь Уастис должна потешаться надо мной, сидя в своих развалинах.

Глава 7

Я вошел в Малиновый дворец, как я, казалось, много раз входил туда во время этого бесконечного полдня. Солнце, плавая в верхних рамах западных окон, полосовало пыльными лучами красно-розовые стены и розовые мраморные полы.

Сорем был занят советом и жрецами, он репетировал слова, которые надо будет говорить на коронации. За день до нее он должен будет войти в храм Масримаса и оставаться там, такова традиция подготовки к церемонии. Вообще с тех пор, как мы взяли Небесный город, я мало его видел. Однажды мы поехали охотиться на диких кабанов, специально прирученных и выпущенных из клетки в охотничьем парке с одной единственной целью – чтобы аристократия могла загнать их; потом я подумал, что это идиотский, развратный спорт, хотя тогда и не возражал. Сорем, которому это не понравилось так же, как и мне, пообещал, когда у нас появится для этого время, лучшую охоту на южных холмах на пуму или льва и разных водяных зверей в тамошних долинах. В этот полуденный месяц он все время мне что-нибудь обещал и посылал подарки, когда был занят с советом, так что было бы неблагодарно от них отказываться. Находясь чаще с его матерью, чем в своих апартаментах, я почти не обращал внимания, когда их приносили, но теперь я стал задумываться, что, может быть, он мне не доверяет и пытается подачками укрепить мою лояльность.

Насмет прибежала ко мне на своих позолоченных ножках, когда я лежал, печально глядя на солнце. Она вложила в мою руку цветок. Это был сигнал от Малмиранет. Насмет, очевидно, нисколько не расстраивалась, играя в любовную связь со мной, хотя на самом деле эта связь соединяла меня с ее госпожой. Обычно я бывал в хорошем настроении и был рад видеть девушку. Сегодня она заметила во мне перемену и сказала:

– Она не будет вас держать, если у вас где-то дела.

– Дела могут быть с тобой, – сказал я, и мой страх придавал всему какой-то извращенный аромат. – Ты бы этот хотела, – я положил руки на ее талию. Я не хотел ее, на я бы переспал с ней, если бы она захотела.

Но она сказала:

– Я немного хотела бы. Но не хочу расстраивать Малмиранет. Я люблю ее больше, чем смогу полюбить когда-нибудь какого-нибудь дурака-мужчину, как бы он ни был красив или хорош в постели. Кроме того, – и ее глаза изменили выражение, – она бы убила нас обоих.

Ее верность и ее проявившаяся враждебность смешивались с какой-то почти ненастоящей гордостью, как если бы с ножом Малмиранет в своем сердце она сказала: «Смотрите, это и есть гнев императрицы», – и все это привело меня в чувство. Наверное, я был бы озадачен, если бы другие заботы не висели на мне свинцовой тяжестью. Я спрашивал себя, идя за Насмет, расскажет ли она Малмиранет о моих неуклюжих ухаживаниях. Я подумал, что какая-то часть меня хотела бы вырвать желания и привязанности из моего тела, моего сознания, моего сердца. Умирать без этого будет легче.

Затем двери распахнулись, я увидел ее, и все переменилось, как я и надеялся.

Думаю, я никогда, приходя к ней, не заставал ее одной и той же. Всегда была незаметная перемена в ее настроении, убранстве комнаты, ее одежде. Это было ее умение, не знаю, инстинктивное или достигнутое в результате воспитания – всегда быть переменчивой и неизменной, как смена времен года в саду.

Помню, как ее тонкое белое платье из тинзенского газа, ловя красное отражение солнца на разрисованной стене, казалось, тлело на ее коже, и складчатый дым был пойман поясом рубинового шелка. Ее волосы были убраны наверх и свободно завязаны. Она иногда укладывала их таким образом, так что я легко мог их распустить. Она играла с котенком леопарда, маленьким желто-коричневым мяукающим дьяволом, который катался по мозаичному полу, вцепившись в концы ее шелкового пояса. Она повернулась ко мне, свет освещал ее сзади, и стройная темнота ее тела была оттенена светлым ободком, а я внезапно вспомнил Демиздор, хотя они ничем не были похожи.

– Я слышала любопытную новость, – сказала она. – Ты опять собираешься драться на дуэли?

Я был озадачен скоростью распространения марийских сплетен. Но я и сам собирался рассказать ей об этом.

– Да. Это то, чего не избежать.

Она развязала свой поясок и отдала его леопардику, затем подошла и положила руки мне на плечи.

– Я признаю, что ты привел моего сына к трону императора, что без тебя и твоего коварного дара он был бы холодным трупом, а я – объемом для той или иной гнусности. Я признаю все и покоряюсь тебе. Но не делай это, не делай сейчас, за два дня до коронации Сорема. Он доверяет тебе, ценит тебя. Если ты умрешь, умрет и какая-то его часть тоже. Я не говорю уже о своем горе.

Даже она ничего не знала о моем прошлом, кроме того, что было известно всем. Мы полюбили друг друга так просто и так мало лгали друг другу; она в отличие от большинства женщин, не выспрашивала у меня никаких подробностей о моем прошлом, как будто каждое освеженное в памяти событие – соединяющее двоих звено, как будто у вас не должно быть никакой другой жизни, кроме той, что вы ведете сейчас. Малмиранет из меня ничего не вытягивала, но знала меня таким, каким я был.

Увидев мое лицо, ока тихо сказала:

– Ты все же сделаешь это? Никакие мои мольбы не переубедят тебя.

– Нет. Это выше твоих слов и моих. Выше всех нас.

– Ты скажешь, что заставляет тебя идти на это?

– Сказал бы, если бы это помогло нам. Не поможет.

Она притянула меня к себе, обняла и сказала:

– Ну, хорошо. Я ни о чем больше не спрошу.

Если бы я когда-нибудь плакал с тех пор, как стал мужчиной, то я бы заплакал тогда. Я предвидел и мою смерть и ее так же ясно, как видел солнечный свет на красной стене.

В этот момент не нужны были резкие звуки, однако дверь распахнулась, и вбежала бронзовая девушка Айсеп.

– Императрица, – отрывисто заговорила она. – Ваш сын…

Она могла не продолжать За ее спиной появился Сорем.

Он был в черном, как предписывала перед коронацией традиция, и от этого гнев на его лице был еще более очевиден. Он схватил бронзовую девушку за волосы. Она вздрогнула, но не издала ни звука.

– Да, – сказал он нам.

Он посмотрел на Малмиранет, на ее тонкое платье, увидел, под ним ничего нет, и взъярился еще больше. На меня он не смотрел.

Малмиранет отошла от меня.

– Айсеп, – сказала она, – пожалуйста, возьми леопардика и накорми его, если он захочет еще чего-нибудь, после того как съел мой пояс. – Она говорила легко, как будто ничего особенного не происходило. Почти неохотно Сорем выпустил девушку, которая кинулась вперед, подхватила котенка и пояс и выбежала вон. Сорем демонстративно закрыл дверь.

Стоя к нам спиной, он сказал:

– Я вижу, что все во дворце, кроме меня, знают, что между вами происходит. Я знал, что вы похотливы, мой Вазкор, желанный гость в постелях Пальмового квартала. Но я удивлен, что своей похотью вы оказываете честь телу моей матери.

– Давайте разберемся, – сказал я. – Ваше понятие о чести допускает пробираться тайком в ее комнату, чтобы проверить, как она хранит обет безбрачия?

Он резко обернулся, выкрикнув какое-то проклятие.

Малмиранет мягко заговорила с ним:

– Мой милый, я не давала клятву жрицы, как ты помнишь.

– Да, ты выбирала мужчин, – ответил он. – Это было твое дело. Но этот, этот пес с севера, который кропит своей спермой, как винам…

Я чувствовал себя довольно вяло и из этого состояния перешел к тупой злости. Сейчас я лишь улыбнулся бы с горечью. Опять произошла бессмысленная ссора. Что владело им?

– Месяц назад ты меня иначе называл, – сказал я.

– Я доверял тебе тогда, хотя и не должен был обманываться. Пятьсот мужчин и женщин умерли по твоей вине, Вазкор, когда горел город, а ты убеждал меня, что так и Должно быть.

– И ты опять об этом вспоминаешь.

– Я никогда не забывал об этом.

– Ты забыл только одну вещь, – сказал я, – себя.

– Во имя Масримаса, – сказал он отрывисто и шагнул ко мне. Его глаза были полубезумны. – Ты бы стал, если бы смог, королем вместо меня, – закричал он. – Заговор – твое самое верное оружие, это да еще инструмент у тебя между ног, которым ты пользуешь ее для этой же цели. Это таким образом ты собираешься взобраться на мой трон? При помощи женской страсти? – Кто сказал тебе это? – спросил я.

Он с усилием овладел собой и ответил:

– Один из капитанов Денейдса доложил мне, что тебя видели на рынке разговаривающим с симейзскими колдунами. Я знаю о твоих связях с Симой – хотя бы этот Лайо, твой бывший раб. Я не знаю, что за заговор ты плетешь, Вазкор, но предупреждаю, я защищен от него.

– Очень жаль, что вы не были защищены от дурацкой болтовни, господин, – сказал я. Я подумал, а не капитан ли рассказал ему о моей связи с Малмиранет. Кое-кто Знал некоторые факты, и едва ли было мудрым скрывать все от Сорема, раз уж так вышло. Он бранился, как ребенок или как пьяная девица.

Он побледнел, как пепел в холодном очаге. И сказал хрипло:

– Я доверял тебе. Я бы сделал тебя моим братом, другом.

Он пересек комнату и ударил меня по лицу. Я никогда никому не позволял оставлять это без ответа, если только мои руки и мозг были свободны. И будьте спокойны, я ему Ответил.

Он растянулся на мозаике, как раз в том месте, где леопард кусал красный пояс, и концы его свисали из пасти звереныша.

Красная кровь струей вытекла из углов рта Сорема.

Он медленно поднялся, прислонился к стене и посмотрел на меня. Его глаза были полны слез. Затем он крикнул, и Яшлом с шестью джердиерами вошел в комнату.

Малмиранет отодвинулась, вертя на запястье золотой браслет-змейку, и смотрела на нас, как бы не желая быть свидетельницей позора. Теперь она прошептала:

– Нет, Сорем, ради меня.

Ее голос дрожал, как тогда ночью, когда она просила меня о его безопасности. Но я понял, что она просила не ради себя и не ради меня, а ради него самого.

– Мадам, – ответил он, – я считаю ваши дела слабостью. Не вынуждайте меня подозревать ваше участие в заговоре.

Она повернулась, чтобы посмотреть ему в лицо. Однажды она посмотрела так на меня, и я хорошо запомнил этот взгляд. Сорем заморгал и отвернулся. Не глядя ни на кого из нас, он велел шести джердиерам проводить меня в отведенные мне апартаменты. Я никогда еще не слышал, чтобы приказ отправить человека в тюрьму звучал так изысканно.

Я пришел к ней невооруженным, при мне не было ни меча, ни ножа. К тому же и двигался я медленно. Испарения с болота сделали меня ленивым, и я не мог сразу отбросить эту лень, чтобы схватить какое-нибудь оружие из имеющихся под рукой – табурет или одну из охотничьих ник со стены. Мне все это казалось мелким по сравнению с моим внутренним отчаянием. А к Силе я не осмелился прибегнуть. Я отказывался от этого самого близкого и эффективного из всех видов оружия. Я подумал: «Может быть, идиотизм Сорема, и его злоба – тоже дело рук ведьмы. Она это сделала, чтобы сковать меня. Если я воспользуюсь Силой, которая во мне, она тоже сможет управлять ею, и обернет ее на мое уничтожение. Если я не буду ею пользоваться, ведьме понадобится больше времени, чтобы убить меня. Но все же она до меня доберется».

Моя темница представляла собой несколько комфортабельных комнат в одной из дальних башен, они были отделаны мрамором и изразцами, книги в одной из комнат занимали целую стену, был также бар с винами и ликерами, а кровать покоилась на спинах четырех лежащих женщин-львов. В Бар-Айбитни нет ничего простого: не бывает ни статуи льва без женской головы и грудей, ни лошадей без крыльев, ни человека без двойственности в душе.

Я потерял голову. Я был молод и глуп. Я уселся на прелестную кушетку, выпил рома и красного вина и опьянел. Раньше не удавалось напиться, так как мне требовалось совсем мало еды и питья, а если их было чуть больше – мне становилось плохо, как стало и сейчас. Потом я спрятал свой разум от мира и уснул.

Проснулся я утром. Птички пели в клетках на ветвях дерева. Я был в оцепенении, совершенно не зная, что делать, но слишком долго я об этом не беспокоился. Итак, я лежал в постели, глядя в небо за окнами, через железные решетки, и это напомнило мне Эшкорек и мое пребывание в тамошней тюрьме. И, как и тогда в Эшкореке, я встречал свою смерть болезненно слабым, почти бессильным.

Все средства были бесполезны. Даже поединок с использованием колдовских сил, который я задумал, мог прийти только к одному концу. Я не пойду на болото, чтобы встретить свою смерть, когда с большим комфортом можно дождаться ее и здесь.

Я задремал.

В полдень один из охранников Малиновой гвардии принес мне поесть. Он боялся меня и изо всех сил старался показать, что за дверью еще пять его товарищей. Я соскочил с кушетки – а он отшатнулся и выхватил меч из ножен. – Успокойся, друг мой, – сказал я. – У чудотворца вырвали зубы.

Но он бросился вон, и они быстро задвинули засовы. Если бы я приложил свою Силу к этим засовам, охрана оказалась бы в некотором замешательстве. Еда была превосходной, и я немного поел и выпил воды; от одного воспоминания о вине в животе у меня заурчало.

Я не верил, что Сорем применит к Малмиранет хоть часть того, что он осмелился применить ко мне. Все это время я понимал, что его злоба и подозрительность были вызваны нашептываниями других людей вокруг него, а также его ревностью к матери, страхом перед моей Силой и тем, что в ту ночь пожара я оказался впереди него.

Этот день он должен был провести в храме Масримаса в посту и молитве.

Нет сомнения, его благородное сердце было полно многим другим помимо завтрашней коронации. Вспомнив нашу коротко дружбу, я вдруг загрустил. Сорем, в конце концов, был единственным человеком, к которому я мог повернуться спиной.

Я нашел трехструнную восточную виолу среди других вещей в комнате и уселся ее настраивать, не видя, к чему бы еще приложить руки в этой башне. Около полуночи заскрипели засовы и в комнату вошел Сорем.

Он был одет в желтую рясу паника, но капюшон откинул. Он жестом показал, чтобы закрыли дверь, а после того, как это было сделано, подошел ближе к светильнику и стал смотреть, как я развлекаюсь с виолой. Я подумал: «Боже мой, неужели он опять пришел просить у меня прощения?»

– Я вовсе не здесь, Вазкор. Я в храме, перед алтарем Королей. Понимаешь?

Я посмотрел на него и ответил:

– Я понимаю, что наши шутки кончились.

Озадаченный, он своим любимым жестом вытянул руку.

– Я не знаю, как с тобой поступить, вот в чем дело. Не хочу тебя убивать, – добавил он.

Я, должно быть, улыбнулся, настолько абсурдной была угроза, которую он отвел. У него перехватило дыхание.

– Не смейся надо мной, Вазкор. Ты обманывал меня, ты сделал из меня ничто в моих собственных глазах. Хватит.

– Принц, – сказал я, – я устал.

– Послушай. Завтра в сумерках тебе будет обеспечена возможность покинуть город. Возьмешь с собой свои богатства – все, что можно увезти. Я не накладываю ограничений на твои заработки.

– Значит, на закате. Так и простимся.

Его губа дрогнула. Наверное, он видел, что так делал какой-нибудь актер.

– Раз уж ты не спрашиваешь о ней, могу сказать, что моей матери не причинено никакого вреда и она пребывает в своих апартаментах со всеми удобствами, какие я только мог ей предоставить.

– Зачем же мне спрашивать о ней, принц, если вы утверждаете, что я воспользовался ею лишь как средствам захватить трон? А что до удобств, принц, думаю, она вряд ли их заметила.

Он так шарахнул кулаком по столу, что разбрызгалась вода из винной чаши.

– Завтра, – проскрежетал он, – ты с моим кортежем отправишься в храм.

Люди ожидают тебя там увидеть. Тебя будут охранять, будут и жрецы на случай, если ты попытаешься применить колдовство. После церемонии ты дождешься заката, и эскорт проводит тебя из Бар-Айбитни.

– Хорошо, – ответил я, – одним днем больше, одним меньше, какая разница?

– Ты говоришь так, как будто завтра наступит конец света, – сказал он едко. – Уверяю тебя, не наступит, несмотря на все твои грязные колдовские трюки.

Лампа светила очень тускло, и в комнате было почти темно. Внезапно он вздрогнул, затем подошел ко мне и положил руку мне на плечо.

– Вазкор, – сказал он очень мягко, – эта вражда смешна. Если ты поклянешься своими богами, что ничего не замышлял против меня…

Я посмотрел ему в глаза и сказал:

– Хватит с меня твоего царства, Сорем. А богов у меня нет. Поступай как хочешь.

Его глаза затуманились, он схватился за мое плечо, как будто не мог устоять на ногах, затем пошел к двери. Но я уже видел то, что по слепоте своей не мог увидеть раньше – думаю, потому что не хотел.

– Много лет я буду сожалеть о том, что ты не дал клятвы и не очистил себя от подозрений, – сказал он.

Он постучал в дверь, и его выпустили.

Я закрепил последний колок на виоле. Где-то пели соловьи, но даже от соловьев можно устать.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ОБЛАКО

Глава 1

Наступило утро, и в комнату налетели мухи, разбудив меня своим жужжанием. Они бились об оконные стекла за решеткой, ползали по столу – штук десять или двенадцать, а может, и больше. Их назойливый шум сильно докучал, поэтому пришлось на некоторое время превратиться в убийцу мух, пока в комнате снова не воцарилась тишина.

Девушка принесла мне масрийский завтрак – фруктовый салат с медом, сдобные булочки и все в этом роде. В отличие от вчерашнего охранника, она, казалось, не испытывала страха; возможно, она не знала, кто я такой. Ставя на стол серебряные блюда, она увидела убитых мух и испуганно вскрикнула.

– Что случилось? – спросил я.

Мне было ее жаль; там, где она стояла, я видел лишь гниющие кости – символ приближающейся смерти. Таким я тот день я видал весь город.

– Мухи, – сказала она, – повсюду. Они заполонили Лошадиный рынок, животные сходят с ума. Я сегодня проснулась на рассвете, оттого что муха заползла мне в ухо.

– Всему виной, несомненно, летняя жара, – сказал я, но она приложила руку к губам и произнесла:

– Слепой жрец, который просит милостыню у Ворот Крылатой лошади, он сказал, что это бог хессекских рабов, тот, черный, которого называют Пастырем мух. Желая отомстить, он наслал насекомых.

– Ну, бывают вещи и пострашнее мух, – сказал я. – Посмотри, я же их убил.

Но есть после этого мне уже не хотелось.

В Пальмовом квартале звонили колокола. В этот день – день коронации – солнце блистало ярко, как кинжал. Через час мне принесли праздничную одежду – светло-коричневую тунику, расшитую золотом и серебром, накидку с темно-лиловой полосой по диагонали, белые сапоги с бронзовыми пряжками. На меня надели воротник из золота и драгоценностей, окаймленный полоской из красного шелка, по которому серебряными, золотыми и синими нитями была вышита сцена охоты на кабана. Все было при мне, даже меч с мягким лезвием из золота и жемчужной рукояткой, служивший лишь для украшения. Я должен был в полном блеске предстать перед людьми, как брат Сорема, волшебник. Он был в своем роде довольно хитер. Интересно, что он сочинит для них, чтобы объяснить мой внезапный отъезд сегодня вечером? Во всяком случае, у него есть время поразмыслить.

Невидимый меч, висящий над городом, упадет сегодня.

Я испытывал такое тошнотворное онемение и полное безразличие, какие может чувствовать только человек, идущий на смертную казнь.

Все дороги и мостовые, ведущие к великому южному храму Масримаса, были устланы алым шелком. Казалось, перед нами – река из цветов мака. Под тяжелыми сапогами, колесами, копытами лошадей шелк превращался в лохмотья, но, тем не менее, люди хватали эти лохмотья, разрывали их на части и уносили как трофеи с торжественной церемонии. Мы еще не выехали за ворота, а до меня уже доносились крики и ликование толпы. Рощи были наполнены людьми, сидящими на деревьях, чтобы лучше видеть. Его-то залез даже на склонившийся над колодцем древний кедр. Когда мы выехали на широкую улицу, ведущую к храму, толпа стала такой плотной, что стоящим в ней трудно было даже шевельнуть рукой. Они так ликовали, будто это празднество было устроено специально для них и каждый в этот день становился королем. Согласно традиции, Сорем должен был остаться в святом храме. А затем выйти к нам, одевшись во все черное, и встретить нас на площади. Затем его приветствовал представитель Совета, восьмидесятилетний, сильный, крепкий и упрямый дурак, упивавшийся такими обрядами и своей ролью в них. Сорем должен спросить, зачем мы прибыли к нему, и получить ответ, что мы хотим сделать его своим императором. Сорем тут же отказывается, говоря, что он для этого не подходит. Тогда совет перечисляет все его достоинства и доказывает его соответствие этой должности, и мы для пущей убедительности входим в храм. Эта театрализованная глупость, церемония, возникшая двести лет назад или даже раньше, была скорее хессекским обычаем, нежели масрийским. Храгон-Дат включил ее в свою собственную коронацию, возможно, в угоду горожанам, но скорее всего, чтобы пощекотать собственное самолюбие.

Облицованный со всех сторон золотом и бронзой, храм, освещенный лучами восходящего солнца, казался столпом сияющего света. Большие тридцатифутовые колонны из желтого мрамора, кверху слегка расширявшиеся, поддерживали крышу, украшенную медными фигурами богов. Широкий центральный купол – чудо из позолоты и драгоценных камней – ограждали шесть легких остроконечных башен. На площади перед храмом выстроились выкованные из бронзы крылатые кони, в тот день увитые гирляндами черно-синих поздних гиацинтов и других цветов. Красный шелковый путь и ступени тоже были усыпаны цветами.

Я смотрел на все это так пристально, будто должен был хранить эту сцену в памяти, чтобы воспоминание о ней утешало меня в могиле. Но мне виделась лишь пустая площадь, толпа, превратившаяся в бурые кости, и вороны, сидящие на крыше храма, с кусками мяса в клювах.

Я был парализован, мозг мой пуст, почти мертв. Мне случалось наблюдать насекомых, которые, попав в паутину, находились в таком же состоянии.

Малмиранет ехала где-то впереди. Иногда, на поворотах, я видел краем глаза лиловое знамя императрицы, которое несли впереди нее на серебряных шестах. На ней было отделанное золотом платье изумрудно-зеленых и пурпурных тонов, украшенный драгоценностями корсаж горел, как огонь. На голове ее была высокая диадема, украшенная золотым изображением солнца, из-под которого падали складки пурпурной парчовой вуали. Она сидела в одной из открытых колесниц, которую везли не лошади, а люди, полностью обнаженные, если не считать набедренной повязки из пятнистой шкуры леопарда и серебряного лошадиного наголовника. Одетая в белое девушка держала над головой Малмиранет желтый, с бахромой, зонтик от солнца. Все это я мог разглядеть без труда, не видел ясно лишь лица Малмиранет, казавшегося безжизненным.

Я машинально подумал: «А чувствует ли она, как и я, как жизнь ускользает от нас?» Потом я снова подумал: «К чему весь этот спектакль?»

Но я уже был не способен к действиям, или так мне тогда казалось.

В начале пути мешали мухи. Они досаждали и людям, и лошадям. Но становилось все жарче, солнце поднималось все выше, и свет его, казалось, слизал их, сжег с лица земли.

Процессия подошла к площади и остановилась, окруженная толпой людей и бронзовыми скульптурами. Десять жрецов спустились со ступеней храма, вместе с ними шел и Сорем.

Мне уже довольно много успели о нем порассказать. У Сорема никогда не было ни отца, ни брата, которых он мог бы уважать, в его окружении не было ни одного мужчины, которого он считал достойным, никого, кто мог бы воспрепятствовать его решениям, никого, кто мог бы, наплевав на приличия, пойти против воли храгонского принца, кто был бы сильнее и способнее его. Может быть, я ему просто понравился, но, скорее, женщина в нем искала повелителя. Да поможет ему бог, во всем Бар-Айбитни трудно найти кого-нибудь неуступчивее меня. Так уж у них принято, так они воспитаны. Даже у тех, кто был женат и имел сыновей, были на стороне мальчики-любимцы. Я думаю, он сам этого не понимал, пока Баснурмон не раскрыл ему глаза этой фарфоровой статуэткой. Он так изменился, потому что подозревал не меня, а скорее, себя. Осудить меня его заставило затаенное желание, а не доверие к этим выдумкам.

Я глядел на него, пока он стоял там и взвешенно и спокойно произносил нелепые фразы из обряда, придавая им своим голосом вес и убедительность. Действительно, он обладал всем, чтобы меня искусить – внешностью, доблестью, глубиной натуры, из которой при умелом обращении могло бы многое получиться, – всем, если бы на моем месте был не я, а кто-то другой.

Старый осел из совета самодовольно декламировал свою роль с мастерством третьеразрядного оратора из низшей Масрийской школы. Если не считать этого, кругом была тишина, которая воцаряется на вершине горы, когда замирает ветер, молчание пустыни. Из толпы не слышно ни шепота, город молчит, не раздается ни пения птиц, ни лая собак. Все замерло в ожидании. Бар-Айбитни, пойманный в паутину, ждал, парализованный и неподвижный, без единого звука.

На солнце упала тень.

Масримас горел таким ярким факелом, что, казалось, никакое облако не могло его закрыть. Но внезапно золотистый свет стал бурым, затем коричневым; бронзовая облицовка храма больше не горела позолотой, она была теперь свинцово-желтого цвета, а воздух наполнила темнота.

Оратор остановился на полуслове. Холодок пробежал по спине старика, он вскинул голову и поглядел вверх.

По толпе пробежал ропот и волнение, тысячи лиц одновременно повернулись к небу. У кого-то вырвались крики, проклятия. Затем – снова молчание.

Я тоже поднял голову и посмотрел. Узкая лента облака, как кусок черной материи кружилась на горизонте, разворачивалась на фоне голубого неба. Непонятно мерцающее, непонятно слепящее облако расширилось, закрыв светило, окутав и солнце, и небо темно-коричневой пеленой.

Кто-то указывал рукой на облако, хотя в этом не было необходимости, все и так смотрели вверх. Кто-то, в страхе перед этим явлением, начал молиться; и в самом деле, трудно было взирать на это без страха. Облако из черных блестящих точек не только не исчезло, а, наоборот, зависло прямо над толпой и росло на глазах.

Лошади начали испуганно крутить головами и бить копытами. Жрецы, стоящие на ступенях позади Стрема; размахивая курильницами, взывали к Масримасу, прося его сбросить темный покров с лица. Но облако не уменьшалась – оно расширялось и росло. На площади стало темно, как ночью, раздались женские крики, тут же затихшие.

Они сменились другим звуком – его издавало спускающееся на нас облако – тонкое поющее жужжание.

Распавшись на миллионы маленьких кусочков, облако упало на нас.

Мухи.

Как дождь из грязи, как шевелящиеся капли грязи, которые, разбрызгиваясь, прилипают ко всему, чего касаются; воздух – как пруд, в котором подняли ил со дна. Бурлящая чернота залепляла открытые глаза, проникала в уши и ноздри. Стоило только открыть рот, чтобы вскрикнуть – и он мгновенно наполнялся черной живой массой. Руки и ноги распухли, облепленные ими, волосы шевелились, как будто по ним струилась вода. Ослепленные, задыхающиеся, обезумевшие от ужаса кони и люди метались в этом водовороте.

Мой конь встал на дыбы, глаза его были как будто залеплены черной смолой, и я увидел, как его передние копыта пробили череп одного из моих охранников, когда тот пытался слезть с седла. Затем я очутился на земле, среди леса лошадиных ног. Одна из них лягнула меня в бок, не очень сильно, но я покатился по земле, пока не оказался у одного из бронзовых коней, тоже черного и блестевшего от мук, которые, убедившись, что это – не живое существо, улетали, а на их мест тут же садились сотни других. Здесь я снял с себя шелковую накидку и обмотал ее вокруг головы, раздавив роящихся под ней насекомых в месиво; давясь, выплюнул все, что заполнило мой рот. Значит, я все-таки был способен действовать. Не скажу – размышлять, действия мои были чисто механическими.

Накидка была из тинзенского шелка, достаточно тонкого, чтобы через него можно было кое-что разглядеть. То, что я увидел, было ужасно. Какой-то человек рядом со мной сошел с ума и размахивал ножом, пытаясь убыть мух, но вместо этого он убивал и увечил натыкавшихся на него людей, пока, наконец, его самого не опрокинули и не затоптали. Потом я споткнулся о труп ребенка, задохнувшегося от мух, потоком хлынувших в его открытое от крика горло. Таких было много. Люди лежали на мостовой, корчась в агонии. Некоторые поступили так же, как и я, укутав лицо, но, ничего не видя за плотной тканью, тыкались из стороны в сторону или же, в панике обнажив лицо, снова были облеплены мухами. Кто-то стучал в двери соседних домов но дома тоже были наводнены насекомыми, влетевшими через открытые в летнюю жару окна На площади, где остановилась процессия, было месиво из громко ржущих коней и барахтающихся солдат. Красная пелена накидки мешала мне все хорошо разглядеть. Я двигался туда, где раньше стояла колесница Малмиранет, Сорема же я нигде найти не мог. Назойливое жужжание было похоже на шум незатихающего мотора.

Я снова споткнулся, на этот раз о лежащего у храма жреца. Он вытянулся на земле в полный рост, а рядом с его рукой, у дымящейся курильницы образовался островок чистого воздуха. Мух отпугивал этот аромат. Я сорвал с курильницы крышку; внутри, под решеткой тлели кусочки угля и благовоний. Схватив курильницу за приделанную к ней цепь, я принялся размахивать ею, пробираясь дальше.

Сначала я увидел имперское знамя с лилиями, один шест, на котором оно держалось, попал в спицы колеса, сохраняя, таким образом, вертикальное положение, другой валялся на земле.

Сама Малмиранет стояла на колеснице, чтобы тем, кто искал, было легче ее заметить. Она тоже закутала лицо себе и стоящей рядом с ней девушке – Насмет – пурпурной парчой своей вуали. Они стояли, прижавшись друг к другу, очень тихо, не произнося ни звука, а мухи тысячами блестящих капель покрывали их руки и плечи. Я еще тогда заметил, что мухи садятся на живое тело, быстро проползая по металлу или ткани.

Около колесницы я увидел еще одно проявление безрассудного страха. Люди, тянувшие колесницу, в панике сорвали с головы шлемы в форме конских голов и лишили себя этой защиты.

Я взобрался на неустойчиво перекатывающуюся колесницу и положил руку – которую тоже перчаткой облепили мухи – на ее талию.

– Малмиранет… – начал я.

Она вздрогнула, как будто только что очнулась.

– Ты – ты здесь? – она протянула руку ко мне, но тут же отдернула ее, содрогнувшись. – Где Сорем?

– Здесь, недалеко, – сказал я, чтобы она успокоилась. – Мы должны попасть в храм; там мы найдем какую-нибудь каморку без окон и укроемся в ней.

– Это запах благовоний? – спросила она хриплым голосом.

– Да. Возьми курильницу и держи ее у лица. Они не любят этого запаха.

Она сделала так, как я ей сказал, но, когда ее ладонь, сжавшая цепь, раздавила сидящих на ней мух, она приглушенно застонала. Насмет заплакала. Я помог им сойти с колесницы, и мы направились к лестнице, на которой, среди разбросанных цветов, лежала мертвая женщина, накрытая блестящим покрывалом из мух.

Поднявшись на середину лестницы, мы услышали позади громкое ржание смертельно испуганного коня, мчавшегося мимо. Обезумев от ужаса, ничего не видя перед собой, он с разбегу ударился головой об одну из тяжелых колонн. Треск его разломанного черепа заставил меня содрогнуться даже после всего того, что я уже видел. Конь взвился в воздух и свалился на спину, и мухи, на мгновение потревоженные, снова уселись на него.

Тихие всхлипывания Насмет перешли в рыдания. Малмиранет, прошептав ей по-женски что-то мягкое и ласковое, помогла ей подняться. Сама Малмиранет, за исключением того единственного крика, не потеряла присутствия духа.

Мы наконец поднялись и вошли внутрь. В неярком свете храма сквозь накидку ничего не было видно, тем не менее я заметил одну перемену: постепенно, по мере того как мы медленно, ощупью продвигались дальше, жужжание немного утихло. Я почувствовал, как мухи гроздьями падают с моих рук и груди. Здесь сильно пахло благовониями, и повсюду мерцали огоньки. Затем сквозь красную пелену тумана до меня донесся детский плач и шепот. Похоже, что дым благовоний прогнал мух.

Кто-то вскрикнул, прямо рядом с нами. В следующее мгновение я различил сквозь накидку ослепительное сияние. Мужской голос произнес:

– Это императрица? Вы в безопасности; можете снять вуаль. Им сюда не проникнуть. Священный свет Масримаса отпугивает их.

Глава 2

Мы открыли лица и перед нами предстала следующая сцена.

Прямо перед нами возвышалось изображение бога, статуя из чистого золота в одежде солдата восточной армии; перед ней горел огонь. Под потолком висели лампы из тяжелого янтарного стекла; в них курились благовония, дым которых голубыми клубами окутал все вокруг. Мух Здесь не было, кроме тех, что упали с нашей одежды и с нашей кожи.

Те немногие, кто уцелел, лежали скорчившись у колонн и у соседних алтарей. Некоторые дети плакали, больше ничто не нарушало тишину. Горе, слишком большое, лишило их способности говорить и даже плакать.

Жрец храма, одетый в белое с золотом, подошел к Малмиранет и поклонился с улыбкой на бледных губах. Он еще раз заверил ее, что она под защитой бога, и осведомился о ее самочувствии. Ее лицо было покрыто черной маской из мертвых насекомых, так же как и мое, как и лица всех вокруг. Она пристально поглядела на чистого жреца, которому удалось избежать нашествия, укрывшись в храме.

– Что с людьми? – каменным голосом спросила она.

– Те, кто искал убежища здесь, как видите, не пострадали, моя госпожа.

Никто, кроме меня, не пришел на помощь ей; никто не помог и обезумевшей толпе. В огромный храм не проникали крики задыхавшихся, вопли ужаса, жужжание крыльев. Посмотрев на меня, она сказала:

– Им неважно, сколько людей умрет, раз они сами уцелели. – Затем, повернувшись к жрецу, спросила:

– Где мой сын? Вы, по крайней мере, охраняли вашего императора?

– Ах, госпожа, – произнес жрец, отступив на шаг. – Господин Сорем бросился к вам, и конь задел его копытом. Ничего серьезного. Два капитана доставили его сюда. Сейчас за ним наблюдают врачи из усыпальницы. Почерневшие руки Малмиранет сжались в кулаки. Было ясно, что, если бы он не был жрецом, она бы его ударила. Жрецу это тоже было ясно, поэтому он поспешно предложил проводить ее к сыну. Обняв одной рукой дрожащую Насмет, она ровным шагом пошла за жрецом и, казалось, забыла обо мне. Но, пройдя несколько шагов, она, почти против своей воли, обернулась и, оставив Насмет, вернулась.

Малмиранет взяла меня за руки, на этот раз не обращая внимания на раздавленных насекомых. Ей ничего не нужно было говорить, все сказали ее глаза. Затем она повернулась и, последовав вместе с Насмет за жрецом, исчезла в теплой темноте.

С другого конца храма донесся слабый шум – какой-то человек ворвался в дверь, сделал два или три шага и упал. Я пошел туда, к открытому входу – голубоватой арке, через которую виден был весь кошмар, происходящий снаружи. Почти никто из сидящих у колонн не обратил на меня внимания.

Я не позволил Бар-Айбитни сгореть; тогда на это была причина. Теперь меня ничто не сдерживало. Моя реакция на сегодняшний кошмар была реакцией человека, а не волшебника и не бога. Даже если бы я осмелился использовать свою Силу, мне вряд ли пришло бы это в голову в этом вихре бедствий. Вазкор превратился в еще одно жалкое человеческое существо. Я подошел к открытой двери, на пороге которой лежал труп. А затем, обмотав для защиты накидку вокруг головы, я двинулся вперед, сначала нетвердым шагом, затем быстрее и, наконец, бегом.

Не знаю точно, что я собирался делать. Подбирать упавших и одного за другим переносить их под защиту храма, а всех остальных погнать, как пастух гонит стадо к спасительной двери? Я расправил плечи, как атлет перед началом борьбы. Выбежав из сводчатой двери наружу, я увидел, что все уже кончено.

Площадь и близлежащие улицы в неярком свете грозового неба имели жуткий облик, который обретает поле битвы после того, как его покидают войска. Из покрытых черной пеленой груд мертвых тел то здесь, то там высовывалась рука человека, пытающегося освободиться. Некоторые ползали на коленях. Многие, чьи глаза были облеплены или выедены мухами, брели ощупью, выкрикивая мольбы, проклятия, имена друзей, на которые никто не откликался. Огромные блестящие скопления мух, будто рассыпанный повсюду черный сахар, постепенно переставали шевелиться.

Иногда, вероятно подброшенная ветром, какая-нибудь муха взлетала вверх и, секунду пожужжав, снова падала. По ступеням храма струились ручейки из мух. Спускаясь, я наступал на их блестящую шелуху. Они были мертвы или умирали. Одно насекомое свалилось откуда-то мне на ладонь. Я посмотрел на него – существо в два дюйма длиной, с жесткими, как проволока, лапками, уже потерявшими блеск крыльями и кажущееся таким безобидным.

На нижней ступени лежал слепой конь, слабо подергиваясь. Я вынул нож у лежащего рядом воина и быстро прикончил животное.

Какой-то человек, покрытый, как и все в этом кошмаре, черной коркой, хромая, подошел ко мне и взял меня за руку. Он бормотал что-то о том, что на его жену упал конь, но она жива. Я пришел ему на помощь и сумел приподнять коня, а он тем временем вытащил ее. Затем он сел рядом с ней и положил ее голову к себе на колени, радуясь, что она не чувствует боли. Но на самом деле у нее была сломана спина, и, похоже, она об этом знала, хотя и улыбалась, сжимая руку мужа.

Я повернулся, чтобы помочь еще одному; я был рад, что во мне не признали волшебника и не просят их излечить. Я бы ничего не смог сделать. Моя сила исчезла. Я чувствовал это, так же, как эта женщина чувствовала, что ее рана смертельна. Наклонясь к следующему человеку, я понял, что помощь моя уже бесполезна.

Следующий, кого мы вытащили, был жив, но задыхался. Я положил его на живот и возился с ним, пока его не вырвало черным месивом из мух, и он не задышал.

Поднявшись на ноги, я взглянул на небо. Ничто уже не заслоняло солнце, ярко блестевшее сквозь стальную мглу.

Увидев, что я помог задыхавшемуся способом, который известен всем тем, кому приходилось иметь дело с утопающими, люди стали звать меня со всех сторон. Таким же способом – на скорую руку – я принялся исцелять всех остальных. Если кто-нибудь и узнал меня, то ничем не выдал этого.

Я проработал все утро и весь день, времени на размышления у меня не было. Я очень хорошо понимал, что это еще не конец, но понятия не имел, что последует. Городом снова овладевала неестественная обыдеиносчь. Дождь из мух прошел везде, начиная отсюда, с юго-востока к западному доку, от него не укрылись ни одна улица, ни один дом, но только здесь, у храма, смерть собрала такой богатый урожай.

Многие уже заметили действие благовоний, и к полудню ухе не было переулка, где бы не была выставлена жаровня, из которой курился густой голубоватый дым. Лица в окнах одеревенели от страха, многие были скованы горем.

Это Шайтхун наслал на них мух, они все в это верили, даже те, кому незнакомо было имя повелителя Старого Хессека, Бит-Хесси. Шайтхун, Повелитель мух.

Задолго до заката начало смеркаться, солнце размазанным пятном невыносимой жары проглядывало сквозь дым благовоний. Люди ползали по крышам, замазывая трещины и дымоходы. Часто они поглядывали на запад в ожидании нового полчища мух.

Бэйлгар занялся Цитаделью и распорядился выставить посты на ее башнях и парапетах.

Я дошел до самых Ворот Крылатой лошади. Здесь было меньше убитых и раненых, но царили те же смятение и ужас. Я вышел за ворота и вымылся в общественных купальнях на Вселенском базаре. Только что здесь с ревом пробежал единорог, на которого тоже напали мухи. Он бежал, сокрушая все на своем пути, пока у него не лопнула артерия. Тогда он, врезавшись в стену купальни, медленно сполз по ней. Над его телом, время от времени завывая, стояли двое чернокожих и пытались заставить давно уже мертвое животное подняться.

Когда я сделал все, что было в моих силах, меня снова охватило чувство бесцельности. Кругом сновали жрецы, так же как и тогда, после пожара – на следующий день после восстания хессеков. Уже горели лампы – так темно стало от густой пелены дыма. Затянутое ею небо превратилось в толстую линзу, вставленную между Бар-Айбитни и светлел. Иронически усмехаясь, я направился в сторону Рощи Ста Магнолий.

На улице ко мне подъехали три воина в форме охранников Цитадели.

– Вазкор – вы ведь господин Вазкор?

Оказалось, что они ничего не знают о выдвинутом Соремом против меня обвинении в измене и о последовавшем за этим заключении, из которого я таким случайным и страшным образом освободился; они только хотели проводить меня во дворец. Я выдумал историю о какой-то женщине, которая здесь, по эту сторону Стены Храгона, нуждается в моей помощи, и спросил, как чувствует себя Сорем. Молодой капитан хлопнул себя по бедру – жест, выражающий подозрение, дошло до меня из какого-то далекого сна, в котором прошлое и настоящее смешаны, как песок.

– Сорем Храгон-Дат в порядке. Его просто лягнул конь, но жрецы внесли его в храм. Мать императрица также в безопасности. Коронацию придется перенести, – улыбнувшись мне улыбкой очаровательной девушки, он продолжал:

– Помню, как вы убивали хессеков в ту ночь – прямо как сам бог. Я поблагодарил его. Ничего больше от меня не добившись, они пустили лошадей галопом и вскоре скрылись в туманных, кроваво-оранжевых сумерках. У меня не было желания возвращаться в храм или дворец и наблюдать, как Сорем пытается побороть в себе чувство благодарности, или снова слышать его извинения.

Свою женщину я тоже не хотел видеть, хотя, по правде говоря, что-то во мне стремилось в ее объятия, под защиту ее любви и ее тела, к последней утехе перед ударом меча.

Я дошел до рощи и прилег под деревом. На темном таинственном небе не зажглась ни одна звезда.

В полночь зазвонили колокола – странно было слышать их звук, примету нормальной, упорядоченной жизни среди сплошного хаоса. Вскоре после этого я услышал невдалеке незатихающий звук человеческого голоса. Я решил посмотреть, в чем дело. Может быть, это знак для меня?

В кустах лежал человек, вор, даже в такую ночь занимавшийся своим промыслом; незадолго до моего прихода он, видимо, пересчитывал награбленное, а теперь он, скрючившись, лежал на боку, кутаясь в грязный камзол, и смотрел на меня. Дрожа всем телом, он тихонько хныкал:

– Мне холодно, Феншен. Феншен, сбегай к вдове и принеси угля. Ты же видишь, Феншен, мне холодно, я болен. У меня болит живот, как будто червь ест меня изнутри.

Я понял в чем дело. Страшное слово как будто высветилось в мозгу.

Его трясло. Он поджал ноги и снова заговорил:

– Мухи ничего мне не сделали, Феншен. Я спрятался в доме вдовы, в подвале, и стряхнул их, когда они сели мне на руки. Но она, дура, закричала, и они забились ей в глотку.

Он рассмеялся и тут же закричал, схватившись за живот, с искаженной от боли улыбкой на лице.

Так я увидел первую жертву чумы, занесенной в Бар-Айбитни мухами.

Глава 3

Эту эпидемию чумы назвали Желтым покрывалом. Люди всему должны давать имена, как будто этим они подавляют безымянный ужас, царящий в их сердцах. Хотя на этот раз название было точным. Те, кто заражался чумой, быстро переходили от стадии слабости и апатии к лихорадке, сопровождаемой внутренними кровотечениями.

Это был переломный момент, потому что либо кровотечение по неизвестным причинам прекращалось, лихорадка спадала и больной постепенно выздоравливал, либо состояние его ухудшалось, вся система внутренних органов разрушалась в результате отравления, за этим следовала смерть.

К этому времени из тела выходило столько крови, что кожа – смуглая кожа масрийцев – приобретала отвратительный бледно-желтый цвет. При виде груды тел на телегах мусорщиков не возникало сомнения в том, что они стали жертвами коварной болезни, средства против которой никто не знал.

Желтое покрывало появилось ночью, внезапно, как сверхъестественное проклятие. Наиболее восприимчивые к болезни заболевали сразу же. Другим, более выносливым жертвам, чума давала кратковременную отсрочку.

Я рассказываю об этом как человек, очень хорошо знакомый с этим заболеванием. Я видел его на всех стадиях и во всем многообразии. У меня на глазах умер вор в Роще Магнолий. Он отошел быстро, перед рассветом. Я ничем не мог ему помочь, да, собственно, и не пытался. Я знал, что это – последний удар меча. И сознание этого, как ни странно, придавало мне стойкости.

К утру три сотни людей слегли от чумы. К полудню – три тысячи, а сотни трупов уже охладели.

Сначала, не вполне поняв, что происходит, родственники умерших пытались хоронить их в каменных гробницах, в соответствии с ритуалами жрецов. Вскоре стали копать огромные ямы в городских парках, а затем на открытых земляк к востоку от Пальмового квартала. Поскольку это был масрийский город, прошло два дня, прежде чем люди примирились с указом о сожжении тел на кострах. К тому времени чума проникла в каждый квартал и район Бар-Айбитни. Она не была пристрастна к своим жертвам, щадя иногда стариков и калек и убивая молодых людей, новобрачных, женщин, собирающихся дать жизнь ребенку. Что касается самих детей, то выживал едва ли один из пятисот.

Я знал, что и мне на этот раз придет конец. Наблюдая, как страдают другие, я смирился с тем, что то же самое ожидает меня. Я тоже был молод и силен, я не умер от укуса змеи, мои раны затянулись, не оставив шрамов, но этого я не переживу. Белая женщина, которую я искал, которую я поклялся убить, теперь подослала убийц ко мне. В этой обреченной на гибель столице я менее, чем кто-либо другой, мог рассчитывать на спасение.

После того как вор скончался, я пошел в город, окутанный в дымчатую предрассветную мглу, сквозь которую уже проглядывали темные испарения из ямы для трупов. Навстречу мне из бедного квартала двигалась небольшая процессия: несколько семей отважились выйти из дома и несли больных на самодельных носилках. Их лица были искажены страхом и отчаянием, но они тихо переговаривались между собой, стараясь отогнать мысли о будущем. Когда они проходили мимо меня, девушка лет двадцати, которая шла позади всех, ведя с собой маленького мальчика, внезапно упала на землю. Те, кто шел рядом, засуетились, женщины зашептали слова молитвы. Никто не подошел к девушке, а ребенок вцепившись в нее, громко заплакал.

Я подошел и, опустившись рядом с ней на колени, положил руку на голову мальчика, пытаясь его успокоить. Девушку, очевидно, свалила с ног чума.

Одна из женщин сказала:

– Это лихорадка, господин. Ею уже многие болеют. Мы идем к Храму воды на Янтарной дороге. Его жрецы – опытные знахари.

Девушка что-то пробормотала, шевельнулась и открыла глаза. Они были затянуты пеленой, по ней градом струился пот, но заметила ребенка – это был ее брат или сын – и протянула к нему дрожащую руку.

– Не плачь, – сказала она. Затем она увидела меня, неясное лицо склонившегося над ней незнакомца, и прошептала:

– Мне уже хорошо, господи. Я сейчас встану.

Встать она, конечно, не смогла, поэтому я взял ее на руки и пошел вслед за остальными. Ребенок перестал плакать; ему было всего лишь три или четыре года. Женщина постарше неуверенно взяла его за руку и поспешила присоединиться к процессии.

Не успели мы пройти нескольких шагов, как девушку начала бить крупная лихорадочная дрожь, но сознание ее оставалось ясным, и она упросила меня положить ее на землю. Она совершенно обессилела, и я положил ее на мостовую. Так она пролежала два часа посреди улицы в луже крови и гноя. В предсмертной агонии она схватила меня за руку и, снова придя в себя, спросила, сколько времени. Прежде чем я успел ответить, она была мертва.

Она умерла еще тише, чем тот вор в Роще.

Было очень жарко, на дымно-свинцовом опаленном небе не видно было ни облака, ни птицы; солнце тлело, блестя сквозь пепельную синеву. Не знаю, что мною овладело, какой-то дух виноватого раскаяния. Ни страха, ни гнева я тогда не чувствовал; это мне еще предстояло. Я пошел туда, где скрылась процессия с носилками, и вскоре пришел к Храму воды.

Это было небольшое здание, оштукатуренное и отделанное красной лепкой, внутри – Масримас из зеленой бронзы и чудодейственный колодец, вода которого считалась целебной. Во дворе уже скопилось множество больных. Чтобы заглушить зловоние, всюду курились травы, но это не помогало. Однако к этой тошнотворной вони скоро привыкаешь и перестаешь ее замечать.

Я предложил жрецам свои услуги. Они явно сочли меня сумасшедшим, но тем не менее были рады, что хоть один безумец готов был им помочь. Они с любопытством оглядели мои запачканные и изодранные дорогие одежды, но спрашивать им было недосуг. Мы приступили к делу. Работы хватало на всех. Я решил, что цель моей работы – искупление, а может быть, она была гораздо скромнее, словно, лицом к лицу сталкиваясь с несчастьем, я мог подготовить себя к тому, что меня ожидает. По правде говоря, из этого ничего не вышло. Мое оцепенение понемногу сменилось ужасом и состраданием. То, что я созерцал, шло вразрез с тем, что я делал, мой дух боролся с человеческими чувствами. Один раз меня вырвало, и я решил, что тоже болен чумой, и с живостью представил, что мне предстоят те же страдания, которые я сотни раз видел у других. Но тогда чума меня миновала. Тогда исчезла моя брезгливость, исчезли даже мои мрачные предчувствия, и я снова, как в самом начале, впал в оцепенение.

День плавно перешел в ночь, а ночь – в день. Я немного поспал, хлебнул воды, отказался от блюда с едой, предложенного мне жрецом. Это были небольшие паузы. Все остальное время заполнила смерть, многоликая смерть. Вот умер ребенок, сразу за ним – женщина. Прямо с улицы принесли богатого ювелира, владельца прекрасного дома с множеством слуг в верхнем торговом районе; ему понадобилось почти два дня, чтобы умереть. В разгаре схваток он узнал, кто я или кем я был раньше, и, вцепившись мне в плечи, стал умолять меня спасти его. Его крики вынудили меня возложить на него руки, хотя я и знал, что это бесполезно. Когда он тоже это понял, в глазах его сверкнула ненависть, и он плюнул мне в лицо.

– Чтобы тебя, шакала, завтра постигли такие же страдания! Чтобы ты валялся здесь в собственной грязи и крови с такой же болью внутри!

Я сказал ему, что именно этого я и ожидаю, но, не обращая внимания на мои слова, он продолжал изрыгать проклятия.

В городе, как в огромной духовке, под раскаленной крышкой неба пеклась болезнь. Тут и там поднимался вверх дым благовоний, их запах доносился до меня во сне сквозь зловоние чумы. Уже заболели почти все жрецы Храма воды. Трое из них умерли у чудодейственного колодца, ища спасения в его воде, которая их не излечила. В конце концов остались только я и еще один жрец. Отведя меня в сторону, он приказал мне покинуть город и искать убежища в горах. Многие уже так и сделали, однако, как выяснилось позже, это им мало помогло.

Я сказал, что не пойду. Жрец настаивал; до сих пор болезнь меня не коснулась, и, возможно, я мог бы спастись, если бы прислушался к голосу разума. Я сказал, что мне когда то предсказали смерть от чумы; тогда он оставил меня в покое. Если, конечно, это можно было назвать покоем.

К исходу второго дня на юге и востоке мы усидели красное зарево костров, на которых сжигали мертвых. К тому времени я совершенно обессилел и сам стал похож на полувоскресший труп. Погребальные костры пробудили во мне воспоминание о каком-то давнем пожаре; это был не пожар в Бар-Айбитни и вообще не из моего прошлого, а что-то другого. Прислонившись к одной из колонн, я закрыл глаза, и мне представилась гора, изрыгающая в черное небо огненно-красные языки пламени, и белая фигура, бегущая вниз по склону горы, вслед за которой, извиваясь, как змея, ползет струя раскаленной лавы.

Я очнулся от этого видения, услышав яростный стук в ворота. Я пришел в себя и пошел открывать, с трудом пробираясь между больными и мертвыми. Передо мной предстали три воина верхом на белых мулах, как деревья, возвышавшиеся над морем лежащих на мостовой людей.

– По приказу императорского советника, – произнес их капитан, – все мертвые должны быть сожжены! – Должно быть этот приказ набожные люди встречали с возмущением, поэтому он добавил:

– Огонь Масримаса очищает от заразы, поскольку Желтое покрывало пришло из развалин Бит-Хесси. – Тут он опустил глаза и увидел меня. Это был один из офицеров Бэйлгара. – Клянусь Масримасом, это же Вазкор! Что вы здесь делаете, господин?

Смешно было бы притворяться, что я его не узнал, поскольку мы раньше с ним разговаривали.

– Стараюсь быть хоть чем-то полезным.

– Но разве вы не слышали новости? – спросил он.

– Какие новости? Единственная новость – это чума.

– Вас ищут с самого утра. – Он сделал мне знак рукой. – Подойдите поближе. Мне не хотелось бы кричать.

– Я, возможно, заразен, – ответил я.

– Как, может быть, и все мы, – он соскочил с седла и подошел к воротам. – Сорем умирает.

Я был поражен. Увидеть смерть в зеркале. Вот от чего я убежал. Как глупец, я спросил, от чумы ли он умирает.

– Да, от чумы. Что еще?

– Когда он заболел?

– На рассвете. Он хочет вас видеть.

– Я не смогу его исцелить.

– Речь идет не об исцелении. – Лицо его окаменело. Он отвел глаза в сторону и сказал:

– Совсем о другом. Он умирает мучительной смертью: самым сильным труднее всего, у них это продолжается дольше. Но все равно. Вам лучше поспешить, если вы хотите застать его в живых. Жрецы уже прочли ему последнюю молитву.

Я хотел спросить ею, жива ли Малмиранет, но слова застряли у меня в горле, будило черные мухи. Мой злой рок настиг меня. Я должен увидеть, как умирает Сорем. И, может быть, она. Я бы отдал все на свете, чтобы этого избежать.

– Мне не на чем туда доехать.

Почти все кони тоже заразились чумой, так же, как и скот. В течение всего дня я слышал глухой звук молота, которым орудовали забойщики скота по ту сторону стены.

– Возьмите моего коня, – сказал воин. Видно было, какое впечатление на него произвел мой вид. – Вы помните дорогу в Малиновый дворец?

В ворота меня пропустили сразу же.

В парке было совершенно безветренно. Тени от неподвижно стоящих деревьев черными копьями ложились на землю. Розовые фламинго на отмели пруда с безразличным видом переступали с ноги на ногу. Птиц болезнь не коснулась; не затронула она и мелких домашних животных.

Город лежал передо мной, как одна большая могила, над которой тут и там возвышалось пламя костров и дым благовоний. Улицы были покрыты телами, поскольку никто из тех немногих, кто еще уцелел, не решались убрать их оттуда, правда, изредка проезжали похоронные дроги. Время от времени то жрец, то попрошайка спешили укрыться в тени молчаливых домов. В одном из переулков слепой просил милостыню, потряхивая кружкой, и, беспокойно крутя головой, вслушивался в темноту. Наверное никто не сказал ему, что невидимый для него Бар-Айбитни умирал. На ступенях фонтана сидела маленькая голодная собачка, комнатный песик какой-нибудь дамы, и с жадностью жевала нечто, от чего я поспешил отвернуться.

Кровать Сорема, стоявшая посреди большой, украшенной фресками комнаты, была обращена изголовьем к западу. Из окна виднелось небо, затянутое медной пеленой, сквозь которую просвечивало желтое пятно заходящего солнца; воздух не проникал в открытое окно, лишь по полу разлилось отражение угасающего дня. В этой прекрасной комнате стояла вонь, но вонь настолько мне знакомая, что я ее почти не ощущал. В лице его не было ни кровинки, лишь в том месте, куда ударил копытом конь, ярким пятном выделялся синяк. Он лежал на алых подушках; казалась, это они высосали из него всю кровь. Желтое покрывало – да, очень подходящее название.

Я подошел к нему. Он был почти при смерти – я успел вовремя.

Как это часто случается в последние минуты, лихорадка ослабла, жар спал и сознание его прояснилось. И хотя голос его был слаб, едва слышен, речь звучала ясно и четко.

– Как хорошо, что вы пришли. Сожалею, что вынужден принимать вас в таком состоянии.

Около кровати лежала, вытянувшись, его серая охотничья собака. Услышав голос своего хозяина, она подняла голову и замахала хвостом, затем снова опустилась на пол и замерла. Сорем был так слаб, что ни боль, ни печаль, ни радость – ничто не отражалось на его лице. Я опустился на стоящую рядом с кроватью деревянную скамью, на которой раньше сидел доктор.

– Я был в деловой части города, – сказал я. – Меня нашел один из щитоносцев Бэйлгара и рассказал, в каком ты состоянии.

– Ну, теперь уже все в порядке, – ответил он. – Все кончено. – Он зевнул, как человек, потерявший много крови, и слабым голосом произнес:

– Даже чары Вазкора не могут противостоять этой заразе. Но ты будешь жить, мой чародей. – Казалось, он забыл свое обвинение, брошенное мне в башне, в ее присутствии. Руки его, сухие и желтые, блуждали по покрывалу. – Жаль, что нам не удалось сходить на охоту, – сказал он. – На белую пуму или льва. Странно, – добавил он. – Я никогда раньше не думал о смерти. Даже в ту ночь, столкнувшись с убийцами Баснурмона, даже тогда. Однажды в горах я сражался с леопардом, вооруженный лишь копьем. Одна ошибка – и меня бы не стало, но я был слишком разгорячен борьбой, чтобы думать об этом. Но леопард – совсем другое дело.

Рядом никого не было. И жрецы, и придворные – все, кто остался в живых, – покинули комнату. Только у противоположной стены за столом сидел врач да у дверей стоял караульный. Сорем взял меня за руку. Его ярко-голубые глаза странно контрастировали с мертвенно-серыми веками и казались от этого еще моложе.

– Ты не будешь поминать меня лихом, правда, Вазкор? Мне было очень трудно и одиноко; как будто я заблудился в темном лесу, из которого очень трудно выбраться.

Я взял его ладонь в свою. Это было все, что я мог сделать. Он был очень слаб. Закрыв глаза, он произнес:

– Малмиранет жива. Когда я сказал ей, что ты во дворце, она ушла, чтобы дать нам поговорить наедине. Думаю, она знает обо мне гораздо больше, чем я сам. Оставь меня и разыщи ее. Я побуду один.

Но я видел, что ему уже недолго осталось жить. Я остался сидеть и сказал:

– Хорошо, Сорем.

Он поднял веки и, собрав силы, произнес:

– Благодарю. Тебе не придется долго ждать. Не надо никого звать. Я не хочу, чтобы моя мать видела, как я умираю. Она и так уже многого насмотрелась.

И я остался сидеть рядом с ним, держа его руку в своей. Так прошло несколько минут. Жара начала спадать. Последние лучи заката окрасили стены в медно-желтый цвет, а неподвижно лежащая собака превратилась в бронзового статую. Казалось, что и воздух заразился этой болезнью. Сорем посмотрел в окно и широко раскрыл глаза; как будто в них с блестяще-серого неба глядела его смерть.

– Солнце почти зашло. Значит, я последую за Масримасом.

– Ты, должно быть, счастлив в своей вере, – сказал я, чтобы хоть что-нибудь сказать.

Но он снова закрыл глаза, рот его скривился, а рука беспомощно разжалась.

– У нас просто принято так говорить. Передо мной – только тьма, и сейчас она меня поглотит. Меня всегда удивляло…

Я наклонился к нему, пытаясь уловить конец фразы. Но он был мертв. Я медленно поднялся на ноги. Врач не обернулся. Он готовил какое-то снадобье, в котором Сорем уже не нуждался. В дверях стояла Малмиранет. Я не мог в сумерках хорошенько разглядеть ее лицо, но на нем была написана скорее жалость, чем горе. Наверно, здесь ему уже столько раз грозила смерть от интриг, которые плелись вокруг него, что она не раз видела его во сне мертвым. И то, что случилось, уже не могло ее ужаснуть. Только то, как это произошло.

Меня била дрожь, но, несмотря на то, что я так долго ожидал, когда же это начнется, не мог понять, что происходит. Малмиранет двинулась ко мне, и волна тьмы поглотила ее. Потом выплыло ее лицо, и я снова прочел на нем жалость. Я хотел произнести ее имя и не мог этого сделать; ноги мои подкосились, и я упал на колени.

Я почувствовал прикосновение ее холодных рук, а потом все исчезло.

Когда мне было девять лет, меня укусила змея. Это случилось в Эшкореке Арноре, и лекарь уложил меня в холодную воду, чтобы снять жар. Я кричал, что мне холодно, что я умираю от холода, но они не обращали внимания. Наконец пришел мой отец.

Худой и смуглый, он наклонился ко мне, и иссиня-черные волосы упали ему на плечи.

– Ты должен лежать смирно, – сказал он. – Это она приказала. Я тут ничего не могу поделать. Она наказывает тебя и не остановится, пока ей это не надоест.

Длинным, унизанным перстнями пальцем он указал туда, где стояла моя мать. Она стояла в белых одеждах с обнаженной грудью, упругой и высокой девичьей грудью. Лицо ее скрывала золотая маска в виде кошки, а в длинных светлых волосах ползали золотые пауки. Она смотрела на меня с палубы корабля с огромными синими парусами; на рее болтался повешенный, вокруг кружили чайки, утоляя голод его внутренностями.

Таков был мой первый сон.

Всего их было два. Во втором Уастис заперла меня в горящей башне и на несколько веков оставила меня там кричать от боли и кары.

Постепенно до меня дошло, что лед растаял и потушил огонь.

Удивительный покой проник в мое тело и сознание.

Я различил неясное мерцание. Я не мог понять, что это такое, но по тому, как перемещалось сияющее нечто, догадался, что это светились светлые девичьи волосы. Я ничего не мог понять. Затем все вспомнил.

– Айсеп, – прошептал я. Волосы колыхнулись, и из них выплыло лицо. – Айсеп, я очень болен?

Она посмотрела на меня прямым мальчишеским взглядом и сказала:

– Вы очень больны, мой господин. Но вам уже лучше. Говорят, вы выздоровеете.

Наш разговор разбудил врача, дремавшего в углу комнаты. Он подошел ко мне, потрогал лоб, посмотрел в глаза и положил мне руку на сердце.

– Да, невероятно, – произнес он. – Сутки у вас был озноб, но никакого кровотечения не была, а теперь и лихорадка спадает. У вас необычайно сильный организм, мой господин, да и боги были к вам благосклонны. Немного терпения – и вы поправитесь, обещаю вам. Говорят, что вы – волшебник, правда? Да, теперь я этому верю.

У меня было такое чувство, будто я могу вскочить с постели и полететь. А почему бы и нет? Я снова волшебник Я победил проклятие смерти. Это не их боги улыбнулись мне, а боги моих далеких предков. Я чуть не рассмеялся вслух но вдруг страх вновь охватил меня, и я сжал руку доктора. – Где императрица?

Ответила мне Айсеп, высокомерно бросив:

– Она круглые сутки сидела у вашей постели, пока сама с ног не свалилась от усталости. Можете быть довольны.

– Она больна?

– Всякий заболеет, слушая ваши дикие вопли. А в остальном она здорова. Говорят, что Желтое покрывало отступает.

– Да, господин мой, это правда, – произнес врач, принося какую-то липкую мазь, чтобы намазать меня ею, как намазывают жиром гуся, перед тем, как сделать из него жаркое. – Эпидемия уменьшилась. Конечно, потери огромны, и среди ушедших – Сорем, наш повелитель. Но сегодня, по крайней мере, смертельных случаев уже меньше, и никаких новых вспышек чумы, даже в трущобах.

Я оттолкнул его, сказав, чтобы он приберег свое мерзкое лекарство для кого-нибудь другого, но он принес что то еще на блюдце и заставил меня проглотить. Сделан это, я погрузился в сон, и мне снилось, что я плыву, как по волнам, по ярким волосам Айсеп.

Я проснулся уже за полночь и с такой полнотой и ясностью представлял себе свою цель, как будто я все продумал во сне.

Айсеп слегка вздремнула и, когда я позвал ее, встрепенулась, недовольная, как молодой солдат, которого застали спящим на карауле. – Да, мой господин?

– Вот что: принеси мне воды и раздобудь одежду – неважно какую.

– Одежду? Но, клянусь моей правой рукой, вы не сдвинетесь с места.

– Оставь эти клятвы, девочка. В этой комнате командует мужчина.

Она хотела бежать за доктором и, как я догадывался, за подмогой, а я еще не знал, вернулась ко мне моя Сила или нет. Я схватил ее за запястье и сказал:

– Если бы у тебя был противник враг, который убил твоих близких и пытался отнять жизнь у тебя, что бы ты сделала?

– Убила бы его, – ответила она, не колеблясь.

– Вот, – сказал я. – Именно это я и хочу сделать. Но если я буду голым, это может создать дополнительные трудности, поэтому я предпочел бы путешествовать в штанах.

– Нет, – произнесла она, но видно было, что она колеблется. Наконец она спросила:

– А ваш враг из хессеков?

– Гораздо древнее, но и хессеки к этому тоже причастны.

Она нахмурилась, и я понял, что она сделает все, о чем я ее попросил.

Одно время я думал, что Уастис управляет ими, находясь в самом болоте. Потом мне казалось, что она живет далеко оттуда. Наверное, эта неуверенность происходила оттого, что я был опутан ее чарами. Я разобрался во всем только после разговора с Гайстом. Но тогда она уже поймала меня в свою сеть, и я, как ни старался, не мог из нее выбраться. Но теперь… Теперь мне было известно ее местопребывание: я увидел его во сне. Я чудом избежал гибели. Теперь мы должны встретиться в последний раз. Если моя сила покинула меня или еще не полностью вернулась ко мне, я буду действовать как простой наемный убийца. Вот и все.

Лихорадка еще не прошла, но большой беды в этом не было. Меня это только подбадривало.

Меня постоянно преследовала ее тень, сковывая страхом, парализуя. Но я выжил, хождение по мукам закончилось. Худшее, на что она была способна, уже позади.

Непроглядная тьма ночных улиц местами освещалась красноватым мерцанием. В неярком, приглушенном свете я разглядел множество гниющих трупов. Четыре пятых жителей Пальмового квартала, где раньше ночью было светло, как днем, ушли в горы, унеся с собой светильники. Но костры продолжали гореть, к ним то и дело бесшумно подъезжали телеги, наполненные безмолвным грузом. Пьяный часовой, стоявший на крыше башни, в страхе отпрянул, когда я галопом проскакал мимо. Удары копыт, прозвенев по мостовой, эхом отдавались по соседним улицам, как будто скакала не одна лошадь, а двадцать.

Рядом с доками, как раз за Рыбным базаром был сложен еще один костер. Склады, разрушенные в ночь восстания, так и не были восстановлены, над ними в беззвездное небо поднимался голубоватый дым костра, на котором жарилась человеческая плоть.

У ворот храмов, как и прежде, виднелось скопление больных. Если число их и уменьшилось, как сказал доктор, то я этого не заметил.

Моя кровь бурлила, как молодое вино. Я искупил свою вину, страх исчез.

Да, было отчего испугаться часовому при виде этой неистовой скачки между темнотой и красным сиянием – как будто бог смерти пронесся мимо.

Глава 4

Было нетрудно, позаимствовав чью-то рыбацкую лодку, выгрести в темное море. Патруля на набережной не было. Мачты кораблей возвышались над водой дремучим лесом. Где-то хрипела музыка и раздавались пьяные голоса, звучащие среди неподвижного молчания, как удары кувалды, – эти люди молились о спасении винным бутылям.

«Иакинф Вайн-Ярд» стоял в стороне от дока, куда хессекам с большим трудом удалось его оттащить во время пожара. Мой южный корабль с нежным южным именем. Давным-давно на острове Пейюана я предвидел, что он приведет меня к моей матери-ведьме.

Силы вернулась ко мне увеличенными во сто крат. Весла казались легкими, как стебли тростника, и темный берег с точками горящих костров быстро отдалялся. Я оглянулся через плечо и увидел очертания высокой галеры. На верхней палубе мерцал неяркий свет, три или четыре черных силуэта безмолвно ожидали моего прибытия. С борта была спущена веревочная лестница. Никто не помешал мне привязать лодку и подняться.

Все было не совсем так, как во сне. Исчезли все украшения, на мачтах не было парусов. Свет потрескивающего пламени лизал палубу, покрывая ее огненным узором. Увидев шесть человек хессеков у перил и около десятка сидевших на корточках в кормовой части, я вспомнил, что не все восставшие погибли в ту ночь – эти скрылись здесь от воинов императора. Может, внизу был еще кто-нибудь. Меня это не беспокоило – если понадобится, я смогу их убить. Ведьме не удалось перехитрить меня. Она больше не осмеливалась использовать против меня мою собственную силу.

Я обратился к ним на их языке:

– Где она?

Никто из них мне не ответил; голос раздался у меня за спиной.

– Здесь, мой дорогой.

По кожа у меня пробежали мурашки. Я обернулся. Она сидела передо мной на одном из диванов Чарпона. Она, похоже, очутилась там с помощью колдовства, потому что за секунду до этого ее там не было.

Она ослепила меня белизной обратившегося в плоть огня, белизной, от которой мне стало не по себе, белизной бескровной и нечеловеческой. Лицо ее, как всегда, было закрыто, на этот раз – вуалью из желтого шелка, которая свешивалась с серебряной диадемы, надетой на ее белые волосы. Что скрывалось за этой вуалью? Голова кошки или паука? Позади нее, в точности как мне представилось во время лихорадки, на вантах болталось человеческое тело, привешенное за ноги и разодранное чайками. По изуродованным останкам я узнал Лайо, своего посланника.

– Вот он, ваш мессия, – обратилась женщина к хессекам. – Вот он, Шайтхун-Кем, йей с'улло, йей с'улло. Бог, явившийся на землю, прежде вас. Шайтхун решил отомстить, и прекрасный Бар-Айбитни истекает кровью, лежа на предсмертном одре. Но он вот думает, что перехитрил Шайтхуна; он думает, что будет жить.

Вместе с одеждой часового Айсеп принесла мне нож. Сейчас моя рука невольно потянулась к нему.

– Вот, посмотрите, – сказала женщина. – Этот варвар, называющий себя волшебником, все-таки предпочитает пользоваться оружием презренных масрийских псов. Знакомая насмешка. Она меня проверяла.

– Да, я волшебник, – ответил я. – Назови свое имя.

– Сделай это сам.

Кровь бросилась мне в голову.

– Ты Уастис, – сказал я. – Собака-богиня из Эзланна. И моя мать, но тебе уже недолго осталось быть ею.

Она встала с дивана и мелкой семенящей походкой двинулась ко мне. Она была такой маленькой и хрупкой, но от нее огромной черной тенью распространялась невидимая Сила.

Я не сделал ни шага ей навстречу, но и не отступил назад. Она остановилась в трех шагах от меня, и тогда я заметил, как она держит голову – немножко набок, как будто видит меня только левым глазом. И, как тогда, я протянул руку и сорвал с нее вуаль.

Женское лицо, на этот раз не покрытое желтой краской, лицо юной девушки. Прекрасное, как у статуи, без малейшего изъяна, только здравого глаза нет, и вместо него вставлен зеленый камень.

И тут меня, наконец, осенило. Кто бы она ни была, это не моя мать, не Уастис, потому что в жилах Уастис текла кровь древней расы волшебников, она бы залечила рану. В глазах у меня потемнело, как будто рой насекомых внезапно налетел на яркий свет, а потом я все увидел по-новому.

Я все время охотился за призраком, пытался поймать отражение в зеркале.

Нет, это не Уастис. Обман исчез, ушел, как вода в песок. Ее одежда из грубого полотна – грязная и рваная, на голове у нее – обычная хессекская копна волос, ее единственный глаз – черный глаз хессека, ее белая кожа отливает хессекской желтизной. Я попал в ловушку, которую сам себе расставил. Я с таким упорством преследовал свою добычу, что, когда наконец настиг ее, не сразу понял, что охотился совсем за другим.

– Да, Вазкор – все тот же Вазкор, – прошептала она. – Он понял, наконец, свою ошибку. Я не старая ведьма, а молодая. Это ты сделал меня молодой, мой господин, мой повелитель, мой возлюбленный, и я буду твоей смертью. – Улыбнувшись, Лели обвила меня руками, и крепко прижалась ко мне. Даже сквозь одежду я ощутил всю свежесть ее тела, ту молодость, которой я его наполнил. – При жизни ты отвернулся от меня, но после смерти ты станешь мне послушен. Я приду на твою могилу, произнесу свои заклинания и лягу в твои безжизненные объятия. Да, плоть свою я вылечить не могу, но я умею многое другое. И это ты научил меня, мой волшебник. Послушай, как я разговариваю. Разве это голос старой базарной торговки, любовь моя? Нет. Та Сила, которую ты влил в мой мозг, чтобы вернуть мне молодость, сделала меня равной тебе. Колдуньей. Богиней.

Огонь вспыхнул у меня перед глазами, заслонил палубу, неподвижные фигуры хессеков, висящий на веревках труп. Лели, как змея, обвилась вокруг меня, ее поцелуи огненным дождем обожгли мою кожу.

Я вспомнил Зал врачей, ее крошечный птичий череп в стих руках, идущую от меня к ней волну энергии, солнцем озарившую ее сознание. Я вспомнил, как горд я был тогда.

Не удивительно, что ей потом удавалось высасывать из меня мою Силу, чтобы обратить против меня те способности, которыми я ее так неосмотрительно наделил. Я с самого начала был для нее источником энергии. – Да, – прошептала она, прочитав мои мысли, так же, как раньше без труда читала все, что происходит в моем мозгу. – Да, я подшутила над тобой, мой возлюбленный, приняв облик Уастис и направив тебя по ложному следу. За эту шутку мне пришлось пожертвовать своим глазом, своим бедным маленьким глазом, мой дорогой. Даже это я бы тебе простила, если бы ты по достоинству меня оценил. Пускай бы тогда весь Бит-Хессе потонул в грязи, и Шайтхун, Пастырь мух, вместе с ним. Уастис нет, как нет и бога-дьявола, Вазкор. Моим орудием была только вера. Это я наслала чуму. Я наказываю тебя за то, что ты предал меня, а не мой народ – это гнев Лели, а не бога. Да будет тебе известно, Вазкор… Что? – спросила она, заметив, что я пытаюсь что-то сказать.

С моих застывших губ сорвалось нечто неясное. Она мягко произнесла:

– Нет, Вазкор, я обещаю, ты умрешь. Не думаешь ли ты, мой милый, что из всех один лишь ты уцелеешь, ты, которого с каждым проклятием, наложенным мною на Бар-Айбитни, я прокляла дважды. Сила твоих собственных чар живет во мне. Вот в эту минуту ты умираешь в моих объятиях.

Я знал, что все было так, как она сказала. Она снова наслала на меня чуму. Внутри меня все горело, а ноги подкашивались, как ватные. Я почти ничего не видел и не слышал, и не упал только потому, что оперся спиной на мачту. Обвившись вокруг меня, она нашла мой рот и вцепилась в него губами, словно желая высосать из меня мою жизнь.

Я каким-то образом нащупал нож. Моя рука налилась свинцом, а пальцы были, как вода, но я приказал им действовать. Казалось, прошел час, прежде чем мне удалось поднять руку. Она не заметила ни эту руку, ни нож в ней, присосавшись ко мне ледяным поцелуем. Она заметила это только тогда, когда острие прошло у нее под лопаткой и вонзилось в сердце.

Я первый раз в жизни убил женщину, убил намеренно. Но убить ее значило раздавить камнем гадюку. Несмотря ни на что, удар был точен, она какую-то долю секунды еще сопротивлялась, затем ее единственный глаз застыл в неподвижности и она упала на палубу. Она не произнесла предсмертного проклятия – видно она до самого дна исчерпала запас своей безысходной ненависти ко мне.

Она взяла верх над Шайтхуном. Да, возможно, она была мудра, но, как и я, смертна.

Я перешагнул через нее и, шатаясь, двинулся к перилам. Мой затуманенный взгляд и мой затуманенный разум внезапно прояснились. Я подумал: «Вот! Теперь все кончено, для меня и для тех крыс, которые меня убили». Ко мне вернулась моя былая Сила. Я увидел, как от меня расходятся лучи, пронзая светом сгрудившихся людей, тело Лели, висящий труп, мачты, ванты и даже темную стену ночи.

Занялся огонь. От него загорелся край серого платья Лели. Да, она должна исчезнуть в огне, как исчезло в нем все остальное: Бит-Хесси, умершие от чумы, слава Бар-Айбитни.

Свет Масримаса.

Сияние белого пламени освещало мне дорогу. Я спустился по веревочной лестнице и упал на дно лодки. Веревка отвязалась легко, и маленькое суденышко, подхваченное течением, выплыло в покрытое огненными пятнами море.

И меня тоже подхватило течением и понесло в бушующее пекло агонии, и весь мир то вдруг исчезал с моих глаз, то снова появлялся.

Послышались голоса.

Невдалеке горел корабль, по нему метались люди, все это отражалось в черной воде.

Ко мне приблизилось чье-то лицо.

– Вазкор, вы узнаете меня? Нет, Бэйлгар, по-моему, он не в силах говорить. С ним наверняка все кончено. К черту предсказания врачей, к черту колдовство. Посмотрите, сколько крови он потерял.

Кто-то другой ответил:

– Соблаговолите поднять его. Надо же было этой слабоумной служанке императрицы его отпустить! Чистая случайность, что я вспомнил про «Вайн-Ярд».

Меня подняли. Я весь напрягся, ожидая боли, но ее не было. Под голову мне положили чей-то свернутый плащ, и, взглянув на темное небо, я увидел, что одну из звезд будто пронзили серебряным кинжалом.

Теперь я узнал голос Бэйлгара, но не мог припомнить, кто он такой. Он наклонился ко мне и произнес:

– Постарайся продержаться, Вазкор. Она хочет видеть тебя.

Я не понял, кого он имеет в виду, и закрыл глаза.

– Странно, – произнес первый голос, – он не воняет, как все остальные, подхватившие эту дрянь, – может быть, это хороший знак.

Тихо усмехнувшись, Бэйлгар показал на мой корабль, медленно погружавшийся в воду.

На лице у нее была золотая маска, и руки – тоже золотые.

– Они произнесли над тобой наши молитвы, – сказала она. – Я не знала, как это принято у вас, а ты не мог мне сказать. Теперь ты умрешь с миром? Если нужно еще что-нибудь – скажи, я все сделаю.

Я не мог говорить – к тому же, что я мог ей сказать? Я не знал кто она, и не знал, где я. Я даже не знал, что я уже умер.

Глава 5

Возник свет.

Я уже некоторое время знал о нем – не о том, что это был за свет и откуда он взялся, я просто знал, что он существует. Он был золотой, этот свет, золотой с красным отливом. В полосе света росли цветы – белые, розовые и голубые.

Этот свет с растущими на нем цветами завораживал меня.

Мне сообщило о нем лишь зрение, другие органы чувств бездействовали. Постепенно золотая полоса расширилась, немного потемнев по краям.

Надо мной была крыша из цветов, небо из цветов, под которым я лежал.

Во сне не задают вопросов, не требуют объяснений – взгляд мой скользил по узорам из голубых корундов, розового хрусталя и жемчуга. Цветы были сделаны из драгоценных камней; из них же был вырезан павлин, навсегда расправивший свой бирюзовый хвост, который я увидел, когда на него упал свет; вот белый перламутровый конь, ноги его затерялись в темноте.

Теперь я увидел, откуда идет свет: немного подальше в цветастой крыше была щель – на расстоянии около фута надо мной, на уровне моей груди. Тогда инстинктивно, не отдавая отчета, зачем мне это нужно, я решил подняться и посмотреть, в чем дело, и тут же понял, что не могу пошевелиться.

Когда происходит нечто подобное, вначале не веришь в это. Ты же хочешь двигаться! Пробуешь раз, другой, и каждый раз думаешь: «Ну вот, теперь получится». Но в конце концов понимаешь, что ты, как цепями, прикован к земле непонятной тяжестью во всем теле.

Я испытывал скорее удивление, чем страх. Покрутившись, я понял, что нахожусь в некоем подобии ящика, и все движения мои очень ограничены – при каждой бесплодной попытке пошевелиться плоть моя натыкалась на что-то твердое. Тем временем божественный свет стал угасать, и теперь я увидел внизу кучу поблекшего золота и спускающиеся к ней своды цветастого потолка. Своды эти были узкими, очень узкими. Я решил разобраться во всем по очереди. Сначала я вспомнил, кто я такой и что со мной произошло. Я вспомнил, как рос, как жил, что чувствовал, чего боялся. Я – Вазкор, волшебник. Чума почти убила меня, но я вылечился. Я был цел и невредим, я жив, я дышу. Но где же я тогда?

Я снова обвел глазами украшенный драгоценностями потолок, он был так низок, что при свете заходящего солнца я смог разглядеть каждую мелочь. Мое детское любопытство сменилось непомерным ужасом.

Я достаточно долго прожил среди масрийцев, чтобы усвоить кое-какие их обычаи. Мне пришли на память царские гробницы, их посеребренные купола, позолоченная лепка.

Да, Вазкор пережил чуму, но никому не дал об этом знать. И вот мне за это урок.

Они решили, что я умер. Они похоронили меня заживо.

От моего спокойствия не осталось и следа.

Обезумев от ужаса, я начал кричать, и от моих бессловесных воплей, наполнивших пустое пространство, стены зазвенели, как колокола; я попытался поднять руку, чтобы разнести вдребезги прекрасную крышу моей тюрьмы. И все время я мысленно обращался к тем самым богам, власть которых я никогда над собой не признавал. Золотой свет исчезал, с потолка на меня равнодушно смотрели цветы, конь и павлин.

Воздуха в саркофаге было мало, он, как и солнечный свет, проникал туда только через щель в крышке. В гробнице, построенной надо мной, вероятно, тоже были отверстия для вентиляции. Вскоре я стал задыхаться, голова у меня закружилась, все вокруг расплылось в одно большое пятно, и я потерял сознание. Когда я очнулся, кругом была кромешная тьма.

Если вы захотите отомстить вашему злейшему врагу, если за то, что он совершил, любое наказание будет недостаточным, похороните его в золотой могиле – живым.

Не знаю, сколько времени я там лежал, помню только, что солнце два или три раза успело взойти и исчезнуть. В этой обители смерти время остановилось. Я превратился в жалкого безмозглого зверя, время от времени принимавшего человеческий облик лишь для того, чтобы разразиться проклятиями, криками и рыданиями. Время мое разделилось на сменяющие друг друга периоды безумства и забытья и разделяющие их минуты оцепенения.

До сих пор не могу понять, как я не лишился разума. Если я его не лишился. Я думаю, что возврат интеллекта еще не доказывает, что на какое-то время я не сошел с ума. Способность мыслить полностью вернулась ко мне, лишь когда я был уже далеко от гробницы и всего, что там со мною происходило.

Однако мозг мой оправился, и вернулась способность логически мыслить.

Она проявилась лишь в форме одного-единственного вывода. Все это было больше похоже на сумасшествие.

Меня похоронили не живым, меня похоронили мертвым. Абсолютно мертвым, холодным и бездыханным. Я предназначался в пищу могильным червям. Но ни один червь меня не коснулся. Я был жив, хоть и лежал в могиле.

Это был момент истины, страшный суд, последнее испытание. Я всегда отчасти подозревал в себе эту чудодейственную силу, но проверить не решался. И вот теперь я в этом убедился. Иначе быть не могло – факты говорили сами за себя. Даже если я был настолько болен, что казался мертвым, и теперь выздоровел и очнулся, в темноте и смятении, без воды и без пищи, под крышкой гроба, где не было даже достаточно воздуха, чтобы поддержать мое существование – я наверняка должен был умереть теперь, если не умер раньше. И все-таки я был жив. Я был жив. Мысли мои стали ясными, как ключевая вода. Я был спокоен и не чувствовал больше страха. Если я смог умереть и вернуться к жизни, значит я могу все. Я познал ужас до самых его глубин, и теперь мне нечего бояться. Я не обращусь в прах, мою могилу не закидают землей. Передо мной – вечность, передо мной – весь мир.

Меня опустили в могилу. Над могилой, может быть, насыпали холм, а может, и гору. Какая разница – это никакого значения не имело.

Меня освободила вернувшаяся ко мне Сила. Ее теперь ничто не сдерживало. Я обрел ее с необычайной легкостью. Светящийся столб энергии обжег гроб изнутри палящим огнем, украшения из драгоценностей пошатнулись, несколько павлиньих перьев упали мне на грудь. Железо треснуло, золотые петли, державшие крышку гроба, расплавились, она внезапно поднялась в воздух и, исчезнув из моего поля зрения, свалилась на землю.

На мне было целое состояние: доспехи из бронзы, эмали и оникса, серебряный шлем, отягощенный огромными золотыми пальмовыми ветвями. Живому человеку пришлось бы ходить, согнувшись в три погибели под тяжестью такого груза. На теле у меня, как на гусенице, был золотой кокон в несколько дюймов толщиной. Похоронив меня по-царски, меня запеленали в металл. Теперь я был благодарен тем людям, которые в спешке или по недобросовестности сделали свою работу спустя рукава. По их недосмотру в золотой оболочке были отверстия, через которые к моей коже и к легким шел воздух. Без воздуха я, наверное, проспал бы до тех пор, пока золото не рассыпалось бы от времени. Может сто лет, а может, и больше.

В крышке гроба тоже было круглое отверстие. Согласно масрийскому обычаю, даже после смерти тело должны были освещать лучи солнца – Масримаса.

Моя Сила разбила сказочное обмундирование. Позолоченная броня упала с меня, как кокон с бабочки, и рассыпалась в прах.

Я обнаженным вышел из гроба и ступил на пол – так спящий встает с постели. Сбоку, на порядочном расстоянии, валялась тяжелая крышка. Оказалось, что она была богато украшена не только изнутри, но и снаружи – позолотой, драгоценностями, золотом. И я смог поднять ее усилием воли – чтобы сделать это руками, потребовалось бы человек двадцать.

Эта мысль показалась мне забавной. Осмотревшись, я снова улыбнулся.

В масрийских религиозных верованиях есть интересная двойственность. С одной стороны, считается, что после смерти души следуют в мир иной, где правит их огненный бог. Однако душа может немного повременить с отправлением, поэтому в могиле для нее создаются все необходимые удобства. Ни тогда, ни теперь я не был убежден, что каждый масриец полностью и безоговорочно в это верит. И все-таки, может формально, а может, чтобы заглушить свои собственные сомнения, они это делают.

Помещение было небольшим, пол выложен разрисованными плитками. На серебряной цепи висела масрийская лампа из розового стекла, рядом лежали трут и кремень. Тут стояли маленькие столики из полированной кости со всевозможными туалетными принадлежностями, серебряная ванна с высокими кувшинами, наполненными водой, и хрустальными вазами с маслом. Фреска на стене изображала сады с цветущими деревьями, среди которых резвились обезьянки, кошки и птицы. (Чтобы призрак не тосковал по земным садам? По-моему, такая дешевая подделка лишь повергла бы его в рыдания.) Изящный диван с золотыми подлокотниками и шелковыми подушками располагал ко сну. Рядом стояли запечатанные бутыли с вином, корзины с фруктами и сластями и успевший покрыться плесенью хлеб. И все-таки я съел его, потому что был голоден; на вкус он был отвратителен, но насытил меня, а вино убрало изо рта неприятный вкус.

Разбираясь с содержимым корзин, я внимательно рассматривал форму гробницы. Закругленные стены, сужающиеся кверху в виде дымохода; наверху было отверстие, через которое виднелось небо. Это отверстие располагалось как раз над щелью в саркофаге, чтобы солнечный свет мог туда проникать. Верхнее отверстие было довольно широким, поэтому его прикрывала решетка – иначе бы в него могли залететь птицы. Все это соответствовало строению усыпальниц, которые я раньше видел, все, кроме одной детали: помещение как-то странно обрывалось, и я сообразил, что за этой комнатой находится еще одна. Я поискал дверь и не мог ее найти. Тогда я пробил брешь в стене своей энергией, будто ударом огромного кулака. Кусок стены рассыпался, и вместе с ним розовые деревья, обезьянки и медово-желтые голуби. И за ней я увидел еще одну гостиную смерти.

У меня не было дурных предчувствий, пока я не увидел посеребренное зеркало и благовония в янтарных сосудах. Тогда я понял.

Я перешагнул через разрушенную стену, и на меня повеяло холодом смерти.

Гроб, сделанный из бронзы, без украшений и позолоты, был прикрыт императорским знаменем с лилиями.

Я застыл на месте и, прислонившись к полуразрушенной кирпичной стене, вспомнил ее лицо, представшее передо мной сквозь пелену лихорадки, когда она спросила, нужно ли еще что-нибудь сделать. Да, тогда мне казалось, что чума ее миновала. И все-таки она лежала здесь.

Вот какова была глубина ее преданности мне. Опасаясь, что необходимые молитвы не были прочитаны надо мной перед смертью, что я не получу того, что требуется, она отдала мне все, что может масриец получить после смерти, отдала, отняв у себя, – гробницу, снаряжение, достойное короля или принца, драгоценный саркофаг. Я лежал в гробу, предназначенном для нее.

Я любил ее высокий гибкий стан, ее глаза – почти на уровне моих. Да, ее смертное ложе вполне могло подойти мне. А что касается богатых доспехов, в которые меня заключили, – где она их достала и на какие уловки пустилась, чтобы я, не принадлежа даже к городской знати, незаконно воспользовался ими? И сделав это, она сама заняла место рабыни в маленькой комнате; умирая, она не знала, какую шутку сыграет судьба с ее дарами. И в самом деле, откуда ей было знать, что я вернусь из небытия, проснусь и закричу, задыхаясь в одном из ее подарков, которые ее любовь, ее щедрость, ее гордость преподнесли мне, делясь со мною всем даже после смерти?

В этой гробнице не было света, кроме того, который теперь попадал туда сквозь разрушенную стену, в бронзовом саркофаге не было отверстий. Мысль о том, что она наделала, львиными когтями раздирала меня изнутри. Отвернувшись от гроба, я прошелся по комнате, касаясь ее вещей. На подносе лежали гребни, краски для век, которыми она подрисовывала глаза! Ожерелье из жемчуга светилось и переливалось – точно так же, как оно светилось у нее на шее. Среди духов я нашел пузырек, который без труда узнал, и взял его, чтобы вдохнуть ее запах – то ли для того, чтобы почувствовать себя еще более несчастным, то ли наоборот. Но ее запаха я не почувствовал – пахли просто духи в хрустальном сосуде.

Я резко повернулся и подошел к бронзовому саркофагу. Что заставило меня долго и пристально смотреть на него – дремлющие во мне темные силы или низменные человеческие побуждения? Смерть безоговорочно заявляла свои права. Итак, я был свободен, но одинок. Теперь целую вечность обречен я, сидя на обочине, провожать глазами похоронные процессии в безмолвии и одиночестве.

Голыми руками я сорвал крышку гроба. Я не чувствовал своей Силы, во мне кипел только гнев. Крышка, загрохотав, отлетела в сторону, из гроба разнесся тошнотворный запах бальзама.

Я ожидал увидеть все, что угодно – прах, кости, зловонный разлагающийся труп. Я не мог определить, сколько дней или сколько месяцев она пролежала там. Но, наверное, недолго, потому что тело ее, закрытое, вопреки масрийским традициям, бронзовой крышкой, сохранилось.

На ней были богатые одежды красного цвета, но тело не было раскрашено; плоть ее предстала мне такой, какой я видел ее раньше. Я понял, что умерла она не от чумы – я безошибочно узнал бы тот ужасный желтый цвет. Что же тогда, о боги, привело ее сюда? Несколько минут я глядел на нее, пока не заметил маленького серебряного цветка на ее груди. Сначала я принял его за украшение – но то оказалась рукоятка ножа – острого, но небольшого – такими ножами масрийские женщины подстригали себе волосы. Тот, кто решил им воспользоваться, должен был точно рассчитать удар и направить его не дрогнувшей рукой прямо в сердце.

В тот момент я решил, что это из-за меня она лишила себя жизни – так велики были мое горе и моя гордыня. Я склонился ниже и взял в руку локон ее черных волос; они блестели, как будто их только что причесала и уложила Насмет. По правде говоря, Малмиранет не выглядела мертвой. Но когда я положил руку ей на лоб, на нем остался след, похожий на синяк, а черный локон оказался у меня в руке.

Я в ужасе отступил и остановился, наткнувшись спиной на кирпичную стену. Оправившись от охватившего меня первобытного ужаса, я вспомнил, кто я теперь такой.

Не просто человек, не просто волшебник. Меня не сдерживали больше никакие земные законы природы. Раньше я уже слышал временами эти странные нашептывания, но в страхе отгонял их от себя. Теперь я не испытывал больше ни страха, ни сомнений. Вазкор победил смерть.

Если мне удалось все остальное, то, значит, и это должно получиться. Мне больше не придется быть одному на обочине дороги. Да, мимо будут проходить толпы людей, но я выберу из них тех, кто всегда будет рядом со мной.

Я снова подошел к саркофагу. Сгущающиеся сумерки окрасили плитки на полу в розовато-сиреневый цвет. Кругом была полутьма, лишь внутри меня горел яркий огонь.

Мне даже не стоило особого труда это сделать. Если бы боги существовали и если бы они были справедливы, они бы послали мне в тот момент предзнаменование. Хотя, может быть, они и дали мне какой-то знак, которого я не заметил.

Это было похоже на те исцеления, которые я производил тысячу раз – ничего особенного. Хотя с Хвенит, черной ведьмой, у меня были проблемы, она была почти при смерти, и пульс ее казался слабее дрожания комариного крыла. Но тогда я еще не познал до конца всех своих возможностей. Тогда я считал себя простым смертным, способным ошибаться.

Малмиранет вернулась, как море возвращается к своим берегам. Слово «вернулась» сразу пришло мне в голову, потому что она, казалось, возвратилась после скитаний в темном дремучем лесу. Кожа ее сделалась гладкой и упругой, трупные пятна исчезли, как тени черных деревьев в лесу смерти, где она гуляла. Внезапно глаза ее раскрылись и посмотрели прямо на меня. Я не был готов встретить этот взгляд, такой ясный и прямой. Она подняла руку и положила ее на грудь – туда, откуда я вытащил кинжал, и, не найдя смертельно ранившего ее острия, вздохнула.

Она все еще лежала в бронзовом гробу, и это мне не нравилось. (Даже в такую минуту я не мог избавиться от предрассудков.) Я взял ее за руку и произнес ее имя. Я помог ей сесть, а потом встать и выйти из гроба. Она стояла передо мной такой, какой я ее помнил, глаза блестели, как острие меча, но она не произнесла ни единого слова, не сделала ни одного движения.

Я провел ее в соседнее помещение, усадил на обитую шелком кровать и налил ей вина. Она не хотела пить, пока я не поднес кубок к ее губам. Она сделала глоток, я смотрел, как подрагивает ее горло, и это пробудило во мне желание. Заниматься любовью в могиле – в этом нет ничего противоестественного, смерть и любовь всегда рядом – природа старается возместить потери, поэтому за тяжелыми боями следует насилие. И теперь мне безумно хотелось лечь рядом с ней на сияющий шелк. Только ее широко раскрытые глаза удерживали меня.

– Малмиранет, – произнес я, – что случилось? Все в порядке, ты со мной.

Как по сигналу, она снова положила руки себе на грудь. Отметина кинжала исчезла – я это очень хорошо увидел, склонясь над ней в поцелуе. Она никогда не была так холодна со мной. Вначале я решил, что требую слишком многого, и, крепко обняв ее, попытался объяснить ей то, что она должна была уже понять, но еще не могла до конца осмыслить. Я был даже таким дураком, что попросил ее рассказать мне, почему она убила себя. Я должен был вывести ее из оцепенения шоком, если ничто другое не действовало.

Я уговаривал ее, как ребенка, и мой собственный голос звенел у меня в ушах. И она, как ребенок, безмолвно лежала в моих объятиях.

Я очень устал и заснул, не договорив свой монолог, а когда проснулся, она все еще была рядом со мной. В отверстие в куполе проникал свет ночной звезды, освещая ее глаза, неподвижные, как камни.

Я встал и зажег лампу, которую оставили здесь, чтобы создать моему призраку все удобства. В сундуке из черного дерева лежала стопка одежды – все мое облачение, взятое из дворца; здесь были даже украшенные драгоценностями воротники.

Я взглянул на нее, и она ответила мне молчаливым взглядом.

– Я оденусь, как подобает цивилизованному человеку, – сказал я ей. А затем мы покинем это место.

Определенного плана у меня не было; я мог пойти по любому пути, но не знал, с чего начать. Весь мир для меня состоял из нас двоих, и я не знал, куда нам податься. Проще всего было разрушить стену гробницы и предстать перед изумленными жителями города. Или, поднявшись к потолку, убрать решетку, прикрывающую отверстие и взлететь, как раньше, в ночное звездное небо. Но что дальше?

Когда я лежал, умирая, в лодке Бэйлгара, я заметил на небе одну звезду, пронзенную кинжалом; теперь такая же звезда смотрела на меня сквозь отверстие в крыше гробницы. Мне стало немного не по себе, когда, даже за этими толстыми стенами, я услышал доносившийся снаружи волчий вой. – Кто теперь правит Бар-Айбитни? – спросил я ее. – Советник? Или старик снова сел на трон? – Упомянув Храгон-Дата, я вспомнил о Сореме. То, что я о нем забыл, свидетельствовало о моем болезненном состоянии. Сорем был тоже мертв и тоже лежал теперь в золотом гробу. И, если это будет входить в мои планы, я тоже могу его воскресить. И что же, воскреснув, он тоже будет смотреть на меня такими же яркими, немигающими глазами?

От ее взгляда у меня пробегал холодок по коже, поэтому, разбирая содержимое сундука, я старался не глядеть на нее. Но шорох ее юбок заставил меня оглянуться.

Любопытное это явление – я был бессмертен, и тем не менее инстинкт самосохранения во мне нисколько не притупился.

Неслышно встав с постели, она так же бесшумно подкралась ко мне. Ни лицо, ни взгляд ее не изменились, но она приготовила мне новый подарок. В руках у нее было охотничье копье, которое она подняла, чтобы вонзить мне между лопаток.

Я отпрыгнул в сторону. Копье пронеслось мимо и ударилось об стену с такой силой, что наконечник соскочил с древка. Я вспомнил, что она как-то сказала мне, что уже давно не ходила на охоту. Вероятно, деревянное копье немного рассохлось от времени, но сломалось оно все-таки оттого, что удар был силен. Его с лихвой хватило бы, чтобы пронзить меня насквозь.

Я схватил ее за руку, но она не шелохнулась. Она не сопротивлялась, и на лице ее не отражалось никаких чувств. Я не понимал, как это могло произойти после того, как мы вместе провели ночь? Что это было – помешательство от горя или страх?

– Малмиранет, – начал я, – я что-нибудь сделал не так? Скажи мне.

Ее лицо, ее тело, ее жесты были мне очень хорошо знакомы; из множества женщин я безошибочно узнал бы ее – в маске и в накидке. Но теперь, когда контуры ее тела отчетливо прорисовывались сквозь шелковые одежды, когда передо мной было ее лицо, так не похожее ни на чье другое, и эта узкая рука, запястье которой было обвито браслетом в виде золотой змейки, который она не снимала, даже когда было снято все остальное, – теперь, когда ее ни с кем невозможно было спутать, это была другая женщина. Скорее даже, какая-то кукла, как две капли воды похожая на Малмиранет, но не она.

Я отпустил ее и отошел. Не спуская с нее глаз, я взял одежду из сундука и стал одеваться. Так всегда бывало со мной, после чего, как я совершал одно их величайших чудес в жизни, я чувствовал себя – в силу своих ощущений или обстоятельств – мальчишкой, сыном Эттука, которого только что отшлепали. Я не мог стоять, обнаженный, под ее ожесточенным взглядом, которым она, казалось, хотела пронзить меня, как кинжалом. Как часто наши обнаженные тела соприкасались – и вот теперь огонь превратился в лед.

Я надел на себя первую попавшуюся одежду из Малинового дворца. Она была пригодна только для того, чтобы лежать в ней на подушках – так тонка была ткань. Среди украшений я обнаружил редкой работы пояс из белой змеиной кожи с золотой чеканкой и пряжкой из лазурита – она мне его когда-то подарила. Я показал его ей, вспомнив, как она его тогда застегнула на мне своими руками и что за этим последовало.

Вытянув руку вперед, она шагнула ко мне, и я весь напрягся, ожидая, что же произойдет на этот раз.

А произошло вот что: ее оцепенение как рукой сняло, она закинула голову назад, широко раскрыла рот и закричала. Но это был не крик женщины, а душераздирающий, пронзительный вопль смертельно раненного животного.

Я подбежал к ней и привлек ее к себе. Я пытался успокоить ее, прекратить этот крик, но страшный вой не замолкал. Тогда я прижал к себе ее голову – и она вонзила зубы мне в плечо. Но даже грызя зубами мою плоть, она продолжала кричать – гортанным животным криком.

Кровь моя застыла в жилах, меня трясло, как в лихорадке. Не помню, что я говорил, что я делал, пока в отчаянии не решился сделать то, что было мне ненавистно и отвратительно – проникнуть в ее ум и там отыскать причину.

Тайны бытия покрыты мраком – для меня больше, чем для других, так как, будучи не таким, как все остальные, я долго не мог постичь того, чему другие учатся очень быстро. Плод познания зачастую горек, но когда он созреет, его необходимо вкусить. Одна истина открылась мне в этой золотой гробнице: человеческая плоть разрушается, и с ее смертью то, что в ней заключено, переселяется в другое место. Может быть, как считают масрийцы, в некий огненный мир, или, как думают в моем крарле, в черную яму, или в какой-то удивительный мир, который и представить себе невозможно, а может, обращается в ничто – в дым, в воздух, в молчание. Как бы то ни было, ни один волшебник, даже самый могущественный, не может вернуть это – то, что называют духом или душой – в ту оболочку, где оно хранилось раньше. Хотя нет, поправлюсь, скажу только, что Вазкору не удалось после смерти Малмиранет вернуть ее. Я восстановил лишь оболочку. Она была цела, здорова, дышала, сердце ее билось. Но она, она сама была далеко. Это существо двигалось, жило, издавало звуки, но внутри была пустота, как в саркофаге, откуда я ее поднял.

Мозг, в который я проник, походил на туманные сумерки, когда сквозь дымку вырисовываются какие-то предметы, иногда реальные, иногда мнимые. От ее разума остались лишь бессмысленные обрывки, как остаются на камне обрывки надписи, наполовину уничтоженной дождем и ветром. Эта вспышка ярости была ничем не обоснована, порыв блуждающего впотьмах. Ибо существо, которое я воскресил, было в растерянности, в притупленном и неясном состоянии. Ее сознание сохранило мой неясный образ, но что он означал, она припомнить не могла. Вспышка бешенства была вызвана первобытными инстинктами. Я пробудил в ней беспокойство, значит, меня нужно уничтожить. Возможно, в этом и была какая-то логика, но лишь логика паруса, направляемого ветром, не более того. Я искал внутри этого черепа разум женщины, а нашел лишь заброшенную пустыню.

Меня, казалось, наполнила такая же пустота, какая была внутри этого существа; как будто душа покинула мое тело.

И все-таки я был необычайно нежен, возвращая к смерти это существо. Я словно остановил заведенный мной часовой механизм внутри деревянной куклы. Ее тело снова погрузилось в небытие.

Постепенно все признаки жизни исчезли, голова ее мягко склонилась набок, безжизненные глаза закрылись. Когда я вытер свою кровь с ее лица, я снова увидел знакомые мне женские черты.

Я положил ее, но не туда, откуда поднял, а в саркофаг, который она мне подарила.

Плоть ее еще не начала разлагаться, и в этот момент она была прекрасна. Казалось, она спала. Я не просил у нее прощения, поскольку не причинил ей боли. Я поднял огромную золотую крышку, лежавшую рядом с гробом. Поднимая ее, я думал: «Я использую свою Силу в последний раз. Она принесла мне только горе и разочарование. Я как ребенок, играющий с огнем. Мне нужно вырасти и набраться разума. Я не стану вновь волшебником до тех пор, пока не познаю самого себя и не научусь управлять собой и своей Силой».

Тень от крышки спрятала от меня Малмиранет. Осталось лишь небольшое отверстие для солнца. Павлин со сломанным хвостом, белый конь и все цветы будут бросать на нее свет, а когда от нее останутся лишь кости, они будут окрашиваться в голубой, розовый и золотистый цвета каждый раз, когда солнце будет проходить по небосклону.

Звезда над крышей гробницы исчезла. Темнота начала рассеиваться.

Мне нужно было еще раз использовать свою Силу, чтобы открыть стену. Сделать первый шаг, чтобы вступить в новую жизнь. На покрытой шелком постели что-то блеснуло – это была бусинка, оторвавшаяся от красной юбки Малмиранет.

Я сидел на постели и разглядывал ее, эту бусинку, а тем временем приближался рассвет.

Глава 6

Люди всегда находят много поводов для волнения. Многие из них могут показаться смешными, особенно если вас самих уже ничто не волнует.

В гробнице была дверь. Меня внесли сюда через нее, и она вошла сюда таким же образом. Изнутри ее не было видно за ветвями нарисованных на стене деревьев, но жрецы некрополя могли в любой момент использовать этот вход, если бы им захотелось. Хотя, я думаю, им не часто хотелось наносить подобные визиты. Они, без сомнения, постарались бы избежать и этого, если бы их не принудили к тому обстоятельства.

Я не подумал о том, как это будет выглядеть со стороны.

В могиле находятся мертвые – беззвучные и неподвижные. И, хотя масрийцы оставили для призраков лампы, никто не ожидает, что их когда-нибудь зажгут.

Сначала раздались мои приглушенные вопли, затем крышка гроба с грохотом упала на каменные плиты, за этим последовало разрушение стены и звон бронзы – я открыл гроб Малмиранет. Гробница была построена очень прочно, но звуки, раздававшиеся в ней, были слышны снаружи. Возможно, рядом стоял не отличавшийся храбростью часовой, и в эту ночь ему пришлось поволноваться. Наверное, он слышал, как я говорил, как двигался. И, конечно, свет лампы был виден через отверстие. Наконец удар копья. И, в довершение всего, ее жуткие крики – такие жуткие, что я долго слышал их во сне. До жрецов, находящихся снаружи, они донеслись не так отчетливо, но повергли их в еще больший ужас.

Они дождались рассвета. Темнота была опасна для Бар-Айбитни.

Дверь внезапно распахнулась, и в сумерки могилы ворвался яркий солнечный свет. Где-то невдалеке послышалось голубиное воркование, и жрецы, как бы давая мне насладиться пением птиц, долго молчали.

Жрецов было десятеро. Глаза их готовы были выскочить из орбит, как будто вокруг их шей затянули невидимые петли. У кого-то из рук выпала священная курильница – случайно, или это была попытка прогнать нечистую силу? Один из них весь побагровел от страха, как это иногда случается с полными людьми.

Забавное это было зрелище. У меня даже хватило чувства юмора припомнить, что я не первый раз предстаю, воскресший, перед людьми и что уже однажды жрецы вот так же таращились на меня, хотя в тот раз они были сильно разгневаны, да и место было не такое роскошное.

Один из них хриплым голосом произнес мое имя и упал на колени. Скорее всего, он сделал это не из почтения ко мне, а просто у него от страха подкосились ноги. Тем не менее, остальные последовали его примеру. Вскоре все они стояли передо мной на коленях, шепча: «Вазкор, Вазкор». Мне пришел на память еще один эпизод из моей жизни, и я увидел горную крепость и жителей Эшкорека в масках, преклонивших колени перед героем племени, Вазкором, Черным Волком Эзланна, восставшим из могилы.

Мне все это больше не казалось забавным.

«НА СЕГОДНЯ ДОСТАТОЧНО», подумал я.

Я не произнес ни слова, не сделал ни жеста. Пройдя мимо коленопреклоненных жрецов, я вышел на Солнечную аллею Королевского некрополя.

В тот момент я мог провозгласить себя королем, повелителем Масрийской империи. Кто бы мог противостоять бессмертному богу-волшебнику? Я мог бы стать императором и отправиться завоевывать другие империи, как этого хотел мой отец еще до моего рождения. Он сам начал военные походы, когда ему было немногим больше лет, чем мне в этот день.

Но империи меня не интересовали. Можно считать это достижением или, наоборот, шагом назад, но подобных амбиций я лишился.

Выйти за ограду не составило труда. Часовой строил глазки садовнику и не обратил на меня особого внимания; вероятно, увидев на мне одежду из дворца, он принял меня за знатного господина, пришедшего в храм помолиться за друга или родственника.

Улицы Бар-Айбитни, освещенные множеством желтых огней, предстали передо мной такими, какими я увидел их в первый раз: оживленными и богатыми, даже роскошными. Мимо меня проносили носилки под балдахином, шли по своим делам купцы, пробегали девушки в одежде, украшенной блестками, спешили по поручениям рабы-хессеки. Все это походило на странный сон, как будто все напасти – восстание, пожары, мухи, насланные Шайтхуном, и желтая чума – были всего лишь ночным кошмаром, рассеявшимся при появлении зари.

Я был ослеплен. Я слишком долго находился вдали от солнца и от людей.

Я повернул к востоку, чтобы оставить в стороне это воскресшее, так быстро залечившее раны чудо и выйти на открытое пространство за старым палисадом, виноградниками и рощами, туда, куда я спустился с небес на белом коне, туда, где мы с ней, охваченные жарким пламенем любви, едва не просмотрели сигнал, поданный нам пламенем горящих доков. На дороге, недалеко от границы Пальмового квартала, я повстречал женщину.

Судя по виду, она была рабыней богатого аристократа, скорее даже наложницей, потому что одета была красиво и по моде; за ней шел ее собственный раб, державший зонтик от солнца над ее курчавой головой. К поясу его была привязана дубинка для защиты от слишком назойливых горожан. Она вышла из ворот большого дома, стены которого были украшены изображениями кошек – я потому и заметил девушку, что остановился посмотреть на этих кошек – неизменный символ Уастис. Девушка шла в одном направлении со мной и плакала.

Но, когда она заметила меня, плач ее прекратился. Она поднесла руку ко рту и остановилась, как будто перед ней разверзлась пропасть. Ее раб, увидев это, шагнул вперед, сердито глядя на меня, и сказал, что, пока он рядом, никакая опасность ей не грозит. Но она ответила:

– Нет, Чэм. Все в порядке. Этот господин не причинит мне вреда. – Затем, продолжая слегка всхлипывать, она приблизилась ко мне.

Не помню точно, что я чувствовал в тот момент. Я был уверен, что она узнала меня и ясно было, что она хотела меня о чем-то попросить. И я уже знал о чем.

Она была масрийкой, высокой и стройной. И, выгляди она немного повеселей, она была бы очень похожа на Насмет.

– Извините, я, наверное, сошла с ума, – произнесла она. – Не может этого быть, нам ведь сказали, что он мертв, уже тридцать дней как мертв и тайно похоронен по приказу императрицы.

Мне нечего было ответить. Она продолжала:

– Но я его часто видела здесь, в Пальмовом квартале. Он был волшебником и мог вылечить любую болезнь. Возможно ли, мой господин, что Вазкор – это вы?

Сам того не желая, я ответил:

– Ну а если бы я был Вазкором?

Из глаз ее хлынули слезы. Она тоже упала на колени.

– О, господин мой. Мой ребенок. Говорят, что вы больше не занимаетесь целительством, но я заплачу сколько угодно. Мой хозяин богат и благосклонен ко мне – все, что угодно, мой господин.

Раб, до сих пор стоявший рядом и слушавший наш разговор, подошел к ней и положил руку ей на плечо.

– Не надо, госпожа. Даже если это Вазкор, он все равно ничего не сможет сделать. Ваш ребенок умер прошлой ночью. Вы об этом знаете. Мы все об этом знаем и очень печалимся, и ваш хозяин тоже. Но сделать ничего нельзя.

Но молодая женщина обратила ко мне свое лицо, залитое слезами, сквозь которые глаза ее горели надеждой, и сказала:

– Вазкор мог бы воскресить мое дитя. Он умел воскрешать мертвых. Ах, мой господин, верните жизнь моему ребенку.

Сурового воина не учат плакать в дни сражений, не знает слез и надменный властитель. И все-таки однажды наступает час, когда от легкого удара расколется скала и оттуда хлынет поток воды. Судьба благосклонна к женщинам – они могут смыть все свои земные раны слезами. Они, как чудодейственный бальзам, всегда приносят облегчение.

На меня внезапно нахлынули воспоминания, и я отвернулся от нее, чтобы скрыть свои слезы.

Легче спрятать рану, чем скрыть от женщины, что ты плачешь. Она моментально обо всем догадалась и тут же совершенно переменилась. Она поднялась, обняла меня и прижала к себе, как ребенка, как своего собственного ребенка, которого уже не было и которого я не мог ей вернуть. Сразу все поняв, она больше ни о чем не просила. Ничего не ожидая взамен, она хотела лишь утешить меня, и я в самом деле нашел утешение на этой покрытой листвой улице, рядом с разрисованным домом, в присутствии раба, со скучающим видом ожидавшего, когда мы закончим свои излияния.

Наконец источник иссяк. Ее слезы тоже высохли. Она сказала, что идет на гору к богине, могущественному божеству, расточающему покой и утешение, и что я тоже должен пойти, чтобы обрести покой и утешиться. И после того, что произошло между нами, я согласился.

Земля перед старым палисадом была изуродована отметинами, оставшимися от погребальных костров. Я уже был здесь, но это не сразу пришло мне в голову, потому что теперь я смотрел на местность при дневном свете и с другой точки зрения. Мой друг провел меня к жертвеннику богини, стоящей над Полем Льва, местом дуэлей. И здесь, на глазах богини, я победил Сорема, а затем и остальных. Потом, чтобы лучше видеть хессеков, карабкающихся по северной стене, я богохульственно сжег черный мак на алтаре.

Теперь там не было мака, на алтаре лежало несколько золотисто-зеленых колосьев пшеницы и стоял горшок с медом. Ступени поросли вереском, и я подумал, почему их никто не расчистит, разве они не почитают эту богиню? Но, видя мой недоуменный взгляд, моя спутница объяснила, что богиня любит, когда рядом растет что-то живое. И все, что ей приносят в жертву, даже цветы, не срывают специально для нее, а берут то, что все равно уже сорвано.

– По-видимому, она оставила вам четкие указания, – сказал я.

– Ах, нет, она ни о чем не просила. Приносить жертву, какой бы маленькой она ни была, дарить что-то – прежде всего хорошо для нас самих. – Она принесла богине сосуд с коричным маслом. Она снова заплакала, и слезы ее потекли вместе с маслом, омывая каменный алтарь; по воздуху разнесся приятный запах. Она наклонилась и зашептала молитву. Я вслед за Чэмом отошел в сторону, чтобы дать ей спокойно помолиться. Вскоре она позвала меня; лицо ее изменилось: не то чтобы оно стало веселее, но она немного успокоилась.

Она занималась самообманом, думая, что это спокойствие даровано ей божеством, но какая разница, если бремя ее от этого становилось легче? Но тут девушка, опять словно прочитав мои мысли, произнесла:

– Это не богиня облегчает мои страдания; я сама, помолившись ей, нахожу в себе новые силы.

Она, вероятно, получила хорошее образование, если рассуждала подобным образом.

– Твоя богиня молодая или старая? – спросил я.

– Она молода, – сказала девушка. – Этот алтарь сложили меньше чем двадцать лет назад. И она на самом деле существует; моя матушка говорила с ней. Вы мне не поверите, но это так. Рассказать?

Видя, что это ее приободрит, я сказал, что буду рад ее выслушать.

– Этот город был в то время невелик. Моя мать жила тогда на юго-востоке, среди холмов и долин, там, где начинаются южные озера. Однажды перед заходом солнца она работала в поле и вдруг увидела женщину, идущую по дорожке между снопами. Запомните, день уже клонился к закату, свет Масримаса угасал, но от женщины исходило сияние. Свет шел от ее волос и кожи, белой, как алебастр, а лицо ее, как вспоминала моя мать, светилось неземной красотой.

У меня перехватило дыхание.

Она не заметила и, смеясь, продолжала:

– Вы не поверите мне, но послушайте. Тропинка между снопами вела как раз к тому месту, где стояла моя мать. Вскоре белая женщина подошла совсем близко к матери, и та в страхе упала на колени. Она тогда была беременна мной и, может быть, поэтому у нее разыгралось воображение. Женщина повернулась к моей матери и спросила: «Не скажешь ли ты, есть ли за холмом город?» Моя мать с трудом ответила, что есть. Она была уверена, что это – фея, потому что она прекрасно говорила на горно-масрийском наречии, хотя и было видно, что она пришла издалека. Затем женщина произнесла: «У тебя будет ребенок». В голосе ее не было ни угрозы, ни презрения. Моя мать испугалась, что на ее чрево наложили проклятие, но женщина протянула руку и положила ее матери на лоб, и все ее страхи тут же исчезли. Женщина сказала: «Когда у тебя начнутся схватки, думай обо мне, и ты не почувствуешь боли. Роды пройдут быстро и без осложнений, и ребенок родится крепким. Хотя боюсь, – и тут она улыбнулась, – что у тебя родится не мальчик, а девочка, и ты, возможно, об этом пожалеешь». Ошарашенная, моя мать предложила принести ей поесть и попить, но незнакомка сказала, что ей ничего не нужно, и, снова пустившись в путь, вскоре скрылась в темноте.

А теперь о самом чудесном. Когда пришло время, моя мать вспомнила о том, что сказала ей незнакомка. Она произнесла ее имя – говорила ли я о том, что женщина сказала матери свое имя? – и внезапно боль от схваток исчезла, и через час я появилась на свет, я и была той самой девочкой, здоровой, кровь с молоком. Вы, конечно, считаете, что все это – чушь, но боль при родах – не самое приятное, что может быть, и любая женщина наверняка почувствует, когда эта боль уходит под действием волшебства. Снова обретя дар речи, я спросил:

– А как твоя мать считает – это была богиня или ведьма?

– Возможно, и то и другое. Но в Бар-Айбитни я снова услышала имя незнакомки. Обычно ей поклонялись бедные. Говорят, что она вошла в город отсюда и пошла дальше на северо-запад, может быть, в Симу, по древнему торговому пути.

– В Симу, – повторил я, невольно поглядев в сторону спада.

– Да, – сказала моя спутница. – Поэтому здесь, на западной стороне алтаря, вырезан ее образ, – и она подвела меня к нему.

Раньше я его не замечал. Мне просто в голову не могло прийти нечто подобное; оказывается, то, что я принял за присутствие Уастис в Бар-Айбитни, было лишь памятью о ней, старым воспоминанием; оказывается, пока я прочесывал город и его окрестности в поисках ее следов, ее символ был здесь, на холме, откуда я смотрел в ту ночь, как появились хессеки. Интересно, те, кого я нанял для поисков, просто не заходили сюда, или же им не пришло в голову, что это нежное пасторальное божество и есть та самая возникшая из ада Белая ведьма?

Образ ее, вырезанный на белом камне, был крошечный – величиной с ладонь – и сделан не очень искусной рукой, но приятен для глаза. Стройная женщина в просторном плаще, ее длинные волосы рассыпались по плечам, а руки скрещены на груди. Сначала мне показалось, что лицо ее стерлось от времени, но потом я понял, что так было с самого начала.

– Ее лица здесь нет, – сказал я. – Оно было так безобразно?

– Нет, нет, – ответила девушка, – прекрасно. Может, искусный резчик из города и смог бы воспроизвести ее внешность, но простой фермер решил сделать так. Говорят, она спустилась с небес в серебряной лодке, но это уже другая история.

Я обхватил голову руками. Девушка подошла и погладила меня по волосам. Она сказала, что ей пора идти, что она очень хотела бы мне помочь, если бы могла, и извинилась, что приняла меня за Вазкора.

Когда мы прощались, в глазах ее снова была печаль, но рана ее начала понемногу затягиваться, тогда как на мою словно насыпали соли. Я не спросил, как ее зовут, но мне хотелось узнать имя богини – не Уастис ли ее называют?

Нет, сказала она, ее зовут Карракет. Хотя мать ее произносила это имя немного по-другому, она сейчас точно не помнит, как.

Она пошла домой, а вслед за ней поплелся Чэм, ее воинственный охранник с дубинкой у пояса и с зонтиком от солнца в руках.

Я тоже понял, куда мне нужно идти, но не двинулся в путь, пока солнце не склонилось к закату и море за стеной не окрасилось в желтовато-медный цвет.

Низко надвинув на голову капюшон, я пошел искать Гайста на поле рядом с Лошадиным базаром. Все шрийские повозки уже разъехались, осталась только одна, запряженная двумя белыми быками, которые, стоя в ночной прохладе, время от времени шевелили розовыми ноздрями. По логике, я никак не мог ожидать, что Гайст ждет меня, и даже предполагать, что он не умер во время чумы, но все-таки я знал, что встречу его там, и он действительно стоял у повозки, закутавшись в красный плащ волшебника. Он тоже чувствовал, где и когда я буду искать его. Я направился к нему, и он поднял руку, приветствуя меня, как будто мы заранее договорились о встрече в этот день и на этом месте. Телепатия дала мне о нем ложное представление, но своими поступками он его исправил. И он тоже был обманут, но все-таки предупредил меня об облаке смерти, тьме и проклятии. Он предложил мне свою помощь.

– Вы поедете с нами? – спросил он меня. Он поглядел на мое лицо, полускрытое капюшоном, и произнес:

– Вы все еще выглядите, как мальчик, хотя внутренне вы постарели на десять лет. Мне все рассказали.

– Вы слышали о том, что я умер?

– И об этом тоже. Мне приходилось слышать и более странные вещи. И менее странные.

– У вас в Симе, – спросил я, – есть богиня по имени Карракет?

В темноте горел костер, над которым висели котлы с едой, рядом на траве сидели три женщины и болтали друг с другом.

– У людей Шри только один бог, он – ни мужчина, ни женщина, и это, скорее, даже не бог, а идея. Имя Карракет мне неизвестно.

– Как много разных имен, – сказал я. – Я даже не уверен, что я ее по-прежнему ненавижу. Я устал ее ненавидеть. Сюда меня привела только мимолетная память о ней. То, что я принял за ее злые чары, было лишь обыкновенной злобой женщины, созданной моим волшебством. Гайст, – произнес я, – наверное, я никогда больше не буду волшебником.

КНИГА ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

В ПУСТЫНЕ

Глава 1

Дорога вела на юг, к окраине города. Здесь и там на холмах виднелись жертвенники и небольшие храмы. В воздухе кружила стая серых голубей, и в предрассветной тишине раздавались звуки молитв; но за стеной, среди садов и пальмовых рощ, среди лугов, на склонах черными дырами зияли отметины погребальных костров. Не знаю, сколько людей, бежавших сюда из города в поисках убежища, погибли, но несомненно, найдется какой-нибудь пронырливый честолюбивый бюрократ, который подсчитает потери, чтобы оставить будущим поколениям летопись желтой чумы.

Примерно в пяти милях от центра Бар-Айбитни южная дорога разветвляется на несколько более мелких. Повернув на восток, мы вскоре вышли на древний путь, ведущий в Симу, который теперь огибает древнее болото Бит-Хесси, хотя во времена хессекской империи он подходил прямо к воротам города. Путь по суше – опасная вещь. Несколько веков по нему в ту и в другую сторону ходили караваны, пока приход масрийских кораблей не положил начало морским перевозкам. Однако для тех, кто был слишком беден или слишком экономен, путь по суше оставался единственным способом передвижения. Шрийские торговцы называли его Ост (Неизбежный). Хотя кое кто из них и прибыл в город по морю, чтобы не опоздать на коронацию нового императора, никто таким же образом не отправился обратно, поскольку иначе им пришлось бы отдать всю прибыль за удовольствие помучиться морской болезнью, а может быть, и потерять половину скота во время путешествия. Ост сначала проходит через глухие леса к западу от горных озер. Здесь в достатке плодов, ягод, съедобных кореньев, а под высокими деревьями можно укрыться от жары. Но через три дня лес кончается, и открывается равнина. По краям это влажные луга, а на пятый день начинается сушь. Тонкие черные струйки ручейков, которые иногда встречаются на равнине, текут с соляных болот, что расположены по направлению к побережью, вода в этих ручейках соленая и непригодна для питья. К началу девятого дня путник входит в Пустыню – так все называют территорию, отделяющую архипелаги Сима и Тинзен от плодородных земель центрального юга.

Пустыня. Пустое место. Это скалистая страна, где чередующиеся плато и холмы принимают разнообразные причудливые очертания. Днем, когда небо, как всегда в конце лета, постоянно изменяется – от лазурно-голубого к свинцово-белому или грозовому, Пустыня высвечена, как слоновая кость. А на заре и на закате пыль, постоянно поднимающаяся с земли, как клубы дыма, превращает и небо, и землю в огромный ковер, сотканный из кроваво-красного, шафранового, пурпурного и коричневого цветов. Огромные пространства и цветовое однообразие вытягивают способность мыслить, разум отделяется от тела и уносится в космос. Вот тут возникают миражи и видения.

И разбойники. Однако, шрийцы уже привыкли к этой неприятной мелочи и платят подать всем, кто требует ее по дороге, считая, что это все-таки дешевле, чем платить за корабль. Грабителям, по виду мало чем отличающимся от диких зверей, приятно вежливое и любезное обращение шрийцев, готовых сразу без лишней суеты отдать то, что от них требуют, поэтому грабят их не сильно и вреда не причиняют. Нападают по-настоящему только на богатые купеческие караваны, владельцы которых пожалели денег на путешествие по морю или на достойную охрану. У них отнимают все, до последней заклепки, а мертвых оставляют в пищу крысам, после захода солнца вылезающим из своих нор. Удивительно, как много таких караванов продолжают упорствовать в своих попытках пересечь эту местность и становятся добычей ее обитателей.

Поэтому шрийцы испытывают перед разбойниками некое подобие суеверного ужаса.

Тот факт, что в скалах обитают и люди и животные, свидетельствует о том, что вода здесь все-таки есть. Шрийцы говорят, что если кто-нибудь находит источник, то им пользуются все сообща – и крыса, и змея, и убийца – все сидят рядом и не трогают друг друга. Даже желтый тигр, который иногда проходит по песчаным дюнам, оставляя за собой извилистый след, даже он не убивает свою добычу на водопое. Путешествие по Пустыне длится тридцать-сорок дней – дольше, чем если бы вы повернули на юг перед Сима-Сэминайо (дорогой по дамбе, ведущей в Симу, которая проложена по перешейку и цепи островов). Повернуть на юг перед дамбой – значит углубиться в юго-западный океан, а на это способен лишь сумасшедший, потому что до земель, расположенных за ним, нужно добираться несколько месяцев при неустойчивой погоде, и успех в торговле также сомнителен.

Мне был двадцать один год. В душе я чувствовал себя гораздо старше, возможно, на несколько десятков лет, и, вместе с тем, в какие-то моменты я был еще неопытным зеленым юнцом. В голове у меня была путаница, присущая этому возрасту, но в остальном я был зрелым человеком. Любовь, надежда, страх – все это было уже позади. Внутри меня сидел на привязи лев по имени Сила, и я не должен был спускать его с цепи. Бога, чью слабость могла бы скрыть эта сила, уже не было. Принц-волшебник, стремящийся к власти, тоже исчез. Остался лишь человек, которому почти ничего не нужно было от жизни. Одним ярким пятном осталось лишь мое ночное видение, которое заставило меня сойти с намеченного пути. Я бы до сего дня оставался в племени и пользовался бы почетом и уважением, если бы меня постоянно не преследовали эти два духа – белый и черный.

Мне нечего было предложить Гайсту и его людям, но они взяли меня с собой. Я, чем мог, старался помочь им. Быки – не лошади, но я быстро научился с ними обращаться. Я сделался заправским погонщиком симейзских быков – впрягал их в повозку, укладывал спать, кормил, вел на водопой, после чего их животы раздувались, как бурдюки, что потом помогало им выдержать переход по пустыне. Вазкор – погонщик скота, Вазкор, который был дикарем, мечтателем, целителем, предателем-мессией, воскресшим магом. Вазкор, сын Вазкора, Вазкор, рожденный от Белой ведьмы.

Четыре дня пути по южной дороге через лес и обводненную часть равнины пролетели как один большой день, в который несколько раз вклинивались кусочки ночи. Я спал мало, мучаясь бесполезными раздумьями о том, как избавиться от того, от чего я никогда не избавлюсь. Один раз, на минутку задремав, я проснулся, и мне показалось, что я лежу в саркофаге. И я не почувствовал ужаса.

Лежа на земле в слабом мерцании костра, я ждал, когда наступит моя очередь сменить часового, которого уже порядком клонило в сон. Я пытался понять, что со мной произошло: там, в некрополе я не умер, но умерли все мои страхи, стремления и желания. Вскоре подходил дозорный и, дотронувшись до моего плеча, «будил» меня; обычно это были Джеббо или Оссиф, – сводные братья Гайста, владельцы другой повозки. На четвертую ночь в дозоре был сам Гайст – он, в отличие от других, стоял на своем посту неподвижно, но не дремал.

– Я вижу, Вазкору тоже не спится, – сказал он. Уверен, что он замечал это и раньше. – Тогда вставай, поговорим. Он подбросил в костер поленьев, и они занялись красным пламенем. Под деревьями было холодно и сыро, собирался дождь. Лицо его, как всегда, было закутано так что были видны только глаза. Джеббо и Оссиф одевались так же, даже когда женщин – всего их было три или четыре – не было поблизости. Я тоже перенял у шрийцев их манеру одеваться. Щедрость Гайста позволила мне облачиться в штаны и тунику такого же цвета кости, как и сама Пустыня. Эта маскировка делала меня похожим на шрийца на тот случай, если нам на пути повстречались бы разбойники. Однако голову и лицо я оставил неприкрытыми – с меня было достаточно эшкорекских масок.

Я спросил Гайста, не хочет ли он отправиться спать. Я даже посмел высказать предположение, что его женщина, Ошра, будет без него скучать. Это была совсем юная девушка; несколько раз очнувшись от задумчивости, я ловил на себе ее взгляд. Я не хотел пользоваться ее благосклонностью, не желая этим обидеть Гайста. Он был значительно старше ее, поэтому, видимо, она и бросала на меня такие взгляды. Каково же было мое удивление, когда он произнес:

– Моя женщина проводит эту ночь с моим братом Оссифом, и, уверяю вас, ей вовсе не скучно без меня.

Кажется, я обрадовался тому, что был удивлен и даже слегка разгневан, – значит, во мне еще остались какие-то человеческие эмоции.

– Помнится, ты уже говорил мне, что ваши женщины свободны, – сказал я.

– Не только наши женщины, – отвечал он. – Все – и мужчины, и женщины.

Наши отношения основаны на привязанности, но в вопросах секса у нас нет ограничений.

– Когда у тебя родится сын, он будет смотреть на мир глазами владельца соседней повозки?

– Ах, – сказал он, – у нас нет своих и чужих детей. Все они шрийцы.

Их вскармливает та женщина, у которой есть молоко, а тот мужчина, который идет рубить дрова, берет ребенка с собой в лес и учит его ремеслу дровосека.

– Кому же вы оставляете повозку и товары после смерти?

– Тому, кто в пей нуждается. Шрийцам. Но почему ты заговорил о смерти, Вазкор? Из всех твоих проблем это, несомненно, самая несущественная.

– Так значит, Гайст верит рассказам масрийцев. – Я могу все прочесть по твоему лицу, как я это делал до того, как ведьма наложила на тебя проклятие.

– Это была не та ведьма, которую я искал, – ответил я.

– Ты еще поймаешь ее.

– Я уже закончил свои поиски, – произнес я. – Месть, преследование все стало прахом. Нет больше ненависти. Я не помню, что значит ненавидеть. У меня нет причины ее разыскивать.

– Карракет, – сказал он. – Ты спрашивал, не встречалась ли мне богиня с таким именем. Я думал над этим, Вазкор, и я призвал на помощь магию, переданную мне поколением моего отца.

– Я тронут твоим вниманием, Гайст. Но я покончил с поисками. Оставим это.

Он окинул меня внимательным взглядом, затем стал смотреть на огонь.

Я не просил его рассказать мне про Бар-Айбитни, но он стал рассказывать о том, что там произошло, отвечая на вопросы, которые мне и в голову не пришло ему задать. Мое легкое удивление прошло, теперь оно сменилось легким интересом, легким гневом, легким ожесточением – но не более того. Даже тогда, когда он называл знакомые мне имена, даже имя Малмиранет, я не ощущал ничего, кроме приглушенного любопытства, похожего на неясное мерцание огня за покрытым копотью стеклом лампы. Я знал, что он проверяет меня, как врач, осматривая человека со сломанным позвоночником, проверяет, остались ли у него в ногах какие-нибудь рефлексы. И результат этой проверки был так же неудовлетворителен, как и тот, что получает в этом случае врач, поскольку хребет моих чувств был сломан.

Оказывается, как и следовало ожидать, в Бар-Айбитни произошло следующее.

Я был последней жертвой чумы. Из моей смерти быстро состряпали какую-то полуправдоподобную легенду. Через пятнадцать дней после того, как меня тайно похоронили, было объявлено, что Желтое покрывало покинуло город. Шесть дней спустя в город через Южные ворота вошел Баснурмон в сопровождении войска, наскоро составленного из горных разбойников, вчерашних крестьян из его собственных восточных поместий, кучки перебежчиков и оппозиционеров с восточных границ. Пока Сорем и его совет готовились к коронации, Баснурмон не дремал. Он ждал лишь подходящего случая и, узнав об эпидемии чумы, подождал, пока она выкосит десятую часть городского населения, а затем, когда его желтый союзник отступил, не замедлил войти в город.

Бар-Айбитни, оставшийся без руля и без ветрил, не имея даже формального правителя, с распростертыми объятиями принял Баснурмона, который когда-то уже был наследником престола, и через пять дней его сделали императором, использовав то, что готовилось для коронации Сорема. Уж лучше такой король, чем никакого. Вскоре поползли слухи о том, что Храгон-Дат умер, потому что Сорем с ним плохо обращался. Право же, надо отдать должное гениальности Баснурмона.

В тот день, когда он вступил на трон, Малмиранет покончила с собой.

Она была мудра, и в этот последний момент тоже поступила мудро; из нее, без сомнения, вышла бы прекрасная королева, но масрийцы не признавали женщин на троне, несмотря на все другие дарованные им права. Сразу же по вступлении в город Баснурмон заточил ее в тюрьму в ее собственном доме. У двери встала охрана, и к ней никого не пускали. Увели даже обоих девушек, которые не захотели покинуть свою госпожу. Кроме того, из ее комнат убрали все, что она могла бы использовать против себя или своих тюремщиков. Голова у новоявленного императора работала неплохо, и он знал, что может прийти ей на ум. Можно только предполагать, какую судьбу он ей готовил. Ходили слухи, что он к ней неравнодушен и что не прочь был бы с ней поразвлечься, но, вероятно, в любом случае все кончилось бы смертью, а продлевать свои мучения она не хотела.

В день коронации дисциплина пошатнулась, и охранники устроили пьянку. Малмиранет удалось подкупить этих подонков. Она пожелала, чтобы к ней доставили парикмахера; после того, как увели Насмет и Айсеп, у нее не было никого, кто заботился бы о ее внешности. Охранники решили, что она прихорашивается перед визитом Баснурмона, и были рады помочь ей в обмен на горсть драгоценностей, которые ей каким-то образом удалось сохранить. За эту цену ей прислали какую-то полусумасшедшую старую каргу с улицы в торговой части города, всю жизнь делавшую прически проституткам. Охранники решили, что это удачная шутка, над которой Баснурмон посмеется еще до наступления ночи. Когда отряд возвратился из храма, охранник вошел в комнату и увидел, что старуха-парикмахерша лежит, мертвецки пьяная, в одном углу комнаты, а мертвая Малмиранет – в другом. Она заколола себя посеребренной булавкой для волос. Эта булавка, даже не серебряная, как мне показалось, была гордостью старухиной коллекции. Как истинная императрица, она завещала передать свое тело жрецам Некрополя, где уже была готова могила для нее, и накладывала на Баснурмона проклятие, если тот ее ослушается. Мало кто, даже самый отъявленный циник, не осмелился бы навлечь на себя посмертное проклятие императрицы. Кроме того, она была королевской крови, прямым потомком Храгона. Не решившись оскорбить ее, он передал ее тело жрецам – тем самым, которые ранее по ее приказу запечатали меня в ее собственный золотой саркофаг, а теперь поместили ее в смежную комнату. Уже через месяц, в бессонную ночь, на далеком берегу свинцово-синего моря, мне пришло в голову, что не приди жрецы во второй раз, я не пробудился бы ото сна: открыв дверь, они впустили в помещение свежий воздух, который затем проник в мою комнату через тонкую перегородку. Кто знает? В этом сумасшедшем мире одно часто является за счет разрушения другого, но мне не хотелось бы думать, что своей жизнью я обязан ее гибели.

Благодаря Баснурмону Бар-Айбитни поднялся на ноги. В самом деле, город очень быстро залечил все раны, как будто волшебник прикоснулся к нему чудодейственной рукой. Что касается остальных, взбунтовавшимся приверженцам Сорема был предложен выбор между мечом самоубийцы, сохранявшим масрийскую честь, либо публичным позором. Лишь непреклонный Бэйлгар и пятеро его щитоносцев отказались избрать легкую смерть. Баснурмон открыл свое истинное лицо, подвергнув их пыткам за несовершенные преступления, а затем их повесили перед Воротами Крылатой лошади, на западной стороне стены. Денейдс, по слухам, бежал на Тинзен. У него был богатый любовник, который обо всем позаботился. А войско, почуяв, куда дует ветер, приняло присягу Баснурмону.

Насмет взяли под стражу, но она, соблазнив тюремщика, бежала на юг, где, согласно молве, сделалась любовницей бандита, жившего в форте на берегу горного озера, и своими любовными притязаниями довела беднягу до того, что он в отчаянии утопился. Тем временем Айсеп, услышав о смерти Малмиранет, взломала решетку на окне в башне, куда была заключена, и бросилась на мостовую с высоты шести футов. Она умерла не сразу, рассказывают, что некоторые охранники, которым не нравились ее сексуальные вкусы, неплохо провели время. Если это правда, то на воинах их Малинового дворца, без сомнения, лежит ее проклятие.

Итак, вот что случилось с теми людьми, среди которых я жил: которых любил, которые меня любили и с которыми я едва был знаком. Меня всегда восхищали масрийские сплетни, и я давно уже перестал удивляться тому, как быстро и как широко они распространяются. А что касается того, с какой жестокостью передавались все подробности – меня тогда это не задело.

Из людей Гайста никто не умер ни от мух, ни от чумы. Казалось, их бог помог им, а если не бог, то просто вера в чудо. Постепенно все повозки разъехались. Гайст и его братья остались ждать меня. То, что я появлюсь, он знал, по его словам, так же точно, как человек, у которого болят суставы, знает, что скоро будет дождь. Он верил, что судьба выбрала его на роль моего помощника. Я поблагодарил его за терпение.

В ту ночь, на минуту заснув, я увидел во сне мертвого Сорема в его царской усыпальнице. Я видел его лицо, похожее на высеченный в камне портрет, через отверстие в куполе гробницы.

Даже во сне я думал: «ЖИЗНЬ МОЯ КОНЧЕНА, И ВПЕРЕДИ НИЧЕГО НЕТ».

Но взошло солнце, и наступил следующий день.

Глава 2

На третий день нашего путешествия по Пустыне я увидел первого разбойника.

Он появился с юга, из-за гряды низких холмов, верхом на грязной лохматой лошади, за ним скакали пятеро его спутников. Я отметил про себя, что они – хессекского происхождения, но не из Бит-Хесси, – у них была светлая кожа, а на голове – копна свалявшихся волос. Заросли таких же волос – что нетипично для хессеков, – виднелись у них на всем теле сквозь прорехи в разодранной одежде. У меня создалось впечатление, что их предки когда-то породнились с обитающими здесь волосатыми дикими животными – и вот результат. Все они были в хорошем настроении, их вожак на скаку похлопал меня по плечу и затем обратился к владельцу повозки на шрийском наречие, но чудовищно коверкая слова.

Гайст, Джеббо и Оссиф вышли к ним и протянули разбойнику горшок с едой и кувшин с питьем. Тот был очень доволен, ничего больше не требовал, несколько раз поклонился и пожал Гайсту руку. Белая собака Оссифа залаяла и завиляла хвостом. Подошла дочь женщины Джеббо с только что собранным хворостом.

Вот оно, подумал я, сейчас будут проблемы. Это была четырнадцатилетняя девушка, настоящее дитя дороги, гибкая, с глазами, как у оленя. Вожак слез с коня и направился к ней – они все время ездят верхом и покидают седло, только чтобы удовлетворить те или иные естественные потребности, – протянул к ней руку и уже готов был привлечь ее к себе, как девушка, улыбаясь, вынула у него изо рта зеленую змейку. Я уже знал, что шрийские женщины – искусные фокусники, а маленькая змейка – ручная, но разбойника это повергло в изумление. У него вырвался неловкий смешок, и он отпустил девушку. А когда она положила змею к себе на грудь и позволила ей заползти к себе под одежду, право же, стоило посмотреть на его лицо. Люди Пустыни боятся змей и не знают, что среди них есть и неядовитые. Он приказал одному из своих людей помочь ей принести хворост, затем поклонился, улыбнулся Гайсту, и вскоре все шестеро скрылись из виду.

После этого подобные визиты стали регулярно повторяться.

На восьмой день десять разбойников забрали еще один кувшин с питьем, немного сушеного мяса и бронзовую цепь, чтобы перековать ее на наконечники для копий. Когда они уехали, женщина Джеббо обнаружила, что у нее пропали два браслета. Она ушла, что-то шепча про себя, и в ту ночь за их повозкой горел зеленый костер. На следующий день один из разбойников нагнал нас, вернул браслеты, сказав, что их украл не он, а его товарищ, и попросил снять с него заклинание, от которого его по ночам преследуют кошмары. У женщины Джеббо был очень самодовольный вид, хотя я и не был уверен, что во всем виноваты ее чары, а не предрассудки разбойника.

На девятнадцатый день у одной из повозок отлетело правое переднее колесо. Мы сделали ранний привал у источника. На исходе дня появился еще один отряд разбойников. Они собрали свою небольшую дань, обменяли на пищу заклепки для колеса, помогли поставить его на место, а затем остались поужинать вместе с нами, добавив к трапезе безвкусный клейкий напиток, который они хранили в бурдюке из лошадиной кожи. Это жуткое пойло, настоянное на горных травах и еще какой-то дряни, было, тем не менее, очень крепким. Они щедро поделились им с нами, и вскоре Оссиф и Джеббо напились до беспамятства, а я, сделав пару глотков, почувствовал себя нисколько не лучше. Кончилось тем, что разбойники вскарабкались в седла, никак не воспользовавшись нашим состоянием, а я каким-то образом очутился на подстилке из фиговых ветвей, рядом с дочерью женщины Джеббо. О том, что произошло между нами, мы никогда впоследствии не говорили, и я не чувствовал перед ней никаких обязательств. Насколько я помню, она была довольно опытна для своего возраста, но потом нам долго пришлось разыскивать Змею, которая ускользнула, пока мы общались. Когда мы ее нашли, девушка покрыла свою любимицу страстными поцелуями, вероятно, чтобы показать мне, какое место я занимаю в ее жизни.

Наши гости спрашивали нас, не собираемся ли мы заехать в лагерь Дарга Сая. Этот негодяй, судя по всему, предводитель здешних разбойников, замыслил устроить охоту на тигра, который нападал на его лошадей.

Собственно, шрийцы охотятся не так, как это принято у других народов. С помощью жестов и необычных гортанных звуков они гипнотизируют свою жертву, как это часто делает змея, а затем быстро убивают зачарованное животное. Я сам никогда не видел, как они это делают, поэтому рассказываю то, что я слышал от шрийцев. Они также редко едят мясо, поскольку их вера разрешает им убивать живое существо только в случае крайней необходимости. И все же, не было такого, чтобы кто-нибудь отправился на охоту и вернулся с пустыми руками, а когда я предлагал свою помощь, мне вежливо отказывали.

Утром Гайст сказал мне, что мы ненадолго остановимся в лагере Дарга Сая, но не затем, чтобы убивать тигров, а чтобы воспользоваться кузницей, лучшей в Пустыне. Разбойники очень преуспели в кузнечном ремесле и могут перековать все что угодно на все что угодно – у них в этом огромный опыт. Я уже видел несколько не очень красивых на вид, но надежных ножей, сделанных в этих кузницах.

Я не спросил, что именно Гайст собирается ковать в кузнице Дарга Сая, решив, что это его личное дело.

В жилах Дарга Сая, несомненно, текла масрийская кровь. Он был выше ростом, чем все остальные, темнокож, бритоголов, с густой бородой и косоглаз – один его глаз при разговоре смотрел на собеседника, а другой – занимался своими делами.

Мы пришли в его лагерь под вечер, свернув на скрытую для постороннего глаза, но хорошо знакомую шрийцам дорогу. Там было полно разбойников, почти все они еще сидели верхом на лошадях. Они только что вернулись с охоты, на которую взяли с собой двух лошадей для приманки и свору собак, не менее шумных и воинственных, чем их хозяева. И тем не менее, зверя они поймали! Это был старый тигр, который, несомненно, принял загон для лошадей за праздничный стол, накрытый специально для престарелых хищников. Он умер сразу от удара копьем, вонзившимся между его круглыми ушами, теперь собаки разодрали его тело на части, а кое-кто из смельчаков пустил ему кровь; считалось, что кровь тигра укрепляет мышцы и сердце того, кто ее выпьет. Мне пришел на память гибкий силуэт тигра, которого я незадолго до того видел в дюнах, и при виде этого растерзанного и распотрошенного трупа во мне шевельнулась смутная жалость. Казалось, тысячелетия прошли с того дня, когда я четырнадцатилетним мальчишкой стоял перед снежной равниной над телами двух застреленных оленей и, глядя на них, думал о собственной смерти.

Дарг Сай, все еще сидя верхом на лошади, низко поклонился Гайсту, согнувшись при этом чуть ли не пополам, и принял из его рук вино и кошелек с серебром.

– Я очень рад тебя видеть, Гайст. Нам как раз нужны волшебники.

Пока они говорили, гостеприимные разбойники освободили шрийцев от необходимости носить с собой широкие охотничьи ножи. Насколько я успел убедиться, они ими все равно никогда не пользовались, и теперь не возражали против грабежа. Затем последовали многочисленные поклоны и рукопожатия, пошел по кругу тот же вязкий напиток и даже кубок с тигриной кровью (от которого гости вежливо отказались).

– Зачем тебе нужны волшебники, Дарг Сай? – спросил Оссиф.

– Эта дикая тварь сильно потрепала одного беднягу. Зубы у этой старой кошки были отменные; теперь женщины, наверное, уже растащили их на ожерелья. – Дарг Сай рассмеялся:

– Ты поможешь ему? Люди из Красного лагеря сказали мне, что тебе нужна моя кузница. Это будет платой, хорошо? За то, что ты его вылечишь!

Гайст ответил, что осмотрит раненого, и определит, чем ему можно помочь. Глаза Дарга Сая пристально изучали мое непокрытое лицо, между тем как остальных больше интересовали мои сапоги.

– А это кто? Он не шриец, не хессек и не симейз. На масрийца тоже не похож. Кто же он?

– Он с севера, – сказал Гайст.

– С севера – что значит с севера? – настаивал Дарг. – И потом, язык-то у него есть?

– И язык, и зубы тоже, – ответил Гайст веселым голосом, хотя, вероятно, это было предупреждение. Разбойники нередко бранились и угрожали друг другу; но если это делалось с улыбкой на лице, никто на такие вещи не обращал внимания, но попросить глоток воды с постной физиономией – значило навлечь на себя всеобщий гнев. – Но я жажду услышать его голос, – сказал Дарг. – Он бесцеремонно ткнул меня пальцем в грудь и с ухмылкой произнес:

– Эй, парень, порадуй нас хоть словечком.

Еще год назад подобное обращение вызвало бы во мне взрыв ярости. Но теперь я низко поклонился и, разумеется, с улыбкой на лице произнес:

– Радость, которую я доставлю тебе своими словами, – ничто по сравнению с удовольствием, с которым я слушаю твои.

Глаза его вылезли на лоб от удивления, при этом один смотрел на меня, другой – на мой пояс. Соскочив с лошади, Дарг Сай бросился ко мне, обнял и похлопал по спине, заливаясь раскатами хохота. Дело в том, что я непроизвольно заговорил на том языке, на котором говорили между собой разбойники, и он принял меня за своего, невзирая на мою одежду и внешность. Он настойчиво предлагал мне выпить вина и тигриной крови и приглашал меня совокупиться с его женщинами и с его сыновьями.

Он подвел меня к палатке с искалеченным разбойником, восторженно рассказывая о том, какой искусный целитель Гайст. Гайст и его братья последовали за нами; рядом шли их женщины и, осторожно посмеиваясь, отбивались от нападок разбойников – то неизвестно откуда доставая змею, то вдруг загораясь белым сиянием.

Жилища в лагере были самые разнообразные – каменные хижины, потрепанные палатки, плетеные хибары. В центре поселения в скале был выбит источник свежей воды, вокруг которого росли сморщенные фруктовые деревья. Там, в пещере, лежал без сознания человек с сильно покусанной правой рукой. У ног его, рыдая, сидел мальчик. Дарг сгреб его в охапку и звучно поцеловал, возвещая громким голосом, что пришли волшебники, и все будет хорошо.

Гайст и Оссиф склонились над больным. На его груди тоже были отметины от копей хищника, но они опасности не представляли. Рука же была в плачевном состоянии. Врач из города давно бы уже отрезал ее и сделал культю, чтобы предотвратить гангрену.

– Все дело в том, что его лошадь была приманкой, – объяснил Дарг. – Вдруг, откуда ни возьмись, выскакивает тигр и набрасывается на них. Раз – и он уже откусил ему пол руки. Наверное, подумал, что это закуска, старая бестия.

Мальчик всхлипнул.

– Боюсь, что ему придется расстаться с рукой, – сказал Гайст.

– С правой рукой! – проревел Дарг. – Только подумайте – это рука, в которой ему держать нож! Вы должны ее спасти. – Он, улыбнувшись, почесал подбородок. – Спасти – или не видать вам кузницы.

Гайст, выпрямившись, подошел ко мне и заговорил на правильном масрийском языке:

– Я постараюсь ему помочь, но он все равно может умереть. Разбойники из Восточной Пустыни не понимают, что мы фокусники, а не волшебники. Мы не умеем исцелять людей. Среди нас есть только один человек, который сможет это сделать.

– Нет, – сказал я.

– Значит, ты отказываешься использовать свою Силу не только во зло, но и в добро? Значит, жизнь тебя ничему не научила?

– Я поклялся, что никогда больше не буду заниматься волшебством, Гайст. И я сдержу эту клятву.

– Тебе еще жить много лет. Ты подумал, сколько раз тебе еще придется вот так же заставлять себя отказывать людям в помощи?

Раненый зашевелился и слабо застонал от боли. Мальчик подбежал к нему и обхватил его здоровую руку своими.

– Меня это мало трогает, – сказал я Гайсту, как будто он специально организовал это представление, чтобы разжалобить меня.

– Но, Вазкор, – произнес Гайст, – разве тебя когда-нибудь трогало человеческое горе?

Я не ожидал от него такое услышать. Слова его задели меня за живое, разбередили давно зажившие раны.

– Ты не знаешь сострадания, – продолжал он без малейшей тени гнева в голосе, просто констатируя факт. – Все беды человеческие обходят тебя стороной – так как же ты можешь испытывать сострадание? Тебе должно быть понятно, что жалость, которую один человек испытывает, видя муки другого, по сути своей – страх, что и его самого может постичь такая же участь. У нас холодеет сердце и идет мороз по коже, когда мы сталкиваемся с болезнью, ранами, смертью, поскольку мы знаем, что и нас это может коснуться. Но ты, Вазкор, чья плоть не подвержена этим несчастьям, разве ты можешь переживать вместе с нами?

У меня перед глазами снова витал застреленный олень, и я вспомнил, что я тогда чувствовал – жалость, порожденную страхом при виде смерти. И еще мне пришло на память, как я помогал жрецам во время чумы, пытаясь облегчить страдания других, как будто тем самым я мог отвести болезнь от себя. Да, Гайст был совершенно прав. И тем не менее, без него я не смог бы так отчетливо это осознать.

– Не надо себя упрекать, – продолжал он. – Не требуй от себя большего, чем то, на что ты способен. А способен ты лишь на мимолетные проблески жалости, вызванные ностальгией. Истинное сострадание тебе недоступно. Зато тебе доступно нечто гораздо большее. Спроси у этого человека, что ему больше по душе – чтобы ты его жалел или чтобы вылечил? Рука Дарга легла мне на плечо.

– Что такое? Вы тут болтаете по-масрийски, а мой солдат воет от боли, как волчица. Ну же, Гайст. Вылечи его!

Я произнес хриплым, как у подростка, голосом:

– Гайст, пускай все уйдут. Раз уж я должен это сделать, я не хочу никаких свидетелей.

Гайст вывел людей из пещеры. Я слышал, что он рассказывает им на ходу сочиненные небылицы о том, что я учился в Золотом Бар-Айбитни у известного доктора или еще что-то в этом роде. Увели и всхлипывающего мальчика, и я остался наедине с корчившимся и стонущим от боли раненым.

Я его вылечил. Я не испытывал ни гордости, ни удивления, ни презрения, ни удовольствия, и моя бесчувственность меня нисколько не волновала. Я просто вылечил его. Я просто сделал свое дело, и мне не нужны были звуки фанфар.

Вскоре он пришел в себя. К тому времени я успел перевязать его руку обрывком ткани, чтобы никто не видел, что рана исчезла.

Глядя на меня горящими глазами, он сказал, что боль прошла и что он может пошевелить пальцами и кистью. Я ответил, что если он в течение семи дней не будет снимать повязку и смотреть на рану, то полностью излечится. Он, вытаращив глаза, принялся убеждать меня, что рана исчезла, что это волшебство. Я очень близко наклонился к нему и пообещал, что если он еще раз, в глаза или за глаза назовет меня волшебником, я нашлю на него вурдалака, чтоб тот изгрыз его печень.

Мы расстались в недружелюбном молчании.

Я сидел на камне, немного поодаль от лагеря. Оттуда до меня доносился лай собак и крики людей. Красно-лиловый цвет неба постепенно менялся на фиолетовый, и над Пустыней поднялась серебристая луна. Где-то едва слышно возились крысы. На таких пустынных пространствах каждый звук, как в оболочку, попадает в звенящую пустоту и, каким бы громким он ни был, кажется едва различимым. Крики разбойников, шорохи животных как бы заключены в невидимые пузырьки, символизирующие их недолговечность. Бессмертна только пустыня.

Долго я так сидел. Время от времени я видел, как вспыхивает огонь в кузнице, и думал: «Ну вот, Гайст заполучил свою кузницу». Но, в основном, мысли мои были заняты другим. Я пытался осмыслить свою жизнь. Нельзя сказать, чтобы я обрел покой, скорее, покой показался мне и обдал меня своим холодным дыханием. Когда признаешь свое поражение, тоже становится легче. Я все время старался сдвинуть гору, стоящую у меня на пути и, наконец поняв, что мне это не удается, прилег, благодарный, отдохнуть в тени у подножия горы.

Прошло, наверное, часов пять. Луна прошла зенит и двинулась на запад.

Я снова взглянул на расплывшиеся по лагерю пятна костров, собираясь уже вернуться туда. Внезапно я увидел перед собой человека, слезающего с черного коня. Я обратил внимание на то, что конь этот гораздо благороднее тех лошадей, на которых обычно ездят разбойники. Человек обернулся. Его вьющиеся волосы были подстрижены гораздо короче моих, и одет он был довольно ярко, но, тем не менее, он все же чем-то походил на меня. Я заметил, что с ним была женщина верхом на муле; он обернулся, чтобы заговорить с ней. Они произносили довольно банальные фразы, но чувствовалось, что между ними существует какая-то связь, обмен энергией. На женщине была черная одежда, похожая на ту, что носят в племени. По плечам не ко времени выпавшим снегом рассыпались белые волосы.

Видение исчезло так же быстро, как и появилось. Оно походило не на кошмар, а просто на сон.

Рядом со мной стоял Гайст. Мягким голосом он произнес:

– Что тебе привиделось?

– Моя мать – ответил я. – Моя мать и с ней еще кто то, но не мой отец.

– И в тебе больше нет гнева? – спросил он полуутвердительно.

– Нет, гнева я больше не чувствую. Однажды, в приступе отчаяния вспомнив о моем отце, я поклялся убить ее.

Он попросил разрешения присесть рядом.

– Ты никогда не найдешь покоя, пока не настигнешь ее, – продолжал он.

– Нет, нет, я уже обрел покой. Настолько, насколько его вообще возможно обрести.

– Однажды ты проник в мой мозг, чтобы прочесть мысли. Но при этом и я смог прочесть твои. Ты кое-что узнал обо мне, а я – о тебе. Что ты на это скажешь?

– Лели выскребла мой мозг, как кухонный горшок ножом. – Да, за удовольствие надо платить. – И что же ты обо мне знаешь?

– Достаточно, чтобы указать тебе дорогу, – сказал он.

Внутри меня как будто зашевелилась змея. Я пробуждался. Пробуждались мои мечты и видения, сознание и чувства, и звали меня обратно в водоворот жизни, куда мне, вероятно, не очень хотелось возвращаться.

– Гайст, – заговорил я, – я все уже давно взвесил. Если я найду ее, я ее убью. Это точно. Во мне уже нет ненависти, но у него есть причина ненавидеть ее, и я создан его существом, его волей. Ах, Гайст, если бы я знал своего отца!

– Сияющая темнота, – произнес Гайст, – отблеск света на стене:

Огненная тень. Вазкор, в тебе слишком много от него и так же много от нее. Ты не должен сходить с этого пути. Ты должен встретить их обоих, чтобы принять решение. Итак, допустим, ты вознамерился пуститься за ней в погоню, с чего ты начнешь?

– Я должен буду воспользоваться своей Силой, а этого я поклялся больше не делать. Ну, хорошо, чтобы вылечить кого-то – ладно. Но не для этого.

– Итак, сила сосредоточения, – сказал он. – Мы, шрийцы, тоже практикуем такое. Маленькая сила в большой концентрации. Чтобы выследить человека, нужно взять какую-нибудь принадлежавшую ему вещь – из одежды или украшений, желательно то, что он часто носил. Если у тебя ничего такого нет, надо как можно точнее воссоздать что-нибудь похожее. Когда ты о ней думаешь, в твоем мозгу возникает некий образ. Кошка Уастис, белая рысь. Посмотри.

Он отвернул плащ и вытащил серебряную маску, которую я искал в эттукской сокровищнице; маску, которого носила Демиздор; маску, которой так боялась Тафра; маску, которую принес эшкирский раб. Маску моей матери-ведьмы, Уастис, Карракет. Серебряная морда рыси с черными дырами для глаз, с висящими сзади желтыми подвесками, похожими на лучи солнца на камне, на каждой из которых – цветок из янтаря.

У меня вырвалось громкое проклятие. Кровь хлынула к сердцу и разбудила во мне давно забытые чувства.

Гайст продолжал. Он был спокоен, и спокойствие его передалось мне.

– Серебро – низшей пробы, а цветы сделаны из желтого стекла, но сходство достигнуто максимальное. Слепок сделал Ошрак под моим руководством, а все остальное – мастерство кузнеца Дарга Сая. Он был ювелиром в Бар-Айбитни, пока не убил человека и ему не пришлось бежать сюда.

– Зачем ты сделал это?

– Чтобы помочь тебе.

– Зачем тебе мне помогать?

– Так повелел мне мой бог или, если тебе так больше нравится, я делаю это без видимой причины.

Я взял в руки маску. Я ожидал, что, когда я дотронусь до нее, по мне пройдет такая же дрожь, как тогда, в сокровищнице. Но ничего подобного не произошло. Маска была тяжелее на вес, а драгоценности – легче. Гайст прав, тут необходимо воображение. Глядя в пустые глазницы маски, я не мог представить себе ведьмины глаза, через земли, годы и моря смотрящие на меня.

– Нет, – сказал я. – Я с этим покончил.

– Но это с тобой не покончило, – возразил он.

Да, он был прав. Я снова увидел ее, верхом на муле, беловолосую. Да, ни с чем еще не покончено.

Я поднялся с камня, держа маску в руке, и пошел прочь от лагеря, пока крики людей не затихли, а костры не скрылись из виду.

В четверти мили от лагеря я набрел на причудливое сооружение, похожее на храм с колоннами, выдолбленное ветром в скале – тем самым ветром, который теперь, звеня, гулял в пустоте. Под ногами клубилась пыль. За горизонт уходила коричневая луна.

Держа маску в руках, я, как каплями крови, выжатыми из души, наполнил ее своей Силой.

Проснулся я на рассвете. Нескончаемая равнина озарялась утренним светом. Этот час, первый час дня, царство зари, – один из двух самых красивых в пустыне. Второй – это царство заката. Я сидел и смотрел, пока солнце не взошло, и тайна не исчезла. Тогда я встал и пошел обратно, в лагерь Дарга Сая.

Мне почему-то казалось, что я очень долго спал. Мне не снились сны, не являлись откровения. И все-таки я теперь знал, куда мне надо идти. Идти, чтобы найти ее. Я должен сделать нечто, на что решится только сумасшедший: свернуть перед Сима-Сэминайо, добраться до побережья юго-западного океана, затем, подкупив капитана какого-нибудь корабля, доплыть через океан до этой неведомой земли – которую я никогда не видел, которая казалась мне чем-то, что я в темноте потрогал рукой, одетой в перчатку, – и там найти ее. Птицы, наверное, уже улетели оттуда вслед за солнцем, и там, возможно, уже идет снег. Что ж, подходящее место для женщины с белыми волосами.

И опять она встала у меня перед глазами. Костлявая колдунья с Выкрашенным в красный цвет телом, с руками из огня и кошачьей головой. Я сам страха не чувствовал, но она казалось источала страх, окутывая им весь мир. Что это – колдовские чары? Что произойдет, когда я подойду к ней на какой-нибудь улице западного города или в заснеженном саду, освещенном бледным зимним солнцем? Я твой сын, Уастис из Эзланна, которого ты оставила среди дикарей и никогда больше не чаяла встретить. Я сын Вазкора, твоего мужа, перед тенью которого я поклялся убить тебя, Уастис, и бросить твои бессмертные кости на съедение собакам, и сжечь твою бессмертную плоть, чтобы ты уже больше не воскресла. От тебя не останется ничего, что могло бы воскреснуть, Уастис, – ни зернышка, ни волосинки. Я убью тебя, дочь Сгинувшей Расы, убью настоящей смертью.

Конечно, мои планы о том, как ее убить, несколько изменились. Я решил прибегнуть к помощи огня, который уничтожит ее так, что она уже не сможет возродиться. Под влиянием эшкорекской легенды о том, что она раз или два встала из могилы и, зная по собственному опыту, что такое вполне возможно, я подсознательно изменил свои намерения. И мне открылось еще кое-что.

С тех пор как я понял, что обладаю чудодейственной Силой, я всегда считал, что она досталась мне от отца, который тоже был волшебником. Но отец мой был мертв. И, хотя тело его найти не удалось, оно лежит где-то там, в разрушенной башне. Если бы он был жив, то за эти двадцать лет он как-нибудь дал бы о себе знать; прошли бы какие-нибудь слухи о нем. Нет, он был мертв, и из этого я сделал вывод – это она бессмертна. Она и я. Это ее кровь сделала меня не таким, как все остальные.

В лагере все храпели: и разбойники, и их жены, и собаки. Труп тигра лежал там же, где я видел его накануне, от него уже изрядно пахло. Над ним кружили грифы, не решаясь приступить к трапезе, пока кругом было так много живых людей.

Затем, взглянув на растущую рядом с источником кривую пальму, я увидел, что там сидят Дарг Сай с Гайстом и играют прямо на песке в шашки – изящными фигурками из красного мыльного камня и зеленого нефрита, наверняка у кого-то украденными.

Зрелище это было довольно нелепое. Предводитель разбойников раздумывал, какой ему сделать ход. При этом он, что-то бормоча, теребил усы и стучал шашкой по зубам, как будто это помогало ему найти верное решение.

Внезапно, сделав ход, Дарг Сай выиграл партию. Он крикнул, чтобы ему принесли выпить, и из ближайшей палатки выбежал мальчик, поднося бутылку, накануне привезенную Гайстом. Дарг жестом подозвал меня к себе, обнял и предложил вина. Мы выпили, и Гайст, подняв с лица красное покрывало, тоже выпил. Дарг, толкая меня в бок, с детским изумлением смотрел на него. На лице Гайста не отражалось ничего. Выпив, он протянул бутылку Даргу.

– Значит, ты, братишка, отправляешься на юг, а потом сядешь на корабль? – обратился ко мне Дарг. – Дарг тоже умеет читать чужие мысли?

– Нет, это мне Гайст рассказал, – ответил он. – Зачем тебе нужен этот вонючий корабль? Оставайся здесь, у меня, будем вместе на тигров охотиться, а, братишка?

– Он должен найти свою родню, – сказал Гайст.

– А, – произнес Дарг, – родню. Не то, что мы, шрийцы. Мы даже не знаем, кто наш отец.

– Почему ты решил, что я отправлюсь туда? – спросил я Гайста.

– Это не я решил. Ты сам когда-то думал, что тебя отвезет туда корабль.

– Тогда я ошибался.

– Но теперь – нет.

– Теперь – нет, – сказал я.

Мы выпили еще, и мальчик принес нам на блюде холодного мяса и инжира.

В ушах его были золотые сережки. Я не мог понять, кем он приходится Даргу – сыном или возлюбленным.

– Если ты собираешься сесть на корабль, тебе нужно добраться до Семзамского порта. Корабли там, – нож, которым Дарг подцепил кусок мяса, вероятно, несколько дней назад перерезал чью-нибудь глотку. – Если ты отправишься в Семзам, я дам тебе трех – нет, четырех моих людей. Тогда у тебя не будет неприятностей в дороге, – улыбнулся он нам, – и неприятностей с семзамцами, а то эти собаки режут младенцев и едят их на ужин.

Я поблагодарил его за щедрость.

Когда через час мы покидали лагерь, сопровождаемые охраной из четырех разбойников, Дарг Сай расплакался и поклялся, что будет молиться за меня своим богам. Никогда, ни до ни после того, я не завоевывал такой искренней и полной привязанности за такое короткое время.

Мое прощание с Гайстом шесть дней спустя было более сдержанным. Я думал, что больше его уже не увижу. Жизнь человеческая коротка, мне никогда не доводилось больше увидеть тех, с кем я прощался. Удивительно – знакомство наше не было ни долгим, ни близким, мы общались как собратья по ремеслу, волшебники, и я был могущественнее его. Я ни разу не видел его лица. И не узнал ничего ни о его прошлом, ни о том, к чему он стремился (если он вообще стремился к чему-нибудь; думаю, он был вполне доволен тем, что он просто существует). У меня никогда не было отца, как у большинства нормальных людей, его мне заменяла непонятная легенда, рассказанная мне врагами и незнакомыми. Даже если бы Гайст был моим отцом, шрийские нравы таковы, что в этом нельзя быть уверенным. И все-таки, из тех, кого я знаю, он был мне ближе всех. А может, мне так казалось под наплывом эмоций. Я твердо знал только одно: мне всегда будет не хватать его дружбы, его глубокой мудрости, его спокойной уравновешенности, дарованной ему его богами.

Все четыре шрийские женщины поцеловали меня, а белая собака лизала мне руку. Они дали мне в дорогу еды, а Оссиф протянул мне медный амулет, снятый с повозки. Они почитают эти амулеты за игрушки, так как полагают, что их бог и так о них заботится, но, по слабости человеческой, желают иметь наглядные доказательства этой заботы.

Четверо волосатых разбойников были, судя по всему, очень рады, что им выпало меня сопровождать. Интересно, почему? Может быть, они хотели убить меня или продать в рабство? Чем мне тогда от них защищаться – Силой или ножом, который я выменял в лагере Дарга? Оказалось, что мои опасения беспочвенны – разбойники просто радовались смене обстановки.

Юго-западную дорогу искать не пришлось, так как в начале ее стоит заброшенный жертвенник, когда-то поставленный хессеками своему божеству. У божества этого обломанные крылья и тигриная голова. Рядом валяется покрытый ржавчиной железный колокол без языка. Когда-то за жертвенником присматривал жрец, но он исчез, и святыня поросла быльем.

До побережья было шестнадцать дней пути, если быстро скакать – то чуть меньше.

Мы с Гайстом больше ни словом не обмолвились о том, куда и зачем я ехал. Мною управляла воля богов или воля судьбы – каждый называет это по-своему. В жизни наступает час, когда перестаешь бороться и доверяешь себя своей судьбе.

Не помню, о чем мы говорили, прощаясь. Вероятно, это были обычные банальности – пожелания счастливого пути и хорошей погоды. Больше ничего в голову не приходило.

Сев верхом на лошадь, я поблагодарил его, не уточняя, за что.

– У тебя есть время. Не торопись, – сказал он.

Я понял, что он хочет сказать, и ответил:

– И все-таки я поклялся ему, и я это сделаю. Не обязательно быть разгневанным, чтобы убивать. Так даже лучше.

Он тихо произнес:

– Я вижу бегущего шакала. Его имя – Я Помню.

У меня по спине пробежал холодок. Мне казалось, что я уже на это не способен. Я поднял руку, помахал ему на прощание и, повернув коня, поскакал по хессекской дороге к Семзаму, сопровождаемый четырьмя разбойниками.

Глава 3

Семзам тускло светился за дождем. Это место представляло собой лагерь ветхих странствующих кибиток и лабиринт улочек, битком набитых импровизированными постоялыми дворами, которые каким-то образом, вопреки всем ударам судьбы, выдержали испытания временем. Около берега захиревшие особняки древних хессеков балансировали на мраморных ходулях, как ужасные старые умирающие птицы. Дождь, начавшийся на побережье три дня назад, кажется, был намерен смыть всю гнусную грязь из порта. Там не было ни стен, ни стражи, это был центр, куда стекались толпы разбойников, бродяг и тинзенских контрабандистов, привозивших товары с запада и внешних островов на юге. В доках каноэ чернокожих из джунглей стояли бок о бок с высокими кораблями рабовладельцев и однопалубными галерами симейзских пиратов. Трехэтажный хессекский дворец, бывший пятиэтажным до того как рухнули два верхних этажа, был переделан в «Гостиницу Танцующего Тамариска». Здесь, как следы былого невероятного блеска хессеков, остались серебряная клетка для сверчков с отбитым кусочком стенки около дверцы, круглые фонарики и великолепный, но потертый порнографический ковер на стене: нарисованные обнаженные мальчики сидели в ряд на низкой галерее, глядя сквозь кружевные веера в ожидании, когда кто-нибудь из посетителей заинтересуется ими. Между тем дождь через щели потрескавшихся рам зеленого хрусталя капал с потолка.

Мои четыре бандита были хорошей охраной. Скромный Дарг не рассказал мне, что Семзам платит ему дань. Как друга и кровного брата повелителя бандитов и в придачу шрийского волшебника, меня накормили и приютили, не спросив с меня денег за ночлег, и пообещали подыскать корабль, куда бы я ни захотел отправиться.

Вскоре мы надели пропитанные маслом акульи шкуры и направились к докам.

Море, покрытое рябью, изумрудно переливалось в золотисто-каштановой дали. На западе, за вершинами скалистых бухточек, на серебряных проволочках своих лучей снижалось солнце. Мой проводник, морщинистый хессекский головорез, у которого недоставало некоторых частей тела, указал пальцем на корабль.

– Там, лоу-йесс. «Тигр» или «Южная белая роза», оба торгуют с внешними островами.

– Господин хочет ехать дальше на юг за острова, – резко сказал один из моих бандитов на изобретательном хессекском языке.

Отставной головорез уставился на меня, потирая свой сломанный нос левой рукой, на которой остался только большой палец.

– Лоу-йесс желает отправиться на юго-запад, значит, к большой земле, земле с белыми горными вершинами. Господин, это путешествие на много месяцев или больше. Говорят, там золото, драгоценные камни… Только один корабль добрался туда и вернулся назад богатым.

– Какой это корабль? – спросил я его.

– Корабль теперь мертв и команда… – сказал он, сделав жест, означавший «тюрьма» или «веревка», или, другими словами, масрийский суд. – Однако, – добавил он, – Ланко мог бы отважиться на такое путешествие: у него нелады с масрийским законом, и он был бы не прочь отделиться от него океаном. И если вы можете платить…

– Платить? – рявкнул разговорчивый бандит. – Кровный брат Дарга Сая и платить?

На самом деле я вернулся из могилы, имея при себе кое-какие деньги: не то чтобы я хотел разбогатеть, просто они там были. Когда я пытался расплатиться за кров и еду со шрийцами, то обнаружил, что монеты возвращаются прямо в кошелек в моем кармане на следующий день, и на следующий день, и все те дни, пока я доверял их щедрости. Однако смогу ли я заплатить пиратскому капитану за многомесячное плавание в неизведанное, это еще бабушка надвое сказала.

– Отведи меня к Ланко, и мы обсудим с ним условия.

Мой проводник сказал, что не хотел бы идти со мной к Ланко, потому что у того мерзкий характер. Его судно находилось за ближайшим мысом, очевидно, скрываясь от масрийских соглядатаев. Под проливным дождем я со своим эскортом отправился, огибая мыс, через белые и черные пески вверх по узкой прибрежной полосе, к месту, по крайней мере, подтвердившему, что штурман корабля Ланко знает свое дело.

В скале была расщелина. Корабль с развернутыми парусами стоял на фоне серебристо-коричневого неба, черный в свете дождя. Казалось, он настороженно дремал, готовый отплыть в любую минуту. Если бы я нуждался в Знаке, то вот он. Этот корабль в точности, до последней детали совпадал с тем, видение которого посетило меня на острове Пейюана, и «Вайн-Ярд» не был на него похож. Этот корабль повезет меня к Уастис.

Как и «Иакинф Вайн-Ярд», это было двухмачтовое судно, но только с одним рядом весел. Острый нос был повернут к морю: казалось, корабль немедленно готов сняться с якоря.

На подходе к кораблю нас громко окликнул какой-то человек. Мои бандиты зашумели в ответ. Было такое впечатление, что Ланко отказался от присяги верности кому-либо, кроме себя. Я удержал своих спутников от перебранки, и мы поднялись на борт. На палубе стояли, дерзко таращась на нас, несколько матросов, по виду симейзцев. Я заметил, что некоторые из зевак обладали бросающимся в глаза массивным телосложением гребцов, хотя никто из них не был прикован и не выглядел рабом.

Окликнувший нас человек, вернувшись, сказал, что Ланко встретится со мной одним. Мои телохранители поспешно зарычали и зафыркали с яростью профессиональных злодеев. В конце концов, я один спустился в каюту, и дверь за мной закрыли.

Здесь не было ничего от роскоши Чарпона. Простая мебель, деревянный кувшин с какой-то жидкостью. Вид кувшина не вызывал желания пить из него. Сам Ланко был высоким непростых кровей симейзцем с сальным лицом и хитрыми глазками.

Он оглядел меня и произнес:

– Шриец, да? Только что из своей повозки, да? Волшебник?

Я подумал: «Я убил Чарпона за корабль, который мне не понадобился.

Это преступление для меня, как кость в горле, потому что оно бессмысленно. И вот новый Чарпон. Я должен завладеть его кораблем, но я не буду убивать его, ни я, ни кто-либо другой, кого я по малодушию пошлю вместо себя».

Я произнес на симейзском языке, которому Лайо нечаянно обучил меня:

– Я хочу воспользоваться твоим судном, Ланко. Сколько возьмешь?

– Ха! Ты, парень, кажется, говоришь по-симейзски? Ладно, думаю, что нисколько. Я не беру пассажиров. – Пассажир один, – сказал я.

– Куда, шриец?

– На юго-запад.

– Там нет земли, – сказал он.

– В трех или четырех месяцах плавания там есть земля.

– Ты говоришь о континенте, где на деревьях растут яблоки из золота и где рядом с судном плавают тюлени и впрыгивают прямо на палубу, а зимой девушки, высоко сидя на плавающих в воде ледяных столбах, показывают тебе свои прелести, – он раскупорил кувшин, выпил и заткнул его. – Больше кораблей уплыло туда, чем вернулось назад. Возвращается множество легенд, но не люди.

– Но один корабль разбогател там.

– Разбогател, а масрийцы все отняли.

– Я слышал, – сказал я, – что ты был бы рад отделиться морем от властей Бар-Айбитни.

– Неплохо бы, – сказал он. – Ты неглупый парень.

Он взял нож и собрался поучить меня с его помощью. Я почувствовал, как вся каюта внезапно наполнилась жаром. Меня всегда интересовало, что я стал бы делать в подобной ситуации, теперь я это выяснил: когда нож взметнулся вверх к моему лицу, я развернул его своей Силой, что было быстрее, чем если бы я действовал руками.

Ланко отбросило от меня, и его стул перевернулся. В его бегающих глазах светился скорее расчет, нежели тревога.

– Я же говорил, что ты неглуп, – сказал он, – теперь все, шутки в сторону.

– Я не балаганщик и не твой враг, – сказал я. – Назови свою цену или позволь мне отработать проезд. Если ты не пойдешь на запад, то отвези меня на какой-нибудь остров по пути, где я смог бы найти корабль.

Он подобрал нож с пола и воткнул его в стол, где уже были отметины, сделанные ножом раньше. Упавший стул его не беспокоил.

– А зачем плыть на запад к земле в четырех месяцах пути от Семзама?

– Это мое дело.

Он ухмыльнулся, глядя на нож, а я ни с того ни с сего подумал: «Я мог бы обойтись без всею этого, а просто обязать его оказать мне эту услугу, заставить и избить его, если он меня подведет». А где-то в самой глубине меня звучал голос: «Чарпон, Длинный Глаз, Лайо, Лели, Малмиранет».

– Ведь ты же хотел уплыть куда угодно, чтобы уйти от масрийского закона. Почему бы тебе не подобрать немного золота, если оно тебе попадется? К тому времени, когда ты вернешься назад, они перестанут охотиться за твоим кораблем, а если нет, то тогда ты сможешь купить их с потрохами.

– Тебе надо, чтобы это сработало со мной, не так ли, шриец? – произнес он и посмотрел на меня, ухмыляясь:

– Ты можешь грести?

Казалось, удача сама шла мне в руки.

– Я могу грести, но не как раб.

– Среди моих людей нет рабов. С тех пор, как вонючие солдаты стали охотиться за нами, это свободный корабль. Тогда вот мое условие – ты гребешь, а я везу тебя за работу. Когда доберемся до острова, там посмотрим. – Очень хорошо, – сказал я.

– Очень хорошо, – повторил он за мной. Выдернул нож и указал им на меня. – Что ты еще можешь делать, волшебник? Можешь наколдовать хорошую погоду для нас? Можешь вызвать нам на завтрак рыбу из моря?

Я подумал: «Я мог бы пойти на это: трехмесячная прогулка через лазурный океан, полеты на облаке, когда устану, объятия русалок, когда у меня возникнет желание». Моя Сила казалась нелепой и смешной. Она не выглядела такой раньше.

– Ты нанимаешь меня как гребца, и ничего больше.

На палубе я прочитал название корабля, написанное вдоль фальшборта:

«Чайка». Первый раз за долгое время я встретил корабль, имя которого подходит для моря.

За час до восхода солнца, когда «Чайка» выходила из бухты, все еще шел дождь.

Ее паруса были цвета тусклой серо-зеленой открытой осенней воды. Я находился внизу и не видел, ни как берега исчезали за завесой дождя, ни как взошло солнце.

На борту «Вайн-Ярда», корабля Чарпона, бывшего предтечей «Чайки», какую-то часть дня я греб веслом, которое было предвестником этого. Но сейчас не было никаких оков, никаких надсмотрщиков с нетерпеливыми цепами, а только трое мужчин, без сомнения сбежавших с других галер рабов-гребцов, по собственному желанию применявших свои навыки, которым их принудительно научили.

Я вспомнил, как на корабле Чарпона я играл в гребца, выжидая. Моя Сила была козырной картой в рукаве. Тогда я греб, развлекаясь, только ради игры, потому что знал, что в любой момент могу возобновить свою главную роль – роль бога-волшебника. Теперь я греб без надежды на это превращение. Моя Сила была как лев, посаженный на цепь. Я бы освободил ее, чтобы исцелить или защитить себя, это происходило непроизвольно. Я больше не собирался выпускать на свободу мои способности, господствовать над другими просто потому, что это было удобно мне и сохраняло мне монеты и труд. Если я чего-нибудь и боялся еще, то по-моему я боялся, что нарушу это решение. Тяжелая однообразная работа веслами натерла мне кровавые мозоли. В Бар-Айбитни я разнежился, и это горькое лекарство пойдет мне на пользу.

Мы покидали одну пустыню для другой, ибо море – это тоже пустыня. Кроме того, существуют пустыни души, даже более обширные, чем любое пространство мира с побелевшими костями. Я все еще находился в пустыне и буду оставаться в ней, пока не найду ответы на вопросы моей жизни, если вообще когда-нибудь они будут найдены. Величественный размах миндального ландшафта, свободного от комфорта, был совершенно пуст: колодцы дружбы, привязанности, любви, из которых пила человеческая душа, пересохли. Передо мной через весь простор маячила цель из белого камня: обиталище колдуньи – пусть даже в конце пустыни или просто на горизонте, с другой пустыней за ним, я не смогу рассмотреть ее, пока не дойду туда.

Глава 4

Как я и рассчитывал, мечта о западном золоте завладела Ланко. Вот уже тринадцать дней стояла теплая гнетущая ветреная погода. «Чайка» бежала между внешними островами, заходя в порты в поисках таверн, секса, сделок или грабежа, время от времени улепетывая, как ошпаренный черный кот, перебежавший дорогу перед погрузкой в масрийском порту. Острова были скалистые, торчавшие из глубин океана толстыми ломтями. Холмы внутренней части островов были покрыты лесами, где бегали дикие бараны. Там жили люди старой крови, занимавшиеся преимущественно рыбной ловлей. На возвышенностях догорали большие ритуальные костры, все еще дымящиеся, когда корабль проходил мимо. Это был праздник древних хессеков – Сжигание Лета, – целью которого было умилостивить зиму, несущую штормовые ветры, дожди и бурное море. Команда гребцов была разделена на две вахты и менялась через два часа. Ночью корабль шел под парусами. Когда судно заходило в порт, гребцы тоже сходили на берег, чтобы попировать или расслабиться так, как им того хотелось. Они делили награбленное добро наравне со всей командой и после тяжелой вахты запивали вином и куисом соленое мясо и сухари. Они были неотъемлемой частью команды, когда их преследовали масрийцы или когда они сами преследовали какое-нибудь судно. Я сделал это открытие, когда однажды ночью нес вахту на «Чайке», ввязавшейся в такую историю. Сначала я подумал, что мы спасаемся от преследователей, пока нелестные крики несчастных в мой адрес не открыли мне глаза. Маленький торговец, сбившийся с курса на пути с Тинзена и стоявший на якоре у какого-то острова, был обнаружен хищным взором Ланко. Барабанщик бил как сумасшедший, скалясь и подбадривая криками, в то время как мы рвали руки о весла. Вскоре «Чайка» протаранила этого невезучего торговца. Последовал удар шпангоутом, и люди попадали со скамеек, а в следующий момент какой-то бешеный пират карабкался на борт судна, чтобы принять участие в грабеже.

Я выбрался на палубу и увидел, что торговый корабль заваливается на бок. В его правом борту зияла пробоина, верхняя палуба освещалась факелами. Это было не масрийское судно, а галера с Тинзена, черная как смоль, с единственным красно-черным парусом. Железная абордажная лесенка помогла людям Ланко в их опасном деле. Пираты сражались около нее, а затем возвращались с мешками и бочонками. Тинзенцы не дали достойного отпора, они трусливо отступили в свете факелов, молясь своим древним богам и призывая обрушить на судно Ланко самую злую чуму, подобную той, что обрушила на Бар-Айбитни Возлюбленная Масри.

Когда все успокоилось и мы продолжили свое плавание в ночи, оставив позади ярко горящее, стонущее судно торговца, команда «Чайки» веселилась, запивая все это куисом. Пираты показывали друг другу нитки черного жемчуга и фигурки их молочного жадеита. Возник вопрос: зачем теперь идти на запад? Я прислонился к поручням, наблюдая за всем этим. Я понимал, что этот корабль был для меня средством достижения цели, однако мне не хотелось заставлять Ланко что-нибудь предпринимать по этому поводу. Вопрос разрешил сам Ланко, появившись в грязном вельветовом масрийском кильте и рубашке.

– Мы поплывем на запад, потому что я так решил и потому что этот полуголый шрийский господин, стерший себе руки о наши весла, обещает нам золото. Реки золота, озера золота и драгоценные камни, растущие на кустах. Не так ли? – Он кивнул мне. Я ничего не ответил. Ланко оглядел команду и продолжал:

– Неужели мы забыли, что корабль повешенного Джари вернулся оттуда так нагруженный богатством, что чуть не утонул? – Опьяневшие от добычи и куиса псы Ланко затявкали в его и мою честь. Они называли меня благодетелем и заявили, что тинзенская галера была ограблена ими благодаря моей удаче. Ланко, сверля меня маленькими глазками, предложил мне часть добычи. Я отказался. Он сказал:

– Давай, шриец, не путешествуй налегке. Что из того, что в твоих пожитках лежит кошелек с серебром?

Я уже знал, что кто-то копался там, не он, но ему рассказали.

Я все еще ничего не говорил. Он ухмыльнулся моему молчанию и оглядел меня, обнаженного до пояса:

– Никогда не был в битве? – спросил он.

– Я не проиграл ни одной битвы, – сказал я.

Я понял, что он вспомнил, как я отразил его нож.

Улыбаясь, он ушел.

На четвертый день они поймали очень большую рыбу. Ее мясо было сладкое на вкус, мне было наплевать на нее, но люди Ланко, почитая эту рыбу деликатесом, восхищались и говорили, что это тоже большая удача. Теперь они считали себя не просто пиратами, спасающимися от закона, и не бродягами, пустившимися в очередную авантюру, но отважными искателями приключений, идущими под парусами к неотмеченным на карте землям. Теперь у всех на языке были легенды, мифы и истории, рассказанные людьми Джари, до того как их повесили, об огромных белых акулах, плавающих в западных морях, которые скорее будут играть с людьми, нежели пожирать их. О девушках с рыбьими хвостами, однако не лишенных органов удовольствия. На юго-западе лежат земли, в которых построенные изо льда корабли воюют между собой, таранят друг друга под огромными звездами. В северо-западном направлении море теплее, но вершины гор покрыты шапками снега. Однажды в сумерках, когда гребцы из моей вахты грызли и жевали свой ужин, я уловил имя Карраказ. Этого было достаточно, чтобы взволновать меня, как и других. Я спросил рассказчика, о ком он говорит.

– О, это своего рода богини, – ответил рассказчик. – Ей поклоняются на том побережье.

– А как она выглядит?

– О! – он округлил глаза. – Она десяти футов высотой, груди у нее как головы змей, а голова – как голова грифа, – он взорвался грубым хохотом на мой невинный детский интерес к богине. Все, что он почерпнул из рассказов команды Джари, было только имя, больше он не знал ничего.

На пятнадцатый день мы увидели, как последний остров растаял за завесой дождя. Океан впереди был чист, искрясь, как осколки зеленого стекла.

Впоследствии меня интересовало, может ли быть, что каким-то образом, даже не желая этого, я влиял на психическое состояние команды. Они так вдохновились и настроились продолжать плавание, что их не пугало даже то, что оно может длиться год, что надвигается сезон дождей и штормовой погоды. Не пугали их и дикие побасенки, в которых они не находили ничего сверхъестественного с точки зрения простого симейза, хессека и выходца из других городов. Самым неожиданным было это странное, непонятное отношение ко мне. Свежий попутный ветер – значит, я послал. Солнечный день – моя работа. Однажды впередсмотрящий заметил к северу от нас торговое судно. Пираты уже было собрались изменить курс корабля, чтобы завладеть этим щедрым подарком, как налетел штормовой ветер, и они потеряли судно из вида. Затем везде слышалось: «Это шрийский волшебник направил нас прочь, потому что на этом корабле не было добычи».

Вскоре случилось неизбежное. Какой-то матрос с гноящейся раной на ноге подошел ко мне, чтобы я вылечил его. Однажды я уже положил конец этим чудесам, а потом возобновил по принуждению Гайста. Он доказал мне, что бремя страданий этих людей неизбежно ляжет на меня, если я откажусь им помочь. Поэтому я вылечил этого матроса, наложив повязку, так же как я проделал это с человеком из лагеря Дарга. Естественно, что этот матрос не послушался: сняв повязку раньше времени, он с удивлением обнаружил, что рана почти зажила. Вскоре после этого ко мне пришли все болящие корабля. Мои дни и ночи были опрокажены гнилыми зубами, ссадинами, экземами и прочими милыми штучками. Моя репутация целителя, к моему удивлению, широко распространилась по всему кораблю. Со стороны вылеченного банально и неразумно считать, что ты делаешь это из любви к нему и из гуманности. Это наивная и глупая вера, не имеющая ничего общего с порывами моего сердца, заставляла меня, на самом дне моей души, чувствовать себя больной и злой дворняжкой в какой-то сточной канаве.

На двадцатый день мы увидели последнюю известную морякам землю. «Чайка» запаслась водой, вином, соленым мясом и сушеными фруктами. Дух приключений и возбуждение продолжали витать над нами. Моими самыми лучшими часами стали те двенадцать, которые я проводил, сидя у окованного железом весла, безумно стремясь во тьму к неизвестной, безликой цели на горизонте моей пустыни.

Плавание к западным берегам займет три масрийских месяца, это четыре или пять месяцев по хессекскому календарю, всего где-то семьдесят шесть дней, не считая того времени, что мы пробирались между южными островами. Открытое море. Некоторые дни были, как две капли воды, похожи один на другой, а другие разнообразила жизнь вокруг нас: прыгающие рыбы, то полосатые, как тигр, то пятнистые, как кошки; птицы, летящие к земле на север. В небе выстраивались шеренги огромных облаков: армия кучевых облаков на марше. На закате они становились похожими на алые галеры с зелеными и серебряными парусами. Иногда черные облака в форме топора предупреждали о надвигающемся шторме. Мы попали в три или четыре шторма, но выстояли. Ни один из них не был таким жутким ураганом, как тот, который я однажды усмирил.

Отдельные дни были отмечены незначительными событиями: некоторые дождем, некоторые ветром, какие-то осенним штилем и спокойствием вязких зеленых водяных лугов под нами. А какие-то стычками и шумными перебранками. Однажды в полдень к фок-мачте подвесили для наказания двух матросов. Впоследствии их принесли ко мне для лечения с почерневшими губами и слезящимися глазами, чтобы я привел их в чувство для вечерней вахты. Ночи отличались беспорядочной и не всегда добровольной педерастией, что можно было услышать или мельком увидеть в полутьме.

Иногда в лучах восходящего солнца мелькало пятнышко далекой земли. Позже нам попались один или два островка, где мы набрали свежей воды и поймали краба величиной с маленькую собачку. Из этого краба против его намерения приготовили обед для Ланко и его приближенных. Случались всякие происшествия. Какой-нибудь гребец с толстой как у быка шкурой начинал хныкать, потому что ему приснился мальчик, любовник его юной поры, который потом стал проституткой в Бар-Айбитни. Один человек утонул во время шторма: его смыло с носа корабля. Другой исчез после того, как плюнул в глаза помощнику Ланко. Через сорок дней на море часть сухарей покрылась плесенью, и от меня потребовали, чтобы я произнес какое-нибудь заклинание и сделал их пригодными для еды. Оживлять мертвых больше не входило в мои планы, даже мертвую еду: я живо помнил Лели и всякую другую магию, от которой у меня тряслись поджилки. Я отказался, и на команду это произвело неприятное впечатление, но я предложил отдавать собственные порции два дня из каждых четырех – все равно я ел мало. Но этот благородный жест остудил их гнев. Видя упрямство волшебника, они оставили его в покое.

Каждый день были свои заморочки, однако все дни были похожи один на другой.

Я узнал свое весло, понял его физическую сущность, как можно прийти к физическому пониманию женщины, с которой проспишь сорок или пятьдесят ночей. Это была моя железно-деревянная жена с голубой лопастью, молотящей воду, и стройным крепким телом в моих руках, держащих ее груди и бедра. Шесть часов совокупления, затем шесть часов с другими – требовательная леди. Однако она оставляла мой мозг свободным. Сколько часов скольких дней скольких месяцев! Тени и воспоминания пересекались в моем уме, когда я сидел в той черной, скверно пахнущей дыре, а весло стирало мои ладони до крови, не позволяя образовываться мозолям, которые защитили бы меня, а бледно-розовый свет рассвета увядал до серого и еще раз превращался в розовый на склоне дня. Климат стал более прохладным. Небеса, когда их не закрывали облака, стали чище и бледнее. Ночью светили большие и яркие звезды. С ветром, который дул с запада, приходил запах зимы, похожий на запах старой доброй зимы северных земель. Еще ветер приносил кусачие, сволочные штормы, мокрый снег, холод с густым снегопадом.

На пятьдесят первый день подкрался туман. Корабль плыл в нем, и на всем оседала ледяная тишина. Море под нами было серым, а в глубине – ярко-голубым. Мачты ритмично раскачивались из стороны в сторону. Люди Ланко, проклиная все на свете, натягивали куртки и заворачивались в плащи. Солнце светило как лимонно-металлический диск. Никто не высматривал обнаженных русалок, катающихся на ледяных столбах.

Через это безмолвное одеяло, сквозь которое мы плыли, звук удара весел о воду доносился низким и приглушенным. Южанам было наплевать на туман, но не на особенный, пронизывающий до костей, прозрачный холод. Зимы Симы, Тинзена и Бар-Айбитни не были особенно холодными, а были просто холодными по контрасту с жарким летом. Дули пыльные ветра и шли дожди и град, гремел гром и клубились черные тучи. Но снег никогда не выпадал на благословенные земли юго-востока, и только на двух или трех горных вершинах архипелага действительно можно было найти снег. Оттуда его приносили в хитро запечатанных, оплетенных кувшинах, очевидно, с единственной целью – охлаждать напитки для господ.

У своего весла я видел сны наяву (о Тафре, о Демиздор, об Эшкореке, о Малмиранет, о серебряной маске), как вдруг услышал ворчание гребцов, согнувшихся на своих местах со вспотевшими от работы лицами.

– Волшебник завел нас сюда, пообещав золота. Пусть он уберет этот пронизывающий до костей собачий туман.

Я взглянул на них, они затихли, но их лица были враждебны: удача изменила мне.

– Ну, – потребовал матрос с другой стороны от меня. Это был уголовник из какого-то южного города, метис без ушей. – Так сделай же это, могущественный волшебник.

– Туман – явление природы и скоро пройдет сам, не надо его бояться.

Метис осклабился, рисуясь перед своими товарищами, которые, как и все мы, без перерыва сгибались, ворочая тяжелыми веслами.

– По-моему, шрийский волшебник – тоже явление природы и скоро пройдет сам.

Я подумал: «Я мог бы рассеять туман и заткнуть этот шум. Легко, почему бы и нет? Но с этого все и начиналось: почему бы не пройти по воде, почему не пролететь по воздуху, почему бы не воскресить мертвого». И я снова подумал: «Ладно, я вытерплю и это. Бог свидетель, какая это малость».

Они еще некоторое время поспорили и позубоскалили на мой счет.

Я не обращал внимания. Так я изменился.

Пару часов спустя мы выгребли из тумана, держа курс на запад.

На семидесятый день они затосковали по земле. Пайки были урезаны – в основном из-за жадности Ланко и его помощника и недостаточной организованности на борту. Профессиональные воры, они крали и друг у друга. Однажды Ланко применил экстравагантное наказание: матроса, пойманного пьющим ворованный куис, опустили головой в кувшин с куисом и утопили в нем. А затем Ланко предлагал этот кувшин любому желающему выпить. Собственные запасы Ланко хранились отдельно и никогда не подвергались набегам.

У них была старая коричневая карта, пришпиленная к столу в каюте Ланко женской брошью. На этом обрывке бумаги была обозначена западная земля – неясные расплывчатые формы без заливов и бухт, скорее загадка, чем точная карта. Тем не менее, согласно этой карте, земля вскоре должна была появиться на горизонте. Однако море, сине-зеленое и холодное, было все так же однообразно и пустынно.

Команда корабля напоминала людей, просыпающихся после употребления опиума. Приключенческий дух испарился, и они выглядели, как очнувшиеся лунатики, обнаружившие себя во многих милях от дома. Что они здесь делают, в этой ледяной водной пустыне, пахнущей снегом и чистотой?

Мимо них, как паруса из ржавого стекла, на мили дальше к югу проплывали льдины. Закутавшись во все, что было под рукой, в шкуры и меха, захваченные на ограбленном торговом судне, моряки со страхом указывали на лед. Раньше они рассказывали о нем разные истории, но как-то не ожидали увидеть его наяву. По крайней мере, в историях он был теплее.

Внезапно извлекли на свет статую морского демона древних хессеков – Хессу. Ее установили на носу корабля. Очевидно, в Симе тоже были с ним знакомы. Он сидел верхом на своем льве-рыбе, держа в руке молнии. Медь позеленела, а покрытые эмалью крылья рыбы потеряли блеск. Статую обтерли и начали подносить всякие дары в виде вина и причудливых несъедобных штучек, вытащенных из глубины на палубу. Чаще упоминались туземные божества Симы. На семьдесят четвертый день, когда я собирался воздать должное моей скудной трапезе, меня никто не пригласил, и даже не надо было спрашивать почему. Их ворчание, возня около меня ночью – однажды я проснулся оттого, что какой-то человек рылся в моих вещах и бросился прочь, когда заметил, что я зашевелился, – все это говорило само за себя. Я отправился туда, где помощник Ланко занимался раздачей пайка: серых сухарей и полосок вяленой солонины. Он мигнул мне, а затем с издевкой произнес:

– А для тебя ничего нет.

Я протянул руку, взял кувшин с вином, разбавленным водой, и отпил от него, затем выбрал заплесневелый сухарь и съел. Он не пытался остановить меня, но когда я закончил есть – это не заняло много времени, – он вытащил нож и показал его мне:

– Видишь это, милый мальчик? Ланко говорит, что ты должен голодать, и я тоже так думаю. Если ты снова придешь сюда, я вырежу на тебе такие расчудесные узоры, что ты никогда не устанешь любоваться ими.

Разговор был бесполезным, я повернулся к нему спиной и пошел прочь.

Ему это не понравилось, и он метнул в меня нож. Нож несомненно воткнулся бы мне под левую лопатку и попал бы в самое сердце. Он знал свое дело. Ничто не могло меня спасти. За долю секунды осознав, что нож сейчас вонзится в меня, я тут же почувствовал прилив поднимающейся и обтекающей меня энергии. Все это произошло так быстро, будто она лилась по своему собственному желанию. Нож зашипел и отскочил в сторону, словно ударившись о невидимый щит. Группа зевак охнула и отступила назад. Они ждали чего-то подобного и не были удивлены, а только пришли в уныние: им хотелось видеть убитым их несчастье.

Их несчастье не удосужилось даже взглянуть на них. Я вернулся назад, чтобы снова взяться за свое весло, ощутив при этом затихающее покалывание, когда щит возвращался в меня. Казалось, что Сила, которой я почти не пользовался, стала теперь мощнее, чем когда-либо.

Слух об этом происшествии распространился мгновенно.

Какой-то человек приплелся ко мне в помещение, где находились гребцы, умоляя сказать, доберемся ли мы до берега.

Я знал, что мы близко от земли, и не сомневался в этом. В течение двух дней или даже меньше она выступит из опаленной зелени океана.

На следующий день над нами пролетела стая белых чаек с черно-полосатыми грудками и красными глазами. Некоторые из них садились на мачты корабля, кричали и били крыльями, как чайки в моем видении били труп Лайо. Моряки приободрились и пили вино. Один принес мне, в знак примирения, свои обмороженные пальцы для лечения.

На семьдесят шестой день нашего плавания от островов и на девяносто шестой от Семзама они увидели то, к чему, верили, я приведу их.

Глава 5

Земля поднималась из ровного моря цвета платины. Разбитая корка тонкого льда сверкала на поверхности океана в лучах бледного солнца. Было очень холодно. Сама земля была как белоснежная пустыня, произвольно покрытая холмами. Не было ни одной булочки, ни одного устья реки, которые позволили бы пристать к берегу. Ничего там не двигалось. Всюду возвышались отвесные скалы.

Мне стало ясно, что, кроме всего прочего, мы зашли далеко к югу. Навигационные инструменты Ланко были далеки от совершенства, и хитроумному навигатору, который мог протащить свой корабль сквозь игольное ушко, не хватало ума правильно проложить наш курс.

На юго-западной окраине этого континента зима приходит быстро и бесповоротно, и мы пришли как раз, чтобы встретиться с ней.

Люди собрались у поручней, изо ртов вырывались голубые клубы пара, кислые от страха. Ланко вышел из своей каюты, закутавшись в шкуру красного тинзенского медведя, помощник следовал за ним по пятам. Они направились прямо ко мне.

– Где золото, шриец? А?

Помощниц прищурившись, глянул на меня и сказал:

– Он не чувствует стужи, как нормальный человек. Его грязная магия согревает его.

Это было сказано к тому, что я вышел наверх только в камзоле и брюках, на мне не было подходящей к сезону одежды. Хотя, правда, оказалось, я действительно мог контролировать температуру своего тела непроизвольно, почти не думая об этом, так же как я отразил нож убийцы. Я воспринимал холод не больше, чем легкое неудобство. Помощник дотронулся до моей руки:

– Да он кипит как котел! – закричал он и отдернул руку.

– Идем, – сказал Ланко. – Он не причинит тебе вреда. Не так ли, мой дорогой? Он хорош на всякие фокусы, но у него кишка тонка подраться. Знаю, что его знакомство с духами отразило твой нож. Я говорил, что у тебя ничего не получится.

Помощник попытался возразить, но Ланко так глянул на него, что он заткнулся.

Ланко положил руку мне на плечо:

– Ну, а теперь, я спрашиваю, где золото? Не на вершинах же тех снежных скал?

– Ты завел свой корабль слишком далеко на юг, – сказал я ему. Не то чтобы я вообразил, что его действительно можно урезонить этим. – Пусть «Чайка» пройдет на север, держа этот берег по левому борту. Семь или восемь дней работы веслами, даже если не будет попутного ветра, и вы увидите, что погода станет теплее.

– Ты можешь поклясться в этом?

– Я считаю, что так будет, да.

– А откуда ты это знаешь, мой прекрасный мальчик? Так же, как ты знал, что я должен разбогатеть здесь?

Помощник вмешался твердым, но испуганным голосом, пытаясь говорить угрожающе:

– А я скажу, Ланко, что он дьявол, заведший нас сюда, чтобы отомстить. Может, какой-нибудь масрийский волшебник положил на нас проклятие, а этот – его орудие, а, Ланко? – Он засмеялся, пытаясь теперь представить все как шутку, но вместо этого сам выглядел шутом. – Грязный пособник дьявола, влекущий нас в объятия нашей смерти.

Ланко произнес, обращаясь ко мне:

– Наши запасы истощились, волшебник. Не позаботишься ли при помощи магии о нас еще разок, загляни за эти восемь, или девять, или десять, или сто дней плавания вдоль побережья и посмотри, что будет с нами?

– Ланко, – тихо произнес я, – надо просто открыть твои собственные припасы, и можно кормить весь корабль.

Он заулыбался. Улыбались даже его маленькие сверлящие глазки. Он любил меня за то, что я позволял ему презирать меня.

– А ты, – сказал он, – ни разу не попросишь в будущем еды, пока мы не доберемся до земли. Согласен?

– Так как припасов очень мало, то я соглашаюсь.

– О, – сказал он и, поклонившись, взял мою руку и поцеловал ее. – А теперь убирайся вниз, кровавый шрийский ублюдок. Пошел к своему веслу.

Я не чувствовал вины за их судьбу. Они были, в лучшем случае, грабителями, а большинство из них хуже грабителей, и кроме того, я никогда и не предполагал, что они погибнут здесь. Вопреки широко распространившемуся на борту мнению, я не был ни ангелом их смерти, ни их несчастьем. То, что я им сказал, я знал наверняка: к северу зима была менее суровой. Где-то была полузамерзшая в своем устье река, открывавшая путь в глубь суши. Скалы были, как крепостные стены, и нам оставалось только искать дверь.

Однако я все больше осознавал и то, что должно было случиться.

По окончании моей второй вахты я спал на нижней палубе, а в то время на моем месте, повинуясь приказу Ланко спешно покинуть эти холодные места, кто-то работал веслом.

Я проснулся, без страха обнаружив людей, связывающих меня жилистыми веревками. Я лежал тихо и позволил им делать то, что они делали. Команде этого корабля я больше не был нужен. Я чувствовал, что мне предстоит испытание. Я был близок к какому-то знанию, которого должен достичь и которое ожидало моего одиночества. Я не боялся и не сердился.

Справившись с веревками, они зашептались. Открыв глаза, я позволил им обнаружить, что уже проснулся. Толкаясь, они отступили назад, ругаясь от страха. Но увидев, что я не сопротивляюсь, подумали, что крепко связали меня, и осмелели. Один пнул меня в бок, другой дернул мою голову вверх за бороду и отпустил так, что у меня из глаз посыпались алмазные искры. Я не стал защищаться Силой, а сказал: «Осторожнее», – и они, топча друг друга, бросились врассыпную.

Затем из люка кто-то крикнул, что идет помощник Ланко. Этот храбрец поднял меня, и вскоре я оказался на палубе под куполом блестящего черного неба.

Вокруг нас негромко шумело море. Поднимался ветер, и большие паруса с готовностью разворачивались навстречу ему. Перед богом Хессу курился фимиам. Я чувствовал его запах с избытком. Ланко нигде поблизости не было видно. Может быть, он спал без задних ног, глотнув вина, несмотря на все ограничения древних обычаев. Итак, я должен стать козлом отпущения. Море сердилось на меня, его раздражало мое присутствие. Оно, в знак своего неудовольствия, сбило корабль с пути, испортило припасы, спрятало зелень и золото этой земли под тяжелыми белыми доспехами. Поэтому они отдадут меня на съедение морю, утопят свое несчастье, и удача снова засияет на их небосводе. Даже из моих вещей они ничего не оставят себе, а все бросят вслед за мною: несчастье есть несчастье. Я не смешивал их призрачную веру с протестами, угрозами и ненужными чудесами…

Должен ли я освободиться от своих пут, как от истлевших веревок, должен ли я остановить свое падение, и стоя на море, аккуратно поймать свои вещи, пока мои ноги еще не коснутся воды?

На судно Чарпона я пришел пешком по океану. С галеры Ланко я уйду тем же путем. Смешно, но это так. В конце концов, я не мог плыть. Чтобы успокоить банду разбойников и привести мое возбужденное сознание в состояние покоя, мудрее было идти по воде, чем погрузиться в ледяную жидкость.

Снова, и не удивительно. Никакой гордости, никакой надменности – это ни к чему: я был рад, что мне дано мое искусство. Позади меня закричали. Сколько раз раздавались вслед эти крики, когда проходил волшебник?

В конце концов, это такая малость – быть повелителем людей, и все их повелители таковы, каковы они сами.

Я пошел к берегу.

Вот то место. Возможно, оно уже давно ждет меня. В момент безрассудства и бреда с видениями, что время от времени случалось со мной, я иногда допускал, что оно ждало меня. Для меня философия заменила человеческий ужас, потому что я должен был как-то использовать мой мозг, пока есть такая возможность. Порой я считал, что зимние ледяные просторы юго-западных земель были плодом моего воображения. Или какого-то более обширного и более удивительного воображения, которое думало континентами, мечтало мирами. Конечно, я был лучше снаряжен, чем другие, чтобы лицом к лицу встретить оцепенение ледяной равнины, которая за несколько дней – или меньше – уничтожила бы самого сильного духом человека. Мое тело оставалось таким же невосприимчивым к холоду, как и раньше: кожа была сухая, но не трескалась и не шелушилась; глаза оставались ясными, хотя веки припухли; примерно час после захода солнца, пока было еще светло, временная снежная слепота застилала мое зрение белой дымкой. Даже ледяные ожоги моментально исчезали с моих рук. Мне было неудобно, но я не чувствовал ни боли, ни подавленности. Никогда прежде мое самосохранение не достигало такой степени. Так ребенок интуитивно учится произносить звуки, владеть своим телом, узнавать символы. Так я, без всякого усилия со стороны моего сознания, учился этим способностям и спонтанно формировал их.

Я решил идти пешком на север, ориентируясь по солнцу и местности. Говоря «идти пешком», я именно это и имел в виду. Я не подпрыгнул в воздух. Левитировать, или летать, как определил бы Тувек в дни своего пребывания в племени, – это, в конце концов, утомительно, по сравнению с естественными средствами передвижения, известными как ноги. Мне даже удалось подняться по прибрежным отвесным скалам без применения магии.

Все это было просто. У меня была цель, было здоровье и тело, которое само себя защищало. Я не сомневался. Мне все было безразлично.

У меня не было пищи.

На всем протяжении моей жизни я мог обходиться малым. Иногда, смотря по обстоятельствам, мне действительно надо было очень мало. Я мог проводить много дней без пищи. Теперь как раз был такой случай. Хочу сказать, что это не уменьшило мою Силу, действительно, я почти не обращал внимание на неудобства. Я был убежден, что вскоре мне встретится знак, обитаемое это место или необитаемое. Итак, я питался снегом, используя его вместо воды.

Прошло шесть дней, потом двадцать. Моей последней едой был кусок сухаря, который я съел на корабле. Как ни странно, но я не чувствовал голода с тех пор: еще раньше я постепенно был приучен к маленьким порциям еды. Внезапно на двадцатый день голод вернулся ко мне, как понурый изголодавшийся пес. Наша на плечах налилась свинцом, живот прилип к позвоночнику, и черный свет застилал мне глаза. Как дикарь из какого-то доисторического кошмара, я опустился на четвереньки, набивал рот снегом и с жадностью глотал его, ножом отскребая новые куски от замерзшей земли. Но этот импровизированный обед не пошел мне на пользу. Вскоре меня стошнило, и я лежал лицом вниз в разрытом снегу, пока тусклый свет, исходящий из облаков, не сказал мне, что солнце собирается устроиться на ночлег. Я собрал остатки сил, чтобы сделать то же самое.

Некоторое время путь шел в гору, и трудно было понять, что там впереди, потому что мешал слабый снегопад. Один или два раза впереди маячило что-то похожее на горы, может, это были далекие клубы тумана. Однажды мне встретился мрачный лес: ветви сломались под тяжестью снега, и он превратился в лес унылых столбов. Солнце бежало над ним и равномерно пронзало его лучами, как копьями. Когда стемнело, я нашел себе убежище в пещере, в основном, чтобы избежать встречи с дикими зверями, встречи, на которую я так надеялся днем. Я даже развел костер (чтобы отпугнуть животных, иначе он мне тогда был абсолютно не нужен), воспользовавшись масрийской трутницей, но не Силой, и кусочками сухого мха, который я нашел в трещинах скал.

Гонимый голодом, я потащился вверх по склону, перевалил через вершину и спустился в узкую долину. Погода была ясной как никогда. В надвигающейся темноте мне удалось разглядеть местность. Оказалось, что уже какое-то время я поднимаюсь в горы, а я и не знал об этом.

Горная долина была окружена высокими пиками. Казалось, одна группа их курилась, словно среди них был разложен сырой костер. Солнце зашло, долины и горы погрузились в серебристые сумерки.

Я нашел пещеру. У входа в нее от самой седловины вверху до зеленоватого зеркала водоема внизу – вознесся стройный столб бугристого ледяного стекла. Временами с его солнечной стороны лед трескался и около двух часов в день вода стекала вниз на замерзший водоем.

Пещера была мелкой и темной. У стены валялась белая кость. Эта кость для меня была очень важным знаком: раньше пещерой пользовались, она была связующим звеном между человеком и зверем.

Я редко оставался один так долго. Таким одиноким душой и разумом, да, но кто же не оставался? Рядом никого не было. Ни толпы, ни свидетелей, ни женщины, на которую можно было бы лечь, ни мужчины, чтобы подраться, ни врагов, чтобы перехитрить. Здесь была только тишина. Звуки и формы, которые я видел, были производными от этого ландшафта. Не летали птицы, не выли волки. Когда по горам проползала тень, легкая, как взмах крыла, – это проплывало облако.

Первая ночь. Я наскреб мха и сухих корней, чтобы развести в пещере костер. Отколов кусок от неподвижного водопада, я стал сосать эту безвкусную сосульку. Каким-то странным неопределенным образом я почувствовал холод, а мои руки тряслись от голода. Я погрузился в сон, и мне снилось, как в рассказах голодающих людей, жареное мясо, горы хлеба и причудливая стряпня городов. В этих снах я жадно ел, набивая свое брюхо, и никак не мог насытиться. Перед рассветом я со стоном проснулся, дрожа. Голод усилился. Это напоминало мне чуму, и вскоре, когда силы опять покинули меня, я снова погрузился в сон.

Проснулся я около полудня, слишком слабый, чтобы двигаться, за исключением тех случаев, когда мне надо было отползти в угол, чтобы облегчиться. Мой живот был пуст, но, как если бы я ел гнилые фрукты, меня несколько раз пронесло, в животе все бурлило, хотя изнутри я уже был, как выскобленная тыква.

День перешел в ночь.

Я лежал на спине, мой шрийский плащ, сложенный, служил мне изголовьем. Я задумчиво смотрел наружу, минуя взглядом почерневший пепел моего костра, на огромные алмазы звезд: некоторые из них были голубоватые, а другие – зеленоватые и розовые. Моя голова была ясна. Я даже не боялся. Я знал, что не умру, хотя меня начинало интересовать, что со мной станет. Может быть, при помощи Силы я смогу притащить себе пищу – выманить какое-нибудь животное из его зимнего логова или привести человека мне на помощь. Однако, попытавшись сконцентрироваться, я осознал, что внутри меня только пустота непригодного для использования мира. Ни шороха жизни. Теперь линия берега тянулась на восток. Передо мной, на севере, был другой выход к морю, но как далеко, сотни миль, дни пути… Мой разум помрачался, когда я думал об этом, и по телу растекалась слабость. Моя… Сила была совсем маленькой и еле теплилась, как искорка пламени. Замерзшие руки одеревенели и побелели. Если так будет продолжаться и дальше, то пальцы отвалятся, но вырастут ли новые? Некоторое время назад я предчувствовал испытание, оно даст мне знание, которого я должен достичь. Было ли все происходящие вот этим испытанием, этим знанием: голодание, ослабление моего физического состояния до рвоты, до положения беспомощного полуобмороженного младенца, лежащего на земле в пещере?

Со временем боль прошла. У меня совсем не осталось сил, их хватило только на то, чтобы доползти до входа в пещеру и взглянуть на белую долину, на давящую блеклость гор, дымящихся как котел. Возможно, это были вулканы. Я держал в руках найденную кость. Меня уже не интересовало ни мнимое будущее, ни трудности настоящего. Я думал. Я постигал непостижимые символы бесконечности, невидимые символы надира.

Ощупывая кость и размышляя над ней, я пришел к пониманию ее истории, ничтожной и призрачной. От этих раздумий я пустился в другие, где сталкивались земля и небо, прекращение существования и вечность, люди и боги. Я обрел покой – покой, которого не знал прежде и который покинет меня в будущем, потому что я не верил, что можно долго пребывать в безмятежности, этом чуждом людской душе состоянии, и в то же время обитать в человеческом мире. Мне казалось, что я проник в глубочайшие тайны моего «я» и всего сущего, возможно, так оно и было на самом деле. Это была цена, которую я платил жизни и живому, потому что когда я снова оживу, я должен буду забыть их. В мифах многих народов пророк идет в пустыню, в безбрежные просторы песка и снега, или поднимается на бесплодную черную гору. И когда он возвращается к людям, его глаза горят вдохновенным огнем, а лицо становится совершенно другим. Он рассказывает людям, что видел Бога. Мне хочется думать, что Бога, если он вообще есть где-нибудь, надо искать только в людях. Самородок золота ищут среди грязи. Мне также хочется думать, что пустыня, на мгновение или на вечность, очистится от грязи. Возможно тогда, вернувшийся пророк сказал бы не «я видел Бога», но «я видел себя».

Прошло около пятидесяти дней вместе с тем временем, что я провел в пещере, но я не уверен в том, как никогда не буду уверен до конца в тех тайнах, что я познал там.

Конец ритуала был очень простым.

Казалось, я очнулся от приятного сна без сновидений. Поднималось солнце, и столб водопада стал оттаивать с восточной стороны. Яркие капли понеслись вниз к водоему. Я не чувствовал ни голода, ни жажды, ни темноты, ни слабости. Действительно, я ощущал себя нормальным, сильным и энергичным. Мой ум был ясен, а тело готово для дальнейших действий, которых я потребую от него. Вот это-то и была явная нелепость, и я знал, что это – явная нелепость: мечтательное состояние прошло, я снова был простым человеком и рассуждал, как человек. Однако попытаться стоило. Я встал, потянулся, и мои полнокровные артерии с пением отозвались во мне. Мне было холодно, но я чувствовал, как каждая частичка моего тела мучилась от неподвижного лежания больным здесь, на обледенелой земле. Минуту спустя я выбежал из пещеры и бегом пересек долину туда и обратно.

Я никогда не был в более хорошей форме. По-моему, я прыгал в снегу как клоун. Я вспомнил Сгинувшую Расу.

Сгинувшая Раса не ела. Я очень легко вспомнил невероятные рассказы Демиздор, вспомнил о Сарвре Лфорн с фруктами из драгоценных камней, о несуществующих отхожих местах… Да, они не ели, не избавлялись от побочных продуктов переваривания пищи – двух жестокостей природы, без которых не может обойтись человек. Вспомнил свой стыд, потому что не был свободен от таких неотъемлемых свойств организма. А теперь? Теперь я был одним из них. Заговорила кровь. Кровь моей матери, ибо она, как белый призрак, была явным потомком того Потерянного народа с белыми волосами и белыми металлическими глазами.

Я медленно вернулся к пещере, опустился на пол и развязал свою котомку. Достав серебряную маску, которую подонки Ланко в ужасе швырнули мне, я долго пристально смотрел в ее пустые глазницы.

Возможно, все началось с нее, вся моя Сила, с ее расы, с их наследственности во мне. Может, во мне вообще ничего не было от отца, кроме физического сходства, нескольких воспоминаний о нем, оставшихся в клетках моего мозга, – короткие вспышки его честолюбия, которое как раз предшествовало моему появлению. Не считая этого, мои способности, по-видимому, перешли ко мне от нее. Даже в тот раз, на скале крепости у Эшкорека, когда я думал, что это его тень и его желание ведут меня, когда я вдруг заговорил на чужом языке, как если бы он был мне родным, даже тогда, вероятно, это было просто проявлением Силы, перешедшим как наследство от нее, Силы, взорвавшейся во мне, потому что это был благоприятный момент и потому что я нуждался в ней.

Казалось, что память о моем отце Вазкоре покинула меня.

Три дня спустя, глубоко вдыхая холодный воздух и не нуждаясь больше ни в какой другой субстанции, чтобы питать себя, я отправился на север через хребты курящихся гор. Через пять дней, спускаясь с перевала, я заметил, что климат смягчился.

Я подошел к замерзшей реке, на середине которой зияла полынья, достаточно узкая, чтобы сильный человек мог ее перепрыгнуть.

Пройдя от этой реки еще семь дней, я подошел к сосняку, а затем встретил рощу черных дубов, обвитых зеленым плющом. С высокой террасы я увидел, как внизу на северо-западе море вдавалось петлей в сушу. Я направился туда и незадолго до вечера обнаружил на берегу небольшую деревеньку.

Синие тюлени резвились в полумиле от берега в лучах заходящего солнца. Люди – на расстоянии они выглядели обыкновенными людьми – около большого костра чинили сети. Я уловил запах жареной рыбы, который больше не волновал меня. В окнах домов светились желтые лампы.

Мне незачем было идти туда, и я, оставив в стороне это поселение, продолжил свой путь к месту, где, по моему мнению, находилось жилище Уастис. Я хотел получить ответы на свои вопросы и еще, возможно, желал ее смерти. Однако, любовь к живому – это любопытная вещь, и в определенные моменты она, как винные пары, ударяет в сердце и голову.

Вглядываясь в деревеньку на берегу, резвящихся тюленей, западное догорание низкого солнца, я понял, что для того, чтобы быть благодарным за свое рождение, мне нужно только одно – существовать.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

БЕЛАЯ ГОРА

Глава 1

Я двигался на север параллельно морю, оставляя его справа от себя.

Зима стала мягче, и местность изменилась. Вдалеке я увидел город с крепостными стенами и башнями. Над моей головой пролетали птицы. Я видел пастбища и виноградники. Сейчас все дремало под снегом в ожидании весны, которая раскрасит землю в другие цвета. Раза два я обнаруживал, что нахожусь на дороге: мимо проходили люди. Лохматые лошадки влекли кибитки с крышами из натянутых крашеных шкур. Какой-то парень в открытой колеснице бешено пронесся, будто спасаясь от некоей фурии, обругав меня за то, что я якобы оказался у него на пути. Колесница с большими колесами казалась довольно неуклюжей, она была обита бронзовыми бляшками. Возница – молодой мужчина с подрезанной на затылке светло-рыжей шевелюрой, – по-моему, выглядел как представитель племени моуи, но одетый как горожанин Эшкорека, хотя фасон платья в чем-то и отличался: обширный плащ из алой шерсти закреплялся на шее и спускался складками. На правом плече плащ завернулся, и был виден серый мех подкладки. Примерно через день после этой встречи мимо меня проехала в паланкине, задрапированном шкурами белого медведя, какая-то женщина. Сама она была закутана в другие белые меха. Ее волосы также были светлые, но все-таки темнее, чем у моийца. Она приказала своим носильщикам и трем конникам, сопровождавшим ее, остановиться. Один из всадников догнал меня, чтобы вернуть назад, к ней. Она хотела знать, кто я, куда следую и можно ли мне оказать какую-нибудь услугу. По-видимому, куда бы я ни шел, мне придется встречать женщин, подобных этой.

Я сказал, что я чужестранец. Она ответила, что заметила это. Язык, на котором мы говорили, каким-то странным образом напоминал мне городской диалект Эшкорека, хотя довольно существенно отличался. Она рассказала мне, что она – дочь знатного господина, хозяина земель, начинающихся за следующим холмом. Примерно в миле отсюда дорога сворачивала к его дворцу с розовыми башенками. Она пригласила меня, прервав мое путешествие, погостить у них. Когда я вежливо отказал ей, она рассмеялась. Так как я не назвал свое имя, она стала игриво звать меня Зерван, что на этом языке означало что-то типа «темноволосый незнакомец». Из этого я сделал вывод, что темные волосы здесь были необычным явлением.

В конце концов она коснулась пальчиками в белой перчатке моей руки и сказала:

– Позволь мне самой отгадать. Ты идешь из-за реки в Каиниум увидеть богиню. А! – с триумфом добавила она. – Он бледнеет! Значит, я права.

Не знаю, побледнел я или нет, вероятно, побледнел. Я, кажется, внезапно нашел то, что так долго искал, и это потрясло меня.

– Каиниум, – произнес я. – А какая там богиня?

Она улыбнулась, напуская на себя какой-то странный, доверительный вид.

– Я точно не знаю, мой дорогой Зерван. Ее зовут Карраказ.

Мое сердце сильно забилось в груди. Я сказал:

– Возможно, это та, что я ищу.

– Тогда иди, стремись к своей богине. Тебе надо преодолеть еще около двухсот миль, а затем – перебраться через реку. Но лучше оставайся со мной.

Я сказал ей, что всегда буду помнить ее доброту и то, как любезно она указала мне путь. Она поцеловала меня, и мы распрощались.

Двести миль, река, название Каиниум. Я предвидел несколько дальше этого: морской простор, и из этого моря поднимается белая алебастровая гора, как раз напротив города – россыпи домов на берегу.

Той ночью мне снился сон. Я спал в руинах сторожевой башни, а рядом сине-стальное море плескалось о берег среди плавающих льдин. Мертвую Малмиранет несли к ее гробнице, и ветер ворвался вовнутрь, чтобы разбудить меня во мне. Демиздор раскачивалась на шелковой веревке: ее шея была сломана, как шея птицы. Тафра с уже невидящими глазами умирала у меня на руках… Все это вернулось ко мне.

Затем, перед рассветом: полдень на холодном склоне, внизу – белый снег, вверху – белое небо, сзади – городская стена с пятнами копоти на ней. Между по-зимнему стройными деревьями, похожими на карандаши, едут верхом женщина и двое мужчин. Их черные одежды и стрелы на металлических масках яркими пятнами выделяются на окружающей их белизне. На мужчинах серебряные маски, изображающие птицу Феникс, но отличающиеся от тех, что я видел в Эшкореке. Лицо женщины закрыто изображением кошки, сделанным из теплого желтого золота с зелеными драгоценными камнями около глаз. В заостренных ушах маски покачиваются изумрудные серьги. В белокурые волосы женщины вплетены золотые нити.

Всадники въезжают в деревеньку из жалких лачуг. Это жилища Темных людей, многочисленного порабощенного народа Длинного Глаза. Я видел серо-оливковые грубые лица, сальные иссиня-черные волосы. Подошла какая-то старуха. Женщина слезла с лошади и вошла со старухой в лачугу.

Это было то, что я мог разглядеть во сне издалека. Теперь что-то потащило меня ближе, в двери. Как сквозь дымку я увидел женские «прелести»: кровь, боль, отвращение. Старуха, похожая на черную жабу, склонилась над своей работой. От того, что она делала, меня выворачивало, но я не мог отвести взгляд.

Богиня Уастис застонала только однажды. Она храбро терпела, пытаясь освободиться от меня в хижине знахарки.

День сменился ночью, ночь – предрассветными сумерками.

Белокурая женщина шевельнулась. Она прошептала: «Все?» Ее голос был очень молодым (трудно представить – тогда она была девушкой), очень молодым, но усталым, изможденным болью.

Черная жаба раболепно согнулась и произнесла:

– Нет.

Уастис спросила:

– И что теперь?

Она уговаривала себя потерпеть, как это делает мужчина, когда ему сообщают, что зонд должен пройти еще глубже, чтобы освободить наконечник копья из его тела.

Старуха-жаба сказала:

– Ничего теперь. Будет ребеночек. Его нельзя отделить от тебя.

Уастис вздохнула, и только.

Однако ее отчаянное неприятие, исходящее из ее мозга, раздирало мое сердце, сжигало его. Это отрицание сушило меня. Она вырезала бы свою матку ножом, если бы таким образом могла избавиться от меня.

Я проснулся в поту. На моих щеках чувствовалось что то соленое, но не пот и не брызги моря. Это были слезы. Однажды научившись, люди быстро привыкают плакать. Я подумал: «Ну, я давно все это знал, – что она меня ненавидит. Хотя я и не знал, что она решилась выковырять меня с помощью костяных инструментов, я мог бы доказать это. Но я живу, я живу, а она – рядом и будет отвечать».

Я впал в состояние подавленности, как будто меня окутали черным плащом.

Я поднялся и отправился на двухсотмильную прогулку к реке и Каиниуму.

В этих местах погода была ближе к весенней: все еще зима, но более мягкая.

Я прошел через несколько городков, в них было что-то от северо-восточного стиля, который запечатлелся в обрывках воспоминаний о моей боевой юности. Белые сводчатые галереи, высокие башни, которые не казались теперь мне такими уж высокими, яркие крыши из разноцветной черепицы. В западных землях и внутренних областях континента существовала некая форма правительства – какой-то принц или кто-нибудь еще в этом роде, сидящий весь день на заднице и приказывающий то и это. Здесь, вдоль побережья, была провинция, раскинувшаяся далеко и довольно дикая. Эти перлы информации я подбирал из сплетен, когда проходил через поселения. Но меня интересовали новости другого рада.

Я много слышал о ней – о богине Карраказ. Чем ближе я подходил к устью реки, тем больше слухов долетало до меня. Каиниум – грязная беспорядочная земля. Законы там соблюдаются меньше, чем на провинциальном побережье. Он стоит там, где все и вся околдованы. Если кто-нибудь и возвращается оттуда, то с козлиными ушами или превращенным в тепловодного тюленя. Причиной всему обиталище богини – белая гора, поднимавшаяся из океана. Временами по воде пролегала дорога, по которой можно было дойти до горы с берега, а временами море покрывало эту дорогу и смывало несчастных путников в пучину. Если человек был болен, он мог рискнуть отправиться в это путешествие. Считалось, что люди с тяжелыми заболеваниями на последней стадии возвращались совершенно здоровыми, вероятно, если до этого у них не вырастали козлиные уши или они не превращались в тюленей.

В округе на десять миль от устья реки города уступали свои позиции деревням. Здесь говорили на другом диалекте, и Каиниум тоже назывался по-другому – это слово значило «Потерянные дети». Люди не вникали в смысл этого названия. Старые рыбаки так объяснили мне его происхождение: чтобы умиротворить богиню, обитающую на море, в жертву были принесены младенцы. А я подумал про себя: «Только один, и он здесь».

Выше к устью земля шла на подъем. Древняя дорога, когда-то мощеная, разбитая и заросшая травой, а теперь вся заваленная снегом, привела меня к месту, где река впадала в море. Заснеженные леса спускались к реке, которая красновато блестела в лучах заходящего солнца. В ширину устье было около трех миль. Только одна единственная маленькая деревушка примостилась внизу, под защитой леса.

Я не собирался идти в эту деревню. Мне незачем было идти туда: ни пища, ни какое-то особое убежище на ночь были не нужны мне, я привык обходиться без этого, к чему меня как раз и приучили в дни моей жизни в племени. Но проходивший мимо человек, гнавший шесть курчавых пегих коз, посчитал, что я направляюсь в деревню, и речисто пригласил меня пойти туда вместе с ним. Выяснилось, что в деревне было что-то вроде импровизированного постоялого двора и его владелец был братом пастуха коз.

Глава 2

Этот постоялый двор был бедным заведением, рассчитанным на любителей выпить и редкие случайные корабли, направлявшиеся к городам вверх по реке. Стены были раскрашены в красно-коричневую клетку. С балок свисали бобы и лук-салат, над очагом коптилась рыба, а под ногами путались собаки.

У меня не было денег, и в конце концов мы сошлись на обмене моего шрийского плаща, грязного, но все еще годного для носки, на хлеб и пиво, которое мне не понадобилось, а следовательно, я и не притронулся к ним, и шаткую кровать наверху.

В таком местечке незнакомое лицо всегда является источником шума. Для этого народа с соломенными шевелюрами особый интерес представлял цвет моих волос. Темноволосые люди приходили из внутренних областей континента. Мне сказали, что у их принца волосы были, как мои, цвета воронова крыла. Им я сказал, что родом из некоего города, где прослышал о дальнем юге. Они ничего не знали о дальнем юге. Мое новое имя, приспособленное к местным условиям, даже в этом диалекте осталось неизменным. Это было имя, которое подарила мне дама в паланкине. Зерван – Темноволосый незнакомец. Мысль, что я вступаю во владение колдуньи, облаченным в имя моего отца, начинала нервировать меня. У меня не было права красть это имя после всего того, что она украла у отца, а может быть, у меня вообще не было права ни на что, принадлежавшее ему. Я пойду к ней как незнакомец.

Жители деревни были люди приветливые, не тупые, какими часто кажутся чужестранцы, но сообразительные и любопытные. Они поняли, что я собираюсь за реку, но ничего не сказали насчет этого, за исключением одного человека, предложившего отвезти меня в своей рыбачьей лодке до мелководья, но не дальше. Смогу ли я перейти остаток реки вброд? Я поблагодарил его, сказал, что смогу, и поинтересовался, чего он так боялся.

– Что ты не боишься, ясно, – сказал он, – иначе не пошел бы туда.

– Дикая земля, – сказал я. – Город потерянных детей. Остров на море с волшебной дорогой туда. Колдунья – богиня.

– Потерянные дети, – сказал он. – Да.

Тишина нависла над нами. Девушка-служанка, которая весь вечер пододвигала ко мне мою нетронутую еду, а затем я отодвигал ее, произнесла:

– Один ребенок был отсюда. Мне было три года. У сестры моей матери родился мальчик. Он был белокурый. Сестра моей матери сказала: «Госпожа отметила его». Она положила младенца в плетеную колыбельку, пошла через реку, пришла в Каиниум и оставила его там. У тети было десять детей, и восемь из них были мальчиками, так что не велика потеря.

– Ты хочешь сказать, – произнес я, – что богиня претендует на белокурых детей как на своих собственных?

– Эта девушка не знает, что болтает, – сказал человек с лодкой.

– Это никому не вредит, – сказала девушка. – Кто будет слушать меня? Входная дверь позади нее открылась, впуская порыв злющего ночного ветра. Тот, кто пришел из ночи, заставил меня похолодеть.

Он был примерно моего роста, тоже сложенный как воин, хотя слишком изысканный, как любая серебряная статуя в Бар-Айбитни. Он вышел на место, освещенное масляными лампами.

Его юное лицо, надменное, но привлекательное, было чисто выбрито, белоснежная кожа, белокурые волосы до плеч. Его сверкающие одежды были сшиты из редкостного белого шелка. Но больше всего привлекали внимание его глаза, которые сверкали на лице, как два отполированных алмаза.

Служанка закричала, напуганная таким внезапным появлением, совпавшим с ее словами.

Повернувшись как пантера, он тихо сказал ей:

– Не бойся. Я не причиню никому из вас вреда.

Затем он посмотрел прямо на меня.

Что-то задвигалось в глубине его сверхъестественных глаз. Это было подобно тому, как смотреть на белый огонь. От его взгляда нельзя было спрятаться. Колдовские глаза.

Он в совершенстве, как местный, говорил на диалекте этой деревни, чего я не ожидал от него. Теперь он резко обратился ко мне на диалекте не менее совершенном:

– Sla, et di.

Это был язык городов, на котором я говорил в Эшкореке, но какой-то более древний, в своей первоначальной форме. Он грубо сказал: «Как я установил, ты здесь».

Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы понять его, ибо я, как и все остальные в комнате, был ошеломлен его появлением, неприятно совпавшим с рассказом девушки.

– Et so, – произнес, наконец, я («Я здесь»).

Деревенские жители, уловив, что от него прямо пахло опасностью, быстро пришли в себя и сориентировались в обстановке. Рыбак с лодкой, сидевший рядом, кивнул мне и вышел. За соседними столиками стали играть в кости и возобновили разговор. Только служанка убежала к своим горшкам и сковородкам, чтобы спрятаться.

Белый человек подошел и сел лицом ко мне. Он был хорошо одет: рубашка из ткани, похожей на бархат. Вся его одежда была белой.

– Ну, – сказал он на знакомом и в то же время незнакомом языке, – ты хорошо владеешь языками, но ты не съел ужин, который эти достойные люди оставили тебе. – Я ничего не сказал, глядя на него. – Давай, – произнес он. – Говорят, это хорошее пиво.

– Если оно такое хорошее, – сказал я, – пей его. Я разрешаю.

Его лицо, почти слишком красивое, могло бы сойти за женское, но в нем было чересчур много металла. На его белоснежной коже не было ни шрамов, ни пятен, ни каких-либо других недостатков. – Я не нуждаюсь в пиве и хлебе, – сказал он, обращаясь ко мне. – Я питаюсь пищей богов. Воздухом.

Что-то блеснуло у него над переносицей. Маленький зеленый треугольник, какой-то драгоценный камень невероятным путем инкрустированный под самый верхний слой кожи. Естественно, эта причудливая операция не оставила никаких следов на его быстро заживающем теле.

– Она родила тебя? – медленно спросил я.

Если бы я позволил, мои руки задрожали бы при мысли, что передо мной единокровный брат, один сын, которого она оставила для себя.

– Она? – коротко спросил он. – Кто это она?

– Карраказ.

– Нет, – сказал он. – Она моя Джавховтрикс. Я просто капитан ее гвардии. Меня зовут Мазлек в честь того, кто когда-то охранял ее, пока его жизнь не угасла. Так должен делать и я.

– Но ты не можешь умереть, – сказал я. – Или можешь, Мазлек, капитан гвардии этой суки?

Его глаза распалились, распалились добела. Затем он улыбнулся. Он был испорченным отродьем, но сильным испорченным отродьем, отродьем с Силой. – Не оскорбляй ее. Если тебя расстраивает мысль, что я бессмертен, то могу заверить, что это не так. Не совсем так. Не так, как она. Она взращивает прекрасные стада, но в нас нет ее крови. Только в одном человеке она есть.

– Значит, она послала тебя, – сказал я. – Она предвидела мое появление с помощью колдовства и спустила своего пса.

– Чего ты хочешь? – произнес он. – Подраться со мной?

Он был моложе меня, возможно, на три или четыре года моложе. Когда я был в том возрасте, в котором он учился творить чудеса, я вовсю мотался в битвах, охотясь и ревя среди палаток. А этот Мазлек выбился в начальство. – Я не хочу драться с тобой, – сказал я. – А думаю пойти наверх и поспать. Что ты тогда будешь делать?

Он сказал:

– Иди наверх и ложись спать, а потом посмотрим. Мне было интересно, нападет ли он на меня, когда я повернусь к нему спиной.

Но он намеревался играть в эту игру по моим правилам. Что же касается людей, бывших в помещении, то они старательно проигнорировали наш иностранный разговор и наше расставание.

Я прошел наверх в темную маленькую комнатку, дверью которой служила кожаная занавеска. На широком подоконнике стояла масляная лампа, освещавшая деревянный топчан с ворохом тряпья на нем (это была кровать) и ночной горшок в углу. Этот ночной горшок позабавил меня. Я поставил его там же, где он стоял, до того как я споткнулся о него при входе. Затем я лег и доверился своим чувствам, которые так волшебно подействовали на меня, что я погрузился в сон.

Мне следовало предвидеть это. Подкравшись ко мне, как большая белая кошка, он занес нож над моим сердцем. Но до того как я проснулся, прорываясь сквозь океан тьмы и огня, Сила во мне среагировала быстрее моего тела. Я едва осознал это, а Сила, вырвавшаяся из меня, отбросила нож вверх так, что он воткнулся в потолочную балку, а моего противника ударила так, что он отлетел к стене.

Я слез с кровати, подошел и встал над ним. Рискуя повторить случай с Лели, я произнес:

– Если ты владеешь Силой, то почему пользуешься ножом?

– Я подумал, что если я воспользуюсь Силой, то это разбудит тебя, – сказал он.

Это не было правдой. Я понял, что он не был настолько магом, как хотел внушить мне.

Сжавшись, он взглянул мне в лицо и довольно спокойно произнес:

– Нет, я не ровня тебе. Убей меня, если хочешь. Я подвел ее.

– Значит, она послала тебя казнить меня?

– Нет. Она не знает, что я пришел сюда. Она разгневается. Ее гнев будет ужасен, но ты не можешь бояться того, что любишь, не так ли, Зерван? Должно быть, он узнал мое имя внизу. И хотя он не спрашивал, но, конечно, уж непременно заметил, что это была скорее маска, чем имя.

– Ты любишь ее.

– Не в том смысле, как ты подумал, – сказал он. Он дружелюбно рассмеялся, – не в том смысле.

Я вспомнил Пейюана, черного вождя, который был с ней у того, другого моря. Он сказал, что не желал ее, а только любил. «Это выглядит так, будто она привязывает их, – подумал я, – не посредством фаллоса, – это можно забыть, – но душой и разумом».

– Ты догадался, – произнес я, – что я пришел сюда, чтобы видеть ее.

– Да. И она догадалась тоже.

– Сколько еще бесплодных покушений на мою жизнь ты собираешься предпринять?

Он пожал плечами. Теперь я вспомнил о Сореме. Он обладал Силой, но не в достаточной мере, можно было легко забыть, что он был волшебником. Однако, если бы мне потребовалось доказательство, что Сила может быть отпущена любому человеку, а не только богам, то он был бы этим доказательством. Об этом знала и она, моя мать. Как сказал ее Мазлек, она воспитывала прекрасные стада. Когда он повернулся, свет заиграл на Нем. Вся эта белизна выглядела нереальной.

– Я поклянусь тебе в верности, – сказал он. – Согласен, мой господин Зерван?

– Очень хорошо, – сказал я, – но тебе лучше вернуться к своей Джавховтрикс. Расскажи ей, как я близок.

– Она знает об этом. Думаю, мне надо отвести тебя к ней.

– Ты дурак, – сказал я, – если полагаешь, что сможешь справиться со мной.

Он подошел к двери и поклонился мне.

– Завтра, – сказал он, – на восходе солнца, внизу на берегу. Приятных сновидений, Зерван.

Задолго до того как поднялась деревня, или, возможно, пока она намеренно дремала, я встретился с ним на берегу устья реки. На востоке над морем бледно-лиловое сияние обещало рассвет. Все еще было окутано прозрачной дымкой, даже снег, даже белокурые волосы идущего навстречу мне человека. Будто вспомнив, что ему всего семнадцать лет, он вприпрыжку несся по плоским камням, так что они отскакивали в воду. Завидев меня, торжественный и напыщенный, Мазлек показал на рыбачьи лодки и широкую реку.

– Нам ведь нужна лодка, правда, Зерван?

– Я бы предпочел путешествовать в лодке. А где судно, на котором ты приплыл?

– Я? – он вскинул брови.

Теперь он напоминал мне Орека и Зренна. Было ли это его даром – вызывать образы из прошлого? Он говорил, что она даже назвала его в честь какого-то телохранителя, который умер за нее.

Но вот, покончив с пререканиями, он пошел вниз по берегу на лед, затем вступил на воду реки. Он был беззаботен, этот ублюдок, прогуливаясь туда-сюда, будь он проклят.

Вскоре он повернулся и посмотрел мне в лицо. Его ноги балансировали на легкой зыби реки.

– Вот так я пересек ее прошлой ночью, – с упреком сказал он. – Не пытайся притворяться, что не можешь сделать того же.

– Она хорошо тебя обучила, – сказал я.

– Как только нас отнимали от груди, мы шли к ней, – отозвался он. – К Пугающей незнакомке, Ужасу Каиниума, – он прыжком повернулся назад, проворный, как змея, и пустился бежать по воде прочь от меня.

Я озирался вокруг, как дурак, ища моего вчерашнего друга, предлагавшего мне лодку, но, конечно, его не было видно. Прошлым вечером постоялый двор был очень оживленным, а позже ночью, когда я, прислушиваясь, лежал без сна, очень тихим.

Он увеличивал расстояние между нами. У меня не было выбора, приходилось украсть лодку. Но вдруг я почувствовал, снова во мне открылся некий резерв. Я тоже ступил на воду и пошел за ним.

Я успел пройти около полумили, когда Мазлек оглянулся и заметил меня. Затем он остановился еще раз, балансируя на воде, и я увидел, что он смеется или что-то вроде того: гримаска боли. Семнадцать, а уже волшебник. Я полагаю, что у него была причина радоваться.

На его месте должен бы быть я, идущий за ним по гиацинтовой воде, – способный смеяться, остающийся мальчиком на время всего своего детства, чтобы стать мужчиной, не проходя всех кругов ада. Это должен бы быть я.

Через пару миль он начал размахивать руками. Думаю, что ему часть пути сначала надо было проплыть на лодке: ему не хватало физической силы, полной Силы, чтобы удержаться на поверхности. На его утонченном бледном лбу выступил пот. Его обутые ноги начали хлюпать по воде. Далекий берег, неясный в морозном утреннем тумане, приближался, но был еще недостаточно близок. Я догнал его. Он споткнулся и ухватился за мое плечо:

– О Зерван. У меня не получается, ты не позволишь мне утонуть? На белой горе есть девушка, она из людей моей Джавховтрикс. Она будет плакать, если я умру, поверь этому.

Я посмотрел на него. Его высокомерие и чрезвычайная гордость в основном были от его юности. Его смех тоже был от юности, и даже теперь он полусмеялся, стыдясь себя. Я понял, что он рисовался передо мной. Я не питал к нему ненависти – не было причины. Итак, она благоволила к нему. Это не было его виной, что она привязала его любовью. Даже мой отец был пленником ее любви.

Эта любовь была любопытным явлением. Я как-то никогда на представлял, что меж ними может быть любовь, по крайней мере, со стороны моего отца не было любви к колдунье, когда он женился как наследник престола своего королевства.

– Обопрись на мое плечо. Это поможет тебе остаться на поверхности.

– Я не знаю. – Дальше он пошел, уже не погружая ноги в воду. Через некоторое время он сказал:

– Так часто случается при дневном переходе к Каиниуму.

Поднималось солнце, проливая белый свет на голубое устье и голубой свет на черную, покрытую туманом землю. Мы вышли на берег. За рекой лаяла какая-то собака, в морозном воздухе звуки разносились резко, как ружейные выстрелы. Это был целесообразный шум. Я подумал: «Я оставил позади целесообразный мир людей». Как раз в этот момент я понял, что Мазлек пытается читать мои мысли. Я инстинктивно блокировал его поползновения, повернулся и посмотрел на него. Мне был двадцать один год, но он заставлял меня чувствовать себя на все семьдесят.

– И что, среди воспитанников богини все такие, как ты?

– Все, – сказал он. – Но ты одолеешь нас. Ты лучше.

Глава 3

Мы не слишком оживленно беседовали во время этого путешествия. Неровная заснеженная дорога вела вверх. В полдень путь нам преградил замерзший ручей. Мой спутник лег животом на лед, посмотрев вниз, сказал мне, что видит на глубине голубую рыбу. В другой раз, сунув руку в дупло, он вытащил какого-то спящего маленького грызуна, восхищенно осмотрев его и, не потревожив, положил обратно.

Мы шли от побережья в глубь материка и вскоре после полудня под углом повернули назад. День был ясный, и, выйдя на лесистый берег, я увидел справа от себя серый простор океана, простиравшегося к далекому, зеленому горизонту. Между берегом и горизонтом, примерно в миле впереди нас к северу поднимался из воды островерхий призрачный силуэт.

– Белая гора? – спросил я.

– Белая гора, – сказал он. – Она выглядит ледяной скалой, но весной и летом этот остров, как мозаика цветов. Увидишь.

Я сомневался в этом: я не заглядывал вперед. Где я буду весной и летом, когда дело будет окончено, кризис минует?

Час спустя гора в море не выглядела ближе, но я кое что начал различать внизу на побережье.

Каиниум.

Не живой город, но мертвый. Он казался старым, как само побережье, а может быть, каким-то непонятным образом и старше. Я едва мог сказать это по снегу, покрывавшему берег: он был слегка желтоватый, как кости и зубы скелетов. Одетые в белое кипарисы обрамляли широкую мощеную дорогу, ведущую вниз к городу. Где-то в миле по магистрали на основаниях в пятьдесят футов высотой раскинулась величественная арка.

Я видел достаточно снов, чтобы понять, что передо мной столица Сгинувшей Расы. Мне даже не нужны были эти знаки, чтобы почувствовать, что это нечто древнее и любопытное. Под снегом город имел таинственный и подавленный вид. Интересно, сколько зла и волшебства надо сотворить, чтобы оставить такое чувство через столько веков? И еще интересно, намеренно ли она выбрала это место?

Мы пошли вниз по дороге, Мазлек и я, осеняемые голубой тенью арки. Море, неутешно плача, терзало ледяные пляжи, чайки не кричали, и не слышно было ни зверя, ни человека.

Затем я увидел над группой деревьев дымок, мирно поднимающийся слева от дороги, почти сразу же показалось какое-то здание.

– Гостиница, – сказал Мазлек, – готова принять каждого, кто нуждается в крыше над головой, но избегает простых людей из глубинки, кто ищет Карраказ, но боится войти в город Потерянной Расы. Но тебя, повелитель, примут с распростертыми объятиями, и ты сможешь вкусить всех благ цивилизации.

– Неужели?

Он улыбнулся.

– Не хитри, повелитель. Не ты ли спас мою жизнь на реке?

По правде говоря, я не верил его чересчур любезному тону, однако мне было больно допустить, что он радовался возможности отодвинуть встречу. Я должен встретить ее до следующего восхода, который будет все равно слишком скоро. Час с горячей водой, бритвой и возможность подумать – все это было очень неплохо. Я купался в сугробах снега и разбитом стекле луж. Что же касается моей бороды и волос, я выглядел как дикарь, сбежавший с какого-то маскарада. Правда, к ней лучше бы в таком виде не являться. Не из тщеславия – а потому что она бросила меня бороться с дикостью, и я опустился бы ниже ее. Я хочу, чтобы она видела: несмотря на все превратности судьбы, волчонок, выросший среди свиней, все равно остается волком, и что я ей ровня.

В гостинице было двое служащих, по-видимому, не боявшихся разорения или ведьмы. Один побрил меня и привел в порядок мои волосы, пока я лежал, отмокая в зеленом бассейне, наполненном до краев обжигающей водой. Я спросил его, что он здесь делает. Он сказал, что его деревня находится за холмами к западу; что он раньше был прокаженным, но милостью богини с горы вылечился. Затем я спросил, была ли его служба здесь платой за лечение. Не так. Ему нравилось это место, мистическая аура Силы, ощущавшаяся здесь повсюду, стимулировала его. Я спросил его, как выглядит богиня. Оказалось, что никто не видел ее, за исключением, конечно, ее людей, тех, кого она избрала, потому что они были белыми, как и она. Она никогда не покидала остров, и никто не мог пройти туда без ее приглашения. Все, кто встречал ее, видел ее закрытой вуалью, почти невидимой, в каком-то тускло освещенном святилище. Но обычно до этого дело не доходило, потому что у нее были сподвижники (служитель называл их по-особенному – «лекторрас»), которые могли лечить даже очень больных от ее имени.

– Да, – сказал он, – лекторрас время от времени приходили в Каиниум и деревню. Вы не можете не заметить их. Как и ваш провожатый Мазлек, они выделяются белоснежным видом, гордостью и сверхъестественным обаянием. Молодые девушки и юноши, достаточно красивые, чтобы быть богами. За которых, – сказал он, – их вполне можно принять.

Да, да, он видел, как они ходили по воде, летали, превращали простой металл в золото, растворялись в воздухе, обращались в зверей, вызывали в засуху дождь, успокаивали шторма, так что рыбачьи лодки могли выходить в океан далеко от побережья. У них также есть странные учения, например: что земля круглая, а не плоская и является шаром, летящим в пустоте; что солнце – подобный огненный шар, вокруг которого неустанно вращается земля. А луна бегает вокруг земли, как круглая белая мышка, таща за собой приливы.

Этот служитель, как Длинный Глаз, не боялся каждодневной реальности своих богов. Вскоре его товарищ принес мне одежду, которая хранилась здесь явно для оборванных путешественников (за мою жизнь кем только я не был, теперь я был – оборванным путешественником). Тем не менее, новая одежда была из хорошей шерсти, несколько, правда, выцветшего темно-синего цвета. Это была доходящая до икр туника с красной каймой, которая не унизила бы меня, если бы я ее надел.

Выходя из купальни, я не искал Мазлека. Он улизнул, как только я дал ему такую возможность. И теперь, воспользовавшись лодкой или той тропой на море, о которой я упоминал раньше, пробирался к Белой горе. Она хотела знать все до мельчайшей подробности: мою внешность, мое настроение, мои возможности. Однако для нее эти сведения не были большой новостью, казалось, она знала все обо всем.

В заключение служители принесли мне мой бандитский нож, начищенный и отполированный до блеска. Ирония этого символа в какой-то мере позабавила меня. Нож, возвращенный так легко. Это говорило о том, что она совсем не боится меня. Или же она хочет, чтобы я думал, что она не боится.

Итак, я пошел по широкой древней дороге в мертвый город Каиниум. Мои думы были суровы. Я считал себя стоиком. Я не мог бы заранее предвидеть каждую мелочь происходящего теперь, но тем не менее был готов встретить любую невзгоду. К тому же я, вероятно, встречу ее еще до того, как зайдет солнце. Что бы судьба ни выкинула, я должен выполнить задуманное. Пришло время получить ответы на вопросы и сомнения. Книга закрылась.

Улицы были прямы как копья. Мои шаги эхом отражались от стен вдоль колоннад, как будто рядом шагал кто то другой. В окнах сверкали кусочки хрусталя. В конце концов, этот город производил не такое уж плохое впечатление. Только старость, смерть и жалобные стенания по чему-то навсегда ушедшему.

Я пошел на север. Большая гора-остров показалась между зданиями, все еще призрачная над зеркалом воды.

Солнце уже клонилось к западу, рисуя полоски бледно красного цвета на белизне улиц, окутывая дымкой силуэты дальних крыш и стен и скрывая их упадок. Там не было огней, и я не мог судить, обитаемы ли эти высоты. Свет исходил из другого квартала, севернее по берегу: зеленоватое дрожание факелов между городом и морем.

Я остановился и какое-то мгновение смотрел на эти огни. Чтобы добраться до них, потребуется не больше трети часа. К тому времени закат убьет этот день. Но огни выглядели, как зловещее приветствие, как маяк, призывающий меня, как факел, освещающий мне путь на празднество.

Как раз в этот момент что-то коснулось моего мозга, легко, как палец касается шеи. Там, в портике обрушившегося особняка кто-то был, невесомый и тихий, как вечер, опустившийся на торговый город. Этот кто-то, выступивший из своего укрытия, чтобы осмотреть дорогу, оказался девушкой в зеленой накидке. Ее волосы были белые и все в завитках, как у придворной дамы, на ее плече сидел совершенно неподвижный белый котенок. Это видение могло заставить растеряться любого. Когда я взглянул в ее лицо, то увидел, что могу его описать, как почти неестественно миловидное, настолько совершенное, что я мог бы с уверенностью сказать, что никогда не встречал лучше. Правду сказал мой парикмахер, лекторрас богини трудно не заметить. Она не пыталась читать мои мысли. Этот сигнал был просто призывом к общению. Она заговорила.

– Ты Зерван, – сказала она. Мазлек не терял времени даром и успел принести весть о моем появлении сюда. (Котенок зевнул. Его глаза были такие же розовые, как и его узкий язычок. Глаза девушки были белые. Во лбу у нее был такой же зеленый драгоценный камень, как и у Мазлека. Без сомнения, это был один из знаков касты, к которой они все принадлежали, – что-то вроде униформы лекторрас.) – Добро пожаловать в Каиниум, Зерван.

– Благодарю за приглашение.

– Благодарю тебя за твою благодарность, – сказала она, и продолжила, указывая пальцем мимо меня в направлении пляжей. – Вот путь к тому, что ты ищешь.

– А что я ищу?

– Карраказ, по крайней мере, ты часто говорил так.

– Да, говорил. А ты теперь будешь моей провожатой?

– Тебе не нужен провожатый. Иди прямо по этой улице до террасы со ступеньками и спускайся. Старый сад выведет тебя к пляжу. В конце сада, на берегу, горят факелы, как раз напротив горы в море.

Она не попыталась подойти ближе, поэтому я повернулся и последовал в указанном направлении. Все это напоминало атмосферу театра, надуманную и, как я полагаю, управляемую невидимым режиссером. Тем не менее она отлично сочеталась с аурой города и кончиной дня.

Около ста ступенек лестницы странно извивались куда то вниз между обломками колонн. В одном месте мне встретился высохший мраморный фонтан, изображавший девушку, обвитую огромным змеем, – порнографическое произведение искусства взбадривало кровь, несмотря на ледяной холод, окутывавший их жаркую любовь.

Сад расплескивался от ступенек и террасами спускался к пляжу и морю, которое можно было слышать, но нельзя было видеть, потому что вид на восток теперь закрывали высокие деревья, небо окрашивало снег в красноватый цвет. На юго-востоке в просветах между соснами и кедрами сада поднималось несколько башен. До этого я не обращал на них внимания, но вскоре остановился, чтобы рассмотреть их получше. Несомненно, на них лежала такая же печать не от мира человеческого, с чем я столкнулся в Сарвре Лфорн в Эшкореке.

Вершины двух ближайших башен едва виднелись из-за деревьев. Одна была из черного базальта в форме головы лошади со сверкающим, как зеленый сахар, глазом. К востоку от нее стояла другая: маска льва с гривой из позолоченных бронзовых спиц. Дальше к югу застыла чаша цветущей гигантской орхидеи, из раскрытой чашечки которой поднимались четыре позолоченных тычинки – башенки. Там, где был просвет в соснах, одна башня открывалась полностью. Она была сделана в виде поднимающейся змеи с головой ящерицы с мерцающим глазом-окном. На шее змеи виднелся воротник, который несомненно был балконом. Судя по зеленому сиянию, исходящему от него, балкон, вероятно, был выложен нефритом, огромные пластины которого наслаивались друг на друга, как чешуя. Низкое солнце играло на золоте и драгоценных камнях этих башен, придавая им вид чудовищных игрушек.

Пока я разглядывал башни, из тени деревьев за мной вышли двое белых людей, юноша и девушка. Им было по пятнадцать лет, но выглядели они не как обычные подростки. Юноша сказал девушке:

– Это должно быть тот человек по имени Зерван.

Девушка засмеялась и ответила:

– Как он уставился! Мы не привидения, Зерван.

Но при их белизне, в лучах заходящего солнца, отбрасывающего на них красные блики, в темноте, окружающей фантастические драгоценные башни вдали, они выглядели необычнее, чем любое привидение, в которых я никогда не верил.

– Мы осматриваем гробницы, – сказала девушка, – гробницы Потерянной Расы. Не хочешь ли посетить одну из них, мы покажем тебе.

Гробницы? Я верил, что Сгинувшая Раса не умирала. Однако сам мертвый город верил в это: несомненно, было что-то такое, что могло убить их, и, наверняка, в башнях-ящерицах и в башнях-орхидеях лежали белые кости, усыпанные драгоценными камнями, и, возможно, кучи сокровищ на полу. Мне пришло в голову прозаическое объяснение байкам Джари и Ланко о золоте, что росло на деревьях. Без сомнения, в них говорилось об этих самых садах, окружавших гробницы и, возможно, других подобных этим. Но интересно, сколько пиратов осмелилось красть у потерянных людей Каиниума.

– Гробницы для мертвых, – сказал я странным детям передо мной. – Видите ли, я живой.

– Потерянные не умирают, как простые смертные, – сказал юноша. – Каждый живет века, а затем еще больше веков спит. Иногда они просыпаются, поднимаются из гробниц и возвращаются в жизнь.

– Это она вам так сказала, – произнес я, – Карраказ. Источник мудрости.

Я подумал, как думал каждый раз, когда встречал одно из этих существ: «Может быть это ее семя, полуродня мне, сын или дочь, оттого что она переспала с каким-нибудь самцом-альбиносом, ребенок, которого она сохранила?»

Внезапно, рука об руку, как каббалистическое изображение на стене в доме волшебника, эти двое поднялись вверх и, ухмыляясь мне, поплыли прочь среди деревьев. У меня по спине побежали мурашки, хотя я мог проделать то же самое, но сейчас я был свидетелем того, что было: мне показали зеркальное отражение моей Силы.

Я сказал себе, что теперь начинаю понимать ее план, если этот план вообще существовал.

В снегу я нашел светящийся коричневый череп. Я не мог сказать, принадлежал ли он смертному или богу, и это казалось какой-то печальной истиной. Я поднял череп, и снег упал с его глазниц. Я положил его под кипарис, одетый белым снегом, и его черный взгляд смотрел мне вслед.

Эта сказочная работа по сотворению чудес, ненормальная среда обитания были направлены на то, чтобы лишить меня всех человеческих достоинств, всякого гнева или жажды мести, которые у меня оставались.

Солнце утонуло в глубинах Каиниума, когда я несколькими минутами позже вышел на пляж, широкое и белое ледяное пространство между городом и водой. За льдом серебристо-грязный низкий берег сбегал в прибой, и море было как холодный шелк, сверкающий навстречу приближающейся восточной ночи. И на фоне этой ночи, ярко освещенная последними солнечными лучами, возвышалась огромная гора в океане как раз напротив берега.

Примерно в сорока ярдах горели зеленоватые в сумерках факелы. В свете факелов двигалась толпа, люди и животные. И дальше, там, куда почти на достигал свет костров, в темноте виднелись повозки, кареты и другие средства передвижения людей.

Я не знал, что это. Мне оставалось только остановиться и гадать. Лекторрас, избранные богини, шли к материку, а толпа собравшихся здесь людей смотрела на гору-остров. Вероятно, это было время лечения, когда эти жуткие последователи Карраказ возлагали свои исцеляющие руки на смертных. Она не приходила. Она никогда не покидала свой остров, как мне говорили, но лекторрас, обученные ею, могли творить чудеса ее Силой, чему я видел много подтверждений.

В конце концов факелы не были сигнальным огнем для меня, а лишь показывали мне, что моя Сила в Каиниуме далека от уникальности. Целитель, волшебник – во всем этом племя богов опережало меня.

Я медленно пошел к огням, ощущая горький привкус того, что случилось. Люди, женщины и дети теснились вокруг костра и факелов, пели, как я мог разобрать в шуме бурунов, когда шел к ним по пляжу, какую-то местную балладу их деревень. Все это делалось, чтобы провести ночь на заливе, около призрачного чарующего города, пока они ждали появления богов. Недалеко от основной толпы, около одной из повозок, мальчик кормил лохматую лошадку. Заслышав мои шаги, он похолодел и нервно оглянулся на меня. Но я был темноволосый мужчина, а не белый. Его тревога сменилась обычным любопытством. Наверное, он принял меня за жителя внутренних территорий и, очевидно, больного, иначе зачем бы я был здесь, куда пришли все, жаждущие исцеления. Нечего бояться.

Теперь я мог видеть больных, лежащих на подстилках, некоторые из них не могли двигаться, другие – настороженно, с отчаянием, внимательно смотрели на море. Когда я дошел до костра, какая-то женщина потеснилась, чтобы дать мне место у огня. Какой-то мужчина, так же как и она, не произнося ни слова, протянул мне кружку горячего пива, которое они подогревали с пряностями и пили, чтобы согреться. Эта молчаливая доброжелательность тронула меня, сострадание людей, собравшихся здесь, гармонировало с особенной целью их прихода.

Я еще не решил, играть ли мне свою роль, или остаться с ними и посмотреть, что будет, или продолжить спой путь, когда их пение прервалось, и двое или трое стали показывать вдоль берега на юг. Лекторрас появились внезапно, видения, возникшие из малинового полумрака, как стройные, мерцающие белые огни. Они не шли, а скользили, едва касаясь ногами земли. Было бы лучше, если бы они летели по воздуху. Это было показное скрытое хвастовство жестокой, издевающейся и бесчувственной молоди. Решительно, Гайст имел право на упреки. Сочувствие – сестра страха. Этим существам нечего было страшиться, а страх в других был для них просто игрой.

Человеческая толпа не произнесла ни звука. Где-то заскулила одинокая собака, но вскоре затихла.

Лекторрас остановились в паре ярдов от нас как раз там, где в свете факела они казались мраморными. Их было пятеро: девушка и юноша, которых я встретил в саду с гробницами, два других юноши примерно шестнадцати лет и девушка того же возраста. Все были одеты в белые одежды, как и Мазлек, белое на белом. У всех на переносице было зеленое пятнышко. Все были такие красивые, что дух захватывало. Не той красотой, которую можно было спокойно созерцать, если ты не склонен поклоняться им. Я не был склонен. Мне не нужно было и гадать, что они будут делать дальше, потому что они никого из нас долго не держали в неведении.

– Рессаверн нет, – сказал один из старших юношей. – Она должна прийти, – сказала старшая девушка. – Смотрите, как их много. – Взглянув на людей, она улыбнулась снисходительно и сказала:

– Как они невежественны и грубы. Что проку от их спасения?

– Они должны почитать нас, – заметил юноша помоложе, тот, которого я встретил в саду, – но они только глупо таращатся. Думают, наверно, что мы цирк, и сейчас будем развлекать их.

– Мне не нужно их почитание, но они должны принести нам подарки, – произнесла старшая девушка. – Они должны принести нам свое золото, если оно есть у них. Или благовония, или хорошую кожу для сбруи, или лошадей. Что-нибудь. Но они же хотят все даром. Не думаю, что мне хочется прикасаться к их дурно пахнущим коричневым телам.

– Я тоже, – сказала младшая девушка. Она обняла своего дружка за талию и промурлыкала:

– Я хочу касаться только тебя, Сиронн.

Все это время они, конечно, говорили на городском языке, на той более древней его разновидности, которой пользовался Мазлек. Только я один понимал их жеманную болтовню, толпа просто ждала в смиренном терпении, когда же благородные боги начнут свои чудеса.

Я не был уверен, заметили ли лекторрас меня среди прочих. Вероятно, нет, потому что мое внутреннее молчание закрывало меня от всего, как броня.

Теперь боги впали в уклончивое созерцание.

Люди в ответ неуверенно и жалобно смотрели на них. Вскоре мужчина около меня, ошибочно приняв неподвижность лекторрас за приглашение или просто не вынесший дальнейшей бездеятельности, вышел из толпы и направился прямо к ним. Он тяжело опустился на колени на лед перед ними.

– Повелители, – произнес он, запинаясь.

Лекторрас уставились на него с нескрываемым отвращением.

– Что ему надо? – спросил юноша Сиронн.

– Могущественные, – прошептал мужчина, – я слеп на левый глаз.

Старшая девушка очень тщательно и ясно произнесла на языке деревни:

– Так будь благодарен, что хоть правый глаз еще видит.

Ее спутники, засмеялись смехом слабоумных.

Человек у их ног, очевидно, подумав, что неправильно сказал, объяснил снова:

– Я слеп на один глаз. Я ничего не могу видеть.

– Полагаю, в любом случае, в твоей развалившейся лачуге не на что смотреть, – сказал старший юноша, говоривший до того.

Девушка помоложе наклонилась к мужчине и мило произнесла:

– Возьми в полночь головешку и выжги глаза всем остальным в твоей деревне, тогда ты сможешь повелевать ими с твоим одним глазом. Они выберут тебя королем.

Человек, стоявший на коленях на ледяном пляже, поднял руки к лицу в сильном замешательстве, но он все еще полагал, что это его собственная ошибка, что он не может объяснить им. Он простер руки к старшей девушке, инстинктивно прося сочувствия, считая ее более зрелой и ответственнее остальных. Его пальцы коснулись ее накидки, и она с негодованием в своих бесцветных глазах развернулась к нему и подняла свою руку. Из ее ладони появился тонкий кинжал света и ударил его в бровь.

Энергия этого удара была слабой, но не по ее воле, подумалось мне, а потому что она еще молода и не вошла в свою полную Силу, к счастью. Иначе, по-моему, она бы убила его за то, что он коснулся ее.

Снова зеркало. Эта спесь. Несмышленыш, не наученный и не обученный.

Но если я что-то и чувствовал, то это был не гнев. Я пробрался через смешанную безмолвно боль толпы и подошел к ним, встав около упавшего на спину мужчины. Я наклонился над ним, коснулся его и исцелил.

Он перекатился на живот, зажимая рукой глаза, затем опять на спину и сел. Ему было от чего прийти в замешательство. Он мог приспособиться к своему исправленному зрению только постепенно. Толпа не понимала, что происходит. Взглянув на лекторрас, я понял, что они-то разобрались во всем происходящем достаточно хорошо.

Их реакция была как у своры диких собак, физически объединившихся в стаю перед опасностью, их глаза сверкали, а рты открылись, чтобы кусаться. Вскоре одна из собак сердито заворчала, как это всегда бывает.

– Ты, – раздраженно произнес Сиронн, – ты всего лишь человек. Что ты делаешь?

Затем подхватила вся стая.

– Трюк!

– Богиня предупреждала Рессаверн о Нем. – Он не может тягаться с нами.

Слепой, уже не слепой больше, вскочил на ноги у нас за спиной. Из его крика мы поняли, что он полагает, что его глаза исцелила молния этой сучки. И именно она в этот момент послала второй разряд в меня.

Я легко отбил в сторону ее слабую Силу. В воздухе послышался треск: это энергия налетела на другую энергию. Толпа людей позади меня издала свой первый крик.

Я наблюдал, на что были способны лекторрас. Они объединились для коллективной атаки, показав тем самым, что за их нечеловеческими лицами вполне человеческие мозги. Но они были всего лишь дети, злобные, потому что не знали, что такое наказание, а знали, что Земля круглая, а они повелители ее.

Я дал клятву и, чтобы освободиться от нее, поменял настоящее и прошлое местами. Я воспользовался своей Силой для маленького представления, настало самое время для этого.

Я насильно поднял лекторрас, всех пятерых, на несколько футов в воздух, как марионеток, привязанных на веревочках. Так я и держал их с усмешкой превосходства.

Они завизжали в панике, пытаясь освободиться, и обнаружили, что не могут. Они не могли и обезоружить меня. Они пытались это сделать, и их разряды и вспышки энергии, которые они посылали в меня, превратились в очаровательный фейерверк на арене пляжа. Я слышал, как Сиронн, младший из юношей, орал еще ломающимся голосом. Младшая девушка – мне приходилось спать и с более молодыми, чем она, однако, в ее пятнадцать лет верилось с большим трудом – начала плакать, чем вызвала во мне жалость. Старшие дети неистовствовали, намереваясь, в лучшем случае, убить меня, истощая себя яростными выбросами Силы, пока у них не выступил пот, а изящные руки не затряслись. Им никогда не приходилось так бушевать, тем более при людях. В конце концов я позволил им опуститься на снег. В тот момент, когда я отвернулся, последний разряд ударил мне в спину. Я догадался, что он был послан старшей девушкой, больше остальных преуспевшей в медицине. Не оборачиваясь, я сказал:

– Ладно, милочка. Вы достаточно удивили меня. Но больше не пытайтесь. После этого наступил мир.

Что до деревенских, то они в ужасе шарахнулись от меня. Я пошатнул их легенды, и их лица были возмущены и неприветливы. Мужчина с исцеленным глазом сидел у костра и вливал в себя пиво, он не обращал на меня внимания, как в масрийском предании, когда празднующим велели не обращать внимания на Смерть, сидящую среди них.

Итак, когда я поднял руку, кое-кто из людей задрожал и закричал, вообразив, что теперь на них обрушится еще больше зла.

Я сказал:

– Если вы останетесь, я исцелю вас.

Какая-то женщина выкрикнула среди рева толпы:

– Ты из них – избранный богиней?

– Нет, мадам, – сказал я, – и над слепым я не насмехаюсь.

– Ну, тогда, – сказала она, – у меня здесь больной мальчик. Можно я принесу его к тебе?

– Принеси его, – сказал я.

Женщине позволили произвести эксперимент для всех. Она принесла ко мне мальчика с болезнью легких. Он кашлял кровью и не мог идти сам. В одно мгновение я вылечил его и после этого, видя, что я говорил не просто так, другие стали подходить ко мне.

Позади, в темной ночи, как раз за факелами неподвижно стояли лекторрас, как пять белых деревьев, вросших корнями в серебристую грязь.

Я подумал, когда болячки и болезни исчезали под моими руками: «И вот я снова здесь, у этих ржавых ворот». Тем не менее, я был рад этому. Думаю, я редко буду стремиться исцелять, но это восхитительное явление, и по правде я, в конце концов, благодарен за это и понимаю, что поднялось во мне из семян чужого безразличия и зубоскальства.

А затем, подняв через какое-то время голову, я обнаружил, что толпа отхлынула и неподалеку ждала, но не исцеления.

Шестая лекторрас, девушка, и одна.

Свою накидку, голубовато-черную, как небо и море ночью, она придерживала рукой, на узком запястье которой виднелся браслет из зеленого полированного камня. Ее волосы были белы, как свет луны, а лицо достаточно красивым, чтобы пронзить насквозь мои чресла, как сладкая музыка во сне.

Я пристально оглядел ее. Она выглядела на год или около того старше, чем другие – лет девятнадцать. Однако ее взгляд был как удар ножа. Она вонзила его в меня, затем в белых детей, державшихся у меня за спиной.

– Рессаверн. – Я услышал, как старший юноша позвал ее. – Рессаверн, тебя здесь не было, и он…

– Я видела, что он сделал и что произошло до того. – Она перевела взгляд на меня. Хотя она была молода, моложе, чем я, тем не менее в ее глазах светился ум. Казалось, если бы она захотела, то могла бы читать меня, как магический кристалл.

– Ты – Зерван, – сказала она.

– Я – Зерван. Она приказала тебе ожидать меня?

– Она? – эта Рессаверн спросила меня так, как спросил Мазлек.

– Ваша богиня Карраказ.

– Она не богиня, а только женщина, обладающая Силой, – сказала девушка. – С твоей Силой тоже надо считаться.

– Да уж надеюсь.

– О, ты можешь надеяться, – сказала девушка.

Она направилась ко мне. Моя кровь забурлила. Глядя на нее, как будто склонившись над бездной света, я подумал: «Из всего племени лекторрас она стоит ближе всех к старой повелительнице. И это близость Силы сияет на ней как фосфор». Когда она шла, свет факелов играл в ее волосах, и я мог видеть сквозь черную науку линию ее грудей, узкую, как у танцовщицы, талию и стройные ноги. Зеленый камешек лекторрас сверкал над переносицей. Она вскинула голову, чтобы посмотреть на меня.

– Ты ищешь Карраказ уже довольно давно, – сказала она.

– И ты, Рессаверн, отведешь меня к ней.

– Будет лучше, если ты пойдешь туда один.

– Она что, угрожает мне, старая карга с горы?

– Нет. Она не желает тебе зла.

– Это мило с ее стороны. Я не могу обещать ей того же.

Ее дыхание несло запах цветов, а рот был цвета зимнего восхода. Ресницы, как темные серебряные лезвия, не порхали при ее прямом взгляде. Эти ужасные глаза молодой ведьмы выливали на меня голую и бескомпромиссную правду. Она не лгала, чтобы покрыть обман. Здесь была все ясно: она не щадила ни себя, ни других и не принимала пощады. На одно мгновение я попытался представить на ее месте точенность Демиздор, очарование Малмиранет. Но красота всех красивых женщин, которых я знал, угасла перед ней, как лампада.

Чтобы испытать себя, я опустил руку ей на плечо.

При прикосновении через меня прошел удар электричества, как самой Силы, и, очевидно, через нее тоже, так что на миг бездна ее глаз затуманилась.

И тогда я подумал о себе, что я, дурак, искал родственников среди других. Вот моя родная, родная кровь. Дочь Карраказ. Рессаверн была моей сестрой.

Глава 4

Я пришел сюда в поисках гадюшника, запустил в него руку, а вместо этого обнаружил, что здесь растут цветы, и прохладное вино плещется в кубке, и на темном небосклоне восходит солнце. И тогда я подумал: «Это еще одна уловка, чтобы отбить у меня жажду мести. Охотничий пес забывает запах медведя, когда весной вместо этого нападает на след волчицы. Она хочет, чтобы я покатался на ее белой кобылице и забыл обо всем остальном». Рессаверн. Моя сестра.

Я мог бы вспомнить, например, дочь Пейюана, черноволосую, синеглазую Хвенит и ее страстное обожание брата как мужчины, и все мое естество засвербило. И теперь у меня был тот же случай: похотливое желание моей сестры, моральная сторона этого, кровосмешение – проклятое и неподходящее слово – все выскользнуло из меня с легкостью дыма. У меня не было довода, чтобы пересилить себя.

Возможно она прочитала эти раздумья в моих глазах, потому что ее собственные затуманились, стали почти непроницаемыми, как будто она прислушивалась к каким-то пугающим ее словам внутри себя.

Карраказ послала ее ко мне, однако не предупредила о таком исходе. Тогда снова получалось, что это было только частью сценария, грезой, заманившей меня в ловушку. Теперь толпа смертных отхлынула к своим повозкам, а лекторрас крадучись приблизились к Рессаверн. Они держались перед ней с явным благоговением. Несомненно, Карраказ сделала ее, первую среди первых, их наставницей и посредницей между ними и богами.

Она отвернулась от меня и сказала им:

– В вас течет кровь Потерянной Расы, и вы стали как они. Прежде в дни исцеления я всегда была с вами. В этот единственный раз вы показали мне, на что вы способны одни.

Разговорчивый старший юноша открыто взглянул на нее, тем самым выдавая свое смущение:

– Ты говорила нам, что Потерянная Раса погибла из за своей гордости, но у них было право гордиться. Кроме того, Карраказ жива, а она – из их крови. И мы, как ты говоришь, поднялись из их семени, которое они спустили в женские чресла для развлечения века назад. Вот почему она выбрала нас – потому что мы похожи на них. Поэтому они не мертвы, Рессаверн. Посмотри – они здесь.

– Да, – сказала она. Ее лицо было суровым, а голос, хотя и не сердитый, стальным. – Они здесь, в вас. Человеческое проклятие убило их, оно может так же убить и вас. Подумайте об этом. – Заметив, что младшая девушка опять заплакала, она подошла к ней и, тихонько погладив по голове, сказала:

– Это трудно. Я знаю. Это очень трудно.

Вскоре, как простых детей, она отослала лекторрас домой на остров. Начался отлив, оставляя обнаженной старую дорогу, которая начиналась примерно в четверти мили от берега, там, где теперь было море. Эту четверть мили, не надо и говорить, дети бежали по дороге, а деревенские люди собрались на берегу от костра и повозок, чтобы посмотреть, как белые неземные создания пойдут по океану.

На мой счет у людей было несколько точек зрения. Я был необычным фактором и не вписывался в их схему ни обычной реальности, ни сверхъестественной. По их мнению, лучше было проигнорировать меня.

– Ты строго обошлась с ними, – сказал я Рессаверн.

– А ты молодец, – ответила она. – Ты встретился с огнем, который жжет и очищает, и прошел сквозь него. У них же ничего не было: ни огня, ни суровых испытаний, ни критериев. – Ты тоже лекторрас. Как это получается, Рессаверн, что ты не такая, как другие?

– У меня был свой огонь, – просто ответила она. – Не все из нас могут избежать его.

– И еще, – сказал я, – ты ближе к повелительнице горы, не так ли? Намного ближе.

Она очень пристально посмотрела на меня. По ее лицу мало что можно было сказать; только юность, красота и ошеломляющая ясность.

– Ты истинный сын Вазкора. Правда.

– Правда, – сказал я. После того, что я передумал в долине моих воспоминаний о нем, было странно, что она говорила это мне. Цвет горы увядал: красный превращался в серый.

– Она все тебе рассказала, да? – спросил я. – Как она пыталась убить меня, пока я еще не родился, а когда ей это не удалось, она, убив моего отца, бросила меня расти свиньей среди палаток. Я мог бы стать королем, если бы она не совалась куда не следует. – Но когда я сказал все это, то почувствовал, каким затхлым стало мое вечное, так часто используемое обвинение.

Она улыбаясь, сказала, как если бы знала все это:

– Ты могущественный волшебник и могучий человек, и мог бы завоевать королевство, если бы захотел, в любой части света, какую ты выберешь. Никто не сделал бы тебя королем, Зерван. Ты сам сделал себя тем, что ты есть. Радуйся этому, ибо это лучше.

– Как я могу судить об этом? – сказал я. – У меня никогда не было возможности сравнить.

– Когда Карраказ родила тебя, у нее не было права первородства, чтобы что-то предложить тебе. Для себя она надеялась меньше, чем на ничто.

– Она кормила тебя этими баснями с тех пор, как ты лежала у нее на коленях, – сказал я, – вот почему ты веришь им.

– Значит, ты ненавидишь ее, – сказала она, и ее огромные глаза раскрылись еще шире, словно для того, чтобы видеть меня яснее.

– Для меня ненависть к ней уже прошла. Она загадка моей жизни, которая должна быть разгадана, только и всего. Так ты теперь отведешь меня к ней? Если понадобится, я найду ее и один. Я проделал слишком долгий путь, чтобы отступать.

– Так оно и есть, – сказала она. – Тогда идем. Ее жилище в часе пути через остров.

Мы пошли по берегу, за костры, к тому месту, где мы могли бы пересечь океан так, чтобы нас не видели. Мы не сговаривались об этом, но меня не удивила схожесть наших мыслей. Я спросил ее, как долго старая дорога продержится над водой, потому что опять начинался прилив. Она сказала мне, что дорога исчезнет до того, как мы достигнем острова. Она не спрашивала, хватит ли у меня Силы проделать полный переход по воде.

Черное небо и море были усеяны драгоценными камнями звезд.

Я сказал ей:

– Я вырос среди людей, которые думают, что звезды это глаза богов, или светильники душ, или души погибших воинов, светящиеся своей славой перед смертью. Теперь мне говорят, что звезды – это только другие миры или пламенные сферы, как Солнце. Это большое разочарование для меня.

Она засмеялась. Приятный смех, как будто яркая рыбка выскочила из затененной глубины безжизненного пруда.

– Откуда ты узнала все это? – спросил я.

– Однажды Карраказ побывала в гостях у людей, которые знали наверняка, что Земля круглая и вращается.

– Не сомневаюсь, что ей представили доказательства, – сказал я.

– Я тоже так думаю.

– Ну, – сказал я, – она набила твою голову отличными историями.

– Подумай, Зерван, – мягко сказала она, – море скользит у тебя под ногами. Мы идем по гребням волн. Ты веришь в это, но не можешь поверить в то, что Земля круглая.

От дальнего берега дул холодный ветер, вырывавшийся из пасти высокого серебряного облака над горой. От ветра ее волосы развевались у нее за спиной, как языки пламени. Клянусь, я никогда не видел ничего более красивого, чем она, ступающая по темному океану, темнее, чем вода, но бледнее, чем звезды, с волосами, как крылья распростертыми по ветру.

– Если ты веришь в это, – сказал я, – то я тоже поверю.

– Ты поверишь в то, – сказала она, – что я рассказала о Карраказ?

– Я, честно, буду верить в то, во что веришь ты. Но что до меня, я должен получить объяснения из ее собственных уст.

После этих моих слов Рессаверн замолчала. Мне хотелось, чтобы она поговорила со мной, потому что мне нелегко было воспринимать ее рядом с собой, если она не говорила своим мелодичным голосом. Она выглядела нереальной, или, что было еще хуже, более реальной, чем все остальное, скорее как легендарные руины города выглядели бы реальнее, если бы я стоял в космосе, до того как были сотворены море, берег и небо. Мне не понравилось воздействие, которое оказывала она на меня. Идя на встречу с хозяйкой этих владений, я не мог позволить себе опуститься на колени перед ее рабыней. Я сказал:

– Рессаверн, расскажи мне хотя бы, как она попала сюда и начала свою воспитательную работу.

И вот, пока мы шли по воде и, спустя некоторое время, вышли на берег, она рассказала мне о Белой горе и моей матери. Злясь на себя, я жадно ловил каждое слово, голодный до новостей, которых ждал двадцать один год. Однако я сразу же заметил, что тон, которым Рессаверн теперь произносила имя Карраказ, выдавал нежность и уважение. Казалось, что во время повествования дочь превращается в мать. Рессаверн восхищалась ею и одновременно жалела ее. И вдруг мне стало интересно, к какому сословию волшебников она восходит и не пришел ли я к ней слишком поздно.

Карраказ, потерянная дочь Сгинувшей Расы, каким-то чудом, затянувшимся оцепенением, выжила в смерти, унесшей ее народ. Она прошла через самые разные заблуждения и через все круги ада, чтобы понять, кто она. Это было время борьбы. Она забрела на северные земли, затем пошла на юг и там, где-нибудь около Бар-Айбитни или Симы, она услышала рассказы моряков о западных землях, о руинах, сокровищах и о белокурой расе. Для нес это было слишком большое искушение, чтобы устоять перед ним. Какой-нибудь предшественник Джари отвез ее на запад. Возможно, ее путешествие удалось в большей мере, чем мое.

Она добралась до развалин Каиниума. Ей показалось, что она видела их раньше и узнала в них постройки своих предков. Испытав однажды ужас таких мест, она боялась Потерянных и того, что их кровь течет в ней. Со временем она сбросила этот ужас как старую кожу. Каким-то причудливым образом она даже чувствовала ностальгию, бродя среди остатков величия всего того, что сохранилось от мест ее детства.

В окружающих деревнях постепенно узнавали о ее существовании. Интуитивно к ней стремились за исцелением. Вскоре она встретила брошенного белокурого ребенка. (Я прервал Рессаверн, чтобы спросить, не она ли была этой самой первой, самой старшей лекторрас. Я хотел подловить ее, но она улыбнулась и сказала: «Нет». Какое то мгновение она выглядела, как игривая девушка, окутывающая свое происхождение тайной, но затем ее лицо опять стало торжественным.) Она сказала, что из своего жизненного опыта я мог бы понять, какое одиночество чувствовала Карраказ – богиня среди смертных. Я тут же повторил в ответ, что у нее уже родился сын и она не была бы одинока. Карраказ сама создала свое одиночество, но, встретив младенца-альбиноса, откровенно атавистическую кровь ее собственной Потерянной Расы, она наверняка догадалась, что ребенок будет похож на нее и его можно научить тому, что умеет она, если в нем дремлет Сила. Гора-остров была благодатна летом: многочисленные тонкие водопады, поля цветов, дикие пчелы, море вокруг, переливающееся голубым, как сапфир, – все это было как мифический рай, в котором должны жить боги. Независимо от своего желания она не могла избежать обожествления, хотя и презирала его. Из какой-то деревни она взяла няню для детей, потому что вскоре ей принесли второго ребенка, – слух о ее интересе разлетелся по окрестностям. Няня была женщина, любящая детей, добродушная, но бездетная крестьянка. Карраказ выбирала других подобных ей на то время, когда ее воспитанникам требовалось материнское внимание. Сама же она, когда дети подросли, свободные, как дикая природа острова, начала раскрывать в них те магические силы, которые расцветали из крови Потерянной Расы вместе с их белизной.

Карраказ не любила детей. Она почти не общалась с ними и делала это исключительно для того, чтобы к ним не привились никакие догмы или правила общества варваров или цивилизованных людей, чтобы никакая несправедливость не победила их. Она могла читать в их умах и делала это. Они не знали, что такое разочарование. Все, что могло воспрепятствовать психическому наследству, держалось под замком. Любовь к жизни, праздник тела и разума, девственная чистота и бесстрашие рассуждений, это был рог изобилия, из которого она щедро поливала их. Она дала им все то, в чем так небрежно отказала мне. Они должны были бы стать лучше, чем стали.

Однако это храбрость – наблюдать со свободной, совершенной и яркой горы за тем несвободным, несовершенным, скучным и скованным миром. Она не рассчитывала, что так случится, так же как не предполагала, что в них проявится их биология. До этого они были только счастливы, теперь же, видя несовершенство внешнего мира, заметили, что они боги.

Слушая рассказ Рессаверн, я понял, что она смотрит на жизнь глазами своей матери-ведьмы и что разделяет вину Карраказ, ее зловещую печаль и сожаление.

О самой Рессаверн в этой истории не было сказано ни слова. Полагаю, она скрыла от меня, что тоже ребенок этой колдуньи, потому что убеждена, что я тогда отнесусь к ней враждебно. Казалось, она могла бы понять, что я не споткнусь на этом откровении, раз мы были так непохожи по внешности. Я подумал о ее отце, размышляя, была ли знакома с ним моя сестра и презирала ли она его так же, как какого-нибудь смертного. Она упоминала об очищении огнем, но в этой удобной и безопасной жизни не было места трудностям.

То, что ее назначили руководительницей лекторрас, не требовало доказательств. К этому времени мы достигли берега острова. Длинный шлейф кристаллического льда тянулся из прибрежных скал, купающихся в прозрачной темноте ночи. Серебряные кучевые облака осели на горную вершину. Все выглядело так, будто масрийский художник рисовал какую-то святую гору с вершиной, утопающей в белых облаках. Несомненно, это таинственное место подходило для своей роли.

Я ступил на пляж и спросил Рессаверн:

– Почему Карраказ избегает континента? Почему она так боится покидать свою цитадель и посылает тебя вместо себя?

– Почему избегает? Да просто из-за ее славы доступной женщины несмотря на все ее усилия развеять эту легенду. Она не думала стать богиней западных земель или воскресить расу богов. Но, как ты видишь, она – богиня и лекторрас – боги. В деревнях, то там, то здесь, начали поклоняться ей и ее белым отпрыскам. Поэтому теперь она извлекла на свет эту легенду и держится в стороне.

Затем она рассказала мне о том, что действительно удивило меня:

Карраказ больше не общается непосредственно ни с обитателями берега, ни со своей лекторрас. Только горстка из них, ее первых избранных, еще встречаются с ней лицом к лицу. Моя провожатая и Мазлек были из этих немногих. Что до остальных, никто из них не видел ее и не слышал ее голос уже несколько лет.

– Она намеренно делает из себя загадку, – сказала Рессаверн, – потому что она намеревается освободиться от них, собирается покинуть гору и своих избранных, предоставив их урокам жизни. А как иначе их можно научить? Как еще она сможет стать свободной? – Ее бездонные глаза задумчиво смотрели на океан. Она произнесла:

– То, что было начато, стало глупой выходкой. Теперь она понимает это. Если продолжить, глупая выходка превратится в злую. А если не обращать внимания на злую выходку, то это будет хуже, чем сама злая выходка. Дело, которое начала здесь Карраказ из-за своего одиночества и необдуманной мечты, могло бы возродить тот самый ужас, который вселяла ее раса и благодаря которому была уничтожена. Потерянные были злые, подлые ублюдки. В них не было искры, не было души, а только бесконечная возможность Силы. И лекторрас стала тем же самым. За годы молчания и затворничества она не приняла ни одного ребенка-альбиноса, которого приносили к Белой горе. Вскоре она покинет и тех, кто остались. Они должны сами выбрать себе судьбу. Она и так достаточно навредила им своей близостью. Теперь у нее только один выход – оставить их.

– Да, – сказал я. – Это она умно придумала.

Рессаверн повернулась ко мне:

– Это горькие слова, – сказала она, – но ты с достоинством выслушал их. Ты полагаешь, что эти бедные маленькие боги, которых ты поднял в воздух, стрелявшие и плачущие, вырастут такими героями, как ты, или такими же сильными?

– Она внушает мне отвращение, – сказал я, – ее интриги, ее шатания, ее ошибки. Все. Беспорядок и жестокость. Случайное несчастье. В этом она вся.

И тут я увидел ее гнев. Я не предвидел его: ее спокойствие усыпило мою бдительность. И я никогда на мог вообразить, что ярость женщины может так взволновать меня, но она не была как другие.

– Теперь ты не варвар среди палаток, Зерван, – произнесла она. – Не шути с кровавым мечом. Ты слишком много на себя берешь.

Я взял себя в руки. Она была всего лишь девушка, хотя об этом было трудно помнить.

– Ты и она, – сказал я, – вы плывете в одной лодке, и ты ее порождение.

Как я и думал, это охладило ее. Она нахмурилась, огонь в ее глазах снова погас. Затем она, будто пытаясь взять себя в руки, довольно тихо произнесла:

– Мы теряем здесь время.

Она пошла впереди меня к тому месту, где в скале открывался узкий проход.

Все было так, как я и предполагал. Моя прекрасная сестра, не желавшая, чтобы я открыл эту тайну.

Только здесь, на скалистой тропинке, я заметил, что ее ноги босы: два золотых браслета сверкали, когда она ступала на снег. Пока мы карабкались между скалами, шум прибоя затих до звука бегущего вдали табуна лошадей. А затем стало так тихо, что я мог слышать свое и ее дыхание и редкое позвякивание золота ее браслетов, когда они ударялись друг о друга.

Глава 5

Внутренняя территория острова представляла собой море черно-белых лесов, в самом центре которых поднималась гора.

Тропинка вела нас к перевалу через скалы, а затем – вниз к внутренней долине, которая казалась спрятанной от берега, моря и континента. Единственными цветами сейчас были снежные цветы и ледяные папоротники, разрисовавшие поверхность замерзших луж. Тем не менее, по форме крон и коре деревьев, несмотря на их зимний наряд, я смог различить боярышник, дикую вишню, рододендрон и множество других, которые с оттепелью загорятся белым и фиолетовым, голубым, карминным и пурпурным. И тогда эта тайная долина предастся буйству цветов и оттенков, а ветер будет ворошить ее нежные соцветия. Интересно, какие птицы прилетят сюда и какие рыбы заплещутся в ручьях, и можно будет их есть. И тут я вспомнил, что мне не нужна их смерть и их розовые тела. В любом случае, когда весна вступит в свои права, я буду далеко от Белой горы.

Но Рессаверн. Что она будет делать здесь весной? Без сомнения, ее волосы, как и у любой девушки, украсят цветы, а на обнаженные руки и плечи обрушится зелено-лавандовая канонада солнечного света, прошедшего сквозь это буйное цветение. Может быть, среди трав она откроет свои бедра для какого-нибудь белокурого юноши. А возможно, она будет далеко от этого самца, в несвободном, несовершенном, скучном и скованном мире – со мной.

В полумиле от скалы сквозь кроны деревьев замаячило что-то бледное. Тропинка, петляя, вывела нас к овальному, как монета, озеру, на берегу которого в сиянии замерзшей воды стоял необычный высокий дом – три этажа, расположенные террасами, фасад украшали колонны, а окна витражи – миниатюрный особняк Потерянной Расы прямо из Каиниума, но не в руинах.

– Что это? – спросил я. – Вы все-таки приводите сюда людей, чтобы они трудились для вас?

– Нет, – сказала она. – На острове есть несколько таких небольших дворцов и мраморный город на склонах горы. Они были почти разрушены, но лекторрас восстановили их.

– Не представляю вас, леди, и ваших приятелей-богов в роли каменщиков с мастерками в руках, на лесах и у подъемников. Между виллой и берегом озера лежали булыжники. Вдруг шесть или семь из них взлетели вверх как вспугнутые голуби и, запрыгав через замерзшую поверхность, со звоном бьющегося стекла шлепнулись на искрящийся лед. Она сказала:

– Сила разума и энергия Силы могут поднять камни, так же они могут поднять мраморные блоки. Правда, люди с континента давали нам советы, по крайней мере, говорили с Карраказ. Но мы не нанимали рабочих и не понуждали рабов. За эту помощь мы платили иногда золотом, которого в изобилии в этом городе, иногда это был скромный обмен: дикий мед, фрукты, молочный сыр от наших коз.

– А теперь я должен представить, что ты доишь козу.

– Да, я дою козу, – сказала она. – И я научилась околдовывать пчел, чтобы они не жалили, когда мне надо взять у них немного меда.

– Местная ведьма-молочница, – я не поверил ее рассказу, по крайней мере, не всему. Белая вилла требовала огромной Силы, чтобы привести ее в порядок только при помощи разума. Такой ментальной мощи в лекторрас не наблюдалось. Эти колонны – я мог бы их поднять, если бы мой мозг использовали в этих играх в каменщиков. Но те не могли, может, за исключением самой Карраказ или этой девушки – ее дочери.

Я сказал:

– Я много путешествовал и мало отдыхал. Можно ли в твоем дворце прервать наше путешествие хотя бы на час?

– Да, – сказала она, улыбаясь. Интересно, заметила ли она, к чему я в действительности клоню, предлагая ей передохнуть, и означает ли это, что она согласна.

Около крыльца росли голые деревья. Двустворчатые двери открывались поворотом железного кольца. Дом был такой, каким должен был быть века назад или гораздо ближе, по капризу Карраказ или лекторрас.

В передней вдоль стен стояли красные колонны. Колонны в холле были зеленые и тонкие, изогнутые так, чтобы напоминать стебли огромных цветов, сами же алые цветы раскрывались под плоским потолком ясно-голубого цвета летнего неба. Потолок был искусно разрисован облаками и, казалось, что вот-вот они поплывут. Экраны из слоновой кости стояли около красных мраморных стен с единственным огромным окном, расположенном в дальнем конце зала. Его освинцованные витражные стекла – красные, голубые, зеленые, фиолетовые – пропускали фантастический свет.

На галерею второго этажа вела лестница: ее балюстрада из слоновой кости была инкрустирована золотом, а небольшие ступеньки сделаны из белого мрамора. В центре комнаты в вазе из зеленого нефрита росло апельсиновое дерево, густо усеянное цветами и золотистыми фруктами – некая фантазия лекторрас, без сомнения, чтобы перехитрить природу. Апельсиновый запах, наполнявший зал, был ненатурально слабым. Я подумал о системе горячих труб в Эшкореке и понял, что подобная конструкция, должно быть, использовалась и на этой вилле, хотя и не было рабов, чтобы обслуживать ее. (Время от времени я ощущал обширное, хотя и чутко контролируемое использование Силы, чему я в какой-то мере завидовал, все еще чувствуя себя немного неловко. Чтобы показать все эти богатства, Рессаверн зажгла силой своего взгляда свечи в серебряных и золотых подсвечниках. Я все еще приходил в волнение, когда видел, что моими способностями так свободно владеет другой.) В комнате стояла эбонитовая кушетка в форме львицы и кресла из слоновой кости в форме ее подкрадывающихся детенышей. Вся эта мебель так же, как и пол с подогревом, была покрыта белоснежными мехами и покрывалами.

– Ты, должно быть, часто охотишься, – сказал я.

– Никогда, – произнесла она. – Мы берем шкуры тех зверей, которые умирают естественной смертью, или волнистую шерсть животных. – Она странно взглянула на меня и сказала:

– Но ты охотился часто, и тебе этого не понять. А теперь можно предложить тебе немного пищи и вина?

Жилище – должно быть, ее – было готово для приема гостей. Но для кого здесь еда? Может, несмотря на хвастовство Мазлека в гостинице, кто-то из лекторрас все еще нуждается в том, чтобы набивать живот?

– Мне не надо ни вина, ни пищи, леди, – сказал я. – Я питаюсь воздухом, как и полагается, если верить слухам, любому волшебнику.

– Мне тоже так говорили, – произнесла она.

Свечи горели ярко. Я снял сумку со спрятанной в ней маской и опустил ее на стул-львенка. Она пристально смотрела на меня, и ее лицо заострилось от голода одиночества, будто она заметила вдалеке убежище, которого никогда не могла достичь. Я подумал: «Ей девятнадцать, но, возможно, она никогда не знала мужчину, никогда не встречала такого, кого пожелала бы, и никто не осмелился заставить ее».

Хотя и тогда я еще не мог быть уверен, хотела ли она лечь со мной в постель, или это было какое-то древнее желание, или страх в ее сердце. Потому что она, к тому же, выглядела испуганной.

Я подошел к ней ближе и коснулся руками завязки ее черной накидки.

Она не остановила меня, но только продолжала смотреть мне прямо в лицо. Что же до меня, то мои глаза были прикованы к этой кружевной завязке, а сам я для безопасности нес всякую чушь.

– Этот великолепный дворец для твоих Потерянных из Каиниума был всего лишь скромным загородным домом. Однажды я видел их подземную дорогу, покрытую драгоценными камнями и металлом, а свод над ней был высок как небо. Они называли эту дорогу Путь червя. А этот дворец они, вероятно, назвали бы Голубятня или Хижина. Подходящее жилище для ведьмочки, которая доит коз и собирает фрукты своими белыми ручками. – При этом я взял ее за руку, предвидя, что между нами снова проскользит электрический разряд, как это было в первый раз. Но теперь он только зажег нас. Только искорки нервов пробежали по моей коже, когда я коснулся ее. – Ну, – сказал я. Накидка соскользнула. На Рессаверн оказалось голубое платье, голубое как потолок, ее белизна сияла из-под него. Ее тело казалось огнем, пытающимся прожечь эту одежду, чтобы достичь меня.

Но тут она отдернула руку прочь.

– Зерван, – сказала она, – сын Вазкора…

– Не надо имен, – произнес я. – Не надо больше имен, Ресса. Ты вела меня сюда, и я охотно шел за тобой.

– Я не имела в виду… и не думала…

– Так подумай сейчас. Обо мне.

– Карраказ, – сказала она.

– Пусть она подождет. До завтра. Я забыл о ней, как она намеренно забыла обо мне.

– Но… – начала она.

– Тише, – сказал я.

Ее взгляд поплыл, рот, даже сейчас пытающийся говорить, слился с моим, еще до того как смог найти нужные слова, в горячем поцелуе. Ее тело прильнуло ко мне. Плечи освободились от голубой води платья. Из одежды к моим рукам поднялись груди, каждая с алой звездочкой огня, ставшей осью моих ладоней. Она отвернула голову и тихо попыталась сказать, что так не должно быть. Но ее руки уже ласкали мою спину, и она прильнула ко мне, как будто мир рушился, и остался только я, чтобы спасти ее.

Я прижал ее к себе, и мы упали на гору мехов. Где бы ни соприкасались наши тела, огонь пронизывал нашу плоть. «Это новое ощущение», – подумал я, но эта мысль тут же выгорела из моего черепа. Платье как бы само звало меня освободить от него ее прекрасное тело. Ее ноги были прохладные и гладкие, но внутри их пылал огонь. Серебристый пушок внизу ее живота не был похож на человеческий, как и никакая другая часть ее распростертого тела, лежащего передо мной в свете свечей, как груда белого снега с рубиновым пятном рта, двумя алыми звездами на грудях и розовой пещерой во льду. Она не была девственницей, однако, как у какой-нибудь молодой богини в легендах, ее невинность, казалось, вернулась к ней специально для меня. Но она, похоже, была искушенной.

Голова Рессаверн откинулась назад. Она вручала мне себя с молчаливым диким наслаждением, ничего больше не отрицая.

Ее ненакрашенные ресницы были изящного платинового цвета. Я коснулся ее глаз губами и ощутил солоноватый привкус. Я спросил ее, почему она плачет.

– Потому что этого не должно было случиться между нами.

Многие женщины говорят так, утомительно стеная при этом, но с ней было иначе.

– Это должно было произойти, – сказал я. – Ресса, мы с тобой похожи и нравимся друг другу, ты и я.

– Да, – сказала она.

– А что ты имеешь против? Потому что мы пришли в этот мир через одну и ту же дверь, что мы брат и сестра? Неважно. У нас разные отцы. Кроме того, это слишком дикий взгляд на жизнь, чтобы помешать маленькому кровосмешению. Или, может, мне надо предположить, что ты воспитывалась среди дикарей? По-моему, тебя обучала Джавитрикс.

Ее слезы высохли. Ее глаза, которые я видел минуту назад ослепленными удовольствием, теперь снова превратились в огромные опаловые диски, непроницаемые, но проникающие повсюду.

– И еще, – сказал я, – кто узнает, после того как мы покинем эту волшебную гору – твою родину?

– Нет, – сказала она. – Покинешь ты, а я остаюсь.

– Ты пойдешь со мной, – сказал я. – Ты же знаешь, что не позволишь мне путешествовать одному.

– Позволю.

– Я испрошу тебя у старой леди, – сказал я, пытаясь пробиться сквозь эту тень, легшую на ее лицо, как надвигающаяся ночь. – Я встану на колени перед твоей Карраказ…

– Нет, – прервала она, и ее сильные, тонкие пальцы впились в мои руки. – Не ходи к ней теперь.

«Она боится, – подумал я. – Она считает, что предала колдунью тем, что легла со мной в постель, и будет наказана. Это уже слишком для нашей милой матушки».

– Пока я рядом, она не причинит тебе вреда, – сказал я.

Глаза Рессаверн вспыхнули. И я увидел, что это был гнев. – Ты не дурак, – сказала она, – так и не глупи. То, что я говорю тебе, это пророчество, предостережение. Оставь остров и живи своей жизнью где-нибудь вдали. Забудь о том, что сейчас было между нами, и о своих поисках Карраказ. – Ее гнев опал, и она мягко произнесла:

– А теперь пусти меня.

– Я не закончил с тобой, – сказал я.

– Но я закончила с тобой, Зерван. Да, в этом есть и моя вина, что мы здесь. Я признаю, ты – мой победитель, и я уступаю тебе. Но теперь все. Ты не заставишь меня сопротивляться. Ты не знаешь женщин с этой горы.

Этот спор заставил меня снова возжелать ее. Она не стала особо сопротивляться, а только когда я вошел в нее, застонала. Изгиб, где встречаются ее плечо и горло, источал аромат каких-то незнакомых цветов, сильнее, чем апельсиновый цвет. На секунду моя голова наполнилась светом, затем тьмой, и последний завершающий удар был похож на удар ножа в мое сердце.

В эту ночь я видел во сне своего отца. Тогда я правильно понял его приход. Это было всего лишь еще одно зазубренное лезвие, подобранное в холодном рассвете, что разбудило меня одного в том месте.

Как же хорошо я помню этот сон, как если бы он был реальностью, воспоминанием, чем, возможно, он и был на самом деле; или он был фрагментом какой-то другой жизни, где среда обитания была иной.

В этом сне я снова был ребенком, может, лет пяти. Он поднял меня к высокому окну, посмотреть на марширующие на улице войска. Была зима, земля покрыта белым снегом, на котором резкими черными пятнами выделялись люди и лошади. Он тоже был черный, черные одежды, черные волосы, смуглая кожа и черные драгоценные камни на ней. Гораздо чаще бросая взгляды на него, чем на его войска внизу, я вдруг с тревогой увидел отчетливый образ, как обычаю рисует ребенок, темный столбик с пустым пятном вместо лица. Но затем отец сказал: «Смотри вниз». Я тут же повиновался ему. Мне было пять лет, однако, я знал, меня научили: ему все должны повиноваться. «Ты должен запомнить на всю жизнь, – сказал он, – что ты наследуешь это, стремишься к этому, тренируешь свое тело и ум для этого. Я не хочу, чтобы ты возился со щенком, как какое-нибудь крестьянское отродье в этом возрасте. Ты родился моим сыном, чтобы стать таким, как я. Ты понимаешь меня?» Я ответил, что понимаю. Он поднял на меня глаза, которые были как дна потухших угля, и опустил меня с рук. И я понял, что ненавижу и боюсь его и что эти чувства связывают нас – испуг и детское проклятье, которое однажды станет мужским. И тогда я должен буду убить его так же, как он убил мою собаку. Или он убьет меня.

Заметив в дверях маму, я пошел к ней. Ее лицо было закрыто маской из золота и зеленых драгоценных камней. Я никогда не видел ее без маски. Тем не менее, несмотря ни на что, она была моим прибежищем, а я – ее, если такое доступно пониманию пятилетнего ребенка. Свет, льющийся из окна особняка, разбудил меня, а ласка ее рук во сне была похожа на прикосновение Рессаверн.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

КОЛДУНЬЯ

Глава 1

Утро застало меня идущим через лесистую долину к подножию горы. Вилла, спрятанная среди деревьев, осталась далеко позади. Вспугнутая мной птица с длинной шеей взвилась из воды, поднимая крыльями ветерок. Она пила у кромки разбитого льда, не обращая внимания на весь мир, никакие бедствия или мечты не беспокоили ее.

Рессаверн не оставила ни следов на снегу, ни вообще каких-либо отпечатков проворных и красивых обнаженных ног. Она левитировала, чтобы обмануть меня, как обманула меня в тусклом свете свечей и заставила забыть, что она ведьма, а уже потом женщина. Я не был готов к бешеной атаке ее Силы, с которой она очаровала меня. Но ужас заставил ее предать меня, и он же доказал, что она не верила мне, когда ставила мою Силу, по крайней мере, рядом с Силой Карраказ.

Однако ей стоило бы еще поучиться. Мне не нужны были ее следы, я был независим. Я вспомнил о мраморном городе на горном склоне, о котором она случайно обмолвилась. Представив его на мгновение, я понял, что этот город был убежищем колдуньи.

Я шел по земле, пробираясь между деревьями. Ничто меня не тревожило: меня можно было увидеть только с высоты птичьего полета, да и то вряд ли. Во мне все еще оставалось достаточно от лесного человека, чтобы подойти к горе, хотя я был убежден, что она наблюдает за мной.

Свою сумку я оставил на вилле открытой, так чтобы была видна маска и чтобы всякому было понятно, что происходит.

Теперь я опять вспомнил свой сон – изображение моего отца, которое никогда не было отчетливым. Однако это было не так уж странно. Ни один мужчина, ни одна женщина, знавшие его и встреченные мной, не сказали о нем доброго слова. Они боялись и ненавидели его. В Эшкореке я сам успел убедиться в этом: страх и ненависть они выплескивали на меня только потому, что я его семя. Так много яда не может попасть кому-либо в уши без того, чтобы не оставить следа. В самом деле, было бы странно, если бы где-то в глубине души я не заинтересовался, был ли он на самом деле царственным отцом, как я воображал и каким, в конце концов, увидел его во сне. Огорчения, возникающие в результате воспоминаний о нем, больше не тревожили меня. Я перестал считать его кумиром моей жизни. Я поклялся убить ее, однако, эта страсть недолго пылала во мне, чтобы претворить ее в жизнь, и мне совсем не хотелось упрекать мою поникшую месть. Умерли ли эти чувства вместе с моей юностью в Бар-Айбитни, уничтоженные чумой, террором и воскрешением из мертвых? Или просто потому, что я стал думать о своем отце меньше?

И вновь вернулась мысль: не был ли этот сон делом рук ведьмы?

Я сам наколдовал его ложные образы – тень, что поднялась от костра, моего призрачного проводника в эшкорекской крепости, и силу, толкнувшую меня в битву Эттука – все это перегибы моего собственного воображения. И в Бит-Хесси, в кругу зверей, его тень вызвали буйные приступы окружавших меня людей.

Идя по долине, я досконально изучал то, что осталось у меня в памяти, ища Вазкора из Эзланна внутри себя. Но его там больше не было. Его некий ментальный огонь оставался во мне, чтобы обмануть меня однажды, но теперь он тоже потух.

Я вспомнил пещеру и ту ночь, когда выслеживал эшкирских всадников. Тогда мне приснились смертоносная вода и лезвия ножей, и, проснувшись, я сказал: «Я убью ее». Это была его последняя мысль, бесполезная, запутанная, неважная. То, что он оставил мне в наследство, было мечом, который он уже не мог поднять, а я не имел права направить его на него. Кого бы я ни убил или ни пощадил за время моего пребывания на этой земле, это мое дело и ничье больше. Говорят, что плакать у моря – неудачное решение: океан и без того достаточно соленый. Несомненно, у каждого хватает своих проблем, чтобы взваливать себе на плечи еще и чужие. Так послание, или, иными словами, видение моего железного отца привело меня к истине.

В пути мне никто не встретился. Один раз на снегу попались следы лисицы. Там, где среди деревьев начинался безлесый подъем Белой горы, я нашел серебряный женский браслет, висящий на кусте, как насмешка, а может он был просто случайно обронен.

Вверх по этой стороне горы вела тропинка. Я решил следовать по ней, потому что она казалась протоптанной множеством ног и без сомнения ведет прямо к убежищу колдуньи. Около часа я упорно карабкался вверх по гладкому склону, пробираясь между деревьями. Наконец, я понял, что карабкаюсь слишком долго, а ландшафт не меняется.

И здесь не обошлось без волшебства. Я отбросил посторонние мысли и внимательно посмотрел вокруг: я все еще находился у подножия горы. Ярдов через двадцать тропа повела меня по кругу, или вверх и вниз, что в принципе одно и то же. Они хотели направить меня по ложному пути, как какого-нибудь крестьянина, и запутали, потому что я был слишком самоуверен и невнимателен. Но больше этого не будет. Сойдя с тропы, я пошел прямо через скалы. Спустя несколько минут я выбрался из лесов и попал на высокогорную равнину. Оглянувшись, я окинул взглядом долину, со всех сторон окруженную острыми скалами, сверкающую бледность моря, серебристые облака, поднимающиеся над ними, как пар над кипящим котлом.

Я держался настороже. Раз я заметил символ, нарисованный палкой на снегу: это был колдовской знак, предназначенный для помрачения сознания. Я смешал снег с грязью, прежде чем отправиться дальше.

В конце концов я приблизился к стене из синевато-серого камня. Железная дверь в стене была инкрустирована полудрагоценными камнями. Дверь выглядела довольно нелепо, чтобы я принял ее за проход. Еще одна причуда Сгинувшей Расы: дверь из железа, и ни петель, ни засова, ни кольца, ни ручки, чтобы ухватиться.

Этим путем бежала от меня Рессаверн?

Внутренним взором я увидел, как ее белая рука с нефритовым браслетом ложится на кварцевую панель на двери. Когда я поместил свои пальцы туда, дверь заскользила в сторону, в каменную стену.

За этой дверью была другая – из черной сосны, а за ней – горный город богини.

На мгновение мне показали какие-то развалины: упавшие колонны, разбитая черепица, пустые дворы руин. Но я неумолимо отодвинул в сторону эту иллюзию, и мираж расплылся в воздухе как туман, открывая за собой реальность.

В городе была одна центральная улица сорока футов шириной, прямая как линейка. Она бежала около полумили вверх по склону горы и представляла собой восхитительное зрелище: дорога была вымощена зеленоватыми и черными плитами, расположенными в шахматном порядке. Снег с этой мостовой был счищен, а может, ему просто не позволено было ложиться на нее. Вдали дорога сходилась в точку – идеальное воплощение математической перспективы, – и над этой точкой возвышался дворец, состоящий из ступенек и колонн и множества крыш, поднимавшихся одна над другой. В какой-нибудь масрийской пьесе в момент, когда я увидел это, забили бы в барабаны: здесь была цитадель Карраказ.

На другой стороне улицы с нефритово-черной мостовой поднимались по-королевски роскошные особняки, иной раз наклоняясь под любыми доставляющими удовольствие углами, словно это был макет города, сделанный для забавы королевского ребенка.

И молчаливым город был тоже как макет. Можно было подумать, что он мертв, как Каиниум, но я чувствовал здесь тайное присутствие лекторрас, их любопытство и даже нечто большее – какой-то неясный и непризнанный испуг. Футах в двух от дороги располагался сухой фонтан – ревущий дракон с открытой пастью. Когда я ступил на мостовую, ледяной намордник дракона треснул, и зеленая вода хлынула в бассейн. В следующую секунду вода приобрела цвет крови. Выходит, они еще не сдались. Я прошел мимо и направился вверх по улице, ни разу больше не взглянув на фонтан, потому что за всем этим чувствовались лекторрас, а этот трюк превращения воды в кровь был очень старым.

Дальше мне попались змеи, ползающие по мостовой, огненное озеро и непроходимая пропасть, зиявшая на мили вниз – все эти иллюзии я перешагивал, не обращая на них внимание, ибо они были неизобретательны. Но когда в высокой башни сорвался орел, чтобы ударить прямо мне в глаза, признаюсь, я наклонил голову. Тогда я произнес, растворяя в воздухе бьющие перья и нацеленный в лицо клюв: «Этот удар ваш, дети мои».

Где-то на середине пути от одного из дворцовых порогов сорвался снежный лев с серым замшелым телом, черной гривой и глазами, горящими так, будто вопреки холоду в нем пылал летний жар. Он был самым настоящим в этом месте пространства, хотя, возможно, и каким-то более причудливым по замыслу Потерянной Расы, чем естественный обитатель западных земель. После столетия или двух скитания в этом изменчивом климате, он приобрел зимний мех, как лисица или ласка.

Для меня было странным противостоять ему. Любое его нападение будет отскакивать от моих невидимых доспехов. В дни моей юности, проведенной в крарле, я считал льва ценной добычей, и с большим желанием охотился на него. Чтобы доказать ему и себе, кто из нас лучше, я не раз втыкал копье или нож в его голову и носил его шкуру как накидку поверх своей одежды. Теперь потребности, защита, соперничество больше ничего не значили. Я задержал на нем взгляд, любуясь им скорее таким, какой он есть сам по себе, а не чем мог бы стать для меня.

Он хлестал хвостом бока, а ноздри и глаза говорили ему, что я не был ни его врагом, ни легкой добычей. Когда я приблизился, он перегородил мне путь, вытянув переднюю лапу, словно останавливая. Я повернулся и посмотрел ему в глаза, и он убрал лапу, которая выглядела достаточно тяжелой, чтобы размозжить человеческий череп. Он ушел с дороги и с минуту смотрел мне вслед, затем я оглянулся через плечо, и он исчез.

После того никаких миражей или зверей больше не было. Последний дворец светился передо мной. Круглые столбы были опоясаны бронзовыми обручами, а когда я подошел ближе, то увидел розовые кусты на клумбе перед лестницей. Вся клумба цвела. Темно-красные цветы и темно-зеленые листья и шипы были неподвластны времени, как апельсиновые фрукты и цветы в той комнате, где я отдыхал с Рессаверн.

Рессаверн, та, что бежала от меня, страшась колдуньи и думая, что я слабее Силой и не смогу защитить ее от гнева какой-то сучки.

Ну, что ж, посмотрим и выясним, мы трое.

Но сначала было трое других. Я не сразу увидел их на ступенях: белое на белом, мрамор, тела, волосы и белые бархатные одежды. Но я уловил внезапный блеск мечей.

Ближайшим был Мазлек, мой проводник до Каиниума, перешедший широкую реку, опираясь на мое плечо. Двое других были молодой человек восемнадцати лет и девушка в мужской тунике, брюках и обуви и, как воин, с мужским мечом наготове. Белый котенок резвился среди роз, что-то пробуждая в моей памяти. Эту девушку я встретил в старом городе, а котенок сидел у нее на плече. Сейчас она была само спокойствие и уверенно окликнула меня:

– Поворачивай назад, Зерван. Разве лев не был достаточным предупреждением?

Мазлек сошел со ступени на мостовую. Небрежно играя мечом, он произнес:

– Мечи – это только символы. Но мы используем все средства, чтобы заставить тебя уйти. Мы – Динал, Солор и я.

– Конечно, – сказал я, – вы же охрана богини.

– О, – произнес он, – признаюсь, самозваная. Она в нас не нуждается, но это стало своего рода обычаем среди нас еще с тех пор, когда мы были совсем юнцами. Так же как мы переняли от нее моду на нефритовый камешек во лбу, а наши младшие, в свою очередь, скопировали это с нас. А как еще мы могли показать, что почитаем богиню, которая отказывается от почитания? Игра в ее охрану казалась нам хорошей затеей. Мы предлагали себя в качестве оружия, хотя и хлипкого. И мы взяли себе имена трех капитанов Эзланна, однажды служивших ей, более старые варианты их имен, как их звал бы ее народ.

– Был ли один из трех охранников тоже женщиной?

– Конечно, нет. Но Солор, поверь мне на слово, ни в чем не уступит нам. Не надо недооценивать ее.

Я сказал:

– Я мог бы убить вас троих за три секунды.

Он поднял брови:

– Почему так долго?

– У тебя хорошее чувство юмора, – сказал я. – Живи и наслаждайся им.

Уйди с моего пути.

Но эта девушка, Солор, опять обратилась ко мне.

– Тогда убей нас. Давай, ну же.

Она была красива. Не такая, как Рессаверн, но все же достаточно красива. Я вспомнил, как вглядывался в это лицо в разрушенном городе и не предполагал, что встречу еще прекраснее.

Я не хотел причинять им вреда, а уж тем более убивать их.

Они знали это.

Мазлек сказал:

– Мы только символы, как и наши мечи, и лев. Короче говоря, Карраказ умоляет тебя уйти отсюда. Оставить ее в покое. И самому успокоиться. – Умоляет? Что-то новое, я раньше этого не слышал. Карраказ умоляет меня – колдунья, богиня, Джавховтрикс. Может быть, на коленях? Тогда пусть выйдет и опуститься передо мной на колени, чтобы я мог увидеть, как она это делает.

Синяя тучка сама поднялась над горой, накрывая тенью улицу.

Я направился к Мазлеку, его меч сразу же взлетел, и молния сверкнула с его острия. Меч со свистом распорол воздух, пройдя мимо меня, и ударился о мой невидимый щит, о котором теперь мне не надо было заботиться – он мгновенно отвечал за меня сам.

Мазлек отпрыгнул назад, его меч описал яркую металлическую дугу. Больше он не целился в меня, но и не выглядел ни испуганным, ни даже удивленным. Он знал, что он мне не ровня, и от этого их заслон превращался в дурацкую затею.

Я понимал, что меня не достать ни ему, ни другим, но тем не менее он был передо мной. Даже девушка была решительно настроена, судя по ее сжатым губам и гибкости ее запястья. Я собирался не разделываться с ними, только успокоить.

Я послал в Мазлека разряд, развернувший его и опрокинувший на спину.

Двое других выбросили электрические лучи, но я отвел их в сторону и уложил своих противников. Котенок выглянул поверх розовых лепестков и зашипел на меня, но девушка Солор совсем не пострадала. Эти трое казались скорее спящими, чем поверженными воинами. Затем я представил ход ее рассуждений, ход рассуждений ведьмы. Она послала их, чтобы испытать, насколько велика моя обида. Я вывел из строя ее охрану, но не убил их, это успокоит ее. Наверно.

Я поднял глаза и увидел Рессаверн, стоящую выше на ступеньках.

На ней также было надето мужское платье, как и на девушке с котенком, но оно было из черной шерсти, и в руках не было меча.

Она встретила меня холодно, словно между нами никогда ничего не было, даже ни единого слова.

– Теперь между тобой и Карраказ только я, – произнесла она.

– Опасная преграда, – сказал я, не приняв ее всерьез. «Она помнит все, – думал я, – и не станет вмешиваться».

– Нет, – сказала она, – я здесь, чтобы помешать тебе, и намерена это сделать. Я более одаренная, чем другие.

– Как же она ценит тебя, эта вонючая кошка, – сказал я, – если высылает тебя против меня.

Это было последнее мгновение, когда она была моей Рессаверн. Затем она вспыхнула, как свеча. Огонь Силы отделился от нее, как стая горящих птиц, и, прорвав мой щит, ударил.

Я не ожидал от нее такой Силы, несмотря на ее хитрость, несмотря на ее внешность, которая могла бы и насторожить меня.

Удар был достаточно сильным, чтобы пошатнуть меня, воздух затрещал от этого разряда. Я понял, что эта леди знает свое дело и может уложить меня, если я не уложу ее первым. Но мне не хотелось возвращать ей удар. Хотя ни она, ни я, потомки Карраказ, не могли умереть, и каждый из нас знал об этом.

Еще раз огонь, шипя, вырвался от нее. Я блокировал его и послал свой собственный разряд, перебежав под его прикрытием вверх по лестнице ближе к ней. Как ее Сила ослабляла мою, так моя должна была ослабить ее. Казалось, что она почувствовала этот удар, я даже не сомневался, и пока она не оправилась, я схватил ее и прижал к себе. Хотя ее психическая сила могла успешно соперничать с моей, физически она была совсем не ровня мне. Я искал ее глаза, в которых то вздымалась, то опадала ее Сила.

– Рессаверн, – сказал я, – вспомни меня. Рессаверн, прекрати биться со мной.

– А ты прекрати биться со мной, – ответила она. Ее голос был холоднейшим, какой я когда-либо слышал, и самым безутешным.

– Ты не можешь убить меня, – сказал я, – а я не могу убить тебя. Даже если бы мы оба захотели этого. А если ты увидишь меня мертвым хотя бы на час, возрадуешься ли ты? Тогда сделай это.

– Ты прав, я не смогла. Но я прошу тебя…

– Я пойду к ней, – сказал я, – и ни угрозы, ни твои мольбы не остановят меня.

Она улыбнулась и сказала, как однажды сказала мне другая женщина:

– Я так мало значу для тебя.

– Ты для меня конец света и сердце моей жизни. Но это началось еще до меня, еще тогда, когда я был в ее чреве.

Она освободилась от меня.

– Тогда, вот там – дверь, – сказала она мне. – Если я не могу помешать тебе, значит, не могу.

Я отвернулся от нее и посмотрел на верх лестницы, где находился украшенный колоннадой портик. Ее сопротивление внезапно испарилось, как это иногда случается в трудной битве, когда она уже проиграна. Я больше не думал об этом.

Я не лгал. Я любил ее и решил твердо, что она будет моей, но в этот момент только эта лестница и эта дверь имели для меня значение. Слабый толчок в мой бок напомнил мне, что я не один, и холод зимы вдруг проник в мои внутренности.

– Рессаверн, – сказал я, хотя, помню, и не взглянул на нее: мой взгляд был прикован к двери, – если у тебя есть какие-либо дела, ради которых ты должна позабыть обо мне, то не стесняйся. Надеюсь, ты оставишь меня на некоторое время. И еще, верь в меня.

Она не ответила, и я, не взглянув на нее, пошел вверх по лестнице, стараясь соразмерить шаг с биением сердца. Затем я вошел в портик.

Я плыл сквозь тяжелое море ужаса, но ничто не могло вытолкнуть меня из него.

Зал был очень высокий и мрачный. Я не особо смотрел по сторонам: на его размеры, форму или обстановку. Только один трон из слоновой кости и нефрита был поставлен так, что противостоял каждому, кто, как и я, входил через эту дверь.

Я остановился и посмотрел на трон, и страх пронзил меня до мозга костей, как побитого трехили четырехлетнего мальчишку, которого притащили к жрецу племени для дальнейшего наказания. Затем все прошло, и во мне осталась только пустая неподвижность и тишина.

Та, что, окутанная вуалью, неподвижно сидела на тропе из слоновой кости, непосредственная как земля, как воздух, как мое будущее, была колдунья. Была Карраказ, моя мать.

Глава 2

Я не мог разглядеть ее лица.

Я пришел издалека и прошел через многое, но до сих пор еще не смог увидеть Ее.

Я стоял так, приросший к полу, и глазел на то, чего не мог увидеть.

Она заговорила со мной.

– Последний долг, Зерван. Не подходи ближе.

– Я тебе ничем не обязан, – сказал я. Затем, собравшись с духом, я произнес:

– Ничем, матушка.

Ее голос был как туман. Он плыл скорее в моей голове, чем в комнате, где мои голос звучал, отдаваясь эхом.

– Чего ты хочешь от меня? – спросила она.

Я рассмеялся, если можно было назвать смехом какой то глупый шум, который ничего не значил.

– Да, допустим, что я должен кое-чего хотеть, или мне не следовало находиться здесь? Ты встревожена, матушка, что обнаружила меня здесь. Ты вообразила, что надежно оставила сына в северных землях, в той палатке Эттука.

– И однажды ты возжелал убить меня, – сказала она, – но, надеюсь, ты понял, что не можешь сделать этого. Что еще? Между нами нет ни любви, ни родственных чувств, ни притязаний.

Все правда. Я не мог убить ее, не мог отомстить за отца и больше не намерен был пытаться. Какие вопросы я мог бы задать ей, чтобы она с хитростью не уклонилась от ответов? Да и что я мог требовать от нее? Я врос в мою Силу и мог бы добыть себе, как сказала Рессаверн, и богатство и королевство. А что касается Рессаверн, я мог бы попытаться увести ее со мной, а если бы она не хотела, я не стал бы ее неволить. Она не была женщиной, которого я мог просто взять Силой. Она была такая же, как я. Так, чего же, в конце концов, я хочу здесь от этой ведьмы-богини? Однако, я не повернулся, чтобы уйти.

– Я требую, чтобы ты рассказала мне, – сказал я, – что произошло между тобой и моим отцом. Понимаешь, мне хотелось бы выяснить.

– Я охотно покажу тебе, в твоем уме, что произошло между Вазкором и Карраказ. Но ты не поверишь, что все так и было, как я показываю.

– Может быть, и нет. Но ближе к делу. Я буду судить вас, леди. Даже этот обман сумеет открыть мне те события, которые вы пытаетесь утаить от меня.

Я знал, что это означало, что я должен позволить ей проникнуть в мой мозг, но это как раз меньше всего беспокоило меня, да и контакт не казался отвратительным. Пусть войдет и посмотрит, каково жилище, посмотрит на все те хитрые приемы волшебства, которые могли стоять против нее, увидит, что теперь я настороже и готов сражаться. Пусть увидит, что я прекрасно обхожусь и без нее.

Она вошла туда. Она представила мне свою историю, свою жизнь с Вазкором, которая не была долгой, даже меньше года, но она носила шрам от этой жизни, шрам, оставленный отцом на ее чувствах, такой же, каким он отмечал у других тела.

Несмотря на мою собственную переоценку, увидеть истинное лицо Вазкора было для меня тяжелее, чем я думал. Он не был похож на моего бога или проводника. Полная противоположность мне самому. В нем не было пыла, жажды жизни, только безжалостное стремление обладать, которое не доставляло ему удовольствия в обладании. Он бы стал издеваться над моим образом жизни, он бы искорежил меня во мне, если бы смог. Она не лгала мне. Я понял это в какое-то мгновение, полное ее женской боли, и понял, что грубость и откровенность этой истории доказывают ее подлинность. Да, он был мужчиной, императором, волшебником. Его гений волновал меня и тогда, и сейчас. Хотел бы я через годы вернуться назад к нему, чтобы узнать его. Я жалею его, своего отца, зачавшего меня в хладнокровном сексе, без любви. Я жалею и уважаю его.

Он поднялся из черни, Черный Волк Эзланна, побочный сын девушки из племени Темных людей и какого-то господина из города, и обманом пробрался в благородные ряды Золотых Масок при помощи предательства, жестокости и колдовства. Он, колдун-самоучка, задумал создать империю, достойную себя. Он убирал всех и вся, что стояло на его пути. И когда там появилась Карраказ, он решил сделать из нее богиню и использовать, как ширму, прикрывающую его властолюбие. Это получилось. Он научил ее страданию, цинизму и высокомерию. Она бы служила ему из любви, если бы он попросил об этом, но со временем у нее не осталось к нему никаких чувств, кроме неприязни. Он искорежил ее душу в попытках сокрушить ее личность. Под конец он уничтожил всех близких ей людей, не потому что они могли повлиять на нее, а просто так сложились обстоятельства. Все должно было служить ему. Меня он вложил в нее, как животное поставил в стойло, дабы оно не пустовало, чтобы приковать ее к себе и получить наследника своему королевству. Она была воительницей – он унизил ее до детородной машины; она была любовницей – он показал ей, что она – как одежда, висящая на стене, и хозяин пользуется ею редко и только тогда, когда сам захочет. Некоторые женщины такие и есть, но не Карраказ. Он зарвался с ней, как и со всем прочим. Вскоре удача изменила ему: империя рухнула, его армии разбежались, и шакалы завыли похоронную песню его могуществу. Затем наступил день, когда ее чаша терпения переполнилась. В отчаянии, она вдруг обнаружила, что может превзойти его. Она убила его Силой, как иногда это можно сделать, как, думаю, сделал бы и я, если бы жил как его сын, если бы он истязал меня морально и физически, как истязал других. В самом деле, я должен был ненавидеть Вазкора самой черной ненавистью, какую когда-либо испытывал. Если бы Карраказ сама подставила шею под такое ярмо – навечно принадлежать ему, – она не могла бы понравиться мне.

Колдовская Сила покинула Карраказ в момент его смерти. Она не думала, что вновь обретет ее. Она родила меня в палатке на Змеиной дороге, счастливая, что освобождается от последних уз, связывающих ее с Вазкором. Но ее радость не была продолжительной. Ее преследователи приближались. Ей не оставалось ничего другого, как отдать ребенка первому встречному, даже если она и хотела сохранить меня. Так я стал ее подарком Тафре, которая была моей матерью (я не мог называть ее по другому) и спасла ее от немилости, притеснения и, возможно, черной работы. Я был магом, который отводил несправедливости Эттука от Тафры в течение девятнадцати лет. Только ее боги знают, была ли в этом какая-то радость для нее, но я хочу надеяться, что была.

Когда я поднял голову, мои глаза горели, а разум смягчился. Я чувствовал себя опустошенным, словно стены крепости моей души рухнули. Ибо истины, которые я так бойко нарисовал себе, оказались намертво припертыми к стене.

– Благодарю, – сказал я, обращаясь к фигуре под вуалью, сидевшей передо мной тихо, как каменная. – Я приму решение, как мне отнестись ко всему этому, как-нибудь и другой раз, но допускаю, если ты ввела меня в заблуждение, то только потому, что сама заблуждалась. Между нами пустота, леди. Таков итог. – Тогда уйди отсюда без злобы. И без ненужной задержки. Уходи.

– Если вы так желаете. Но, леди, неужели вы никогда не интересовались, что стало со мной? Вы считали меня мертвым или что?

– С некоторых пор я чувствовала твое приближение к этому месту, ты искал меня. Я никогда не думала, что ты достигнешь такой Силы. В тебе есть все, что любая мать могла бы пожелать увидеть в своем сыне: принц среди людей. А что до колдуньи, что может быть лучше, чем сын – искуснейший колдун? Однако слишком поздно для родства.

Ее бесплотный голос меланхолично звучал в моем черепе. Я понял, что за все это время она ни слова не произнесла вслух.

Я громко сказал:

– Но я никогда не видел ваше лицо. Даже в тех психических видениях нашего прошлого, я никогда не видел его.

– Лели показала тебе мое лицо, – сказала она. Значит, она читала мои мысли, хотя я не пытался читать ее. Неважно. Я не чувствовал, чтобы от нее исходила угроза.

– Кошачью морду, маску старой кошки. Не вашу, конечно. Леди, – сказал я. У меня пересохло горло, и я с трудом прошамкал, как старик:

– Позвольте мне взглянуть на ваше лицо, и я с миром покину вас.

Она не отвечала. Я ждал. Она все еще не отвечала.

Это не было гневом бога или капризом избалованного ребенка, которому в чем-то отказали. Таково было мое воспитание в племени, которое не позволило мне продешевить в этой сделке.

Она была богиня Карраказ, но в этот момент я опередил ее. Я послал свою Силу, как шквал зимнего ветра, чтобы сдернуть покров с ее тела и лица.

Карраказ сидела неподвижно, как каменная, и неудивительна: она была каменная. Сидящая женщина была создана из бледного полированного мрамора, одетого в женское платье, закамуфлированного и закрепленного на троне из слоновой кости. Все это время я говорил со статуей. То, что обманывало людей с континента, одурачило и меня.

Трудно сказать, что я почувствовал. Я был сердит, но не потерял хладнокровия, потому что источник голоса Карраказ, звучавший у меня в голове (а он не мог быть ничьим другим, кроме как ее), находился где-то рядом. Я не стал предпринимать ничего другого, а набрал полные легкие воздуха и закричал:

– Где она? Пусть она выйдет. Я устал от этих шуток! На эту гору опустится смерть, и она превратится в ад, если хоть кто-нибудь еще вздумает пошутить со мной. Где колдунья?

– Она здесь, – сказала женщина за моей спиной. Голос из плоти и крови произнес:

– Я не хотела возлагать эту тяжесть на тебя, Зерван. Я хотела только понять, что ты есть, подвести тебя, если смогу, к восприятию меня не как мифа или объекта мести, но как живого создания. Я любила тебя с самого начала. Да и как я могла не любить? Ты – образ Вазкора, Вазкора, которого я любила, а еще ты похож на другого мужчину, которого я знала как Дарака… по какой-то странной прихоти природы ты так же похож на него, славно его семя задержалось во мне, чтобы помочь слепить тебя. Более того, в тебе я вижу себя: не в лекторрас-альбиносах из западных земель, но в зрелом волшебнике, мужчине моей расы, возрожденной мною. Не знаю, что будет дальше, но это сама судьба. Ты достаточно жил и вел себя как смертный, и это встревожит тебя и испугает. Я пыталась, я всеми силами пыталась, вспомни, хитрость за хитростью уберечь тебя от этого знания. Если бы ты послушался только один-единственный раз! Ты мог бы уйти отсюда без этой тяжелой ноши на плечах.

Мне не нужно было оборачиваться, чтобы узнать этот голос, но я обернулся и нашел ее совсем рядом, так близко, что можно было вновь обнять ее.

– Вначале, чтобы обмануть тебя, я воспользовалась именем моей матери. Младшие лекторрас знают меня только под этим именем, а у людей с континента я вычеркнула свой образ из памяти, чтобы они не грустили обо мне, когда я покину остров. Мазлек, Солор, Динал – они знают меня и знают, кто я, и служили бы тебе, как мне.

Я потянулся к ней, пристально глядя на нее, но пелена все больше застилала мне глаза.

Мне следовало подумать об этом раньше. О том, что самообновляющаяся плоть Потерянной Расы, на которой не оставалось ни пятен, ни шрамов, не имеет ни возраста, ни морщин. О том, что сорок лет или больше не испортят ее кожу и тело, и что она будет всегда выглядеть девятнадцатилетней, как она и выглядела. Я должен был бы прочитать в ее глазах сходство между нами, понять правду по тому, как она отстранялась от меня, по ее рыданиям. Моя Рессаверн не сестра мне. Эта женщина, которую я любил, с которой я переспал, была Карраказ. Моя мать.

Она в точности предвидела все, что случится. Я слишком долго находился среди людей, чтобы отречься от их морали. Даже любовь с единоутробной сестрой была бы меньшим грехом, чем это. Нравы, среди которых я вырос, оставили в моем сознании свой отпечаток. Змея укусила себя за хвост.

Мое мужское естество ссохлось. Тогда мне показалось, что никогда снова я не смогу лечь с женщиной без того, чтобы призрак случившегося не напоминал мне о моем позоре. И никогда снова я не смогу идти, как равный, среди мужчин, потому что на моем лбу будет гореть клеймо позора. Возможно, с самого начала я был отмечен этим, потому что мне вдруг вспомнилось, как Чула упрекала меня тем, что я лежал на Тафре, и, возможно, грязный рот Чулы в тот момент пророчествовал.

Значит, мне на роду было написано переспать с этой колдуньей. Это было жестоко. Она не хотела этого, нет, но предвидела, что так случится. В незнании я забрел в ловушку.

Я покинул ее и ее гору. Я ни слова не сказал ей, просто не мог заставить себя. Я позорно бежал с того места, потеряв все свои способности.

Я не пошел по океану к берегу, а поплыл и, чуть не утонув, выполз на берег, отплевываясь соленой водой и пытаясь вместе с ней выплюнуть мое отвращение к себе.

В этих лихорадочных действиях я старался похоронить самое ужасное отчаяние, существующее на свете. Многие месяцы я старался похоронить его. Она никогда не была мне матерью и никогда не будет ею. Моя мать была Тафра, а Карраказ – когда-то мой враг, теперь только женщина. Красивая женщина, конец света, сердце жизни, эти фразы произносятся, как пустой звук, но никогда не достигают души, потому что там они не нужны. Тем не менее я ее любил. Эта любовь была горой на моих плечах, клеймом уголовника на моем лбу. Я любил ее, мой грех и мой стыд.

Глава 3

Я направился в глубь континента и путешествовал от города к городу по западным землям. Иногда я лечил больного, но редко. Как бог или колдун я не скопил ничего; то, что я делал, я делал из жалости, чтобы облегчить мою вину, как предсказывал мне Гайст. Я мог бы быть благодарен Гайсту, с которым разговаривал в тех краснокрыших городах. Мне не запомнились никакие знакомства. В одном городе мне повстречалась женщина, бежавшая за мной три мили по дороге. В конце концов, я все же оставался достаточно сильным мужчиной, несмотря на бремя моего греха.

Больше мне никогда не снился Вазкор. Та темная тень полностью покинула меня. Тень костра, отражение пламени на стене. Как мало я тогда принимал во внимание сам костер!

О ней я никогда не думал. Мой ум был закрыт для нее. Мне осталось только память о той ошибке. Здесь была самая странная часть всего, что произошло, потому что, хотя чувство греха вызывало у меня отвращение, я не мог даже теперь считать ее виновной.

Только природа изредка возвращала ее ко мне. Звук волн, бьющихся о безлюдный, холодный берег, луна, пробивающаяся сквозь пелену облаков, лесная птица, кричащая перед рассветом, весна, которая, в конце концов, разлилась по земле.

Со временем волна весны достигла и материка, где я в терзаниях спрятался от мира. Дикие фруктовые деревья в долине у полуразрушенной хижины, что приютила меня, буйна покрылись белым и зеленым, какими они стали теперь и в долине горы-острова, и я не мог больше продолжать свою медленную смерть, которая звалась жизнью.

Мне нужен был совет, который только она могла дать мне. Она и я, боги знают, сколько еще продлится наше существование на этой земле. Будут сменяться времена года, и империи, и века, а мы останемся неизменными. Она – на своем острове, или куда там забредет, и я, скитающийся по дорогам, не пересекающим ее пути, у которого нет ни народа, ни дома, ни страны, ни родины. Боже милостивый, она только родила меня, но не она вскормила и не у нее на глазах я вырос. Она ничему меня не учила и никогда не знала меня, кроме как любовником, вернувшимся к ней.

Я видел, что в деревнях иногда случается любовь между родителем и его ребенком. Говорят, в результате этого рождаются слабоумные, ибо любая слабость при таком близком родстве усиливается. Но у нее и у меня не было слабости. Если мы размножимся, то Сила сольется с Силой. Мои сыновья также будут и моими братьями, но сыновья с Силой, чтобы летать в небесах и бежать через моря. Ее раса начнется снова, и двое поведут ее, двое без предрассудков, прошедших сквозь огонь и понявших свое назначение.

Я никогда даже не мечтал, что мечта о ней утешит меня.

Пять месяцев я пытался убежать от себя, но я не изменился. Стыд прошел и больше не появлялся. Я справился с этим. Жернов на моей шее потерял вес. Кровосмешение между Хвенит и Квефом казалось такой малостью перед лицом смерти, а наша еще меньше перед лицом вечности. Я снова пошел к Белой горе, и увидел ее лик в океане с чувством возвращения домой, которого никогда не испытывал прежде. Затем, как ребенок, я подумал, что может быть она ушла, бросив своих лекторрас, с плохой памятью обо мне, отправилась в путешествие в какой-нибудь маске, которую даже моя Сила не сможет разгадать.

При этом я понял наверняка, что не должен потерять ее, потому что земля не земля, если рядом с тобой нет какого-нибудь источника света, а она была моим светом.

Затем, взглянув вверх, я заметил ее на тропинке между скал надо мной, я не мог больше идти против себя.

Мне ничего не надо было объяснять ей. Она все поняла сама. Ее мудрость и спокойствие останавливали все извинения и объяснения. Там, где она стоит, голубое небо, голубая горная вершина за ней, голубое платье на ней, оставлявшее обнаженными ее белые девичьи плечи и тонкие сильные руки. Там, где она стоит, находится конец этого хаоса, горизонт пустыни, за которым открывается другая земля.

Никто не будет мне судьей, кроме нее. Никто другой не знает мою жизнь. Наконец, она моя, и теперь она не отрицает меня, потому что я больше не изгнанник судьбы, которая связывает нас. Я вижу ее стоящей передо мной – и это последний драгоценный камень в круге, в который замкнулся наш путь до того, как мы родились.

Поклоняемся мы им или отрицаем их, в конце концов мы все в руках богов.

Content

Танит Ли
Белая Ведьма

Восставшая из пепла

КНИГА ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ПОД ВУЛКАНОМ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ГОРНЫЕ СТАНЫ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ПУТЬ ВЕРХОВНОГО ВЛАДЫКИ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ АНКУРУМ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

КНИГА ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ЧЕРЕЗ КОЛЬЦО

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ВОДА

Глава 1

Глава 2

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ТЕМНЫЙ ГОРОД

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ ТЕАТР ВОЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

ЧАСТЬ ПЯТАЯ БАШНЯ – ЭШКОРЕК

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

КНИГА ТРЕТЬЯ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ЗМЕИНАЯ ДОРОГА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

ЧАСТЬ ВТОРАЯ КРАЙ МОРЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ В ПОЛОЙ ЗВЕЗДЕ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Вазкор, Сын Вазкора

КНИГА ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ КРАРЛ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ВОИН

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ БЕЛАЯ РЫСЬ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

КНИГА ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ЖЕЛТЫЙ ГОРОД

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 5

Глава 6

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ОХОТА НА ВОЛКА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ОСТРОВ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

В поисках Белой ведьмы

КНИГА ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ВЕЛИКИЙ ОКЕАН

Глава 1

Глава 2

Глава 3

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ЧУДОТВОРЕЦ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ МАЛИНОВЫЙ ДВОРЕЦ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ ОБЛАКО

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

КНИГА ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ В ПУСТЫНЕ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

ЧАСТЬ ВТОРАЯ БЕЛАЯ ГОРА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ КОЛДУНЬЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3